Самые прекрасные и важные вещи зачастую даются нам ценой самых тяжелых усилий. В авиации есть такое понятие, как линия Кáрмана — условная граница между атмосферой Земли и космосом. Она проходит на высоте сто километров над уровнем моря. Сто километров — это много или мало? Всего 566 астронавтов за всю историю космонавтики побывали в космосе.

А сто тысяч километров — много это или мало? Такое расстояние мне необходимо преодолеть за двести восемьдесят дней, пройдя более сорока стран и все шесть континентов. И все это без единого авиаперелета, чтобы ни на мгновение не потерять контакт с поверхностью планеты.

У каждого своя линия Кáрмана. Не имеет значения, сколько километров нужно преодолеть — сто или сто тысяч, — иногда такое расстояние кажется невозможным. Но если вы не мыслите жизни без дела, которым занимаетесь, без людей, которые рядом, если вам безумно тяжело и одновременно чертовски интересно, вы двигаетесь в правильном направлении.

И не важно, в какой стране вы родились, какие у вас образование и достаток. Из любой точки нашей планеты до линии, где начинается космос, — всего 100 км. Правил нет. Границ у мечты нет. Желать большего. Мечтать о невозможном. Только с таким топливом можно однажды полететь к звездам.

Трудно сказать, догадывался ли я раньше, куда меня приведет моя же детская мечта. Куда приведет этот непрерывный путь вокруг Земли. Сейчас кажется, что это знание тлело глубоко внутри задолго до кругосветного путешествия, задолго до черного ретрита, даже до основания One Life. Возможно, оно жило во мне с самого рождения. Но только преодолев десятки границ, физических и ментальных, пересказанное сотнями встреченных мной людей на свой лад, — знание разгорелось на полную и навсегда поселилось в сердце.

Эта история не обо мне и даже не о кругосветном путешествии, а о мире, открытом для всех, кто слушает свою душу.

Первый день. Первый шаг Большого Круга вокруг света.

Прежде всего, спасибо Друзьям, кто устроил сюрприз на рассвете и приехал проводить. Ценю и люблю сильно вас.

Утро было волшебным.

Затем первые 10 часов нон-стопа дороги и съемок.

Сегодня же я впервые за многие годы вырубился, как только прилег хоть куда-то. Прямо в одежде, в обуви, разговаривая по телефону с любимой @marinayahont, — просто мгновенно отключился. Я вспомнил этот ритм, уже позабытый в вязкой рафинированной зоне комфорта крайних лет.

Вообще Венгрия и ее столица производили неоднозначное впечатление. С одной стороны — невероятной красоты архитектура! Будапешт трудно назвать цельным: здесь здания эпохи классицизма соседствуют с неоготикой и современными концептами. Много улочек, сквериков и просто уютных уединенных уголков, в которых тем не менее бурлит жизнь. Город — сумбурный и стремительный, такой живой, что сразу захватывает тебя в поток: здесь и вкусная национальная кухня, и развлечения на любой вкус, и всемирно известные руин-пабы. Веселись — не хочу.

Но веселиться мы как раз таки хотели! Поэтому, закинув сумки в апартаменты, сразу направили свои стопы в руин-паб Szimpla — самый первый и самый большой в стране. По пути Вову с Адамом обуревала жажда снять как можно больше кадров. Они, как школьники, которым родители дали в руки полароиды, снимали все, что видели вокруг, и спешили сразу показать мне отснятое. Я чувствовал себя внезапным рефери на этом состязании. И в итоге у них получилось лишь то, что вместо десяти минут пешком мы добирались к пабу все сорок.

Ожидая увидеть разруху, разброд и шатание, меньше всего я был подготовлен к тому, что на самом деле нас встретит многометровая очередь на входе в Szimpla. Разношерстный народ столпился возле дверей и начинал пить прямо здесь. Благо вечер был теплый, так что мы решили последовать всеобщему примеру. Я вызвался проникнуть внутрь и добыть пива себе и своим спутникам.

Если бы руин-паб можно было сравнить с музыкой, я бы сравнил его с быстрым джазом. Такой же сумбурный и невообразимо беспорядочный интерьер, в котором смешалось абсолютно все — старые виниловые пластинки, китайские фонарики, неоновые фламинго, дискошары, кубики Рубика, советские весы, конопля в горшках, чугунные ванны. Все это вырвиглазное добро висело повсюду. Куда ни глянь — глаз натыкался на какую-нибудь странную диковинку. Стены, потрескавшиеся и ободранные, были сплошь изрисованы граффити и росчерками посетителей. Взгляд сам выхватил знакомую надпись из трех букв, рядом с которой кто-то дорисовал огромное изображение написанного.

Я пробрался мимо всего этого к бару, чувствуя себя в буквальном смысле королем свалки. Трон — разукрашенная бочка — стоял тут же, как ни странно, никем не занятый. Словно меня ждал. В углу была свалена в кучу темно-серая парусина и какие-то канаты.

— Три пива, пожалуйста, — обратился к бармену на английском и нерешительно присел на краешек «трона». Все вокруг казалось грязным и липким. Я даже подумал, что надо бы глотнуть пивка снаружи и сваливать из этого места.

Вдруг парусина ожила и зашевелилась. В голове мелькнула картинка-воспоминание, как мы с пацанами прыгали за гаражами в Харькове. Рядом тоже какая-то стройка, кирпичи, ржавые гвозди, мусор. И тут — откуда ни возьмись — самый натуральный бомж. Перегородил нам дорогу, руки в стороны расставил и орет. На нем шапка-ушанка набекрень и вонь за тридевять земель. Пацаны все врассыпную, стрекача задали, а я так и остался стоять, в ступоре глядя, как эта гора помоев на меня надвигается. Хорошо, отец тогда увидел из окна и прогнал. Еще месяца два мне снился.

И вот сейчас эта ожившая парусина воплотилась на глазах в мой детский кошмар. Я отшатнулся и едва не рухнул со своего «трона». Не бомж, но весьма подозрительного вида тип в старой кофте с капюшоном, замызганных джинсах и туфлях на манер лихих девяностых.

— Рашн? — пьяным голосом спросил тип.

— Юкрейн, — нехотя ответил я, узнав славянский акцент.

Бармен поставил три бутылки пива. Парусина проворно ухватил одну из них и тут же отхлебнул.

— Будь добр, угощайся, — сыронизировал я, поджав губы, и сделал знак бармену повторить бутылку.

— Благодарю, — вполне вежливо ответил он. Тут я отметил, что от Парусины не несло алкоголем и вообще не исходило никакого неприятного запаха. Преодолев воспоминание из детства, сел обратно на бочку в ожидании пива, краем глаза рассматривая своего непрошеного компаньона. Он, в свою очередь, смотрел на меня открыто.

— Ну и как тебя занесло в руин-паб? — умильная усмешка на его лице раздражала, но его скепсис был понятен. Я и сам задавался сейчас тем же вопросом.

Поколебавшись, стоит ли завязывать беседу, все же ответил:

— Путешествую, посещаю интересные места…

— Бла-бла-бла! — грубо перебил меня Парусина. — Все вы тут путешественники. Небось еще и тревел-блогер?

— Э-э-э, ну, в какой-то мере да.

— И как тебе здесь нравится, путешественник и блогер? Классное место? — он широким жестом обвел помещение рукой, остановив раскрытую ладонь на надписи «Х*Й».

Я уставился на него как на типичного задиру. Происходящее нравилось мне все меньше. Бармен как раз поставил еще одно пиво, я сгреб бутылки и решил двигаться на выход.

— Меня друзья ждут, — буркнул я.

— Да погоди ты, успокойся. Чем тебе не контент для блога? Поболтать с завсегдатаем будапештского руин-паба? А?

— Ну… — протянул я, удивленный, что ему знакомо слово «контент».

— Вот и отлично! — Парусина громко хлопнул по столешнице. — Я сюда каждый день прихожу, но редко с кем разговариваю. Тебе, считай, повезло.

«Да уж, вот это везение», — подумал я, но вслух не высказал.

— «Вот это везение», — наверняка думаешь ты, — тут же вторил моим мыслям проницательный Парусина, отхлебывая еще из бутылки. Пиво заструилось по небритому подбородку и потекло на и без того грязную кофту. — Короче, я сижу в этом пабе каждый день вот уже три года.

— Вернее, лежишь.

— Ха-ха-ха! Иногда и лежу, да. Так вот, каждый день я вижу здесь ваши постные рожи — туристов, которые пришли поглазеть. Вам все мало. Хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ! — вдруг вскричал на последней фразе Парусина во все горло.

На него обернулись несколько посетителей, один покрутил пальцем у виска. Мой собеседник показал ему средний палец. Я виновато пожал плечами и отодвинулся. Не с ним я.

— Всем вам нужно только хлеба и зрелищ. Летаете по заезженным местам, ходите на одни и те же экскурсии, как гуси, — за гидом с оранжевым флажком. Снимаете все это в свои инстаграмы, жрете и снимаете. В телефонах сейчас есть карты всего. Вы же, блин, даже до сральника без карты не дойдете! Вы обленились, не исследуете мир, не пробуете его на вкус, на запах. Путешественники, блин.

Мои глаза начали сами собой закатываться. Еще один барный философ, который размышляет о бренности бытия и «а вот раньше были времена».

— Я не хожу за оранжевым флажком, как гусь, а наоборот — отправился в кругосветку, чтобы показывать мир таким, какой он есть.

— Кругосветка! Ха! Ты не готов к кругосветке! Ты насторожен и предвзят, судишь по тому, что видишь, и не смотришь вглубь. Как смотрящий «Титаника», который всматривался в горизонт и не заметил айсберг у себя под носом. У тебя есть смартфон?

Я уже начал терять нить диалога и скучать, посматривая в сторону выхода и даже чуть-чуть пятясь.

— Ну, есть. И что?

— А бумажная карта у тебя есть?

— Карта есть в телефоне, — демонстрируя стоическое терпение, пояснил я.

Парусина хлопнул в ладоши.

— Ага! Я же говорил! Путешественник, блин. Кругосветка, блин. У тебя нет карты ни к миру, ни к своей душе. Мир тебя пережует и выплюнет! Ты умрешь в своей кругосветке! — вещал Парусина, слово за словом тыкая в меня рукой с пивом.

«Ну, все, — подумал я, — теперь точно пора сваливать, иначе будет бойня». Не слушая, что продолжал выкрикивать этот странный тип, я двинулся к выходу. По правде, мне будто перца под хвост насыпали, настолько быстро и технично я выбрался из людного паба. В голове крутились обидные слова Парусины и последнее брошенное — «ты умрешь в своей кругосветке». Каким же мудаком надо быть, чтобы сказать такое человеку?

Выбравшись под открытое небо, я с облегчением вздохнул.

— С тобой все окей? — участливо поинтересовался Вова, принимая пиво.

— Да нарвался там на одного шизофреника, — отмахнулся я.

— Если бы я тут проводил время, то тоже бы стал шизофреником, — изрек Адам, окидывая руин-паб многозначительным взглядом.

Мы рассмеялись. И хотя инцидент был исчерпан, даже прогулка по вечернему Будапешту не смогла сгладить мое впечатление о стране.

Слава богу, на следующий день мы уже выдвинулись дальше. Я покидал Венгрию, будто убегал. Странная все-таки страна. Странные люди. Везде, где я бывал, мог назвать несколько характерных национальных черт. Но венгры — они такие же, как и сам Будапешт: непонятные и бессистемные. Хозяйка апартаментов, снявшая с нас двойную стоимость за аренду. Завсегдатай руин-паба, напророчивший мне смерть в кругосветке. Полицейские, умудрившиеся за один день выписать нам штрафов на сто евро. Наперсточники, расположившиеся на Замковой горе, — словно привет из девяностых, разводящие доверчивых китайцев. И все это на фоне совершенно великолепных декораций старинной Австро-Венгерской империи.

Несмотря на это, уже в самом начале нашего Большого Круга Венгрия подарила мне один из самых полезных жизненных навыков — умение быстро забывать все плохое. Не зацикливаться на неприятностях, не жить обидами, не упиваться раздражением, не таить злобу. Повезло, что этот ценный урок пришлось усвоить еще в самом начале пути. Неудобства и невзгоды кругосветного путешествия выдержать намного проще, если не тащить всякий хлам в свою душу.

К великому сожалению, моим талантливым попутчикам Адаму и Вове эта наука так и не открылась. Как только мы покинули территорию Венгрии и въехали в Словению, Адам посчитал нужным отчитаться об этом перед своими пассиями. Особо не мудрствуя, турецкий Казанова просто сделал рассылку всем «контактам», включая, разумеется, жену. В ватсапе, оказывается, есть такая функция: отправляешь всем одинаковое сообщение, которое участники «беседы» получают как стандартное и друг о друге не подозревают. А их ответы поступают только отправителю.

— Думает, что самый умный, — скептично отметил Вова по-украински. — Стопудово жена давным-давно все выкупила.

— Давай так, чтобы все понимали, — ответил я по-английски. — Не то чтобы мне доставляло удовольствие наблюдать поступки Адама, но мы здесь собрались дело делать, а не сопли на кулак наматывать. Хочет наш красава пудрить женщинам мозги — его личное дело. Взрослый мужик. А нам нужно думать в первую очередь о съемках и маршруте.

— Ну некрасиво же, — Вова проигнорировал мое замечание и продолжил говорить на украинском.

— Послушай, а тебе не пофиг? — с вызовом отозвался Адам по-английски. Видимо, по интонации понял, о чем речь. На тот момент операторы поменялись местами и турок сидел впереди. Он будто нарочно держал телефон так, чтобы всем все было видно. Вообще неясно, хотел ли этим вывести Вову или же просто хвастался своими любовными подвигами.

— Если это не мешает работе, то пофиг, — сказал Вова, кивая на камеру. — Если ты не снимаешь баб вместо того, чтобы снимать Словению.

— А одно другому не мешает, — преувеличенно равнодушно ответил Адам и в подтверждение своих слов снова уткнулся в телефон. Пришли ответные уведомления.

— И как они у тебя записаны? «Любимая-1», «Любимая-2», «Любимая-3»…

— Айгуль, Мэри, Стефани и Ирина, — ничуть не смущаясь, без запинок перечислил наш турецкий Бог Любви.

Я успел пожалеть, что попросил всех говорить по-английски. Совершенно очевидно, что это только усугубило ситуацию. Лучше было пресечь зарождающийся спор на корню.

— Друзья мои, давайте договоримся не смешивать личную жизнь и работу.

— Валадымыр ничего не может смешать, поскольку личной жизни у него нет, — Адам убрал телефон от греха подальше. — Иначе бы он смотрел в свою тарелку, а не заглядывал в чужую.

— А знаешь что? Ты совершенно прав, чужие грязные тарелки меня не касаются, — Вова откинулся на сиденье и всем корпусом повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. И честно сказать, слава богу!

За эти пару дней я кое-как наловчился сглаживать профессиональные трения, то умасливая Адама комплиментами, то подбадривая Вову вниманием. Балансировал, как канатоходец Филипп Пети между двумя башнями-близнецами, похожими друг на друга в своем упрямстве. Только сейчас перебранка разгорелась по делам сердечным, а я в чужие тарелки — грязные или чистые — точно не полезу.

Как бы то ни было, за бортом нашего авто вовсю проносились магические пейзажи Словении. Единственное, что было в моих силах, — быстрее докрутить баранку до привала и зайти в гости к своему другу Жене, где я буду спасен от препирательств операторов. В присутствии других людей они почему-то проявляли чудеса выдержки, будто не хотели выносить сор из избы.

«Спеши не торопясь» — гласит важнейшее правило водителя. Я же несся на всех парах, чтобы успеть в почетный клуб путешественников Yacht Club de Monаco и The Explorers Club, куда, неожиданно для самого себя, мне предложили вступить. Похоже, такое внимание обусловлено тем, что я не просто еду в кругосветку, а совершаю ее по строгим канонам Британского Королевского географического общества, которое, видать, уважают и чтят даже в Монако.

Каноны, которые были изданы более ста лет назад, предполагают непрерывный путь, начинающийся и заканчивающийся в одной точке, без возврата. Ты должен пересечь все меридианы, побывать на всех континентах, дважды пройти экватор в противоположных направлениях на разных континентах. Расстояние между самой северной и самой южной точками должно быть не менее 10 тысяч километров. И самое главное, все это нужно сделать без авиаперелетов: без потери контакта с поверхностью земли, будь то океан или материк.

У меня не было сомнений: я решил совершить свой трип именно по ним. Чтобы ощутить всю цельность нашей планеты, сохраняя непрерывный контакт с ней, не «обнуляясь» и не прерывая пути. Самолеты — они, конечно, дарят нам комфорт и скорость — можно перелететь океан за каких-то 10 часов. Но как ты его почувствуешь, сидя в кресле на высоте 10 километров? А когда пересекаешь океан на судне за три недели или месяц, то чувствуешь его ритмы, вибрации, нрав… И так с каждым отрезком нашей планеты.

Церемония должна была состояться в Монако через два дня, а это значило, что на красоты Словении времени оставалось в обрез. Опоздать я не мог себе позволить ни в коем случае!

Мы миновали Любляну, увидев словенскую столицу из окна авто и успев заехать только на «МакДрайв». Адам и Вова стали гораздо покладистей после бигмаков, да и минут на десять заняли с пользой свои рты. Любляна — наверное, самая миниатюрная из европейских столиц, но имеющая свое неповторимое лицо. Словения стремительно развивается, и как закономерный результат — цены на недвижимость здесь уже такие, что с миниатюрностью у них явно нет ничего общего.

До Краня, где с пятнадцатого года живет с семьей Женя, было всего 30 километров по идеальной трассе с панорамами гор. Сам Крань, или, как его называют местные жители, Кран, — это маленький, тысяч на сорок жителей, где все друг друга знают, городок на небольшой речке, в котором воздух старых мощенных камнем улиц пропитан до жгучести чистым горным воздухом.

Раньше Женя был успешным сопартнером в крупной фармацевтической фирме в Харькове, но в какой-то момент понял, что занимается не своим делом, не тем, к чему лежит душа. Он взял свою долю из бизнеса и вложил в свой стартап в сфере дайв-букинга. Сам он частенько жаловался, что на глубине у него так сильно закладывает уши, что потом час не может «продуться». Но любовь к морским глубинам была сильнее и победила с таким разгромным счетом, что он просто перестал замечать эту свою отоларингологическую особенность. Однажды он понял, что в Украине уже уверенно уперся темечком в потолок. Продал квартиру, машину и уехал с женой и тогда еще годовалым ребенком в Словению.

Его съемная квартира на втором этаже выходит окнами прямо на центральную площадь Краня, на которой постоянно что-то происходит. В день нашего прибытия это была шумная ярмарка — такой себе Андреевский спуск по выходным в миниатюре.

Дверь нашей интернациональной съемочной группе открыла пятилетняя Анечка, которая, судя по ее радости, больше всего на свете любит гостей. Она с таким придыханием произнесла своим мультяшным тоненьким голоском: «Приве-е-е-ет, как мы вас жда-а-али…», а затем так обняла своими милыми ручонками сперва меня, потом Вову и Адама — не то что я, а даже эти два острых на язык атамана забыли обо всех своих спорах и расплылись в улыбках.

Пока Женя ехал из офиса, его жена Юля показала нам их трехкомнатную квартиру — небольшую, но уютную. С камином и просто огромной ванной комнатой — с антикварной, но практичной ванной посередине. Впрочем, там был и душ: то самое, о чем каждый из нас давно мечтал. Юля — невысокая добродушная хозяйка, в прошлом один из топовых менеджеров в отельной теме — родом из Ужгорода. Она переехала в Харьков и долгое время была управляющим известного отеля «Чичиков». Там они познакомились с Женей и оттуда же уехали вместе. Теперь для поддержания статуса рабочей визы им еще какое-то время необходимо пересекать границу с Украиной три-четыре раза в год. Я вспомнил свою свежую историю с усатым мадьяром и поморщился.

— Представляешь, Тема, — будто прочитав мои мысли, сказала Юля, — как-то раз меня завернули на границе, потому что подслеповатый погранец, как потом выяснилось, до того влепил мне в паспорт печатку с датой на год вперед.

— Как такое вообще возможно? — обалдел я от ширины возможностей пограничных факапов.

— Никто не знает. Но факт остается фактом. Еле разрулили, полдня промучились там. А я еще была одна за рулем и с Булкой, тогда еще совсем маленькой.

Мы переглянулись с Вовой и Адамом, и по глазам я прочел сразу весь текст, который мы солидарно хотели бы произнести на всех языках, но деликатно сдержались, поскольку такое недопустимо произносить при детях и дамах.

— Суки, — тихо резюмировала вместо нас Юля.

Анечка, также известная как Булка, двумя секундами позже принесла из своей комнаты рисунок.

— Это мама, она на работе, — на листке бумаги детской рукой был выведен контур условной мамы, а вокруг — горы. У мамы в руках были лыжи.

— Да, я управляю сейчас местным горнолыжным курортом в часе езды от дома, — опережая вопрос, сказала Юля. — Работаю через день. Но там, если честно, все уже стало не очень хорошо. Так что правильнее сказать — пока управляю.

В этот момент в двери провернулся замок и в дом зашел Женя. Мы тепло обнялись — не виделись несколько лет. Женя выше среднего роста, заметно полысел своим блондинистым темечком, но был все в такой же хорошей физической форме — словенский воздух был явно ему на пользу. Его серо-голубые глаза всегда улыбались — по крайней мере, другим я его никогда не видел. Сразу видно, что в этом доме гостям рады все его обитатели.

— Дружище, ты таки это сделал! — радостно провозгласил Женя на всю прихожую. — Поздравляю с началом кругосветки! Это большое дело, чувак.

— Большой Круг, да, — довольно поддакнул я, не в силах скрыть нотку гордости в голосе. Радостный румянец на щеках, похоже, меня выдал.

Дело действительно большое. То, о чем мечтал все 38 лет, к чему готовился последние полгода, чем грезил наяву, — вот же оно, происходит прямо в эту минуту. А ведь я с начала путешествия толком не успел это осмыслить. Все бегом — Карпаты, граница, Венгрия, Будапешт, Словения. Завтра уже в Монако нужно мчать. Мне бы остановиться на часок, побыть в тишине наедине с собой, порефлексировать. Не было времени даже поскучать о друзьях, о моей Марусе. Но я прекрасно понимал, что в ближайшие недели такой роскоши мне не представится. Вальяжный комфорт остался далеко позади, жизнь закрутилась в бешеном ритме. Событий за последние дни произошло, пожалуй, больше, чем за месяц жизни в Киеве. И мне это чертовски нравилось!

Запах запеченной рыбы проник в прихожую и нежно, но настойчиво пощекотал ноздри. Юля позвала всех к столу, и мы дружной гурьбой проследовали на кухню. Из открытой духовки исходил ароматный жар. Адам с Вовой заняли места на противоположных концах стола. Женя потянулся к бутылке красного вина, откупорил и разлил по бокалам. Анечке достался апельсиновый сок.

Должен отметить, рыбу в Словении любят и умеют готовить. Запеченная со специями треска получилась выше всяких похвал, и я не пожалел комплиментов Юле.

— Кстати, о рыбе, — вдруг вспомнил Женя. — А как у тебя со временем в дороге? Успеем завтра на море махнуть? До Адриатики полтора часа езды в одну сторону. В Порторож можем съездить и Пиран. Или в Триест[7].

Я поджал губы и раздосадованно покачал головой. Предложение попасть на море казалось очень привлекательным, но, к сожалению, неосуществимым.

— Увы, Жека. Нам завтра уже нужно выдвигаться в Монако. Желательно до ночи успеть в Геную, там заночуем и свежими приедем к принцу.

На словах о принце Анечка удивленно округлила глаза.

— При-и-инц? Что, пра-а-а-авда-а-а? — так и застыла со стаканом сока на полпути.

Взрослые заулыбались.

— Нет, Булка, это дядя Тема просто так выразился, — пояснила Юля. Анечка выглядела несколько разочарованной, но недолго. От принца Монако ее в момент отвлек шоколадный брауни.

Женя тем временем задумчиво рассматривал карту Словении в навигаторе.

— Ну, быть в Словении и совсем не увидеть страну — это преступление, — заявил он. — Предлагаю завтра быстро мотнуться на Бохиньское озеро. Не зря его во все путеводители включают, уж поверь мне.

— Это мы успеваем.

По моим прикидкам, от Краня до Бледа всего километров тридцать. Даже возвращаться необязательно — приехали, искупались и поехали дальше.

— И еще! — Женя победоносно поднял вверх указательный палец. — Прикинул для тебя один интересный вариант, о котором мало кто знает. В окрестностях Бохиньского озера есть автопоезд, на который ты заезжаешь прямо на машине и едешь через старый австрийский семикилометровый тоннель. Поезд насквозь проходит горы и выезжает по другую сторону перевала. Там еще минут тридцать едет по красивейшему ущелью, и — вуаля! — дальше прямой путь на Италию. Посмотришь на Словению хотя бы из окна автомобиля.

— Слушай, звучит очень круто! — я воодушевился. Никогда не слышал про автопоезд. — А билеты, наверное, надо заранее бронировать?

— Наоборот, — заверил Женя, — там поезда отправляются по времени очень четко, и людей почти нет. Приезжаешь — и сразу проходишь на «посадку». Сейчас только расписание глянем.

Идея прошить словенские горы насквозь и при этом не рулить обрадовала всю нашу компанию. Мы подняли бокалы за чудесную Словению, где так удачно складывались обстоятельства и таким радушным было гостеприимство друзей.

Ночь выдалась довольно прохладной, несмотря на теплую солнечную погоду за окном. Оказалось, дому, в котором Женя живет с семьей, — две сотни лет! Глядя на современную внутреннюю отделку, никогда бы не подумал. В общем, отопление здесь недешевое, поэтому в ночное время суток атмосфера довольно бодрящая. Адам проснулся заметно продрогши, а мы с Вовой, наоборот, насладились прохладой свежего воздуха и прекрасно выспались.

Как бы то ни было, утром все в боевой готовности собрались около машины. Все, кроме Жени, которого буквально в дверях застал сосед. Я не слышал разговора, но издалека отметил, насколько сердечно они поприветствовали друг друга. Дикий контраст с современной украинской культурой, где ты в лучшем случае знаешь соседей по именам, в худшем — яростно стучишь по батареям, когда кто-то после одиннадцати врубает музло.

— Уф, зацепились языками! — спустя минут десять Женя стремительным шагом подошел к машине. — Встретил Матьяжа, он только из отпуска вернулся, а малой заболел. У нас же, в Словении, к врачу хрен попадешь без записи и лекарства в аптеке с боем не купишь. У меня какие-то противопростудные завалялись еще с Украины, так я ему их передал. Ну все, теперь можем ехать!

Мы выехали рано, чтобы успеть посмотреть замок Блед и попасть на озеро Бохинь, раз уж автопоезд стартует оттуда. Сказать, что природа здесь красивая, — не сказать ничего! Горы, речушки и кукольные городки будто сошли с полотен пасторальных пейзажей. И до того мирные, до того спокойные панорамы окружали нас всюду, что волей-неволей я сам впал в состояние почти невесомости и умиротворения. Но самое удивительное — по пути мои спутники не просто не спорили, но даже вполне благодушно обсуждали с Женей словенскую манеру повязывать шарф. Адам овладел этим тонким искусством раньше и лучше остальных, и к его великому удовлетворению, Вова даже сделал ему по этому поводу заслуженный комплимент.

На озере Бохинь нам снова несказанно повезло. Во всей округе не нашлось ни единой души. Никто не мог помешать нам — взглядом или словом — в лучших традициях сугубо мужской компании соединиться с природой и искупаться в кристально чистых водах нагишом! Мы были дикарями — кричали, вопили, беззаботно плескались и снимали все это на камеры. Ощущение — будто находишься на краю света, и вся эта дивная, первозданная красота — только для тебя. Время остановилось, и было мучительно больно выходить из воды, опять натягивать одежду, погружаться в металлическую коробку. Монако, предстоящее впереди, со всем его пафосом и дороговизной, показалось мне в тот момент абсолютно несуразным. Никакое творение рук человека не сможет сравниться с природой.

И когда кажется, что лучше уже не бывает, происходит что-то еще более захватывающее. В нашем случае — это автопоезд, который я восхищенно прозвал «гиперлуп». Стартовали из скромного городка Нова-Горица, который укромно спрятался и затерялся в сети проселочных словенских дорог. Должно быть, именно поэтому, когда мы прибыли на станцию отправки — не обнаружили ровным счетом ни-ко-го. Пустой автопоезд! «Бохиньска Бистрица» — было написано на желтом здании вокзала. Тепло попрощались с Женей, пообещав друг другу обязательно пересечься в родных краях или где угодно в мире. Но только уже после кругосветки.

Автопоезд — это несколько длинных открытых вагонов-помостов, на которые заезжали машины. Следуя инструкциям «кондуктора», мы аккуратно втиснулись так, что до ограждений оставалось буквально несколько сантиметров. Выйти из авто на помост запрещали правила, но открытые все четыре окна в салоне давали возможность наслаждаться видами.

Вот уж действительно бистрица! Удивительное ощущение: едва поезд тронулся, мы будто мчали на гиперскорости, при этом оставаясь совершенно неподвижными. В мозгу происходит явный рассинхрон: вот твоя машина мчится, но спидометр на нуле, а вот луга и горы, проносящиеся мимо со скоростью шестьдесят километров в час. Примерно как в анекдоте про «мерседес» и «запорожец».

Второй раз за день мы втроем хором кричали от восторга. Остроносые скалы, покатые перевалы, сказочные ущелья и мистические тоннели — и все это с грузовой платформы, и от скорости захватывало дух! Я расслабился и отпустил баранку, к которой уже порядком прикипел за последние дни. На мгновение закрыл глаза, ощущая, как бьют в лицо порывы ветра. Так ощущается детство. Словно мне снова пять, и я в родном Харькове лечу на скрипучем аттракционе «Ветерок» в парке Горького, болтая ногами в воздухе. А на земле ждет отец, улыбается и машет рукой.

И в эти пять ты еще не знаешь, что такое мир и что ты вообще родился в стране, которой, по сути, нет. Ты с рождения в клетке. В жестком стальном режиме микросхемы, где каждый, включая твоих родителей, которые кажутся тебе такими взрослыми и свободными, боится сделать лишний шаг. Боится задеть в подъезде коврик соседа, потому что тот может черкнуть письмецо «куда надо», боится, что чадо будет много болтать в школе, и директор вызовет «на разговор». Но ты все равно счастлив, ты ребенок. Не знаешь, что бывает по-другому. Не знаешь, что смелость и риск не только не считаются ценностью, но и пресекаются. Что в школе, в которую уже так хочется, будут годами пытаться заглушить твою личность и подстроить ее под всех. Чтобы ты не выделялся, чтобы с тобой было легче. Чтобы потом вырос в законопослушного гражданина.

И чтобы ты никогда не думал о своей мечте.

Ты просто живешь в фантазиях и мечтах из любимых книжек и совсем не замечаешь, как цепенеют от страха все вокруг. И вообще пока еще не знаешь, что можно бояться чего-то невидимого. Вот если перед тобой паук или дворовый хулиган с палкой в руке — тут понятно. Страх ситуативный, сиюминутный, по сути, никак не влияющий на твою жизнь. Совсем не тот всеобъемлющий, в котором живет вся страна.

Теперь, уже совсем по-другому понимая ту нашу жизнь, не переставал удивляться — откуда папа брал силы и вдохновение писать? Как под взглядом однобоких перепуганных учителей не умерло мое воображение, чувственность, уверенность в себе? Нас воспитывали как маленьких винтиков системы, которые подрастут и продолжат дело взрослых — строить «страну будущего». А винтиком я так и не стал — то ли система вовремя рухнула, то ли характер не позволил.

Несмотря на бэкграунд, меня так и не смогли утихомирить. Поставить в общую шеренгу, одеть в приличную одежду. Пожалуй, ни разу в юности я не усомнился, что все получится. Даже не знаю, откуда было столько гонора вначале? Откуда столь дикая самоуверенность? «Беру проект, все сделаю, все смогу», — отвечал я на любое предложение, даже если понятия не имел, о чем речь.

Это становление личности всегда было вопреки, а не благодаря обществу. Именно поэтому я знал: «как у всех» никогда не получится, как у всех мне не надо. Мы закладываемся в детстве. И я почему-то заложился таким: с любовью к свободе, миру и желанием путешествовать. Поэтому я здесь и сейчас, поэтому в кругосветке.

Лазурная гладь озера в Триглавском национальном парке встретила нас вишенкой на торте. Это был финальный аккорд Словении — страны, куда всем нам захотелось обязательно вернуться. Дальше — путь на Геную, а оттуда и на Монако. Ошалевшие от впечатлений, мы проехали границу и в один большой «присест» пересекли итальянский сапог поперек. В Геную добрались глубокой ночью, и силы оставались лишь на то, чтобы упасть и вырубиться.

Мне снова приснился отец. Он зашел в мою комнату, пока я читал «Вокруг света за 80 дней» Жюля Верна, развалившись на кровати и задрав ноги на стену.

— А уроки кто делать будет? Пушкин? — посмотрел строго, но в глубине его глаз я видел одобрение. Дети все видят. И все чувствуют.

— Нет, Жюль Верн! — задиристо ответил я и едва не покатился со смеху от собственной шутки.

— А мороженое тогда тоже Жюль Верн будет есть? — хитро заулыбался отец. И тут я заметил, что он держал руки за спиной. — В левой или правой?

— В обеих!

Отец протянул мне сразу два пломбира. Только спустя время я понял, какой урок он мне преподал: нужно брать от жизни все и прямо сейчас, если можешь. И именно этот, для кого-то незначительный и незаметный, случай с мороженым я вспоминал, когда регистрировал «ЮГАС»[8], свою первую компанию, и делал первые шаги в бизнесе. Тогда я не знал многого, но действовал решительно, рвал и метал, потому что жизнь одна. Я вспоминал этот случай, когда закрывал эту же, уже очень прибыльную на тот момент компанию, и основывал дело своей души — тревел-сообщество Onе Life.

К переломным моментам не можешь быть готов, как бы ни старался. Мы боролись с болезнью отца несколько лет. Вера в лучшее, жажда жизни и писательство помогали ему не пасть духом. Отец даже завел страничку в фейсбуке, куда выкладывал части будущей книги. Со временем у него появились читатели. Казалось, что все наладится и все пойдет привычным чередом.

Я знал, что исход может быть плохой, и он знал, но изо всех сил продолжали надеяться на лучшее. Эта надежда дарила нам силы, но она же порой давала ложное ощущение, что все еще впереди, что все успеется.

Когда отец умер, пришло осознание, что жизнь не только одна, но еще и очень быстротечна. Каждую минуту она незаметно утекает, как вода сквозь пальцы. И как бы ты ни хотел жить, ты не сможешь ее удержать. Здесь и сейчас — это все, чем ты по-настоящему владеешь. И не будет лучшего момента осуществить мечту всей жизни, чем сейчас.

Когда я готовил это путешествие, решил взять с собой шесть книг отца, чтобы подарить их людям на всех континентах. Хотелось, чтобы частица отцовской мудрости, как и наследие Жюля Верна, жила во всех уголках нашей планеты. Для меня этот жест — не просто дань уважения отцу, но и ода жизни.

Следующим утром, не теряя времени, мы сразу двинулись в Монако. Два часа в пути пролетели быстро, тем более что дорога из Генуи шла вдоль итальянского побережья, и это без преувеличения — одна из самых живописных дорог мира.

Карликовое княжество Монако — подумать только! — длиной всего полтора километра. За день его можно обойти вдоль и поперек, заглянуть на каждую улочку и посетить все знаковые места. Иронично, но именно в этой крошечной стране ощущаешь себя таким маленьким, как нигде в мире. Словно попадаешь в камерный театр, где на тебя направлены софиты, а зрители оценивают, как ты держишь себя на сцене, с каким достоинством ведешь партию.

Понты и нищета идут рука об руку в Монако, но чтобы заметить контраст, нужно отойти чуть дальше главных улиц Монте-Карло. В центре же — баснословная роскошь напоказ, эксклюзивные авто, каноничные дамы с пушистыми белыми собачками и, конечно, шикарные многоэтажные казино.

Но мы приехали сюда не наслаждаться богатой жизнью. Наш пункт назначения находился на восточной стороне закрытой бухты — порта Эркюль, прямо по соседству с площадью Казино. Шестиэтажное здание, выстроенное знаменитым архитектором Норманом Фостером из стекла и стали, внешне напоминало небольшой лайнер — это резиденция Yacht Club de Monaco. Именно здесь в ближайшие часы мне предстояло пережить необычное событие — вступление в ряды клуба путешественников The Explorers Club. Членов клуба всего около полутора тысяч, и я вот-вот должен был оказаться в их рядах. Более того — стать первым украинцем, которого приняли в YCM. Стоит ли упоминать, что душа моя расправила крылья и, подобно китайскому дрону, парила над солнечной бухтой?

Мы подъехали к стеклянному входу. Здесь наше авто тут же перехватил парковщик в изящной фирменной ливрее. Пройдя внутрь, миновали цепочку магазинов Rolex, Brooks Brothers и прочих атрибутов богатой жизни и проследовали в Atrium — просторное помещение на второй «палубе». Приветливая хостес со стерильно-вежливой улыбкой доложила по телефону о нашем прибытии и предложила подождать на пятом этаже, в баре Riva Aquarama.

Святая святых клуба «Де Монако»! Бар посвящен знаменитому судостроителю Карлу Риве, чьи лодки из дерева считаются лучшими в мире по сей день. Интерьер внутри под стать — стекло и благородное дерево соединились в идеальный тандем. Я с волнением и трепетом осмотрел помещение, но не спешил подсаживаться к бару. Обошел комнату по периметру, любовно осматривая миниатюрные модели лодок Ривы. Надо же! Настоящее сокровище!

Адам, не в силах сдержать восхищение обстановкой, громко присвистнул. Сразу несколько голов повернулось в нашу сторону. Вова шикнул и вроде бы даже немного покраснел. Бармен понимающе заулыбался, его взгляд говорил, что нам не мешало бы выпить. Я воздержался.

Ждать пришлось недолго, однако не обошлось без ложки дегтя. Генеральный секретарь YCM Бернард де Алессандри поднялся, чтобы лично сообщить мне невеселую новость.

— Мы очень сожалеем, мсье Сурин, — проговорил он с ударением на последний слог и с характéрным грассирующим «р», — но мы не можем прямо сейчас принять вас в члены клуба. Нужно, чтобы приказ завизировал лично принц Монако. Это займет некоторое время… небольшое время… кгм-кгм… Скажем, два месяца.

Сам мсье де Алессандри при этом улыбался такой лучезарной улыбкой, словно два месяца — это пятнадцать минут. А у меня тут кругосветка в разгаре, блин! Именно это я ему и сообщил. Разумеется, намного более сдержанно. Тоже пытаясь грассировать с «р» его фамилии.

На нас со стороны посматривали многочисленные гости и члены клуба, впрочем, без зазнайства. Даже в сердце Монако, в средоточии немыслимого пафоса, здесь я чувствовал себя своим «в доску» — просто путешественником. Меня ждало еще более тридцати стран и пять континентов, должны же они уважить и пойти навстречу! Тем более что сами предложили членство, как только узнали, что я намерен осуществить кругосветку не как придется, а по всем канонам Британского Королевского географического общества. Тем не менее заветный документ таял буквально на глазах с каждым новым «сожалением» мсье.

Чертовски обидно проделать такой солидный крюк из Генуи (на минуточку — четыреста километров туда и обратно) и уехать ни с чем. Ожидание церемонии, которую я уже успел во всех красках представить за время дороги сюда, оборвалось во мне и провалилось куда-то вниз. Остались только недоумение и досада. В этот момент я твердо решил ехать дальше, несмотря ни на что. Кругосветка — важнее любого титула, любой грамоты и любого членства. Даже если это членство самого почетного и элитного клуба в мире. Иначе какой же из меня путешественник, черт подери?

Последнюю мысль я высказал вслух мсье де Алессандри и неожиданно обнаружил перемену в его настроении. Лицо генерального секретаря YCM вытянулось и приобрело обескураженное выражение. Я с удивлением понял: он со мной согласен!

— Прошу вас, мсье Сурин, подождите еще немного. Не уезжайте, — закивал де Алессандри и быстро удалился в сторону своего кабинета.

Я остался стоять посреди Riva Aquarama в растерянности и надежде.

Адам и Вова, снимавшие наш разговор с разных ракурсов, сравнивали кадры со своих камер и вполголоса дискутировали, иногда сбиваясь на зловещий шепот.

— Так что, едем или ждем? — спросил Вова, видя мое замешательство.

Могли ли один заядлый путешественник и один понимающий управитель клуба обойти бюрократию, если требовалось разрешение самого принца Монако?

— Ждем, — решил я. И добавил, заметив нетерпение и непонимание в глазах своих спутников: — Иногда надо просто верить.

Примерно через минут сорок Бернард де Алессандри вошел в бар с той же непроницаемой лучезарной улыбкой. Я уже приготовился вновь получить от ворот поворот, но в уголках его черных глаз собрались лукавые морщинки, от которых в душе потеплело. Не скрывая радости, генеральный секретарь крепко пожал мне руку и сказал:

— Поздравляю вас, мсье Сурин! Беря во внимание ваши обстоятельства, мы примем вас в члены The Explorers Club в срочном порядке. Увы, придется сделать это заочно, без присущих нам церемоний. Не припомню ранее случая, чтобы мы давали членство именно так. Но вы в благородной миссии — кругосветном путешествии. Поэтому мы делаем исключение только для вас.

В другой руке он держал бело-красный флаг «Де Монако», с которым мы вдвоем сфотографировались. Из противоположного конца бара послышались аплодисменты.

В очередной раз я получил подтверждение, что все не зря. Что когда делаешь свое — сама Вселенная помогает тебе и вкладывает нужные карты в руки. Эта идея и подтолкнула когда-то вылезти из нагретого гнездышка и прыгнуть в пропасть неизведанного.

В двадцать пять я заработал первый миллион долларов — как для простого пацана из Харькова это невероятно! Я держал наличные в руках, смотрел на них и просто не знал, что с ними делать. Успешный молодой юрист с заказами от крупнейших компаний — тогда казалось, будто весь мир у меня в кармане. Был известен в своей среде и даже был признан лучшим юристом года на редких непродажных рейтингах, а самое главное — все это честно заслужил: своими мозгами, опытом и почти круглосуточным трудом. Сначала несколько лет просидел за три копейки в управлении земельных отношений и вышел оттуда с таким опытом, что с первого года частной практики ставил ценник в пятьсот долларов в час, и клиенты стояли в очереди. А я просто перебирал — с кем хочу работать, а с кем нет. Успеха добился, а что с ним делать — на то время не понимал.

Заполненная тестостероном двадцатипятилетняя голова не придумала ничего лучше, чем буквально прописаться в модном тогда киевском клубе Patipa, что в Музейном переулке, и прожигать жизнь, тело и шальные деньги. Приезжал на заряженной тачке, на которую смотрели, как на яйцо Фаберже, показательно угощал всех рейверов, стоящих рядом у барной стойки, и всовывал охранникам стодолларовые купюры на входе и выходе. Когда вспоминаю, кажется, будто все это происходило не со мной. Долгое время было стыдно вспоминать этот бестолковый период, но со временем пришел к выводу, что, видимо, нужно было пройти этап исступленного опьянения деньгами и коснуться дна кутежной жизни, чтобы после выпрыгнуть из этой пучины на следующий уровень.

Однажды утром, по голливудской классике, я обнаружил в своей постели абсолютно незнакомую, непривлекательную и даже отвратительную особу с жутким перегаром. Ее имя и роль в моей жизни опьянелый накануне мозг, конечно, зафиксировать не смог — я смотрел, и к горлу подкатывало навязчивое чувство омерзения. От очередного случайного тела, гудящей головы, пересохшего рта, безвольного с перепоя тела и самое главное — от самого себя целиком. Я чувствовал, что взял всю свою неуемную энергию и словно спустил ее в унитаз.

— Чувак, ты чего? Ведь в этом столько возможностей! Имей что хочешь, когда хочешь и кого хочешь — это же Жизнь! — крутились в голове слова «друзей» из близкого тогда окружения.

Но я не мог, это не было моей жизнью. И очень скоро мне довелось четко прочувствовать, что сами по себе деньги и обладание ими если и приносят удовлетворение, то скоротечное. А потом — длительная эндорфиновая яма, как после наркотиков.

В какой-то момент я заболел. В буквальном смысле: головная боль, жар, озноб, все раздражает и хочется от всех скрыться, чтобы никто тебя не отыскал и не потревожил. Поймав эту подавленность, по привычке отказался от лекарств — полежу недельку, и само пройдет. Через недельку, две, месяц — не прошло. И тогда наконец озадачился и начал рейд по докторам. Это было долго и мучительно — меня гоняли от одного врача к другому, постоянные различные анализы, подсаживали то на одни препараты, то на другие. А лучше не становилось, даже наоборот. Полгода я провел в глубочайшем неведении — что же творится с моим телом? Двадцать шесть лет, молодой, спортивный, а чувствовал себя полной развалюхой — каждый день буквально заставлял себя вставать и ходить на рабочие встречи, а в перерывах перебирал специалистов — сердце, позвоночник, инфекции, прости господи, зубы, слизистая, психиатры — помогите хоть кто-нибудь!!!

Однажды я поймал себя на мысли, что расстраивался, когда приходили отрицательные результаты на всякие гепатиты, СПИД и прочие жесткие заболевания — так хотелось узнать причину проблемы и скорее ее решить, что готов был принять даже худшие диагнозы.

— Вы меня понимаете, я просто хочу знать, — обивал больничные пороги, — у меня активная фаза жизни, всегда о ней мечтал, а жить не могу. Поймите, не важно, что это будет, важно хотя бы знать. Не скрывайте от меня!

Отчаяние длилось почти два года. Вспомнил все: перепробовал все практики с холотропным дыханием, ходил в монастыри, искал ответы в церквях у Бога, жил в Мгарском монастыре, исповедовался. Мне даже сложно было припомнить, что я плохого натворил в жизни, чтобы так кошмарило. Ну, муравья в детстве поджигал, ну, может, драться с кем-то полез в юношестве, может, какой-то девушке взаимностью не ответил и сердце разбил — но по жести не было ничего: не крал, не убивал, не бил никого, не кидал. Тогда за что это все, Господи?

Параллельно в этот период случился переезд в Нью-Йорк, где сам собой сформировался довольно внушительный пул клиентов. Несмотря на состояние вареной моркови, все еще продолжал выжимать из себя акулу бизнеса — так страшно было упустить новые возможности. Где запахло еще большими деньгами — туда и несся.

В один прекрасный бизнес-день я сидел в лобби только что отреставрированного и очень модного тогда отеля Gramercy около Сентрал-парка (из тех, где любят останавливаться Роберт Де Ниро и другие звезды кино) и ожидал одного из своих клиентов.

Чудом не попав в пробку, приехал на полчаса раньше. На глаза попался яркий разворот журнала на кофейном столике: качественная печать снимков во всю полосу, а на них — кудрявые волны рассекает не менее кудрявый загорелый серфер на доске.

Взял журнал в руки, чтобы скоротать время, и на несколько минут погрузился в чтение. Успешный бизнесмен-дантист, австралиец, открывший сеть клиник в Штатах, Новой Зеландии и Австралии, — стопроцентно состоявшийся со стороны социума, — делился тем, как вроде бы он должен чувствовать счастье, а оно все никак не чувствовалось.

«У меня совершенно не было сил, — смотрел на меня снимок уставшего, полубольного человека с черными глазами, — постоянный жар-холод, будто всегда температура 37. Врачи в Америке мне помочь не смогли — так и не поняли, в чем дело».

Я жадно впился в страницы: кто-то далекий и абсолютно незнакомый описывал все мои симптомы и ежедневную борьбу за энергию. Внезапно показалось, что это я сижу перед аудиторией и рассказываю о своей проблеме. Но нет, это человек с другого конца земного шара.

«В какой-то момент, мучаясь и истязаясь от безысходности, я просто понял, что не так живу, — заканчивалось интервью, — а что для меня является страстью? Чего хочет моя душа? Она всегда любила природу, океан и серфинг. Так, может, дать ей это?»

Я перелистнул страницу — на меня глядел совершенно другой, будто помолодевший лет на десять, сияющий человек. Подписи под фото гласили обратное — между снимками разница в пять лет, на втором он старше. За это время он ушел из бизнеса, забрал семью из Штатов на Бали и стал жить для себя. И конечно же, и думать забыл о неопределенной болезни — она ушла. Сама ушла.

«Я просто понял, что у меня есть только один шанс и другого уже не будет. Только одна жизнь».

Передо мной лежал ответ, который я искал несколько лет. Застыл в потрясении, из которого меня выдернул пришедший Рудольф — тот самый клиент. Всю встречу я, как робот, записывал за ним все вводные по проекту, а сам просто отсутствовал. В голове все крутилась последняя фраза австралийца — а что, если второго шанса реально уже не будет?

«One Life» — написал я на полях ежедневника, когда у Рудольфа зазвонил телефон и тот отвлекся. И почему-то дорисовал звездочку: уж очень она мне нравилась на американских самолетах.

Следующие два года были абсолютно другими. Тогда, выводя от руки последнюю линию своей звездочки, я уже принял решение: меняю жизнь. Первое, с чего начал, — это выход из бизнеса. Я никогда, никогда и ни за что не сделал бы этого просто так — слишком успешно, слишком хорошо все шло. Если бы так не мучился, если бы меня не истязало (а на самом деле если бы не помогало) мое тело своими симптомами, подавая тем самым знаки. Остановись. Изменись. Измени.

Конечно же, я не делал откровенных глупостей и не кричал уже на следующий день: «Катись все к черту! Бросаю все, еду на остров», нет. В течение следующих двух лет я готовил выход, заканчивал все проекты и не брал новых клиентов, все происходило взвешенно и постепенно, никаких взбалмошных и необдуманных решений. Репутация — это все, что у меня тогда оставалось, и все, что мне нужно было тогда сохранить.

— Какие нафиг путешествия, ты крышей поехал? — пытались достучаться до меня те, кто не мог понять «профукивания» успешного бизнеса.

— Тебе жизнь такой шанс дала, Тема, одумайся! Рынок и судьба такого не прощают. Ты не выйдешь больше на такой олимп.

— Ты пожалеешь!

Каждый день на протяжении двух лет я слышал эти фразы, но по-другому не мог. Струна натянулась, скрипела, вот-вот могла порваться, но наконец дала послабление — я смог дышать! С той чувствительностью, с которой воспринимаю мир, просто не смог бы превратиться в бизнесмена, который делает бизнес ради бизнеса.

Мне нужно было выбирать другую жизнь. Давать что-то людям, расширять сознание, познавать мир. И я выбрал.

О том, что моя новая деятельность будет кому-то нужна и интересна, я узнал из интернета. Вернувшись тогда из самого холодного и опасного трипа в Арктику и на Северный полюс без подготовки, залил в тогда еще популярную среди автомобилистов соцсеть Drive2ru пост с текстом и роликом о нашей северной эпопее. Он моментально стал вирусным, набрал тысячи комментариев и репостов, а я — сотни первых подписчиков.

— Красава!

— Давай еще!

— Чувак, ты меня вдохновляешь! — сыпалось в мой аккаунт и очень воодушевляло меня. И почему-то ни одного хейта, сплошной позитив и поддержка. Сегодня это кажется какой-то редкостью.

Вокруг моего профиля как-то сразу начало формироваться комьюнити людей, которых зацепила за живое моя история.

Зарождение виртуальной аудитории One Life дало новый старт и уверенность — и уже через полгода я поехал снимать первые выпуски в Америке. После чего собрал в первый раз людей, выведя подписчиков из виртуала в реальность, и в тот момент зародилось комьюнити One Life, которое объединило таких же, как я. Мечтателей, путешественников, людей open-minded, которые хотят жить на полную своей жизнью, а не идти за чьими-то лекалами.

Теперь, спустя одиннадцать лет, ты мог стоять и наблюдать, как Вселенная подмигнула твоему пути, подарив членство самого знаменитого в наших кругах клуба.

«Иногда нужно просто верить», — мысленно поблагодарил сам себя.

В Генуе нам не удалось задержаться, чтобы как следует прочувствовать город. Единственное, что мы с моими спутниками успели сделать, — перебрать наконец отснятые кадры и нарезать материал для первого выпуска «Большого Круга». А еще полностью подзарядиться и выспаться.

На следующее утро нас снова ждал ранний подъем, чтобы успеть на паром до Туниса. Раскрашенное авто пришлось оставить на парковке. Стоя среди пузатых «фиатов» и «лянч», беленький и блестящий, но уже видавший виды «мерседес» смотрелся довольно призывно. Словом, решение было сомнительное, но после случая в Монако я верил только в лучшее и надеялся, что и автомобиль дождется нашего возвращения из Африки.

Когда мы прибыли в порт на место посадки, здесь царило бурное оживление итальянского городка. Разномастная толпа роилась вокруг сине-белого парома Fantastic, обступив все входы и выходы. Раскладки с чемоданами на причале и толпы курильщиков, стоящих группками, напомнили мне атмосферу харьковского Южного вокзала. И все-таки рядом было море, а это совершенно другое ощущение!

Потихоньку персонал начал запускать пассажиров внутрь. Паром — огромное металлическое «одоробало», набитое тунисцами и европейцами на заряженных off-road авто и эндуро мотоциклах, должен прибыть в африканский порт через двое суток. Он дал громогласный торжественный гудок и резким толчком двинулся навстречу другому берегу Средиземного моря. Впереди — Черный континент, второй в списке кругосветки.

Я стоял на кормовой палубе, смотрел на отдаляющиеся портовые краны Генуи, жмурился на солнце, ощущал прохладные морские брызги на коже. Вот он — тот самый момент, когда отходишь от одного континента, чтобы затем ступить на другой. Решение обойти Землю без авиаперелетов было одним из самых правильных в моей жизни — я чувствовал это каждой клеткой своего тела!

Когда мы были достаточно далеко в море и Генуя осталась белеть маленьким пятнышком где-то вдалеке, я позволил себе отвести взгляд от суши и осмотреться вокруг. Люди потихоньку начали расходиться, кто по каютам, кто в ресторан, а кто спустился на нижние уровни из-за разыгравшейся морской болезни. Рядом со мной остались только Адам с Вовой и еще трое арабов, бодро щебетавших на своем языке. Периодически они бросали на нашу съемочную группу быстрые взгляды и смеялись.

— Найс хэт[9]! — показал мне один из них, тот, что с бородой. Его друг кивнул Адаму, хитро стреляя глазами на меня, мол, «этот белый с тобой, да?».

— Спасибо! — я улыбнулся в ответ.

И тут случилось то, что пронзило меня до глубины души. Мистер «найс хэт» допил «Ред Булл» и, не задумываясь ни на секунду, выбросил жестянку прямо в море. Все трое одновременно заржали, попеременно переводя взгляды с меня на моих спутников, будто провоцируя конфликт.

— Зачем ты сделал это?! — не сдержался я. После всей красоты, особенно той, что видел в Словении, было почти физически больно смотреть, как серебристо-синяя жестянка болтается на поверхности. Словно прочитав мысли, она отразила солнечные лучи и блеснула по глазам немым укором. — Это же твое море, это наша природа. Зачем ты гадишь в своем доме? Рядом в метре от тебя — урна! Если тебе сложно донести туда — отдай мне, я сам выброшу.

— Не понимать английский! Не понимать английский! — завопил араб, брызнув слюной на черную с проседью бороду. Двое его приспешников гневно зачирикали на своем языке. Они высоко поднимали руки, эмоционально жестикулируя, являя миру мокрые в подмышках футболки.

Я еще раз молча указал открытой ладонью на удалявшуюся банку «Ред Булла», указал на урну. Как уж тут не понять! Позади нас начали подтягиваться зрители. В основном итальянцы, работавшие на пароме обслуживающим персоналом, — официанты, горничные, бармены. Они хмуро смотрели на арабов, но вмешиваться в конфликт не спешили. Привыкли, наверное, что тунисцы рейс за рейсом превращали этот паром в помойку, курили на всех палубах, выбрасывали в море бычки и мусор.

— Не понимать английский! — в очередной раз, уже более агрессивно, рявкнул бородатый и обнажил желто-черные зубы в победоносном оскале. Мол, что ты мне сделаешь?

Вова стоял немного поодаль и снимал общие планы.

Адам же решил обойти «зону конфликта» полукругом, запечатлевая в лица арабов крупным планом. Вот тут-то у них крышу и сорвало!

Бородатый решительно двинулся на Адама, потянулся к камере, явно намереваясь отобрать и разбить аппаратуру. Оператор проворно отскочил в сторону, к стене, но потерял равновесие и осел на пол, держа камеру высоко над собой, продолжая снимать все происходящее.

«Да и черт с ней, с камерой!» — успел подумать я, не на шутку разволновавшись за Адама. Двое других тунисцев вмиг подобрались и начали обступать оператора с разных сторон. В руке одного из них сверкнуло что-то металлическое. Я сжался, как пружина, готовый к тому, что ситуация может повернуться куда угодно. К нам подбежал Вова с перекошенной физиономией, показательно спрятал свою камеру и выставил вперед руки в примирительном жесте.

Бородатый — среди тунисцев явный заводила — жирно сплюнул на палубу, посмотрел на меня полными злобы глазами. Двое других не отводили взгляд от Адама, который будто примерз к камере, вцепившись в нее мертвой хваткой.

— Уважаемые, прошу всех разойтись! — к нам быстрым шагом приблизился служащий парома в униформе. С ним были двое его помощников. Он широкими жестами разводил руками, показывая тунисцам, чтобы те отошли.

Итальянец не выглядел обеспокоенным, только немного раздраженным. Должно быть, ему не раз приходилось наблюдать здесь стычки арабов.

— Оставь их в покое, приятель, ты же видишь, что они ступидо[10], — уже тише сказал мне на ухо другой служащий.

Я лишь кивнул. И зачем вообще в это ввязался? Ладно сам по шляпе чуть не получил, а мог и Адама с Вовой подставить. При взгляде на свирепые лица тунисцев стало совершенно очевидным, насколько бесполезно и самонадеянно рассказывать им о проблемах экологии.

Я помог Адаму подняться (оказалось, он так и не вырубил камеру — молодчина!), и мы с операторами покинули палубу, чуть не ставшую полем боя. А где-то вдалеке, на самой линии горизонта, болталась на волнах злополучная жестянка как назидание другим путешествующим на паромах, чтобы не были такими же свиньями.

Вечером того же дня я отправился исследовать паром. Мои спутники на удивление единогласно решили остаться в каюте — не хотели пересекаться с давешними тунисцами. Да и развлечения на пароме, по их словам, были весьма скудные: только бар, в котором подавали разбодяженные коктейли, и кинотеатр с неудобными металлическими сиденьями, где постоянно крутили один и тот же военный фильм на французском.

Но моя цель заключалась не в том, чтобы найти увеселения. Одно из самых любимых занятий с детства — наблюдать с отцом за ночным небом. Я отправился на верхнюю палубу, туда, где прямо над головой светились мириады ярких звезд. Луна, необычайно яркая, приветливо освещала широкое пространство палубы — хоть фокстрот танцуй. И самое прекрасное — я был здесь совершенно один! Прошелся туда-сюда, взад-вперед, даже действительно исполнил пару движений от избытка чувств. Раскинул руки в стороны, словно весь мир хотел обнять, и громко рассмеялся. Со стороны, наверное, смотрелось весьма комично: какой-то чокнутый скачет по парому и гомерически ржет. Но это был мой момент. Только мой! И я чувствовал, как растворяюсь в этой ночи, в свете луны, в запахе моря.

Возвращаться внутрь не хотелось, но усталость давала о себе знать. Я вслух поблагодарил непонятно кого за чудесное морское путешествие и спустился по лестнице на этаж с каютами. В полумраке коридоров заметил краем глаза какое-то смутное шевеление. Как будто какое-то колебание темноты возле дальней стены. Инстинктивно ускорился, спиной ощущая, что позади кто-то есть.

Страх показался мне иррациональным, но я вспомнил дневную зарубу с тунисцами и их злые глаза. Перешел почти на бег и уже отчетливо услышал быстрые шаги, утопающие в мягких коридорных коврах. Преследователей явно было несколько, из-за этого шаги слышались как топот крысиных лапок. Они поняли, что их раскрыли!

Слава богу, наша каюта располагалась сразу за следующим поворотом. Я резко свернул, распахнул дверь и, едва не вписавшись носом в косяк, с хлопком закрыл изнутри на ключ.

— Что случилось? — полюбопытствовал Адам, отрывая полусонный взгляд от книги. Вова на своей койке уже явно десятый сон видел.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал я, прокручивая в голове последнюю минуту. Прислушался, стараясь уловить даже колебания воздуха по ту сторону двери. — Может, и ничего.

— Ты какой-то пришибленный, — турок не выбирал выражений, но в голосе проступила искренняя тревога. — Уверен, что все в порядке?

— Да. Все нормально, — заверил я его, отлипая наконец от двери. Как был, не раздеваясь, плюхнулся в койку. — День был насыщенный. Устал, наверное. Показалось.

Адам кивнул, удовлетворившись ответом, хотя еще какое-то время внимательно всматривался в мое лицо. Затем отвернулся к стене и последовал примеру Вовы.

После такой мини-гонки с преследованием я еще какое-то время ворочался, не в силах сомкнуть глаз. Неужели эти свиньи могли опуститься до того, чтобы отомстить и попытаться избить меня в паромной подворотне, как какие-то гопники? Может, и правда показалось? Нет, вряд ли. Точно были шаги, за мной гнались! «Это были свиньи», — утвердился я в своем выводе, в очередной раз вспоминая выброшенную в море жестянку.

К счастью, паромные злоключения на этом инциденте закончились. Часы здесь тянулись долго, особенно в сравнении с бешеным ритмом предыдущих дней. У нас была масса времени, чтобы разобрать отснятый материал (эпизод с тунисцами я пересмотрел много раз) и начать монтировать выпуски. Арабы не стартовали и вообще как будто сторонились и обходили поодаль нашу компанию. Пару раз то с Адамом, то с Вовой наведывались в бар, но плевались разбавленным алкоголем и возвращались в каюту. Во всяком случае, один я больше не ходил.

На следующее утро паром причалил к побережью Северной Африки. Металлическая громадина, надсадно скрипя, неуклюже врезалась в деревянные сваи причала. Рабочие порта забегали-засуетились внизу, перебрасывая друг другу толстенные канатные жгуты. Громогласный гудок: паром прибыл! Добро пожаловать в Тунис!

С предвкушением и трепетом мы высадились на землю Черного континента, но уже спустя десять минут в очередной раз попали в жернова суровой бюрократии. Памятуя об инциденте на пароме, да и наш внеплановый «привал» на венгерской границе, в этот раз я сохранял просто-таки буддистское спокойствие. Тунисские пограничники даже показались немного разочарованными этим фактом: ни тебе конфликт из пальца высосать, ни свое превосходство показать.

Коронная фраза «не понимать английский», по всей видимости, здесь в Тунисе — национальная черта. Смиренно кивал каждый раз, когда слышал ее на пропускном пункте, обменивался со своими спутниками флегматично-уставшими взглядами, пропускал мимо ушей провокации наглых погранцов. Я не сомневался, что рано или поздно нас впустят в страну. Три визы по двести баксов каждая, заранее оформленные в Москве, давали мне такую уверенность. И нас действительно неохотно, но пропустили.

До города взяли такси. За окном авто мелькали пески, искусственные посадки. Среди них белели редкие одноэтажные строения. Перевел взгляд на водителя, оглядел машину, улыбнулся отражению в зеркале. Я в Африке — подумать только! Увидел на панели знакомый оберег «Рука Мириам», называемый здесь иначе — «Рука Фатимы». Вдоль дороги неторопливо брели по своим делам кудрявые овцы. Действительно, в Африке, пусть и в Северной.

Через два часа водитель остановил машину недалеко от центра Хаммамета, возле нашего гестхауса. Расплатившись, я мельком взглянул на счетчик и поблагодарил пожилого тунисца за то, что не попытался надуть нас на динары. Мы с Адамом и Вовой вывалились из машины со всем своим нелегким багажом.

По непривычно высокому и необычно голубому небу медленно тянулись редкие перистые облака. Солнце в зените уже довольно ощутимо жгло, но морской бриз смягчал жар и было относительно комфортно. Пешеходная зона отделяла нас от интенсивной проезжей части. Машины, мотоциклы, велосипеды двигались перед глазами непрерывным потоком. Транспорт «обтекал» круглый газон, коротко подстриженный и украшенный невысоким цветущим кустарником. В центре росла высокая пальма. Большие круглые белые плафоны фонарей стояли по периметру на невысоких стойках. Сколько мог видеть, таких зеленых островков здесь было немного. Зато пальм в изобилии. И буквально повсюду россыпью — невысокие белые дома с синими ставнями, дверями, козырьками и карнизами.

Хаммамет — в большей степени курортный город. Здесь, как нигде в Тунисе, ощущалось влияние французской колониальной культуры на исконные арабо-африканские традиции. «Са ва?»[11] — спрашивали у нас встречные тунисцы. Они улыбались и выглядели намного приветливее, чем их соотечественники на пароме. Возможно, дело было еще и в том, что большинство из них хотели нам что-нибудь продать.

Вот зазывала поинтересовался, как наши дела, и тут же пригласил взглянуть на керамические тарелки из Набеле — это поселение художников в пятнадцати километрах от Хаммамета. Его жизнерадостный сосед широким жестом указал на прилавок с кальянами и вазами из разноцветного дутого стекла. Чуть дальше нам предложили купить специи, тыча прямо под нос пакетиком зиры. От изобилия цветов и запахов голова шла кругом. Сладости, украшения, кожаные сандалии, ковры, клетки для птиц — через все круги рыночно-маркетингового ада предстояло пройти, чтобы добраться до нужного пляжа.

Женщины в Тунисе редко ходили поодиночке. Чаще вдвоем или втроем. Цветные платки покрывали голову и красиво драпировались на шее. Все в солнцезащитных очках и черных юбках в пол — здесь это стандарт.

Мы миновали квартал с кафешками, где обедали в основном местные. Пятеро тунисцев в национальных джеббах[12] расселись прямо на полу вокруг огромной тарелки с кускусом и жареным мясом. Ели руками. Неподалеку грелся на огне чан с ароматной чорбой — густым, наваристым супом из телятины и овощей. В животе призывно заурчало, но хотелось успеть искупаться до того, как начнется самое активное солнце. Все-таки Африка — это не шутки.

Я отлучился ненадолго, чтобы прихватить у лавочника пару пряных колбасок на перекус — местные называли это «мергуз». Вова встретил мергуз с воодушевлением, Адам же брезгливо сморщил нос и сообщил, что дождется нормальной еды.

— Не хватало еще тут отравиться и слечь с желудком, — добавил он, выразительно кивая на обедающих на полу тунисцев. Мы только пожали плечами, с аппетитом поглощая колбаски прямо на ходу.

Позади остался Старый город, с высоты дрона расстилавшийся песчано-белым ковром небольших домиков и построек. На пляже Хаммамета низкие пальмы неохотно склонялись под соленым ветром, дующим с моря. Открывался прекрасный вид на бухту, причудливо изгибалась береговая линия. И тут нам открылась картина, перевернувшая с ног на голову первое доброе впечатление. Мусор. Не просто мусор. А настоящие горы мусора, раскиданного повсюду по пляжу, как пазлы ужасающей картины о человеческом невежестве и неосознанности.

Взглядом выхватил банку «Ред Булла», валявшуюся около стройки. Не может быть, чтобы это была та же жестянка с парома. Но в голове все равно всплыли разъяренные лица тунисцев, слюна, брызжущая на бороду главаря, их гадкие издевки над теми, кому не плевать на свою планету. В тот момент я полностью осознал смысл расхожей фразы «глаза кровоточат». Если бы можно было плакать кровавыми слезами, я бы сделал это на пляже Хаммамета.

— Welcome to Tunisia, welcome to Tunisia![13] — звонко хохотали местные подростки, сидя, свесив ноги, на верхушке недостроенной стены.

Не знаю, видели ли они наш шок и замешательство. Видели ли они объективы камер Адама и Вовы, пристально нацеленные не на морские красоты, а на отвратительную свалку вокруг. Тогда это приветствие, сказанное на английском с арабским акцентом, казалось издевательством. В улыбках на молодых смуглых лицах виднелась насмешка. Я достал телефон и сделал селфи на фоне мусора. Мое показательно возмущенное для фото лицо нисколько не смутило местное тинейджерство.

— Welcome to Tunisia! — продолжали заливаться они, хохоча и показывая на нас пальцами.

Я обернулся на своих спутников и увидел в их глазах глубокую печаль. Думаю, мы все сожалели тогда об одном и том же — о восхитительных лазурных водах Средиземного моря и белоснежном песке Хаммамета, так цинично и жестоко испорченных банальным человеческим свинством.

— Идемте лучше нормально поедим, — внес предложение Адам, явно передумавший окунаться в море.

Один из главных лайфхаков путешественника гласит: ешь там, где едят локалы. И нашим выбором стала забегаловка неподалеку от туристического квартала, в которой обедало полным-полно тунисцев. Внутри заведения было еще жарче, чем на улице, — блюда готовили на открытом огне. Но как же хорошо поесть горячей пищи! Последнюю неделю мы питались в основном бутербродами, перехваченными на заправках. А тут — запеченная рыба, морепродукты в собственном соку, традиционный кускус с острым соусом харисса. И весь этот праздник живота по цене хлеба со стаканом воды в Монако. Не сговариваясь, мы втроем восторженно фоткали пиршество на телефоны, как беженцы из голодного края. Вот это настоящий #foodporn! Повар-тунисец смотрел на нас снисходительно, но одобряюще — был рад, что хоть кто-то оценил его кулинарное мастерство, в противовес соотечественникам, поглощавшим восхитительные деликатесы с выражением обыденности на лицах.

Вечером у гестхауса нас буквально «на лету» перехватил бойкий тунисец. Прямо в лобби он подскочил ко мне будто из ниоткуда и затараторил на английском с характерным арабским акцентом.

— Ты должен увидеть Сахара, добрый гость! — безапелляционно заявил он, едва я достал кошелек на ресепшене. — Я вижу, ты сильно хочешь посмотреть Сахара!

Это был мужчина лет пятидесяти, с проседью и чуть обвисшими щеками, как у бульдога. На лбу блестели аккуратные очки в металлической оправе. Если бы он их надел, то выглядел бы менее напористо. Тунисец прочел мой взгляд и стянул очки на нос. Я оказался прав — это придало его лицу некую интеллигентность. Что удивительно, мы действительно хотели поехать в пустыню и после отдыха собирались отправиться на поиски подходящего проводника, который бы не побоялся провести нас по нетуристическому маршруту и организовать настоящую ночевку с бедуинами.

Я завис с деньгами в одной руке и паспортом в другой. Время для предложения тунисец выбрал не самое удобное. Имея по большей части неприятный опыт общения с местными, от греха подальше спрятал кошелек в поясную сумку. Колеблясь, оглянулся на своих спутников, которые решили сделать вид, что это их не касается. Вова лениво пялился на монитор камеры, Адам косился на подбежавшего тунисца с опаской.

— Сахара — прекрасное место, добрый гость может посмотреть в Африка! — заверял тунисец. Тут я заметил, что смотрел он не в мои документы или кошелек, а в глаза. И улыбался так горделиво, будто самолично помогал засыпать пустыню песком.

— Очень хорошо, — нерешительно начал я, одновременно получая от ресепшиониста ключ от номера и передавая Вове с Адамом. Кивнул им в сторону лестницы, чтобы они поднимались и прихватили наши вещи.

— Это не очень хорошо! — вскричал тунисец. — Это очень прекрасно! Пойдем, добрый гость, я покажу, чем старый Абдель может тебя удивить.

С этими словами он почтительно указал в сторону гестхаусной лаундж-зоны, представлявшей собой несколько пестрых тюфяков на полу. Ведомый любопытством и энергией Абделя, я устроился на одном из них и приготовился слушать уговоры. Но стоило тунисцу безраздельно завладеть моим вниманием, как он перестал играть роль типичного зазывалы и начал весьма обстоятельно рассказывать о Сахаре. Не бросал пыль в глаза, но говорил об особенностях дороги, мерах предосторожности в пустыне, о том, как вести себя с бедуинами. И чем больше он рассказывал, тем больше я понимал, что именно такой проводник нам нужен.

— Это действительно очень прекрасно, — я выразился словами Абделя и крепко пожал ему руку, скрепляя уговор. Тунисец выглядел польщенным. Если бы смуглая кожа могла розоветь, уверен, его щеки бы сейчас украсил румянец. Внезапно лицо Абделя приобрело крайне серьезное выражение.

— Восемь утра! — он выставил вперед указательный палец. — Завтра в восемь утра вы трое — внизу! Опаздывать нехорошо. Спать нехорошо. Сахара прекраснее сна!

— Да-да, Сахара прекраснее сна, — успокоил его я, похлопав по плечу. — Мы рано встаем. Мы не опоздаем, дружище.

Абдель прищурился и оценивающе посмотрел на меня поверх очков.

— Скажи мне, добрый гость, откуда идет твой род? — вдруг спросил он.

— Из Украины, — немного смутился я. Вряд ли в Тунисе знали о такой стране.

— Украина! Очень прекрасно! — воскликнул Абдель. Заметив скептический взгляд, уточнил: — Украина — не Италия! Гости из Италия спят много, ленивые гости. Гости из Украина — очень прекрасно!

Мы громко рассмеялись, на все лобби. Итальянцы действительно довольно ленивые. Учитывая, как много их приплывает сюда из Генуи, проводник явно знал, о чем говорил. Попрощавшись и пожелав «прекрасных снов» добрым украинцам, Абдель решительно направился к ресепшену. Наверное, давать указания, чтобы на всякий случай разбудили пораньше гостей из неизвестной страны.

Ровно в семь утра раздался громкий стук в дверь номера. Адам, любивший подольше понежиться в кровати, недовольно заворчал. Перевернувшись на другой бок, он с головой накрылся простыней и продолжил ворчать сквозь сон. Вова, который намного лояльнее относился к ранним подъемам, уже бодрствовал. Он легонько ткнул Адама в поясницу, чем, конечно же, вызвал его недовольство, и пошел открывать дверь.

В коридоре сиял белозубой улыбкой вчерашний ресепшионист.

— Доброе утро! Мистер Абдель просил передать, что через полчаса ждет вас в лобби.

— Какие полчаса? — Адам еле открыл глаза и оторвался от постели. — Сейчас семь утра, а ты говорил, нам нужно быть готовыми к восьми.

Я лишь развел руками. Ресепшионист сделал вид, что не услышал замечания или ему было все равно, и ушел, не дожидаясь ответа.

— Раньше выедем — больше увидим, — бодро заявил Вова, застегивая свой полностью упакованный рюкзак.

Нам с Адамом ничего не оставалось делать, кроме как поторопиться, собирая пожитки, со вчерашнего вечера разбросанные по номеру. Не портить же имидж украинских гостей в глазах тунисцев.

Кое-как собравшись, мы полным составом спустились в лобби. Бодрый Абдель, сияя, как новенький дукат, подбежал помочь нам с сумками.

— Добрые гости из Украины очень прекрасны! — он даже причмокнул от удовольствия лицезреть наши заспанные персоны. — Прошу извинить Абделя, я поднял вас раньше, но так надо. Вот увидите, вы не пожалеете!

Закинув по очереди наши рюкзаки в багажник старого «фольксвагена», проводник торопливым жестом указал нам рассаживаться по местам. На улице было темно, но на горизонте уже подрагивало нежное зарево рассвета. Минут через пятнадцать езды по сонному Хаммамету Абдель остановился возле единственной работающей в это время забегаловки. Вместо кухни — открытая жаровня, неподалеку расставлено несколько пластиковых столиков. Главное достоинство — великолепный вид на Бухту пиратов! Мачты старинных кораблей виднелись на фоне начинающегося рассвета и покачивались в такт волнам. Вдоль берега скромно примостились рыболовецкие суденышки, набитые снастями. А слева от нас возвышались песчаные стены древней Медины.

— Эта бухта десятилетиями была базой средиземноморских корсаров, и здесь пролилось немало крови, — заговорщицким голосом рассказал Абдель. — В тысяча пятьсот шестидесятом году Хаммамет осаждал знаменитый пират Драгут — гроза всех морей!

Вова тут же сделал несколько фото на телефон, Адам достал из рюкзака дрон.

— Нет-нет, добрый гость! — проводник активно замахал руками, говоря все так же — шепотом. — Не надо снимать. Не надо смотреть через искусственный глаз. Погляди, какой очень прекрасный рассвет настает! Насладись им без своих современных штучек.

Адам обескураженно спрятал дрон в рюкзак. А я почувствовал, как по моему лицу расползается улыбка.

Мы расселись вокруг пластикового столика, и хозяин забегаловки тут же вынес четыре порции тажина — горячего омлета с бобами, мясом и сыром. И кофе, божественный крепкий кофе, аромат которого тут же защекотал ноздри. Я с удовольствием откинулся на спинку стула, приготовившись смотреть лучший рассвет за все путешествие.

Погода в Африке переменчива, как настроение красавиц. Уже минут через десять мы были вынуждены впопыхах допивать кофе и забирать остатки завтрака с собой в машину. Начался самый настоящий шторм. Небо заволокло тяжелыми тучами, отовсюду так мощно загудело, будто пчелиный рой пролетел над головой, — и ка-а-ак ливануло! Абдель только пожал плечами, мол, ну бывает и такое.

— Дождь — это благословение Аллаха. Добрый знак в путь, — заверил он, воздевая открытые ладони к небесам.

— А дороги не размоет? — забеспокоился Адам. Его полумокрая темно-синяя рубашка прилипла к телу и обрисовала округлое пузцо, с которым он безуспешно пытался бороться диетами со старта кругосветки. Набриолиненная шевелюра опала, черные космы уныло свисали на лоб.

— Не надо беспокоиться. Я повезу вас хорошей дорогой. Доверьте это старому Абделю.

Движение на дорогах Туниса довольно сумбурное, но в целом не агрессивное, а машин не так много, тем более за городом. Первое, что бросалось в глаза, — огромное количество лежачих полицейских. Так как устанавливать их разрешено кому угодно и где угодно, то на такие бугры можно по невнимательности наскочить в каком-нибудь малозначительном поселке и остаться без колес. Хозяева лавочек и забегаловок в изобилии ставят их перед своими заведениями, иногда даже по несколько штук подряд, чтобы таким «ненавязчивым» способом обратить внимание водителей. Абдель тормозил заблаговременно и никогда не ошибался, будто у него в голове был встроенный радар на лежачих полицейских. Должно быть, тунисец знал каждый камешек, каждую выбоину дороги, ведущей в Сахару (а может, и всех дорог страны). При этом умудрялся на ходу выдавать краткие исторические справки по каждому городку, который мы проезжали.

Спустя несколько часов мы заехали в Кайруан. Абдель почтительно отметил, что именно отсюда взял свое начало ислам в Северной Африке. Он показал нам место, где можно вкусно поесть, а сам удалился, чтобы посетить мечеть Укба. Соблазнительные ароматы кускуса и чорбы подавили во мне порыв упасть старику-тунисцу на хвост и посмотреть заодно священное место тунисцев. Путь предстоял долгий, пожертвовать обедом я никак не мог. К тому же, важно было добраться в пустыню до наступления темноты.

Меню на английском в кафе не было, как и туристов-европейцев в Кайруане. Город полностью сохранил свою аутентичность и атмосферу. Не мудрствуя, мы с Адамом и Вовой заказали уже знакомые блюда, которые попробовали вчера в Хаммамете. Я взял дополнительную порцию и завернул ее для Абделя. Молитвой сыт не будешь.

Наш тунисский проводник вернулся, едва мы закончили трапезу. И сиял он еще ярче, чем утром в лобби гестхауса. Руки театрально держал за спиной и раздувал щеки, как фокусник, который вот-вот достанет монетку из рукава.

— Добрые гости из Украина, у Абделя есть маленький хадия… бакшиш… подношение… память…

— Подарок! — догадался Вова, сдерживая смех. Уж очень растерянно тунисец хмурился, силясь вспомнить подходящее слово.

— Да-да! Есть для вас подарок. Нашел это в лавке возле мечети.

На прямых руках, будто монаршую корону, он протянул мне украинский флаг. Украинский флаг! В Тунисе! В городе, где мы не увидели ни одного европейца! Мы все трое замерли с вытянутыми лицами. Ступор.

— Добрый гость говорил, что объедет все шесть континентов. Долгий, долгий путь. Без помощи родной страны никак, — потупившись, объяснил Абдель. Он выглядел смущенным, все так же стоя среди нас с протянутым сине-желтым флагом.

Я первым отошел от внезапно нахлынувшего потрясения, с трепетом принял символ своей страны из рук пожилого тунисца. Прижал бы к сердцу, да как-то неловко стало. Сам-то не догадался взять в кругосветку, а он вот подумал.

— Ну, дружище, — слова застряли в горле, но и не нужны они были в тот момент. Я понял, кому отдам первую книгу отца. — Спасибо!

Мы обнялись, первый, но не последний раз за время пребывания в Тунисе. Вова недоумевающе пощупал краешек флага, с опаской, будто видел мираж в пустыне, и пожал тунисцу руку. Даже Адам выглядел тронутым, хотя к Украине отношения не имел.

Любопытно, что, сам того не ведая, при знакомстве с Абделем я сразу назвал его Проводником. Не гидом, не водителем. А именно так — Проводником, с большой буквы, словно душа сама чувствует близких по духу людей.

Время в пути тянулось долго. Несмотря на то что континент новый и захватывающий, пейзажи за окном автомобиля оставались неизменными всю дорогу. Просторные равнины буро-песчаного цвета, редкие деревца и сухие кустарники, гнувшиеся к земле. Мы также миновали несколько придорожных кафе, где под вывесками висели, привлекая мух, выпотрошенные бараньи туши. Этих животных убили, а потом еще и поглумились над ними. Зрелище настолько же омерзительное, как выброшенная в море банка энергетика.

И все-таки Африка — это континент контрастов и открытий! Прямо посреди бесконечного «лунного» пейзажа нам встретился удивительный оазис. На самом краешке огромной Сахары, у подножия Атласских гор, спрятался тенистый рай, наполненный прохладой и умиротворением. Изумрудное озерцо под сенью пальмовых ветвей находилось чуть в стороне от трассы — найти его самим было бы трудно. И хотя я понимал, что Абдель специально отвез нас к нему, мне нравилось считать, что оазис именно «встретился». Потому что он казался тогда настоящим чудом, сошедшим со страниц сказок про Аладдина, а чудеса должны иногда происходить совершенно случайно.

После оазиса Абдель сменил старый «фольксваген» на «тойоту». Нам предстояло путешествие на джипе сквозь песчаные дюны. Время близилось к вечеру, жара спадала по мере движения к горизонту солнечного диска, но внутри салона было жарко, даже несмотря на открытые окна. Поэтому, едва колеса нашего джипа коснулись раскаленных песков пустыни, я вылез прямо на крышу.

Держась за рейлинги, ты бороздишь просторы Сахары на джипе, словно Христофор Колумб пересекал неизведанный Атлантический океан на носу «Санта-Марии»! Оторвать руки не получалось: «тойота» то и дело подскакивала на дюнах, хоть Абдель и старался вести аккуратно. Встречный ветер щедро сыпал в лицо острыми песчинками. Шляпа слетела и болталась на веревочке где-то сбоку, как собачий язык. И я, как та же собака, стремглав несся навстречу приключениям, кричал и завывал, подпевая ветру.

Прямо над головой мелькнула тень, похожая на ястреба. Инстинктивно пригнулся, вжал голову в плечи и закрыл руками — мало ли что взбредет на ум дикой птице. На секунду оторвавшись от рейлингов, чуть не слетел. Правая нога соскользнула с крыши. Массивный синий крокс заехал аккурат в лоб Адаму, который как раз высунулся из машины, чтобы заснять меня. Изнутри салона послышался хохот Вовы: это Адам решил поближе заснять мое сумасшедшее родео. «Грозным ястребом» оказался наш юркий дрон.

— Ничего-ничего, — приговаривал Абдель. — Скоро пересядешь с коня железного на коня живого.

Он имел в виду, конечно же, верблюда. В Тунисе верблюд — это в некотором роде священное животное, как, например, в Индии — корова. Во всех поэмах, во всех сказках так или иначе присутствуют эти благородные создания. Многие афоризмы отражают прочные отношения между человеком и верблюдом и передают суть этих отношений будущим поколениям. Особенно это прослеживается у кочевых племен — бедуинов.

Абдель рассказал, что приручать верблюдов здесь начинают смолоду. Их тренируют нести всадника, ходить в караване. При этом любому новому наезднику важно держаться уверенно: эти животные чуют слабину и могут отказаться слушаться, а то и лягнуть, если человек не понравился. А уж о знаменитых верблюжьих плевках и вовсе все слышали! При дрессировке верблюд очень привязывается к хозяину и к членам его семьи. Наверное, именно это, помимо выносливости и способности долгое время обходиться без воды, и сделало верблюдов идеальными спутниками африканских кочевников.

Очень скоро мы сами получили возможность убедиться в величественности и гордости этих потрясающих животных. Воистину — корабли пустыни! Они восседали на дюнах, будто на песчаном троне, и вытянули изящные шеи, заметив на подъезде наш джип.

— Какие здоровые! — воскликнул Вова, едва мы вышли из машины и подошли к месту «стоянки».

— Это еще что! Вот попробует добрый гость на таком здоровом усидеть! — чуть хвастливо воскликнул Абдель и подошел к погонщику верблюдов.

— Салям, — глухо проговорил невысокий тунисец, облаченный в темную джеббу. Его голову покрывала цветастая арафатка, завязанная на местный манер. Нижнюю половину лица закрывало что-то наподобие балаклавы — от пыли. Все одежды были длинные, максимально прикрывали кожу — так, что создавалось впечатление, будто перед нами человек-платок.

— Салям! — нестройным хором повторили мы, все еще завороженные верблюдами, которые, к слову, изучали нас с не меньшим оценивающим любопытством.

— Абдель, — Адам вполголоса обратился к нашему Проводнику. — А как залезть на такое чудовище?

Ближний к нему верблюд повернулся и вытянул шею, будто понял, как его только что назвали.

— Сейчас плюнет! — ляпнул Адам по-английски, проворно отступая на безопасное расстояние. Вова прыснул. Его, похоже, огромные двугорбые животные нисколько не пугали.

Проводник заулыбался и покровительственно положил руку на массивный горб, похлопал ласково.

— Перво-наперво: подходи к верблюду с уважением, но без страха.

Человек-платок взялся продемонстрировать. Он спокойно подошел к сидящему животному с левой стороны, привычным движением сел между горбов.

— А теперь внимательно! — прокомментировал Абдель. — Когда он встанет, держаться надо крепко.

По команде верблюд поднялся — сначала на передние ноги, затем на задние. Погонщика при этом так болтануло, как в украинском селе антенну на крыше, но он удержался. С лица Адама не сходил скептицизм: затея путешествовать верхом по Сахаре явно нравилась ему все меньше и меньше.

Мы по очереди оседлали наших парнокопытных. Человек-платок проследил, чтобы животные не взбрыкнули, даже когда Адам, недостаточно замахнувшись, случайно двинул ногой по горбу. С лица оператора буквально сошла краска, но на морде верблюда читалось лишь снисхождение к очередному двуногому и стоическое терпение. Не парься, двуногий, не ты первый такой неуклюжий.

Наш маленький караван медленно, но настойчиво двинулся вглубь пустыни. Повсюду — золотые дюны, нижняя кромка неба постепенно окрашивается оранжевым закатным светом. И все это с трехметровой высоты. Маленький мальчик внутри меня, когда-то отчаянно жаждавший путешествовать, ликовал: он будто попал на обертку конфеты «Кара-Кум». А подросток вспомнил забытый вкус сигарет «Кэмел».

Вечером в пустыне не жарко и не холодно. Просто хорошо! И просто тотально тихо, словно наша небольшая группка попала в безвременье, где ничто мирское не имеет значения. Только податливый песок под копытами верблюдов, бескрайние просторы и закат, знаменующий конец этого удивительного дня. Я раскинул руки широко-широко — так, что в грудной клетке что-то хрустнуло от напряжения. Хотелось плыть по пустыне, обнимая весь мир.

Через несколько часов добрались до поселения бедуинов. Белые шатры кочевников сливались с песком и издалека напоминали большие дюны. Было здесь и несколько хижин, сплетенных из сухих стеблей. Внутри, прямо на земле, расстелены ковры и циновки. Проходи, садись, будь гостем! Можно лишь представить, как раньше путники, странствуя по Сахаре, видели свет костра и тянулись к нему, словно мотыльки.

Неподалеку от поселения за хлипкими заборами отдыхали козы и овцы.

— Как только в небе появляется Венера — это знак, что пора загонять стадо в загоны, — сказал Абдель, проследив за моим взглядом.

Жизнь кочевников накрепко связана с жизнью животных, о которых они терпеливо заботятся. Дети, от мала до велика, привлекаются к уходу за скотом. Самые простые занятия взрослые поручают едва только научившейся самостоятельно ходить детворе. У них есть занятия поинтереснее — смартфоны. Место стоянки бедуины всегда выбирают не случайно: рядом обязательно должно быть подходящее пастбище и источник воды.

Здесь таким источником был рукотворный колодец, совершенно не похожий на те колодцы, что я привык видеть на родине. Это широкая дыра в несколько метров в диаметре, стены которой укреплены камнем, сверху накрыта металлической решеткой. Вокруг колодца, метров на десять-двадцать, все устлано плоскими камешками. Как пояснил Абдель, это что-то вроде «санитарной зоны», где бедуины поддерживают неукоснительную чистоту. Здесь не ходят животные, непозволительно играть детям. Вода в пустыне — святое. Если что-то случится с источником — поселению придется срочно искать новый.

Человек-платок провел нас дальше, чтобы развьючить верблюдов и оставить их отдыхать на стоянке. На подходе мы услышали глухой перестук деревянных колотушек, болтавшихся на шеях животных. На фоне сгущавшихся сумерек звук казался потусторонним.

— Это для тех, кто в темноте ищет дорогу домой, — пояснил Абдель, помогая погонщику развьючивать своего верблюда. — Пустыня бывает суровой, но на все воля Аллаха. Жизнь бедуинов во власти природы и Бога. Иншааллах, друг мой.

Мечеть в поселении тоже была. Позже Абдель подвел нас к ее крытому павильону: над входом в святое место арабскими буквами выведено слово «Аллах». Внутри на земле — коврики для намаза с арабскими письменами. Мне понравилась эта простота.

Тем временем на Сахару вовсю опустилась ночь, плотная и звездная. Бедуины пригласили нас в «столовую» — палатку, в которой прямо на полу был обустроен импровизированный стол. Небольшие эмалированные чаши, в которых горели свечи, стояли по краям. Мы расселись на циновках, подвернув ноги по-турецки, и хозяева угостили нас горячим чаем.

Идеальную тишину нарушали треск костра вдали и негромкий арабский говор. Несколько бедуинов собрались у огня и готовили еду для себя и для нас — белых путников. Было видно, что они никуда не торопятся, насыщенный трудовой день окончен и теперь осталось только насладиться ужином. Я выглянул из-за полога и заметил в руках одного из них барабан, обтянутый верблюжьей кожей.

— Почему бы нам всем не собраться у костра? — предложил Адам. Сказал шепотом, будто не хотел нарушать спокойствие ночи.

Действительно, почему бы и нет? «Материал получится первоклассный», — по привычке отметил я и сам себя мысленно отругал. Как верно подметил утром Абдель, важно уметь отключаться от работы и просто наслаждаться настоящим. Просто быть в моменте.

Бедуины, похоже, владели этим искусством лучше всех. Кстати, как рассказали нам в поселении, это название произошло от арабского «бадауин» — «обитатель пустынь». Их образ жизни сейчас мало чем отличался от того, каким он был сто и даже двести лет назад. Все так же кочуют и перегоняют караваны, занимаются скотоводством и привечают случайных путников. Разве что кока-колу хлещут возле костра. Раньше такой роскоши не было.

— Салям алейкум! — я поприветствовал обитателей пустыни, устроившихся у костра, и мы по очереди пожали друг другу руки. Адам с Вовой, мои бессменные камерамены, приготовились снимать каждую секунду этой сказочной арабской ночи, чем немного смутили бедуинов. Они нет-нет да и бросали на аппаратуру косые взгляды и в целом стали вести себя более сдержанно.

Как ни странно, Вова на этот раз проявил чудеса тактичности и первым спрятал камеру, пока хозяева не набрались смелости. А осмелели они буквально после того, как пустили по кругу туго набитый косячок. Я не смог устоять перед удовольствием раскурить бедуинскую «трубку мира». Вытянувшись, положил под голову куртку и зарылся босыми ногами в прохладный песок, заземлился. На сиренево-синем небе загадочно мерцал Млечный Путь. Где-то в стороне блеяли овцы, доносился мелодичный перестук верблюжьих колотушек. Смеялись дети.

Адам с Вовой тоже смеялись. Показывали бедуинам видео, как Адам днем пытался оседлать верблюда. Пересматривали раз десять и все вместе заливались хохотом, хлопая себя по ляжкам. Один из бедуинов — кажется, Халим — принялся вдохновенно рассказывать о том, что каждый уважающий себя мужчина должен уметь ухаживать за верблюдом и седлать его. Грозился завтра на рассвете показать непутевому гостю с камерой, как это делается.

— Мы пьем верблюжье молоко каждый день. А еще в верблюжьих какашках нет влаги, потому мы часто используем их в качестве топлива для костра, — поделился Халим ценной информацией, от которой у Адама брови поползли вверх.

— То есть наша еда сейчас готовится на говне? — у бедного оператора даже чай носом пошел.

Бедуины взорвались хохотом, повторяя друг другу «говно» на арабском.

— Нет-нет, друг, вы, белые, слабые желудком, — сквозь смех успокоил его Халим. — Сейчас мы готовим на обычных углях.

Адам выдохнул. Вова, кажется, тоже.

Халим вдруг ни с того ни с сего продекламировал короткую поэму, где автор сравнивал любимую женщину с верблюдицей. Это нам перевел на английский Абдель, растянувшийся на песке рядом со мной. Мои мысли тут же улетели за тысячи километров отсюда, в Киев, где меня ждала Маруся. Моя Пенелопа. Повинуясь внезапному порыву, я попросил у бедуинов лист бумаги и ручку (да, помимо кока-колы эти блага цивилизации были им тоже доступны). И прямо там, сидя у костра, подобно товарищу Сухову из фильма «Белое солнце пустыни», начал строчить ей письмо. Огонь отбрасывал на бумагу неровные пляшущие блики, писать на коленях было неудобно, а через плечо периодически заглядывал Адам, так и норовящий заснять на видео мое послание.

— Это личное, — смущенно бормотал я, закрывая текст ладонью. Абдель лишь по-доброму посмеивался, транслируя бедуинам все происходящее на их языке.

То ли повлияло волшебство арабской ночи, то ли острая душевная тоска, накопившаяся за недели разлуки, но на тот момент я не мог представить места и времени лучше, чтобы признаться Марусе в любви.

Я вспоминал наше знакомство. На традиционном One Life Yacht Week в Греции было огромное количество людей, но она в ярко-красном купальнике все время маячила где-то поблизости. Или мой взгляд невольно снова и снова притягивался к ней, выискивал в толпе. Как обычно, я знакомился с новыми людьми, шутил, потягивал у бара виски со льдом, прыгал с палубы в теплые волны — но то и дело краем глаза замечал Марусю. Как она загорает, как жмурится на солнце, как звонко и радостно смеется, запрокидывая назад голову, как позирует с красным флагом One Life. Поэтому, когда на закате мы наконец встретились тет-а-тет на носу яхты, у меня было стойкое ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь.

Говорят, чтобы влюбиться, мужчине достаточно восьми секунд. В тот первый день я наблюдал за ней краем глаза все двенадцать часов. Это сорок три тысячи двести секунд. Так Маруся нежданно и стремительно ворвалась в мою жизнь и стерла одиночество, терзавшее меня последние два года.

Сейчас мне больше всего на свете хотелось, чтобы она оказалась рядом. Чтобы вместе с ней насладиться тишиной и прохладой ночной Сахары, разделить хлеб, приготовленный на огне, молча смотреть на звезды, потому что в такие моменты слова не нужны. Обо всем этом и написал в письме, свернул бережно шершавую бумагу и положил в поясную сумку, словно самое ценное сокровище, чтобы завтра отправить местной почтой в Украину.

Мои спутники в это время разговорились с бедуинами. Те уже в открытую махали и улыбались в камеру. Халим, очевидно, вообще решил стать звездой ютуба.

— Я слышал историю от деда, — неторопливо проговорил он и замолк на мгновение, чтобы подогреть внимание аудитории. Все глаза мгновенно устремились на него, в том числе и мои. — У источника жило племя, и у них было много скота. Жили хорошо, еды и воды было вдоволь. Но на все воля Аллаха, однажды он решил проверить волю племени и разом осушил источник. Люди думали-гадали, что же делать дальше. Самые молодые из них всю жизнь прожили в одном месте, они не были кочевниками по духу. Более опытные соплеменники уходили на поиски воды в пустыню, но ни один из них так и не вернулся.

— Разве племя не должно было уже умереть от жажды? — чуть заплетающимся языком прервал Вова. Он явно разомлел от сытного ужина, «трубки мира» и тепла костра. Адам шикнул на него, захваченный историей Халима.

— Так и было, — согласился бедуин. — Запасы истощались, люди и животные умирали. Когда в племени осталось лишь девятнадцать человек, в центр вышла верблюдица и сказала: «Пусть жажда станет моей путеводной звездой. Я буду идти по пустыне и не сомкну глаз, пока не найду воду». Верблюдица шла долго, ей хотелось улечься на песок, закрыть уставшие глаза в сладкой дреме. Но она знала, что чем дольше отдых, тем дальше цель.

Халим замолчал, повторяя прием с театральной паузой. Мы вслушивались в треск костра, и каждый думал о своем. Наконец он продолжил:

— Верблюдица нашла воду и привела людей к новому источнику. Аллах решил, что племя прошло испытание, и щедро одарил их потомством. Племя росло и стало одним из самых многочисленных в Сахаре. Они и по сей день живут где-то в пустыне, к северо-западу отсюда.

Казалось, мы все разом выдохнули.

— А в чем мораль истории? — задумчиво поинтересовался Вова и громко отхлебнул чай из керамической чаши.

— Мораль в том, — заулыбался Халим, — что если долго греться у костра, пить чай да глядеть в небо, то умрешь, так и не найдя источник. Долгий отдых сегодня отнимет силы завтра.

— Прокрастинация! — воскликнул Вова, пораженный внезапным открытием и мудростью кочевников. Бедуины, конечно, не поняли этого слова, но закивали с умным видом.

Разговор плавно ушел в бытовое русло. Я смотрел в небо, думал о Марусе, до меня периодически долетали отрывки диалога. Халим узнал, что Адам из Голландии, и рассказал, что однажды там работал.

— В Амстердаме? — уточнил Адам.

— Да-да! — истово закивал бедуин, расплескивая чай. — Да, в Берлине работал! В Голландии, в Берлине!

Адам выглядел сбитым с толку. Мы с Вовой и Абделем приглушенно захихикали. Было совершенно очевидно, что бедуин никогда не покидал пустыни и просто хотел польстить Адаму, что знает его родину. Он подкурил еще одну «трубку мира» и снова передал ее по кругу. Так мы и уснули, у костра, как люди из притчи Халима. К счастью, нам не нужно было искать источник.

На следующий день мы снова сидели на верблюжьих горбах. Поселение бедуинов осталось маленькой точкой на горизонте, и я постоянно оглядывался, провожал взглядом эту точку до тех пор, пока ее еще было видно. А потом и пустыня закончилась, мы пересели в джип. В груди щемило чувство, что я оставил там что-то важное. Хотелось пообещать себе вернуться в Сахару, в это поселение, чтобы снова погреться у огня, послушать удивительную тишину самой большой пустыни в мире, преломить хлеб, испеченный своими руками, послушать истории Халима. Но я понимал, что даже если вернусь, не застану племя бедуинов на том же месте. В ту же реку не войти дважды, нужно уметь наслаждаться каждым мгновением, и затем отпускать его с легким сердцем. Каждая минута нашей жизни — уникальна и неповторима, тем и ценна.

По пути назад мы заехали на местную почту, которая сильно напоминала типичные совковые отделения. Те же окошки с вечно недовольными операторами, те же пенсионеры в очереди, только одетые в джеббы и паранджи. Но главное — я отправил письмо Марусе, в надежде, что оно дойдет до нее раньше, чем мы встретимся в Барселоне.

В Хаммамет добрались быстро, остановившись лишь на красивом соляном озере, которое ничем не уступает знаменитому Бонневиллю в США. До заката успели вернуться в порт, откуда все начиналось. Погода была безоблачная, но ветер переменился. Я оставил Вову и Адама ужинать в кафе, а сам отправился к морю с Абделем.

— Добрый гость! Вот ты завтра уплывешь на европейский континент. Чему тебя научила Африка? Чему тебя научил Тунис и друг Абдель?

Я стоял близко и заметил, как проявились гусиные лапки в уголках его глаз. Проводник смотрел вдаль, на старый город Медину, откуда началось мое знакомство с Черным континентом, и улыбался. Но мне почему-то казалось, что ему грустно.

— Во-первых, нужно уметь откладывать все дела и жить настоящим, — я вспомнил чудесный завтрак-сюрприз и первый рассвет в Хаммамете. — Во-вторых, не стоит слишком долго греться у костра, иначе на следующий день не будет сил искать источник, — спасибо Халиму за эту бедуинскую мудрость. Я сделал паузу и набрал побольше воздуха в легкие. — И в-третьих, важно благодарить хороших людей, которых встречаешь на пути.

С этими словами я протянул нашему проводнику книгу отца. Абдель был явно обескуражен от неожиданности и уставился на книгу «Современные афоризмы и алогизмы» автора Александра Сурина. Затем нерешительно взял ее в руки.

— Эту книгу написал мой отец, которого больше нет в живых, — пояснил я как можно скорее, чтобы не заставлять тунисца чувствовать себя неловко. — Она на русском, и ты, конечно, ничего не поймешь. Но я хочу, чтобы частичка отца и частичка моей страны была с тобой. Ты хороший человек. Наверное, лучший из всех, кого я встретил в Африке. Пусть она будет твоей.

За время путешествия по Сахаре мы с Абделем по-настоящему сблизились, хотя и думаем на разных языках, живем на разных континентах и даже верим в разных Богов. Но этого человека мне подсказала душа.

Проводник посмотрел на книгу по-новому, будто в его руки попало подлинное сокровище. Он аккуратно потрогал переплет, перелистнул страницу за страницей до самого конца. И наконец поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.

— Я буду хранить ее, друг! И переведу ее на арабский язык! — Абдель прижал книгу к груди.

Тогда я понял, что не ошибся в выборе, поскольку и у самого глаза были на мокром месте. Отец никогда не был в Африке, но теперь его частичка находилась здесь, и она была в добрых руках.

Абдель проводил нас до самого парома, хотя давно мог уйти по делам или вернуться к жене и детям, которые наверняка соскучились по нему за те несколько дней, что мы провели в пустыне. Как бывает после всякого хорошего приключения, на смену впечатлениям пришла некая опустошенность, которая поселилась во мне и сопровождала весь обратный путь к европейскому континенту. Весь путь я молчал, лишь изредка вяло реагируя на очередные бодания в бесконечном матче Вова vs Адам. На следующее утро я увидел, как один из пассажиров-тунисцев затушил окурок о поручень палубы и там же бросил. На этот раз, не произнося ни слова, я поднял и отнес его в урну неподалеку. Это было единственное происшествие на пароме.

Генуя встретила прекрасной погодой и полным штилем. Волнение было только внутри: ждет ли нас на том же месте наша брошенная машина? Вот поворот, и… Вот он, наш дорогой железный конь. Стоит себе и блестит на солнце там, где мы его оставили. Чудеса! Чистенький, целехонький и даже не поцарапанный!

Генуя — портовый город, и я ощутил это сразу. Дело было не в белоснежных мачтах, покачивающихся на волнах, словно плавучий лес. И не в соленом запахе моря, который ощущался в соседних с набережной районах. Это была настоящая собственная атмосфера — по-итальянски суетливая, немного «базарная» и экспрессивная, но невероятно колоритная. Отталкивающая и затягивающая одновременно. В такие города либо влюбляешься с первого взгляда, либо ненавидишь и никогда не приезжаешь снова. Мне повезло влюбиться.

Утром мы с Вовой оставили Адама отсыпаться после африканской поездки и разбирать материал, а сами отправились исследовать город. И мне, и ему Генуя приглянулась, в отличие от нашего любителя безопасности и комфорта. Чем-чем, а безопасностью город похвастаться никак не может. Я был о том очень наслышан и держал ухо востро, а поясную сумку с деньгами и документами — в поле зрения.

Но все-таки сумбурное ощущение праздника незримо искрилось в воздухе. Над головами болталось разноцветное белье, которое традиционно вывешивали на веревках, протянутых от стены до стены на узких улочках. Низкие металлические лампы, похожие на тарелки НЛО, покачивались в такт ветру. Подъемы и спуски, повороты и тупики складывались в причудливый городской лабиринт. Старинные здания здесь никто не реставрировал, но в этой небрежной обшарпанности и заключался неотразимый шарм Генуи. Фрески, лепнина и колонны сохранились здесь будто бы в первозданном виде. Мы в Италии! Bene! Perfettamente![14]

Прогулявшись по привокзальному району, где располагался наш отель, мы с Вовой повернули через центр к местному рынку, дабы продегустировать знаменитые местные деликатесы. Аранчини с моцареллой, морепродукты на гриле и, разумеется, бутылочка сухого белого стали нашим уловом. Мы решили не заходить в заведение и, как студенты, разделили трапезу прямо на лавочке.

— Alla salute![15] — произнес я услышанный где-то тост и, пригубив вино из горлышка, передал Вове.

Близился час сиесты. Жизнь в Генуе замедлялась, лавочки и рестораны закрывались, люди на время расходились по домам к семьям.

— Слушай, я вот тут думаю, — нерешительно начал Вова, когда бутылка уже показала дно. — Может, не стоило оставлять Адама одного выбирать материал? Выберет ведь самые запоротые кадры, как обычно.

Я едва удержался, чтобы не закатить глаза. Казалось, их междусобойный конфликт исчерпал себя еще в пустыне, когда мы дружно ржали над голландским Берлином бедуинов и пускали по кругу «трубку мира». Но с возвращением из дивного арабского мира вернулись и прежние терки.

— У нас все серии получились отличные, Вова. Если Адам накосячит с кадрами, выберешь потом свои. — И в шутку добавил: — Ну если тебе охота проводить такой классный день в четырех стенах перед монитором — велкам. О! А еще лучше — посидите вдвоем с Адамом, для ускорения процесса.

Подействовало. При мысли, что придется отбирать кадры вдвоем, у Вовы дернулся глаз. Тема операторского профессионализма и командной работы закрылась прямо на этом месте.

Мы двинулись в Старый порт, который считался одной из главных достопримечательностей Генуи. Когда-то в эту живописную гавань заходили корабли, груженные специями, тканями и рабами. Теперь припортовая площадь Карикаменто стала центром. И хотя я не очень люблю типично туристические места, именно здесь мне понравилось из-за сравнительно небольшого числа таких же праздношатающихся, как мы. В будний день мы бродили здесь чуть ли не в одиночестве.

Я сделал несколько обывательских фоток декоративного корабля, стилизованного под старину, посмотрел колесо обозрения. Подниматься на него мы не стали. В тот момент хотелось быть как можно ближе к земным страстям Генуи, с головой окунуться в стремительное течение местной жизни. Все-таки есть что-то ностальгическое в том, чтобы бесцельно шататься по городу, улавливать обрывки чужих разговоров на незнакомом языке, наблюдать, как обедают чайки на причале, и бросать им корочки пиццы. Которыми они, кстати, побрезговали. Наверное, кроме нас на площади Карикаменто было полно желающих покормить птиц чем-то вкусным.

Когда солнечный диск начал клониться к горизонту, мы с Вовой стояли на самой кромке причала, глядя, как закатные лучи игриво отплясывают на волнах. Но с наступлением темноты лик портовой Генуи необратимо менялся. Тут и там стали попадаться бездомные, до этого прятавшиеся в своих укромных уголках, проститутки в поисках заработка, стремные типы откровенно бандитской наружности. В какой-то момент мы свернули не туда и наткнулись на разборки с поножовщиной стенка на стенку. Слава богу, драка происходила в конце улочки. Увидев это, мы, не сговариваясь, очень синхронно развернулись и быстро, почти бегом, зашагали в противоположную сторону, стараясь не привлекать внимания.

Чернокожий тип перехватил нас буквально поперек улицы.

— Хей-хей, ребята, куда-то спешите? — обратился к нам на английском с акцентом. У меня возникла стойкая ассоциация с харьковскими гопниками. Его мощный торс загораживал дорогу вперед, отступить назад — значило вернуться туда, где был замес с поножовщиной.

— Да, мы встречаемся с другом на площади Карикаменто, — спокойно ответил я, внутренне сжимаясь в пружину.

Чернокожий подозрительно сдвинул брови. Ноздри на его массивном приплюснутом носу раздулись, будто он нас обнюхивал.

— В Италии нельзя спешить, — резюмировал он и резко хлопнул меня по плечу. Я чуть не заехал ему на автомате. Но Генуя — не то место, где стоит распускать руки в подворотне. — Хотите траву купить?

И тут я заметил, что от него доносился отчетливый аромат травки. Тип зашарил по карманам и достал маленький сверток. Он даже не рассматривал вариант, что мы откажемся.

— Да, конечно, давай траву, — не без опаски достал кошелек и отсчитал чуть больше суммы, которую он назвал.

Чернокожий довольно кивнул и на прощание еще раз хлопнул по плечу, на этот раз Вову.

— Это отличная трава! Добро пожаловать в Геную! — крикнул он в напутствие, перед тем как исчезнуть за поворотом.

Можно сказать, мы откупились. Спеша как можно скорее выбраться в более людное место, мы направились обратно на площадь Карикаменто. По пути Вова таки дунул, хоть я и рекомендовал ему воздержаться хотя бы до ужина. Зная, что Адам будет ждать нас в ресторане Eataly Genova, я кожей чувствовал, что трава не пойдет на пользу общению.

Адам с видом эстета вращал в руках бокал, наблюдая за бликами света в вине, когда мы буквально ввалились в ресторан. Вова, уже слегка поплывший, плюхнулся на стул напротив. Наш вид резко контрастировал с холеным образом Адама, одетого с иголочки. Думаю, он тщательно готовился к первому выходу в люди после Африки. По крайней мере, свежевыглаженная рубашка и шевелюра, уложенная бриолином волосок к волоску, говорили именно об этом. Я попросил у официанта еще два меню.

— Как твои успехи с видео? — без вежливого small talk[16] начал Вова.

— И тебе привет, — усмехнулся Адам, явно не настроенный на конфликт. Все его внимание было по-прежнему сосредоточено на бокале. Уж не знаю, что он там рассмотрел.

— Вечер добрый, signore[17], — спародировал Вова, издевательским жестом снимая невидимую шляпу. И как-то странно хохотнул.

Адам наконец отвлекся от вина и бросил на своего коллегу удивленно-вопросительный взгляд.

— Ты что, накурился? — без обиняков спросил он.

— Давайте закажем еду. Вовчик, предлагаю взять пиццу на двоих, — я сделал попытку увести назревающий конфликт в безопасное и сытое русло.

— На твой выбор давай возьмем, — украинский режиссер удостоил мое предложение мимолетным кивком и снова впился глазами в Адама, который, судя по виду, ни на какие провокации вестись не собирался. Чем еще больше драконил Вову.

— Так что там с видео? В серию попадет хоть один мой кусок? Или аж целых два?

— Я не виноват, что ты снял так мало хороших кадров, — пожал плечами Адам.

Пузырь лопнул.

— Пиццу «Неаполитано», пожалуйста, большую, — заказал я как можно громче, будто звук моего голоса мог отвлечь этих воинственных творческих личностей. — Ребята, давайте поедим.

Теперь я уже был глубоко в роли кота Леопольда. По безнадеге. Но безуспешно.

— А я не виноват, что ты такой гондон! — бросил Вова. — Кадры для прошлой серии нарезал тоже ты. И конечно, выбрал все свои.

Похоже, нам продали очень злую траву.

— Так и остался бы сегодня в отеле монтировать, вместо того чтобы гулять по городу, — Адам резко отставил бокал. Ему принесли лазанью.

— Ребята, не портите вечер, такой хороший день был. Вовчик, мы отдохнули, Адам поработал. Не загоняйся. Дай человеку поесть спокойно, — тут же я понял, что это не тот аргумент, которым можно успокоить.

— Без проблем, — он отбросил белую льняную салфетку, которую было разложил на коленях. — Тогда ешьте сами. А я пойду в отель.

С этими словами встал, едва не перевернув стул.

— Проспись, кретин! — крикнул ему напоследок Адам. И добавил мне: — Что за дрянь была?

Я уже просто сидел, обхватив руками голову.

— Ничего, пусть и правда отдохнет. Завтра будет в порядке, — ответил, стараясь не думать об этом самом «завтра».

Официант, ставший очевидцем сцены, тактично принес один набор приборов для пиццы вместо двух. Мы с Адамом прикончили еду почти в полном молчании, потрясенные тем, как все обернулось. После второго бокала вина начали потихоньку приходить в себя и даже перебросились парой фраз о Генуе.

Под сытные итальянские блюда вино уходило только так. Поэтому в отель мы вернулись уже глубоко за полночь. Завалились на кровати прямо в одежде, а рано утром были разбужены демонстративным шарканьем ног по комнате. Вова деловито выхаживал взад-вперед. На его кровати лежали сложенные вещи. Рядом на полу — открытый чемодан. Адам раздраженно цокнул языком и перевернулся на другой бок.

— Что ты делаешь? — спросонья я сразу не понял, что происходит.

— Я уезжаю, — коротко ответил Вова.

— Куда это?

— Домой еду. Не могу уже работать. Извини, — он говорил на взводе, рублеными фразами.

— Уфф…

Привести себя в вертикальное положение оказалось самым трудным. Отговаривать не стал. Черт с ним, что я останусь без одного оператора и по совместительству режиссера. Планировалось, что Вова будет с нами до Барселоны, но что тут поделать. К тому же в последнее время мне казалось, что так будет даже лучше. Пусть меньше ракурсов, да и монтаж затянется, зато отсутствие конфликтов явно пойдет на пользу и проекту, и моей психике.

Через полчаса сборов Вова забрал гонорар и покинул нашу команду. Мы с Адамом остались вдвоем в комнате. Переглянулись в нерешительности, будто не веря в происходящее. Адам, взлохмаченный с утра, с синяками под глазами, выглядел не таким довольным, как я мог предположить. Но и на его похмельном лице однозначно проступило облегчение.

Я какое-то время сидел на кровати, уставившись перед собой в одну точку, пытался вспомнить, в какой именно момент и что же пошло не так. Ответ приходил только один — все. Командная работа не задалась с первых кадров. Конфликт поутих на время в Африке, потому что оба оператора изрядно уставали. Адаму к тому же приходилось тратить силы на оседлание верблюдов, и энергии на претензии не оставалось.

Когда Адам расхохотался, я понял, что последнюю мысль высказал вслух, и сам натянуто улыбнулся. Конечно, жаль, что так все вышло. И Адам, и Вова — отличные спецы. По отдельности. Вместе их химическое соединение — это что-то взрывоопасное.

Так мы уже дуэтом взяли курс на Францию.

В тот день было пасмурно, в воздухе пахло дождем и настоящей осенью. Тем не менее дорога была потрясающей! Прованс, куда мы въехали спустя пару часов, — уникальный регион, где ландшафты меняются один за другим, будто каждые десять-двадцать километров меняешь страну. Бухты-каланки, шикарные пляжи, невероятно красивые ущелья, природные заповедники, дюны, бескрайние лавандовые поля. В Провансе хочется дышать полной грудью и наслаждаться жизнью, впитывать красоты природы, солнечные лучи (когда они есть) и благоговеть от вкуса прохладного розе.

Если бы Прованс нужно было описать одним словом, я бы сказал: аромат. Здесь все наполнено запахами: лаванда, шалфей, майоран, розмарин, тимьян — и свежий запах воздуха после дождя. Регион стал источником вдохновения для художников и писателей, и проезжая, я понял почему. Дух настоящей Франции живет в Провансе. И в этом я имел возможность убедиться, когда мы добрались до местного кемпинга.

Здоровенный лабрадор встретил приветственным лаем, едва мы въехали на территорию. Пса не смущал ни ливень, ни грязь — он все прыгал вокруг нашей машины, радуясь посетителям и происходящему. Я вспомнил своих собак, которых не видел уже несколько недель, и в сердце защемило. Понимают ли они там, в Киеве, что я не бросил их, а просто уехал на время? Эх, запустить бы их сюда, побегать по окрестностям, побросать тарелку, подурачиться!

Тем временем лабрадор деловито сопроводил меня к милому домику в прованском стиле. Адам не захотел мокнуть под непрекращающимся ливнем и решил ждать в машине.

Дверь открыл благодушного вида мужчина лет 65, похожий на Луи де Фюнеса — не внешне, а каким-то особенным шармом, взглядом, озорной улыбкой. В целом — типичный такой француз.

— Велкам, месье-е-е! — протянул он немного в нос. — Ну и погодка! Проходите, не стойте на пороге! Желаете остановиться на ночь, месье?…

— Артемий, — представился я.

— Месье Артеми, — он по-французски поставил ударение на последний слог. — В машине ждет ваша прекрасная спутница?

Я расхохотался.

— Моя прекрасная спутница, да! Но спальные места нам нужны отдельные.

«Де Фюнес» выглянул из окна и, увидев слегка отросшую щетину Адама, засмеялся в ответ.

— О, ай эм сорри, месье Артеми. В наш кемпинг приезжают в основном влюбленные пары, поэтому я подумал…

— Да ничего страшного. Мне с моим спутником предстоит такой трансатлантический круиз, как будто мы и в самом деле молодожены, — отшучиваясь, я мимоходом осматривал диковинный дом. Все здесь было стилизовано и обставлено в уютной прованской манере: все светлое и лавандовое, с мелкими детальками, милыми мелочами вроде старинного велосипеда у стены, расшитых подушек и свечей. Пахло, кстати, тоже лавандой и немного мылом. В доме ощущалось присутствие женской руки.

— У вас красивый дом. Вы живете с семьей? — поинтересовался я.

Француз тепло улыбнулся.

— Так и есть. Дом обставляла жена, которой, к сожалению, больше нет в живых. Но ее дух все еще здесь, со мной, в нашем доме, в нашем кемпинге.

— О… прошу прощения, мне очень жаль, — я смущенно потупился. Не ожидал услышать.

— Ничего, месье, я люблю нашу историю и не против вопросов. Хочу, чтобы как можно больше людей узнало о том, какой была моя жена и как сильно она любила свое дело. Мы вместе построили этот кемпинг с нуля, много труда вложили, это дело нашей жизни. Здесь много воспоминаний — и хороших, и плохих. Мы пережили лучшие и худшие времена и оставались вместе, пока смерть не разлучила нас.

«Де Фюнес» говорил драматично — так, что у меня даже слегка защипало в глазах. Бывает же такая любовь!

— Вам не тяжело находиться здесь, где столько всего напоминает о жене?

— О нет! — заулыбался он. — Напротив, я чувствую, что должен быть здесь. В кемпинге кажется, что она все еще рядом и мы вместе. Пусть даже не физически. Посетители это ощущают, кстати. Поэтому сюда тянутся влюбленные, и я подумал…

— …что я приехал сюда с женой.

Может, и вправду стоит вернуться сюда однажды с Марусей?

— Да. Вы путешествуете с другом? — поинтересовался француз, кивая на Адама в машине.

Я поделился планами на кругосветку и в общих словах описал маршрут. Вспомнил и про Марусю, сказал, что скоро увижусь с любимой. По мере рассказа глаза у моего собеседника то загорались, то как-то странно поблескивали.

— Это прекрасно, месье, что вы встретили свою любовь. Но мне грустно, что вы расстались так надолго. Я бы не хотел расставаться с духом моей жены, поэтому путешествую отныне только в своих воспоминаниях.

Столько теплоты и светлой грусти было в его словах… Нестерпимо захотелось увидеть Марусю, обнять ее, порадоваться, что мы живы и вместе. Француз еще немного рассказал мне о кемпинге, об истории, и я окончательно укрепился в мысли, что хочу сюда вернуться с ней.

Мы проговорили совсем недолго — в машине ждал Адам, да и время было позднее. А на следующее утро нужно было выдвигаться дальше, в Марсель. Хозяин кемпинга посоветовал поехать живописной дорогой «рут де крет» — маршрутом кретов — и посмотреть по пути Вердонское ущелье.

Мы, конечно, так и сделали, получив впечатления, сравнимые, пожалуй, с поездкой в автопоезде в Словении! Колоссальные масштабы, просторы, необъятные глазу, отвесные скалы, а в самом низу, словно ниточка, вьется изумрудная река — это ущелье Вердон. Иногда самые удивительные места мир приоткрывает нам по счастливой случайности. Если бы мы не остановились в этом кемпинге, я бы и не узнал, что такое место существует. На фоне истории француза Вердонское ущелье и Прованс навсегда будут ассоциироваться у меня с историей вечной любви.

Жаль было покидать такое энергетически сильное место, но кругосветка не ждала. В Марселе предстояло встретиться с нашим ванлайфером — Димой, который служил не где-нибудь, а в самом Французском Иностранном легионе. В самой знаменитой армии мира.

Встреча эта, уже сама по себе знаменательная, поскольку знали мы друг друга давно, а виделись редко, совпала с еще одним нетривиальным событием — футбольным матчем. Да не каким-нибудь, а встречей заклятых врагов: «Олимпик Марсель» — «Пари Сен-Жермен». Это зашквар никак не меньший, чем на матчах «Динамо» с «Шахтером», если не сказать больше. Мы сильно спешили, посему в ущелье сняли не очень много кадров, к большому сожалению Адама, который без Вовы вроде крылья расправил и принялся работать с двойным усердием.

С Димой мы встретились в баре Brasseurs. Готов биться об заклад, что если поставить Диму в ряд с другими парнями и дать задачу случайным прохожим определить, кто из них служит во Французском легионе (да и вообще кто из них вояка), то даже чемпион программы «Суперинтуиция» не сможет этого сделать. Димон — высокий, стройный, спортивный, вообще не перекачанный улыбчивый и скромный парень. Никаким боком не ассоциирующийся с армией. Настоящий голубь мира — в хорошем смысле этого понятия, конечно. Он уже ждал меня за барной стойкой, застолбив мне стул своим айфоном. Заказали по местному марсельскому пиву.

— Дим, — после двух больших глотков из необычной формы пивной кружки начал я, снедаемый любопытством, — каково оно вообще? Как служится иностранцам во Французском легионе?

— Ты знаешь, очень хорошо! — широко улыбнулся Дима, явно ожидавший этого вопроса. — Я сюда приехал внезапно, родители узнали об этом за четыре часа до вылета самолета. А о планах знал только один ближайший друг.

— Как тебе вообще это пришло в голову?

— На самом деле в детстве краем уха слышал, что есть такая армия, которая нанимает иностранцев. А я всю жизнь мечтал быть военным. Вот и решил: почему бы нет.

— И ты поехал наобум? Просто подорвался и поехал?

— Да! Просто подорвался и поехал. И первое, что заметил в легионе, — действительно очень много иностранцев. Из Украины, Непала и даже из таких стран, о существовании которых и не подозревал. Чтобы ты понимал, у нас сейчас сто пятьдесят две национальности.

— О! — только и выговорил я, не в силах представить такую многонациональную ораву.

— Да, именно «О!», — широко улыбнулся ванлайфер. — Жить в таком миксе — интересно, постоянно узнаешь что-нибудь новое. Сразу скажу — в легион все приезжают служить Франции, и одно из первых условий, которое нам озвучили, — никакой политики и драк. Индусы и пакистанцы, израильтяне и палестинцы, украинцы и россияне — все живут мирно бок о бок.

Выходит, если и есть место, где люди могут забыть о разногласиях, — так это Французский легион. Может, стоило направить туда Адама с Вовой? Я отхлебнул еще пшеничного пива, пряча улыбку за кружкой. Вытер пену рукавом, выдержав паузу.

— Окей, а как принимают на службу? Ты же не можешь просто взять и прийти с улицы?

— Могу! — в очередной раз огорошил меня Дима. — Я так и сделал: просто взял и пришел. С паспортом на КПП. У меня сразу изъяли все личные вещи и вот так, с порога, отправили на первую проверку — подтягивание.

— Подтягивание?

— Да. Подтягивание, пробежка и другие тесты на базовую физическую подготовку. Но это только в первый день. Дальше мне предстояло еще две недели постоянных проверок, прежде чем меня приняли.

Вокруг нас уже вовсю гудели болельщики «Олимпика». Официант вынес огромную тарелку с закусками — колбасную нарезку, луковые кольца в хрустящем кляре и чесночно-сырные булочки. Набор «Антиромантика» — подумал я и вспомнил о Марусе. Совсем скоро мы увидимся в Барселоне! Точно. Надо не забыть накануне встречи прекратить заказывать чесночные и луковые закуски.

— И все эти две недели ты платил за проживание на территории легиона? — скорее отвлекая себя от мыслей, чем реально интересуясь, спросил я.

— Наоборот! Мне платили. Тридцать пять евро в день. Немного, но там особо ничего и не надо было. Жилье, еда, одежда — все уже было.

— Хорошо устроился. И что после всех проверок? Просто: «Вы приняты» — и все?

— Нет, конечно. Дальше была, как в компьютерных играх, встреча с боссом. Мы это называли «интервью с гестапо», потому что задавали порой очень неудобные и личные вопросы, которые, по идее, должны были вывести меня из себя. Но не вывели, — Дима позволил себе немного похвалиться. — Я был готов к этому психологически.

— А что насчет горячих точек? Часто бросают туда? И как выбирают солдат, которых собираются отправить?

— Как минимум половина солдат пришли на службу за адреналином, которого тут не получили. Потому что в первую очередь мы — французская армия, а не частная. Но иногда действительно нас перебрасывают в горячие точки. В основном это Африка и французские колонии.

На минуту я задумался. Бросить привычную жизнь, чтобы уехать служить чужой стране и сражаться за нее в разных частях света. Каким складом характера нужно обладать? Быть космополитичным или, наоборот, консервативным? И уж наверняка во Французском легионе проводилась какая-то внутренняя идеологическая работа с солдатами.

— Так и есть, — отозвался Дима на неозвученный вопрос. — И в этом большое отличие от типичной украинской армии, например. Возьмем дедовщину. Она у нас тоже есть, конечно. Но, в отличие от культуры постсовка, где молодняк гоняют за сигаретами и заставляют драить сортиры, наши «деды» скорее наставляют, показывают, как нужно правильно себя вести в армии. Учат дисциплине, у нас есть свой кодекс чести. Но самое главное, Французский легион — миротворческий, и это красной нитью проходит по всей нашей идеологии. И именно это, пожалуй, главная причина, почему я хотел служить именно здесь.

— Думал, ты пришел наобум, вспомнив мечты из детства, — предположил я, отправляя в рот кусок лукового кольца в кляре.

— Ну-у, отчасти так и было. Моя детская мечта — стать офицером и попасть в ООН, в организацию, которая действительно что-то решает. А, как я уже говорил, Французский легион — это миротворческая армия. Улавливаешь? Я пришел в армию не для войны, а для мира.

— Ну, круто, что и сказать, — ни на грамм не слукавил я, — нечасто встретишь людей, которые проносят свою мечту детства через всю жизнь и воплощают ее. Это, наверное, такая же редкость, как школьные браки «долго и счастливо», — отметил я, радуясь внезапной метафоре, пришедшей на ум.

Дима заулыбался, потрясая кусочком бекона в мою сторону, мол, зришь в корень.

— И я буквально в шаге от этой мечты сейчас, чувак. Я совсем близко! Мне осталось пройти один конкурс.

— Это круто! — снова повторил я. — Мечта необычная и благородная. Надо же — скоро смогу похвастаться, что у меня есть друг в ООН! Успехов тебе в этом, дружище! — Мы звонко чокнулись.

Один маленький бокал пива — максимум, который позволителен для того, чтобы сесть за руль. Даже в день матча «Марсель» — «ПСЖ». Но даже этого хватило, чтобы перепутать поворот и подъехать к стадиону за час до начала игры совсем не с той стороны и угодить в самый тупик стремного марсельского района. В наш расписной мерседес с непонятными местным номерами тотчас впились сотни глаз. Казалось, даже все марсельские коты повернули к нам головы из мусорных баков. Народ явно готовился к встрече с нежданными парижскими гостями и был уже даже не в подпитии, а в полном угаре. Штыном и мочой были пропитаны насквозь все стены вокруг — настолько, что, казалось, и сам воздух утратил кислород в своем составе. Черные, арабы, французы-моряки, но не с открыток в сувенирных лавках, а скорее прямые потомки Квазимодо окружили нашу пеструю машину со всех сторон. Кто с палками, кто с нунчаками, кто со стальными цепями, обкрученными вокруг забитых синими татухами рук. Кто-то из них что-то громко проорал неустойчивым баритоном.

— «Что это за уроды сюда приехали?» — бледнея, перевел мне Дима.

Адам понял это без перевода и, видимо, на автомате поднял камеру, собираясь снимать.

— Спрячь немедленно камеру, придурок, — не оборачиваясь к нему на заднее сиденье, пролепетал я вполголоса. Стало не по себе.

Первым сориентировался Дима, который аккуратно приоткрыл дверь и на чистом французском максимально спокойно поинтересовался у толпы билетами на матч. Что, в принципе, мы и собирались сделать — правда, в менее радикальной атмосфере. Взгляды заметно подобрели, и нам указали на бар в подвале, где мы можем попытаться купить билеты. Толпа ультрас расступилась и вернулась к своей обязательной программе с воплями речевок, в первую очередь испепеляющих «ПСЖ».

Я решил переставить машину куда-то максимально подальше от бара, от греха и вообще от всей этой движухи, а Адам после увиденного принял твердое решение не идти на игру и остаться ждать нас в машине. Смотреть на то, как обезумевшие футбольные ультрас молотят друг друга на подходах к стадиону, ему было совершенно неинтересно. Он предпочел, как он сам выразился, «поснимать окрестности». Хотя, возможно, чтобы поснимать местных баб в тиндере. Пока все местные мужики на футболе. У него теперь в распоряжении целая машина на целых два часа.

Шансы взять рядом два билета гораздо выше, чем три, поэтому я даже не стал спорить. Тем более что хоть кто-то за машиной присмотрит. Прямо с порога в баре нас, двух далеко не хрупких мужиков, впихнули в непроглядный чад и смог, а потом как волной канализации прибило к барной стойке. Здесь правил бал бородатый бармен со стеклянным глазом, вылитый герой из романов Виктора Гюго, который тут же приказным тоном потребовал от нас заказать выпивку. И уже через мгновение, даже не поинтересовавшись нашими предпочтениями, разлил полбутылки бурбона нам с Димой по двум стаканам. Пришлось опустошить стаканы залпом. И тут же словно ниоткуда перед нами возник местный делец, который, видимо, и был за решалу по билетам. Худощавый, жилистый, невысокий, со шрамом на щеке, он был до ужаса похож на Франка Рибери[18], но рассказать ему об этом сходстве я не решился. Дима сказал ему, что мы хотим и сколько, тот кивнул, потребовал предоплату 100 евро, на пять минут нырнул в море ультрас и вынырнул уже с билетами.

Был риск нарваться и на обман, и на фальшивые билеты. Да и вид торгашей совсем не внушал доверия. Марсель — такой же портовый город, как Генуя, и ночная жизнь тут, мягко говоря, весьма насыщенная. Ультрас — парни жесткие, но благородные. Как пираты. Поэтому билеты оказались настоящими, как и любовь этих парней к своей команде. Конечно, она понятна далеко не всем. Но какая есть. Ультрас — они одинаковые по всему миру. И это здорово, что они приняли нас как своих, несмотря на то, что один из нас вообще ни бум-бум по-французски, а другой — говорит с заметным акцентом.

В какой-то момент резко прозвучал боевой клич, и все в баре по этому сигналу напялили капюшоны, заправили в рукава цепи, палки и дружной толпой ломанулись на выход. Нас с Димой эта река вынесла уже в противоположном направлении в тех позах, в которых застал клич. Я только на улице понял, что сжимаю в одной руке билеты, а в другой — недопитый стакан с бурбоном.

Мы шли в толпе ультрас «Марселя», и несмотря на то, что ни за одну команду не болел, я почувствовал невероятный подъем. Фанатские выкрики доносились отовсюду. Я видел людей, пробирающихся к месту события с заготовленными файерами. Воздух трещал и был словно наэлектризован. В той же толпе, на удивление быстро — не так, как это обычно происходит на киевском НСК, — мы миновали металлоискатели и поднялись по ступенькам на трибуну.

— Вау! — закричал я, не в силах сдержаться.

Звук голосов, скандирующих названия команд, сливался в многотысячный гул, от которого дрожал пол. Вибрация настолько сильная, что отдавала в грудную клетку, и хотелось скандировать вместе со всеми в едином порыве. Флаги реяли над головами, дым от файеров проникал в легкие. Это вам не цивилизованные, вылизанные матчи. Это Марсель, черт его дери! Портовый город, выбившийся во французскую элиту всерьез и надолго, сегодня играет против клуба миллиардеров. Неймара, Кавани, Анхеля ди Мариа, Килиана Мбаппе[19]! Этот матч — настоящее событие для города, у которого дух революции и жажда справедливости в крови, в ДНК.

Первый тайм потомки «Марсельезы» бились как львы. Но к середине второго сказался класс парижан, и Мбаппе положил в ворота «Олимпика», надо признать, красивый гол. Мы были искренне расстроены и принялись поддерживать «наших» до срыва голосовых связок вместе с соседями-ультрас. Ближе к концу матча, когда стало понятно, что команда Марселя проигрывает, в ход пошли петарды со стороны ультрас-сектора трибун и слезоточивый газ им в ответку. Все это происходило буквально в двадцати метрах от нас, и усидеть на месте становилось все сложнее. Взбудораженные, возмущенные трибуны рвали и метали. Мы видели, как полицейские обступили плотными тройными-четверными рядами фанатов «ПСЖ». Обстановка накалялась с каждой минутой. Я пытался все снимать на телефон, и только когда увидел, что на нем осталось пару процентов заряда, вспомнил, что повербанк забыл в машине. Растяпа, черт возьми!

Когда хозяевам вкатили второй безответный мяч уже в добавленное арбитром время, лишив их надежды на ничью, в полицейских в ответ полетели пластмассовые сидушки и все, что с собой пронесли на матч ультрас в карманах и рукавах. Некоторые слабаки потянулись к выходу до финального свистка, и взгляды местных фанатов, мимо которых они проходили, были настолько свирепыми и полными ненависти, что за этих людей стало страшно. Для настоящего фана нет большего унижения, чем покинуть трибуну до окончания матча, как бы плохо твоя команда ни играла. Это удел футбольных «кузьмичей». И я лично совершенно с этим солидарен. Поэтому мы честно дождались свистка арбитра об окончании, услышали много непереводимых слов на марсельском наречии и в полуконтуженном состоянии общим потоком с фанами поплыли к выходу.

Уже почти на выходе на площадь перед стадионом кто-то из толпы что-то крикнул полисменам, и началась новая серия давки и воплей. Вибрирующая, не позволяющая не то что двигаться, а даже дышать толпа разнесла нас с Димой в разные стороны в считаные секунды, и даже моего роста не хватило для того, чтобы разглядеть в сумерках, куда он делся. Толпа принесла меня к выходу для фан-сектора «ПСЖ». Я понял это, когда по боевому кличу, куда более свирепому, чем в баре, на этот раз вытащив свои цепи и палки, мобилизовалась вся толпа. Это было похоже на рывок народной армии Уоллеса, за тем исключением, что я был в этой сцене даже не в массовке, а поневоле. Со зверскими перекошенными рожами ультрас ринулись на фанатов из столицы, а те, в свою очередь, тоже были готовы к отпору.

Начался самый настоящий замес. Жестокий, бескомпромиссный. Полный классовой ненависти махач. Здоровые мужики месили друг друга кулаками, били ногами и цепями лежачих, потом бросались на новых. Спустя, может, минуту к этой кинокартине реальности подключилась третья стенка в виде упакованной в шлемы и пластик полиции, которая стала месить дубинками всех без разбору. Воздух наполнился гарью. И без того оглохшие уши наполнили звуки сирен. Я метался между всем этим хаосом, как атом в броуновском движении, не видя просвета. Угодить в полицейский участок в Марселе никак не входило в мои планы. И вдруг передо мной возник тот самый делец, который продал нам билеты в баре. Шрам на его лице в свете фонаря выглядел еще страшнее, кровь стекала из правого уха на футболку «Олимпика» до самой груди. Я оторопел, и, видимо, он прочел в моих глазах немой вопрос «Боже, что я здесь делаю?». И тут произошло неожиданное. Он схватил меня и одним невероятно сильным как для такого небольшого тела движением вытолкнул из толпы.

— Courez là-bas! Courez là-bas!![20] — проорал мне вслед «Франк Рибери» хриплым голосом. Показал рукой направление, повернулся и, рванув обеими ногами вперед на очередного фана «ПСЖ», скрылся в вибрирующей ненавистью толпе.

Тут я понял, что уже знаю французский. Как в гигантском слаломе, я обогнул все очаги замеса и понесся сломя голову строго в том направлении, что указал мне мой внезапный спаситель. Я бежал, бежал и бежал без оглядки, ныряя в хитросплетения темных улиц, пока наконец все вопли, звуки ударов и полицейские сирены не стихли за спиной. За новым поворотом увидел приоткрытую дверь подъезда жилого дома и нырнул в нее. Сердце намеревалось выпрыгнуть из груди. Немного отдышавшись, я наконец достал телефон и попытался успеть набрать Диму. Гудок, второй. Димино «алло», и телефон предательски погас. Конец заряда и надежды на то, что мне расскажут путь к машине.

Звуки вокруг уже не были такими ужасающими, и я решил попробовать сориентироваться на местности самостоятельно. Все-таки до чего мы беспомощные без мобил и современных девайсов. В чужом городе ночью найти нужное место может помочь только удача. И она пришла ко мне — я определил это место по характерному запаху. После нескольких неудачных заворотов в переулки вышел к тому самому бару, откуда мы стартовали на матч. Ух и эмоции! Спасибо, Марсель! В следующий раз обязательно победите. Чего бы я не хотел точно, так это поехать в Париж на матч против «Олимпика». Мои ребята спокойно ждали меня у машины. Дима выдохнул и спрятал телефон в карман. Адам потягивал кофе и выглядел подозрительно довольным. Обнявшись с парнями, я рухнул на сиденье авто.

Уже глубокой ночью мы приехали в корпуса Французского легиона, чтобы таки совершить в этот день самое настоящее правонарушение. Иначе и не скажешь. Подумать только — прямо с чемоданами мы пробрались на закрытую территорию военной базы, чтобы проникнуть за кулисы армейской жизни и немного побыть в шкуре солдат. Я имел в виду, конечно, не воинскую службу, а обычный добрый сон. Да, мы собирались переночевать в казарме Французского легиона.

Чтобы не шуметь колесиками, я нес чемодан в руках. Даже на руках, как ребенка. Мы тихо пробрались по темному проулку вдоль новехоньких корпусов и вошли в одно из зданий. С виду как студенческая общага — такое же пустующее место вахтера, коридоры со множеством дверей и небольшие комнаты. Легионеры жили по одному, у каждого свой холодильник, шкаф, кровать. Ничего лишнего, но в коридоре я заметил чей-то велосипед. То есть у солдат здесь было свободное время, и его можно проводить как вздумается.

Дима жил в комнате один. В его шкафу висело совсем немного вещей, среди которых — военная форма, которую я тут же и напялил. Затем в ход пошла тактическая спецодежда, пояс и тяжеленный шлем. Костюмированная вечеринка закончилась, только когда Адам сделал мне памятное фото для соцсетей. Довольные, как дети, мы завернулись в спальники. Шалость удалась! Спали без задних ног, как говорят в Харькове.

А вот утро было, мягко говоря, необычным. Я проснулся на твердом полу казармы под звуки горна и марша солдат Французского легиона. Первую минуту вообще не понял, где я, и сообразил, только когда увидел рядом Адама, трущего свою сонную физиономию. Это в том числе ускорило мой подъем. Мы рекордно быстро и дисциплинированно умылись («We are in Army now»[21]), собрали вещи одним махом и выскользнули из казарм, как ужи. Слава богу, пронесло. Потому что даже страшно себе представить, как подставили бы Диму, если бы нас там застукали с чемоданом в коридоре. Выспавшиеся, полные сил, мы отправились дальше. Неслышно, как стаканами в хирургическом кабинете, стукнулись с Димоном кулаками на прощание. Спасибо, дружище!

Курс на Испанию!

В Европе окончательно закрепилась осень и уже который день подряд стояла прохладная и пасмурная погода. Несмотря на это, мы сделали небольшой крюк, чтобы посмотреть живописный мост Понт-дю-Гар — самый высокий из сохранившихся древнеримский акведук. Зрелище впечатляющее! Инженерия, размах и качество строительства удивляют даже спустя века. Пока я снимал мост на телефон, Адам решил полетать дроном над долиной, чтобы получить кадры с высоты. Место было действительно живописное: река, красивейший мост, а вокруг — леса, леса, леса, похожие на какой-то национальный парк.

В какой-то момент поднялся сильный ветер. Не знаю, как так случилось, но у дрона начала садиться батарея и, потеряв связь с управлением, он приземлился где-то в этой дремучей чаще. Адама нужно было видеть! Он пер через мокрый колючий кустарник, как танк, туда, где предположительно находился дрон. Грязный, мокрый, поцарапанный, оператор не видел препятствий и целеустремленно продирался через лес так, что я едва за ним поспевал. Его красивая темно-синяя рубашка к концу этой гонки стала серой от дождя и грязи. Про джинсы и кроссовки вообще лучше не говорить, их состояние было жалким.

Мы вышли на небольшую полянку среди леса, на которой я остался, зафиксировав точку сбора, периодически подбадривая Адама мотивирующими криками вроде «давай-давай» или «ты почти нашел его».

— Fuckingdangerous![22] — послышался голос Адама. Дрон зацепился за дерево, и ему пришлось лезть наверх.

— Миссия выполнена! — обрадовался я, когда наконец увидел оператора, выходящего из леса и трясущего дрон обеими руками над головой.

Несколько тысяч долларов и кадры из кругосветки были спасены! Вздохнув с облегчением, мы не стали больше испытывать удачу и силу ветра и без остановок махнули в сторону Пиренейских гор.

По пути решили заехать в Андорру, карликовое горное государство, что чудом сохранило свою независимость, не будучи поглощенным соседями-гигантами — Францией и Испанией.

Андорра-ла-Велья, столица княжества, — самая высокогорная столица Европы, и чтобы в нее попасть, путешественникам нужно преодолеть горный перевал. Уже на подъезде к нему поняли — будет зима, будет снег. Я ожидал увидеть снег и зиму во время кругосветки в Антарктиде, но здесь, в Европе, где еще утром нас нежили плюс семнадцать градусов во Франции, а сейчас вовсю метет метель и все вокруг белым-бело… Такого ни я, ни Адам не ожидали. Я на автомате окунулся в сугроб от детских восторгов и, конечно же, по той же традиции залепил нашему камеромену снежком в пузо, что его разозлило не по-детски:

— Какая, бл*дь, у вас дикая традиция бросать куски холодного снега в ни в чем не виновных людей! Бр-р-р! — недовольно прокричал Адам и захлопнулся внутри машины.

Перевал мы прошли, летняя резина справилась с неожиданным снегом, и поздним вечером въехали в столицу княжества. С опытом у путешественников вырабатывается один очень важный навык, неуловимый для туристов-пакетников. Я назвал ее «отельной чуйкой», когда, даже не просматривая отзывы, по совершенно необъяснимым причинам ты чувствуешь, что именно этот отель, хостел или гестхаус окажется хорошим. В кругосветке у нас особо не было времени сравнивать условия и выбирать самые крутые варианты по цене и комфорту. Но почти каждый раз выходило так, что жилье нам очень нравилось. Не стал исключением и вечер приезда в Андорру, когда мы с Адамом засыпали в номере под умиротворяющий шум горной реки, текущей через центр Ла-Вельи.

Утром, впечатлившись не только звуком, но и потрясающим видом из окна отеля, я вышел на улицу. Погода стояла отличная, хотелось вдыхать свежий горный воздух и каждой клеткой тела ощущать здешнюю атмосферу — спокойствия, уважения к природе и тотальной чистоты.

После грязного пляжа Хаммамета и не слишком чистоплотных портовых городов — Генуи и Марселя — меня поразило, насколько осознанно и бережно здесь относились к природе. Ни одного фантика, ни одной бутылки или, боже упаси, окурка вне мусорных баков. К слову, я также не заметил курящих. Ранним утром улицы даже не моет, а надраивает шампунями специальная техника. Ощущение, будто в Андорре можно спать на асфальте, чего, естественно, здесь тоже никто не делал. Ни бомжей, ни попрошаек, ни преступников — въехать и выехать можно было лишь в двух точках, через два перевала. Фактически княжество защищали не только бдительные полицейские и камеры слежения, но и неприступные горные хребты.

Мы выпили положенный кофе и встретились с девушкой, которая жила в Андорре уже целых семь лет и могла в красках рассказать об особенностях этой страны. Маргарита родом из Украины, раньше жила в Монако. Собственно, именно таким путем мы и познакомились — ее привлекла красивая флотилия парусных яхт с украинскими флагами и символикой One Life на Лазурном Берегу Франции, за пару месяцев до старта кругосветки.

Адам при виде Маргариты держался как мог. То есть практически никак. Казалось, его горящий взгляд был виден даже сквозь объектив камеры. Как в мультиках, когда персонаж смотрит в бинокль и с другого конца видны его огромные глаза. Так и наш бедный оператор едва успевал подбирать подбородок с пола, завидев красавицу Риту. А посмотреть было на что!

— Добро пожаловать! — лучезарно улыбнулась девушка, и мы по-дружески обнялись. Затылком я почти физически ощутил зависть Адама, поэтому сразу их представил. Рита, очевидно, уловив настроение оператора, выпалила вежливое «nice to meet you»[23] и поспешила отвести взгляд.

После короткого small talk о погоде во Франции и в Андорре мы втроем отправились завтракать к Маргарите домой.

— Красивая телка! — таки не смог удержаться Адам, улучил момент и шепнул мне в ухо эту важную информацию.

Рита же действительно красивая, но язык не поворачивался назвать ее телкой. Стройная, с правильными чертами лица, не тронутыми пластическими операциями или даже косметикой. Темноволосая и кареглазая, у нее прослеживались армянские корни, но как-то мягко, ненавязчиво. Словно игривый восточный намек. Помимо этого, держалась она дружелюбно и с достоинством, так что даже Адам через некоторое время усмирил свой пыл и не стал подбрасывать в разговор дежурные шуточки на околосексуальную тему.

— Если вы привыкли к ритму мегаполиса и хотите бурной жизни, Андорра — не для вас. Это довольно скучное, унылое пряничное княжество, — разоткровенничалась она уже после нескольких вопросов. — На самом деле именно это мне и нравится. По мне не скажешь, но я люблю тихую, уютную жизнь без тусовок и громких событий.

— Почему не скажешь, — из вежливости начал я, но она лишь заулыбалась.

— Я прекрасно знаю, какое первое впечатление произвожу, — с этими словами она снова одарила оператора взглядом, но уже совершенно другим, открытым и чуть насмешливым.

Адам смущенно кашлянул и отошел подальше, сделав вид, что хочет сменить ракурс.

— Многие, увидев меня, думают, что я очередная «красивая телка», — снова взгляд в сторону оператора и еще более смущенный кашель.

Уголки моих губ неудержимо поползли вверх. Ловко же она его уделала!

— Но ты действительно красивая девушка, Ритуля, — решил прийти Адаму на помощь.

— Да, но далеко не все в моей жизни досталось мне за красивые глазки. Я прошла долгий путь, чтобы переехать именно сюда, в Андорру, в место моей мечты.

— Андорра — это твоя сбывшаяся мечта?

— У меня много «мечт», но Андорра была в их списке.

И снова приятно было видеть человека, чьи желания воплотились. Я отметил, что среди «ванлайферов» таких очень даже немало.

— Кроме того, — продолжала Маргарита. — Это одно из самых безопасных мест на Земле. Я не шучу. Ты можешь оставить свою поясную сумку со всей наличностью и последним айфоном, и через сутки она будет лежать нетронутой на том же месте.

— Да ну?! — ляпнул я, не удержавшись. Рита громко рассмеялась, запрокинув назад голову. Так смеются открытые, душевные люди.

— Ресторан на первом этаже моего дома в холодное время закрывается, оставляя на террасе мебель. Думаешь, что-то из мебели тронуто? Нет, за столами даже никто не курит. Не говоря уже о том, чтобы кто-то снял стулья и посидел на них. Спустя полгода мебель не сдвинута ни на сантиметр. Я сама первое время очень удивлялась.

— Поразительно! — этот возглас звучал намного более уместно.

Адам в другом конце комнаты завозился с камерой, снимая нас через стеллаж, и чуть не уронил две фарфоровые статуэтки с полки. Проявив чудеса ловкости, будто раньше жонглировал факелами в «Цирке дю Солей», он умудрился поймать обе и не упустить аппаратуру.

— Браво-о! — вдруг зааплодировала Маргарита, восторженно вытягивая «о». Несмотря на смуглую кожу, оператор покраснел до корней волос. Адам виновато заулыбался и поспешно поставил статуэтки на место.

День в Андорре запомнился мне множеством теплых встреч. В небольшой деревушке Ардинна, куда мы поехали на разведку после завтрака, я увидел на одном из домов украинский флаг. Оказалось, это было здание консульства Украины, по совместительству Музей миниатюр и Центр украинской и русской культуры. Подумалось, что будь с нами патриотичный Вова, он бы непременно возмутился такой формулировке.

Побродив немного между экспонатами, на выходе из музея мы нос к носу столкнулись с украинским консулом в Андорре, к тому же местным жителем. Мужчина под пятьдесят, одет с иголочки, по франтоватости мог бы сравниться с нашим Адамом. К черному кашемировому пальто был приколот герб Украины. Конечно, я не смог удержаться и познакомился с ним.

— Какая у вас мечта? — по традиции спросил я консула.

— Я уже исполнил свою мечту, — в уголках глаз проступили гусиные лапки. — У меня замечательная любящая семья и три дочки.

Рита загадочно улыбнулась.

— Такая уж это страна, Андорра, — здесь все мечты сбываются! — сказала она.

На ее телефоне заиграла «Freed from desire», когда-то разрывавшая все танцполы восьмидесятых. Под пристальным взглядом Адама Маргарита отошла чуть в сторону и, пока я пытался привлечь оператора к съемке горных пейзажей, негромко разговаривала.

— Жаль, но мне уже пора бежать, ребята, — сказала она, когда вернулась.

— Ритуля, спасибо тебе за прием! Удачи в Андорре и вообще.

Мы обнялись на прощание, Адаму тоже перепал кусок внимания. В утешение я пообещал угостить его круассаном.

А уже через несколько часов мы покинули «страну сбывшихся мечт». Дорога из Андорры была похожа на ожившую сказку! Лента серпантина вела нас сквозь величественные Пиренеи. Я сбавил скорость, чтобы насладиться великолепием хотя бы из окна автомобиля. Открывался потрясающий вид на извилистые долины и озера. Островерхие пики, глубокие ущелья, обрывающиеся скалы, словно высеченные из грубого камня руками сумасшедшего скульптора.

Я остановился перевести дух на смотровой площадке, с грустью посмотрел на пейзажи гор, которые вскоре придется покинуть, и мы отправились в следующую точку на карте — Каталонию. В этом регионе Испании меня ждала последняя ночевка перед встречей с Марусей в Барселоне. Чем ближе мы подъезжали, тем более волнительно я воспринимал все вокруг. Будто с приближением любимой обострялись все органы чувств.

Обоняние мое тоже обострилось невероятно. Потому что, когда вечером мы приехали к месту ночлега — в поместье в самом сердце Каталонии, — первое, что я учуял, — запах навоза из соседней конюшни. И здесь было абсолютно безлюдно. Никаких признаков того, что, кроме нас, в этой глуши остановились другие постояльцы.

— Э-эх! Хорошо в краю родном, пахнет сеном и говном! — прокричал я на всю округу, воздев руки к небу. Позвонки хрустнули, словно поддакнув. Спина затекла от долгого сидения в автомобиле.

Поместье, словно старинный заброшенный замок, возвышалось на холме мрачной громадой, окутанной звенящей тишиной и туманом. Изредка это безмолвие разрывало лошадиное ржание, но и оно слышалось каким-то зловещим. Будто кони ржали над уставшими путниками, случайно забредшими не туда. Вокруг не было видно ни зги, только кромка леса, начинавшегося сразу за зданием, а дальше — «молоко».

Из любопытства я подошел вплотную к воротам конюшни. Под ногой что-то жалобно хрустнуло, и я с неприятным удивлением обнаружил, что это кость.

— Что за дичь? — спросил Адам, оглядывая поместье. — Мы что, в Диснейленде? Это дом с привидениями?

— Не знаю, может, мы не туда приехали, — теперь уже и ко мне подкрались сомнения, хотя здание вроде было похоже на то, что я видел на букинге. — Ладно, давай просто проверим.

Дверь с потрескавшейся белой краской была подсвечена старинным светильником. Единственное светлое пятно на фоне поместья, издалека она выглядела как мистический портал в никуда. Около десяти минут мы с Адамом как идиоты топтались под «порталом», обивали порог, звонили в звонок и по указанным на букинге телефонам. Никто не отвечал. Словно действительно в дом с привидениями приехали.

Я хотел позаглядывать в окна, но чтобы сделать это, нужно было пройти по клумбе. Хотя это и клумбой-то не назовешь. Взгляд упал на разбитые горшки и керамические осколки, торчавшие из земли, будто ножи из вспоротого брюха. Совершенно не к месту вспомнился будапештский руин-паб с его разрухой и хаосом. Слова странного пьяницы вспыхнули и погасли в голове: «Ты умрешь в этой кругосветке». Я поежился.

На улице стремительно темнело и холодало. Начал моросить мелкий, пакостный дождь.

— А может, ну его? Заночуем в машине. Только отъедем подальше отсюда, — Адам начал пятиться к авто.

Когда я уже отчаялся и решил, что «отельная чуйка» на этот раз подвела и придется на самом деле спать в машине, дверь тихо скрипнула и отворилась. Чуть не подпрыгнул, потому что за ней никого не было!

— Дверь была открыта, — стукнул себя по лбу Адам.

Мы прошли внутрь. Деревянные половицы скрипнули под ногами, возвещая призрачный отель о прибытии пришельцев.

В поместье все выглядело немного новее, чем казалось с улицы. По крайней мере, здесь был вай-фай. Ощущения дома с привидениями сразу поубавилось, оно совсем сошло на нет, когда на втором этаже мы нашли хозяев и пару постояльцев-французов. Оставалось неизвестным, как они могли не слышать наш громогласный стук в дверь и многочисленные звонки на телефон. «Это Испания, — напомнил я себе, — здесь ничем не заморачиваются».

Хозяйки — две испанки, похоже, нас не ждали. Из еды они предложили только спагетти и сосиски, но утром обещали съездить в магазин за продуктами для лазаньи. Женщины показали нам комнату и пригласили спускаться на ужин, как только будем готовы, а готовы мы оказались очень быстро, поскольку зверски проголодались в дороге!

Агата и Анхелина — сестры, и «дом с привидениями» достался им по наследству. Мы могли бы стать слушателями интереснейшей истории из области генеалогии, если бы испанки хоть немного говорили по-английски. В их арсенале были только базовые слова, в остальном объяснялись жестами и звуками, как папуасы. Но главное, что мы уяснили во время беседы: называть их испанками категорически запрещено в стенах этого поместья. Агата непроизвольно хмурилась каждый раз при слове «Spain», а Анхелина даже цокнула языком, когда Адам поинтересовался, есть ли у них испанское вино.

— В Каталонии вас всегда угостят хорошим вином, — чопорно отметила она. — Но только не испанским. Французским!

Женщина спустилась в погреб и вернулась с бутылкой, демонстрируя нам этикетку. Мы как вежливые гости почтительно закивали: французское.

— Паста у нас тоже не испанская, а итальянская, — Анхелина, пока разливала вино в бокалы, продолжала информировать нас о происхождении продуктов. — Ради нее приходится ездить в дальний магазин.

— А сосиски, значит, что, немецкие? — хохотнул Адам. Под столом я незаметно ткнул его локтем в бок.

Сестры посмотрели на него с одинаковым выражением лица, как на идиота.

— Сосиски — каталонские, — с видом национальной гордости произнесла Агата.

Разместившись и успокоив желудок нехитрой, но сытной едой — итальянской пастой, каталонскими сосисками и французским вином, — я попросил разрешения разжечь камин. С приближением ночи еще больше похолодало, ливень забарабанил на полную. Устроившись в кресле перед камином с ноутбуком и камерами, я предвкушал спокойный и неторопливый рабочий вечер. Страшно не терпелось посмотреть кадры с Андорры, которые сделал Адам. Я был готов поспорить, что придется изрядно потрудиться, чтобы найти отрезки без Маргариты крупным планом.

Но не тут-то было! Буквально через пять минут раздался стук в дверь. И не просто стук: в это поместье inthemiddleofnowhere[24], судя по звуку, ломилось сразу много людей. Хозяйки остались верными своей традиции и встречать новых постояльцев не спустились. В качестве швейцаров пришлось выступить нам с Адамом.

Каково же было мое удивление, когда на пороге в разноцветных полиэтиленовых дождевиках нас встретила целая толпа китайцев! Не спрашивая ни о чем, вся эта гогочущая когорта буквально ввалилась в прихожую, спасаясь от холодных пронизывающих капель с улицы. Старый деревянный пол заохал и заахал, заходил ходуном и потемнел от воды. «Дом с привидениями» наполнился звонкими голосами и шумом.

В компании оказались не только китайцы. Затесались и японцы, и корейцы, и испанцы, и малайзийцы, и даже выходцы из Монголии. Адам тут же принялся окучивать симпатичную китаянку, впрочем, не переходя границ. Мы договорились, что в этом путешествии его ждет максимум тиндер.

Вскоре я выяснил, что шумная группа оказалась студентами архитектурного факультета. То, что они заглянули на огонек в старое каталонское поместье, еще раз говорило о том, что здание представляет историческую ценность. Чтобы не говорить со всеми и ни с кем, я подсел к девушке из Монголии, которая говорила по-русски.

— Меня зовут Салмон, — представилась она.

— Салмон? Как рыба? Как лосось? — почему-то это показалось мне очень забавным. Она и сама была юркая, как рыбешка, в своем мокром оранжевом дождевике.

— Нет, произносится как Цалмон, — мы вместе рассмеялись. — Это популярное монгольское имя. Я из Улан-Батора.

— Очень хочу там однажды побывать. Природа в ваших краях очень красивая, — сказал я, мысленно сетуя на то, что маршрут кругосветки Монголию не предполагает.

Спустились обе хозяйки. По их оторопелым лицам было понятно, что такую ораву восемнадцати-двадцатилетних подростков они точно не ждали. Впрочем, как и нас с Адамом. Округлив глаза, они умчались в подсобку за ключами, чтобы раздать новым гостям. А затем и на кухню, за огромной порцией спагетти с сосисками.

То ли из-за молодняка вокруг, то ли от тепла камина, но я совсем разомлел и раскраснелся. Мне захотелось пить, гулять и веселиться. Наверное, хорошо, что в погребе поместья не оказалось спиртного, иначе мы рисковали утром не выехать.

— Скажи мне, Цалмон, как на духу: какая твоя мечта? Вот так с ходу, не думая! Ну!

Почему-то казалось, что я услышу нечто из ряда вон. Архитекторы — творческие люди.

Она задумалась:

— Хочу умереть счастливой бабой! — наконец выпалила, широко и радостно улыбаясь.

— Впервые такое слышу, — мы вместе засмеялись. Ей таки удалось меня огорошить. Но затем она продолжила:

— А если серьезно, я не просто так учусь в архитектурном. Я хочу проектировать здания, чтобы развивать свою страну и вместе с тем не вредить природе. Я хочу сохранить то, что нам дано Богом. Чтобы человеческие постройки сосуществовали со степями, горами и реками, чтобы все вместе это радовало глаз еще тысячу лет.

Поразительно, но у всех, кого я опросил в своей кругосветке, и не только ванлайферов, мечты пока оказывались благородными. Я думал об этом, пока засыпал. И думал о Марусе, с которой увижусь уже завтра. Гомон студентов-архитекторов никак не способствовал крепкому сну. Я завидовал Адаму, который умеет дрыхнуть как убитый даже под соплом реактивного самолета. Поспав всего пару часов, утром я подскочил как ужаленный. Впереди — дорога на Барселону. Впереди — моя Маруся.

Волнение, нетерпение, ожидание скорой встречи гнали меня вперед. Хотелось ехать быстрее, еще быстрее, выжимать из авто и испанских дорог максимум. Если бы можно было телепортироваться, я бы это сделал. Маруся с моим племянником и друзьями должны прилететь после обеда, и встретить их хотелось во всеоружии.

Именно это желание мне в конечном итоге и подгадило. Когда прибыли в Барселону, времени хватило только закинуть вещи в апартаменты, снятые через airbnb. После этого мы сразу отправились на автомойку, чтобы привести в порядок железного коня. Там проторчали драгоценных сорок минут, вместо того чтобы заехать за цветами. В результате всю дорогу в аэропорт я нервничал и искал глазами хоть какой-нибудь цветочный магазинчик. Адам по моей просьбе шерстил интернет на предмет ближайших цветочных лавок, но нашел только доставку. Найти букет в тот момент казалось чуть ли не делом чести. Поэтому я с величайшим облегчением обнаружил небольшой ларек уже в аэропорту. Предусмотрительные каталонцы! Купил сразу три букета и сложил в один.

Взмыленные от беготни, мы встали с Адамом в зале прилета.

Выдохнули.

После посадки рейса из Киева прошло десять минут. Двадцать. Сорок.

Я, уже отпустивший ситуацию, возникшую строго по законам подлости, стоял в зоне выхода с огромным разноцветным букетом и развлекал Адама философствованиями о том, как приятно встречать близких людей после долгих дней разлуки и непрерывного пути. Казалось, мы не виделись уже год, хотя прошло всего пару недель. Адам усердно фиксировал на видео мои разглагольствования и мой потерянный взгляд, скользящий по лицам выходящих пассажиров.

— Ну где же они?! — не выдержал я, увидев, как улыбающаяся девушка — видно, что славянка, — выпорхнула через зеленый коридор прямо в объятия встречающему испанцу. Они так бурно радовались, что я невольно закусил губу от нетерпения. — Хватит снимать! — раздраженно попросил Адама.

Прошло пятьдесят минут. Адам увидел Марусю первым. Я заметил, как оператор оживился и ломанулся снимать, но тут же весь подобрался, потянулся навстречу. Она выпорхнула, словно видение, словно самый сладкий мираж, который я так жаждал увидеть в пустыне. В черной футболке с надписью «BigCircle», черных обтягивающих джинсах, она казалась такой изящной и маленькой. Светлые локоны игриво подпрыгивали в такт шагам. Маруся подбежала ко мне, смешно волоча позади чемодан на колесиках, и бросилась на шею. В ее зеленых глазах я увидел отражение своей радости.

— Какая ты красивая! — сорвалось с языка, как только появились силы разжать объятия. Если бы улыбка светилась, Маруся могла бы снабдить электричеством всю Барселону.

Адам, словно молчаливая тень, наматывал круги и крупным планом снимал наши лица с разных ракурсов, чтобы поймать эмоции. Я-то уже к такому привык, а вот Марусю это заметно смущало. Она спрятала лицо у меня на груди. Запах ее волос, такой привычный и безопасный, щекотал ноздри. Хотелось стоять так, без движения, посреди аэропорта, целовать родную макушку и не разжимать рук.

— Так, а где остальные? — вдруг опомнился я. Этим же рейсом должны были прилететь мой племянник Макс, друг Володька, его девушка Ника и наша близкая подруга Наташа. — Не могу сказать, что сильно расстроен, что ты прилетела одна, но все-таки.

Маруся рассмеялась.

— Представляешь, семь часов мы летели вместе, а потом, за пять минут до выхода, потерялись. Скоро выйдут. Будем считать, что они дали нам время встретиться вдвоем.

Через пару минут подтянулась и остальная компания.

— Красиво плывут! Вон та группа в полосатых купальниках, — пошутила Маруся, указывая на Макса, Володю, Нику и Наташу в одинаковых красных футболках «BigCircle».

Макса, конечно, видать издалека: еще бы не заметить такого увальня, ростом повыше меня будет! Его макушка возвышалась над остальными минимум на голову. Он вышагивал по аэропорту «Эль-Прат», как Гулливер по стране лилипутов. Следом за ним, изо всех сил стараясь успеть за размашистым шагом, семенила Наташа Петку, как всегда, сияющая и жизнерадостная молдаванка. Володя с Никой вплыли в зал ожидания последними и о чем-то эмоционально разговаривали, показывая в нашу сторону.

— Ну наконец-то! — я по очереди обнялся со всеми. — Как вас угораздило?

— Свернули не в тот коридор, — ответила Наташа, заливаясь румянцем. В ее темно-карих глазах заплясали смешинки, как будто она едва сдерживала хохот. А хохотать Наташа умела от души. Она принадлежала к редкому типу людей, которых замечаешь в любой компании. В детстве таких называли заводилами. Немного растрепанная с дороги, светловолосая, невысокая, но, как солнышко, неизменно притягивающая взгляды.

— Мы, блин, проехали почти восемь тысяч километров по двум континентам и ни разу не заблудились. А эти из самолета выйти не могут, — сквозь смех сказал я на камеру. Все весело засмеялись.

Нику, кстати, я видел впервые, и если бы она не вышла под руку с Володей, ни за что бы ее не узнал. Настолько разительный контраст между фотками в соцсетях и жизнью, что с нее можно было делать мем «ожидание/реальность». Шикарный блонд, гладкая кожа и идеальные пропорции лица уверенно остались в виртуальной ленте. Сейчас рядом с Володей стояла девушка с изрядно подпаленными пергидрольными волосами, большим носом и крупными зубами. Адам, подписанный на нее в фейсбуке, тоже слегка оторопел.

— She’s ugly[25], — шепнул он мне краем рта, пока остальные не могли нас слышать. Чуть позже он уже наедине поделился своим наблюдением опытного тиндер-юзера, что случай с Никой — один из самых диссонансных между фоткой и реальностью на его богатой памяти.

Я шикнул ради приличия, внутренне в чем-то соглашаясь с его прямолинейным замечанием. Они казались на редкость неподходящей парой: круглолицый добродушный Володя с открытым взглядом, шебутной улыбкой и стервозного вида дама со сдержанно-высокомерным оскалом. На мгновение мне стало стыдно за свои мысли. Володя смотрел на Нику как на самую красивую девушку на планете. «Ну ладно, — подумал я. — Это не мое дело, в конце концов. Главное, чтобы человек был хороший».

По пути в апартаменты заехали в супермаркет, плотно закупились испанским вином, хамоном, сырами и фруктами на вечер. Володя с Никой взяли такси, так как в наше кругосветное авто все не помещались, с ними договорились встретиться уже на месте.

Апартаменты с видом на бухту всем понравились. Мы открыли панорамные окна, впуская внутрь последние закатные лучи, и принялись готовить застолье. Маруся все время крутилась рядом со мной и нет-нет да и подкармливала меня с руки то кусочком апельсина, то чоризо, то сырком с оливкой на шпажке.

— Типично женская забота, — обратила внимание Наташа. — Вот поэтому все мужчины поправляются в браке.

— Можно подумать, женщины не поправляются, — парировал двухметровый 20-летний Макс, вставая на защиту нашей семейственной стройности.

— Женщины не поправляются, а хорошеют, — невозмутимо ответила Петку, отправляя в рот кусочек пармезана. — Потому что хорошего человека должно быть много!

— Это верно, — поддакнул я, присоединяясь к пиршеству.

— Ну я тоже хороший человек, — засопел Макс и стянул с тарелки еще кусочек.

Мы дружно набросились на сырную нарезку, и до накрытого стола она не дожила. Под раздачу попали еще и хамон, и оливки, и фрукты. Удивительно, что хоть что-то осталось.

— Просто нашествие саранчи какое-то, — смеялась Наташа. — Проголодались с дороги.

Прошел час с момента приезда в апартаменты, а Володи с Никой все не было. Начались шуточки, уж не заблудились ли они еще и в Барселоне и не стоит ли подарить им сувенирный компас. Я тоже начал потихоньку беспокоиться и проверил телефон.

«Ника захотела поужинать в ресторане. Мы в LeRomane, скоро будем», — светилось сообщение в мессенджере.

— А мы кому, блин, весь этот стол накрывали? — раздосадованно пробормотал Макс. Наташа с Марусей переглянулись, в их глазах мелькнуло понимание.

— Эта Ника, — в голосе Наташи послышалось раздражение. — Своеобразная барышня. Протаскала Володьку по всем дьютикам, покупал он ей там все, что она хотела.

Мне снова стало неловко за то, что мы в своем кругу обсуждаем за спиной девушку друга. Ну покупает и покупает, что такого? Может, порадовать хочет любимую.

— Ладно, раз они поехали ужинать без нас, предлагаю опоздунов не ждать, — провозгласила Маруся, широким жестом приглашая всех к столу.

Должно быть, эта фраза сработала как заклинание, потому что уже через десять минут на пороге стояли наши «опоздуны». Ника вцепилась в Володин локоть, как советская женщина в авоську с продуктами. Володя в одной руке держал коробку с пиццей из ресторана, в другой — бутылку вина.

— Чтобы не с пустыми руками, — пояснил он, расставляя все на столе.

— М-м-м, вот это ты хорошо придумал, чувак, — увидев большую «диаболу», Макс сменил гнев на милость и сразу отхватил кусочек.

Пицца разлетелась мгновенно. Закуски тоже пошли в ход. Пусть это некрасиво, но я всегда исподволь обращаю внимание, как человек ест. Жадно поглощая или сдержанно, но с аппетитом. И наоборот — вежливо отодвигает тарелку либо же брезгливо смотрит на пищу, будто ему подсыпали туда тараканов. Пока все уплетали за обе щеки, Ника мусолила кусок хамона, придерживая его над тарелкой двумя наманикюренными пальчиками как насекомое. В другой руке она изящно держала бокал за низ тонкой высокой ножки. Мне показалось, что мысленно она все еще сидела в ресторане LeRomane, среди великосветской публики Барселоны.

— Все равно я чертовски рад, что Европейский этап ты решил проехать на машине! Как представлю, что от Барсы до Киева я буду рулить этим мерсом, — эмоции зашкаливают, — сказал Володя и, заметив многострадальный кусок хамона в пальцах своей спутницы, одними губами ухватил его и был таков.

Ника одарила его возмущенным взглядом.

— А я вот не вижу никакого удовольствия в том, чтобы тащиться в сидячем положении три тысячи километров. Как ни крути, самолет намного удобнее, мы же в двадцать первом веке живем, — вставила она свои пять копеек. — Но меня, конечно, никто не спросил.

— Зай, ну не начинай, — Володя погладил ее по руке, успокаивая. — Мы с Темой давно договорились, что когда понадобится я отгоню авто в Киев. Тебе могу взять билет на самолет, а мы с Максом катнем по Европе. Врум-врум! — он заговорщицки ткнул локтем моего племянника, и они довольно заулыбались, как коты, которым скоро нальют сметаны.

Ника натянуто усмехнулась. Видимо, оставить своего мужчину одного хоть на пару дней виделось ей концом света. Я в тысячный раз подумал, насколько мне повезло с Марусей, и притянул ее к себе. Она заглянула мне в глаза, улавливая эмоцию.

Когда я рассказал Марусе о кругосветке, мы только начали встречаться. К тому времени у меня уже был готовый план, который она на удивление горячо и искренне поддержала. «Ты невероятный, ты знаешь?» — сказала она тогда. А я подумал, что это она невероятная. Отпустить мужика на год странствовать черт знает где! Это тяжело даже для пар, которые пуд соли вместе съели. Что уж говорить о молодых парах, только начавших отношения.

— …Поедем на Мальдивы или на Занзибар. Таиланд мне никогда не нравился — грязь, куча русских, старых немцев и трансвеститов, — Ника тем временем что-то вещала. Наверное, рассказывала о планах на Володин отпуск.

Я украдкой кинул ему, мол, что, реально полетишь тюленить десять дней на Мальдивах? Ты, который всегда презирал ленивую прожарку на солнце и всегда был впереди планеты всей в путешествиях с One Life? Володя только быстро пожал плечами, снова обращаясь взглядом к Нике. Я лишь с досадой покачал головой, но почувствовал, как Маруся легонько сжимает мою руку, и переключился. Пусть этот вечер будет нашим.

Вообще мы все довольно устали с дороги и как бы ни хотелось поговорить обо всем на свете, когда все было выпито и съедено, отправились по комнатам. Примечательно, что Володя с Никой (наверняка с легкой подачи последней) сняли номер в отеле неподалеку. Пять звезд, разумеется.

— Ну ладно: баба с воза, кобыле легче! — сказал я в дверях, пытаясь придать этой доле шутки максимальную ироничность, и мы похлопали друг друга по плечу на прощание.

Сердце щемило, что уже через день отправлялся наш трансатлантический лайнер в Штаты. Задержаться бы еще на недельку, отделиться от общей компании, побродить наедине с Марусей по солнечным улочкам Барселоны, болтать, пить сангрию с утра до вечера и никуда не спешить. И на кой черт я выстроил такой жесткий кругосветный маршрут? Будто в шею кто-то гнал.

— Я тобой безумно горжусь, — прошептала Маруся, засыпая у меня на груди.

— А я тебя люблю, — поцеловал ее, сонную, в макушку.

В голове роились тысячи мыслей, но с этими словами все как рукой сняло. Блаженство от ее близости заняло все пространство вокруг, и я быстро уснул. Впервые за всю кругосветку не от усталости, а от внутреннего спокойствия.

Утром, которое в тот день началось ближе к обеду, мы встретились с ребятами возле храма Саграда Фамилия. Я не большой любитель стандартной туристической программы по достопримечательностям, но пропустить это величественное творение Гауди было бы по меньшей мере преступлением. Имелись и отягчающие обстоятельства: из нашей шумной компашки только я один не был внутри собора.

Билеты мы купили заранее, но на входе все равно выстроилась очередь, длинная и пестрая, как разноцветная гусеница. Если бы не холодное пиво, предусмотрительно купленное Володей в магазине неподалеку, стоять под палящим солнцем было бы совсем тяжко. Тем не менее за терпение нас ждала награда, да еще какая!

Мы будто оказались в огромном вакууме, украшенном колоннами, витражами. Все вокруг залито солнечным светом, преломленным в разноцветных стеклах. Суета Барселоны и многонациональный городской шум остались за стенами, внутри — только тишина и умиротворение. В это время в соборе проводилось много экскурсий, вездесущие китайцы сновали туда-сюда, щелкая фото- и видеокамерами. Но как только мы с Марусей присели на скамью под высоким нефом, меня окутало ощущение, что мы здесь совершенно одни.

Ошеломленные и притихшие, мы вышли из собора на улицу, и будто лопнул мыльный пузырь. Отовсюду навалились звуки и запахи, замельтешили краски. Словно вампир, я нахлобучил поглубже шляпу и надел солнцезащитные очки. Боковым зрением заметил, что друзья, не сговариваясь, последовали моему примеру.

Какое-то время мы шли абсолютно молча, поэтому голос Адама, прорезавший установившееся «втычное» настроение, заставил меня вздрогнуть.

— Артемий, мне нужно купить новый объектив.

— Что? — буркнул я.

— Нужно купить объектив для съемок. Магазин в пятистах метрах. Подождите меня здесь, пока я быстро сбегаю.

— Угу, — наконец до меня дошло.

Адам тут же улетучился, гонимый любовью к технике. Володя с Никой деликатно отделились, потому что Нике приспичило выпить апероля в ближайшем ресторане. А мы с Марусей, Максом и Наташей устроились в тени немногочисленных деревьев неподалеку от Саграды.

Барселона — такая же солнечная, как сами испанцы. Местные жители будто рождаются с улыбками на лицах. Куда ни глянь — всюду нас встречали с добродушием и позитивом. И вот, едва мы присели на небольшой парапет, так же добродушно, но настойчиво к нам начали наведываться продавцы подделок. Пакистанцы с раскладками очков «Гуччи» и сумок «Луи Виттон» закружили вокруг нас, словно коршуны. Одни фланировали поодаль, ожидая, пока другие получат от ворот поворот, и только потом подходили поближе. Те, что понаглее, установили свои лотки прямо перед нами и завели «непринужденную» беседу о погоде, намекая, что в такое палящее солнце очки просто жизненно необходимы.

— Gracias[26], у всех нас уже есть очки, — ответила Наташа, поправляя их на носу.

— Верно, мадам, но ведь это не «Гуччи»! — с видом модного эксперта пакистанец поднял вверх указательный палец.

— Гуччи-ху*ччи, — хохотнул Макс.

Мы смутились от этой грубой шутки. Но пакистанец не сдавался. Он по очереди доставал модели, показывая, как они выглядят на нем. Мотивации к покупке это не добавило. В конце концов его энтузиазм угас, остальные тоже начали потихоньку разбредаться, и я уж было понадеялся, что от нас отстанут. Но тут вернулся Адам, и вереница торговцев «Гуччи» потянулась к нам с новой силой.

Оператор с непередаваемым выражением на лице (смесь возмущения и неприступности) демонстративно повернулся к пакистанцам спиной и фактически пресек их поползновения.

— Купил объектив? — спросил я.

— А то как же! — гордо подтвердил Адам.

— Ну так где? — на его камере все еще был старый.

— В рюкзак пока положил, чтобы не доставать туда-сюда. Поставлю на лайнере — покажу.

— Нет уж, давай сейчас. Зря, что ли, куковали тут среди этих продавцов счастья, — сыронизировал я.

Адам нехотя расстегнул основной отсек и протянул мне коробку с объективом.

— Вовчик бы обзавидовался! — почтительно цокнул языком, умасливая Адама. Знал, что ему это замечание придется по душе. Оператор разве что не раскраснелся от удовольствия. А может, и раскраснелся, но на смуглой коже не было видно.

— Ладно, давай назад. А то еще сопрут, стервятники, — он забрал объектив и опасливо покосился на торговцев.

Солнце, так «допекавшее» амбассадоров «Гуччи», постепенно шло на убыль. Гулять становилось все комфортнее, и мы, не жалея ног, ходили по узким улочкам Барселоны, исследуя каждый закуток. Когда силы иссякли, зашли в ресторан каталонской кухни — один из самых известных в этой части города. Уже сидя за столом и истекая слюной, мы вдумчиво изучали меню, как вдруг раздался истошный вопль Адама.

— Во-от сволочи! — неприлично громко воскликнул он, возводя руки к небу. Пожилая пара за соседним столиком недоумевающе обернулась. — Мой объектив!

— Что объектив? — переспросил я, внутренне понимая, что сейчас скажет оператор.

— Сперли мой новый объектив! — Адам лихорадочно переворачивал вверх дном содержимое рюкзака, но даже с моего места было видно, что коробки там нет. — Ну я им… Я отправляюсь в полицию!

Он с громким скрежетом отодвинул стул и решительно встал из-за стола, но мне удалось поймать его за рукав.

— Адам, нам утром отплывать в Штаты. В центре куча туристов, камер нет. Поверь, в другой раз я бы сам пошел с тобой в отделение и разбирался, но тут без шансов, сам видишь.

— Сволочи! — настойчиво повторил Адам еще громче.

— Сволочи, — искренне согласился я.

— Ну пойдем хотя бы походим там, где мы были. Может, случайно обронил, а кто-то нашел, — в его голосе слышалась надежда, граничащая с отчаянием.

— Или вор предложит вернуть за выкуп, — кивнул я. Такой вариант развития событий представлялся более вероятным.

Ребята остались ужинать, а мы с Адамом побрели по сегодняшним «местам боевой славы», придав себе максимально ищущий и заинтересованный вид. Но вор не объявился. Мы обошли все улицы, которыми добирались до ресторана, или, по крайней мере, те, которые запомнили. Ничего. Объектив был безнадежно и бесповоротно поглощен преступными джунглями Барселоны. Я почувствовал вину, что практически заставил Адама засветить объектив перед торговцами. Может, там он и «ушел».

Вернувшись ни с чем, остаток вечера Адам провел больше с бутылкой вина, чем с нами. Да и вообще все как-то разделились по парам: я с Марусей, Володя с Никой. Макс и Наташа попеременно примыкали то к одним, то к другим. Разговор получался рваным. Над нами словно навис призрак потерянного объектива.

Следующее утро тоже выдалось тревожным. Четвертое ноября, пожалуй, стало одним из самых грустных дней кругосветки. Потому что в этот день мы с Марусей впервые по-настоящему прощались. Три недели назад в Киеве все воспринималось как-то весело, легко, как будто время пролетит быстро. Мы тысячу раз обсуждали кругосветку, но никто из нас, по сути, не представлял, что такое длительная разлука. И сейчас, казалось, к ней только-только начало приходить осознание, насколько масштабную авантюру я затеял. И какое огромное количество выдержки и терпения потребуется на этом пути каждому из нас.

Маруся молча смотрела, как я собираю вещи. Она мужественно прятала невысказанную тоску во взгляде, старалась держаться молодцом. Даже не знаю, что бы я делал, если бы она тогда расплакалась.

Прощание на берегу прошло как в тумане. Даже Адам не решился нас снимать. Мы с Марусей стояли на причале перед гигантским лайнером Norwegian Epic, слепившись, как пельмени в кастрюле. Так прощаться можно только в юности, когда разлучаешься с девочкой на летние каникулы. Или когда тебе уже под сорок и ты нашел любовь всей своей жизни.

Округу огласил громогласный гудок этого чудовища — металлической многоэтажной посудины, на которой за следующие пару недель мы пересечем Атлантический океан, чтобы сойти в другой точке земного шара. Причем мы не с моей любимой девушкой, как подобает такому глубоко романтическому путешествию, а с изрядно озабоченным голландцем турецкого происхождения. Минутой позже я смотрел на удаляющийся берег, на машущую рукой Марусю и думал, что отдал бы все, лишь бы она и дальше была рядом со мной, рука об руку. И сейчас, и всегда.

В 155-тысячетонном многоэтажном доме длиной в три лондонских квартала, прицепленном на лодочный кузов, кипела жизнь. Казалось, солнце оставалось там, на берегу, и чем дальше мы отходили от Барселоны, тем больше оно закатывалось, словно махая нам рукой на прощанье. В один миг лайнер зажегся огнями, на всех девятнадцати палубах (включая верхнюю «надстройку») зазвучала живая музыка, и пассажиры, 70 % которых составляли американские пенсионеры, высыпали из кают. К ним подскакивали официанты с коктейлями и шампанским, и вся эта 18-этажная гомонящая, пьющая, пахнущая лучшими ароматами мира ярмарка тщеславия радостно и с музыкой устремилась в Атлантический океан… А я стоял, облокотившись на перила, и испытывал давно забытое чувство: будто я здесь, но меня здесь нет. Да, я здесь, но отдельно: я не часть этой гомонящей толпы, меня не волнует шампанское на палубе и креветки в ресторане, я чужой на этом празднике жизни, и эта всеобщая радость меня даже немного раздражает: нет, все-таки не создан я для подобного гламура.

Возможно, если бы рядом была Маруся, а не вечно всем недовольный Адам, я бы смог поддаться всеобщему веселью и легкости. Но любимая женщина осталась на берегу, который становился от меня все дальше, и все мои мысли в этот момент были с ней.

Я вдруг вспомнил, как впервые увидел ее, и в тот момент понял, что мое двухлетнее одиночное плавание — этот период внутренней пустоты, бесконечных разочарований и бесплодных попыток заглушить боль от предыдущего разрыва — закончилось. И следующая неделя на парусной яхте, плывущей в Грецию, была, наверное, лучшей в моей жизни за последние два года: где бы я ни был, я пытался найти глазами Марусю, радовался ее звенящему смеху, любовался ее солнечной улыбкой, наслаждался ее легкостью и понимал: вот она, моя женщина. Пусть пока не моя — но моей она будет. Обязательно.

Как же все-таки бывает в жизни! Почему, проведя все детство в Харькове, живя на соседних улицах — я на Космической, Маруся — на Данилевского, разделенных только бывшим проспектом Ленина, мы ни разу не встретились? Сколько раз мы могли пересечься на улице? Сколько раз с нашей разницей в возрасте всего в год могли оказаться в одной компании — но почему-то не оказались… При этом все время ходили друг возле друга — я же сидел за одной партой с Марусиной лучшей подругой! Они с Женей учились в одном классе, а потом, в девятом, Женя перешла в класс к нам и стала моей соседкой по парте! Почему, Женя, целых три года делясь со мной бутербродами и списывая у меня на контрольных по географии, ты ни разу не рассказала о том, что у тебя есть подруга Марина? Почему не предложила нас познакомить?

Но главное, что Кто-то на небе, видимо, устал от того, что мы с Марусей все время промахиваемся, и наконец свел нас вместе. Главное, что свел. Главное — теперь я знаю, что она есть, что ради нее я изменился так сильно — понял, что в отношениях не обязательно командовать, иногда можно и нужно промолчать и уступить. Что она есть у меня, и пусть через какое-то время, но мы увидимся. Теперь я знаю, что меня ждут, и это дает силы. Путешествия приобретают совсем другой смысл, когда из них есть к кому возвращаться.

— Мы долго будем тут стоять? — из романтических размышлений меня выдернул капризный голос Адама. Кажется, его тоже не радовала перспектива провести две недели посреди океана в полном комфорте, но совсем не по той же причине, что и меня. Адам в последнее время не скрывал, что его напрягает буквально все — будь то пустыня с бедуинами, комфортабельный отель или круизный лайнер, — и скрывать свое раздражение он не считал нужным.

Меня же в свою очередь расстраивало раздражение Адама: чувак, ты ездишь по всему миру, я выбираю для тебя отели получше, чтобы твоей заднице было комфортно, ты еще и бабки за это получаешь — от чего ты устал?

— Постою еще — подышу, — как можно спокойнее ответил я, пытаясь скрыть свое раздражение.

— Тогда я на ужин и в каюту, — заявил мне напарник. — Устал.

Вот и чудно. В попытке потянуть время я решил прогуляться по лайнеру — изучить, куда же меня занесла судьба путешественника. И практически сразу понял, что ошибся: гулять тут можно было часами, причем не день и не два. Norwegian Epic — это даже не плавучий дом. Это целый плавучий город! Минут через сорок, миновав кучу бутиков, кафе, ресторанов, холл с танцующими под пение колоритного испанца парами, галерею лотов для аукциона, где были представлены даже трусы Мохаммеда Али, театр, откуда на меня выскочили двойники Мадонны и Элвиса Пресли, и даже баскетбольную площадку, где народ вовсю бросал мяч в корзину, я понял, что заблудился. Коридоры все не заканчивались, из какой стороны в какую я пришел, понимать скоро перестал, и перспектива ночевать на палубе на шезлонгах казалась мне все более реальной. В конце концов, это не такая уж плохая альтернатива ночевке с Адамом; кровать у нас в каюте была одна, двухместная, и теперь 14 дней мне предстояло спать в одной постели с мужиком — так себе перспектива, честно говоря. Может, кто-то подумал, что мы — пара? На лайнере, где есть даже гей-клуб (я его еще не видел, но знал, что он тут есть), все могло быть.

На этой мысли я оказался в казино: конечно же, большом, почти на пятьсот человек. И картина впечатляла: почти за каждым «одноруким бандитом» сидел какой-нибудь пенсионер или пенсионерка с глазами, горящими от азарта. Девяностолетние бабули и дедули дергали за ручки автоматов, чтобы подарить круизной компании очередные 20, 50 или 100 долларов.

«Счастливая старость! Наверное…» — подумал и вспомнил свою бабушку: честно говоря, сложно было представить ее на месте этих старичков. Хотя… Кто знает? Вдруг ей бы понравилось.

Со всеми этими переживаниями и марш-бросками по лайнеру я совсем забыл о том, что давно не ел. Добраться до ресторана было все же легче, чем до каюты: просто заходишь в любой лифт и нажимаешь кнопку «ресторан».

Круизный общепит давал фору былинному турецкому олл-инклюзиву: если креветки — то огромные и свежайшие, если мясо, то всех возможных сортов и тающее во рту, если десерты, то миллион, и каждый день, как выяснилось со временем, этот миллион был разным. Тут, конечно, нужно было очень постараться, чтобы держать себя в руках — тем более что делать это мне предстояло целых две недели.

Утолив голод и спустив пары, я решил все-таки последовать примеру Адама. Пешком на этот раз не пошел, потому что иначе добрался бы до каюты под утро — следуя инструкциям стаффа, зашел в правильный лифт и вышел в правильном коридоре. Оказалось, что на лайнере крайне важно пойти в правильную от лифта сторону и найти свою каюту. Наконец-то!

Открыв дверь своим «паспортом» — карточка от каюты служит и удостоверением личности, и личным кошельком, откуда списываются деньги на дополнительные расходы, — я ввалился в наш довольно просторный сьют с балконом и услышал раскатистый храп Адама. Тот, видимо, неплохо отметил в ресторане начало путешествия и, как был в одежде, так и завалился на кровать поверх одеяла. На нашу общую, блин, кровать с общим, е-мое, одеялом! Откинув свой край одеяла и стараясь максимально дистанцироваться от храпящего соседа, как в детстве, я закутался в кокон, поджав ноги. Спокойной ночи, компаньон!

Каюта с выходом на море (потому что есть на лайнерах и закрытые каюты, где лишь три стены и дверь — и это печаль) хороша тем, что будильник можно не ставить: солнце само зайдет, поздоровается и предложит пару гимнастических упражнений. Не могу назвать себя жаворонком, но на лайнере практически со вторыми лучами солнца я уже охотно вставал и был готов к свершениям. Хотя свершать было особо нечего: ешь, пей, загорай, а еще — нежься в джакузи. И так — все две недели.

— Встаешь? — кивнул я пытавшемуся найти связь с миром Адаму. — Идем завтракать, затем погуляем по палубам: снимем что-нибудь интересное.

— Зачем? — зевая, Адам лениво чесал подмышки.

— Что «зачем»? — не понял я.

— Снимем зачем? — напарник даже не пытался вести себя прилично. — Обычный корабль. Море я тебе с балкона поснимаю. Да ладно, ладно! — Адам понял, что перегибает палку. — Шучу! И тебе доброе утро. Сейчас встану.

За завтраком мой напарник с кислой миной перебирал харчами.

— Кофе — отстой.

— Нормальный кофе, — не согласился я. — Уж получше, чем в кофемашинах турецких отелей. Прости…

— Я не турок, я голландец, — сквозь зубы напомнил Адам. — Оладьи, тосты… А где овсянка? Я же худею!

— Вот тебе овсянка.

— А она без глютена?

Это было выше моих сил, поэтому я молча набрал ароматных блинчиков — так и быть, овсянку для приличия тоже взял, — и сел за столик у окна.

Все-таки особенный кайф ресторана на лайнере — а также номера и вообще почти всего здесь — практически круглосуточная возможность созерцать море. Ну, или океан — в зависимости от того, где вы плывете. Ты потягиваешься утром — и сразу выходишь на балкон, к морю, ты завтракаешь в ресторане и смотришь в большое сплошное окно на море или, что еще лучше — садишься за столик прямо на палубе, если успеешь занять место. Ты можешь хоть круглосуточно мерить шагами палубы на нижних этажах, где нет большого скопления людей, и даже в спортзале, если повезет, можешь ходить по дорожке и любоваться волнами за окном.

Не возникает ли передоз? У меня нет — кажется, меня «перекормить» морем невозможно. Но что меня действительно стало напрягать довольно быстро — так это ощущение, что ты в каком-то храме потребления с его оторванными от жизни прихожанами, где круглосуточно едят, пьют, пьют, едят, снова едят, а потом спускают лишние деньги в казино, смотрят вечернее шоу и ложатся спать, чтобы снова есть, пить, пить и есть… Даже казалось, что многие пассажиры лайнера не особо обращают внимание на пейзажи вокруг, да и остановки на островах их не особо волнуют: главное — этот бесконечный конвейер по удовлетворению их первичных потребностей.

Вспомнились бедуины в пустыне, их жизнь на уровне потребления самого необходимого — и этот контраст двух миров в моей голове никак не укладывался. В какой-то момент даже стало неудобно за свое внутреннее брюзжание: в конце концов, кто я такой, чтобы осуждать этих людей, тем более что большая их часть — на заслуженном отдыхе. А может, эти бабушки и дедушки всю жизнь самоотверженно пахали и копили, чтобы сейчас позволить себе просто расслабиться и наслаждаться — почему нет? А тут я решил надменно укорять их за отсутствие высшей цели… В конце концов, дай бог нашим пенсионерам отдыхать и развлекаться так же, как эти старики посреди океана, — разве плохо, когда тебя кормят, поят и показывают разные страны?

Так или иначе, на лайнере я чувствовал себя инородным телом и помнил, что цели у меня совсем другие: переплыть океан, пройти Гибралтар и на данном отрезке своей кругосветки рассказать людям, что такое круизные лайнеры и как на них отдыхают. А для этого можно и потерпеть.

Дожевывая последний блинчик, я с удивлением заметил, что Адам делает то же самое.

— Эй, ты же худеть собрался? — напомнил ему.

— Ой, да ладно! — Адам немного смутился, но быстро пришел в себя. — От одного раза ничего не будет. Я же не виноват, что они так пахнут!

В этот момент лайнер немного дернулся и издал протяжный гудок.

— Дамы и господа, с вами говорит капитан! — тут же заговорило с нами корабельное радио. — Одному из наших пассажиров стало плохо, поэтому мы вынуждены были свернуть с курса на Гибралтар и зайти в Малагу.

Прослушав сообщение с капитанского мостика, мы с моим кудахтающим спутником еще раз зашли в ресторан, основательно изучили палубы с самозабвенно загорающими пассажирами и кучу джакузи с пассажирами, ловящими в них кайф, детей на батуте, горки в аквапарке… У одной я даже задержался с открытым ртом: долго смотрел, как с этой трехэтажной (!) горы — горкой ее язык назвать не поворачивался, — радостно вопя, слетают восхищенные люди.

— Адам, смотри, какой класс! Давай поснимаем, круто же! — обернулся я к оператору.

— Зачем? — снова не скрыл неудовольствия турко-голландец.

— Ну классный же получится кадр!

Адам нехотя включил камеру. Так же нехотя он отснял спа-центр, боулинг-клуб, стену для скалолазания (!), казино, площадки для игры в теннис, мини-футбол, волейбол и баскетбол — через пару часов нам казалось, что мы совершили забег на несколько километров. Хотя, если посчитать расстояние, которое мы преодолели, ходя туда-сюда по этой махине, то, скорее всего, так и получится.

Естественно, я приставал ко всем, к кому мог, интересуясь их мечтой.

— А у нас нет мечты! — вдруг заявила мне пожилая пара, играющая на одной из палуб в какую-то настольную игру вроде лото.

— Мне 81 год, жене — 82, — продолжил старичок. — У нас пятеро внуков, мы все свои мечты осуществили. А главное и лучшее, что мы сделали в жизни, — перебрались из Британии в Канаду. О чем нам еще мечтать? Разве что о том, чтобы спокойно и счастливо прожить свои последние годы. Ну вот, собственно, мы и здесь.

«Хотел бы я в свои за 80 мирно играть с женой в лото, утверждая, что мечтать мне больше не о чем…» — подумал я, прощаясь с ними. А кто ж его знает, чего мне будет хотеться в мои за 80?! Может, я по-прежнему буду рассекать на парусной яхте, которой будет управлять уже мой сын или внук, а может, и в лото буду играть — главное, чтобы я к тому моменту смог сказать: «Свою главную мечту я осуществил».

Уже ближе к вечеру мы решили заглянуть еще в одно помещение с приглушенным светом, откуда доносилась лаунджевая музыка. Вернее, решил я: Адам же ходил за мной с мученическим выражением лица, давая понять, что я третирую его бесчеловечно и безбожно, как Золушку, — и это в то время, как остальные 4498 пассажиров сменяют друг друга в джакузи и вообще всячески наслаждаются жизнью. Но я в своей тирании был непреклонен и таки заставил беднягу проникнуть со мной и с камерой еще и в этот таинственный зал.

«А, ну понятно, — решил я, заходя внутрь. — Ночной клуб». И только спустя пару минут, приглядевшись, понял, что на танцполе в этом клубе двигаются, за барной стойкой сидят и по углам зажимаются исключительно парни. Как в «Голубой устрице» из «Полицейской академии», даже музычка была из того же звукового ряда.

Посетители корабельного гей-клуба — а это был именно он — уже вовсю улыбались нам с Адамом, а кое-кто и подмигивал. И я вдруг резко понял, как мы выглядим: два мужика, которые все время таскаются вместе, живут в одной каюте, а теперь еще и в гей-клуб завалились. Один — в обтягивающей майке и шортах, другой — набриолиненный турок. Наверняка оба — достойная цель на ночь для любого из посетителей этого заведения.

— Так, ладно, пошли отсюда, — сказал я, придя в себя.

Но Адама, кажется, ничто не смущало.

— Но почему, малыш? — подмигнув, он приобнял меня за талию.

Я понял, что еще минута — и я врежу ему прямо посреди этой ЛГБТ-идиллии, поэтому быстро направился к выходу и буквально вылетел на палубу.

— Послушай, мне не нравятся такие шутки, — стараясь быть как можно более спокойным, сказал я Адаму. — И мне не нравится, когда меня принимают за гея.

— Ну почему? — Адам окончательно вошел в роль.

— Да потому что я не гей!!!

— Ой-ой, пошутить уже нельзя! — осклабился компаньон. — Идем лучше пожрем.

В ресторане Адам, кажется, снова забыл о том, что поставил себе цель избавиться за время путешествия от лишних кило, а выставил курс на набор новых — содержимому его тарелки мог позавидовать даже борец сумо.

— Надо все попробовать! — мотивировал он свое поведение и стал «пробовать» так, что, казалось, это последний ужин в его жизни.

Со своей трапезой я справился быстро: с минуты на минуту мы должны были наконец пройти Гибралтар, и я не мог этого пропустить.

На палубе меня чуть не снесло ветром! Не зря Гибралтарский пролив называют «форточкой»: видно, из-за определенных географических особенностей ветра тут стоят такие, что хоть привязывай себя тросом к мачте, чтобы не вылететь за борт. Народ побежал утепляться, я же накинул предложенный официантом плед и стал смотреть в оба. Сам проход через Гибралтар — одна из причин, которая заставляла радоваться тому, что находишься на сверхмощном лайнере, а не на яхте. Маленьким судам из-за того, что Гибралтарский порог — зона, где сталкиваются два противоположных течения и появляется обратное течение в Атлантику, до самого порога приходится идти, буквально прижавшись к берегу, а после — бороться с мощными порывами ветра.

А на гиганте Norvegian Epic — просто стой себе и смотри, как огромная посудина втискивается в это узенькое горлышко между Европой и Африкой. Два мира, две цивилизации, два образа жизни, и между ними — корабль с теми, для кого сейчас весь мир — шоу, за которым они наблюдают с бокалами шампанского в руках.

Гибралтар, кстати — аннексированная территория: в свое время Великобритания «отжала» его военным путем у Испании, которая до сих пор надеется вернуть его себе — а тут уже расположена база НАТО и никто никому ничего просто так не отдаст. Мы миновали знаменитую Гибралтарскую гору и вошли в Атлантический океан! Теперь по утрам можно будет любоваться видом океана, а не моря.

Свою радость хотелось с кем-то разделить, но Адам снова был не в духе. Я побрел на одну из верхних палуб, где на баскетбольной площадке несколько ребят закидывали мяч в кольцо.

В этот момент мне показалось, что я — на своем школьном дворе в Харькове на улице Культуры, и мне резко захотелось к этим баскетболистам присоединиться.

— Паш, кидай! — вдруг раздался голос одного из игроков.

— Вы откуда, пацаны? — обрадовался я.

Оказалось, что двое парней — из Украины, третий — из России, и все они айтишники, работают здесь по контракту — причем тот, который Паша, катается уже десятый год, а его друг Юра подписал второй контракт на 8 месяцев.

— Как вам тут? — поинтересовался я у земляков.

— Честно? — парни на время перестали бить по мячу. — Атлантика — это ад! Это дикая жара, от которой никуда не денешься, и беспросветный океан! Да и на берег мы почти не выходим. По Европе, честно говоря, легче плыть — хоть достопримечательности какие-то видим. Да и нет такой жары и духоты.

— Ребят, а о чем вы мечтаете?

— Я мечтаю открыть свою школу серфинга! — признался Павел.

— А я мечтаю, чтобы не было войны и все были счастливы! — месседжем из сочинения четвертого класса сообщил мне Юра.

— Да, пусть все будут здоровы и счастливы! И мирного неба над головой! — поддержал пацанов их российский друг, закидывая мяч в кольцо.

Возвращаясь в каюту после встречи с ребятами, я вдруг задумался. Ведь на корабле параллельно существует фактически два мира: пассажиров — «хозяев жизни» на эти две недели, которым глубоко плевать на стафф, и стаффа — официантов, уборщиков, поваров, айтишников, электриков, моряков, которым, по сути, так же глубоко плевать на «хозяев жизни» — у них тут своя жизнь, свои взаимоотношения, свои интриги, свои интересы. И пересекаются эти два мира редко и только в публичных зонах. Как жители одного мира могут только додумывать что-то о других, так и жители второго, по сути, мало что знают о жителях первого — их это просто не интересует. А меня интересует даже слишком.

Вот, например, уборщик нашей каюты — улыбчивый филиппинец среднего возраста, неизменно вежливый и доброжелательный. Кто он? Как попал сюда? Чем живет, есть ли у него семья? О чем мечтает, наконец?

— Доброе утро! — поздоровался я с филиппинцем. Мы с Адамом вернулись с завтрака, а он как раз выходил из нашей каюты.

— Здравствуйте! Как ваши дела? — наш «горничный» был неизменно доброжелателен, и мне почему-то верилось в его искренность.

— Артемий, — протянул я ему руку.

— Лидо… — уборщик будто не верил, что пассажир решил поздороваться с ним за руку и пожал ее нерешительно, словно боясь, что я сейчас передумаю и отдерну ее.

— Лидо, я снимаю передачу о путешествиях. Вы не согласились бы дать мне небольшое интервью?

— Интервью? — глаза филиппинца округлились еще больше, в них появился неподдельный страх.

— Не переживайте: я не буду спрашивать вас о чем-то, связанном с кораблем, — просто о вас, о ваших мечтах…

— Обо мне? — Лидо словно не верил, что кого-то может интересовать он сам. — Ну… хорошо.

— Отлично! Тогда пойдемте к нам на балкон!

Первым делом Лидо рассказал, что на борту уже 18 лет.

— За это время мои дети выросли, — признался уборщик. — Но для нас было важно отдать их в школу. Если бы я хорошо зарабатывал на Филиппинах, проблем бы не было. Но там у меня такой возможности нет — приходится не видеться со своей семьей, чтобы содержать ее. Но мне еще повезло: я возвращаюсь каждые восемь месяцев! А некоторые на кораблях по два-три года. Ну, может, отработаю этот контракт и вернусь. Самая большая моя мечта — быть просто рядом со своей семьей!

Это интервью меня потрясло: даже на время неудобно стало от того, насколько мои проблемы отличаются от проблем Лидо. Правда, как рассказал мне уборщик, зарабатывают они на судне неплохо: официант, например, меньше 5000 долларов в месяц не получает — и это «чистыми». А с удачными чаевыми могут выйти и все десять.

— Я долго буду сидеть в каюте? — традиционно выдернул меня из размышлений голос Адама. — Может, и мы хоть когда-нибудь отдохнем? Я, например, давно хочу в джакузи.

— Ну ладно, идем, — согласился я и натянул плавки.

В одном из шести корабельных джакузи, на удивление, не было обычной очереди — там плескалась лишь пара парней, и мы с Адамом вполне могли поместиться, чтобы не быть в тесноте. Отметив про себя, что водичка, конечно, теплая, но сильно отдает какой-то химией, я вдруг заметил, что один из парней… обнял другого и легонько укусил его за ухо.

Я чуть не выпрыгнул из джакузи. Для Адама же это, наоборот, стало поводом для завязывания с гей-парой великосветской беседы, и уже через пять минут они приглашали нас к себе в каюту на задней палубе, чтобы полюбоваться красивейшим закатом.

— А вы тоже пара? — спросил Адама один из парней.

— Нет! — практически выкрикнул я. — Я — журналист, Адам — оператор. Мы путешествуем и снимаем документальный фильм.

— Тогда у нас есть для вас прекрасные кадры! Мы вчера сняли их на свою GoPro — вам для видео пригодятся!

— Я пойду… Пойду, на горках прокачусь, — нашел я благовидный предлог, чтобы удалиться. Я действительно давно хотел испробовать ту самую трехэтажную горку — теперь же момент был как никогда подходящим.

Как вам передать эти ощущения? Представьте, что вы — Алиса, которая в Стране чудес несется в лабиринте — только лабиринт этот растянулся на три этажа непередаваемого детского восторга: я почувствовал себя маленьким мальчиком, которого надо за уши оттягивать от аттракционов.

Когда в очередной раз с улыбкой до ушей плюхнулся в воду и вынырнул, мой взгляд сразу уперся в недовольную мину Адама, поджидавшего меня у бортика:

— Я хочу есть, — заявил он мне. — Ты собираешься обедать?

Мы двинулись в ресторан-буфет.

За единственным свободным столиком у окон сидела одна красавица со светло-русой косой и с грудным ребенком на руках.

— Простите, у вас свободно? — поинтересовался я.

— Да, конечно, садитесь! — приветливо ответила русая красавица. — Меня Кристина зовут. А вы кто?

— Артемий…

— Адам…

— Вы — пара?

— О боже мой, нет! — который раз аж подпрыгнул я. — У Адама жена и четверо детей, у меня есть любимая — мы просто журналисты! Путешествуем вместе.

— Здорово! А я путешествую без мужа — он остался дома, в Финляндии. — Кристина откинула косу набок, залезла в сарафан и совершенно естественным быстрым движением достала правую грудь. Малыш немедленно схватил сосок беззубым ртом и стал довольно причмокивать.

Кристина, казалось, совершенно не смущалась от того, что кормит на глазах у нас, и как ни в чем не бывало рассказывала, что обожает путешествовать, ездит по всему миру, недавно родила, но решила в путешествиях себе не отказывать:

— Засесть дома с подгузниками и сосками? Ну уж нет! Видела я своих подружек, которые превратились в конвейер по производству молока и утилизации какашек. Кому я такая нужна буду? Я решила, что не позволю жизни пройти мимо меня! — смеялась Кристина, а я смотрел на нее и думал, что она из тех женщин, от которых буквально веет какими-то невидимыми флюидами, женственностью и сексуальной энергией. Даже с этой выставленной на всеобщее обозрение грудью, кормя ребенка, она оставалась невероятно привлекательной и манящей.

Адам, конечно, на этот вулкан сексуальной энергии не отреагировать не смог: казалось, он сейчас перелезет через стол и съест горячую финку вместе с ее грудью и косой. Он вдруг стал фонтанировать вопросами, историями, неприличными шутками и «усипуськать» дочке Кристины. Закончив трапезу, мы переместились на палубу и сели в шезлонги.

Я рассказывал Кристине о своих путешествиях, она с интересом слушала, задавала массу вопросов и делилась своими тревел-историями. Адам всеми силами пытался обратить внимание на себя. И в конце концов он придумал: устроил Кристине импровизированную фотосессию. Финка с удовольствием позировала, улыбалась, заливисто смеялась, но при этом нить разговора со мной не теряла.

— Смотри, какая красота, — Адам пошел в наступление и стал демонстрировать сделанные снимки Кристине. — Ты просто hot! Я теперь полгода не буду покупать Playboy!

С лица Кристины мигом пропала улыбка — она растерянно посмотрела на меня, словно прося помощи, а я просто вскипел и вмиг спрыгнул с шезлонга.

— Ну, хватит! Иди-ка сюда! Ты сейчас извинишься и впредь будешь думать головой, а не членом, ты понял? — я буквально тряс Адама за грудки, привлекая внимание отдыхающих.

— Отпусти! Совсем озверел! — Адам вырывался, с ненавистью глядя на меня, и вполголоса прошептал: — Все равно она тебе не даст!

— Зато я тебе сейчас дам! — я показательно занес кулак для удара, но руку вовремя отвел.

— Хорошо! — Адам подошел к Кристине и сквозь зубы процедил: — Прости, не хотел обидеть, — и удалился в каюту.

До вечера я мог туда смело не возвращаться.

Но мне было чем заняться: я ведь знал, что на сегодня у нас намечено «горное восхождение». Я давно открыл для себя, что океан — это не просто вода и гладкое дно где-то там глубоко. Оказывается, под океанами полно гор — подчас таких же высоких, как и материковые, но скрытых от наших глаз под толщей воды. Тут есть целые горные системы! Одна из таких систем — среднеатлантический горный хребет, настолько огромный, что меняет рельеф самой водной глади: у подножия океанского хребта вода начинает подниматься вместе с горой, поэтому на этом отрезке пути движение по океану будто бы напоминает подъем к вершине — с той только разницей, что гора находится не над, а под тобой. И дойдя до высшей точки хребта, корабль словно начал двигаться вниз — а это значило, что мы только что прошли вершину. Ощущения больше фантомные и самовнушаемые, но формально мы таки пересекли горный перевал в океане. Правда, обрадовались этому факту, похоже, кроме меня, еще пара человек и стоящие на капитанском мостике офицеры — остальные продолжали есть, пить, загорать, играть в казино и занимать очередь в джакузи.

Утром меня словно кто-то невидимый толкнул в бок и сказал: «Хватит спать!» Я подскочил, повинуясь какому-то иррациональному пониманию, что прямо сейчас нужно выйти на палубу, натянул шорты с майкой и под сонное ворчание Адама покинул каюту.

Вышел на палубу и потерял дар речи: на фоне черного океана, как гирлянды на новогодней елке, тысячами огней горели холмы. На мгновение я почувствовал себя маленьким мальчиком в какой-то рождественской сказке: казалось, эти гирлянды специально к нашему приезду зажег заботливый хозяин, который уже ждет нас за праздничным столом. Но через несколько минут буквально на моих глазах из-за горизонта вальяжно выкатилось солнце, превратило гирлянды в аккуратные белые домики с красными крышами и обнажило закутавшиеся в туман причудливо изрезанные скалы, покрытые зеленью лесов. Ну, здравствуй, Остров вечной весны, родина Криштиану Роналду — наша первая остановка, Мадейра!

Правда, нас эта вечная весна решила проигнорировать: остров встретил туманом, сыростью и мелким, но довольно противным дождем.

— Бр-р, что ж тут так нежарко?! — заметил я, сходя на берег. И сам себе удивился: получается, +18^оС, ниже которых температура на Мадейре не опускается, для меня уже «нежарко».

Адам, который дулся на меня еще за вчерашнее, просто мрачно молчал и топал вперед — при необходимости что-то снять мне нужно было догонять его и уговаривать остановиться.

Скрепя сердце мы отвергли заманчивое предложение купить за 49 евро билет на экскурсионный корабельный автобус, прошли буквально двести метров за воротами порта и за 16 евро на весь день разместились в двухэтажном hop-on/hop-off — красном экскурсионном автобусе, который есть практически в каждой туристической точке мира.

Взбираясь все выше и выше, мимо колоний зеленых деревьев и покрытых мхом скал, у каждой из которых, как у отпечатков пальцев, был свой неповторимый рисунок, я понимал, что все-таки не зря Мадейру называют Островом вечной весны. Весна тут была во всем: в запахах, свежести воздуха, растениях, ярких цветах, которыми островитяне украшали свои дома, в настроении, в конце концов, как бы это настроение ни пыталась испортить погода.

— Мы пойдем в музей Роналду? — наконец соблаговолил заговорить со мной Адам. — Там же стоит та его уродская статуя. Помнишь, ее еще со скандалом выперли из аэропорта? Я должен это увидеть!

Мне и самому было интересно глянуть на это торжество безвкусицы. Глянул. Убедился в том, что слухи об уродливости бюста Роналду, подаренного ему благодарной родиной, не преувеличены: скульптор явно испытывал к Криштиану особо сильную личную неприязнь. Как можно было до неузнаваемости исказить лицо этого красавца и приделать ему такую невообразимо толстую шею? В аэропорту сейчас, говорят, стоит бюст Роналду поприличнее, но этот тоже решили не утилизировать и поставили на входе в музей. Хотя я бы на месте футболиста стер его в порошок, который развеял бы над домом горе-скульптора. Видимо, звезда футбола куда терпимее нас с Адамом вместе взятых.

Нашей целью была знаменитая смотровая площадка со стеклянным полом, нависающая над океаном: не терпелось увидеть с высоты птичьего полета невероятный мыс, изрезанный рельеф острова и, конечно, сам величественный океан.

Дождь тем временем усиливался, и когда мы наконец ступили на стеклянный пол смотровой площадки, он был уже весь залит водой. Но это еще полбеды: все виды, которыми я так мечтал насладиться, были уверенно скрыты густым слоем тумана.

— Поснимали! — пробурчал Адам. — Пошли отсюда.

Кинув последний взгляд на то, что должно было оказаться захватывающим видом, я было последовал призыву оператора. Как вдруг услышал где-то в тумане чье-то всхлипывание.

— Подожди, — задержал я компаньона. — Слышишь?

— Ну, плачет кто-то. А я при чем? Пошли, вон автобус идет.

— Нет, стой, — я твердо решил найти источник звука и повернул обратно в сторону площадки.

В ее углу на полу в воде сидел пожилой мужчина без зонта.

— Сэр, я могу вам чем-нибудь помочь? — я осторожно тронул его за плечо.

Человек без зонта на минуту прекратил плакать и поднял на меня лицо: оно было мокрым и от слез, и от дождя, капли которого стекали с его волос на одежду.

— У вас нет зонта? Может быть, вас куда-то проводить? — продолжал я. — У вас есть деньги на транспорт? Я могу оставить вам свой зонт — у меня есть капюшон.

Мужчина вдруг с удивлением поднял глаза к небу.

— Дождь… Я даже не заметил, что идет дождь.

— Но как? Вы же весь мокрый?

— Когда внутри больно, тебе все равно, что снаружи, — грустно признался мой собеседник. — Мне кажется, кинь меня сейчас в огонь, я бы не заметил. А ведь когда-то я так мечтал жить у моря.

Его слова погрузили меня в воспоминания почти двадцатилетней давности, когда я уже совсем не ребенком, а 20 лет от роду впервые увидел море. Звучит странно, а для кого-то, может, и смешно, но пока я был маленьким, возможности показать мне море у моих родителей не было. Я лишь читал о нем у Жюля Верна и Рафаэля Сабатини[27], слушал рассказы о нем одноклассников, которым повезло больше, чем мне, рисовал его — то спокойное, то штормящее — в своем воображении и мечтал, как однажды увижу его своими глазами, нырну в его волну с белой пеной и обязательно перевернусь на спину. Это казалось мне верхом крутизны: лежа в море на спине, смотреть в небо.

И вот мне исполнилось 20. Я с однокашником наконец поехал в Крым, в город Саки. Я рисовал свою встречу с морем, пока мы ехали через степь, я готовился с разбега нырнуть в него, надевая плавки и собираясь на пляж, я мысленно погружался в соленую воду, пока мы шли к пляжу по горячему песку. Но, впервые увидев море, не нырнул в него ни с разбега, ни без разбега. Даже не смог в него зайти: я обомлел. То, что я представлял себе в детских мечтах, ни в какое сравнение не шло с тем, что я увидел своими глазами. Море, которое я представлял себе, было большим. Море, которое я увидел, было огромным: бескрайняя стихия, уходящая за горизонт и сливающаяся с ним… Я смотрел на него как завороженный, вдыхая этот особенный, не сравнимый ни с чем запах водорослей, который есть, кажется, только у Черного моря. С тех пор я видел много морей, но Черное море для меня — как первая любовь: единственное и навсегда лучшее. Именно в то свое первое свидание с морем я понял, что не зря так мечтаю путешествовать и должен сделать все, чтобы свою мечту осуществить.

— Я мечтал об этом всю жизнь, — рассказ плачущего мужчины вернул меня в реальность. — Представлял, как буду смотреть на море из окна своего дома, как буду ежедневно гулять вдоль берега, как смогу всегда дышать его воздухом… Но я жил в Бристоле, у меня была семья, и я не мог вот так все бросить и уехать. А перевезти к морю всю семью было не так просто: дети учились и видели свое будущее в Британии, а не в какой-то хибарке с видом на море. Мы с женой думали, что когда они станут совсем взрослыми, а мы достигнем в наших карьерах всего, чего хотим, таки переедем к морю, на Мадейру — мы как-то съездили сюда в отпуск, и жене тут очень понравилось. Но однажды я вернулся с работы и узнал, что мой дом сгорел. А в нем сгорели моя жена, дочь и сын… — тело мужчины снова затряслось от рыданий, которые он пытался сдерживать.

Я просто молча сидел рядом. Через пару минут старик пришел в себя.

— Когда я потерял все, я понял, что в Бристоле меня больше ничего не держит. Да я просто физически не мог оставаться там, где мне все напоминало о любимых и счастье, которого больше нет. Продал все, что оставалось, и купил билет в один конец сюда. Теперь я, как и мечтал когда-то, уже 20 лет просыпаюсь с видом на океан, гуляю по берегу. Это райский уголок! Но знаете — я так и не смог убежать от своей боли. Она всегда со мной. Несколько раз в году я прихожу сюда, на смотровую площадку, куда мы впервые когда-то пришли с моей Энн… Вспоминаю ее и плачу. И честно говоря, не вижу всей этой красоты, которой так восхищаются туристы, — я сидел рядом со стариком и уже тоже не понимал, дождь это или слезы текут по моим щекам. — Знаешь, сынок, — он внимательно посмотрел на меня, — где бы ты ни оказался на жизненном пути — важно не то, что вокруг тебя. Важно то, что у тебя внутри. Если внутри тебя — выжженная земля, ты не будешь счастлив даже в раю.

На обратном пути я вспоминал эту встречу и разговор, а вечером, выйдя на палубу, где традиционно танцевали пенсионеры, вдруг поймал себя на том, что больше не отношусь к ним как к великовозрастным прожигателям жизни. Я вдруг представил, как много лет каждая из этих пар работала над своими отношениями, чтобы сейчас вот так беззаботно отдаваться ритму танго.

С тех пор и лайнер я стал воспринимать по-другому: как чужой праздник, на котором я — всего лишь гость. А к чужим праздникам нужно относиться с уважением.

Следующие дни на корабле были похожи один на другой: подъем, за окном все тот же бескрайний океан, завтрак, обед, ужин, на которых Адам, окончательно забывший о борьбе за стройность, отрывался все больше, разговоры о том о сем на палубе с Кристиной, бесившие Адама, и поиск хоть какого-то закутка без людей, где я мог остаться один, подумать, посмотреть и послушать океан — прекрасный и совершенный.

Пару раз мне посчастливилось попасть под дождь. Посчастливилось — потому что в этот момент все прихожане храма потребления сбегали с открытых палуб в сторону общепита, и я в один миг оставался один и стоял под дождем, закрыв глаза и раскинув руки… И после дождя неизменно появлялась радуга. А радуга над океаном — это особенное зрелище! Мне всегда казалось, что она — это отражение нашей жизни, такой яркой и разноцветной. Такие моменты заставляли меня понимать, что ценить нужно каждый день, где бы и как бы он ни проходил — ведь второго такого больше не будет.

Но все-таки, чем дальше, тем больше я считал дни, часы, минуты до высадки на берег и возобновления привычной динамики, смены картинок и вообще привычного уже насыщенного ритма кругосветки. А дни, как назло, тянулись медленно. К тому же каждые двое суток мы пересекали очередную часовую зону и получали в награду еще один час света. Казалось бы, я просыпался как обычно, а на самом деле — все раньше и раньше, и день благодаря этому становился все длиннее и длиннее…

Через неделю нашего путешествия, на самой середине пути, я взглянул на карту и понял, что и от Африки с Европой, и от Америки мы сейчас находимся на одинаковом расстоянии — мы были в самом центре Атлантики! Вспомнилась трасса Киев — Харьков, где ровно посередине есть известный многим ресторан «У сестер»: знающие путешественники всегда стараются остановиться там, поесть, зачекиниться — и дело не только в еде и отдыхе. Есть что-то в этом понятии — «середина»: любой Рубикон символичен сам по себе.

Теперь и наш Рубикон в Атлантике был пройден, и с каждой морской милей мы становились все ближе к суше. В этот вечер и закат, который я старался встречать на самой высокой палубе, был особенным. Глядя на то, как золотой диск закатывается за розовато-сиреневый горизонт, я мысленно передал привет парню, который впервые увидел море в 20 лет: думал ли ты, Артемий, что однажды встретишь закат ровно посередине Атлантического океана? Пожалуй, ради таких моментов и стоило плыть 14 дней через всю Атлантику, вместо того чтобы просто пролететь 8 часов на самолете.

В один из дней я заметил на горизонте парусную яхту и с тоской посмотрел на ее силуэт… Адам, жевавший пирожное, заметил направление моего взгляда и с ужасом выпалил:

— Нет, только не это! Я что, идиот?!

Я посмеялся про себя, но Адам переживал зря. «Трансатлантика» на яхте ни ему, ни мне в силу ряда причин не светила. Но насколько же интересней идти под парусом, чем просто пассивно плыть, понимая, что от тебя не зависит ровным счетом ничего.

Сверившись с планом, я послушно ждал, когда на горизонте появятся первые Карибские острова — голландский Сент-Китс и Сен-Мартен, одна часть которого принадлежит Голландии, а другая — Франции (это же надо — островок размером с микрорайон принадлежит двум государствам!). А оттуда я думал махнуть еще и на Ангилью — остров и государство в 20 км от этих. Но тут что-то пошло не так.

Сначала я заметил, что навстречу нам уже с полдня упорно идут темные, висящие уж очень низко тучи: казалось, на нас надвигается какая-то небесная орда, ряды которой с каждой минутой уплотняются. В итоге небо стало таким черным, будто его закрасили водостойким маркером. А потом… Да нет, этого не могло быть — корабль стало раскачивать из стороны в сторону! Но как?! Ведь волны, по идее, разбиваются об эту 18-этажную махину, которая через любую воду проходит, как через лужу… Или это мое воображение разыгралось?

Мои сомнения развеял стафф, резко вываливший на палубы.

— Внутрь, внутрь, все внутрь! Сэр, вам нужно срочно покинуть палубу! — китаянка в фирменном кителе буквально выталкивала меня с открытого пространства.

В этот же момент включилось корабельное радио:

— Дамы и господа, с вами говорит капитан! Мы входим в тропический шторм! Поэтому решили сменить курс и, минуя острова Сент-Китс и Сен-Мартен, плыть на Антигуа, чтобы избежать столкновения со стихией. Прошу всех сохранять спокойствие и по возможности не выходить на палубу для вашей же безопасности. Благодарю за понимание!

Мы с Адамом послушно поплелись в каюту — лифты из-за опасности их остановки отключили, поэтому пришлось спускаться по многочисленным лестницам. Мое непонимание продолжало нарастать: нас действительно качало! Это было похоже на корабельную серию мультфильма «Ну, погоди!», поскольку пройти хоть пару метров ровно, как и Волк с Зайцем, мы тоже не могли: нас просто кидало из стороны в сторону.

— Наверное, на ужин я сегодня не пойду, — пробормотал резко позеленевший Адам.

Я, честно говоря, был с ним солидарен. В коридоре мы встретили Лидо.

— Сэр, вы же знаете, как долго я работаю на судне! И за все годы не видел, чтобы этот мегалайнер куда-то от чего-то убегал! — заговорщицки шептал филиппинец с округлившимися от удивления глазами.

Ну, раз удивлен даже человек, плавающий много лет, значит, и мое удивление неслучайно.

Адам рухнул на кровать, а я сел на балконе и только удивлялся тому, как в этом мире все может быстро измениться: только что было солнце, и я мечтал, как буду гулять по островам. А уже сейчас бушует шторм, и мы на громадной посудине убегаем от стихии… Жаль, конечно, что Сен-Мартен и Ангилья пройдут мимо нас. Но возникла идея получше.

— Вставай, дружище! — прокричал я уже через полчаса.

— За-а-че-ем? — простонал Адам.

— Мы не можем пропустить эти кадры! Ты только посмотри, какая картинка!

Несмотря на лень, возникшую привычку саботировать и реальную тошноту, лишь увидев небо за окном, оператор в Адаме все же взял верх.

— Ладно, пойдем, — неожиданно согласился он и взял камеру.

В коридорах и на палубе действительно не было ни души — все прятались в каютах, опасаясь, как бы их не снесло океанской волной. И только мы, скользя по залитому водой полу открытых палуб, мокрые, но счастливые, посреди этой зловещей темноты (хоть на часах было всего-то 18:00), воющего ветра, под абсолютно черным небом снимали вдруг ставший таким же черным океан с шипящей злой пеной. Меня, несмотря на постоянно накатывающие приступы тошноты, неожиданно охватил азарт: вдруг захотелось, чтобы шторм усилился, чтобы волны, разбивающиеся о борт нашего плавучего дома, стали вызывать у меня не недоумение, а реальные эмоции. А еще разбирал интерес, как в «реальной волне» будет вести себя эта гигантская посудина. Но, видимо, на первый раз с нас было достаточно. Да и тошнота помогла разуму таки взять верх над эмоциями.

— Ладно, снято, — констатировал я, когда мы с Адамом уже использовали все возможные ракурсы. — Отбой, друже! Нас ждет Антигуа.

Утром уже казалось, что все происходившее вчера нам приснилось: снова ярко светило солнце, океан был спокойным и лазурно-синим, а мы наконец, пройдя по океану 3937 морских миль, или 7291 километр, пристали к суше. Никогда не думал, что всего после недели в открытом море буду готов буквально целовать землю: все-таки возможность стоять и ходить по устойчивой поверхности бесценна! Правда, уже через пару шагов я заметил, что земля у меня под ногами слегка покачивается… Но быстро понял, что «покачивалась», конечно, не земля — просто мое тело еще не успело адаптироваться к новой реальности.

Ну, здравствуй, Антигуа! Давно мечтал тебя увидеть — само твое название навевало мне мысли о пиратах, роме, Карибах и девственных пляжах. Пиратов мы не встретили. Вместо них были встречены черными парнями с бубнами в растаманских шапках и толстозадыми девицами, которые, кажется, готовы были вот-вот пуститься в пляс. После долгого монотонного пути по океану я вдруг ощутил совершенно другие вибрации. Все здесь было пронизано беззаботностью, буквально каждая пальма сообщала: «Это Карибы, детка! Расслабься и радуйся жизни! Take it easy! Don’t worry, be happy!»

Что мы и собирались делать — во всяком случае, сегодня. Если я планировал максимально насладиться местной природой и пляжами, то у Адама были несколько другие планы. Связанные с «планом».

— Трава, — бубнил он с утра. — Мне нужна трава. Я знаю, тут должна быть хорошая, нам нужно найти продавцов…

Алкоголем Адам, надо отдать ему должное, не злоупотреблял — разве что бокал вина мог иногда пригубить. А вот травкой побаловаться любил — видимо, сказывалось влияние Амстердама — и без нее откровенно страдал.

— Трава, трава, мне нужна трава, — бубнил он и когда мы сходили с трапа, и когда искали, на чем бы доехать до города, — экскурсии на корабле я, естественно, не покупал.

О том, что таксисты, буквально кидающиеся на туристов у выхода из порта, не особо совестливы и с радостью прокатят за все деньги мира, я тоже был наслышан, поэтому отказывал им вежливо, с улыбкой, но твердо. Чуть отойдя от порта, я увидел возле какой-то машины весьма упитанную чернокожую женщину лет тридцати пяти.

— Эй, малыши, повозить вас по городу? — сказала она, заметив, что мы затормозили у ее машины. — Возьму недорого, расскажу интересно, отвезу куда надо.

— Давай, — согласился я. Мы с Адамом уже почти сели в авто, как вдруг услышали:

— Подождите! Адам, Артемий, подождите меня! — за нами, держа на руках дочку, бежала Кристина.

Я, памятуя о коварных планах Адама, не особо обрадовался ее появлению. Но деваться было некуда: не бросим же мы ее тут, посреди порта, с ребенком.

— Садись, поехали.

Дáла — так звали нашего гида — оказалась именно тем проводником, который был нам нужен. По типажу она напоминала мне директора советского овощного магазина: такая же деловая и нахальная.

— Сколько тебе лет? — поинтересовался я, когда Дала рассказала нам все о себе и своей семье, включая внуков.

— Пятьдесят один, — не отрывая взгляда от дороги, заявила «директор».

— Ха-ха-ха! — естественно, не поверил я. У людей за пятьдесят не бывает таких гладких, без единой морщины, подтянутых лиц. — Да ладно тебе! Нет, правда, сколько?

Дала вдруг резко затормозила и достала паспорт:

— На, смотри!

Фотография в паспорте не особо отличалась от того, что я видел своими глазами, но цифры были неумолимы: ей действительно был 51 год! Но как? Фантастика!

Посрамив меня в моем неверии, наш «директор овощного» повезла нас на пляж — один из 365 на острове. Только представьте, на Антигуа каждый день можно ходить на новый пляж в течение всего года и ни разу не повториться! Неудивительно, что почти все они были практически пустынными. Может, если бы в моем распоряжении было по пляжу в день, я бы тоже сейчас выглядел на 25?

Впрочем, мечты о лазурной воде и белом песке еще пару часов оставались мечтами. Дала сперва притормозила, чтобы помочь какому-то мужику, у которого в авто спустило колесо, а затем почему-то высадила нас возле небольшой церквушки на холме. Рассказала нам ее историю, завела внутрь, заговорила со священником — кажется, она никуда не торопилась.

— Послушай, может, мы уже поедем на пляж? — осторожно спросил я.

— Да-да, идите к машине, я сейчас…

У машины под палящим солнцем, истекая потом и рискуя вот-вот заработать тепловой удар, мы стояли минут двадцать — Дала из церкви все не выходила. Пошла на исповедь? Впала в транс? Вознеслась? Мне не терпелось искупаться, Адаму — за травкой, Кристина просто устала держать на руках ребенка, ребенок устал в принципе.

В конце концов мое терпение лопнуло, и я ворвался обратно в церквушку:

— Послушай, Дала, сколько можно ждать?! Ой, простите…

Быстро кинув на меня равнодушный взгляд, наша проводница как ни в чем не бывало продолжала болтать с падре. Но через пару минут, поняв, что я закипаю, явно обиделась, быстро попрощалась и направилась к машине.

— Знаешь что? Забирай-ка свои деньги и езжай, куда хочешь! — обернулась она ко мне, выйдя из церкви.

— Нет уж: я заплатил тебе, чтобы ты везла нас, куда мы договорились! — не сбавил тон я.

И тут вмешалась малышка Кристины, которая издала такой пронзительный писк, что всем взрослым ничего не оставалось, как дружно выпустить пар. Мы с Далой взаимно простили друг друга, я признал местные традиции общения со святыми отцами, и мы наконец приехали на пляж.

Увидев его, я почувствовал себя Колумбом, открывшим Антигуа: тихая бухта, пальмы, которые раскачивает легкий бриз, накатывающие на берег сине-лазурно-бирюзовые волны… И никого! Совершенно никого на целом пляже — только мы и шум прибоя! Я тут же ринулся купаться. Кристина тоже решилась зайти в воду и чуть смочить ноги своей малышке. Дала деловито курила, ожидая, когда мы наплещемся. Адам выражал безучастность к происходящему и ожидание совершенно иных событий.

Но я вдруг увидел на берегу мужчину моего возраста, собиравшего ракушки.

— Адам, включи камеру, давай поговорим с ним! — закричал я, быстро вылезая из воды.

— Простите, сэр! — обратился я к мужчине, наспех вытираясь футболкой. — Мы журналисты, снимаем передачу. Можно задать вам пару вопросов?

Мужчину, местного фермера, звали Весли. И он, как оказалось, 24 года прожил в Лондоне.

— В Англии остались мои дети, — признался Вэсли. — Две дочери: одной девятнадцать лет, другой тридцать четыре. А еще — внук и внучка.

— Вашей старшей дочери тридцать четыре? Сколько же вам лет?

— Пятьдесят девять, — улыбнулся фермер. — В следующем году будет шестьдесят.

Если бы перед этим не было эпизода с Далой, я бы проглотил петличку от микрофона. Но я всего лишь снова на миг потерял дар речи, а когда пришел в себя, был всего один вопрос: «КАК?»

Вэсли мой ступор очень повеселил.

— Меньше денег — меньше проблем, — подмигнул он мне. — Меньше проблем — больше жизни! Знаешь, — он на мгновение стал очень серьезным, — выбирая между моей сегодняшней жизнью и деньгами, я бы выбрал мою сегодняшнюю жизнь. Не Лондон, где я лишь черный работяга откуда-то с островов… А мою ферму с животными, этот чистый воздух, шум океана, белый песок, мою родную природу… То, что я люблю! Всегда выбирай то, что любишь, — и не будешь винить других в том, что твоя жизнь не удалась.

Дала тем временем шла к нам по берегу, держа в руках что-то, похожее на ананас, но очень маленький.

— Черный ананас! — с гордостью заявила она нам, протягивая фрукт. — Символ Антигуа!

Ананас был, конечно, совершенно не черным — почему его так назвали, ума не приложу. Зато гораздо более сладким, чем его континентальный собрат, — и он по праву считается самым сладким в мире. Но моего амстердамского друга по-прежнему интересовали вовсе не ананасы, и к сладкому он был равнодушен.

Он перекинулся парой фраз с Далой, та быстро все поняла, деловито приказала нам садиться и повезла Адама за вожделенной травой.

— А куда мы едем? — довольно скоро поинтересовалась финка, кормившая дочку прямо в машине.

— Да тут вот Адам хочет что-то купить, — начал выкручиваться я. — Сейчас быстренько купит, что ему нужно, а мы подождем.

Когда мы достигли места назначения, я понял, что мои байки были бессмысленны: Дала привезла нас в настоящее гетто! Сидящие на корточках темнокожие гопники лениво подняли взгляды на наш автомобиль. Дала, похоже, знала тут каждого. По одному ее слову наркодилеры стали быстренько формировать косяк для Адама, а я вдруг увидел глаза Кристины: они стали стеклянными, в них застыл ужас:

— Где мы? Что здесь происходит?

Дала же, кажется, моментально забыла о нашем существовании и предалась флирту с водителем такси, напомнившим мне бегемота из мультика «Мадагаскар» — казалось, этот толстяк лет 55 (не удивлюсь, если на самом деле ему было под сто) вот-вот затанцует. При этом он явно считал себя альфа-самцом: на машине у него была наклейка Sexy Eddy, на футболке — надпись «I’m a sexy man». Эдди не смущало наличие у него в машине клиентов, Далу — наше присутствие, всех их — суета наркодельцов вокруг Адама: таксиситы флиртовали так, что пальмы шумели, и, откинув всякие приличия, щипали друг друга за все возможные места.

Кристина не выходила из ступора, я буквально молился, чтобы этот чертов косяк скрутили поскорее, и вдруг услышал гневный голос Адама:

— Эй, нет, чувак, мы так не договаривались!

— Гони деньги! — наступал на моего турко-голландца черный гопник.

— Я не буду за это платить! — кричал Адам.

— Э-э, альо, что тут у вас происходит? — включилась в происходящее Дала, оторвавшись от секси Эдди.

Когда в руках гопника возник мачете, мы поняли, что спор тут неуместен: я схватил за руку Кристину, Дала быстро открыла двери машины, мы все вчетвером ввалились в авто и под крики, проклятья и брошенные в нас камни рванули из этого притона. Адам, обернувшись, в заднее стекло тыкал гопникам факи; я благодарил Бога, что мы выбрались из этой передряги; на Кристине была пара огромных круглых глаз навыкате, и только ребенок, сохраняя спокойствие и умиротворение, как ни в чем не бывало сосал мамину грудь.

До порта мы ехали молча, выдыхая пережитое.

Наше судно вышло из Антигуа в невероятной красоты красно-золотой закат, а параллельно ему в это же огненное зарево вошел еще один огромный лайнер — Princess. И вдруг, буквально в один момент, пассажиры обоих кораблей вышли на палубы, на балконы своих кают и стали приветствовать друг друга. Капитаны, увидев эту картину, тут же дали прощальные гудки, огласившие, кажется, все Карибы, после чего исполнили на своих клаксонах красивую романтичную мелодию.

Это был, пожалуй, самый красивый момент всего круиза.

Перед прибытием в Америку нам оставалось совершить еще одну остановку — на Американских Виргинских островах. Точнее, на одном из них — острове Сент-Томас.

Слово «остров» у меня еще со вчерашнего дня ассоциировалось с «растаманскими» легкостью и расслабоном. На расслабоне я и спустился с трапа — и довольно быстро и жестко был возвращен в суровую реальность. Да, тут те же пальмы, та же вода и даже местами люди в «бобмарлевских» шапках. Но это — уже Америка, а значит, тут все уже не так просто, как на том же Антигуа.

Началось все с попытки найти в порту транспорт. Это на Антигуа ты можешь на скорую руку найти водителя, сбить цену и поехать. Тут же я битый час шарахался от машины к машине, от каждого водилы слыша одно и то же: «Fixed Price, $250». Причем мне честно объясняли, что за эти 250 баксов ты будешь, как идиот, ездить строго по туристическим местам: никто и не подумает отклониться от маршрута в какие-нибудь джунгли ради твоих хотелок.

В конце концов мы нашли какую-то общественную перевозку — огромную открытую маршрутку с длинными лавками. Поездив с пляжа на пляж, на одном из них мы вдруг заметили вдалеке хижину на понтоне.

— Бар на воде, — резюмировал Адам, присмотревшись. — Погнали.

Вопрос, как добраться до бара, стоял ровно пять секунд: заметив направление наших взглядов, к нам быстро подрулил длинноволосый лодочник, и через минуту мы уже плыли к злачному месту, качающемуся на волнах. Все мои попытки разговориться с лодочником натыкались на стену его пофигизма и приличную степень его обкуренности: парень, по всей видимости, пребывал в каком-то своем мире, не забывая при этом исправно грести.

Бар встретил нас атмосферой безудержного веселья. Веселилась за барной стойкой хозяйка заведения — сильно пьяная американка лет сорока пяти, выдававшая пассы шейкером, веселились европейские на вид парни, которые меняли один бокал пива на другой в режиме нон-стоп.

Взяв на пробу бутылку местного пенистого, я присел возле одного из них, рыжего в веснушках — явно британца.

— Артемий, — я протянул ему руку. — Я из Украины.

— Стэнли, — представился рыжий. — Эссекс, Англия.

— Можно задать тебе вопрос? О чем ты мечтаешь?

— Стать успешным, — слегка заплетающимся языком без раздумий произнес мой собеседник.

— А что это для тебя значит — быть успешным?

— Иметь все, что хочешь, делать все, что хочешь и когда хочешь! — я даже немного позавидовал такой непоколебимой уверенности.

Но надежда разговорить нашего лодочника меня не покидала. Пока Адам разбирался с ассортиментом бара, я нашел нашего провожатого сидящим на понтоне, свесив ноги над водой, курящим очередной косяк.

— What’s up, Bro! Скажи мне: у тебя есть мечта?

Лодочник не торопился отвечать, одно за другим выпуская кольца сладковатого дыма.

— Зачем? — наконец ответил он. — Зачем мне мечта?

— Ну, как же? Люди обычно мечтают о том, что должно сделать их счастливыми. А потом, по идее, становятся счастливыми — когда осуществляют свою мечту.

— Да у меня все есть, — честно признался лодочник. — Ну, ладно: хочу стать легально богатым.

— И что ты тогда купишь?

— Много травы! — лодочник заржал.

— А уехать отсюда не хочешь?

— Нет. Зачем? Тут же есть трава…

В баре мы надолго задержались. Но Адам наконец повеселел. Уже подплывая к берегу, я понял, что у нас есть все шансы опоздать на корабль. Повезло с местным «таксистом», который согласился доставить в порт за 50 баксов на «форде» — драндулете года эдак семидесятого. Гнали по узким серпантинам мы безбожно быстро, я лишь уповал на то, что водитель местный и знает дорогу. На корабль мы все же успели. Впереди — последний вечер, сбор вещей, оплата счетов за целую кучу скрытых платежей, что хитро «зашиты» во все круизы.

Завтра нас ждал уже новый континент и огромная страна, которую называют именем всего континента — Соединенные Штаты Америки.

Я сошел с трапа Norwegian Epic на американскую землю с ощущением, будто меня только что выпустили из «Синг-Синга» после двадцатилетнего заключения. Еще пару дней круиза, и я вполне мог бы там оказаться за нанесение увечий Адаму, который нервировал постоянным недовольством и кислой физиономией, оживая лишь с очередными шуточками о сексе.

Вдохнул полной грудью морской воздух, немного отдававший металлом и асфальтом, — в порту все застроено под завязку. Гигантское пространство, исчерченное ровными и плавными линиями дорог, причалов и разделителей. Даже кусты были высажены один к одному, будто зеленые уголки создавались под линейку. Постройки в форме идеально квадратных коробок, вылизанные улицы, указатели к терминалам и лайнерам — все это в совокупности создавало ощущение, что попал в гигантский городок лего.

— Уф, — Адам плюхнулся рядом со мной на скамью неподалеку от нашего лайнера и тут же уткнулся в телефон. — Ты знал, что название мыса и порта Канаверал происходит от испанского слова «cañaveral» — «заросли тростника»? Что-то не вижу тут никакого тростника.

Оператор завертел головой, как маленький вентилятор, и до меня донесся запах бриолина — что-то среднее между пластилином и мылом с вишневой отдушкой. Я громко чихнул.

— А, прости, это вишневая газировка, — любезно пояснил Адам.

— Какая еще газировка? — эхом переспросил я, параллельно соображая, что не мешало бы купить воду и местную симку, чтобы выйти на связь с Настей. — И при чем тут Канаверал?

Оператор расстегнул карман рюкзака и гордо продемонстрировал розовую баночку средства для укладки с надписью CherrySoda. Должно быть, он запасся бриолином на всю поездку. А на мой второй вопрос молча ткнул пальцем в табличку.

— Так что теперь делаем? Где нас подберет Энестейша? — спросил Адам, выговаривая Настино имя на американский манер.

Я тупо уставился сначала на наш лайнер, а затем на табличку с крупными черными буквами: «Канаверал. Терминал № 5».

— Твою мать! Мы не в том порту!

На нас возмущенно обернулись несколько американских пенсионеров, сошедших с соседнего Marine of the Seas. Не обращая на них внимания, я суматошно листал сохраненную переписку с Настей. Так и есть: моя бывшая жена жила в городе Форт-Лодердейл, который находился в трехстах километрах пути от порта Канаверал, куда мы прибыли.

— Я осел, перепутал порты, названия их похожи, черт возьми! — резюмировал я, пересказывая расклады Адаму. К моему неудовольствию, с этим заключением он согласился.

Озадаченно и синхронно мы почесали затылки и остались смотреть на табличку напротив. В похожем ступоре люди приходят домой после многочасового рабочего дня, плюхаются на диван и смотрят в одну точку с расстегнутой рубашкой.

— Ну-у, мы можем арендовать тачку, — предложил Адам.

— Надо сначала предупредить Настю, чтобы не ждала нас в Форт-Лодердейле, — наконец меня посетила первая здравая мысль.

Адам остался караулить вещи, пока я вернулся к терминалу, чтобы подключиться к вайфаю, и набрал ее номер.

— Настюха, привет! Это я! — голос звучал бодро и весело, будто только что вышел из Диснейленда.

— Тема! Доплыл-таки! Велкам ту Юнайтед Стейтс! Ты где вообще? Не могу найти твой лайнер в расписании.

— Тут такое дело… В общем, я перепутал порты, и мы приплыли не в Форт-Лодердейл, а в Канаверал.

Последовала пауза.

— Порт Канаверал?

— Ага. Но ты не волнуйся, мы сейчас что-нибудь придумаем, возьмем машину напрокат и к вечеру будем.

Снова недолгое молчание.

— Там с арендой могут быть проблемы. Тема, лучше оставайтесь там. Я вас заберу через пару часов.

— Настя, это же триста километров!

— Ничего. Мне не терпится послушать твои байки из кругосветки.

— Спасибо, Настюх! Извини, что так вышло.

— Без проблем! Я очень рада тебя слышать. Выезжаю за вами. До встречи!

Вернулся к Адаму с видом победителя и бутылкой воды вместо кубка. Нам предстояло минимум три часа ожидания, и занять себя было совершенно нечем. Достопримечательности, такие как космический центр NASA, хоть и располагались близко, требовали на изучение не менее дня, а лучше двух. Да и искать, где оставить вещи, а потом идти куда-то было откровенно лень. Поэтому мы уютно расположились на той же лавке в окружении своих пожитков и настроились провести часы ожидания за интеллектуальной беседой.

К сожалению или к счастью, на лайнере мы и без того набеседовались вволю, и сейчас разговор не клеился. Через какое-то время мы оба сочли за лучшее заткнуться и погрузиться каждый в свои мысли. Я думал о Насте. О нашей большой юной страсти, которую мы оба спутали с любовью, о коротком браке и о том, как когда-то разошлись наши пути, чтобы вновь встретиться на другом континенте. Настя всегда была для меня человеком особенным, хотя бы потому, что благодаря ей я понял, насколько упорным и настойчивым нужно быть, чтобы твоя мечта сбылась. Была ли Америка Настиной мечтой? Наверное, да. Хотя она об этом никогда не говорила.

Через два часа Настин автомобиль припарковался возле терминала № 5. Мы с Адамом уже дремали на лавочке, как бездомные, в окружении чемоданов, рюкзаков и тюков. Бывшая супруга разбудила меня легким щелчком по носу, а я подскочил на месте, совсем как в старые добрые времена, когда меня вырубало после изнурительного рабочего дня.

— Обалдеть, Тема! Ну ты и путешественник, — вместо приветствия сказала Настя. — Город не можешь правильно в гугл-карты вбить. Как ты вообще умудрился добраться до Штатов?

— Настюха, и я тебя рад видеть, — я обнял ее и чуть приподнял над землей. — Муж не заревнует?

— Ой, да ну тебя! — она прыснула и махнула рукой.

Поразительно, но за то время, что мы не виделись, она почти не изменилась. Те же миловидные черты лица, которые не исказили тяготы переезда, светлые чистые глаза, открытый взгляд и рыжие вьющиеся волосы. Адам, предчувствуя, что на эту девчонку лучше не пялиться, ограничился профессиональным рукопожатием и милой улыбкой. Мы отправились в Форт-Лодердейл, куда должны были прибыть еще пару часов назад.

Любопытно, что Майами — это не совсем город, а скорее цепь городков, расположенных вдоль побережья Тихого океана. Форт-Лодердейл расположен буквально в получасе пути от Оушен Драйв — самого центра, но разница была разительной.

Если бы я телепортировался в Майами прямо из Туниса — то обомлел бы. Даже по сравнению со старушкой Европой, с многолюдной туристической Барселоной, Майами похож на футуристический космопорт, разве что без рекламных голограмм или летающих такси. Вместо транспорта запредельными здесь были цены и самомнение стекающихся со всего мира миллионеров. Ты будто попадаешь в параллельную Вселенную, в некое свободное мини-государство, куда все съезжаются с шиком тратить бабки, кутить и веселиться. Широкая набережная, небоскребы, пальмы, дорогущие тачки и едущие в них загорелые мужчины с кубинскими сигарами в руках, женщины в платках, повязанных на манер Грейс Келли, роскошные пляжные клубы и спортивные тела — все эти элементы красивой жизни сливались в единую громкую симфонию, триумф счастья, которое, по местным правилам, таки можно купить за деньги.

Как и все приезжие, мы с ветерком прокатились вдоль набережной, наслаждаясь «заставкой». Полоска белоснежного песка, сменяющаяся лазурной гладью, — классические обои на рабочий стол. Как говорят местные, океан не надоедает первые двадцать пять лет. На столько мы, конечно, задерживаться не планировали, но окунуться в ласковую воду все же хотелось. Как назло, в тот день я не взял плавки. Поэтому решил проверить другой слух о Майами — что здесь есть обширное русскоязычное комьюнити. К счастью, с одной его представительницей я был хорошо знаком и заранее договорился о встрече и интервью.

Когда мы подъехали к Prestige Imports Miami — автосалону, больше напоминающему дворец, Даша стояла спиной к дороге и щурилась на солнце, подставляя лицо легкому бризу. Издалека она походила на всех этих красоток, выглядывающих из своих кабриолетов или потягивающих мохито в фешенебельных ресторанах. Впрочем, мы тоже выбрали не самое скромное место для встречи. Может, потому что скромных в этой части города просто не было. А может, потому что Даша теперь — не девчонка-гонщица на подержанном Subaru, а бренд-менеджер Pagani. Эти тачки баснословно дорогие, даже для Майами. Видимо, даже для Цукерберга, раз он держит коллекцию подобных авто в гараже, а сам ездит на заурядном массмаркете.

При этой мысли у меня даже немного закружилась голова. Нет, не от Дашиной головокружительной карьеры, хотя я был, конечно, счастлив и горд лично знать такого успешного человека. А от того, как далеко порой может забросить нас жизнь и как сильно мы меняемся ради этого «далеко». Мне было любопытно, изменилась ли Даша. Стала ли похожа на всех этих смеющихся, полных куража и жажды жизни обитателей Майами? Вошла ли в ее расписание привычка пить сельдереевый фреш по утрам, а в обед прогуливаться по Оушен Драйв? Осталось ли в ней что-то от той девчонки, с которой мы ели хот-доги на Киевском море, пачкаясь кетчупом и горчицей?

«Да, осталось», — вынес свой вердикт, как только она повернулась к нам лицом, услышав шаги. В темно-карих глазах Даши плясали такие искорки, словно она не меня увидела, а блестящий «Пагани Зонда». Она будто светилась изнутри. Обычно так говорят о беременных, но я знал, что подобный свет может исходить только от человека, который находится на своем месте и занимается любимым делом. И уж что-что, а машины Даша действительно любила.

— Тема, сколько зим, сколько лет! — Даша легко подалась навстречу и озарила меня типично американской белозубой улыбкой.

— Шикарно выглядишь, — совершенно искренне отметил я.

Она действительно практически не изменилась с того времени, как мы виделись в последний раз в Киеве. То ли надо благодарить умелые руки косметологов, то ли благотворный климат Майами, но на ее лице не было ни одной морщинки. Разве что в уголках глаз, но это, как я называю, от счастья. Даша была одета в классические брюки и черную майку, поверх которой небрежно набросила ярко-красный пиджак. Если бы не знал наверняка, в жизни бы не подумал, что она работает в Pagani. С другой стороны, а что я ожидал увидеть? Платье от «Гуччи» и «Ролекс» с бриллиантами? Глупость.

Адам сделал Даше самый искренний комплимент — он просто стоял рядом с отпавшей челюстью и даже руку не сразу протянул для приветствия.

— С ним все в порядке? — едва слышно уточнила Даша, когда мы повернулись к океану. Я только кивнул, усмехнувшись. Слава богу, с шуточками о гомосексуалистах с прибытием в Майами было покончено.

А я не мог оторвать глаз от всех этих великолепных экспонатов в шоу-руме Даши. Экспонаты — именно это слово приходило на ум, когда я с восхищением рассматривал идеальные изгибы и обтекаемые хищные формы автомобилей, чей глянцевый блеск как бы сообщал миру: «Мы слишком хороши, чтобы на нас ездить». И они действительно были невозможно хороши! Купить такую машину — как завести домашнего леопарда: нужно выделить для него целый закрытый сад и каждый день подносить лань или ягненка.

— Обалдеть, сколько это все стоит!!! — не переставал восхищаться я, блуждая между экспонатами. — Кстати, Даша, сколько? Вы считали?

— Ну-у-у, — она индифферентно обвела большой зал взглядом. — Миллионов пятьдесят-шестьдесят. Долларов, — зачем-то добавила.

— И так понятно, что не гривен, — нервно хохотнул я. — Пятьдесят миллионов баксов!

В этот момент Адам снял мое лицо крупным планом, и я постарался привести себя в более спокойный вид. Близость таких денег сделала меня на несколько минут чуть похожим на тех людей, которые в Майами фотографируются с чужими тачками. Я украдкой сделал пару фото и устыдился. С другой стороны — когда еще меня будет окружать пятьдесят лямов в железе?

И пока я пускал слюну на «Ламборгини» и «Пагани», блестевшие в сиянии солнца и софитов, оператор сопровождал взглядом Дашу и смотрел несколько плотоядно. Вот кто для него настоящий «экспонат»!

— Какая девушка! — тихо шепнул он мне, когда мы поравнялись возле желтого «Ламборгини Авентадор».

— О да, — истово согласился я, пожирая глазами изящный плавник на капоте.

Даша подошла, заметив мое внимание к «Авентадору».

— Каждый год мы устраиваем большое мероприятие для владельцев «Ламборгини» — «Булл фест». К нам прилетают люди, привозят свои машины со всех уголков страны, просто для того, чтобы всем вместе с ветерком прокатиться на них по Майами.

— Понтануться?

— Обладание такой машиной — это не совсем про понты. Вернее, не только про понты. Это стиль жизни, понимаешь?

— Еще бы!

Интересно, терялась ли она, как я сейчас, когда только начинала работать здесь? Волновалась ли, когда впервые показывала какому-нибудь миллиардеру «Феррари» или «Бугатти»? Прыгала ли до потолка, когда получила первые комиссионные?

— Я чувствовала себя букашкой, — призналась она. — Сюда заходили такие люди, знаешь… С виду — как все: две руки, две ноги, туловище, голова, — Даша неловко улыбнулась, — но для них отдать штуку баксов за завтрак — пыль. Тогда они казались мне инопланетянами.

— А сейчас?

— Сейчас это просто часть моей работы, ни больше ни меньше.

— Ты об этом мечтала?

— О счастливой и благополучной жизни. Понимаешь, я работаю в месте, где все очень материальное. И даже страна материальная, и особенно Майами. Но это не моя мечта, это чья-то мечта. И мне приятно смотреть, как она сбывается у кого-то.

— Когда кто-то из миллионеров покупает тачку? — ляпнул я прежде, чем успел задуматься над вопросом.

Неожиданно Даша мечтательно заулыбалась.

— На прошлых выходных я посадила ребенка в тот желтый «Авентадор», возле которого ты завис. Он просто проходил мимо с родителями, засмотрелся, и мне захотелось устроить ему маленький праздник. Я завела машину, и, Тема, ты бы видел его улыбку! Для меня она стоила миллионов!

Заоблачные автомобили, заоблачные цены на них, и все-таки искренняя детская улыбка намного ценнее. Даша посадила в желтый «Авентадор» и меня. Рычание раскатилось по всему салону, оттолкнулось эхом от стен и усилилось, будто мы находились не в шоу-руме, а в опере. Как тот мальчишка, я улыбался и радовался, едва взревел мотор. Радовалась Даша, наблюдая за моей реакцией. И радовался Адам, снимая крупный план Дашиного декольте, пока она сидела на переднем сиденье низкого спорткара.

— У тебя потрясающая жизнь, — ошарашенно проговорил я. — Ты добилась всего этого!

Даша усмехнулась.

— Знаешь, в чем секрет моего успеха?

— В чем?

— Я никогда не хотела этого, — она рассеянно махнула рукой в сторону «Резорта Трампа». — Просто делала то, что мне нравилось. На энтузиазме. На кураже, понимаешь?

Я понимал.

— А почему «нравилось»? А сейчас что же?

— Сейчас мне тоже нравится, но уже по-другому. Раньше это был вызов самой себе, всему миру! А сейчас я как будто уже на гребне волны, болтаюсь на вершине, как буек.

— Как буек, — прыснул я, оценив метафору.

— Да-да, здоровенный такой буй! — поддакнула Даша. И теперь уже мы, не стесняясь, залились громогласным хохотом, как в старые добрые времена.

Когда мы въехали в Новый Орлеан… Как же я был счастлив, что за рулем Адам! Я опустил стекло и, высунувшись из окна, как старый ротвейлер, впитывал окружающие пейзажи. И фотографировал, фотографировал, фотографировал — сам не знаю зачем. Ведь мы и так все это должны были увидеть, проходя пешком.

Этот очаг Старого Света не похож ни на один из увиденных ранее городов. Колониальные дома с белыми колоннами и витиеватой резьбой, стены которых еще хранили воспоминания о первых домовладельцах. Перед моими глазами буквально оживала кинолента «Унесенные ветром». Казалось, еще мгновение — и на крыльцо выйдет чернокожая служанка в белоснежном переднике, а за ней — зеленоглазая красотка, похожая на Скарлетт О’Хара.

Я так явственно представил себе некоторые сцены из фильма, что окончательно остолбенел, когда нам навстречу выехала вереница карет. Самых настоящих карет! С некоторым разочарованием я рассмотрел пассажиров: не благородных южан середины девятнадцатого века, а китайских туристов с фотоаппаратами.

Блуждая по винтажным улочкам, мы не заметили, как заблудились. Причем навигатор совершенно сошел с ума — показывал нам то тупик, то перекрытую на ремонт дорогу, то дикую глушь. Адам хохотнул и сообщил информацию из гугла, что Новый Орлеан построен на костях бандитов и преступников.

— Поговаривают, что здесь до сих пор бродят их неупокоенные души и пугают туристов, — драматично окончил он свою речь.

Если бы на дворе была ночь, по коже точно бы пробежал холодок.

— Ладно, сказочник. Думаю, все дело в том, что кое-кто не может разобраться, куда нам поворачивать.

Я отцепил телефон от подставки, вышел из машины и направился к первому встречному прохожему. Мужчина лет сорока неторопливо брел по тротуару вдоль дороги, насвистывая какой-то блюз-мотив. В руке он держал бумажный пакет. У нас в такие заворачивают пиво, чтобы можно было пить на улице. Подойдя поближе, я опознал по чертам его лица выходца из Латинской Америки — смуглый, с крупным носом и редкими характерными усиками, черные глаза жгли насквозь. Высокий и чуть угловатый, в белой затасканной майке, внешне мужчина был похож на помолодевшего Дэнни Трехо.

Заметив меня, он остановился и поздоровался первым.

— Как живется в Новом Орлеане? — мне хотелось поболтать с кем-то из местных, узнать, как живет и чем дышит этот город.

— Лучше, чем в Сальвадоре, — усмехнулся «Трехо» и отхлебнул из пакета. — Здесь меня, по крайней мере, не загоняют полицейскими собаками.

Я не сдержался и присвистнул, осознав, что, возможно, передо мной стоит один из преступных элементов, о которых вещал Адам минуту назад.

— Были проблемы с законом? — как можно более непринужденно осведомился я.

— По большей части с семейным бизнесом, но и с законом тоже, следовательно, — «Трехо» растягивал слова, его тонкие губы складывались в ироничную полуулыбочку. Направление беседы его явно прикалывало. Я был белым туристом на «Камаро», в шляпе, кроксах и шортах с объемными карманами. Он — каким-то гангстером из Сальвадора, к которому мне хватило ума прицепиться на улице.

Адам коротко посигналил, позволяя мне изящно выкрутиться из неловкой ситуации. Я сделал ему небрежный знак рукой, мол, еще минутку. «Трехо» тем временем конкретно присел мне на ухо и рассказал о своей родне до десятого колена. О племяннике, который совсем мелкий, но уже два года отсидел. О сумасшедшей мамаше, которая держит всю семью в ежовых рукавицах. Об отце, который, по его словам, в семидесятых водил дела с самим Пабло Эскобаром. И немного о себе — он бежал из Сальвадора три года назад, нашел пристанище в Новом Орлеане и треплется о своем прошлом с первым встречным-поперечным. Под последним «Трехо» имел в виду, конечно, меня, но говорил беззлобно. Очевидно, ситуация забавляла его до крайности. Складывалось ощущение, что я говорил с человеком, который видел столько, что теперь ему абсолютно плевать на все вокруг.

— Блин, чувак, у меня нет мечты. Я просто хочу, чтобы у меня было всегда это пиво, — сказал он в заключение.

«Чтобы всегда было пиво», — мысленно записал я в копилку собранных за время кругосветки «мечт» и, попрощавшись с сальвадорцем, вернулся к Адаму в машину.

Мы ехали мимо красивых старинных особняков, и кое-где виднелись следы урагана «Катрина», перевернувшего жизнь и без того сумбурного города вверх дном. То тут, то там встречались пустыри — здоровенные полуразрушенные участки, жутковатые проплешины на теле Нового Орлеана. Удивительно, но они не портили утонченную красоту этого места, а как будто даже дополняли. Словно эта зловещая разруха таила напоминание об очередной катастрофе, которой не удалось сломить живучий и непокорный дух города.

Когда мы проезжали по самому пострадавшему району, я не выдержал и попросил Адама остановить машину. По развешанному на крыльце белью понял, что здесь все еще (или уже?) живут люди. На фоне окружающей бедности и утраченного лоска блестящий желтенький «Камаро» смотрелся вызывающе. Как золотой зуб, если бы он был единственным во рту.

На тротуаре и дороге сплошь валялся мусор, наверное, муниципальные службы сюда не доезжали. Растрепанные кустарники, валяющиеся стулья с ржавыми пружинами, вырванные балки, разрисованные стены — будто ураган «Катрина» прошелся здесь неделю назад, а не в 2005-м.

— Эй, йо! Бамблби приехал! — на крыльце одного из домов сидела компания чернокожих парней. Один из них, улыбаясь во все тридцать два, указывал бутылкой пива на нашу тачку.

— Йо, чуваки! — окликнул другой. — Вы откуда такие взялись на районе?

— Да-да, вы как будто из Майами прикатили! — заржал третий.

— Так мы реально только что из Майами, — игнорируя предупреждающие знаки Адама, я подошел к ним. — Ну в смысле, я из Украины, Адам — из Голландии. Мы путешествуем, смотрим Штаты.

Первый парень, который сказал про Бамблби, растянулся на шезлонге в полный рост и едва не съехал на пол. Его ярко-малиновая рубашка-гавайка контрастировала с фасадом дома цвета детской неожиданности.

— Я Омар, а это — Эйвон и Марло, — мы обменялись рукопожатиями. — Как вам нравится Новый Орлеан?

— Нравится! — не задумываясь, ответили одновременно с Адамом.

— Марло, ты слышал? Чувакам нравится наш город! — Омар довольно похлопал себя по коленям. — Я думаю, они заслужили дунуть хорошей травы.

Марло послушно достал здоровенный косяк и протянул его Адаму. Оператор, недолго думая, затянулся и тут же расплылся в улыбке.

— Обалдеть! — сочно прокомментировал он.

В моих воспоминаниях еще был жив генуэзский опыт, поэтому я забрал у Адама ключи и отказался от угощения. Хотя каково приключение: раскурить косячок с орлеанцами прямо посреди развалин, на месте, где свирепствовал ураган «Катрина»!

— Обалдеть, — подтвердил Адам. — Ну-у, это…

— Это лучший стафф в Новом Орлеане, дружочек, — вдруг откуда-то взялся еще один местный — пришибленного вида мужик в потрепанной кожанке с выцветшей эмблемой байкерского клуба и пляжных шортах. Подошел незаметно со стороны улицы и присоединился к нашей странной компании.

— А, это ты, Баблс? — Омар сделал повелительный жест рукой, как если бы он был бедуином и пригласил к огню усталого путника. — А где твоя псина?

«Псина» — белоснежная болонка с глазами-бусинками — визгливо гавкнула и прижалась к плечу хозяина. Он носил ее на плечах. Пока я рассматривал новоприбывшего, Адам затянулся второй раз и уже начал рассказывать о нашем путешествии, о бедуинах. Чернокожие слушали с открытыми ртами. Со стороны казалось, что ничего увлекательнее они в жизни не слышали. Да что там, я и сам внимал живописаниям о приключениях в Сахаре, как будто не со мной это было.

— Ну вы даете, блин, — изрек Баблс по окончании рассказа. — Вам что, делать нечего?

— Почему сразу «нечего»? Это мечта моя — кругосветку сделать, без перелетов, — пояснил я. — А у тебя есть мечта?

Омар, Эйвон, Марло и Баблс и даже болонка — вся укуренная компания загоготала. Как будто я был Алисой, а это — чаепитие у Безумного Шляпника.

— Какая мечта, блин? Мы уже живем в Новом Орлеане, камон, — и продолжили ржать. Поддавшись всеобщей истерии, я тоже рассмеялся.

— А подождите-ка, подождите! — вдруг заорал Баблс. — У меня есть мечта!

Все глаза сошлись на нем. На мгновение наступила такая тишина, как перед ураганом.

— Я хочу открыть гидроэлектростанцию! А знаешь, на каком месте, Омар?

— На каком?

— На месте твоего сраного клоповника! — заявил Баблс, указывая пальцем на дом. Все снова заржали.

Дальше пошли какие-то внутренние шуточки. Мне было смешно, Адаму было смешно, мы что-то рассказывали про Украину, Амстердам, Турцию.

— Ас-саляму алейкум! — нестройно заголосили наши новые знакомые.

— Будьмо! — зачем-то ответил я вместо оператора.

В тот момент понял, что пора отчаливать. После встречи с местным Шляпником и его компанией мы вообще забыли, что собирались поехать в отель, и просто продолжили идти по полуразрушенной улице. То тут, то там попадались жилые дома, нас приветствовали, мы махали руками в ответ. К концу квартала я насобирал приличную коллекцию «мечт» орлеанцев: переселиться в отремонтированный дом, отправить детей в колледж, купить огромного розового фламинго во двор, увидеть снежного барса, побывать в Рио-де-Жанейро.

Молодой паренек, с виду похожий на студента, вышел из своего дома и подошел к нам. У него были длинные пепельно-русые волосы и серебристые перстни на пальцах.

— Привет! — голос звонкий, как ручеек. — Вы к нам надолго?

— К нам? — эхом повторил Адам. Казалось, он уже потерял нить мысли, куда мы направлялись и зачем.

— К нам в Новый Орлеан, — пояснил паренек. — Я Тревис, кстати. Слышал, вы делаете кругосветку?

Очевидно, слухи в этом квартале разносятся быстрее, чем ты успеваешь дойти до следующего поворота.

— Да, мы в кругосветке. У вас крутой город!

— Это последний очаг Старого Света в Америке, — со значением ответил Тревис и указал на дом, возле которого в куче лежали штук пять или шесть разноцветных велосипедов. — А заходите к нам!

Ну мы и зашли. Обстановка внутри дома мало чем отличалась от хибары Юрчика — почти без мебели, все предельно просто. В гостиной прямо на полу разложены полосатые матрасы, на которых развалились трое других парней. А в углу — старинный белый рояль! Мои брови поползли вверх, как театральные портьеры перед началом спектакля. Тревис достал откуда-то еще один матрас и плюхнул на пол перед нами. Сам уселся с друзьями и достал пиво.

Парни сильно напоминали молодых «Ред Хот Чили Пеперс», как будто даже специально скопировали их образы. Я мысленно назвал их именами членов группы — всех, кроме Тревиса, имя которого мне было уже известно. Самый худой, с костистым носом и растрепанными обесцвеченными волосами — Словак. Коротко стриженный с татуировками на предплечьях — Фли. С отросшей щетиной и в бейсболке козырьком назад — Айронс.

В комнате кроме рояля было еще две гитары, одну из которых явно надели кому-то на голову, поскольку струны были порваны, а в корпусе зияла здоровенная дыра. В углу валялись цветастые маракасы и скрюченная пластиковая бутылка с надетой на горлышко фольгой.

Словак и Айронс чокнулись с нами пивом и продолжили спорить о акустическом спектре и динамическом диапазоне, из чего я сделал вывод, что они действительно музыканты. Звучала дискуссия очень профессионально.

— Пишем музыку, — подтвердил мои догадки Тревис, кивая на спорщиков. — Это может затянуться надолго.

— По маленькой? — кивнул Фли на бутылку в углу.

Мы с Адамом одновременно покачали головой. Если так пойдет и дальше, из этого квартала мы так и не выйдем.

— Этот квартал как Бермудский треугольник, — зачем-то сказал я вслух. — Мы заехали сюда часа два назад поснимать последствия «Катрины» и до сих пор не можем выехать.

— Это точно! Новый Орлеан весь как чертов Бермудский треугольник, — согласился Тревис.

— Вы делаете кругосветку, парни, но поверьте: такого города, как Новый Орлеан, нет больше нигде в мире, — с воодушевлением подхватил Фли.

— У меня есть идея! — вдруг подскочил Тревис. — А чего мы сидим в четырех стенах, если вы только приехали и еще толком город не видели? Единственное место, где стоит побывать в Новом Орлеане вечером, — это Бурбон-стрит!

Мы вшестером высыпались из дома на улицу, как разноцветные скиттлз из пачки. Словак и Айронс вытащили велосипеды из общей кучи и пообещали встретиться с нами около заведения с многообещающим названием «Бурбон-стрит Дринкери».

— Забудьте, — прокомментировал это обещание Тревис. — Мы их сегодня не найдем, вот увидите.

Неторопливо вернулись в начало улицы, по второму кругу здороваясь со всеми жителями. Тревис и Фли, конечно, знали всех тут лично, поэтому наше шествие слегка напоминало парадное.

— Йо, чуваки! — окликнул нас Омар. Обстановка на его крыльце ничуть не изменилась, разве что посетителей прибавилось. Теперь там сидело человек десять здоровенных чернокожих ребят. В вечернем сумраке были видны только их глаза и зубы, так что я не взялся бы определить, кто есть кто, даже без травы.

— Вы уже нашли друзей! — по голосу я понял, что это Баблс.

— Да, едем на Бурбон-стрит, — сев в «Камаро», ответил я и нажал на клаксон.

Чернокожая компания засвистела и заулюлюкала.

— Это Новый Орлеан, детка! — крикнул напоследок Омар. Можно сказать, дал нам свое благословение.

Мы сели в тачку и рванули в центр. По пути Адам показывал Тревису и Фли свои игрушки. Раскладывал перед ними камеры и объективы, как гордый мальчишка — солдатики и машинки. Жемчужиной коллекции стал дрон. «Чили Пеперс» уважительно поцокали языком, хоть явно ничего в этом не поняли. Думаю, Адам сделал бы то же самое, вздумай они устроить оператору экскурс о звукозаписывающем оборудовании.

Бурбон-стрит — это параллельный мир. Мы как будто попали в живой поток, в пульсирующую струю, насыщенную хаотичными ритмами джаза, блюза, смешанных с черной музыкой и приправленных энергичными танцами. Вокруг мигали неоновые вывески баров, светили яркие лампочки, кричали зазывалы, цвета и звуки отовсюду навалились на меня и ударили в голову, как пузырьки шампанского в коктейле «Северное сияние». Но это было сияние Нового Орлеана — непередаваемое сочетание шика, богемного образа жизни, похоти и нищеты. И все это — в ритме роскошного уличного блюза.

Большинство праздно шатающихся были чернокожими, одетыми в пестрые вырвиглазные наряды, оттого опрятные белые полицейские на лошадях выглядели гротескно и усиливали впечатление, будто мы попали в дурдом. Атмосферный, невероятный, фантастический, не похожий ни на что дурдом.

— Дичь и странь, — коротко прокомментировал я, озираясь по сторонам. Мне помахал чернокожий парень, одетый как колумбийский наркобарон, увешанный золотыми цепями и перстнями. Я кивнул ему в ответ.

— У меня есть все, что тебе нужно! — крикнул наркобарон, уловив мой ответ. Он во мгновение ока подобрался ко мне, демонстрируя недюжинную сноровку просачиваться сквозь толпу, словно кисель.

С другой стороны меня обхватила за плечи бритая наголо барышня, белая, с заостренными скулами и тонкими губами, окрашенными в темно-фиолетовый. Я вздрогнул от прикосновения. Несмотря на теплую погоду, у нее были ледяные руки.

— Красавчик, не проходи мимо, — голос у нее был скрипучий, как ржавые петли. Меня передернуло, и я осторожно вывернулся из ее полуобъятий.

Хотел заговорить с ними, но все вопросы сводились к одному.

— Моя мечта? — развеселился наркобарон. — Моя мечта, чтобы кто-то купил у меня это дерьмо!

И заржал, растворяясь в толпе.

— Обалдеть, вот это задницы, — невпопад выпалил Адам. Его шепот обжег мне ухо. Не пойму, почему никто на этой улице не соблюдал дистанцию.

Я бросил взгляд туда, куда не отрываясь пялился оператор, чуть не свернув себе шею. На балконе одного из домов, прямо над баром, извивались в ритме джаза три чернокожие девицы в просвечивающихся майках, коротких рваных шортах и ботфортах.

— Адам, нужно подождать ребят, — я оттащил оператора к стене, где недавно видел колумбийского наркобарона, и стал искать глазами Тревиса и Фли.

На противоположной стороне улицы, нерушимые посреди всей этой вакханалии, возвышались двое конных полицейских, как нерушимые скалы. Их лица, словно высеченные из белого мрамора, напоминали лица статуй древнеримских богов. Они грозно смотрели на выпивающих и танцующих, и старались сохранять видимость порядка. Иногда к ним подходили пьяные и обкуренные люди, хлопали лошадей по покатым крупам (чего делать явно не стоило), спрашивали дорогу или просто несли какую-то чушь. Полицейские нейтрально отвечали и продолжали нести вахту с непробиваемыми лицами. Тогда я подумал, что дежурство на Бурбон-стрит для них, наверное, что-то вроде наказания, как в армии «посадить на губу».

Буланый конь под одним из всадников вдруг вздрогнул и резко рванул в сторону. Полицейский натягивал поводья как мог, но коню явно не нравилась окружающая обстановка. Цок-цок-цок, он быстро переступал с ноги на ногу, задирал голову, как будто приплясывал под джаз, но по выражению лица копа я понял, что лучше посторониться. Второй полицейский истово замахал дубинкой и крикнул людям разойтись, что не поспособствовало ни спокойствию оголтелой чернокожей толпы, ни спокойствию самого коня.

Массивное туловище крутнулось на месте, чудом не задев давешнего наркобарона и бритую проститутку, которые неведомо зачем отирались возле копов. Толпа взвыла и кольцом сцепилась вокруг полицейских. Толстая негритянка в малиновом обтягивающем топе выступила вперед и пошла грудью на коня, как будто намеревалась устроить с ним борьбу сумо. Слабоумие и отвага. Она прокричала какой-то типично черный речитатив, который из ее уст прозвучал как рэп Доктора Дре. Назревала заварушка.

— О, вот вы где! — Тревис и Фли вынырнули откуда-то из-за угла. Как раз вовремя. — Валим отсюда!

— Идем в «Дринкери», может, удастся встретить парней, — поддакнул Фли, увлекая за собой меня и Адама.

Мы покинули место потенциального побоища, но по мере удаления я слышал, что крики не прекращались. Отношения с белыми копами у местных жителей явно не очень.

Словака и Айронса мы в ту ночь не встретили, зато отлично заправились местными коктейлями. Настолько отлично, что после ночи кутежа на Бурбон-стрит мы с Адамом остались спать в машине. Тревис и Фли предлагали переночевать в их доме, но это было до того, как мы потеряли их в веренице баров. К концу вечера (вернее, под утро) ни я, ни Адам не были готовы сесть за руль, да и вообще не могли поручиться, что найдем свой отель. Сиденья автомобиля стали временным ночлегом для нас, впервые за всю кругосветку.

Проспав около шести часов без сновидений, утром я с удивлением обнаружил себя в той же позе на переднем сиденье «Камаро».

— Во рту как в мусорном баке, — прокомментировал Адам свое пробуждение. Его всклокоченная физиономия показалась в зеркале заднего вида. Он посмотрел на свое отражение и кивнул с таким отчаянием, словно подтвердились его худшие опасения. Посмотрел на меня и кивнул снова, из чего я сделал вывод, что выгляжу не лучше.

Тело затекло и закостенело, на щеке виднелся след от сиденья, глаза заплыли и превратились в щелочки. Вид был тот еще. И все-таки, хоть убей, никак не мог понять, почему мы не удосужились добраться до отеля на такси и поспать, как нормальные люди. Последнюю фразу я озвучил вслух. Адам расхохотался, и его смех болью отозвался в висках.

Понимание пришло на парковке «Макдоналдса», когда я методично запихивал в себя бургер с плохо прожаренной картошкой фри, параллельно просматривая записи с камеры Адама.

— Аллах всемогущий! — вскрикнул оператор, когда в кадре появилась группа девиц, танцующих тверк прямо на улице. Его похмелье как рукой сняло. Я ему даже немного позавидовал, поскольку на меня вид трясущихся задниц не произвел такого впечатления.

Далее следовали кадры из бара, где я в неоновом свете пью шот ярко-бирюзового цвета прямо из пробирки. Другой конец пробирки — во рту у симпатичной афроамериканки, и она очень артистично имитирует соответствующие движения ртом.

— Это должно быть в программе, — заявил Адам, давясь своим чизбургером.

— Все что угодно, лишь бы меня отпустило, — невпопад ответил я.

После еды боль в висках прекратилась, хотя какое-то время еще вертолетило. Хорошо, была пасмурная погода и прохладный ветерок, но мысль о девятичасовой дороге до Техаса по-прежнему приводила меня в ужас. Примерно через час езды по трассе мы поймали здоровенный автомобильный колпак. Металлическая штуковина просто на ходу попала между колесом и крылом, издав один из самых отвратительных звуков, которые я слышал в своей жизни. Железом по стеклу — это цветочки по сравнению с ним. Просто чудо, что этот колесный колпак не повредил ничего в «Камаро», а иначе мне пришлось бы не только заехать на СТО, но еще и отстегнуть прокату кругленькую сумму.

Не считая этого неприятного инцидента, добрались до Техаса без приключений. Мы держали путь в пригород, в небольшое закрытое комьюнити авиапилотов, которые также выращивают орехи, — Пекан Плантейшен. Примечательно, что американцы объединялись не в коттеджные городки, как у нас на родине, а именно в сообщества. В какой-то мере это передавало дух базовых ценностей страны, в которых главная роль отводилась людям.

На Штаты уже опустилась глубокая ночь, поэтому я не слишком удивился, что на въезде в закрытое комьюнити, куда мы приехали в гости к одной знакомой девушке из Украины, дежурил охранник. Паренек лет четырнадцати, но уже такой важный и гордый от порученной ему работы. Он подошел к машине, будто в замедленной съемке, как-то нерешительно и остановился в метре. В черных брюках, черной рубашке с коротким рукавом и черной кепке он казался тенью и будто даже сам немного скукожился под нашими с Адамом взглядами.

— Это частная территория, сэр, — оповестил он ломающимся, как у всех подростков, голосом. — У вас есть пропуск?

— Пропуска нет, но мы приехали в гости по приглашению, — сообщил я ему, ничуть не сомневаясь, что бюрократия не возымеет здесь власти. Тщетно.

— Мне жаль, сэр, но нужен пропуск, — непреклонно повторил паренек.

Усталость от похмелья и многочасовой дороги тяжело наваливалась на веки, на туловище, на конечности, и единственное, о чем я мечтал, — поскорее завалиться в кровать и проспать как минимум до обеда. И этот маленький упертый страж олицетворял самое нелепое препятствие, которое к тому же периодически встречалось на моем пути в разных вариациях. Сначала на венгерской границе, где меня мурыжили несколько часов из-за ерунды, потом в Тунисе, теперь здесь — в свободной Америке, в каком-то ореховом комьюнити посреди Техаса.

— Послушай, ну что мы, по-твоему, орехи пекан приехали красть среди ночи? Пусти нас уже, парень, — сказал я через окно, затем повернулся и добавил Адаму на камеру: — Какой маленький, а какой уже серьезный.

— Мне жаль, сэр, но нужен пропуск, — в очередной раз повторил страж свою мантру.

Вот уж поистине бюрократия — это вездесущая плесень, которая расползлась по миру и добралась даже до Пекан Плантейшен. Пришлось звонить своей украинской знакомой и просить объяснить пареньку по телефону, что мы не какие-то там ореховые воры, а вполне приличные путешественники.

— Ну как, сойдет за пропуск? — уточнил у паренька, когда тот повесил трубку.

— Да, сэр, можете проезжать, — с видимым облегчением ответил он и открыл автоматические ворота.

Напоследок я решил спросить у него про мечту, как бы странно ни звучал вопрос в тех обстоятельствах.

— Это ужасно, сэр, — ответил паренек, потупившись, и как будто сжался еще больше обычного. — Но я просто хочу не быть больным.

Мои брови поползли вверх сами по себе, следующий вопрос вырвался мимо воли:

— В каком смысле не быть больным?

— Я родился с проблемой жизненной системы, — сказал он таким голосом, словно стыдился, но взгляд из-под черной кепки горел какой-то истинно детской обидой. — Мои легкие и пищеварительная система не работают без лекарств. Поэтому я просто хочу быть здоровым. И жить на полную, нормальной жизнью.

На мгновение я отвернулся так, чтобы камера Адама не ухватила мой взгляд. Этот обессиленный парень, несмотря на болезнь, упрямо стоял на входе в ореховое комьюнити и не пускал двух взрослых мужиков, которые ломились без пропуска. Любой другой, может, и сдался бы давно, даже здоровый, но для него это было делом жизни — не впускать чужаков, быть полезным обществу. Мне оставалось только поблагодарить его, стараясь не показать свою жалость и сожаление от того, как настойчиво я пытался прорваться.

— Ого, — выдохнул, как только мы немного отъехали от входа. — Это первая такая мечта за всю кругосветку… Трогательная и сложная. И хватило силы духа признаться.

— Зря мы его штурмовали, — добавил Адам.

— Зря. Пусть у него все получится.

А вдруг чудеса все-таки случаются?

Само комьюнити было совершенно сказочным, похожим на рождественские городки из тех, которые мы видим в голливудских фильмах. Казалось, вот-вот на порог одного из чудесно украшенных домов выйдет Кевин Маккалистер. В темноте мы едва нашли нужный дом, поскольку из-за праздничных гирлянд они все были похожи друг на друга. И хотя знакомые встретили нас по-украински гостеприимно: и с салом, и с водочкой, от которой мы отказались, сил хватило только на то, чтобы не вырубиться прямо на пороге. Минут через двадцать мы с Адамом уже давали храпака в своих кроватях. Благо, хозяева отнеслись с пониманием.

Типичный американский пригород со стрижеными газонами, ухоженными домами с белыми штакетниками, словно из рекламы 1950-х. Таким типичным пригородом и предстал нам поутру Пекан Плантейшен, если не принимать во внимание тот факт, что при каждом доме был свой ангар с самолетом. Как у нас на родине мужики собирались с пивом и инструментами в гаражах, здесь, очевидно, они уходили в ангары. Местные жители выезжали на собственных самолетах, как на семейных минивэнах, проезжали прямо на них немного по улице на взлетную полосу — и были таковы. У меня сложилось впечатление, что им действительно проще летать, чем водить машину.

— Вот это свобода! Вот это жизнь! — пораженно восклицал Адам каждый раз, когда видел, как кто-то с ревом взмывал в небо. — Мне бы полетать на таком кукурузнике!

— Только при них не называй самолеты кукурузниками, — посоветовал я.

К своим «птичкам» местные относились очень серьезно. В некоторые ангары нам удалось напроситься на небольшую экскурсию, и первое, что удивило, — чистота. Традиционный совковый гараж — это всегда грязь, разлитое машинное масло, какие-то валяющиеся болтики, винтики. В местных же ангарах поверхности блестели, как в операционной. Что уж говорить о самолетах, многие из которых хозяева с любовью собирали собственноручно. Заклепка к заклепке, плотно прилаженные один к другому листы оцинкованной стали, прозрачные лобовые стекла без единой царапинки, кожаные сиденья в салонах. Металлические бока самолетов сверкали в лучах солнца, как сбывшаяся американская мечта. И самое потрясающее, что эту мечту разделяли и стар и млад: в некоторых самолетах я заметил закрепленные детские кресла.

— Лет в пять я бы, наверное, обкакался летать на такой маленькой посудине, — метко прокомментировал находку Адам. — Выглядит стремно.

— Почему это стремно? Тут же все отлажено до винтика, — возразил я, восхищенно проводя рукой по гладкому прохладному крылу. — Мы, между прочим, сейчас в ангаре у человека, который построил самолет, побивший мировой рекорд скорости.

Соответствующая табличка красовалась в рамочке на стене.

Изобретателя звали Дик. Он оказался пожилым мужчиной очень интеллигентного вида, в очках с аккуратной оправой. Его можно было принять скорее за какого-нибудь бухгалтера на пенсии, чем за пилота.

— Какая у вас мечта? — на выходе я прицепился к Дику с дежурным вопросом.

Он замялся на мгновение, обводя хозяйским взглядом свой ангар. Возле ворот замаячили два игривых боксера с хвостами-пропеллерами. Его жена с внуками жарили гриль на заднем дворе дома.

— Я счастливый человек. Думаю, я уже живу жизнью своей мечты. У меня есть любимое дело, семья, друзья, с которыми крепкие теплые отношения. Я хочу стареть вместе со своей женой и смотреть, как растут наши внуки. Это все.

Большинство жителей Пекан Плантейшен не удивили своими мечтами. Очень спокойные, самодостаточные, скромные, но гордые, как все настоящие техасцы, они уже жили той жизнью, которую сами для себя выбрали. С другой стороны, разве это не самое удивительное и редкое свойство у людей — быть довольными своей жизнью?

— Ребята! — Дик подошел, когда я резвился во дворе с его боксерами, и спросил с вызовом: — Хотите сейчас полетать?

— Да!!! — в один голос отозвались мы с Адамом, вызвав у Дика понимающий смех. Он пригласил нас обратно в ангар, к своей скоростной металлической птице. Почему-то мне хотелось называть этот самолет именно так, поэтично.

— Только не обкакайся от радости, — бросил Дик оператору, давая понять, что слышал его комментарий. — Я только кожу на сиденьях поменял.

Адам покраснел и клятвенно пообещал держать все свое при себе. На этой возвышенной ноте мы втроем погрузились в самолет. Я устроился на переднем сиденье, оператор — сзади. Дик провел короткий инструктаж, который в основном состоял из реплик: «это не трогать», «сюда не нажимать», «туда не давить», «пилоту не мешать». Затем выдал нам шумоизолирующие наушники и запустил двигатель.

Р-р-р-р! Ух! Вибрация прошла от кончиков пальцев на ногах до самой макушки и отозвалась глухим предвкушением где-то в груди. Ворота ангара полностью открылись, и Дик вырулил на улицу, прямой линией уходящую к горизонту. Это взлетная полоса. В этот день я не раз видел своими глазами, как взлетают самолеты Пекан Плантейшен, но только сейчас по-настоящему понял, насколько близка эта реальность и что люди здесь живут так каждый день. «Полетаем?» — заглядывает сосед через белый штакетник. «Почему бы и нет, полетаем», — отвечает ему другой. Они садятся в самолет, словно в обычный пикап, и просто летят. Потрясающе!

Короткий разгон, колеса оторвались от асфальта, и вот мы в воздухе, стремительно поднимаемся ввысь, оставляя внизу весь небольшой городишко, который отсюда можно обвести пальцем. Поля с орехом пекан делили окрестные земли на ровные заплатки, а само поселение обосновалось в центре, как сердце всего организма. Дик улыбался искренней американской улыбкой, уверенно указывая раскрытой ладонью на здания и постройки, будто демонстрировал нам свои владения. Вот поля для гольфа, где он по выходным собирается с друзьями, чуть поодаль — бильярд-клуб, местная библиотека и зал собраний — в Пекан Плантейшен было все для комфортной и стабильной жизни. В голове заиграла детская песенка: «Чьи это земли? Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!»

Вдруг нас резко вдавило в сиденья, как от набора скорости. Земли маркиза Карабаса исчезли из видимости, передо мной были только бескрайние небесные просторы, и тут я понял, что самолет уходит круто вверх, как свеча! Адам вцепился побелевшими костяшками пальцев в мой подголовник, захватив провод от наушника так, что одно ухо приоткрылось, и я чуть не оглох от рева двигателя.

— Что происходит?! — проорал Адам.

Перед глазами была только приборная панель, мигающая всеми огнями, и пропеллер за бортом, рассекающий густые ватные облака.

— Держитесь, ребята! — отрывисто крикнул Дик, а затем на короткое мгновение наступила пугающая тишина. Самолет завис в верхней точке, чудовищно медленно проворачиваясь в воздухе в направлении земли.

— Твою-ю-ю мать! — завывал над ухом Адам. Еще чуть-чуть, и он бы начал молиться Аллаху. Да я и сам едва сдерживался, чтобы не начать молиться всем известным богам. Только страх отвлечь пилота заставил меня сцепить зубы и вжаться в сиденье.

Когда впереди показались заплатки ореховых плантаций, я не испытал облегчения, потому что это значило одно: мы падаем. Так же быстро, как пару секунд назад набирал высоту, теперь самолет ее терял. Я зажмурился.

— Их-ха! Ха-ха-ха! — раздался слева гомерический хохот Дика. Приоткрыв один глаз, увидел, что пилот уверенно выравнивает траекторию самолета и громко хохочет. Он был похож на неунывающего и мужественного Командора из «Крутого пике». Не сдержавшись, я выдал парочку крепких матов и на английском, и на русском, и, кажется, еще на итальянском (вот уж без понятия, как их выучил). Адам самозабвенно ругался на турецком.

— Ну что, сиденья чистые? — Дик обернулся к Адаму с волнующим вопросом, как только мы приземлились.

Мы с Адамом вывалились из маленького самолетика, как лежалые мешки с картошкой, и на негнущихся ногах разбрелись кто куда, просто чтобы почувствовать под собой твердую землю. Из ближайших дворов к нам подтянулись соседи.

— Эй, Дик, ты что, устроил этим двоим свое фирменное испытание? — посмеиваясь, спросил мужик в красной кепке, который только что косил газон.

— Да, зато будет что рассказать в своей программе, — Дик описал пальцем в воздухе изящную петлю. — Сделал хаммерхед. Видал?

— Молодца, — мужик уважительно причмокнул. Затем обратился уже к нам: — Да вы не тряситесь так, наш Дик — лучший пилот в округе. Идите-ка лучше выпейте пивка!

К счастью, в запасе было еще пару часов до того, как отправиться в Хьюстон. Этого времени как раз хватило на то, чтобы перевести дух после сумасшедшего полета и послушать самолетные байки Дика и его соседей, а также отснять неплохой материал. С Диком попрощались тепло, хотя первое время после приземления хотелось огреть его чем-нибудь тяжелым. Адам прилюдно наградил пилота званием «crazymotherfucker», несмотря на стоящих рядом жену и внуков. Дик только рассмеялся в ответ и долго махал нам вслед — я видел его в зеркале заднего вида.

Пекан Плантейшен удалось покинуть позже запланированного, да и дорога сложилась немного не так, как хотели. По пути сделали только две остановки — в Форт-Уэрте, типичном техасском городке с салунами и небольшими сувенирными лавками, полными ковбойских шляп и кожаных ремней, и в Далласе, где удалось посетить место убийства Кеннеди и поболтать с местными обкуренными рэперами.

В Хьюстон прибыли уже глубокой ночью. Я чудовищно устал из-за нервотрепки с хаммерхедом и долгой дороги. Несмотря на это, до утра проворочался в своей комнатушке в небольших апартаментах, которые снял на Airbnb с расчетом, чтобы можно было продлить время пребывания. Все менялось, относительно беспроблемная часть кругосветки подходила к концу. Адам, уставший от тягот беспрерывного пути, взял билет на утренний рейс в Стамбул, чтобы сделать паузу и повидать семью. Он обещал вернуться через месяц и продолжить путешествие со мной из Канкуна, но, зная изнеженный характер своего оператора, я не был в этом так уверен.

Плюс ко всему уже которую неделю, словно дамоклов меч, надо мной нависала проблема с визой во Французскую Полинезию. Утром я должен был обивать пороги посольства, а как показывал мой опыт пересечения некоторых границ, ничего приятного это мероприятие не сулило.

Путь вокруг света — это ведь не только красивая мечта. Это еще и масса организационных проблем, связанных с маршрутом, логистикой и разрешительными документами. Нельзя просто взять и заплатить туристическому агентству, избавив себя от головной боли. А может, и можно, но нужно ли? Какой смысл в кругосветном путешествии, если не брать на себя ответственность за свое передвижение от начала и до конца и потерять весь кайф? Так я думал до старта из Украины. Теперь же, вымотанный, выжатый как лимон, не в силах уснуть до самого рассвета, я раз за разом отгонял малодушную мысль, что, может, быть туристом-пакетником — не так уж и скучно. Зато спокойно, по крайней мере.

Никогда бы не подумал, что пересечь океан без перелетов может быть такой большой проблемой, учитывая, что один раз я это уже сделал. Но — сюрприз! В отличие от Атлантики, Тихий океан пересекают значительно меньше кораблей. Он огромен, расстояния колоссальные, а количество вариантов, как его пройти, — несопоставимо меньше. И естественно, любой корабль может преодолеть этот путь только с остановками. Круизный лайнер, следующий по моему маршруту в это время года, — только один, и тот за совершенно баснословные деньги. А контейнеровозов на отрезке транспацифик не оказалось вовсе. Значит, у меня оставался лишь один вариант: найти парусную яхту, которую подготовят специально под океанский переход, найти капитана и экипаж, который готов поддержать мою безумную мечту.

Поиски яхты — это вообще отдельная история. Я списывался на форумах, бомбардировал сообщениями и призывами яхт-клубы Чили, Австралии, Новой Зеландии, Америки — да всех стран, которые были на пути. Размещал объявления по набору экипажей на мировых сайтах-агрегаторах. Найти адекватного капитана и экипаж оказалось сложнее, чем двух операторов, работающих слаженно. Я даже нашел в себе силы посмеяться над этой аналогией, вспоминая неистовые перебранки Адама и Вовчика.

В итоге было два реальных варианта, где капитаны давали понять, что им известно, что такое график, дата выхода и точные вводные. У которых был трансокеанский опыт и подготовленные лодки. Но у одного из них сломалась яхта в чилийских фьордах. А второй оказался крайне странным персонажем. Говорил одно, через неделю — уже другое, заламывал цену, а затем и вовсе пропал на месяц. Объявился он пару дней назад, но оказалось, что команды у него уже нет. Выходить с таким капитаном на два месяца в открытый океан, вверять ему свою, и не только свою, жизнь — no way.

Поколебавшись между вариантами сгинуть где-нибудь в пучине Тихого океана, прихватив с собой Адама с его камерами, или отвалить дикую сумму денег за круизный лайнер, я скрепя сердце выбрал второе. Жизнь одна. Взял все три сегмента: из Чили во Французскую Полинезию, затем в Новую Зеландию, а оттуда уже в Австралию.

Но — вот незадача — оказалось, что во Французскую Полинезию виза нужна специальная, для заморских территорий. Можно сколько угодно летать в Париж по биометрическому паспорту, но чтобы побродить по белому песочку Бора-Бора — будь добр, собирай бумажки. Вишенка на торте — на корабль я не мог даже зайти, так как на чекине проверяют все визы. Даже если бы я пообещал, что не буду выходить из каюты во время стоянок, на борт меня никто бы не пустил.

Еще одна даже не незадача, а полнейшая катастрофа заключалась в том, что по закону я должен был лично прийти в посольство Франции в Украине, сдать отпечатки, подписать заявление и сделать это не позднее чем за три месяца до даты въезда на чертов Бора-Бора. Но по правилам Британского географического общества летать, преодолевая путь кругосветки, я не мог. Безумный полет на малой высоте над Пекан Плантейшен не в счет. Купить авиабилет в Киев — это крах. А путь туда-назад без перелетов за визой занял бы столько времени, что обломился бы весь маршрут, корабль в Антарктиду и тихоокеанский корабль тоже.

На кону с одной стороны стояла кругленькая сумма, которую даже платить за круиз было больно, не то что безвозвратно терять. С другой — абсолютный провал и срыв вообще всей кругосветки. За плечами — больше восемнадцати тысяч километров пути, а впереди — пока только неопределенность, которая давила, давила, давила.

На следующий день я подвез Адама в аэропорт и встал в хвосте бесконечно длинной очереди во французском консульстве. Даже не подозревал, что столько американцев горят желанием отправиться на какой-нибудь Таити.

«Таити, Таити — нас и тут неплохо кормят!»

Сидя в холле на неудобном пластиковом стуле, я размышлял о том, как люди сами себе усложняют жизнь. Вот мог же не ставить себе дурацких путешественнических правил, летать туда-сюда без ограничений. Такая кругосветка и времени бы заняла в три раза меньше, ведь добрую часть пути составляли трансокеанские круизы. И денег бы сэкономил знатно. А главный аргумент — вместо того, чтобы караулить сейчас в посольстве без каких-либо гарантий, я мог бы преспокойно полететь на комфортабельном самолете в Киев, сдать там все документы, повидать родных и через три-четыре дня вернуться с готовенькой визой на руках. Но нет же, всему этому предпочел очередной бюрократический ад.

Я запретил себе мусолить эти мысли слабака и надеялся на одну микроскопическую лазейку: в исключительных случаях визу для посещения территорий Франции могли выдать не по месту проживания. Уж что-что, а мой случай вполне вписывается в категорию исключительных, но этот вопрос целиком и полностью зависел от консула. И вот я сдался на его милость здесь, в Хьюстоне, США. Где могло произойти это чудо, как не в стране великих возможностей?

Примерно через три часа тягостного ожидания назвали мою фамилию и пригласили в отдельный кабинет. Я встрепенулся, будто сквозь мрачные тучи пробился слабый лучик надежды. Американские служащие держались вежливо, ободряюще улыбались и кивали головой, выражая полное понимание и сочувствие. Вдохновленный такой реакцией, я распинался о кругосветке, как Цезарь перед Сенатом. И точно так же получил ножевой удар от Брута.

— Пардон, мы все понимаем, но ничем не можем помочь. Открыть визу по исключительному случаю в компетенции только консула в Вашингтоне.

Красноречие вмиг утекло, как сточные воды через решетку канализации. Я еще что-то блеял про «пан или пропал», отчаянно пытаясь донести до чиновников смысл украинской пословицы на английском. И снова — сочувствующие кивки, «пардон, ничем не можем помочь». Посоветовали написать в Вашингтон и в письме обосновать, что мой случай и есть тот самый — исключительный, прости господи.

— Кому писать, блин? На деревню дедушке, Константину Макаровичу, — раздраженно пробормотал я, покидая кабинет ни с чем.

— Да не переживай так, парень. Все решится, — философски протянул чернокожий уборщик в коридоре. Оперся подбородком о швабру, что сделало его похожим на статую мыслителя. — Маленькие неприятности не стоят твоего внимания, а большие — твоих нервов. Или как там у вас в России говорят?

— Я из Украины, — поправил машинально.

— Украина, вы молодцы, — не растерялся уборщик. — Упорная страна, упорные люди. У тебя все получится.

Я рассмотрел его более внимательно. Здоровенный такой, ростом под два метра, тучный — кровь с молоком. На нем была форменная белая рубашка с бейджем. Перед глазами предстала каноничная сцена из фильма. Уборщик по-отечески улыбается и говорит, чтобы шел домой и ни о чем не переживал. Возвращаюсь в апартаменты, а на тумбочке волшебным образом появился конверт с моим загранпаспортом и готовой визой. А потом в кадре крупным планом бейдж, на котором написано: «БОГ».

Я вздохнул с сожалением, понимая, что жизнь — далеко не комедия «Артемий Всемогущий». Благодарно кивнул уборщику, в душе по-детски надеясь, что тот все-таки окажется волшебником и поможет мне с визой. Разумеется, никакие конверты меня по приходе в гостиницу не ждали.

И все же капитулировать я отказался. Как тот баран, бился лбом в закрытые ворота, настойчиво отправлял в Вашингтон письмо за письмом, обрывал телефоны посольства, просил соединить с консулом, просил помощи у знакомых в соцсетях и ждал, ждал, ждал. Так прошла вся последующая неделя — в нескончаемом ожидании и деградации. Адам уехал и забрал с собой вдохновение снимать сюжеты. Я шатался по Хьюстону, ел, пил, спал. Почти ни с кем не общался, только с ванлайферами, которые по доброте душевной и большому терпению помогали мне с переводом документов.

В каждом ожидании настает такой момент, когда доходишь до ручки. У меня такой момент настал, когда на том конце провода в Вашингтоне даже не потрудились ответить дежурное вежливое: «Простите, консул не может сейчас говорить», а вместо этого, не мудрствуя, повесили трубку. Тогда я понял: ждать манны небесной бесполезно. Или Америка — страна возможностей только для американцев?

Время уже даже не шло, оно бежало сломя голову. И я принял решение — рвать в Мексику! Может, там французы-дипломаты добрее? И вдруг удача мне все-таки улыбнется. Через час уже сделал чекаут из опостылевших апартаментов, сдал «Камаро» в точке проката и со всеми пожитками стоял на кассе автовокзала, полный решимости добраться до завтра в Мексику во что бы то ни стало.

От Хьюстона до Сан-Антонио, где предстояла первая пересадка, всего двести километров. Автобус американской компании «Грейхаунд» тащился со скоростью черепахи. Вокруг сидели какие-то лица неблагополучной наружности — бедная шпана с карманами, набитыми травой, афроамериканцы бомжеватого вида, старушка, которая всю дорогу шамкала. Вдобавок ко всему я опасался, что меня продует: поток воздуха из кондиционера был такой холодный, что пришлось снять носок и заткнуть им отверстие на панели сверху. И все бы ничего, если бы автобус прибыл вовремя. Но он опоздал на два часа, а рейс из Сан-Антонио до границы с Мексикой уже ушел.

— Как, блин, можно опоздать на два часа? Тут ехать всего два часа! — вслух возмущался я, забирая чемоданы из багажного отсека. Потом я понял, что общаюсь сам с собой: ни водителю, ни кондуктору не было никакого дела до моих проблем.

На автовокзале пусто. Кассы закрыты. Я застрял здесь по крайней мере на ночь. Сан-Антонио… Знал бы, приехал бы на «Камаро». Я опустился на металлическую лавочку и пару минут просто сидел безо всяких мыслей, пялясь в одну точку, будто только пришел со смены в шахте. Но виза сама себя не получит, а ночлег сам себя не найдет. Поэтому, собрав в кулак всю волю, героически открыл приложение букинга на телефоне и забронировал отель на ночь.

Временное пристанище из-за кондиционера и заблокированного окна было таким же холодным и неприветливым, как салон автобуса «Грейхаунд». К счастью, намного более комфортабельным. На следующий день, едва закатные лучи коснулись потолка моего номера, я уже стоял в дверях, полностью собранный и упакованный на выход. Поужинать решил в пути, чтобы на сей раз уж точно успеть на рейс. Почему-то опоздание казалось теперь вполне реальной угрозой. А может, дело в череде неудач, преследовавших на пути к заветной визе, но у меня появилось стойкое ощущение, что это не конец злоключений. Атмосфера надвигающегося американского Рождества как насмешка — все радовались, вешали гирлянды, улыбались друг другу, а я застрял здесь совсем один, в чужой стране, вдали от любимой женщины и друзей, с нерешенным вопросом, не способный ни двигаться дальше в кругосветку, ни повернуть назад. Слава богу, никаких неожиданностей с билетом или задержки рейса не было. Я выдохнул, погрузил свои бренные, вымотанные нервами телеса на сиденье автобуса и приготовился скучать по пути к мексиканской границе, поскольку зарядку от телефона забыл в чемодане в багажном отделении. Так получилось, что незаметно погрузился в сон, поэтому даже не заметил, как пейзажи за окном постепенно сменились на пустынные.

Город Ларедо, где я несколькими часами позже пересек границу, расположен на юге Техаса и разделен на две части рекой Рио-Гранде. Мексиканская сторона — Нуэво-Ларедо — получила славу одного из самых опасных мест на планете. Нелегалы, пытающиеся прорваться в Штаты, наркобароны, криминальные авторитеты, кланы, картели — вся эта публика обитала именно здесь.

В момент, когда я в два часа ночи полусонный вывалился из автобуса, мне не пришла в голову мысль подождать следующий рейс на американской стороне. Шатаясь, как сомнамбула, забрал чемоданы и поплелся за пассажирами-мексиканцами через пропускной пункт. В Мексике мои попутчики, естественно, разъехались по домам. А я осознал себя стоящим посреди автовокзала Нуэво-Ларедо, с чемоданами, полными дорогостоящей техники.

Здание походило на небольшой ангар, в котором не было ни магазина с водой и едой, ни зала ожидания, ни хотя бы просто сидений. Единственная лавочка — снаружи, на улице. Оборванный провод на потолке болтался туда-сюда, искрился в желтом полумраке и угрожающе потрескивал: «Тц-ц-ц, тц-ц-ц». Вокруг — ни души.

— Ну просто чистилище какое-то, — слова утонули в душном мексиканском воздухе. Добавил для смелости: — Блин!

И вышел на улицу. Там тоже никого. Вдалеке мерцал магазинчик, как болотный огонек, ведущий путников на смерть. Жажда мучила немилосердно, во рту совсем пересохло. Но я остался сидеть на лавочке в окружении чемоданов. В моем случае поход в магазин мог закончиться плохо. Переться туда ночью по улицам Нуэво-Ларедо, с двумя чемоданами, рюкзаком, техникой, белому гринго в шляпе — это равносильно крикнуть: «Ребята, я здесь! Налетай, не зевай!»

Я сидел, внутренне собранный как пружина, не осмеливаясь достать из кармана хотя бы телефон. Затолкал рюкзак с техникой под лавку, чтобы не было видно с улицы. И просто пялился по сторонам, вдаль, в ночное небо, боковым зрением реагируя на любое движение. Иногда мимо проходили какие-то стремные личности, пьяные или просто недружелюбно настроенные. Двое мексиканцев в кепках и с жиденькими усами остановились напротив и какое-то время молча смотрели на меня, как мрачные истуканы. Ежась под их взглядами, я чувствовал себя героем фильма ужасов, который спустился в подвал с фонариком, чтобы посмотреть «что там за шум». Ну почему нельзя было подождать на американской стороне, в чистоте, под бдительным «взором» камер видеонаблюдения?

На горизонте забрезжил рассвет. Истуканы ушли с первыми лучами, как ночной кошмар. Рядом присела женщина из Гватемалы, мы разговорились о похоронах, на которые она ехала через Мексику. Со временем на автовокзал начали подтягиваться и другие люди, в основном мексиканцы, многие из которых смотрели на меня с неприязнью, полагая, что я американец.

Утром подъехал мой автобус, и я с облегчением покинул это жуткое место. В качестве компенсации за тревожно-бессонную ночь забронировал номер в уникальном отеле-музее в центре Мехико-сити, куда прибыл аж на следующий вечер все еще с чемоданами, но уже без телефона: забыл в такси.

— А голову не забыл? — спародировал я собирательный образ советской учительницы, пока стоял на ресепшене в ожидании «позвонить». В последнее время все чаще общался сам с собой.

Должно быть, начался мой счастливый день, поскольку Маруся сразу взяла трубку на неопознанный мексиканский номер. Времени как следует поболтать не было, хотя очень хотелось пожаловаться на тягомотину и неопределенность с визой. План был такой: Маруся набирает мой мобильный номер, при удачном стечении обстоятельств и наличии совести у таксиста — он берет трубку, а затем привозит телефон мне в отель. И он сработал, черт меня дери! Видимо, свой лимит неудач я уже исчерпал.

Примерно через час у отеля припарковалось уже знакомое такси, и улыбчивый мексиканец выполз с переднего сиденья, размахивая моим телефоном, как победным кубком. Ресепшионистка, которая следила за развитием событий, показала «класс» обеими руками. Для полного антуража не хватало музыкального сопровождения с маракасами и сомбреро на голове у водителя.

— Спасибо от души, амиго, — благодарность совестливому водителю подкрепил пятидесятидолларовой купюрой.

Мексиканец расцвел и принялся обнимать меня как родного. Еще немного — и за кадром должна была заиграть традиционная инструментальная «Ла Кукарача».

— Амиго, френд, я всегда помочь, — заверил водитель. — Подвезти куда угодно, ты только сказать. В Мехико я решать любой вопрос!

— Прямо-таки любой? Мне бы визу во Французскую Полинезию получить, — вздохнул я, не особо надеясь на ответ.

— Я не знать, где французы и индонезы. В Мехико — мексиканцы! — водитель лихим жестом поправил канонично пышные усы. — Я решать любой вопрос с мексиканцами!

— Да понял, понял, — я похлопал его по плечу и поплелся обратно в отель, но он нагнал меня на входе, словно что-то вспомнил.

— Амиго, я знать, кто помочь с французами и индонезами! Ты ехать со мной сейчас на площадь Сокало. Там говорить с шаман Охитека. Он тебе помочь, он все знать.

— Ну… — я бросил растерянный взгляд на лифт. Вещи уже в номере, штурм посольства назначен на завтрашнее утро. Телефон и деньги при мне. Почему бы и нет? — Поехали, амиго! Приключение!

— Да, да! Приключение, гринго! — подхватил водитель, чуть ли не подталкивая меня к своему авто.

— Я не гринго, я из Украины, — счел нужным поправить, зная отношение местных к американцам.

— Украина — хорошая страна, — истово закивал он, делая вид, что понимает, о какой стране речь.

Так я снова оказался в том же такси. Водитель, который представился Педро, провел краткую обзорную экскурсию по Мехико-сити и рассказал об истории города. Похоже, ему не впервой развлекать туристов. Из окна автомобиля я посмотрел главную площадь де ла Конститусьон, Кафедральный собор, Пасео де ла Реформа — главный проспект города, и пласа Гарибальди.

Площадь Сокало значилась последней для посещения в списке Педро и сама по себе ничего особенного не представляла. Кроме, разумеется, полчищ ряженых шаманов, одетых в традиционные ацтекские костюмы, разрисованных, с невообразимыми головными уборами и украшениями. Отовсюду доносились энергичные барабанные ритмы, людей окуривали пучками трав и каким-то подобием кадила, как будто это не городская площадь вовсе, а языческий центр паломничества. Вокруг шаманов толпились верующие, любопытные туристы и просто сочувствующие, к коим я бы присоединился, если бы не Педро, настойчиво тянувший меня за рукав.

Мы прошли на другой конец площади, где на разложенном пурпурном покрывале царственно расположился шаман, в окружении кристаллов, медных побрякушек с ацтекской символикой и длинных полосатых перьев из неизвестно чьих задниц. Судя по усилившемуся натиску Педро, это и был Охитека, который должен был дать мне указания касательно «французов и индонезов».

Пока мы подходили (вернее — подбегали), рядом с Охитека остановилась семейная пара американцев. Я узнал их по широким белозубым улыбкам и шортам с большими карманами. Они стали рассматривать побрякушки и вроде хотели что-то купить, но шаман вдруг рассердился и начал брызгать на них водой из медной чаши. Американцы убежали, крутя пальцем у виска, в тот момент я был мысленно с ними солидарен.

— Ты уверен, что Охитека мне поможет?

— Помочь, помочь, Педро давать тебе слово! — заверил мексиканец и практически волоком подтащил меня к шаману.

Вблизи его лицо оказалось на удивление молодым. Как-то непроизвольно думаешь, что шаман — обязательно умудренный старец. А тут — вот тебе — парень лет тридцати. Охитека кивнул Педро как старому знакомому и резко приблизился ко мне, встав почти вплотную. Ростом он был выше, так что навис над моей головой, как грозный каменный идол. Я молча смотрел в его черные бездонные глаза и ждал продолжения.

Наконец, спустя несколько минут игры в гляделки, шаман забрал предложенные двадцать баксов. Затем он жестом указал мне встать в нарисованное на асфальте подобие солнца, возле которого по кругу были изображены ацтекские символы. Охитека тут же начал кружить рядом со мной, потрясая своим мексиканским кадилом, какое я уже видел у других шаманов, приплясывая и завывая, как племенной абориген вокруг костра. Под конец окурил меня пучком пахучих трав и для закрепления эффекта сбрызнул ароматическим маслом.

— Конец! — громко заявил он и уселся обратно на покрывало.

— Как конец? — я обернулся к Педро в поисках поддержки. — А как же мой вопрос с французами и индоне… То есть с Французской Полинезией?

Педро послушно перевел на испанский. Охитека смерил меня уничижительным взглядом.

— В Мексике твой вопрос ждет конец, — сказал как отрезал, назидательно выставив указательный палец. — Но помни, не гринго, что каждый конец — есть новое начало. Все приходит вовремя.

Я раскрыл было рот для уточняющего вопроса, но Педро начал довольно бесцеремонно подталкивать меня в противоположном направлении.

— Конец! — неожиданно эмоционально вскричал он, повторяя слова шамана. — Охитека ответить только на один! Задать больше — отвернуть удача!

— Ладно, ладно, — я миролюбиво поднял руки, позволяя увлечь себя сквозь толпу обратно к автомобилю. Удача и так меня не слишком жаловала в последнее время.

По пути к отелю мы поддерживали будничный разговор о достопримечательностях Мехико. Попрощались довольно нейтрально, хоть я не забыл о дополнительной благодарности за экскурсию. И только когда уже зашел в номер и повалился на кровать, готовый отойти в царство Морфея, вспомнил, что Охитека проницательно назвал меня «не гринго».

— Не гринго, это конец, — пробормотал я, окончательно проваливаясь в сон.

Что и сказать, то ли эта негативно заряженная мантра виновата, то ли действительно тотальное невезение, но визу так и не получил. В положенные восемь утра я уже караулил на пороге посольства Франции в Мехико, едва оно открылось. Как и в Штатах, меня внимательно выслушали, поулыбались, покивали удрученно и сообщили: «Сорри, амиго, анриал». Все три слова, которые разрушили надежду. Позднее я сидел на ступеньках дома напротив посольства и курил сигарету, которую стрельнул у прохожего мексиканца. Сигарета оказалась паршивая на вкус, что полностью отображало мое внутреннее состояние. Да и давно я не курил.

— Не гринго, это конец.

Со вчерашнего дня эти слова прочно засели в голове. Неужели действительно конец? Неужели ничего нельзя сделать? А как же моя мечта? Без этой визы рухнет Тихоокеанский этап и все последующие. В странах Центральной и Южной Америки выбить визу по исключительным обстоятельствам — тем более нереально, если даже в Мексике отказали.

А время шло… До корабля в Антарктиду оставалось меньше двух месяцев, а до него предстояло пройти тринадцать стран и целый континент. Сидеть и просто ждать — убийство любых шансов. Вариантов всего два: забить на визу и двигаться дальше, понимая, что впереди катастрофа. Либо продолжать за нее бороться.

Я докурил отвратительную сигарету, донес ее до урны, что оказалось не так просто (ближайшая оказалась через две улицы). И понял, что единственный шанс выбить визу — это Америка и согласование Вашингтона. Закрыл глаза на мгновение, отсекая многоголосый шум 28-миллионного Мехико-сити. И позвонил Педро.

— Новое приключение? Куда ехать, амиго? — весело спросил он, врубая на полную латиноамериканскую музыку.

— В отель за вещами, а потом на автовокзал.

— В Канкун? Зачем автобус? Самолет быстро, — отрывисто бросил Педро, перекрикивая музыку.

— Нет, амиго. Возвращаюсь в Америку. Здесь меня ждал конец, — ответил этому чудаку, с кем мимолетно свела меня судьба и цепь удивительных совпадений.

Дорога обратно прошла под лозунгом «врагу не сдается наш гордый „Варяг“». Разбитый, но не сломленный, я стоически выдержал и пятнадцатичасовую тряску в автобусе, и жуткий, но уже знакомый автовокзал Нуэво-Ларедо, и дотошный контроль на въезде в США. Оказавшись на американской земле, первое, что я сделал, — возблагодарил за вездесущий фастфуд и круглосуточные магазины, где затарился «Ред Буллом» на следующие пятьсот километров пути. Затем в Ларедо взял в аренду тачку и, сцепив зубы, гонимый отчаянием и злостью, погнал в Хьюстон. Я должен получить эту чертову визу! Или пан — или пропал.

Раннее утро 6 декабря. На улицах Хьюстона только-только пробуждалась жизнь. Я торчал на входе в посольство, как ванька-встанька — его сбивали с ног, а он все равно поднимался. Если бы не страшная усталость, можно подумать, что не было этих последних дней в Мексике. Возникло стойкое ощущение дежавю. Охранник на пропускном пункте поприветствовал меня, как бармен завсегдатая. Я мрачно кивнул ему в ответ, но тут же спохватился и натянул на лицо вежливую улыбку. За время дороги уже порядком подрастерял свой пыл и теперь вообще не был уверен — а зачем, собственно, приехал обратно в Хьюстон? Уж лучше бы прямо в Вашингтон.

Но что сделано, то сделано. Я прошел в уборную рядом с залом ожидания и плеснул в лицо прохладной воды, чтобы взбодриться и придать себе человеческое выражение. В очереди передо мной стояли еще четыре человека, и я успел мысленно отрепетировать речь.

Служащим пришлось трижды выслушать эмоциональный монолог о кругосветном путешествии, маршруте, съемках программы на ютуб, мечте всей жизни и даже о книгах отца. Ни-че-го! Результатом моего красноречия стал очередной отказ в визе. Единственное, чего удалось добиться, — согласились передать пакет документов в Вашингтон, и пусть консул единолично решает.

— Что, не везет тебе, парень? — знакомый уборщик ободряюще хлопнул меня по плечу на выходе из кабинета. Оказалось, все время моего выступления он ждал под дверью, надеясь услышать хорошие новости. — Приятель, мы тут все уже за тебя переживаем. Поверь, все получится. Мечта на то и мечта, чтобы сбываться.

— Угу. Сказали, передадут документы в Вашингтон, — эхом отозвался я.

— Ну вот видишь, уже шаг вперед. Заставь эту большую шишку в Вашингтоне шевелить задницей! — он рассмеялся низко и раскатисто, как могут только афроамериканцы. Характерный такой смех.

— Пока что только я шевелю задницей. Спасибо, бро, — мы обменялись рукопожатиями. У него была крепкая сухая ладонь и сильные пальцы.

— Да ты не суетись, парень. Отдохни, отвлекись, подожди пару дней, — уборщик на мгновение задумался. — А если не ответят через два-три дня, езжай в Вашингтон. Это Америка, друг, тут все возможно!

На ступеньках посольства у меня появилось желание закурить, уже второй раз за последние сутки. Документы уехали к консулу в Вашингтон вместе с загранпаспортом. Мало того что нет нужной визы, так я теперь еще и невыездной. Хотелось топнуть ногой и закричать от несправедливости. Столько пути пройдено, столько усилий приложено. Достал телефон и настрочил пост в фейсбук — личный дневник нашего времени. Хотел озаглавить: «Не гринго, это конец». Но решил, что это было бы чересчур драматично.

Опубликовал и чуть не удалил. Пока возвращался в отель, размышлял, не слишком ли вышло пессимистично: люди привыкли считывать во мне позитив. «Да ну его! — решил в конце концов. — Кругосветка TRUE, и я тоже самый что ни на есть TRUE!» С этими мыслями я зачекинился в отеле, поднялся в свой номер и в лучших традициях «Друзей» повалился на кровать, не снимая обуви. Борьба еще не окончена. Дальше — ожидание ответа консула из Вашингтона, телефонные звонки, имейлы, поиск связей, снова ожидание. Но все это — позже. А сейчас — только я и двуспальная кровать.

Во сне чернокожий уборщик в костюме космонавта надраивал площадь Сокало. В его руках была синяя швабра с автоотжимом, какую обычно используют в квартирах, а не в офисах — почему-то этот факт особенно бросился в глаза. Вокруг него пританцовывал шаман Охитека, по очереди показывая то на меня, то на уборщика, и бубнил считалочку: «Сидел гринго на лавочке, считал свои козявочки, раз, два, три, пусть не гринго будешь ты!» Длинный смуглый палец обличительно остановился на мне. В другой руке у шамана я заметил складной телескоп, который он использовал в качестве посоха.

— Эй, а где ты его взял? Он мой! — надулся я, опознав свой домашний телескоп, в который люблю рассматривать лунные кратеры.

— Хьюстон, у нас проблемы! — заорал уборщик, схватил ведро со шваброй и убежал в неизвестном направлении.

— Амиго, ты что, не в себе? — над плечом возникла голова Педро. В руках, как книжку, он держал мой раскрытый загранпаспорт, в котором стояла вожделенная французская виза.

— Господи Иисусе! — я в поту проснулся на кровати в номере отеля. По-прежнему в Хьюстоне. По-прежнему без визы. Без паспорта и с проблемами.

На улице — глубокая ночь. Восемнадцатичасовой сон не прибавил мне бодрости, даже наоборот, голова была словно чугунная. Постучи в нее металлическим предметом — и раздастся эхо. Я маялся. Наматывал круги по комнате, проверял почту (как будто уже мог прийти ответ из Вашингтона), написал еще нескольким ванлайферам, которые, по моему мнению, могли помочь с визой. Все это я уже делал неделю назад и делал в Мексике, и это не принесло результата.

— Мда-а, Хьюстон, у нас действительно большие проблемы, — пробормотал фразу из сна.

Почему у шамана был мой телескоп? Сейчас бы смотреть на звезды, а не вот это все… И тут меня осенило: в Хьюстоне же есть Космический центр NASA! На выходе из посольства уборщик посоветовал мне развлечься, а что может быть более увлекательным, чем святая святых космонавтики? Во мне проснулся мальчишка, исследователь, готовый бороздить галактические просторы. В самом деле, ответа из Вашингтона стоит ждать не ранее чем через два дня. Так что у меня в запасе было минимум сорок восемь часов, чтобы отдохнуть от нервного напряжения последних недель.

— Все, что делается, — к лучшему! — загадочно продекламировал я, проходя утром мимо стойки ресепшена.

Прошлым вечером успел пожаловаться на отсутствие визы даже ресепшионисту, чего, кстати говоря, не помнил. Интересно, а бездомные на углу тоже в курсе? Такое впечатление, что дай волю, и я бы ходил вчера с транспарантом по улице и кричал о несправедливости в громкоговоритель.

Как бы то ни было, мое нынешнее воодушевление было связано с исполнением еще одной давней мечты, помимо кругосветки, — приблизиться к космосу. Кстати, легендарную фразу «Хьюстон, у нас проблемы» произнес Джеймс Лоуэлл, командир космического корабля «Аполлон-13», в 1970 году во время экспедиции на Луну. А относилась она ко взрыву кислородного баллона на борту и выходу из строя двух батарей топливных элементов. Я знал это еще до визита в Центр NASA, и даже до того, как окончательно осознал свое увлечение. Советские передачи о Гагарине, «Гостья из будущего», а много позже программы на ютубе о звездах, планетах и галактиках — вот то, о чем неустанно рассказывал Марусе, а иногда и увлекал смотреть вместе со мной.

И вот, стоя на входе в святая святых, в главную мировую Мекку исследования и развития космоса, я трепетал от предвкушения, как советский школьник, которому подарили сборную модель самолета. Прошел турникеты и затерялся среди школьников американских — какая ирония! Моя экскурсионная группа состояла в основном из детей. И вот я — здоровый высокий дядька в шляпе, слоняющийся с открытым ртом между ракетами и частями космических аппаратов. В следующие несколько часов я полностью забыл о визах, консулах, французах, кругосветке и рушащихся планах. Я был в космосе на Земле!

Стоило на секунду отвлечься на входящее сообщение, как моя группа пропала из виду. Шатаясь вокруг макета шаттла, я пытался отыскать «своих» глазами, но тщетно. Спустя пару минут ко мне подошел молодой парень, сотрудник музея. Полноватый техасец лет двадцати восьми, ничем не примечательный — рыжая бородка, очки в роговой оправе, добрый, но чисто формальный взгляд.

— Сэр, почему вы один? Вам следует держаться группы, — голос вежливый, но лишенный эмоций.

Я смотрел на него долго и пристально, но внутри словно поднялась теплая, мягкая волна.

— Чувак, можно, задам тебе один вопрос? Всего один вопрос!

Техасец недоуменно заморгал от такого панибратского обращения, посмотрел на меня удивленно. Похоже, он сбился с программы.

— Да, сэр, конечно.

— О чем ты мечтаешь сейчас? Только ответь искренне. Не торопись.

Парень улыбнулся так, будто я задал самый простой вопрос на свете.

— Сэр, я мечтаю путешествовать. Мечтаю увидеть другие страны, культуру, монастыри, природу, архитектуру, пляжи, в конце концов. Хочу побывать на тех белоснежных пляжах из рекламы — Баунти. Я родился здесь и за всю жизнь не был нигде, кроме Техаса. А у нас ничего нет, кроме равнины, степи и олдскульных традиций. Вам просто меня не понять. А теперь давайте я провожу вас к группе, — вздохнув, он вернулся в реальность onduty[28].

— Напротив, я очень хорошо тебя понимаю, — продолжил, игнорируя его «протокол». — Я родился в СССР, в промышленном городе. У нас был железный занавес, мы никуда не могли путешествовать. Ни мои родители, ни мои бабушки и дедушки. У нас не было свободы — это пострашнее равнины и степи. Когда я впервые увидел море, то был чуть младше тебя. И у меня тоже есть мечта.

«Какая, сэр?» — не высказал его голос, но спросили глаза.

— Кругосветное путешествие, в котором я нахожусь прямо сейчас! И еще одна…

Джерри — так звали парня — начал расспрашивать о «Большом Круге», о маршруте, о городах и, конечно же, о затратах. Об Украине, как там живут люди, и о том, чем занимаюсь я. Мы увлеченно говорили не менее получаса, затем появилось чувство, что разговор угасает, и, словно резюме, Джерри задал последний вопрос.

— Так, а какая все-таки вторая мечта, Артеми? — он наконец избавился от формального «сэр» и назвал меня по имени.

— Космос, бро! Космос.

Во взгляде Джерри появились заговорщицкие огоньки. Он отошел в сторону, пообщался с кем-то по рации. Махнул мне рукой.

— Погнали!

Просить дважды не понадобилось. Джерри провел меня без группы по закрытому городку, где тысячи людей трудились над настоящими космическими программами. Там и отдельные здания, занимавшиеся только Луной, и кампус, где трудились над полетами на Марс. Мы зашли в действующий цех тестирования и разработки космической техники. Чего там только нет! Модули космических станций, луноходы, космические роботы, скафандры, спускаемые аппараты и просто сотни приборов, девайсов, которых я даже не знаю. А вокруг всего этого трудились техники — мужики в комбинезонах, с длинными волосами и бородами, махали нам руками, отмеряя что-то на чертежах у модуля космического аппарата. Клянусь, с этим ощущением могла сравниться только первая поездка на море!

Джерри провел меня в центр управления полетами, как раз туда, куда адресовалась фраза: «Хьюстон, у нас проблемы». В этом контексте рассказал мне уже известную историю. Но здесь, в NASA, она переживалась совсем по-другому. Оказалось, полет на Луну занимает несколько дней, а при посадке произошел критический момент: на несколько секунд больше — и все, топлива на обратную дорогу могло не хватить. В ЦУПе всерьез готовились дать космонавтам команду: «Отбой, возвращайтесь!» И вот, управляя действиями космонавтов с расстояния в триста восемьдесят тысяч километров, выполняя сложнейшие вычисления на бумаге, ориентируясь по непрерывно поступающим данным, специалисты в этом самом центре приняли решение: «Сажайте!» И космонавты посадили. Топлива оставалось еще всего на семнадцать секунд.

Потом Джерри отвел меня в огромный ангар. С виду обычный, как в Одесском порту или на харьковском рынке Барабашово. Или как тот же автовокзал Нуэво-Ларедо, только намного больше. И там стояла ракета «Сатурн-5», выводившая полезную нагрузку на орбиту, — самая мощная и самая грузоподъемная из созданных на данный момент человечеством!

— Именно эта ракета использовалась для пилотируемой посадки на Луну, — услужливо сообщил Джерри, окончательно добивая меня. — Длина сто десять метров, вес почти три тысячи тонн. «Сатурн-5» тринадцать раз взлетал и выходил на орбиту, все запуски — успешные.

— Обалдеть! — только и сумел выдавить я.

Сопла реактивных двигателей были настолько огромные, что туда мог спокойно влезть целый автомобиль. Ракета состояла из трех ступеней, которые сейчас разъединены — между ними мостики и можно было проходить туда-сюда, разглядывать металлические внутренности махины. На самом кончике третьей ступени, в маленькой железной люльке, должны были ютиться два космонавта — под этой исполинской, реактивной, дикой мощью!

Глаза разбегались от такого количества впечатлений. Впервые я был безгранично счастлив, что пока не получил визу. Бог мой, как представил, что мог всего этого не увидеть — чуть за голову не схватился перед Джерри.

Я снимал все это на камеры беспрестанно, ловко меняя объективы, словно наперсточник стаканчики перед «сладким» туристом. Снимал куски кораблей, панели шаттлов, даже запечатлел космический унитаз на долгую память. Приеду домой — Марусе покажу!

На выходе Джерри подписался на мой канал на ютубе, пообещав следить за всеми выпусками «Большого Круга».

— Окей, Артеми, надеюсь, на видео я получился привлекательно, иначе вырежи меня! — рассмеялся техасец на прощание.

Покидал Центр NASA, как будто выходил из храма, — одухотворенный, обновленный, полный сил и надежд. На визу, на путешествие, на жизнь. Постоял под пронизывающим декабрьским ветром в одной рубашке.

— Обалдеть! — еще раз вслух повторил самому себе.

Новостей из Вашингтона, естественно, не было. Ни в этот день, ни на следующий. Я болтался без дела по Хьюстону, вечером — по улицам, днем — по музеям и даже зашел в зоопарк. Когда показалось, что смотреть больше нечего, вспомнил старые добрые времена, запрыгнул в тачку и умчал в неопределенном направлении. Просто катался по Техасу, как перекати-поле. Ну а что? Ни французской визы, ни паспорта, ни четких планов. Я — ветер!

И каким-то образом снова оказался в Сан-Антонио. Возможно, стремился туда подсознательно, поскольку в прошлый приезд пробыл там всего пару часов ночью, и мозг путешественника пометил это место как «незавершенное».

Давно заметил, что внезапные сложности умеют давать такие же внезапные возможности. Надо просто уметь их готовить. Сан-Антонио — город, знакомый из харьковского телевизора, по которому я в последних классах школы смотрел матчи NBA. «Адмирал» Робинсон — глыба, центровой команды «Сан-Антонио Сперс». Вспомнил даже его номер на футболке — 50 (кстати, почему футболке, если это баскетболка?). Ох и эмоций тогда он и его команда мне подарили! Можно сказать, благодаря ему, а также Ларри Берду, Мэджику Джонсону, Деннису Родману и, конечно, великому Майклу Джордану я и влюбился в эту игру.

Стоп! А не заглянуть ли в календарь матчей? Открываю расписание — вау! — именно сегодня домашний матч «Сан-Антонио Сперс»! И с кем?! С cамими «Лос-Анджелес Лейкерс»! С командой, в которой играет преемник великого Майка — Леброн Джеймс, которого я так давно мечтал увидеть вживую. Звезда номер один современного мирового баскета. Я даже планировал после кругосветки специально прилететь в Калифорнию, чтобы попасть на домашний матч «Лейкерс». А тут такая внезапная удача — вот он, здесь, специально прилетел скрасить мне досуг в томительном ожидании визы. Спасибо, бро. Вовремя! Иду на тебя. Только бы теперь найти билеты.

Есть третий ряд за 600 баксов. С налогами 750. Прошел все этапы покупки и на последнем выясняется, что его купить можно только в паре. А пара моя, точнее, напарник укатил к супруге в Стамбул. Да и вряд ли Адам оценил и разделил бы со мной весь этот праздник. Билета два, а жизнь — одна. Беру и обещаю себе за это не покупать новый айфон.

В тот день, 8 декабря, дождь лил как из ведра. Ручьи воды плавно перетекали в ручьи людей на подходе к AT &T Арене. С третьего ряда — все как на ладони, двумя рядами ниже — все селебы из Лос-Анджелеса, так и тянет похлопать их по макушкам. Арена забита под завязку, свободное место только рядом со мной. Все как один улей, динамика, эмоции, у-ух, восторг! Прямо не верится, что я здесь, посреди своей давней мечты. После первой четверти поднялся на верхний ярус снять панораму и увидел ряд для инвалидов на колясках. Есть идея!

Посмотрев на Адама, я сразу отметил, что он прилетел недовольный и демотивированный — то ли недавняя болезнь сказывалась, то ли общая тошнота от кругосветки, но этим состоянием было пропитано каждое его действие. Тем не менее я искренне обрадовался его приезду и настроился на лучшее — все-таки одному составлять маршруты, следить за техникой, зарядками, отправлять материалы, качественно снимать было задачей не из легких. А в дни полной отключки мозга из-за суточных переездов — так вообще практически невыполнимой. Поэтому его помощь была теперь как нельзя кстати.

Он моего задора, видимо, не разделял — сама мысль о предстоящей автобусной скачке по ожерелью из семи стран доводила его до белой горячки. Как только мы приехали в Белиз, чтобы запечатлеть одно из самых знаковых мест — Большую голубую дыру, — клиника усилилась.

— И без меня снимешь синее пятно в океане, для этого много не надо — взял камеру и направил объектив, — тоном, не допускающим возражений, выдал Адам. — А я тут пока кайфану. Чего мне туда тащиться?

«Спокойствие, Тема, спокойствие, — подумал я, — дай принцу немного времени, и он оттает. Может, действительно со здоровьем совсем печалька», — усадил его со всеми пожитками у инфинити-бассейна самого крутого бич-клаба, который удалось найти, а сам поспешил к месту старта экскурсии к Голубой дыре.

Известная Большая голубая дыра представляла собой круглую карстовую воронку диаметром более 300 метров и глубиной 124 метра. По краям — лазурная каемка воды, а внутри — темно-синяя бездна. Расположена в центре атолла в составе Белизского барьерного рифа. Дух захватывает!

Из Канкуна можно было отправляться прямиком в Гватемалу, но я просто не мог не заснять эту океанскую жемчужину, расположенную практически на пути. Времени было совсем в обрез — в восемь утра мы приехали в крошечный Белиз, а в четыре часа дня нас уже ждал автобус до Гватемалы. И буквально за полдня нам удалось несколько раз покружиться над дырой, заранее договорившись с частным самолетиком-планером.

Этот полет проходил на малой высоте, со скоростью до 300 км/час, и самое главное, он был обзорным, возвращался в ту же точку старта, а не был частью пути кругосветки. Поэтому я не нарушал правил кругосвтеки без перелетов, как и в случае с полетом и пируэтами в Техасе.

Я вылазил из малюсеньких окон, подставлял руки ветру и верещал, как восхищенный ребенок, — да так, что переполненный эмоциями задорный пилот решил поддать жарку и начал выделывать крученые пируэты над дырой. На этом моменте я искренне поблагодарил себя заблаговременно найденный туалет на автобусной станции — иначе беды было не миновать.

Ни разу не пожалевший о хоть и коротком, но впечатляющем пит-стопе в Белизе, я поспешил к бич-клабу за Адамом, чтобы сразу же выдвинуться на ближайший вокзал. Окунулись вместе в бассейн, обсохли под лучами припекающего солнышка, смыли разъедающую глаза хлорку — и в путь. Спустившись за вещами в камеру хранения, по привычке пересчитал весь свой стафф — чемодан, рюкзак с техникой, бананка, шляпа.

— Все на месте, — довольно резюмировал и начал вызывать такси, — можно выдвигаться.

— Кроме моего паспорта, — злобно ответил Адам, будто обвиняя меня во всех своих бедах, — он остался в сиденье того чертового автобуса, на котором мы приехали из Мексики! — И он со злостью швырнул свои сумки на пол с характерным, но тихим «фак» на губах.

«Нет-нет-нет, чувак, не шути так! У нас просто нет права на ошибку. Нет права тупить, капризничать и раскисать — сопли нужно было оставить дома. Тут ты на работе», — как только градус напряжения спадет и напарник снова сможет трезво мыслить, я пообещал себе сразу же напомнить ему о том, зачем мы, собственно, собрались. Не на шашлыки я его в Южную и Центральную Америку звал, пора сбавлять тон и обороты.

Но сейчас ругаться было некогда — на спасение паспорта у нас был от силы час. В голове сразу промелькнули четкие варианты решения — полиция, лост энд фаунд на вокзале, посольство Голландии. «Позвонить водителю!» — выхватил самую здравую мысль из потока — он точно должен знать, где находится автобус.

Мы вернулись на автобусную станцию, нашли киоск с транспортной компанией, которая нас привезла сюда, и после 15 минут возбужденных объяснений нам дали телефон именно нашего водителя.

Трубку драйвер с пятого раза так и не взял, но в диспетчерской нам дали точный адрес стоянки с нашим автобусом. Примчавшись на место, мы начали тарабанить по всем вагончикам, куда только-только поукладывались спать уставшие с ночи бедные водители — очень неудобно, но больше одного раза извиняться было некогда. Наконец нашли нашего сонного водителя и, ничего не объясняя, попросили быстро открыть автобус.

Подбежав к нашим местам, Адам начал нервно осматривать карманы в сиденьях спереди, подлокотники, пол под ногами…

— Нигде нет, — снова чертыхнулся он, — суши весла. — И откуда это он уже набрался таких словечек?

— Думай, Адам, думай! — сдаваться никак было нельзя. — Какие есть еще варианты?

— Чтобы ты ехал в свою драную Гватемалу сам! А я тебе не буду мешать носиться как угорелый, — полгода назад я бы расстался с этим истеричным типом в ту же минуту. Еще пять лет назад — заехал бы ему по самолюбивому фейсу. Но кругосветка учит другим правилам — я и сам не переставал удивляться новоприобретенной непонятно откуда выдержке. Просто понимал, насколько это хрупкая натура.

— Ты на каких сиденьях вообще смотрел? — я сделал вид, что пропустил припадок мимо ушей. — Мы же в пятнадцатом ряду ехали! А ты у двенадцатого стоишь!!!

Привычка от скуки заучивать каждый лоскуток пространства вокруг себя во время автобусных переездов таки пригодилась — порывшись в нужном кармане, я торжественно поднял паспорт над головой.

— Только он не твой, — задумчиво добавил я, открыв первую страницу и прочитав чужое незнакомое имя, — хотя погоди… Похож этот тип с фото на тебя максимально, а вот имя… Ибрагим какой-то.

— Та неважно! — резко кинулся ко мне через проход Адам, вырывая паспорт из рук, — нашли и хорошо!

— Погоди, Адам, — с поползшей по лицу улыбкой спросил я, — тебя что, реально зовут Ибрагим?

— Ой, все! — Адам явно хотел поскорее спрыгнуть с этой темы, — Документ мой, какая разница что в этих бумажках там пишут! Главное — как себя чувствуешь! — и, развернувшись ко мне спиной, начав пробираться к выходу из автобуса.

— На Гватемалу! — крикнул он, будто ничего и не было. — За классными кадрами!

Отлично. Я полностью согласен, кротко кивнул и побежал следом — времени было в обрез.

Непонятно как, но мы все же успели — завалились в нужный автобус буквально на последней минуте. Багажное отделение водитель открывать уже отказался, ссылаясь на график, поэтому ехать предстояло с рюкзаками в руках и стоя в проходе, что совсем не радовало всех остальных пассажиров. Но хоть едем — уже спасибо, могло быть и хуже.

Это был не просто автобус, а знаменитый американский сhicken bus — «куриный автобус», или, более литературно, «автобус для местных». Этот вид транспорта получил широкое распространение именно в Гватемале, где старые американские школьные автобусы получают вторую жизнь.

Зайдя в автобус, мы увидели десяток заинтересованных глаз, обращенных на нас. У половины пассажиров играла латиноамериканская музыка в смартфонах на полную громкость. Никто не говорил с нами по-английски. Оказалось, что свободных мест уже нет, так как главная задача «чикен баса» не рассадить по местам пассажиров согласно билетам, а увезти всех, кому по пути.

В проходе и под сиденьями были навалены баулы. Со всех полок что-то свисало, и тут среди какофонии музыки местных я услышал прямо у своего правого уха кудахтанье. Это был верх транспортного трэша в кругосветке — здесь даже куриц на полках везут!

«Чикен бас» во всех смыслах слова, мать его.

К поздней ночи мы добрались до Гваты. В итоге за сутки мы побывали в трех странах, передвигаясь по земле. Привал на ночевку сделали в городке Флорес, что стоит на берегу озера Петен и является, по сути, полуостровом внутри кратера. Утром, не теряя времени, отправились в Тикаль — на древние руины города майя, затерянного в густых джунглях.

Это один из самых крупных городов майя, и название в переводе с их языка означает «место, где слышны голоса духов». Нам несказанно повезло попасть сюда именно 21 декабря, в особенную дату и большой спиритуальный праздник. Именно в этот день по календарю майя должен был (или еще будет?!) произойти конец света. С 2012 годом майя, может, и промахнулись, но в дате все еще полностью уверены — поэтому каждый год в этот день проводят масштабные церемонии поклонения духам прямо в сердце древнего города.

Еще подъезжая на маршрутке к Тикалю, я запеленговал, что на праздник в это место стекается множество местных, а также заезжих эзотериков. Здесь была довольно обширная тусовка со всего мира: йогов, практиков, фриков, хиппи и местных религиозных потомков майя — жгучее смешение пестрых нарядов, потусторонних мистерий, улыбок, ощущения свободы и, конечно, психоделиков — без них мало подобных действ в мире обходится, увы.

Эти люди сползлись со всего мира, чтобы отпраздновать жизнь в колоссально необычном историческом месте, еще не наводненном туристическими автобусами и сувенирными палатками. Каждый выглядел страннее и вызывающее предыдущего, невозможно было встретить два похожих наряда или лица. Они виделись, я уверен, первый и последний раз в жизни, но были словно родня. Их объединяли такие простые вещи, как уважение к природе и людям, нежелание убивать животных, уход от современного оверпотребления, пониженный материализм и желание жить в гармонии с природой. Колония хиппи-веганов, верящая в мир во всем мире, — романтика!

Древний город Тикаль представляет собой россыпь из пирамид, площадей и строений на огромной территории в полтыщи километров. А находится вся эта красота в диких джунглях, и большая часть города пока что даже не открыта для посещений. Поэтому именно в Гвате все еще витают остатки духа первооткрывателей, в отличие от уже изрядно рафинированной Мексики.

Весь шабаш с церемонией разворачивался на центральной площади Тикаля между храмом Ягуара и храмом Масок, где я и прилег на траву между двумя пирамидами. Раздышался, закрыл глаза — и через несколько минут словно погрузился в поток энергии, идущей из глубины земли. О-о-ох, какой мощный поток! Похожие вибрации и ощущения я испытывал от ребефинга, а также в храме на острове священного озера Фева в Непале. Там нас тоже сразило в негу прямо на земле у храма.

Выйдя из минимального трипа и вернувшись к реальности, я ощутил теплое чувство благодарности внутри — а что, если визовая задержка как раз и привела к тому, что мы оказались в Тикале именно в этот день в этом калейдоскопе любящих жизнь счастливых лиц? Каждый раз, когда сбиваешься на негатив, — такой маячок. И вот ты уже полон сил нестись дальше. А дальше — Сальвадор!

В пути, как всегда, была всего одна остановка. Отдышавшись и выпив отвратительнейший растворимый кофе — не смог удержаться хоть от такой сомнительной радости, — я решил корректно переговорить с Адамом и повлиять на его отношение к совместной работе. Мои доводы и опасения он вроде бы услышал и даже пообещал поработать над своими эмоциями. Но один момент меня слегка насторожил.

— Мне нужен весь гонорар на руки в ближайшее время, — резюмировал он. — Не только аванс, а компенсация за билеты и вся сумма за постпродакшн. Хочу жене отправить, — голос звучал так бескомпромиссно, что это походило скорее на требование, чем на просьбу.

«А кто, собственно, на кого работает?» — далеко не в первый раз пронеслось у меня в голове, но я все же решил не накалять обстановку и пойти Адаму навстречу — вдруг действительно прижало, а попросить нормально защитная реакция не позволяет, — и пообещал отдать всю наличку, как только доберемся до более укромного и безопасного места. Не в автобусе же с местными баксы пересчитывать!

Проделав остальную часть пути, водитель, не особо церемонясь, выбросил нас на подъезде к Санта-Ане — второму по величине городу страны, даже не потрудившись доехать до какой-либо осязаемой цивилизации. Странная выходка, но после двенадцати часов селедками в забитом под завязку «чикен басе» мы были рады выйти где угодно. В принципе, так и получилось — где угодно.

О Сальвадоре я точно знал одно — это одна из самых опасных стран в мире, родина банды MS 13 — так называемых бродячих муравьев. Это одна из самых жестоких, многочисленных и быстрорастущих уличных банд Центральной и Северной Америки — по разным источникам, эта организация насчитывает от 50 до 300 тысяч участников по всему миру. MaraSalvatrucha (их оригинальное название) занимается многими видами преступного бизнеса, в том числе торговлей наркотиками, оружием и людьми, грабежами, рэкетом, заказными убийствами, похищениями людей с целью получения выкупа, сутенерством, угонами автомобилей, отмыванием денег и мошенничеством. Многие уличные торговцы и небольшие магазины, расположенные на территориях группировки, вынуждены отстегивать до половины дохода просто за возможность работать и не выйти утром к сожженной дотла витрине. Жуть.

Когда пыль от сорвавшегося с места автобуса улеглась, мы осмотрелись вокруг: унылый, пыльный и темный район с единственным шипящим лучиком света — лавкой, в которой пекут пупусас — национальные лепешки из плоского хлеба с мясной или сырной начинкой внутри.

Все происходящее кружилось в приглушенных тонах и звуках — никто особо не осмеливается повышать голос или лишний раз высовываться на улицу, не дерзит вопросительными взглядами, а только в разговорах приподнимает глаза украдкой. В общем, жизнь примерно на тридцать процентов мощности — чтобы не дай бог не напороться на банду и не вывести ее из себя показной смелостью.

И тут картина маслом — двухметровый белый, обвешанный камерами в чехлах, с интересом разглядывающий окрестности. В шляпе. А рядом — так же заряженный техникой Адам с выщипанными бровями. Комбо. Мы и это место нашли друг друга.

Щитовидкой чувствуя, что лучше бы поскорей убраться с дороги, я кивнул Адаму на закусочную и предложил переждать там, пока за нами подъедет Дима — парень из Харькова, который давно живет в Центральной Америке и с которым мы должны были ехать остаток пути через Сальвадор и Гондурас до Никарагуа. Пока я заказывал пупусас с чичарроном и жареным сыром и скидывал локацию Диме, Адам решил подснять на камеру «реалити сальвадорской жизни». На нас смотрели как на огромных белых обезьян. Я не мог понять — эти напряженные взгляды боятся нас или тех, кого мы можем привлечь на живца?

Через пятнадцать минут, подняв столб пыли, прямо возле нас остановился старый потрепанный джип.

— Почему вы здесь? Что вы тут делаете? — без здрасти-досвидания взволнованно спросил Дима при первом взгляде на нас. — Ты че, мужик, убери камеру!

— Да нас здесь автобус высадил. А что, уже с самого въезда в Сальвадор стоит опасаться мафии? — решил пошутить я.

— Замолчи, тихо, только не произноси вслух это слово! — ткнул меня в бок Дима и огляделся по сторонам. — Вы, парни, по-моему, вообще не врубились, где находитесь… Это вам не Европа и даже не Харьков. Это их место, их штаб-квартира, центральная фавелла! Тут могут пристрелить просто потому, что ты есть, — я не шучу! А вы тут камерами обвешались — совсем е*анулись?

Чтобы мы быстрее включились в контекст, Дима быстро забросил наши вещи в машину и, выезжая с дороги, рассказал, как по его машине стреляли на улице Сальвадора — просто за то, что заехал куда не надо. Мы с Адамом сразу же попустились — это, кажется, даже не Колумбия. Реально стоит задуматься и быть осторожнее. Добро пожаловать в Сальвадор!

С Димой мы были знакомы только заочно — через силу фейсбука. Когда я только продумывал маршрут и выбирал, какие страны посетить, Дима под одним из постов написал комментарий, что может помочь с транспортом и советами по Центральной Америке. За несколько дней до отъезда из Штатов мы списались, и оказалось, что он на своей машине будет ехать как раз в наше время по нашему маршруту (через весь Сальвадор, Гондурас и всю Никарагуа), и он, конечно, предложил подхватить нас с собой. Вместо шести автобусов один раз закинуть вещи в багажник и спокойненько проехаться в комфортном авто с кондиционером — это фарт.

Дима был известным украинским промоутером, в свое время открывал гремевшие в Киеве и Харькове ночные клубы, затем переехал в Париж, открыл там свой ресторан, после чего совершил неожиданный пируэт и осел в Никарагуа, где занялся кофейным и отельным бизнесом. Он взял в управление какой-то большой заброшенный особняк на побережье городка Сан-Хуан-дель-Сур и сделал из него мощный кофейный хаб. Нашел качественный товар и адекватных местных поставщиков, собирает у них все крафтовые сорта, а потом по всему миру продает. Широкие возможности кофейной страны в сумме с украинским менеджментом и ведением дел (что явно является слабостью всех несевероамериканских стран) дали отличные результаты, и теперь бизнес постоянно расширялся.

Мы были знакомы заочно, Украина небольшая страна, где все активные люди знают друг друга. Или друг о друге. Теперь наконец познакомились и вживую.

На середине рассказа о своей жизни Дима остановился у какого-то полуразрушенного здания с дюжиной проституток у входа.

— Судя по карте, это наш отель, — задумчиво произнес он, — прямо «Стэнли Хотел», как в кубриковском «Сиянии». Надеюсь, у нас тут будет менее игривая ночка.

Отель действительно выглядел очень странно: без вывески, за железными воротами и решеткой, рядом — публичный дом. Реально по классике кокаиново-мафиозных южноамериканских фильмов. Ну что ж, сам хотел прочувствовать страны во всей красе — получите, распишитесь. Дверь нашего номера не закрывалась на ключ, и всю ночь нам довелось по очереди дежурить по часам.

Наутро мы подхватили четвертого пассажира — местного друга и сотрудника Димы — и двинулись через весь Сальвадор и Гондурас. Последний удивил, разбив в хлам все сложившиеся стереотипы.

«Не ту страну назвали Гондурасом», — любят лепить высокомерные клише в нашей стране.

Но реальность отрезвляет. Оказывается, в Гондурасе дороги значительно лучше, чем в Украине, мы это прочувствовали на всем пути, ВВП выше, а средняя зарплата — $417 в месяц. А еще — безвиз с Европой на момент моего путешествия был открыт уже одиннадцать лет.

Суть же урока в том, что в современном мире все быстро меняется: те, кто пас задних, зачастую вырываются вперед, а топы могут быстро съехать в аутсайдеры. Поэтому не стоит высокомерно лепить клише на другие страны, иначе можно быстренько сесть в гондурасскую лужу.

При этом все равно некоторые детали периодически напоминали, что ты находишься в бедной и достаточно криминальной стране. Заскочив за водичкой в придорожный магазинчик, я уверенно выдержал оценивающие взгляды местных покупателей и уткнулся на входе в амбала-охранника, вооруженного… автоматом Калашникова! И это в простой забегаловке у дороги!

— А вы зачем тут такой нарядный, если не секрет? — аккуратно осведомился я, надеясь на его хорошее настроение.

— Чтобы таких, как вы, тут охранять, — добродушно подмигнул он. — А то щеголяете своими машинами и наличными, а потом ищи вас по кустам…

Больше омрачающих подробностей знать я не хотел, поэтому быстренько оплатил газировку мелкими купюрами, в благодарность пожал руку секьюрити и, пытаясь не обращать на себя особого внимания (что априори в такой местности было невозможно), вернулся к машине.

Нормально познакомиться со страной и впечатлиться ею особой возможности не было, но на одной из заправочных остановок случился интересный момент.

— Ребят, ремкомплекта не найдется? — подошел к нам парень, с ног до головы увешанный рюкзаками и карематами. — А то я тут колесо пробил…

— А куда ты ремкомплект лепить собрался? — добродушно ухмыльнулся Дима. — Машина ж тебе не надувной матрас.

— Да я на велике, — объяснил парниша. — Мне буквально до первой шиномонтажки дотянуть.

«На велике? Тут?» — пронеслось в моей голове; мысль о том, чтобы кататься с рюкзаком на шее по пыльному Панамериканскому шоссе, где глохнешь от звуков пролетающих мимо фур, казалась мне как минимум странной.

— Ну и местечко для велопрогулки ты выбрал, — как и я, удивился Дима. — Ну-ка, закидывай свой вел на крышу, там крепления есть. Подкинем тебя до ремонтного, не бросать же тут.

По дороге к шиномонтажке выяснилось, что велосипедист родом из Швейцарии и едет на колесах через всю Америку: от Аляски до Ушуайи — самого низа Южной. Тут я резко понял, что моя кругосветка — еще суперкомфортный вариант.

По сути, longtrip — это непрерывный разговор с собой. В современном мире тебя ни на секунду не оставляют люди, сети, шум, обязательства, коммуникации. И именно дорога дает ощущение целостности, глубокого, качественного внутреннего диалога, не затуманенного информационным полем. За этим отправляются в путь Камино-де-Сантьяго по Испании, Кумано-кодо по Японии, Святого Франциска по Италии, да и в любой горный трекинг. Не важно — пешим ходом, велосипедом, машиной, кораблем, маршрутками. Важна цель. И то, каким ты становишься в пути.

Было очень интересно встретить близкого по духу человека, также бросающего себе вызовы: «А что, если так?», «А так смогу?». Дорога тем и хороша, что иногда сводит с такими неординарными личностями, разделяющими твою страсть. Когда соединяются два человека, которые вышли из привычной микросхемы своей реальности, забрались куда подальше и вдруг встретились на обочине, чтобы на мгновения повзаимодействовать, а затем снова разъехаться — каждый в свою сторону.

Когда мы подъехали к СТО, мне не хотелось отпускать этого трушного путника — столько всего можно было еще обсудить! Но я вспомнил про вовремя сошедшиеся и вовремя разошедшиеся пути, пожелал удачи и безопасности в непростом путешествии, и мы сорвались с места — к границе с Никарагуа.

Третья страна за день успела удивить, несмотря на общую усталость от дороги и быстро проносящиеся пейзажи за окном. На въезде все машины щедро обдавали каким-то едким раствором, будто дихлофосом от тараканов — видимо, боятся, что гондурасцы что-то им завезут. В целом, на фоне Сальвадора и Гондураса страна с первых же километров показалась заметно богаче и развитее.

Эту местность справедливо можно назвать страной вулканов — они постоянно выглядывают на горизонте то тут то там, и иногда можно видеть перед собой до пяти верхушек одновременно. Как терриконы на Донбассе, только чихающие пеплом — макушки некоторых из них дымились. Эти скромные извержения мы наблюдали всю дорогу.

Первой точкой стал тот самый Сан-Хуан-дель-Сур, где Дима основал кофейный хаб, поэтому в этой точке мы попрощались и снова остались с Адамом наедине. Мы заселились по букингу в тихий загородный отельчик с деревянными домиками, которые, как всегда, не оправдали ожиданий нежного Адама. Балдахиновая кровать — не такая, деревянный стиль раздражает, еще и чемодан самому нужно по камушкам до своего коттеджа докатить! Какой ужас! На этот раз я уже не смог пропустить мимо ушей колкие упреки и нытье, и мы крепко поругались, разойдясь по номерам в ужасном настроении.

Наутро я проснулся, спустился к завтраку. Адама не было. Нигде. Обошел территорию парка, заглянул в бассейн и решил окунуться. Затем проверил еще раз его номер — Адама будто след простыл. «Ничего себе, неужели сбежал? — подумал я. — Ну-у-у нет, это даже для него было бы слишком». Наконец, дозвонившись по WhatsApp, выяснил, что он, оказывается, все утро сидит на ресепшене — одет, с вещами, даже завтракать отказался.

Обсуждать поведение и растолковывать правила этикета было бессмысленно. Это была стадия, когда человек уже всем своим естеством выказывает недовольство и не стремится искать компромиссов. Угрюмую атмосферу возле ресепшена разбавило приятное знакомство c загорелым серфером из Калифорнии, который сбежал из Штатов и жил в Южной Америке. Мне уже доводилось встречать людей, добровольно отказавшихся от мейнстримной американской мечты, к которой по инерции уже много лет стремился весь мир.

— Когда ты не о поедании бургеров, налогах и вкалывании длиною в жизнь, в Штатах не так уж и прикольно, — пояснил он. — Здесь такой же океан, волна, травка, природа. Но главное — свобода! Не чувствуешь себя лошадью, загнанной в непонятную даже тебе самому систему.

Я записал с парнем интервью, в котором Адам участвовать отказался. Мне окончательно перестало нравиться то, что отлынивание от работы вошло у него в норму и привычку. Я зашивался с тремя камерами и штативами одновременно, пытался не забыть вопросы, да еще и сам иногда мелькать в кадре. Выходило в итоге терпимо, как для материала, но это все-таки ненормально.

Единственное, на что в тот день согласился мой компаньон, — это полетать дроном над покатыми крышами Сан-Хуан-дель-Сура, за чем мы и отправились к побережью. Нарезая воздушные круги и мастерски огибая квадриком резаные изгибы местных склонов, Адам довольно причмокивал, рассматривая свои эффектные кадры на экране телефона. И тут, спустя мгновение, резко поменялся в лице, чертыхнулся и начал нервно тыкать по сенсорному экрану.

«Опять теряем дрон, — сразу же пронеслось у меня в голове. — Куда теперь придется за ним лезть?»

— Фа-а-ак, не успел! — прервал мои размышления Адам. — Дрон аварийно сел где-то на склоне во-о-о-он там, — и он ткнул пальцем куда-то в сторону горы на горизонте.

— И ты считаешь, что у нас есть шанс ТАМ его отыскать? — риторически поинтересовался я. — Мы ведь даже не знаем, есть ли там дорога.

— Точно есть! — ни в какую не хотел сдаваться Адам. — Он упал у кого-то на вилле — значит, там есть цивилизация! Поехали!

В последний момент телефон успел сохранить метку, рядом с которой упал дрон, мы быстро забили точку в навигатор и сломя голову погнали спасать технику. Сначала маршрут вел через насыпную проселочную дорогу, а потом мы вдруг выехали чуть ли не на гоночное шоссе прямо посреди частного сектора, где сразу же уперлись в высокий каменный забор. Со склона было видно, что впереди по горе распласталась одна из самых огромных вилл всего Сан-Хуан-дель-Сура, а рядом у ворот красовались какие-то совершенно безумные, как для Никарагуа, машины — новый «Порше 911» и суперкар «Макларен» ярко-желтого цвета.

— Губа не дура у твоего дрона, — задумчиво резюмировал я, — с такими хозяевами договориться будет непросто.

Но Адама этот размах, видимо, совершенно не смущал — он уже стоял и лупил в двери, откуда раздавался злобный лай серьезных сторожевых собак. Спустя пару минут послышалось медленное шарканье, дверь аккуратно отворилась, и из-за нее высунулось маленькое личико пожилого мужчины, из-за спины которого выглядывали два злых добермана.

Наше счастье, что хозяев не было дома и ребята из стаффа согласились поискать камеру, хоть внутрь нас и не пустили. Помогло то, что последний скрин запечатлел какую-то деревянную лестницу, и работники сразу узнали место и пошли искать потерю у гостевого дома — иначе там можно было три дня прочесывать территорию.

Закончив эпопею с дроном, мы решили одним днем сгонять в знаменитый никарагуанский город Гранаду, чтобы уже к вечеру вернуться обратно в отель. Новый город показался очень приятным: разноцветные одноэтажные домики с покатыми крышами, расписанные сюжетными граффити стены, балконы с коваными оградами и лошади, жующие сено на центральной площади. Мы в очередной раз случайно попали на какой-то праздник, толпы людей вокруг праздно шатались, выкрикивая песни под гитару и жуя сочные экзотические фрукты.

Красота и дружелюбие вокруг не растопили льда — мы просто молча гуляли по пестрым улочкам, ели в кафешках, снимали все это действо на камеры, не перекидываясь ни взглядом, ни словом. По дороге обратно — в Сан-Хуан-дель-Сур — мы оказались в длиннющей пробке, которая после двадцати тысяч шагов по Гранаде и трехсот километров в пути была совсем некстати. Хотелось в душ, спать, есть, а не сидеть и смотреть на недовольное лицо Адама на пассажирском сиденье. К моему удивлению, терпеть долго не пришлось. На очередном светофоре, где мы не сдвинулись с места, Адам вдруг резко попросил съехать к обочине и остановить машину. Как только я исполнил просьбу, он выскочил на шоссе и с психом крикнул:

— Все, я устал. Я ухожу. Я не намерен больше это терпеть. Завтра же улетаю! — От моего спокойного взгляда его разгоняло и трусило еще больше.

Я хотел сперва начать дискуссию о договоренностях. О том, как я на него рассчитывал и как он подводит меня и весь проект. О том, что я не смогу за два дня отыскать толкового оператора (это ж Никарагуа!). Или наконец о том, что два дня назад он запросил весь свой гонорар на две недели вперед, и я его честно выдал. А теперь он с ним линял. Но я обвел глазами вещи, которые он судорожно повыдергивал из багажника, перевел взгляд на него и спросил только одно:

— Ты уверен, Адам?

Мне показалось, что на миг его одолело сомнение — было явно видно, что ключевая цель состояла в этой истерике и теперь ему полегчало. Но, видимо, Адам быстро понял, что на следующий день история повторится и он будет взвинчиваться каждый раз, пока мы не разбежимся. Так что время пришло.

— Уверен, — уже заметно спокойнее кивнул он. — Я больше так не смогу.

Я подвез его к новому отелю, который он выбрал сам, помог выгрузить вещи, пожал руку — и с тех пор больше никогда его не видел.

Спасибо тебе, дружище. Как бы то ни было, но все равно спасибо.

Ты стал неотъемлемой частью этого пути и многому меня научил.

Эпизод с Адамом подкосил мои планы, но в целом наутро я почувствовал сильное облегчение — теперь не нужно никого уговаривать, ничего объяснять и испытывать постоянный гнетущий дискомфорт от того, что кому-то рядом все не нравится. Просто для Адама подобный изнурительный формат путешествий не подходит. И точка.

А с материалом я что-нибудь придумаю. Теперь до конца пути могу рассчитывать только на себя.

После завтрака я отправился на встречу к двум знакомым по онлайну, профессиональным путешественникам из Москвы и Киева — Диме и Саше. Очень интересные персонажи: начали путешествовать по миру давно, у одного — 180 посещенных стран, у другого — 150. Вдохновляются, реализовывают свои мечты — это круто. Но при этом с первого взгляда и первых рассказов становится заметно, что все это исследование мира превратилось в гонку, а парни, при всем отрицании этого, — в галочников. Отметился в стране за несколько дней — и готово. Не важно, сколько посмотрел, прочувствовал и узнал. Важно потратить как можно меньше денег, зачекинить как можно больше стран, и при этом желательно снять как можно больше девок. В такой вот веселой микросхеме живут ребята.

И я искренне считаю подобный лайфстайл гораздо более честным, чем прозябание в офисах в роли офисного планктона, работая на кого-то, на чьи-то цели за небольшую подачку в виде месячной зарплаты.

Несмотря на hardcore-цейтнот, я запланировал отправиться с парнями на пароме к магическому острову Ометепе в центре самого большого озера в Центральной Америке и остаться там с ночевкой. Разобравшись с билетами на паром и усевшись на пристани в ожидании судна, смотрю — опачки! — бутылочка рома в десять утра нарисовалась. «Ну, — думаю, — суровые тревеллеры ребята, придется соответствовать».

Удивительным в озере, к которому мы направлялись, было то, что волны в нем бушуют, как в море, а в глубинах водятся единственные в мире пресноводные акулы. Территория, на которой сейчас раскинулось озеро, раньше была большим морским заливом. Со временем проход к морю перекрылся сушей, и образовалось озеро, в котором до сих пор и живут акулы. Вскоре было обнаружено, что акулы-быки способны выпрыгивать из воды, подобно резвым лососям, преодолевая пороги быстрой реки Сан-Хуан, соединяющей озеро Никарагуа с Карибским морем. Для совершения полного перехода из моря в озеро акулам требуется от 7 до 11 дней — такой странности животного мира я нигде не встречал. Но это еще не все.

В центре озера лежит уникальный остров Ометепе — в переводе с языка науатль «место двух холмов». Он не просто имеет вулканическое происхождение — два действующих вулкана расположены друг напротив друга, а между ними умостилась полоска суши, на которой живут люди. Причем ранее Ометепе — это были два острова, отделенные друг от друга узким проливом, который был уничтожен извержением одного из вулканов в 1804 году, превратившим два острова в единое целое.

Объехав все окрестности, мы направились к немногочисленным местным отельчикам в поисках ночлега. И тут началась самая интересная часть трипа «продвинутых непакетников».

— Больше пяти долларов платить не будем, это ж остров. Тут точно должно быть что-то нормальное по цене, — первым зарядил украинец Саша.

— Да не, в кои-то веки с Темой встретились, давай нормально выберем, чтобы посидеть. По десять с человека нормально, гулять так гулять, — попытался поднять планку россиянин Дима.

Ребята, ну че за цирк! Взрослые мужики под пятьдесят и будем в хостелах по двухъярусным кроватям прыгать? За несчастных десять долларов? Я, конечно, в кругосветке тоже стремился экономить — ну не в такой же ущерб себе. Смысл-то в чем?

Путь к компромиссу продолжался с добрый час, после чего я плюнул на все, купил всем нам пиво, и после него мы таки выбрали небольшой отельчик, подходящий для всех. Выпив, кажется, весь ром, который был на острове, поздно ночью мы разошлись по своим комнатам, а утром снова предстоял долгий путь. Ребятам дальше по Ометепе и Никарагуа, мне — через все побережье до Коста-Рики. Чтобы уже вечером наконец встретиться с Марусей.

Как и в большинстве автобусных поездок по Центральной Америке, можно было только гадать, во сколько доберешься в точку назначения.

Сначала завезти ребят на какую-то их выбранную тропу, потом через весь остров гнать к побережью, чтобы успеть к парому, затем залететь в Сан-Хуан-дель-Сур, чтобы сдать арендованный накануне джип, а после еще добраться до границы. И все это в такой реальности, где не знаешь — какое тут расписание, можно ли с машиной на паром, как пройти границу (потому что правила могут меняться в зависимости от настроения работников), а просто знаешь: мне надо! И поэтому едешь, не задаваясь лишними вопросами, в полной готовности решать проблемы по мере их поступления.

Дорога до Сан-Хосе, столицы Коста-Рики, могла забрать четыре часа, а могла и все семь, поэтому я заранее забронировал Марусе отель. Пройдя границу Никарагуа и Коста-Рики, я сразу сел на автобус до столицы, проезд — 15 долларов, восемь часов в пути. Но уже в дороге понял, что мы довольно быстро продвигались по отличным дорогам Коста-Рики, а значит — была возможность успеть к прилету Маруси. Узнав, что автобус перед заездом в город проезжает аэропорт, я на «англо-испанском» языке и с помощью жестов еле уговорил строгого водителя высадить меня с сумками прямо на автобане напротив терминала.

Притащившись со всем своим добром к табло, увидел, что рейс из Майами прибыл полчаса назад, а связи с Марусей еще нет. Подумал, что на паспортном задержали или чемодан ожидает. Группка китайцев с азиатского рейса, самолет из Эквадора, а вот и разодетые американцы — сто процентов из Майами. Но что-то Маруси среди них нет… Распереживавшись, я позвонил Вовчику, который должен был провожать ее в аэропорту.

— Не знаю, — говорит, — улетела. Может, ты ее провтыкал?

Где ж я мог провтыкать? Здесь всего один выход. Хотя, вспоминая историю со встречей в аэропорту Барсы, — что угодно может быть. Выглядывал свои любимые кудри битый час и несолоно хлебавши понял, что все-таки разминулись. Какие-то пятнадцать минут! В масштабе тысяч километров и долгих часов дороги это выглядело так нелепо!

— Мне до центра, только через супермаркет, — кинул первому таксисту у входа, наконец дождавшемуся, пока я сдамся. — Уже опоздал, так хоть не с пустыми руками нагряну.

Сошлись на цене, наконец стянул вдавившийся в кожу плеч рюкзак и выдохнул — все, еду! Целых минуты четыре. На втором попавшемся светофоре машина начала трястись и заглохла. Перепуганный взгляд и потуги водителя не дали результатов, спустя еще пятнадцать минут я наконец забил и начал отпускать ситуацию:

— Не расстраивайся, дружище, я тебе и так за заказ по полной заплачу. Только вызови мне другую тачку и разбирайся с этой ласточкой — а то к своей опаздываю.

Мой дружелюбный тон заметно приободрил уже было совсем поникшего парнишку, и он на всех парах кинулся искать для меня хорошую машину по скидке.

— И долгий будет отпуск в филиале рая на Земле? — сходу начал туристические заигрывания мой новый шофер, как только я умостился на заднем сиденье.

— А я не в отпуск. Сейчас все страны Центральной и Южной Америки исследую, а вообще кругосветку провожу. Тут проездом, дня на два.

— Еще не видел, чтобы кто-то так бессмысленно тратил время! — к моему сильному удивлению воскликнул водитель. — Кататься вокруг да около по занудным недоразвитым соседним странам, когда все лучшее в мире уже есть в Коста-Рике!

Вся страна — тропический заповедник. На сравнительно небольшой перешеек между двумя континентами втиснулись целых 120 вулканов, около тысячи эндемичных видов птиц и растений, которые не встречаются больше нигде. В общем, этому уроженцу тропиков действительно было чем гордиться, но не так же прямолинейно!

Еще по прошлой трехнедельной экспедиции я запомнил Коста-Рику как смешение искусства древних цивилизаций с сохранившимися каменными алтарями и рельефами, колониальной испанской архитектуры и туристических хижин из пальмовых листьев. Причем последние заметно доминировали. В целом последний десяток лет страна медленно, но уверенно скатывалась в типичное «сердце туризма региона». Тут действительно мощная природа, и даже если ты успел насмотреться джунглей «задешево» в Азии, любоваться ими «задорого» в Коста-Рике все-таки стоит. Но не в этот раз.

Всяк кулик свое болото хвалит. С одной стороны, это может выглядеть хвастовством, с другой — а не поучиться ли нам этому? Искренне считать, что наша страна лучшая, а не «хорошо там, где нас нет». Может, даже иногда упорно не замечать недостатков, как этот наивный водитель. В этом есть что-то от безусловной любви — просто лучшая, потому что моя. Может, и стране тогда было бы легче справляться с кризисами, рекламировать себя перед иностранными туристами и становиться все более развитой.

— Когда образумитесь и решите сдать билеты — буду к вашим услугам, — на прощание протянул мне визитку самоуверенный водитель.

Маруся до последнего ничего не знала о моих попытках встретить ее прямо в аэропорту, поэтому даже не упомянула об опоздании. Хотя она и так ничего не сказала бы — мы просто как всегда радостно визжали, увидев друг друга, и крепко обнимались. Как и при каждой встрече после разлуки. Весь вечер мы восстанавливали силы после самолетов и автобусов, а утром отправились прогуляться по Сан-Хосе и купить билеты на следующий переезд до Панама-Сити.

Это оказалось тем еще квестом: несмотря на то, что разобраться в ни разу не англоязычном хаосе вокзалов нам помогала знакомая гид Наташа, с которой я познакомился в первой экспедиции по этой стране еще в 2010-м, раздобыть билеты получилось только с энной попытки на третьем по счету вокзале (каждый из которых находился в другой части города). И то — билеты были не туда, куда надо!

Оказалось, что доехать можно только до границы Коста-Рики с Панамой, там где-то заночевать, а уже на следующее утро садиться на новый автобус до Панама-Сити. Меня такие схемы уже перестали удивлять, но я переживал, как эти переезды через границы перенесет Маруся. О букинге в таких местах даже не слышали, а значит — оставалось только надеяться, что ночью нас не высадят в чистом поле и мы сможем переночевать в нормальном месте. Несмотря на то что любимая выглядела воодушевленной и заряженной на приключения, инстинкт «защитить свою женщину» не давал мне покоя. Я знал, что ночные скитания только в рассказах выглядят романтично и привлекательно, а на деле ты вполне можешь столкнуться с центральноамериканским приграничным криминалом, что может закончиться не особо удачно.

Поэтому провел Марусе инструктаж, предупредив о всех возможных линиях развития сюжета, выборол место у панорамного окна на втором этаже автобуса и закупил вкусной еды в дорогу. Мы чувствовали себя как одноклассники во время школьной экскурсии — одинаковая музыка в наушниках, какой-то непонятный фильм по телеку на фоне, пакеты с шоколадками на коленях. Правда, пейзаж слегка отличался от жемчужин Харьковской области: за движущейся стеклянной стеной перед нами постоянно вырастали красивые ущелья и заросли Национального парка Мануэль Антонио, сменяющиеся картинками белоснежного побережья.

Несмотря на мои опасения, практически сразу же после прибытия к границе мы нашли придорожный мотель. И хотя владелец явно меня разводил и запрашивал денег минимум в два раза больше обычного, я решил не возмущаться при Марусе и без лишних разговоров выбрал более-менее приличный номер. Тем более что спать нам оставалось всего ничего — уже в пять утра нужно было занять очередь на границе, чтобы не застрять на контроле до обеда. Пограничники — штамп — выезд. Пограничники — штамп — въезд. Буквально минут за сорок мне удалось оббежать всю эту тысячу непонятных будок для проверок документов, и уже в семь утра мы перешли пешком в Панаму и погрузились в следующий автобус. Как удивительно быстро и просто!

— Как это все долго и сложно! — выдохнула Маруся, когда все уже закончилось. — Сумки, пылища, прыгаешь из стороны в сторону по жаре каждые две минуты! Ты, Тема, герой, что все это выдерживаешь с таким энтузиазмом!

— Это ты, любимая, мой герой, — парировал я, — без капризов, ни разу не пожаловалась. Для меня это уже привычная реальность, а вот вы, принцесса, проявили настоящую стойкость! — я нежно в знак благодарности погладил изящное плечо.

Как важно иметь рядом человека, который не усложняет твое восприятие реальности, а наоборот, поддерживает и воодушевляет. Несмотря на полную уверенность, что проходить такой сложный путь нужно в одиночку, некоторые его моменты мне очень хотелось разделить с родным человеком. Причем не только романтику звездной ночи пустыни или блеск островной жизни, но и такую пыльную жесть. Мне было важно передать и такую частичку своего опыта, чтобы у близких сложилась правдивая картина этого трипа. И я был счастлив, что Маруся гребла со мной в одной лодке.

В Панама-Сити мы отправились в отель, где нас должен был ждать мой друг Володя со своей девушкой Никой — той самой, с которой мы пересеклись на несколько дней в Барселоне. С первых минут общения я понял, что за время, которое мы не виделись, менее капризной спутница Вовы не стала — на каждом шагу находила все более бессмысленные поводы, чтобы его подколоть или задеть.

Хотя кое в чем он изрядно протупил. Вовчик очень любит в путешествиях выбирать интересные усадьбы и отели, но иногда его система дает сбои. В этот раз он тоже нашел очень прикольный отель с бомбическим интерьером, но находился он в суперстремном районе. Реально местное гетто, куда лучше бы даже на машине не заезжать — не то что жить или прогуливаться! Ну уж как есть!

— Привет, дружище! — я пожал руку Вовы, выходя из такси у лобби отеля. — А география наших встреч становится все шире и шире!

— И не говори! Не знаю, когда бы я наконец выбрался в эту часть мира, если бы ты не вытащил! Да еще и на Новый год! Только почему-то напряженно чувствую себя все время.

От блин, не зря! Пока мы с Вовчиком обнимались и выгружали вещи из авто, смотрю — что-то сумок заметно меньше стало. Так, а где мой…

— Чемода-а-а-а-ан! — истошно заорал я, увидев, как темный тип поспешно укатывает мой багаж со всей техникой. — Ну-ка стой, урод! — и мы с Вовчиком, не сговариваясь, кинулись догонять вора.

Не знаю, чем мы думали в тот момент. Я, скорее всего, о потенциально утерянных кадрах из кругосветки. А Вовчик, наверное, испытывал дружескую солидарность. Если бы ворюга оказался понастойчивее или его за углом поджидали дружки — мы смело могли бы отхватить по ножичку в бок, и метрдотель даже не вышел бы из лобби, чтобы вызвать полицию, — здесь на такие расклады уже не обращают внимания.

Но нам реально сильно повезло — не найдя поддержки среди уличных гангстеров и увидев, как мы стремительно его догоняем, воришка отпустил чемодан, и тот покатился по улице прямо в сточную канаву. Хорошая стратегия — вместо того чтобы догонять мошенника и бить ему морду, мы еще быстрее кинулись вслед за чемоданом, пока тот не упал в болотную жижу. Чемодан в последний момент я схватил, а вот инерцию остановить не успел — и сам влетел по колено в эту жидкую помойку. Какая мерзость!

Отдышавшись после погони и отмывшись от грязи в отеле, мы с ребятами отправились на экскурсию по Панамскому каналу — проехались по знаменитому семитонному шлюзу, понаблюдали за слаженной работой подъемников, но в целом я не отметил для себя ничего особо выдающегося. Нерукотворные чудеса света поражают меня куда больше. Хорошо, что я приберег восхищение на потом — на следующий день мне эта порция очень пригодилась!

В канун Нового года, 31 декабря, мы отправились к острову на архипелаге Сан-Блас. Около четырехсот кусочков суши в Карибском бассейне, из которых заселены от силы пятьдесят — и один из этих островов ждал только нас. Я не планировал добавлять в кругосветку лакшери-подтекст, но тут сложились сразу все пункты — решил перебраться из Центральной Америки в Южную по воде, так как сухопутной дороги попросту нет. Знаменитая вывеска о том, что Панамериканское шоссе непрерывной дорогой идет от верхушки Америки — Аляски до ее самой южной точки — Ушуайи, оказалась лишь красивым, в чем-то маркетинговым мифом. Участок между Панамой и Колумбией представляет собой непроходимую сельву. Местные жители выступили с протестом против строительства дороги в этом месте, и Панамериканское шоссе получило здоровенный тупик прямо в своем сердце. Поэтому без авиаперелетов попасть с одного континента на другой можно было только по воде. Как раз через архипелаг островов Сан-Блас. Смена двух Америк по моему маршруту пришлась как раз на период новогодних праздников, которые я очень хотел встретить не в одиночестве в дороге, а в красивом месте рядом с Марусей.

Добраться до архипелага можно было только на небольших, но проворных лодках. Именно благодаря этому в конце 2018-го он и предстал перед нами таким девственным и нетронутым — американцы не любят маленькие острова без развитого авиасообщения, а качаться часами на лодках в бурном море их не устраивает. По этой же причине свою самобытность сохранили коренные обитатели архипелага — индейское племя куна.

Нашим капитаном и проводником стал крепкий молодой парень с очень уравновешенным темпераментом и глубоким взглядом. При первом контакте чувствовалась взвешенность каждого слова, которая при этом как-то соединялась с дружелюбной легкостью и открытостью. Я моментально проникся расположением к нашему проводнику и, как только мы отъехали от берега, стал аккуратно расспрашивать об особенностях мест, в которые мы отправлялись. Ведь сам к этой части «отпуска» никак не готовился и вообще мало представлял, что нас ждет. Ну остров и остров — их вроде много уже видали. Но может, тут есть что-то поинтереснее?

Панама очень долго претендовала на право управлять территориями и экономикой народа куна — панамы и тюрьмы на островах строили, и привычные пути торговли кокосами с Колумбией перекрывали (что длительное время было главным заработком для племени), и вооруженные захваты устраивали. Не получилось — черноволосые индейцы с немного раскосыми, глубоко посаженными глазами и не думали сдаваться. Есть тип людей, которых можно сломить внешне, но никогда не добраться до внутренней брони. А есть целые такие народы. Как племя куна.

Получив определенную автономию и свободу, племя дипломатично пошло панамскому правительству на уступки — оставив нетронутыми «личные острова», остальную часть все же выделили под туризм. Настроили банановых бунгало у воды, организовали водное сообщение благодаря панамским лодкам и делятся своими доходами с материком. Как по мне, довольно равноценный и разумный обмен получился. Без захвата территорий и выжигания свободолюбивого и упрямого народа на корню, как это часто бывало в истории.

Меня слегка удивила образованность и свободное владение английским нашего водителя, а в разговоре вообще выяснилось, что он является вождем одной из деревень — ого! Какая честь для нас! Его имя Кохэна, данное племенем во время инициации, означает «проницательный». Эта характеристика наиболее точно передавала саму суть этого сильного загорелого молодого человека — то ли из-за чистоты природы, то ли из-за самости народа и его обычаев, — под его взглядом хотелось быть самым чистым и открытым, в этот момент будто не существовало никакого прошлого опыта или ожиданий. В свои двадцать восемь или около того он был реальным вожаком. Его хотелось слушать.

Проехав небольшой кусок открытой воды без суши на горизонте, мы подобрались к архипелагу, где игриво по одному начали появляться коралловые островки — небольшие возвышения над лазурной карибской водой, усеянные пальмами практически по полному периметру. Многие из них были такие крошечные, что наши лица неосознанно приобретали умиленое выражение.

— Вау! Вау! Посмотрите на этот! А на этот!

— А может, вот этот наш?! — такие восторженные возгласы раздавались непрерывно, пока наша семиметровая лодчонка разрезала теплые волны.

Вдали за поворотом показался остров с плаката, который видишь на трассе у аэропорта Борисполь, — баунтишность картинки зашкаливала. Я частенько попадал впросак с обещанными «белоснежными пляжами» и в Азии, и в Америке, но это будто был утешительный приз, призывающий снова поверить в сказку. Мы попросили вождя подъехать поближе, чтобы сфотографироваться на фоне бухты, но он на всей скорости промчал за поворот и пришвартовался у берега. «Что??? Таки ВОТ ЭТО наш остров?!!»

Мы вывалились из лодки, от удивления разинув рты. Прямо у воды стояли два бунгало — свесив ноги с патио, можно было просто коснуться воды. «Наверное, наши домики будут где-то внутри острова, однако сюда нужно наведаться в гости», — подумал я. Но оказалось, что на острове больше не было никаких бунгало — только эти два спутника береговой линии. И они наши, а дальше на острове — ни души. Только наш маленький мирок. А у самого его краешка, обрамленная лазурной водой и белым песком, горделиво и изящно, словно росчерк художника, растет пальма почти параллельно воде.

Я в нокауте, любимая Маруся — в слезы. Не в силах (а зачем?) сдержать себя, она делится тем, что всю жизнь мечтала увидеть именно такие острова! И вот оно — воплощение! Еще и в Новый год!

Я выдохнул все накопившееся напряжение, которое уже физически чувствовалось в зажатых плечах и пояснице. За прошедшие десять дней я проехал восемь стран, ни разу не опоздав к цели и попадая минута в минуту. А теперь — все. Теперь можно выдохнуть! Полная эйфория.

Отбегав с камерами и телефонами по всему периметру и вытащив столик для праздничного ужина прямо в воду, мы заказали у рыбаков с соседнего острова лобстеров с фруктами и салатами, а сами открыли бутылку холодного проссеко, припасенную еще с Сан-Хосе. Это все было очень настоящим, нашим — не белые скатерти и медная посуда, а пикник на деревянном столе и мокрые от сидения в воде шорты с юбками. Самое удивительное — все эти атрибуты лакшери-жизни были здесь абсолютно доступными, если сравнивать с остальными местами такого плана. Как и сама поездка на Сан-Блас — я не мог поверить, что практически за те же деньги мог просто днями пилить по пыльному шоссе и ночевать в придорожных номерах с грязными матрасами. Круто, когда решение проблемы может открыть новый мир. А это действительно был бриллиант кругосветки — самобытный народ, удивительная природа и рельеф, белоснежный песок, лазурная вода и навесная пальма, растущая не вверх, а по земле — так, что можно лежа на ней изображать ленивца.

Примерно в тот момент, когда солнце как раз «падало» в воду, закатываясь за горизонт, мы надели красно-белые мохнатые шапки (которые специально из дома захватила спутница Вовчика), обменялись подарками и встретили новый 2019 год по украинскому времени. Было очень приятно ощущать, что, находясь на другом конце света, все равно можешь разделить момент с земляками и почувствовать себя в одном мощном поле.

— Десять, девять, восемь… три, два, один. Ура-а-а-а! С Новым годом! С новым счастьем! — раздавались наши крики на всю умиротворенную округу.

Праздничный ужин остался позади, и Новый год по местному времени мы встречали уже не за столом, как привычно, а радостно качаясь под пальмой парочками в гамаках. С соседних островов, которые можно было разглядеть в воде, не видно было ни одного огонька, поэтому мы выключили любые подсветки ламп и техники и просто наслаждались отражением месяца в воде и кромешной темнотой позади нас в пальмовой роще.

Мы лежали с Марусей в обнимку и делились заветными мечтами на грядущий год. Я — безопасно и вовремя закончить кругосветку, подготовить хороший материал и начать работу над книгой. А после, осев, наконец прочувствовать прелести семейной жизни с любимой женщиной рядом и верными четырехлапыми друзьями, бегающими на заднем дворе. А также сделать еще больше наполненных смыслом и впечатлениями путешествий с One Life.

— Маруся! — вдруг осенило меня. — Это же идеальное место для тура! Люди бешеные бабки за Мальдивы и Сейшелы платят, а это ведь ничем не хуже. А еще — это невероятное племя куна, ты посмотри, какие они настоящие и доброжелательные — наши ребята точно такой опыт заценят. Это будет путешествие-бомба, ух! Надо поделиться этим невероятным местом!

— Точно, Тем, я бы поехала! — Маруся, как всегда, с улыбкой поддержала мою спонтанную идею.

Зернышко было посеяно и проросло. А уже через год после нашего качания в гамаке команда One Life действительно отправилась к фантастическому архипелагу, именно в эти места. Как показывает практика — для исполнения желаний много времени не нужно. Главное — сила намерения и действие. Очень простая формула.

Маруся тоже не скромничала в желаниях. Меня вообще вдохновляют люди, умеющие и не стесняющиеся как следует пожелать. Я считаю это отдельным навыком, который стоило бы развивать. Любимая проговаривала цели для развития своего бренда одежды, желание поскорее угнездиться со мной дома и меньше общаться по телефону. И еще одно хотение — еще раз встретиться со мной в кругосветке. Меня в этот момент осенило!

— Дорогая, это устроить легче, чем ты думаешь! Хочешь со мной на месяц в круиз через Тихий океан? Прямо после Антарктиды!

Я вспомнил, что купил каюту на двоих — для себя и уехавшего уже Адама. Но можно ведь сделать подарок любимой. Это один из лучших круизов в мире, ей точно понравится.

— Серье-е-езно? — взвизгнула и от радости подпрыгнула Маруся, чуть не перевернув гамак, и мы едва не вывалились. — Прям так просто взять и поехать? — кажется, она думала, что я шутил.

На самом деле, конечно, это было не так просто. Прежде всего потому, что Марусе предстояло на полтора месяца выпасть из работы, даже не успев вернуться в Украину после Штатов. Я поддержал ее, уверив, что она сможет выстроить процессы и помогать команде удаленно.

— Ты же не зря прошла со своими людьми такой долгий путь, чтобы теперь бояться их временно оставить. Вот и проверишь устойчивость бизнеса, а сама наконец восстановишься от своего бешеного ритма. А еще — это один из самых красивых маршрутов мира, через весь Тихий океан, через Полинезию и Бора-Бора, и корабль самый крутой, — привел я последние аргументы. Больше уговаривать было не нужно.

Это была действительно восхитительная ночь: переход в новый год, одно из самых красивых мест на Земле и полное удовлетворение. А сколько всего еще ожидало нас впереди! Теперь перспектива месяц бороздить океан не казалась мне такой одинокой — каждый день рядом будет любимая! И при этом я смогу создать для нас наиболее комфортные условия. Что еще нужно мужчине? Упоенные этими мыслями, мы уснули прямо в гамаке, а под утро, когда вокруг начало светать, перебрались на мягкие деревянные кровати в бунгало, чтобы спина отдохнула перед долгим переездом.

Утром 1 января 2019 года начиналась наша двухдневная переправа по всему архипелагу Сан-Блас из Месоамерики в Южную — до самой Колумбии. Весь путь организовывал тот же вождь краснокожих — уже наш друг Кохэна.

— Эй, амиго! Мне нужно знать: как называется твой остров? — спросил я, прощаясь с теплым морем и погружаясь в судно.

— Тема, этот остров ты не найдешь на гугл-картах. Он слишком мал, и их здесь слишком много. Но весь народ куна знает, что это Апельсиновый остров, — ответил он и тут же спросил: — А зачем тебе это?

— Амиго, я просто хочу это запомнить. На ВСЮ жизнь!

Мощный заряд красоты помог закрыть глаза на дискомфорт при переезде — двенадцать часов пути на длинной и узкой лодке, в которой можно сидеть на деревянной лавке только по одному в столбик, а в самом ее конце весь путь капитан стоя рулит деревянным румпелем. Неудобство можно было пережить, а вот с безопасностью таки случился трабл. Такого моря я не встречал нигде — теплое и лазурное, оно тем не менее волнуется столь разнообразно, что было ощущение, что за два дня ты изучил все виды волн.

Спустя пару часов пути по воде начались сумасшедшие нахлесты. Короткие, резкие, огромные, высокие, волны-валы, боковые волны, фронтальные, волны по три метра, разного цвета, разного характера и даже разного звука. Нас болтает из стороны в сторону, заливает прямо на ноги, все без жилетов — девчонки в слезы, мы с Вовчиком в постоянном напряжении. Экстремальные американские горки, когда полностью захватывает дух, волосы дыбом, а внутри все переворачивается! Только у нас волос дыбом не было, так как окатывало волнами с ног до головы каждые несколько секунд.

Все, что меня успокаивало, — взгляд Кохэны. Спокойный, уверенный, сосредоточенный. Он не старался приободрить нас или утешить, а просто единожды сказал:

— Для меня честь перевозить гостя. Я не допущу, чтобы вы были в опасности, — и замолчал. Чтобы испытывать тотальное доверие к этому парню, не нужно было больше ничего.

Кохэна стоял у румпеля, внимательно всматриваясь в волны, и каждое мгновение предугадывал, откуда ударит следующая волна. Когда оказываешься в низине, а справа и слева одновременно вырастают трехметровые волны, времени на размышления нет. Быстрый анализ, мышечная память и бесстрашие. Надо успеть почти боком, накреняясь под 45 градусов, вскарабкаться на приходящую стену волны, чтобы потом оседлать ее гребень и на нем нестись вперед! Уцепиться носом лодки за волну и взобраться прямо сверху на нее. А взобравшись — удержаться. Просто серфинг на лодке! Каждую секунду этих двенадцати часов пути Кохэна принимал новое решение. И каждый раз — правильное.

Первую остановку делали на острове, принадлежащем семье Кохэны. Еще с воды заметили девушек, стоящих у берега. Они старались делать вид, будто заняты плетением корзин, но даже нам с первого взгляда стало понятно, чего они ждали. Вернее кого.

Как только мы приблизились к берегу, девушки обступили одну из подруг, создав возле нее круг почета и восхищенно шушукаясь.

— Смотрите, кажется, это суженая нашего вождя! — ткнула пальцем Ника. — Ну, или претендующая, — хоть они и не понимали нашего языка, мимику и тон объяснять было не нужно. Нам стало неудобно.

Но они, кажется, ничего не заметили — девушкам до нас не было дела, а Кохэна приветливо кивнул встречающим и занялся лодкой. Невеста просто стояла и терпеливо ждала, пока индеец обратит на нее внимание, не осмеливаясь ему помешать. В ее глазах отражалось обожание, которое аккуратно смешивалось с кротким уважением к вождю. Они с подругами выглядели как персонажи из программы «Вокруг света»: пестрящие цветами и орнаментами традиционные блузки «мола» с ручной вышивкой, не менее яркие длинные юбки с аппликациями и огромное количество украшений: в носу, ушах, губах, на шее и по всей ноге от щиколотки до колена. И все это контрастно сияет на фоне загоревшей кожи и иссиня-черных густых волос. Даже наши девчонки, выглядевшие всегда безупречно, восхищенно смотрели на этот цветник. Я было подумал, что девушки нарядились специально для нашего приезда, но быстро отругал себя за комплекс Наполеона — никто не собирался производить на нас впечатление. Максимум, который был интересен местным жителям, — радушно пригласить нас одним глазом глянуть на их жизнь и быт. Как я впоследствии узнал от Кохэны, обычно туристам не разрешается приезжать на такие отдаленные острова, но нас приняли как своих из-за дружбы с вождем. Куна слегка напомнили мне гималайских шерпов — интересной внешностью, но в первую очередь — добродушно-приветливым и непосредственным нравом.

Вспоминая прошлые встречи с другими племенами, я ожидал увидеть женщин, прислуживающих мужьям. Но оказалось, что куны не так далеко ушли от матриархата, который царил в племени еще каких-то сто лет назад. Так как сельское хозяйство — основа экономики, а им занимаются женщины, они и распоряжаются бюджетными, а иногда и общинными деньгами. Хотя самые важные решения все равно принимаются на собрании вождей всех деревень. И вождь — обязательно мужчина.

У одной из пальмовых хижин у берега сидела пожилая темноволосая (как и все остальные) женщина, искренне увлеченная плетением из бисера.

— А чем вы тут обычно занимаетесь? — по моим ощущениям она почему-то должна была понимать английский. Не сработало, но на помощь с переводом пришел Кохэна.

— Миром, — ответила женщина, не отвлекаясь от браслета. — Мужчины на рассвете идут за рыбой, а мы строим мир. Рожаем детей, обрабатываем землю, задабриваем духов — да всем занимаемся.

— Так что же, мужчины вам совсем не нужны? — напросился я на феминистический ответ. Но ошибся.

— Как не нужны? Это же наша защита. И любовь. Мы все нужны друг другу, сынок. Не живите в иллюзии, будто все в мире можете сами. Человеку нужен человек.

За пару минут она доплела широкий браслет размером с пачку сигарет прямо на моих глазах и протянула мне, чтобы рассмотрел узор. Синие линии то плавно перетекали в голубые, то резко сменялись ярко-красными пятнами.

— Что означает эта мозаика? — поинтересовался я, покрутив бусины в разные стороны. — Смотрю, вы все их тут носите!

— Браслеты очищают твою душу и задабривают обиженных или злых духов, — пояснила она с улыбкой доброй бабушки, заглядывая мне в глаза. — А еще спасают от недоброго настроения, — с этими словами она надела плетение мне на руку и сделала интересный жест пальцами, означающий «ступай с миром». Я был очень тронут.

Куна, кажется, верят, что Землю создали исключительно для них, но с добродушием дают жить на планете и всем другим народам, потому что им самим много не нужно. Местная легенда о возникновении Сан-Бласа гласит, что Творец трудился целый год, создавая для архипелага по острову в день. А когда все было готово — пригласил на землю духов и людей. Так они и живут с того дня — бок о бок, реальный мир и потусторонний.

В том, чтобы откровенно бороться с цивилизацией, есть что-то болезненное, нервное. Нужно постоянно тратить силы, бороться с государствами, может, даже искусственно удерживать в рамках традиций молодое поколение. У племени куна, кажется, получился самый гармоничный подход — они не отвергают блага цивилизации, но существуют как бы рядом с ней, за дверью, только иногда прикасаясь к туристической деятельности. Но не заглядывая в быт туристов на соседних островах и не перенимая их привычки. Удивительная самодостаточность.

Нас пригласили на обед в местную кафешку в глубине острова (метров сто от берега, не больше) и выставили на стол, кажется, все, что было в деревне: свежевыловленную рыбу на гриле, тушеный зеленый перец чили, а на десерт — жареные кукурузные лепешки с кленовым сиропом и натуральным какао. После такого плотного обеда и приятного знакомства с местными жителями хотелось прилечь в тени на пару часиков, но нужно было двигаться дальше, чтобы добраться к месту ночевки до темноты. Поэтому мы собрались с мыслями, купили у девушек побольше сувениров (тканей, кокосовых орехов и сахара), чтобы отблагодарить за радушие, и выдвинулись дальше. Остаток дороги в этот день прошел спокойно, но все равно, утомленные многочасовой качкой, мы сразу по приезде завалились спать в «дорожных» бунгало.

Следующий день в лодке прошел относительно спокойно: девушки загорали и фотографировались, а мы с Вовой потягивали кокосовую воду из стеклянных бутылок и вели беседы с вождем.

— Кохэна, — снова завел разговор я, — а ты знаешь, что в нашем языке созвучное с твоим именем слово переводится как «любимая»?

— Конечно, — спокойно кивнул капитан.

— Да ладно? Откуда тебе известны особенности украинского языка? Ты вообще-то знаешь, где Украина находится? — не на шутку удивился я.

— Да шучу, конечно, не могу же я в самом деле все знать. А про Украину — обижаешь. Знаю, что вы сбросили не так давно плохого вождя.

Уже смеркалось, когда мы подходили к берегу Колумбии. Еще на воде я ощутил, что это будет совершенно другая история. С берега доносились низкие биты латины, и я впервые за путешествие почувствовал такую резкую смену энергетики. Сан-Блас и вся центральноамериканская история на фоне этого гула показались классической музыкой. И вот кто-то вынес с балкона сабвуфер и начал гупать по голове. Туц-тудудуц. Туц-тудудуц. Очень темная, низкая вибрационная энергия — не нужно быть особо тонко чувствующим, чтобы ее ощутить. Она лилась к нам прямо по воде, как черные щупальца Урсулы из «Русалочки».

Когда мы подплыли к пристани, все стало еще чернее — хаос, спешка, косые взгляды исподлобья. Кохэна не мог долго держать лодку у пирса, поэтому мы начали молниеносно выкидывать все свои сумки из качающегося судна, попутно помогая девчонкам и пытаясь следить за вещами, чтобы не повторили судьбу чемодана в Панаме.

Хаос, все время кто-то кричит, подгоняет, толкает в спину — в этой суматохе мы то и дело пытались отмахиваться от назойливых, даже агрессивных «помощничков», налетевших, как саранча. Тело в таких условиях максимально собрано в тонусе, чтобы в случае чего — сразу защищаться. А вот мозг отключается и взгляд рассеивается — пытаешься уследить за всем, но какая-то деталь все равно, как назло, упускается.

Судя по всему, нас тут особо никто не ждал — не было никакой границы и паспортного контроля. Оказалось, что иммигрейшн закрылся еще три часа назад и поставить штампы можно только утром.

Welcome to Colombia!

Мы с Вовчиком обвешались всеми сумками, чтобы не напрягать девчонок, и прямо так побрели по улице Капурганы (портовый город, откуда наутро предстояло двинуться в Картахену) искать отель, чтобы остановиться на ночь. Это была очередная страна, где букинг считался невиданной роскошью, поэтому я ничему не удивлялся, чего не скажешь о ребятах.

Идем по улице, глаза у всех и так по пять копеек, а вокруг еще постоянно бегают колумбийские решалы и чуть ли не за руки в свои двери тащат. Очень неприятное ощущение. С третьей попытки мы наконец нашли более-менее пригодное жилье (если бы не девушки, я бы смирился и с первым вариантом) и с облегчением сбросили торбы. Вдруг обнаружил…

— Еклмн, бли-и-ин! А где моя гоупрошка?! — отчаянно протянул я, уже понимая, что оставил ее на сиденье в лодке.

— Набирай Кохэну, скорее! — быстрее всех сориентировался Вовчик. — Он еще не успел далеко укатить!

Но проводник со своей резвой манерой управления, видимо, уже был достаточно далеко, чтобы потерять связь в море. Следующая точка с сигналом будет на его пути только через два дня. Слишком долго для него, чтобы потом возвращаться обратно. Слишком долго для нас, чтобы ждать на месте. Ни для кого, кроме меня, ценности этот спичечный коробок с линзой не имел, я это прекрасно понимал и не хотел навязывать свои тревоги, а уж тем более менять общие планы.

Многочасовые разговоры с вождем (которые я не просто хотел нарезать в интервью, а готов был сам слушать в тяжелые моменты жизни как подбадривающие напутствия), красивейшие кадры островов, прохождение шторма на тонкой, как щиколотка индийского мальчика, лодке, близкое знакомство с народностью куна — все это было безвозвратно утеряно.

— Ну-у-у, может, у Кохэны однажды появится ноут, он откроет твои видосы и вспомнит о нас, — решил подбодрить меня Вовчик.

— Надеюсь, так и случится. Это лучшая причина так тупо провтыкать важную последнюю камеру. Пусть Кохэна лет через десять вспомнит о нас. Я его уж точно не забуду, — подытожил я.

Настроение гулять по черным агрессивным улицам было на один с минусом. Изменения в окружающей среде чувствовались на клеточном уровне: тело не хотело разжиматься, все время чувствуя угрозу. От мягкого томления, в которое мы погрузились за последние два дня, не осталось и следа. Поэтому мы просто поужинали и остались отдыхать в номерах, которые даже не закрывались на замок. Я всю ночь прислушивался и сторожил Марусю с нашими вещами. Сон был скомканный, неудобный и мерзкий — ад какой-то, а не ночь. Неплохо встретила нас Колумбия! Может, это только первое впечатление?

Но наутро ад продолжился и даже чуть усугубился — такого логистического хаоса я не видел нигде. Начиная с того, что мы уже более 12 часов находились в Колумбии нелегально и сами должны были искать пограничников, чтобы поставить штампы (что заняло больше двух часов пробежек по всем хижинам на побережье), и заканчивая попытками сесть на паром, чтобы увидеть жемчужину — Картахену, а оттуда уже начать наземный путь.

Пристань — она же вокзал, она же зона ожидания. В отдельном здании, куда невозможно протиснуться из-за огромной очереди, продаются билеты. По-английски не говорит вообще никто и никак, поэтому все объяснения происходят на пальцах. И вот бывают народы, которые вообще не знают язык, но изо всех сил стараются тебя понять: пять раз переспрашивают, уточняют и как бы извиняются радушной улыбкой. Так вот, такие народы — не колумбийцы. Эти просто отмахиваются и демонстративно отворачиваются, мол, хочешь говорить — делай это на их языке. Труба!

С трудом выцепив четыре билета до Картахены на одиннадцать утра, попал в свистопляску с выбором лодки. Под палящим солнцем стоит огромная толпа: кто на какой паром — непонятно, никакой выделенной очереди — просто сплошное темное месиво из людей и сумок. Ну ок, стоим. Уже одиннадцать — никакого парома нет. Двенадцать — никто ничего не объясняет. Нужно протиснуться вперед к проходной, растолкать тел сто, в пятый раз ткнуть билетом смотрящему в лицо и снова получить неутешительное «еще нет». Почему нет, где паром, когда будет — никто объяснять не утруждается. Час дня — усадили девочек прямо на траву в тенечке, а сами с Вовчиком стоим заваренные в ожидании. Наконец спустя три часа после указанного в билетах времени появляется паром, и вся эта толпа начинает к нему стекаться. Еще полчаса посадки — и мы в дороге!

Картахена позволила нам впервые поспать в номере с кондиционером и чистыми кроватями, а сама оказалась яркой и колоритной, но, как по мне, очень уж рафинированно-туристической. Возможно, если прилететь сюда из Европы напрямую, то и крышу бы снесло от колорита, но после народа куна и общего кругосветного пути уже глубже чувствуешь трушность. Ну, или просто становишься более избирательным в эмоциях. Если бы я искрил эмоциями все 280 дней — ловил бы эндорфиновые откаты еще год после. Поэтому я старался не скупиться на впечатления, но все же держать баланс.

Тем не менее в Картахене мы кайфовали, снимали много ярких кадров, отправили девчонок на шопинг, сами с Вовой выпили холодного пива на одной из площадей, а затем гуляли до упаду среди праздничной какофонии, светящихся гирлянд и спешащих жить и танцевать колумбийцев. А тело и мозг в это время, словно паровой котел, сбрасывали жар, пар и дар предыдущих дней.

В первый день мы познакомились с водителем по имени Хорхе, с которым нам предстояло проехать вдоль всю Колумбию. Им оказался военный в отставке. Мы ожидали встретиться с грубостью и пошловатыми мужланскими шуточками, но Хорхе был на удивление воспитанным и кротким малым. Даже чересчур. Когда что-то шло не так, он впадал в полный ступор. А «не так» для него случалось слишком часто: свернул не на том повороте, я спросил что-то тоном серьезнее обычного, Ника на Вовчика голос повысила — и все: человек-страус Хорхе втягивает голову в плечи и продолжает крутить руль на полном автомате, будто из другой реальности.

Слегка удивившись пугливости гида, мы решили чаще следить за своими просьбами и тоном, чтобы не стать причиной сердечного приступа в дороге. В ситуациях, когда нужно было собраться и что-то решать, водитель просто немел, тупил, из-за этого сильно переживал и еще больше немел и тупил. В общем, в его руки, как к Кохэне, сдаться не хотелось. Приходилось всегда в дороге быть начеку.

Следующим днем после исследования Картахены нас ждали почти 15-часовой переезд по Северной Колумбии по ухабистой разбитой дороге и первые кадры величественных Анд в багровом колумбийском закате.

Утром Хорхе проявил чудеса путеводительской глупости. Несмотря на то что мы очень хотели наконец нормально выспаться в хороших условиях, он решил забрать нас из загородного отеля пораньше, в девять утра. Мы повздыхали, но согласились — и ранним утром в назначенное время уже были готовы к отъезду. Вместо того чтобы сразу отправиться дальше на юг, водитель попросил нас заскочить в город за какими-то бумагами. Тратить лишние полчаса в дороге не очень хотелось, но надо так надо. На въезде в город мы попали в жесткий трафик (очевидно!), в котором промыкались целых три часа.

— Это последний раз, когда я поехала с тобой в такое непродуманное путешествие, — не унималась на заднем сиденье Ника. — Ты же знаешь, как я устала! Мог бы нормально обо всем договориться! Или это как всегда мне нужно делать?

Градус закипания и напряжения в машине достиг предела, когда в полдень по дороге обратно мы медленно прокатились мимо входа в наш отель. Впервые за долгое время мы могли нормально проснуться и позавтракать без спешки и стресса, и нас этой возможности лишили.

— Е-мое, Хорхе! — не выдержал я, хотя изо всех сил пытался не накалять атмосферу. — Ты серьезно решил лишить нас трех часов жизни?

С заднего сиденья я увидел, как у водителя сжалась челюсть и к ушам поползли плечи. Опять начинается.

В туре One Life мне, как и любому другому гиду, оторвали бы голову за такую организацию. И были бы правы.

— Босс, я совсем не специально, клянусь! В субботу никогда не бывает таких пробок! Я не хотел вас убивать, правда! Клянусь!

Водитель пролепетал извинения, мы посмеялись над трудностями перевода, и я выдохнул, похлопав его по плечу. Вовремя вспомнил, что не стоит всех равнять по своим стандартам. Попробую найти более подходящий момент, и дам пару советов в непринужденной обстановке, а пока подремаю в дороге — времени для этого предостаточно.

Дорога далась очень тяжело — впечатления от красивых ущелий и разноплановых гор уже скоро сменились семичасовым кружением по колоссальным серпантинам. Состояние было слегка коматозным от постоянных покачиваний, отчего проникаться красотой было сложнее обычного. Ко всему прочему на перевале мы попали в жесткий туман, где за серой жижей не было видно даже намеков на очертания гор и обрывов. Справа от нас вырастала скала, скидывающая на крышу машины камешки, как лишнюю шерсть во время линьки. Слева — резкие опасные обрывы и пытающиеся протиснуться навстречу огромные туристические автобусы. В самые жесткие моменты было страшно не только девчонкам, но сжимался воздух внутри и у нас с Вовчиком. Отключка от укачивания пропала без следа — я нервно всматривался в дорогу, чтобы быть готовым в случае чего подсказать путь Хорхе. Но тут, к приятному удивлению, думать за него совершенно не пришлось — водитель очень уверенно и спокойно проделывал каждый изгиб вокруг скалы, будто знал каждый кусочек дороги наизусть. Правда, набрать скорость более двадцати километров это все равно не помогало — покрытие было слишком скользкое, а автобусы выплывали из пелены слишком неожиданно.

По северо-восточной стороне Колумбии мы доехали до древнего городка со сложнопроизносимым названием — Букараманга. Заселившись поздно вечером в отель, мы уже было хотели упасть и забыться сном после тяжелой дороги, но оказалось, что прямо за стеной лупит безжалостная дискотека со жгучей латиной, которая даже не планировала закругляться. Полночи сонно слонялись туда-сюда по коридорам, менялись номерами и наутро проснулись максимально помятыми — настолько, что все красивые долины и ущелья на пути часов до 11 утра совсем не радовали глаз. Потом сделали маленький пит-стоп на завтрак, размяли мышцы небольшой зарядкой и быстренько пришли в норму.

Запоминающимся этюдом этого дня стала необычная вилла Лейва, которую мы нашли в долине, окруженной горами. Старинный особняк колониального наследия Колумбии, которым управлял весьма древний латинский род, встретил нас каким-то особенным домашним радушием.

Это место как будто погружало в прошлое, давая возможность прочувствовать дух предыдущих эпох Южной Америки, но при этом не давило чопорностью и консерватизмом. Создавалось впечатление, что тут поселился уважаемый наркобарон, не меньше Эскобара. Сначала даже несколько опасались, но сразу же после заселения мы поняли, что тут живут прекрасные люди. Здешняя особенная атмосфера была заслугой добродушных хозяев: те смогли сохранить традиционность и почтенность своего поместья, но при этом также постоянно развиваться и добавлять комфортные новомодные фишки — чем вилла и привлекала туристов.

Дочь владельцев, единственная хоть как-то говорившая по-английски, была заметно рада нашей веселой компании и сразу же присоединилась к нам за ужином, а после с интересом и гордостью дала мне интервью — наверное, первый раз в своей жизни.

— Дела идут хорошо, с каждым годом туристов все больше, — с важностью документалиста вещала она на камеру. — Правда, стереотипы все еще мешают — все ассоциируют Колумбию с мафией и преступностью, поэтому боятся ехать.

Усевшись в огромном зале в стиле шале, мы болтали об особенностях страны, пили вино, которое хозяин в качестве знака внимания вынес из личного погреба, и слушали потрескивания поленьев в камине. Казалось, ничто не могло сделать вечер еще более уютным, но вдруг под ногами я почувствовал что-то мягкое и мурлыкающее. Заядлый собачник, я никогда не питал особой нежности к кошачьим, но это пушистое создание с первых секунд полностью расслабило меня и расположило к себе. Целый вечер я не спускал этот серый комочек с рук, чем удивил даже Марусю.

— За все время ни разу не видела тебя с кошкой на руках! — заметила она.

— Да я, наверное, за всю жизнь себя в таком контакте с котами не видел, — усмехнулся я. — Эта самая ласковая и особенная, которую встречал.

— Подумаю на досуге, стоит ли мне ревновать, — подмигнула Маруся, — пожалуй, заберу тебя у этой мадам, пора нам отдыхать.

Но разлучить нас с мадам кошкой не получилось — как только я аккуратно снял ее с колен и зашагал в направлении комнаты, та пробежала через весь зал, юркнула в нашу дверь и прыгнула на кровать, сразу же демонстрируя свои намерения. Я слегка опешил от такой наглости, но, переговорив с Марусей, решил не возражать. Так мы всю ночь и спали: я с Марусей и мурлыкающая кошечка между нами. Такое в моей жизни было впервые.

Наутро нас ждала поездка на заветное озеро Эльдорадо — край несметных сокровищ, до сих пор окутанный пеленой легенд и мистических тайн. Много веков назад там обитал народ племени чибча-муиски, который верил, что нужно собирать золото и делать подношения своим богам — тогда быть всем богатыми и счастливыми. Опасаясь алчных конкистадоров, уже в те времена зарившихся на их земли, индейцы не придумали ничего лучше, чем прятать все свое золото в местном озере. Все обряды посвящений с того времени проводились на воде: будущего вождя с ног до головы натирали золотистой пылью, пока он не становился похож на яйцо Фаберже, грузили его на плот, до отказа забитый медными чашами, головными уборами и всевозможными изделиями из золота, и отправляли на середину озера. Там он читал молитвы богам и по очереди бросал груз в воду. По легенде, металла было так много, что процесс каждый раз занимал не менее часа, а сами церемонии проводились чуть ли не каждую неделю. Именно поэтому в XVI веке по всей Европе пронеслась молва о буквально купающемся в деньгах народе, всех аборигенов в поисках наживы истребили, а вот их золота так и не нашли. То ли боги защищали, то ли искали плохо.

Не знаю, что там по золоту, но вид самого озера привел нас в восторг: стеклянный прозрачный глаз, окруженный горами, — озеро действительно выглядело так, будто хотело спрятаться от лишних назойливых глаз. Пробраться к нему могли только самые преданные: больше часа мы тяжело шли по узкой тропинке в джунглях под дождем, то и дело рискуя наступить на какую-нибудь змею или ядовитого паука. Но зато когда вышли — сразу поняли: каждый шаг стоил того. Увидев, что там под ногами внизу, все ахнули.

Вместе со всеми сплетнями, витавшими вокруг этого места, его красота вызывала какой-то особенный интерес: хотелось отменить все планы и, как мальчишка, начитавшийся в детстве «В поисках сокровищ», броситься в эту авантюру. Но бросился я, как обычно, в новый переезд — до Боготы.

В столице нас ждала интересная семейная вилла в теплом средиземноморском стиле с садами, цветами, террасами, каминами и какими-то удивительно душевными домашними животными. А самое главное — все это чудо располагалось в долине, обрамленной красивыми горами, изумрудными газонами и желтыми черепичными крышами. А какой воздух! Хвоя, свежесть, кислород, и что очень важно — наконец-то нет изнуряющей жары!

Эта усадьба, построенная явно очень смелым и самоуверенным хозяином среди неприметного частного сектора простых домов, очень нас удивила — как иллюстрация того, что все возможно. Заработав денег для изысканного интерьера, этот молодой колумбиец (с которым мы вечером отлично отужинали у камина) решил не тратиться на покупку дорогой земли в лучшем районе и реализовал мечту с отелем прямо в месте, где провел детство.

— Все, о чем мечтал, я уже сотворил своими руками, — ответил он на мой традиционный вопрос. — Это не значит, что теперь не к чему стремиться, просто живу в удовлетворении. Бежать можно помедленнее.

После долгожданного глотка свежего воздуха и честно заслуженного отдыха в постели с белыми простынями мы на следующее утро позавтракали свежей выпечкой с какао, сваренным на сыре, молоке и корице (неожиданно вкусно, хотя и жирновато), и двинулись дальше — вглубь пышных лесов и отвесных скал, где расположилось красивейшее место.

Водопад Текандама, который обрушивает воды реки Богота со 139-метровой высоты в ущелье, смотрится, словно паттерн из «Затерянного мира». Вся мощь места полностью раскрывается в окружающей природе: вертикальные скалы, сочные джунгли и поражающий воображение масштаб расщелины! Все это напомнило Венесуэлу — я словно увидел микс столовых гор Рораймы и самого высокого водопада мира — Анхеля.

Раскидываю руки, жадно впитывая в тело красоту момента, глубоко вдыхаю, и… фу, как морщится нос! Чем тут так воняет? История о том, как человек может изгадить всю прелесть природы, причем в прямом смысле слова.

— Это ради этого ты притащил меня сюда, подвергая опасности в дороге? — проныла привычным претенциозным голосом Ника.

— Ну кто ж знал, солнце, — попытался перевести все в шутку Вова. — Картинка-то отличная!

Оказалось — не так давно власти Боготы решили начать сливать канализационные отходы в одноименную реку, отчего вонь от водопада поднялась жуткая — хуже очистных станций в Бортничах, что возле Киева. Пострадали от такой безмозглой выходки не только природа и туристический поток к месту, но и локальный бизнес. На противоположной стороне ущелья к вершине скалы прилепился красивый отель-особняк в колониальном стиле. Люди, которые жили в этом уникальном отеле, с удовольствием любовались из окон вдохновляющим зрелищем, в отеле всегда кипела жизнь. Но после прихода сюда рек дерьма отель опустел, и места эти вымерли.

Так грустно и мерзко стало на душе. Чем больше километров, стран и континентов я проходил в кругосветке, тем отчетливее осознавал, что человек — самое жестокое, циничное и гадящее на планете существо. Самые лучшие и глубокие впечатления в «Большом Круге» случались в местах, где человеческого присутствия — минимум. Там же, где есть мы, — истребляются живые виды, фауна и флора, загрязняется экология, все вокруг покрывается мусором, отходами и самим человеком. И конца и края этому не видно. Я четко понимал, что так больше нельзя. Природа ответит, и тогда двуногому виду, возомнившему себя хозяином планеты, придется расплачиваться за все свое невежество — жестокое, глупое и разрушающее.

Так как камера зловоние не передает, а картинка оставалась впечатляющей, я решил побаловаться с дроном и заснять пару кадров. Получилось очень эпично: вот с утеса обрушивается водопад, со стороны ему машем рукой мы с ребятами, и дрон летит навстречу воде, снизу вверх. Отменный пируэт, разворачиваю квадрокоптер, делаю еще один кадр — подымаюсь вдоль водопада снизу вверх вплотную к струям воды. Еще ближе — еще эпичнее кадр. Еще чуть ближе, еще… Внезапно вижу, как камера покрывается водой, брызгами, и… картинка пропадает! Черт меня дери!!! Дрон кувырком падает в месиво водопада, разбившись и исчезнув в нем навсегда. Я так долго не осмеливался экспериментировать с эффектными пролетами, только приловчился к управлению, и теперь снова вернется былая скованность и опасения! Да еще так невовремя — вчера, как назло, поленился слить материал, выдохшись после дороги.

За первые три дня в Колумбии две единицы техники потеряны. Дерьмовая ситуация.

Горевать о потере долго не хотелось — мы просто собрались и поскорее выехали к ближайшему торговому центру, чтобы компенсировать утрату. Ценные кадры не вернешь, а вот инструмент восстановить можно. Я купил компактный дрон «Спарк», он слабее и хуже версии, которую я утопил, но и стоит в два раза меньше. А бюджет все настойчивее поджимал мои бока, поэтому пришлось затянуть пояс потуже.

Мы продолжили свой путь и во второй половине дня приехали на настоящую кофейную плантацию — ведь Колумбия, кстати, тоже славится этим ароматным напитком. Мне хотелось не просто побывать, а и погрузиться в философию кофе и принять участие во всех процессах. От рассадки зернышек во влажную почву до выращивания деревьев, собирания плодов, сушки, очистки, обжарки и перемолки.

У самого входа нам выдали плетеные сумки с большой ручкой из мешковины, просторные рубахи, плотно закрывающие лицо и шею, и что-то вроде наших калош на ноги. Из-за буйства зелени на склонах гор все буквально кишело разными насекомыми и пресмыкающимися, часто ядовитыми, поэтому нам сразу посоветовали тщательно прикрыть все доступные участки кожи. Плантация считалась одной из лучших в Колумбии, а это значило, что работникам запрещено срывать зеленые ягоды: только те, что уже успели сами дозреть под солнечными лучами. Это сильно улучшало качество кофе, но и так же сильно замедляло процесс собирания — спустя полчаса, проведенные в кофейных кустах, мы едва ли заполнили свои корзинки на четверть.

— Эх, работнички, — пошутил над нами местный трудяга, удивительно неплохо изъяснявшийся на английском. — У нас так не проходит, за это время велено уже по две корзины собрать.

— Да это ж невозможно! — возмутилась наша неженка Ника. — У меня уже шею от этой сумки тянет! Как же ее полную выдержать?!

Обращаться с деревьями нужно очень аккуратно, это закон: не ломать ветки, не портить ягоду и не пропускать уже созревшие зернышки — иначе начнет быстро портиться вся ветка. Прежде чем начать плодоносить, дерево из кофейного саженца растет три года, после которых буквально пару дней длится цветение. Если за это время не происходит опыление — все пропало, нужно ждать следующего сезона. Если опыление произошло — на дереве появляются белые цветочки, которые потом и становятся ягодами.

После сбора мы отправили весь свой урожай на промывку, засыпав его в специальные вращающиеся барабаны, а потом понаблюдали за процессом просушивания зерна на бетонных плитах. В течение двадцати дней работники постоянно переворачивают зерна под солнцем, чтобы те равномерно просохли со всех сторон, — иначе запреют, и их придется выбросить.

Следующий этап — дело машин. Спустившись в цокольное помещение, вырытое прямо в земле, мы с удивлением наткнулись на огромное количество оборудования для обжарки — будто попали в цех завода «Титаника», а не на маленькую локальную ферму. Зеленое кофейное зерно обладает ароматом бобовых, нерастворимо в воде и практически безвкусно. И вот как раз таки чтобы развить вкус, кофе обжаривают в специальных печах. Процесс обжарки тщательно контролируется, чтобы развить три вкусовых показателя — сладость, кислотность и горечь — они создают баланс напитка.

Когда зерно остывает, начинается самый сложный процесс. Мне казалось, что физическая работа осталась на полях, а на самой ферме уже автоматизм, но там в кустах оказались цветочки — во всех смыслах. Перемалывание зерна на домашних плантациях (а в Азии и Южной Америке именно они считаются самыми правильными) делают вручную, в огромных деревянных ступах. Целый час мы с Вовчиком, запыхавшись, в четыре руки толкали тяжеленный поддон, который крутился и своим весом перемалывал плоды. С нас текло в три ручья, а мышцы потом болели дня три — упахались мы там сильнее, чем в лучшие времена в тренажерке.

Все этапы от зарождения зернышка кофе до попадания чашки ароматного напитка на утренний стол — очень интересные, многогранные и совсем непростые. Все глубже изучая процессы создания чего-либо на Земле, я начал обращать внимание на историю всех деталей, окружающих меня ежедневно и воспринимавшихся ранее просто как данность. Мы относимся к кофе как ко всему готовенькому — будто оно так всегда и лежало мелким порошком на полке супермаркета в красивой пачке. А на самом деле — это целая история, за которой стоит очень много людей, работы, технологий и вклада природы. Ведь когда засыпаешь очередную ложку в кофемашину, даже не думаешь, что когда-то это зернышко созревало на дереве, причем обычно где-то на другом конце земного шара.

В кругосветке я начал задаваться интересными вопросами — кто вырезал из дерева этот разноцветный шкаф? Какой путь проделал апельсин, прежде чем оказаться на моем столе? Кто вручную вылепливал узоры на керамической вазе и делал выкройку этой рубашки? Прелесть в том, что ты никогда не узнаешь ответ наверняка, но можно позволить воображению разогнать любую историю, и пользование тем или иным предметом сразу приобретает дополнительную атмосферу и важность. Отменная игра.

Возвращались мы с кофейных работ поздно вечером, и уже по традиции только наутро осознали, где находимся. Проснулись на огромном деревянном ложе конусной формы со стеклянными стенами, которое свисало прямо над зеленым обрывом, — еще глаза толком не успел раскрыть, а дух уже перехватило. Отовсюду из зелени выше и ниже по склону выпрыгивали шапки соломенных коконов, в которых сладко дремали остальные постояльцы. В ресторане нас ждал континентальный завтрак (за последние дни я слегка подустал от местных изысков, и желудок настойчиво просил простой привычной еды) и горячий кофе. В утренней горной прохладе это было просто идеальным комбо для видового завтрака.

В этот день случилось финальное для этого трипа открытие Колумбии — национальный археологический парк Сангостин. Здесь археологами была обнаружена самая крупная на территории Южной Америки группа религиозных монументов — по всему парку раскидано более 600 скульптур «чинас» из вулканической породы. Я уже ранее встречался с древними изваяниями майя и подобных народностей и в Мексике, и в Гватемале, но именно эти, первые на моей памяти, не были устрашающе злыми в своем исполнении. Статуи смотрели на нас не с обозленными лицами, а скорее с саркастическими завлекающими улыбками: «Угадаешь, что мы обозначаем?»

Мы бродили по саду несколько часов — наблюдали за водными каналами и священным омовением, которое совершали местные, и внимательно рассматривали все скульптуры, попадающиеся на пути. Даже когда все смешалось в голове в одно каменное месиво, мы понимали, что не нашли ни одной повторяющейся фигуры — каждая несла что-то свое. Слишком мало известно о самобытной группе, которая вырезала все эти мегалитические монументы, но понятно было одно — это была процветающая цивилизация.

— Не хочу вас отвлекать от приятной прогулки или запугивать, — отвлек наше внимание на одной из остановок Хорхе, — но нас ждет сложнейший переезд в Ипиалес. Мне, конечно, все равно, в какое время ехать, но, кажется, вам будет спокойнее добраться туда до темноты. Просто поверьте.

Помня жуткие дороги первого дня, мы поняли, что водитель не шутит и не запугивает — если акцентирует внимание, значит, впереди точно ждет что-то лютое. Поэтому перечить и испытывать судьбу не стали, а сразу же бодренько засобирались к машине — чтобы сделать последний рывок к югу Колумбии.

Перевал действительно оказался безжалостным — мы вцепились руками в сиденья и буквально молились на каждом повороте — уж очень хотелось жить. Спустя пару часов наконец появились ровные лоскутки дороги, и мы выдохнули. Теперь предстояло провести последний вечер и попрощаться с Хорхе, а на следующий день двинуться дальше — в Эквадор.

— Простите, пожалуйста, если я что не так сделал, — неожиданно для нас разоткровенничался Хорхе за ужином. — Я пока нехорошо умею быть гидом. Всю жизнь был дежурным в воинской части, а теперь уволили. Но я обязательно скоро всему научусь. И убивать я вас совсем не хотел!

Я давно не встречал такой искренности, непосредственности и готовности признать свою слабость у мужчины, да еще бывшего военного. Признание, которое не вызывает ни капли жалости и не транслирует состояние жертвы, а наоборот, заслуживает уважения. Хорхе рассказал про свою жизнь — путь человека, которого внезапно уволили просто из-за установления камер в части — решили, что стареющий дежурный им больше не нужен. Не нашли для человека другое применение и просто выгнали на улицу после двадцати лет работы. А он быстро прикинул, что умеет, поездил по стране с другими гидами и стал показывать свою страну туристам. Слегка неумело, но очень искренне и преданно. Я рассказал ему о том, как мы подбираем гидов для One Life и какие качества ему стоило бы развивать, а также дал пару лайфхаков.

— Сильно спасибо! Мне этого никто не рассказывал! А книжек у нас тоже таких нет — я бы этого в жизни ни разу и не узнал!

Я проникся простотой души нашего пугливого проводника. Эта простота была связана не с глупостью, а именно с искренностью — и это подкупало.

— Ты станешь хорошим гидом, Хорхе, обещаю! Только честно работай и не подводи путешественников. Эта вещь очень дорогая для меня, — сказал я, доставая папину книгу из сумки, — и я хочу, чтобы она помогала тебе верить в себя и постоянно развиваться.

— Подарок для меня? А я думал, вы меня прогнать хотите, босс. Это так… так холодно! — перепутал водитель английские слова от волнения и даже не заметил. — Как я могу передать свое спасибо?

— Стань хорошим гидом, Хорхе. И поддержи свою семью. Это будет лучшей благодарностью, — обнял я проводника и попросил принять от нас признательность в виде двойных чаевых за его сервис.

В Эквадоре, так же, как между Панамой и Колумбией, в первые минуты пришло четкое ощущение смены энергии. Не успел пройти или проехать и ста метров, а уже испытываешь резкое облегчение и общее, уже слегка подзабытое, чувство безопасности. И это при том, что вся граница кишела колоссальным количеством беженцев из Венесуэлы. В глазах этих людей читался страх и отчаяние: у одного — надежда, у другого — глухое понимание, что нечего терять. Очередь к паспортному столу была такая, что можно было точно простоять в ней до последнего дня. И если бы мы там так надолго застряли — было бы очень тяжело не включиться эмоционально в положение и судьбы этих людей вокруг. Девчонки, я думаю, вообще сдались бы. Мне очень не хотелось снова погружать Марусю в хаос пешеходных границ, поэтому сразу набрал нашего будущего проводника Андреса, и он за полчаса провел нас по всем пунктам. Как потом объяснил — помогло то, что мы белые туристы. Расовая дискриминация налицо, хоть и сыграла она в этот раз нам на руку.

Местный гид Андрес погрузил нас в машину и повез в сторону столицы Кито. С первых минут мы поняли — наш человек. Невысокий, с длинными косматыми волосами, браслетами из слоновой кости и полинезийскими татуировками на ногах, он выглядел максимально непохоже на нас, но при этом очень стильно, дружелюбно и располагал к себе. Мало того — еще и хорошо говорил на русском: в юности учился в Петербурге, а после женился на русскоговорящей прибалтийке.

Андрес сразу организовал наше мягкое погружение в культуру Эквадора, причем не текстом туристических русскоязычных буклетов, а сразу на нужной глубине — наверное, как-то быстро прочувствовал наш тип путешественников. Я постоянно ловил себя на ощущении парадокса: вроде выглядит как латиноамериканец, а говорит с нами на одном языке практически без акцента и понимает все наши шутки. Видимо, несмотря на ментальные отличия, какие-то психотипы все же сходятся, и за годы брака с прибалтийкой Андрес смог уловить ниточку нашего славянского юмора. Даже основанного на советских воспоминаниях. Продвинутый малый!

По дороге в город мы заехали в национальный парк, где пересекли экватор, в честь которого, собственно, и названа страна — копирайтер, видимо, не особо заморачивался. А вечером приехали в Кито. Меня очень удивило количество проституток, активно разгуливающих по улицам, причем транссексуалов — не ожидал, что такое есть где-то помимо Таиланда. В остальном ночной город оказался довольно приятным — все сильнее рассеивалось общее чувство тревоги, с которым я не расставался в Колумбии.

На следующее утро познакомиться приехала Гинта — жена Андреса. Полдня, проведенные в обществе этой парочки, помогли нам заглянуть в быт очень разных внешне, но очень одинаковых внутренне людей. Культивируя любовь к общему ребенку и друг другу, они смогли совместить прибалтийско-русский менталитет с эквадорским и создать семью, где каждый остался личностью. Они одинаково уважали и использовали понятия и традиции обоих народов, никак не ущемляя друг друга.

Всей толпой мы отправились в двухдневный треккинг к вулкану Килотоа, рванувшему 3500 лет назад, в кратере которого впоследствии раскинулось красивое озеро. Идти было непросто, особенно девчонкам: сначала несколько часов вверх по вулканической породе, а потом еще и крутой спуск вниз к кратеру. Отдышавшись и расставив палатки, мы просто легли на траву, выдохнули, успокоили разгоряченные тела, и нас накрыло такое блаженство.

Открываешь глаза — и видишь сюрреальную картину: опоясанный 300-метровыми стенками кратер, вершины которого укутались облаками, внизу — изумрудное озеро, и ты — как маленькая частичка внутри этого обособленного пространства. Необъятное место силы.

Вечером у костра Андрес один за другим скручивал забористые косяки, пел для нас южноамериканские (и русские!) песни у костра и с удовольствием отвечал на наши вопросы об индейских обрядах. Завели разговор об аяуаске — галлюциногенном отваре из «лианы духов», изготовленном шаманами индейских племен. Я знал, что территория современных Эквадора и Перу является родиной ритуала «общения с духами» через этот отвар, и не терпелось разузнать об этом необычном явлении из первых рук.

Андрес увлеченно описывал проведение церемонии: шаман тринадцать часов вываривает лиану с уникальной смесью трав (у каждого своя), содержащей алкалоиды и психоактивные вещества. За неделю до обряда участники соблюдают строгий пост, отказывая себе в тяжелой пище, алкоголе, сексе и в принципе в любых низковибрационных страстях, а в день аяуаски еще и выпивают рвотное средство. Выворачивает, бьет по всем уголкам тела и сознания несколько часов подряд. Половина принимающих теряет понимание, живы они или уже мертвы. Каждый третий уверен, что точно мертв.

Оболочка, растворяющая твой внутренний мир и стирающая границы внешнего. Только ты, самые разрушающие страхи и темнота. Дальше не поможет ни шаман, ни друг, ни мама с папой. Ты с этой тьмой один на один — как я на своем черном ретрите. А дальше — огромное поле саморефлексии, возможность узнать о себе все, что скрывалось в подсознании с рождения. И освободиться от этого. Либо наоборот — осознать и усиливать. В Перу такая церемония официально считается национальным достоянием, а в Бразилии даже возникли три религиозные организации, основывающиеся на проведении ритуала.

— Но сегодня аяуаска воспринимается негативно, — добавил Андрес, насупившись, — вместе с тем, как все помешались на йоге и начали ломать сами себе позвоночники, не зная анатомии тела, прошел бум на аяуаску — «быстрый способ познать себя». Люди же все любят получать быстро.

— Но делать это без подготовки, как я понимаю, нельзя, — добавил своих размышлений я.

— Конечно! — воскликнул Андрес. Было видно, что он действительно обеспокоен этой темой. — Глубоко погружаясь в шаманский опыт, ты не всегда можешь выйти оттуда. Многие люди не только сами не готовы к обряду, но еще и отдают себя в руки туристических шарлатанов. В Эквадоре за последние годы развелась масса «шаманов», которые ни к стране, ни к знаниям не имеют никакого отношения. Люди сходят с ума и даже гибнут во время церемоний, а ответственность и репутация за это ложатся на плечи местных. Очень грустно.

Тем временем на небе не было ни единого облака, и озеро в кратере отражало звезды в небе и Млечный Путь. Мы лежали на пледах, расслабленно раскинув руки и ноги в шавасане, и ощущали себя словно в центре космического портала. Даже не дождавшись, когда луна из желто-красной превратится в ярко-белую, поднявшись выше в небо и осветив всю невообразимую картинку, мы мягко провалились в сон прямо на ковриках. Тело чувствовало себя дома, на своей планете, в безопасности.

Проснулись мы рано, необычайно бодрыми, будто спали на ортопедическом матрасе, а не на земле. Выпили кофе, сваренный в походной медной турке на огне, перекусили эквадорским домашним печеньем «Дульсинея» из молотого миндаля, сгущенки и рома, которое приготовила к нашему приезду Гинта, и выдвинулись дальше в горы.

Целый день мы кружились среди просторных прерий в Андах, то скрываясь в тени пышно раскинувшихся лесов, то выезжая на панорамные открытые площадки, от высоты которых захватывало дух. Красота и светлая доброта Эквадора окутывали приятным гостеприимством, а хорошая инфраструктура и качество дорог даже на высоте в пару тысяч метров давали ощущение совсем не латиноамериканского уровня комфорта. То и дело мы с Марусей ловили друг друга на фразах вроде «вот в следующий раз заскочим еще и сюда» или «вот тут нужно будет задержаться подольше», и я понял: Эквадор — это страна, в которую захочется вернуться. Еще не уехал, а уже захотелось.

Спустя несколько часов дороги, ближе к закату солнца, Андрес остановил автомобиль в очередном живописном месте.

— Тут на сегодня стоп, — объявил он, — можно размять колени.

Мы похихикали над перепутанными словами, но ноги действительно принялись разминать: хотелось прогнать минутную слабость и усталость после дороги, чтобы хватило энергии еще на одну вечернюю вылазку в горы.

Обойдя машину, я вдруг наткнулся на совершенно неожиданную картину: прямо на краю острого утеса передо мной раскинулся огромный двадцатиметровый инфинити-пул со стеклянной панорамной стеной. Вокруг него свежестью дышал зеленый сад с вьющимися виноградниками и банановыми пальмами, а сразу за ними вверх уходила отвесная скала.

— Я думал, мы сегодня снова с палатками, а ты нас в такое лакшери привез, — обратился я к Андресу.

— Зато как красиво везде! — начала порхать вокруг радостная Маруся. — Не перебирай, Тем, если сильно захочется, всегда можно и под открытым небом поспать. Вчера нас это не сильно смущало!

— На улице не придется, — подмигнул нам Андрес. — Я в первый раз тоже подумал, что это какой-то отель. Но нет — это просто такой классный кемп!

Я удивился еще больше и присмотрелся к поляне впереди: и правда — то тут то там были рассыпаны большие палатки — не обычные походные, а именно кемперские, в которых даже я мог спокойно встать в полный рост. Каждый такой «домик» был снабжен всем необходимым: дрова, мангалы, стальная классная посуда, даже двухместные удобные гамаки, в которых можно было скрыться от укусов комаров под москитной сеткой. С первого взгляда было видно, что владельцы этого палаточного островка продумали все до мельчайшей детали. И меня как заядлого любителя пикников каждая такая деталь очень подкупала.

С парнями мы сразу же развели костер, приготовили сочное барбекю, которое девчонки заправили пикантным томатным соусом, а после уселись у яркого костра слушать новые песни и истории нашего гида.

— Благодаря тебе, Андрес, мы всего-то на третий день уже крепко полюбили Эквадор, — нежно сделала комплимент гиду Маруся. — За все время мы не встретили ни одного грубияна или хама, все желают хорошей дороги и улыбаются вслед. У вас всегда так или это нам повезло?

— Приятно слышать, — мягко улыбнувшись, отозвался Андрес с другой стороны костра. — Ну, вы же понимаете, в каждой нации разные люди встречаются. И у нас тоже хватает бандитов и жуликов, нужно постоянно быть осторожным. Но вообще по своей природе мы — народ открытый и дружелюбный, рады всем. Сам факт, что к нам в страну разрешен безвизовый въезд для граждан абсолютно всех государств мира, говорит сам за себя.

— Да ладно? — искренне удивился Вовчик. — Вот прям для всех-всех? Просто берешь паспорт и приезжаешь, больше ничего не нужно?

— А че ж вас тогда туристы еще не заполонили? — поддакнула слева Ника.

— Ну-у… — задумчиво протянул Андрес, — в туризме дело ведь не только в визах. До Южной Америки из Европы добраться не так-то просто. И когда люди наконец добираются, их внимание забирают разрекламированные гиганты вроде Перу или Бразилии. А мы часто остаемся в сторонке, — пожал он плечами. — Но это дело времени. Мы все больше работаем над развитием и брендом страны, а такие нетипичные туристы, как вы, все больше рассказывают миру о наших преимуществах.

— Это да, — с улыбкой добавил я. — Такое сокровище я точно не пропущу в рассказе. Буду теперь мини-амбассадором Эквадора. Даже звучит классно!

Кто-то из нас сладко зевнул, и по классике жанра эстафета зевоты быстро прокатилась по всему нашему кругу.

— Я вижу, тут у всех уже глазки смыкаются, — пошутила Маруся. — Такие насыщенные дни, что я засыпаю за один миг. Думаю, нам пора отдыхать.

— Ага, — одобрительно закивали мы, — тем более что у нас сегодня даже есть палатки и не придется кормить комаров на коврике — роскошь!

Мы затушили костер, убрали коробки с оставшейся едой, чтобы лишний раз не привлекать тропическую живность, и разошлись по нашим комфортабельным палаточным домам. По тому, как сладко было разлечься на мягком матрасе в кемпе, я понял, насколько важно было хорошо отдохнуть.

Тем более что рано утром мы уже двигались к новой точке — городку Баньос, вроде крымской туристической Ялты, только в Эквадоре. Ехали мы к нему очень красиво — курорт расположен в интереснейшем месте: у подножия одного вулкана — Тунгурау, и при этом окружен еще тремя вулканными верхушками — Карихуайрасо, Альтаром и Чимборасо. Несколько часов мы огибали горы по очень узкому крученому серпантину и на высоте попали в такую гряду облаков, что потеряли вообще какую-либо видимость. Отель, в котором Андрес запланировал остановиться, находился на самой верхушке горы в нескольких сотнях метров над городом, поэтому мы прямиком устремились туда, не успев рассмотреть местные пейзажи.

— Сначала чекин в гостинице и душ, а после спустимся пешочком по горе до Баньоса, — огласил программу гид. — Вам понравится! — И он заговорщицки подмигнул.

— Как скажете, капитан, — поддакнул я, — отельный душ после двухдневного кемпинга еще никогда не был плохой идеей!

Вернув былую свежесть и выпив чашку кофе для бодрости после целого дня дороги, мы собрались у тропы, которая вела в город. Под ногами лежала тягучая вата из смеси тумана и облаков, и разглядеть, что там внизу, никак не удавалось. Поэтому, когда спустились в город, появилось стойкое ощущение, будто попали в какой-то фильм, и до конца вечера оно нас так и не покидало.

Еще сверху мы начали различать миллионы разноцветных огоньков и звуков, смешивающихся в игривое попурри. Все напоминало какой-то гигантский мультяшный аттракцион — там по горе мчит разукрашенный автопоезд, который под стремные звуки «дилинь-дилинь» везет не детей, а ярко разодетых взрослых, тут вокруг тротуаров красуются урны в виде клоунов со злобной усмешкой, напоминающих Джокера, вот на площади биотуалеты, устрашающе стилизованные под детские игрушки, — жуть! Эта смесь комедии с фильмом ужасов вызывала необычное возбуждение — внутри все светилось, горело и играло так же, как снаружи.

Увидев блеск в глазах приятелей, я понял, что детство в одном месте разыгралось не только у меня — все с интересом и азартом разглядывали пестрые экраны, качели и декорации. Но никто почему-то не осмеливался предложить поиграть.

— Так, старички мои, — решил подколоть друзей и сам себя я, — ну не в ресторане же нам сегодня чинно ужинать, декорации не позволяют. Погнали на аттракционы, раструсим затекшие в дороге ноги! Больше энергии!

— Ура-а-а-а! — довольно взвизгнула Маруся. — Я так давно в парке аттракционов не дурачилась! Чур я первая на «Джаст Дэнс»!

И мы все наперегонки кинулись к автоматам, чтобы сразиться в неравном бою, в котором пластичная и ритмичная Маруся выигрывала каждый раунд. Тогда мы провели очень веселый вечер и оторвались на полную — врезались друг в друга на странных круглых машинках, визжали на американских горках, пили посреди площади из бокалов на тонкой ножке местные коктейли, а потом все это прямо руками заедали вкуснейшим блюдом севиче — рыбой, маринованной в лимоне и томатном соусе. Пальчики оближешь — во всех смыслах.

В такие моменты, когда можно было забыть о возрасте и статусе и гонять по парку как ребенок, я чувствовал себя не менее живым, чем когда устраивал пикники на природе или любовался ошеломительными закатами. Жизнь разная, сумбурная, сумасшедшая — и как прекрасно хоть иногда позволять себе относиться к ней несерьезно. Как тогда, в Баньосе.

Всю дорогу следующего дня (а она заняла много времени — аж до восьми вечера) я размышлял о приобретенном опыте и своих ощущениях, пытаясь их истолковать. А еще о том, что уже сегодня вечером предстояло снова распрощаться с Марусей. Что я чувствую? Удовольствие, усталость, грусть расставания?

На этот раз, как ни странно, совсем нет. То ли радовало принятое решение идти в круиз с Марусей уже через месяц, то ли я в целом свыкся с мыслью об одиночестве и прощаниях. Конечно, я никогда не переставал скучать по ней, даже когда были рядом, но это чувство больше не ранило и было даже слегка приятным. В этот раз было легче, чем в Украине, легче, чем в Барселоне. Я чувствовал, что максимально мобилизован и готов справляться с любыми эмоциональными сложностями. Спустя некоторое время после кругосветки я то и дело удивляюсь, откуда во мне было столько сил и стойкости каждый день легко справляться с вещами, от которых в обычной жизни можешь впасть в меланхолию и грустить гораздо дольше. Там такой возможности не было.

Поздно ночью я повез Марусю в аэропорт (ребята улетали другим рейсом рано утром). Провожание получилось очень стрессовым и скомканным: за полчаса до закрытия гейта оказалось, что Марусин билет Гуаякиль — Майами сгорел, так как она не села на самолет Майами — Панама и улетела ко мне сразу в Коста-Рику, а билет был единым. Полчаса метаний по аэропорту в поисках стоек продажи, триста долларов за новый билет, упаковка багажа, быстрый поцелуй — и моя птица улетела, быстро скрывшись за кабинкой паспортного контроля. Фух, главное, что успела, — а через месяц снова увижу эту красоту рядом с собой. На целых долгих, счастливых и роскошных 35 дней на лайнере.

А сейчас пояс потуже, концентрация повыше, маршрут пожестче. Впереди ожидал рывок через все Южное полушарие: от Эквадора до Антарктиды. Рано утром я проснулся, чтобы провести в дорогу Вову с Никой. Мы радостно обнялись и еще раз поблагодарили друг друга за классный трип. Оставшись в опустевшей квартире, я побрел на поиски еды и решил провести весь день в Гуаякиле, чтобы поснимать город. Прямо в центре наткнулся на целый парк тысячи игуан-здоровяков, лениво расхаживающих (скорее, расползающихся) по всем кустам, лавочкам и фонтанам, — просто удивительно, как голуби! У нас даже белок столько нет! Я подходил к умиротворенным ящерицам вплотную и парочку даже погладил по пузику — их совершенно ничего не смущало, кажется, даже наоборот! Такого я точно нигде не видел — ощутил внутреннюю радость от мысли, что даже в рамках развитых мегаполисов с дикими животными еще можно как-то сосуществовать и не мешать друг другу.

В этот день я преодолел отметку 40 000 км в кругосветке без перелетов — это диаметр планеты Земля. Цифра красивая, но все было совсем не эпично-символично, отнюдь. В этот момент я ехал потный, уставший, с ноющей спиной в 30-часовом рейсовом автобусе и даже не думал об общем километраже. А вспомнил о нем лишь поздней ночью уже в Лиме — столице Перу. Граница, как и предыдущая, была вся забита беженцами из Венесуэлы, вынужденными бежать от полоумной диктатуры Мадуро. Палатки и шатры для беженцев от Unicef стояли прямо в нейтральной зоне между Эквадором и Перу.

Уже перейдя границу и усевшись в новый автобус (прямое сообщение между странами все еще не налажено), я заметил мужичка, изо всех сил пытающегося поднять свою сумку, весившую, кажется, целую тонну, в большой отсек над сиденьями.

— Помочь, амиго? — хлопнул я его по плечу и, не дожидаясь ответа, подхватил сумку. У-ух, ничего себе! Что ж он там такое везет? Статую, что ли? Неподъемно.

— Везу еду детишкам, — прочитав в моем взгляде удивление, ответил он. — Целый год работал в Эквадоре, и вот наконец домой. Но деньгами везти нельзя — опасно, отберут. Вот и тащу сразу пропитание.

— А раньше как передавал семье заработанное? — опешил я. — Ну, весь этот год, имею в виду.

— Да никак не передавал. Жена запасливая — с детишками ели то, что в прошлом году привез. Я ж не могу часто ездить — не пустят или с фермы уволят. А в Перу такой работы я не найду! Смотри — сколько сейчас еды везу! Вот обрадуются! Даже шоколад им купил, представляешь?

Конечно, нет, я и представить себе не мог такую реальность. Люди вынуждены годами пропадать вдали от семьи — не в путешествиях за мечтой, даже не на заработках в Польше для лучшей жизни, а просто чтобы прокормить семью и буквально привезти мешки еды.

После тридцати часов в автобусе мое лицо выглядело как блин, поясница выкручивала пируэты, а ноги не влезали ни в одни кроссовки. Но сил лежать или сидеть совсем не было, поэтому сразу после заселения в отель и завтрака я решил пройтись, чтобы разогнать отеки. Не успел скачать карту, не знал, куда сворачивать. Отельчик стоял в глубине улицы, и я попробовал брести чисто на бриз, по ощущениям.

Чувствование пространства «на ощупь» сработало — я таки вышел на побережье и сразу был поражен. Набережная Лимы представляла собой не спокойный променад, а высокие скальные утесы с бушующим пенистым океаном внизу. Меня наконец-то охватили свежесть и обаяние природных обрывов, жизнь и кровь потихоньку возвращались в тело, а усталость отступала. Я видел заливы Тихого и в Гуаякиле, и в Колумбии, но во всей его мощи открытый океан я встретил именно здесь.

Города, которые стоят у берега океана, всегда имеют особенный, четко выраженный шарм, свое лицо. Лима не стала исключением, и за счет рельефов картинка была еще более созерцательно-завораживающей, чем обычно.

Вообще-то берега Лимы считаются некупабельными из-за холодных течений и рваных спусков, но в тот момент я не мог упустить эту бодрящую возможность. Минут за пятнадцать я высмотрел более-менее безопасный откос и вприсядку, аккуратно спустился к воде. Ощущения холода и энергии океана смыли все — физическую усталость, эмоциональное напряжение и все плохие мысли. Я был чист, как прозрачный сосуд.

Днем я встретился с Юлей — украинкой, которая лет пять назад, не планируя, переехала в Перу, вышла замуж и работает профессиональным гидом — сопровождает «Орла и решку», частных туристов и, конечно же, наши группы путешественников One Life.

О Юле я слышал много и давно — ее обожали все наши туристы за юмор, умение интересно подавать информацию и необычную харизму. Однажды перед нашим туром она специально выкрасила волосы в розовый, чтобы разыграть группу и быстро раззнакомиться. На встрече со мной она уже выглядела более «обычно» — с длинными белыми волосами, но при этом очень стильно — со множеством перуанских украшений на шее и руках, в пастельного цвета сарафане и с яркими губами. Такие гиды придают шарма любому месту, о котором они рассказывают, и именно с такими я всю жизнь стремился работать. Поэтому знакомство оказалось особенно приятным.

Мы гуляли по набережной, рассматривая романтичных перуанцев, в обнимку наблюдающих за океаном прямо на газонах. Такого количества целующихся людей я не видел никогда — очень любвеобильная нация, это сразу бросается в глаза. В целом, несмотря на ламповую атмосферу у океана, Лима произвела впечатление очень развитого мегаполиса — с небоскребами, красивыми мостами и, конечно, шикарными ресторанами перуанской кухни. Город вообще считается одним из мировых гастрономических центров — перуанский фьюжен отлично отображает весь микс индейских традиций и современности с западными экспатами, начавшими съезжаться в развивающуюся столицу. Обилие концептов в интерьерах, блюдах, подаче, даже посуде — Юля привела меня в один из лучших ресторанов Лимы с открытой кухней, и мы от души насытились диковинными блюдами из морепродуктов. Тотальная роскошь и удовольствие, особенно после автобусного ада крайних дней.

После ужина с Юлей, около полуночи, я возвращался домой по району Мирафлорес. Набережная светилась теплым светом фонарей, вдали шумел океан, мимо проходили влюбленные парочки, пробегали поздние спортсмены-бегуны. На одном из парапетов я заметил дедушку лет 70. У его ног лежала шляпа для милостыни, а сам он сидел чуть на возвышении, держа в руках книгу. Он читал эту книгу и на некоторых моментах от души смеялся. А потом, когда видел, что на него смотрят люди, опять становился серьезным. Но, доходя до смешной страницы, опять начинал хохотать и улыбаться, как ребенок. Я остановился и тихонько начал со стороны его снимать.

Спустя мгновение он увидел меня, улыбка ребенка сошла с его морщинистых век, он вернулся в свою действительность, и взгляд его мгновенно стал грустным. А мне стало очень неудобно и, растерявшись, я резко развернулся и пошел прочь. Стало стыдно и за свою мальчишескую глупость с камерой, и за дорогущий ресторан с гребешками. Пройдя два квартала, увидел светящуюся витрину Supermercado, зашел в магазинчик купить воды, а мысли о дедушке не покидали.

Взял две бутылки воды, красного вина и, не найдя стаканчиков, две большие чайные чашки. Почти бегом двинулся к тому самому парапету. Еще чуть-чуть… Еще…

Вот вроде это место. Нет, дальше, там был фонарь, который его подсвечивал. Еще сто метров. Вот он! Вот! На парапете уже никого нет… Снова в момент становится очень грустно. Не знаю, что мною движет, не даю разуму диктовать свой анализ. Иду в обратную сторону от дома по набережной и вдруг вижу впереди маленькую, чуть сгорбленную фигурку. Ускоряю шаг, догоняю.

— Disculpo, segñor! — аккуратно обратился я к силуэту.

— Si? — развернулся пожилой мужчина, и я узнал эти усталые глаза.

Мигелю 72 года, уроженец Каракаса, врач-офтальмолог с ученой степенью.

— Всю жизнь лечил людям зрение, а теперь сам плохо вижу, — добродушно пошутил он, не пытаясь вызвать и тени жалости.

Его сына бросили в тюрьму в Венесуэле из-за попытки торговли — пытался выжить и прокормиться. Двадцати семи долларов зарплаты не хватало на семью из четырех человек, но попытаешься выкрутиться — тюрьма. Супруга умерла, невестка с внуками — как беженцы приехали через Колумбию и Эквадор в Перу. А он — за ними, босыми ногами пройдя горнило границ для беженцев.

Я разливал вино в чайные чашки, делал глотки и молчал, внимательно всматриваясь в мокрые глаза Мигеля. Он говорил на испанском, я не знал хорошо язык, но все понимал и чувствовал.

— Знаешь, почему мои глаза стали плохо видеть? — помогая жестами, спросил он. — Мне больно видеть сейчас эту несправедливость. Я плохо вижу. Но когда беру в руки хорошую, добрую книгу — ко мне приходит зрение. Я могу читать, понимаешь? Я могу быть там, где я молод. Когда жива моя жена, когда любимый сын растет в нашем доме, а не находится в тюрьме. Тогда я все вижу.

Я ничего не мог ни спросить, ни добавить — лишь кивал и вытирал ладонью припухшие веки. В какой-то момент почувствовал стыд, что не могу поддержать этого человека, но потом понял, что мои слова были совершенно не нужны. Этот контакт рядом, распитая на берегу бутылка вина и желание внимательно слушать, возможно, были для него определенной опорой в тот вечер. Я это почувствовал и очень хотел в это верить.

Придя домой, я все никак не мог уснуть — мысли и чувства гудели внутри, не давая погрузиться в спокойное состояние. Чтобы хоть чем-то себя занять, я начал работать над картой маршрута — тут-то и заметил пройденные сорок тысяч. Отмечать и радоваться не хотелось. Пришла только мысль, что, перемещаясь по миру, я могу так побыть рядом с людьми, которым это может быть нужно. Приободрить неуверенного в себе колумбийского водителя, выслушать одинокого старика, рассказать необразованным деткам про географию планеты.

У каждого свой путь. Но проходя его, мы можем привнести каплю тепла в жизни других. Ради этого точно стоит и двигаться, и жить.

На второй день Юля продолжила свой гастрономический экскурс: утро начали с рыбного ресторанчика на берегу, где только час назад выловленную рыбу выкладывают на прилавке, ты тыкаешь пальцем в самую красивую, и ее сразу же при тебе готовят на гриле. Заправили мы это все коктейлем «Писко-Сауэр» — с ним вообще связана отдельная история. У Чили и Перу много яблок раздора по поводу национального достояния, а этот коктейль — настоящая заруба. Перуанцы божатся, что готовили его еще семь поколений назад, чилийцы — что еще до появления соседей на горизонте. Мне, честно говоря, было все равно, чье это на самом деле достояние, — когда в десять утра нам забабахали целый литровый чайник нектара, я понял — жизнь удалась.

Вокруг царила изысканная богемно-творческая атмосфера — без пафоса, а именно — сбор интеллигенции, где за каждым столиком хотелось украдкой наблюдать. Но украдкой и незаметно не получилось — все лучи славы были направлены на двух белых и каждое наше движение было на виду. Нас это, в принципе, устраивало — мы чувствовали себя известными актерами в съемочном павильоне. Декорации расставлены, массовка готова, мы сели в кадр — играем парадную жизнь. Только мы ее не изображали, а реально чувствовали каждой клеточкой тела. Не замызганными автобусными сиденьями едиными, как говорится!

— Не возражаете? — услышал я приятный испанский тембр за спиной. Судя по звуку, голос принадлежал явно не девочке. — Не разбавите ли вы нашу скромную компанию в это прелестное утро?

Слух меня не подвел — за моей спиной стояли женщины (бабушками их назвать просто язык не поворачивается) лет семидесяти, которые выглядели так, будто только вышли из фильма Вуди Аллена. Я резко засомневался, кому же на площадке была отведена главная роль. Полный парад: яркий маникюр, брючные костюмы с шляпами и сумочками в форме конвертов, броская помада и полный визаж — у меня отпала челюсть. Если за всю кругосветку я и встречал женщин, которыми восхищался так, что Маруся могла бы и приревновать, — то это были эти бабульки. Столько жизни я не видел даже в европейских дамах, проводящих все выходные за газетой и чашкой кофе на солнечных террасах.

— Так вы муж и жена, получается? На свидания ходите? — спросила первая с изысканным именем Эльза.

— Да нет, второй раз в жизни видимся. У Юли дома муж, меня в Украине ждет любимая. Я уже почти год в кругосветном путешествии, очень по ней скучаю, — пустился я в романтические излияния души.

— А как же курортные романы? — искренне удивилась и даже немного расстроилась вторая миледи, Фота. — Разве путешествия не для этого созданы? — Красивая история про ту самую единственную наших двух подруг явно не вдохновила.

— Не стройте из себя музей невинности, дорогой. Вы слишком красивый мужчина для этого, — томно произнесла Эльза, потягивая сигарету через серебряный мундштук с красными камнями. — А я сильно грущу, когда такая красота просто так пропадает.

Целое утро мы слушали истории о захватывающих романах, рассуждали о ценности впечатлений в жизни и делились опытом неудачных браков. Все, кроме Юли, оказались в этом спецы. Эльза и Фота просто вдохнули в меня новую жизнь. В душе сколь ты молод — можно и выглядеть шикарно, и вести себя, и коктейли с самого утра распивать, и с молодыми иностранцами флиртовать — все в голове.

Распрощавшись с новыми подружками, мы двинулись к одному из мысов неподалеку от Лимы, с которого, по легенде, когда-то прыгнул монах за своей возлюбленной. Сейчас на самом верху утеса расположен небольшой монастырь, и каждый день происходит необычное действо — за ним мы и поехали понаблюдать.

Юля держала интригу, поэтому я до последнего не понимал, что же интересного может меня ждать в монастыре. Но картинка с мыса открылась потрясающая — еще более сложный и опасный рельеф, чем в Лиме, еще более безжалостная стихия океана внизу и еще более высокий утес — метров пятнадцать, не меньше. От порывов ветра и высоты захватывало дух. И тут я увидел темную фигуру на самом краю обрыва.

Мужчина в монашеском одеянии с длинным капюшоном и с распростертыми руками вещал что-то толпе. «Необычный формат воскресной службы, — подумал я. — Неужели монаху обязательно так рисковать и ходить по тонкой линии скалы, чтобы прихожане услышали его речь?»

— Это перуанцы настолько разленились в вере, что священнику приходится устраивать представления, чтобы сохранить их внимание? — пошутил я, повернувшись к Юле.

Но тут же осекся. Произнеся последнюю фразу, монах развернулся лицом к клокочущему океану и начал креститься, наклоняясь в сторону обрыва. «Да это же суицид!» — резко дошло до меня. Почему его никто не останавливает? Надо что-нибудь сделать!

Я крикнул что-то несвязное Юле и бросился к толпе, восхищенно глядящей на проповедника. Они что, совсем умом тронулись в своем религиозном экстазе? Надо его остановить!

Взмах рукой, оттолкнулся, прыжок… Я не успел ухватить его за подол мантии, он выскочил прямо перед моими глазами. В ужасе я последовал за завороженными зрителями, перегнувшись через самодельный парапет и выглядывая человеческую фигуру в бушующей воде. Я почувствовал, как все люди рядом со мной сжались, у них перехватило дыхание — кто-то даже издал непроизвольный громкий звук. Неужели вы только сейчас поняли, народ? Что с вами происходит?

Пять секунд, десять, двадцать… «Ну, давай же, старик, давай! Цепляйся за жизнь!» — с испариной на лбу повторяю я. Еще никогда мне не приходилось своими глазами видеть самоубийство — надеюсь, что больше и не придется. Внутри липкое чувство страха, беспомощности и даже отвращения — очень трудно описать всю палитру эмоций.

И тут наконец в воде появляется голова, а вокруг нее на волнах болтается черный костюм. Кажется, он гребет к скале! Ура! Вокруг я слышу восхищенные выкрики и аплодисменты — все-таки очень странная у них рефлексия.

— Ты ему чуть трюк своей истерикой не испортил, — подошла сзади смеющаяся до слез Юля. — Если бы в своей попытке спасти утопающего ты уцепился за его плащ — катились бы кубарем, причем вместе.

— Трюк? Какой трюк, Юля? Он явно топиться собирался — ты что, не видела? — возмущенно затараторил я.

— Ага, видела. Он так по 25 раз в день топится. Если б я знала, что ты такой впечатлительный, — лучше бы предупредила о сюрпризе.

Мужчина в монашеской одежде тем временем вскарабкался по шатающимся камням обратно на высоту пятиэтажного дома, с одышкой поблагодарил публику и помахал рукой в ответ на ликующие возгласы. И только сейчас я увидел широкую перевернутую шляпу, заполненную деньгами, у парапета. Все резко стало на свои места. Эти люди — никакие не прихожане, а обычные туристы, как и я. Только с более устойчивой психикой. А мужчина — местный Арлекин, зарабатывающий деньги завораживающими представлениями.

— Зачем вы это делаете? — не выдержал я и подошел к развлекателю, как только тот слегка обсох и отдышался. — Не легче выучить две песни на гитаре и петь на набережной?

— Песнями много не заработаешь, разве что на еду. А у меня две дочери, им нужна нормальная жизнь и хорошее образование. Прыжки вызывают больше эмоций, люди больше оставляют. Я тут такой один, а музыкантов — масса, — спокойно пояснил прыгун, будто рассказывал совершенно обычную историю профессии.

— Но это же опасно для жизни! — не унимался я. — А что, если оступитесь, разобьетесь, утонете? Кто тогда дочерям поможет? Так ли нужны эти деньги?

— Еще больше нужны, амиго, еще больше. Я раньше и по тридцать раз в день прыгал — тогда больше зарабатывал. А сейчас могу только двадцать, старею. Но я прыгаю двадцать пять лет подряд, знаю каждый выступ этой скалы. Она для меня безопаснее, чем лестница на чердак в доме, — ухмыльнулся он. — Так что ты за меня не переживай. Лучше монетку кинь, если не жалко.

Я достал из карманов весь кэш, который у меня оставался в перуанской валюте, и высыпал ему в руки. Его глаза, и до этого наполненные теплом, засияли благодарностью.

Я был очень потрясен и тронут человеком, десятки раз в день совершавшим опасный ритуал ради счастья своих близких. Хоть он и был уверен в безопасности прыжков — безопасность эта была призрачной. Сильные течения, соскользнувшая нога, неправильный угол вхождения в воду, осыпание камней, в конце концов, — случиться могло что угодно! Не говоря уже о том, что приблизительно пятидесятилетнему организму очень вредно постоянно ощущать скачки давления и удары о воду — тем более столько лет подряд.

Действительно, когда на набережной поет паренек с гитарой, ты можешь кинуть монетку, а можешь пройти мимо — такие персонажи часто воспринимаются как фон. Тут, когда человек раскрывается в своей потребности и глубоких мотивах, проникаешься мгновенно — и даже становится грустно. Но как всегда вспоминаю, что это моя проблема, что мне грустно, — для человека это обычная реальность, и ему не нужны мои сантименты. Материальная помощь и ободрение — лучшее, что он мог от меня получить. Я отдал это с лихвой и большим удовольствием, поблагодарил Юлю за необычный опыт, и после обеда она отвезла меня со всеми вещами на вокзал. Снова в путь.

К поздней ночи я добрался до оазиса Уакачина, взяв с автобусной станции такси до отеля. Высадившись у входа, я сразу же проникся историческим духом старого колониального стиля: табачные терпкие запахи, поскрипывающие деревянные полы, широкие витиеватые лестницы, резные двери с арками во внутренний двор. Мне очень хотелось почувствовать себя выхоленным колонистом, но я вновь стоял у стойки регистрации потный, навьюченный сумками и валившийся с ног от усталости. Расписываясь на бланках и чеках и передавая свой багаж метрдотелю, я заметил, что оставил рюкзак со всей техникой и материалом на заднем сиденье такси. Ни номера телефона таксиста, ни номера машины у меня, естественно, не было. Без шансов, пиши пропало.

— Твою мать, в который раз! — агрессивно самому себе выкрикнул я, чем явно нарушил камерную атмосферу спящего отеля и удивил дворецкого. — Эти сутки трясучек в автобусах сведут меня с ума! Как все достало!

Мне, как подростку, хотелось просто пнуть лежащие на полу вещи от обиды, злости и непонимания, что делать дальше. Такие пики отторжения случались за весь «Большой Круг» крайне редко, всего пару раз — и каждый после того, как я до максимума истощал свой организм. На кой мне сдалось пропереться через всю Южную Америку меньше чем за месяц? Визовая задержка в Штатах снова аукалась мне, уже здесь, в Перу.

Пока я пребывал в трехминутной фрустрации, в дверь отеля позвонили, и дворецкий пошел открывать новому ночному гостю, оставив меня одного сокрушаться о своей скитальческой судьбе.

— Сеньор, это ваше? — услышал я и увидел водителя, держащего в руках многострадальный рюкзак с техникой.

Да как это возможно?! В довольно бедной стране, где люди просят милостыню на улице и сигают с огромной скалы в воду, чтобы заработать копейку, человек просто взял и вернул белому туристу рюкзак, заполненный техникой на тысячи долларов? Если мне так везет на людей, значит, я делаю все правильно. За секунду я встрепенулся, оставив все страдания за плечами, и начал горячо благодарить своего спасителя, пытаясь объяснить, что он для меня сделал.

— Я, гринго, теперь три дня буду ездить только с тобой! Дай мне свой номер и лупи цену, как для приезжих, — обещаю не торговаться. Я твой нереальный должник! Ты сделал мне большое дело! — и я обнял его, растрогавшись. Усталость сделала меня уязвимым по всем параметрам.

Только утром, хорошенько отоспавшись, я смог оценить красоту места, в которое попал. Вышел на балкон отеля и обомлел: вокруг насыпью стояли высокие дюны, словно окутавшие меня по периметру в 360 градусов. В круге, образованном этими бело-желтыми насыпями, словно божья слеза, разлилось небольшое озеро в виде глаза (по крайней мере, мне так показалось), по которому туда-сюда сновали романтические лодочки, а вокруг него прицепилась милая деревенька. Наверное, это лучшая иллюстрация оазиса с дюнами, что доводилось видеть в жизни.

В этом месте, известном также как Оазис Америки, на постоянной основе проживают около ста человек. По местной легенде, озеро возникло после того, как прекрасная принцесса была застигнута молодым охотником врасплох во время купания в бассейне. Девушка успела убежать, а бассейн превратился в озеро. Складки платья убегающей принцессы стали дюнами, окружающими Уакачину, а она сама вскоре вернулась к озеру и до сих пор живет в нем русалкой.

Русалки этой я не нашел, зато встретил кое-что поинтереснее: оазис живет за счет туристов, и, помимо чилла у озера, местные создали целую субкультуру гонок на багги по дюнам. Первым делом я направился испробовать местный вид развлечения и ни разу не пожалел: меня ждал реальный экстрим, потому что угол слета с дюн порой составлял до 60 градусов! Натуральная картина из фильма «Мэд Макс» с их здоровенными разрисованными жуками. Кроме того, можно было сделать сэндбординг: на доске для сноуборда скатиться с гребня дюны вниз. Причем не стоя на доске, а лежа на ней животом — как на санках в детстве. Выглядишь как катающийся на пузе пингвин, только все это на песке в пустыне, а впечатлений и песка в штанах — масса.

Багги же выглядели как железные насекомые из потустороннего мира — будто взяли и с диким ревом опустились с какой-то планеты в этот оазис. С невероятным драйвом они рассекали по вертикальным дюнам, на гребне скатываясь вниз и поднимая облака песочной пыли. С огромным возбуждением я раз за разом бросался ниц на доску для спуска и летел головой вниз. В детстве, когда удавалось стащить какое-нибудь деревянное сиденье из актового зала школы и выбежать с ним на горку, ощущения собственной крутости и адреналина зашкаливали. С возрастом эти чувства притупляются, и чтобы испытать тот самый прилив адреналина, люди бросают себя в невероятно опасные условия, иногда даже причиняют себе вред. Сэндбординг в Уакачине, конечно, не был самым безобидным развлечением в мире, но все же: при относительно адекватном уровне опасности я испытал такой сумасшедший кураж и экстрим, что после катания еще полчаса не мог отдышаться. Точно как в детстве!

Последним подарком оазиса был фантастически багрового цвета закат, который романтично провожал мой автобус, следующий в город Куско. В очередной раз направляясь к вокзалу не просто без билета, а даже без малейшего понятия, можно ли его купить, я заметил, что такие мелочи меня больше не пугают: на месте разберемся. Видимо, все-таки к любому уровню инфраструктуры и комфорта привыкаешь. На первых порах пути я то и дело удивлялся, как люди живут в этом хаосе, а теперь принял его и будто сам стал частью системы.

Судя по карте, переезд в Куско казался маленьким отрезком дороги — как из Киева в область выехать. На самом деле дорога заняла восемь часов из-за горной местности. Целую ночь автобус петлял среди горных дорог, аккуратно освещая короткие участки тропы желтыми фарами. Я снова заметил за собой изменение — больше не хотелось от напряжения впиваться в сиденье и лезть к водителю с вопросами, я просто скрутился калачиком и мирно дремал, только изредка просыпался на особо крутых поворотах. То ли к опасным дорогам привык, то ли это песочные катания так меня укачали.

Приехав на рассвете в Куско, я снова был впечатлен: изначально воспринимал этот городок как блеклую туристическую точку, откуда все просто разъезжаются по экскурсионным маршрутам, но оказалось, что сам город заслуживает отдельного внимания.

Когда автобус выехал из очередного серпантина, передо мной, прямо за панорамным стеклом, начали раскрываться крыши, площади и парки, аккуратно рассыпанные по ущелью. У меня снова появилось ощущение, что Перу — словно гряда жемчужных раковин, в которых самая ценная сердцевинка — это сама природа с ее умопомрачительными красотами. И лучшие места аккуратно припрятаны сложностями логистики и рельефа, как в шкатулках. Можешь проехать мимо и пропустить жемчужину, даже не узнав о ней, но если преодолеешь сложный путь, драгоценность откроется тебе во всей красе. Так было с оазисом Уакачина, так теперь случилось и с Куско.

Я заселился в старинный отель, размещенный прямо на территории действующего монастыря, и решил перекусить на уличной ярмарке, раскинувшейся на центральной площади города. Там же впервые встретил тот самый перуанский колорит, о котором трубят на весь мир: улыбчивые уличные торговцы, разодетые в шерстяные пончо с причудливыми шляпами с бахромой, которые носят детей прямо за спиной в тряпичных рюкзаках (вроде наших самодельных слингов, но выглядят скорее как перевернутая сумка кенгуру), диковинные овощи и фрукты на прилавках и разнообразие непривычных вкусов. Я решил попробовать всего по чуть-чуть: взял эскабече (закуска из рыбы, выдержанной в белом сухом вине), севиче в цитрусовом маринаде, батат с брынзой и гранатовым сиропом и много свежих овощей.

Прежде чем собрать свою обеденную тарелку, я испытал муки выбора, простояв несколько минут у каждой из палаток, и, наконец определившись, решил отойти в сторонку от гипермикса людей и магазинов, чтобы рассмотреть скрытые дворики и перекусить в тишине.

Было заметно, что вся жизнь в Куско, как часто бывает с латиноамериканскими городками, крутилась вокруг площади с ратушей: и плиточку выложили, и информационные палатки для туристов поставили, и кафешек понаоткрывали. Пройдешь буквально пару улиц от площади — и ты попадаешь в более трушную историю. Ступенчатые полуразвалившиеся переулки, где дети гоняют мячи по пыльным дорогам, развешанное прямо на деревьях у домов белье, а из каждого окошка слышится музыка из старого проигрывателя или бодрое перекрикивание домашних. К главной площади до конца дня я так и не вернулся — там, конечно, было интересно, но тут была жизнь. Обычная, не прикрытая туристическим шелком, часто очень бедная. Но настоящая.

На следующий день (скорее, ночь) мне пришлось встать в три часа и выйти в холодное промозглое утро, чтобы к десяти взойти на гору, которой пророчат славу нового чуда света. О существовании этого места стало известно совсем недавно, первые туристы появились только в 2016 году. Гора открылась миру вследствие всемирного потепления, от которого растаяли снега и ледники и вся эта красота обнажилась. Тем не менее место очень быстро приобретает популярность среди посетителей Перу — как иностранцев, так и местных жителей, и вполне вероятно, что гора станет вторым Мачу-Пикчу в контексте популярности.

Округу обволакивал мерзкий туман и сырость, я взял все вещи, что были со мной, и натянул их сверху, но не помогло: ветер продувал насквозь, и я сонно ежился и старался согреться на автобусном сиденье, пока нас везли к стартовой площадке. После горячего кофе с мясным пирожком терпеть погоду стало немного легче, и мы начали свой долгий путь наверх. 5200 метров — серьезная высота, и многие туристы брали лошадей, не в силах карабкаться на гору в разреженном кислороде. И таких желающих было много — от семидесятилетних бабулек до весьма молодых и сильных мужчин (видимо, некоторые организмы с горной болезнью справляются особо тяжело). Как оказалось, наличие лошади у семьи — признак большого богатства в этом регионе, потому что тогда ты можешь поднимать наверх туристов и зарабатывать хорошие деньги. В нашем мире признак статуса — это машины, яхты и загородные особняки, а тут — лошади. Как несколько веков назад.

В отеле мне бесплатно предложили листья коки (относятся к семейству кокаиновых, но привыкания не вызывают) и даже баллон с кислородом, помогающий от горного недуга. Использовать баллон я не захотел, а вот пожевать зеленые листики не отказался — и не прогадал: зарядило отлично. То ли сыграл свою роль общий тонус, то ли двухдневная акклиматизация в районе Куско — но подъем мне не показался слишком сложным. Горы — это обоюдная энергия: ты тратишь физические силы, но получаешь гораздо больше: необъяснимый заряд силы, распирающий изнутри. Главное — эту полученную энергию правильно аккумулировать и направлять.

По пути на гору от усталости отвлекали маленькие селения настоящих индейцев в традиционной одежде, которые даже не говорили по-испански — только на кечуа. Девушки и женщины были одеты в яркие одежды с неизменным атрибутом — пестрыми вышитыми шляпами, напоминающими абажуры. Тут все смешалось: погонщики гаучо, бабульки, резво прыгающие по холмам, и младенцы, растущие так далеко от нашей европейской стерильности.

Несколько часов мы карабкались, меся грязь под ногами, и наконец поднялись на смотровую площадку на высоте 5200 метров. К сожалению, погода нам не благоволила, и абсолютно весь вид был затянут плотным туманным молоком. Отовсюду слышались разочарованные вздохи и ворчание — мои попутчики из группы явно не радовались такому бессмысленному подъему. Да и я малость расстроился: ведь не только проехал полмира, чтобы просто взобраться на эту гору посмотреть, как многие из них, но и возлагал на это место большие надежды, чтобы запечатлеть эту красоту для других. И вот все они развеялись — в отличие от тумана. Спустя пару минут расстроенные туристы начали спускаться к автобусу, а я решил рискнуть и остаться еще на часик, чтобы потом затесаться в следующий по расписанию трансфер другой группы. Вообще-то так, наверное, было нельзя, но мне совершенно не хотелось отсюда уходить ни с чем.

Тем более что в горной жизни здесь и без панорамы можно было найти что-то интересное: например, понаблюдать за местными жителями. Заказав у торговцев чай, я постарался пообщаться с ними и поснимать на камеру. Туристы поднимались, делали грустные фотки тумана и спускались, а рядом с ними кипела совершенно иная система: целые семьи зарабатывают себе на жизнь тем, что делают чай и предлагают какие-то местные конфеты для иностранцев. Один готовит напиток, второй тут же смотрит за младенцем, третий просит у соседа разменять сдачу, все что-то друг другу передают, выкрикивают, шутят. Как кровеносная система — туристы ее не замечают, но вот она, есть.

Когда плывешь на круизном лайнере или туристом приходишь в такие места, создается ложное впечатление, что вокруг нас крутится вся Вселенная. Что мы тут самые главные — для нас площадку построили, туалеты поставили, чаечек необыкновенный наливают. Все вокруг создано для того, чтобы нас обслужить.

И да, в какой-то степени это так, потому что, расплачиваясь за предоставляемые местными людьми услуги, тем самым мы даем им возможность зарабатывать и как-то выживать в этом мире, поэтому они стремятся создать хоть какой-то сервис. Да вот только крутится все совершенно не вокруг нас — мы пришли и ушли. И абсолютно не заметили, что тут царит параллельный мир. У них тут свои истории: у кого-то торговля не идет, у кого-то любовь, взаимоотношения, еще какие-то проблемы. И для них мы просто люди, которые купили чай и пошли дальше. А они остаются, пакуют свои котомки, радостно пересчитывают все, что смогли заработать тяжким трудом, и, обнимая своих детей, спускаются с этой высокой точки в утлые хибарки, чтобы завтра снова встать в три утра и проделать путь на гору, а на рассвете быть готовыми налить теплого чая временным людям. И что восхищает — свою нелегкую жизнь они проводят с улыбкой на лице, им хватает сил искренне радоваться жизни.

Мне очень понравилось сместить точку восприятия с того, что происходит со мной и мне подобными, и вплотную посмотреть на тот механизм, который находится рядом. Где я — просто внешний элемент.

Я перепробовал чай, наверное, у каждого торговца — во-первых, не хотелось никого обидеть, а во-вторых, уж очень им было интересно перекинуться парой слов со странным туристом, отбившимся от группы и почему-то интересующимся их жизнью. В этой суете я совсем не заметил, что небо наконец посветлело и выглянуло солнце.

— Смотри, друг! — крикнул один из торговцев и ткнул куда-то за мою спину. — Ты ж сюда все-таки не за чаем пришел!

А за спиной уже творилось чудо. Название Радужная гора (Виникунка) полностью оправдалось необычным разнообразием цветов: даже при плохой туманной погоде я насчитал сразу шесть — желтый, красный, белый, голубой, серый и оранжевый. Но самым впечатляющим стало то, что цвета идут один за другим, опоясывая гору и ее вершину, — все это похоже на какой-то разрезанный исполинский торт.

Я был в шоковом восторге — причем именно потому, что мысленно уже давно попрощался с идеей рассмотреть каскадную мягкую породу. Но вот она сама предстала передо мной во всей красе — нужно было только подождать.

Из всей Южной Америки Перу показалась мне наиболее самобытной и сохранившей свой дух страной, несмотря на туристическое лидерство в регионе. Принимая миллионы путешественников со всего земного шара, местные остались верны именно своим обычаям и традициям и очень ими гордятся. Аутентика просматривалась во всем — национальных одеяниях, умении держаться, разговорах, образе жизни. Не подстраиваться под то, что диктует глобализация, а умело продавать свое как самое ценное. Это настоящее искусство баланса, и многие народы могли бы поучиться у перуанцев.

После спуска с горы мне нужно было еще на один вечер остаться в Куско — уютном городе на блюдечке среди гор, чтобы следующей ночью снова выехать к визитной карточке Перу — тому самому Мачу-Пикчу. Чтобы туда попасть, нужно сначала сделать крюк вокруг горы на автобусе, а потом пересесть на «хрустальный» поезд с панорамной стеклянной крышей и огромными окнами. Современный красивый состав, стилизованный под старину, — он уже сам по себе был достопримечательностью. Бронировать билет нужно заранее, поэтому Юля купила его для меня еще в Лиме, буквально забрав последний. И вот ты начинаешь быстро лететь посреди этой всей панорамы и даже не знаешь, в какую сторону смотреть — везде ошеломительно красиво. Горные реки, долины, ущелья, изумрудные склоны и поляны — и ты движешься к новой запрятанной жемчужине. Природный Диснейленд в реальности.

Уже на подъезде чувствуется, как поток людей увеличивается, — кто поездом, кто автобусом, кто машиной, все стекаются к главному донору Перу, который кормит всю страну. На стартовой точке людей пускают порционно, чтобы все плюс-минус ходили группками. Меня такая перспектива не очень устраивала — хотелось прочувствовать место, а не топтаться в толпе, поэтому я зашел вместе со своей группой, а потом нарочно отстал, якобы зазевавшись, чтобы созерцать красоту в одиночку.

Перед входом в комплекс я почувствовал небольшое волнение — очень часто распиаренные места оказываются всего лишь привлекательной картинкой, и мне очень не хотелось переживать разочарование из-за Мачу-Пикчу. Но волновался я зря: с первого взгляда на удивительную мозаику зеленых пиков, раскинувшихся по острым обрывам гор, я не смог удержать во рту восхищенное «Вау!».

Поднимаясь на хорошую высоту, ты ходишь над облаками, под облаками, сквозь облака — ощущения очень необычные и мокрые, но приятные. Древнее инкское святилище представляет собой действительно невероятный каскадный комплекс древних храмов. Очень долго ученые бились в попытках понять, почему для храма выбрали такое труднодоступное место — и несколько лет назад опубликовали догадку, что секция построена на вершине узкого хребта, чтобы уберечь его от лавин, оползней и наводнений и защитить местные поселения у подножия.

Линии построений снова выглядели расчерченными под линейку — ну что за четкий народ были эти предки современных перуанцев?

С Мачу-Пикчу открывается вид на соседнюю гору Уайна-Пикчу, а оттуда — самый полномасштабный вид на город. Я не смог удержаться, чтобы туда не залезть, для чего пришлось изрядно попотеть на скользких мокрых склонах. Многие люди по пути бросали эту затею и разворачивались назад, но вместе с кучкой таких же настойчиво-отчаянных, спустя час подъема таки удалось добраться до вершины пика. Найдя свободный кусочек вершины, я уселся передохнуть на высоких каменных ступенях.

Как вдруг услышал что-то удивительное — буквально в паре метров от меня парень, вдохновленный красотой, начал играть на укулеле, а его спутница очень красиво подпевать. Окутанные амфитеатром гор и каменных сооружений, звуки будто лились со всех сторон — это было очень успокаивающе, красиво, и мы все в едином потоке с отдыхающими ловили дзен. Как вдруг его кто-то нарушил.

— Тут запрещено петь! — услышал я грубый неприятный голос и, открыв глаза, увидел грозного охранника. — Замолчите!

— Но почему? — искренне удивилась девушка. — Мы не нарушаем никаких правил, не пытаемся заработать. Нам просто хорошо, и мы так проживаем момент, никому не мешая. Что в этом плохого?

— Это запрещено, — охранник был типичным служакой, не способным прочувствовать атмосферу мгновения и знающим только слово «приказ». Такие есть в каждой стране и каждом городе — и говорить с ними на «человеческом» языке — пропащее дело.

К моему удивлению, никто из местных, до этого явно наслаждавшихся музыкой, не вступился за музыкантов. Я не смог сдержаться. Уж очень мне нравилась картинка, открывающаяся перед глазами, именно с их аккомпанементом. Десять минут я аккуратно, но с напором пытался договориться со служащим — и тот наконец отступил.

— Ладно, бренчите, — недовольно бросил он, уходя, — только чтобы негромко и недолго. Иначе выгоню.

Ребята искренне поблагодарили за поддержку и продолжили свой интуитивный концерт, а я все сидел рядом с ними на камне, расплываясь в приятной неге, абсолютно потеряв счет времени.

Самыми же прикольными жителями зеленых холмов стали ламы и альпаки, дружелюбно облизывающие паломников и сующиеся мордами прямо в фотоаппарат для веселых селфи. Их не то что не смущали, а даже развлекали люди вокруг — таких забавнейших и компанейских животных я давно не встречал. Не знаю почему, но не после Лимы, Уакачины и Радужных гор, а именно после селфи в разноцветном пончо с альпакой для меня ожила картинка, которую я ожидал увидеть в Перу. Найти этих животных было не так просто: сегодня 90 % мировой популяции, то есть 3,5–4 миллиона голов, живет в Южной Америке, из них четыре пятых — в перуанских Андах, на высоте от 4000 до 5000 м над уровнем моря. То есть с ними можно либо встретиться в зоопарке (вообще не мой вариант), либо, будучи суперлюбителем, отправиться в горы, к их натуральной среде обитания.

Самое мимимишное в альпаках — косматая запутанная челка, так смешно спадающая на глаза. От этого периодически кажется, что они косятся, и становится еще смешнее. Я гладил их, обнимал и жал лапы — а они только довольно фыркали и отвечали взаимностью на каждое проявление нежности. Вот бы зарыться в их теплую шерсть и проваляться тут целый день на травке!

Дальше мой путь лежал к геоглифам пустыни Наска — одной из главных загадок Перу и всей нашей планеты в целом. Линии Наска представляют собой череду гигантских рисунков, раскинувшихся на территории приблизительно 300 км², или же протяженностью 50 км с севера на юг и 5–7 км с востока на запад, очертания которых можно увидеть только с высоты птичьего полета.

Прежде чем заказать себе обзорный вертолет, я снова запасся техническими данными, чтобы быть уверенным, что мы не поднимемся на высоту трех тысяч метров и не наберем скорость выше трехсот километров в час, — иначе такой полет мог бы считаться рейсовым и создать проблемы для наземной кругосветки без перелетов. Получив все официальные бумаги, подтверждающие «законность» моего поднятия в небо, я отправился к полю для посадки в свой микродельтаплан (он был действительно крошечным, в него помещались только я, пилот и гид, рассказывающий о значении рисунков).

Я не мог понять, как доисторический человек мог с такой идеальной точностью компьютера будто лазером вывести изображения животных, иероглифов и разных нечеловеческих существ на песке. Рисунок паука длиной 46 метров, колибри диаметром 50 метров, огромная ящерица. Ширина одной борозды — десятки метров, в голове не укладывалось, как можно создать такие картины, не имея возможности подняться в небо. Или же такая возможность была?

Пелена таинственности вокруг этого места добавляла особой атмосферы — с 1926 года, когда линии были открыты, исследователи публиковали все новые и новые догадки о происхождении геоглифов. Вроде как достоверно известно одно — они были созданы достаточно развитой цивилизацией Наска (ну не настолько же!) и назывались «самым большим календарем мира». Якобы с его помощью местные жители могли делать точные астрономические расчеты и вовремя проводить различные земледельческие ритуалы.

Хотя существует, конечно, и инопланетная теория — в 2014 году была проведена экспертиза человеческих останков, найденных в этом регионе, и ученые наткнулись на митохондриальные ДНК с мутациями, ранее не обнаруженными ни у человека, ни у приматов.

— А как это все тут не разрушилось и не размылось за все эти годы? — поинтересовался я у гида.

— Это ж пустыня, амиго, — начал объяснять он. — Тут дожди идут полчаса в год, поэтому и сохранились.

Несмотря на то что рукотворные сооружения обычно впечатляют меня гораздо меньше, чем природные, — этот опыт все же оказался интересным. Прежде всего из-за мистической пелены, витавшей вокруг пустынного плато. Людям нравится верить во что-то необъяснимое и потустороннее. Да и мне тоже.

Но нужно двигаться дальше — через Куско, Арекипу, Арику и Антофагасту до самого Сантьяго, в наиболее протяженную страну мира — Чили.

— Эй, амиго, где твоя еда и вода? — спросил у меня молодой парень в автобусной униформе. — Вы, гринго, всегда так — не заботитесь о себе. А тут Южная Америка, тут пустыня, это вам не Германия, — почему-то приняв меня за немца, ухмыльнулся Диего, и довольная улыбка расплылась на молодой физиономии.

Я не стал говорить Диего, что знаю, что такое автобусы-тысячники, которые преодолевают расстояния 1000+ км без остановок. Туалет — внутри. Еда — два раза в день, причем какой-то полный сухомятный shit и снеки. Остановки — только на блокпостах и при проверках салона полицейскими собаками. И один раз за весь путь на заправке — вот тогда-то и есть шанс чего-то докупить.

Я стоял без воды и еды, так как в последнюю секунду успел ухватить билет на отправляющийся автобус — тогда было не до супермаркетов. А на автобус, уходящий в 23:45, на который у меня был билет, я опоздал, хотя был уверен, что время у меня есть в запасе. Выехал из Арекипы в полдень, ехать около шести часов. Несмотря на то что в реальности оказалось восемь из-за перехода границ, все равно оставалось больше пяти часов на все дела. Что за черт? Как — «автобус уже уехал»?

— Будь внимательнее со временем, амиго! — весело подмигнул Диего. — В Чили время отличается на два часа от перуанского!

На два, Карл! Такой подставы я никак не ожидал. Ну уж ладно — перебьюсь автобусным подножным кормом, бутерброд бы мне комфорта не добавил. Главное, успеть пробраться в Сантьяго и поскорее пересесть на арендованное авто — тогда я наконец буду сам себе хозяин! А пока — беспорядочно-беспокойный сон на сиденье у туалета в позе «матюком» и бесконечная красота пустыни Атакама и Тихого океана за окном. Моя на тот момент реальность.

«Тридцать четыре часа» — это ужасное количество времени я повторял себе всю ночь, как мантру. Это не вечность, не длина жизни, не годы — они скоро закончатся. Но в автобусе время будто течет по-другому: кажется, что в обычном мире все уже построили дома на Луне и договорились с искусственным интеллектом, а ты все едешь. А потом опять едешь. И потом еще чуть-чуть едешь. Когда говорят, что в Штаты лететь двенадцать часов, все начинают фыркать. Двадцать до Австралии — вообще катастрофа, на такое многие решаются максимум раз в жизни. И при этом ты сидишь в комфортном самолете, где тебя кормят-поят, развлекают фильмами, музыкой, а ты еще думаешь, что тебе некомфортно. После тех самых коматозных в моей жизни тридцати четырех часов в автобусе, который НИ РАЗУ! не сделал остановки, чтобы можно было выйти хотя бы вдохнуть воздуха и размять ноги, я больше никогда ничего не скажу о неудобстве в пути. Баста.

Ранним утром, громко фыркнув, белый автобус «Сан-Андрес» выбросил меня на центральном автовокзале Сантьяго. Глоток воды. Такси. Город просыпается, все вокруг жужжит и движется. Люди, машины, поезда, самолеты в небе… Давно я не был в мегаполисах.

В рент-конторе меня ждали новые возможности в виде своей машины, но и новые проблемы: оказалось, что въезжать с территории Чили в Аргентину ни с того ни с сего нельзя — нужно получить специальное разрешение, а ждать его — минимум семь рабочих дней. Такую задержку я никак не мог себе позволить, поэтому договорился, что машину я беру уже сейчас, а разрешение вышлют мне вдогонку, в Пуэрто Монт — крайний большой город перед границей с Аргентиной.

Пыльные сумки — в багажник, рюкзак — поглубже. Окна — настежь! Наконец-то! С визгом колес выскочил на артерию Сантьяго — все, теперь я на колесах и все в моих руках. От этого и больше свободы, и больше ответственности — путь предстоит неблизкий, до самой Ушуайи, и все это за считаные дни. В автобусе ничего от тебя не зависит, даже если опаздываешь на долгие часы — дергаться бессмысленно. А в машине — педаль газа в пол и едешь все быстрее, отчего появляется дополнительная уверенность.

В день приезда в Сантьяго-де-Чили я от усталости еле ввалился в номер и стоял под душем минут 40. Этот день решил просто посвятить себе — без маршрутов, встреч и даже камер. Сначала, впервые за всю кругосветку, побрил лицо наголо, а затем праздно шатался по улицам в темпе улитки, ел вкусную еду, пил вино, усевшись на газоне, и писал заметки для книги. До самого вечера я сидел в парке на траве под цветущей акацией и всеми фибрами чувствовал благоухание роз. Вокруг пение птиц, смех детей, пикники счастливых семей. Я — чистый, вымытый, побритый — сбрасываю пар последних сумасшедших дней на травке, где можно спокойно растянуться во весь рост, — что еще для счастья нужно?

На второй день попытался заэксплорить город и чуть-чуть поснимать — не пошло. Все, чего хотелось, — снова лежать на траве, читать книгу или слушать лекции о Вселенной на любимые эзотерические темы, а лучше всего — разговаривать с любимыми людьми. Поэтому набрал Марусю и болтал с ней целых три часа, в отличие от дежурных тридцати минут в день. Наконец-то не скомканно, а в красках смог описать все впечатления и картины, увиденные в Перу. Я так благодарил себя, что наконец послушал свой организм. На сто какой-то день ему явно нужна была передышка и дозаправка.

В последний, третий, день, отведенный для Сантьяго, я в шесть утра вскочил с кровати, заряженный, как солнечная батарея, — все, не могу без движения! Не зря говорят, что если не насиловать себя и дать вернуться в ресурс — то потом энергии выдается с запасом. Но главное, не перестараться с расслаблением — два дня, не больше.

Ведь не зря бедуины научили меня своей практической мудрости: если идешь через пустыню и твой путь долог — не ложись вечером у костра. Размякнешь. Расслабишься. Вечером будет хорошо, но утром встанешь разобранным и обмякшим после тепла и комфорта. Пришло время отрываться и исследовать Сантьяго-де-Чили!

Сперва я поднялся на гору Сан-Кристобаль на фуникулере, после спустился на подвесной дороге. А потом всю эту гору обошел с подъемом и спуском по периметру — энергия снова вернулась, надеюсь, до самой Антарктиды хватит!

Много ходил и ездил по городу, даже зарулил в какое-то гетто, где женщины-алкоголички с разбитым в кровь лицом скрывались от своих агрессивных возлюбленных. Жесть! Другая сторона города, которую я не видел ранее. В первые дни была только нежная нега семейных сюжетов вокруг. А оказывается, бывает и так. В целом Сантьяго показался мне более прогрессивным и западным городом, чем та же Лима, — самобытность слегка стерлась. И при этом очень спортивным — все время мимо меня кто-то пробегал, проезжал на велосипеде или сновал туда-сюда на роликах, электросамокатах или гироскутерах.

Наконец для себя сделал вывод, что больше всего мне нравится в кругосветке именно движение. Путь. Процесс. Все-таки не очень я люблю остановки в одном месте более чем на два дня. Ну, дальше такой роскоши и не предвидится — нон-стопом по всей галактике, пока не упрусь в конец суши. Романтика!

В понедельник, на 106-й день «Большого Круга», я выдвинулся в сторону главного морского курорта Чили — Винья-дель-Мар. На главной набережной города — Авенида Перу — увидел странную картину: молодые ребята катили небольшую тележку-корзину, в которой был пяток щенят. Люди подходили к повозке, брали щенков, давали что-то этим ребятам в руки и шли дальше. У меня сперва все похолодело внутри. Тут же вспомнилась жуткая, омерзительнейшая картина, которую я видел года два назад во Вьетнаме, — маленьких щенков продают, тут же перерезают горло и готовят на гриле для тех подонков, кто их купил. Я остановил этих ребят и начал выяснять — в чем дело?

Трудностей добавляло то, что они по-английски — ноль. Что-то пробрало меня внутри: просто схватил главного пацана за руку и не отпускал, требуя разъяснений: «ЧТО вы делаете со щенками???»

Ситуация начала накаляться, вокруг стали собираться люди и что-то лепетать на испанском, кто-то громко звал полицию. Меня не отпускало, и я жестко вцепился в руку продавца. Пусть объясняют при всех! Появился полицейский и, услышав наш непонятный двуязычный разговор, спокойно на отличном английском объяснил, что ребята просто раздают щенков всем желающим, а люди оставляют донейшн, если захотят. Фу-у-ух! Отлегло.

Я себя чувствовал очень глупо, но это была мелочь по сравнению с эмоциями, пережитыми во Вьетнаме. Пройти мимо такого я просто не мог. Я извинился перед ребятами и стоявшими вокруг, рассказав с помощью полицейского вьетнамскую историю. Ужаснувшись, они сразу же простили меня и стали обнимать в знак примирения — мировая вышла очень милой.

Я направил авто в сторону винной долины Касабланка. Пару лет назад я уже бывал здесь после экспедиции на Аконкагуа. Но тогда совсем не пил никакой алкоголь и даже не попробовал местного органического вина — пришло время исправлять эту оплошность. Винная культура Чили очень серьезно и быстро развивается, в каждом супермаркете в глаза бросается раздолье локальных мерло, каберне-совиньон блан, пино-нуар, шардоне, шираз — в общем, на любой ценительский и привередливый вкус. За тридцать лет из ничего неизвестные местные виноградники выросли до оазиса виноградных туров, который по известности и количеству поклонников скоро перещеголяет Европу.

Так быстро вырастить километровые виноградные раздолья помог климат: с одной стороны Чили омывает Тихий океан, с другой — прикрывают Анды. Осадки, поднимающиеся с океана, встречают на своем пути преграду из гор и оседают в долинах с виноградниками — уникальный микроклимат с хорошей почвой и природной ирригацией и является секретом винной success story.

Что интересно — чилийцы не оперируют понятиями «сухое» и «сладкое» вино, и чтобы выбрать напиток себе по вкусу, действительно нужно хотя бы немного разбираться в названиях.

Полетал красиво дроном над долиной, нашел дом-отель в стиле агритуризмо, заселился и в половине девятого вечера все еще купался в бассейне с бокалом вина под солнцем! В Чили удивительно поздно наступает закат. Это снова мне напомнило о балансе и принятии: даже если что-то происходит вне твоего плана и со знаком минус — дай время, будь спокоен, и этот минус может превратиться в плюс.

Из-за разницы во времени пару дней назад я опоздал на ночной автобус из Арики в Сантьяго — было из-за чего расстроиться, но я принял это как опыт и не впустил внутрь отрицательную энергию. В итоге — сейчас долгий световой день в Чили дает больше тепла, больше возможностей, больше времени видеть и ощущать всю красоту вокруг. Энергообмен во всем, каждую микросекунду жизни. Научиться бы замечать его не только в лучшие моменты жизни, но и в периоды, когда кажется, что ты на самом дне.

Вот так, наверное, и постигают дзен.