© Кокосов В. Н., текст, 2017

© «Страта», оформление, 2018

Не брал сон государя! Завтра будет особый день не только в жизни царя и народа русского – многих других народов рядом живущих. Завтра мир узнает, что он объявил войну шведской коруне!

Завтра, в год семь тысяч сто шестьдесят четвёртый[1] от сотворения мира в погожий майский день под перезвон колоколов московских церквей народу возвестят: Государь, Царь и Великий князь Всеа Великия и Малыя и Белыя Руси самодержец объявляет войну шведскому королю Карлу Десятому Густаву!

Может, и брат Фредерик тоже подаст свой голос? Ещё тринадцатого марта послана с князем Данилой Мышецким царская грамота к датскому королю, которую – в знак особой важности – государь подписал лично[2]. Фредерику III русский царь предлагал соединить усилия датского флота с русскими войсками и совместно действовать против Швеции.

Алексей Михайлович, тяжело дыша, слез с ложа, накинул комнатный зипун, сунул ноги в просторные башмаки, пересёк опочивальню и вошёл в свою рабочую комнату. На столе лежали оставленные с вечера бумаги. Не обращая на них внимания, он неторопливо направился к резному оконцу, распахнутому на ночь по его приказу, – по нежной коже полного лица, по бороде заструился свежий ветерок. За окном было темным-темно.

«Так же тёмны, верно, и мысли шведского государя», – подумал Алексей Михайлович. Не верил он Карлу. Тот прислал ему в минувшем году под Смоленск весьма вежливого посла Розенлинда, посол лил елей на уши, приятные слова рёк. Звал швед вместе растерзать Польшу с Литвой – причём соблазнял русского царя большими выгодами. Но эта охота более напоминала травлю, и, несмотря на многие обиды, ляхами причинённые русскому царству-государству, Алексей Михайлович не мог на подобное согласиться! Тем более он вернул уже Белую и Малую Русь, укрепился на Волыни и на Подолии, в Великом Княжестве Литовском, на старых русских землях, испокон века православными населённых! А сейчас его послы с польскими судят да рядят, как царя Алексея Михайловича и польским королём выбрать. Дабы раз и навсегда прекратить усобицы братских народов, разделённых уже не только латинскими обрядами, но и взаимными обидами.

Не ко времени. Ой как не ко времени идти войной на шведа! Совсем недавно как Земский собор и Переяславская рада затвердили присоединение Малороссии к его царству. Поляки признавать того не хотят. Да и среди казаков запорожских возникли волнения. Одни тянут к Варшаве, другие – к Москве. А иные – к шведскому «кузену», коий всю Польшу кровью залил. И Никон ещё… Со своими исправлениями в делах церковных какую Смуту среди попов и монахов посеял! Словно разворошил осиное гнездо! Ввёл поясные поклоны вместо земных, указал креститься щепотью, церковные книги исправлять…

Московский собор Никона поддержал, то есть сорок иерархов церкви, да Антиохийский патриарх Макарий и сербский Гавриил. Под ответом на вопрос Никона, как креститься до́лжно, все свои подписи учинили. А дал ответ мудрый патриарх Макарий. Государь запомнил его дословно:

Кто спорит! Надо, надо было наводить порядок – но не так же, как патриарх – железной рукой. Так боле воеводе пристало службу править. Москва ноне Свеча Православия, на неё ж равняться до́лжно и в делах!

А мор, прошлый зимой с Руси ушедший!

Государь поёжился, будто зимним ветром его обдало.

Сколь бед мор наделал! Прошлым летом и осенью самый страх был! Тула да Суздаль боле чем наполовину вымерли, в Поволжских градах да селениях уж и стонать было некому. А в Москве что деялось! Царица Мария Ильинична с детишками едва спаслась сначала в Троице-Сергиевском монастыре, опосля – в монастыре в Калязине. Спасибо патриарху – вовремя их из столицы спровадил. Считай – спас, ведь наследник престола отцовского, царевич Алексей Алексеевич, совсем кроха ещё!

Сам он тогда войну за Смоленск вёл, на Москве князя Пронского вершить дела оставил, а Никону письменно повелел столицу покинуть. И не зря! Слал ему Пронский письма о невзгодах, помнил государь его последнее послание: «В Москве и слободах православных христиан малая часть остается… а приказы все заперты, дьяки и подьячие все померли, и домишки наши пустые учинились». Потом лишь царице князь отписал в сентябре, дескать, почти вся Москва повымерла, да вслед письму и сам преставился! И донесли Алексею Михайловичу, что боле трёх десятков городов его царства охвачены мором! И никто не знал, как с этой напастью справиться.

Царицей Русь спасена! Настоящей государыней себя показала представительница славного рода Милославских. Повелела устроить карантины, заставы. На дорогах огромной державы палили великие костры, проверяли всех проезжих, их пожитки с товарами. Ежели было даже малое подозренье, что их касались больные, – всё нещадно сжигалось. А с письмами, даже царскими, так велела поступать: подъезжал гонец к костру и кричал, кому письмо везёт. С другой стороны костра садился за столик писец – и начиналось действо. Гонец громко диктовал слово в слово всё письмо, потом писец через пламя ему кричал, что записал. Убедившись, что не напутали, отправляли новое письмо по назначению, а старое гонец бросал в костёр и вертался туда, откудова приехал. Да и он тоже не сидел сложа руки: указал все деньги, посылаемые в Москву, перемывать.

И беда стала отступать. Но сколько людей поумирало! Хлебопашцев и тех, кого можно в войско забрать!

Да… Не ко времени эта война. Но отсидеться в сторонке нельзя. Догрызёт швед поляка – в нашу землю двинется. Разве ж можно слову королей, принявших ересь лютераньскую, доверять? Позвал на свою беду Василий Шуйский их полвека назад – по сию пору расхлёбываем. Всю Ижорскую землю потеряли, Тихвина и Гдова, самого Новгорода едва не лишились. Стыдно сказать – крепость Орешек ноне Нотебургом кличут, Корелу Кексгольмом прозвали. Ивангород в предместье Нарвы превратился. Тьфу, поминать гадко! И всюду – Никон ему не раз сказывал – всюду утесняют шведы православных. Лютеране со своими фогтами и пасторами так повернули, что только у них, нехристей, право есть. А с православных семь шкур драть мочно! И укорял его патриарх, всякий раз о том поминая, и требовал вернуть исконные русские земли под царскую руку. И дерзок был иной раз до крайности – корил: какой ты-де государь Всеа Руси, ежели у тебя по Неве шведы в крепостях расселись и русскими землями заезжих немчинов испомещивают. Главная ж задача великого государя – защищать православных!

И что возразишь? Прав Никон. И он, царь Всеа Росии, православным поможет! Сам-то на Ригу пойдёт – удар в самое сердце шведского господства нанести, но и к Неве войско направит.

Туда уж был отправлен – государь за этим проследил – верный человек, стольник Пётр Потёмкин. Тот самый, что год назад изгоном взял у поляков Люблин.

Мелкого шляхтича государь отметил ещё полтора десятка лет назад, когда, за верную службу отца став стольником, тот попал в число сопровождающих совсем юного Алексея на богомолья. Младший сын в скромной московской семье главным назначением своим видел службу государю, прекрасно понимал: стольник – предел мечтаний для незнатного дворянина. И служил из чести, не за злато! Но верных да глупых было в избытке. Государь, увы, часто убеждался: иной верный дурак таких дров наломает, что потом годами не соберёшь. Бона, даже святейший Никон со своими реформами подобно гишпанскому инквизитору несогласных через коленку ломает. Исправляй теперь за него, людей успокаивай!

Потёмкин был рассудителен, пытливым умом обладал. Таковых бы учёных мужей поболе – к знаниям тянулся, книги любил, а уж с какой охотой старые свитки разбирал – дела бы ему посольские править, а не шведов в северных болотах пугать. Но всему своё время, что поделать! Он вот, государь, тоже ведь любит свои мысли бумаге доверять, а скоро придётся откладывать перо, надевать до-спех да к войску ехать, Ливонию воевать. Нет! Все, способные вершить дела – от царя до ратника – должны сегодня за землю родную встать. Потому и ещё один старый знакомец по богомольям – стольник Семён Змеёв – тайный указ царя с зимы сполняет. Будет шведу от него знатный гостинец!

Алексею сказывали, как после Столбовского мира[3] король шведский Густав Второй Адольф похвалялся (и государь повелел эти слова для памяти записать!): «Теперь без нашего позволения русские не могут выслать ни даже одной лодки в Балтийское море… Теперь у русских отнят доступ к Балтийскому морю, и надеюсь, не так-то легко будет им перешагнуть через этот ручеек».

Что ж, верно. Но верно и то, что с той поры православные бегут и бегут от шведов со своих исконных земель. Такой порядок устроили рабам Божиим – хоть вешайся. Аки клопы кровь и соки и людишек сосут – и никак не насытятся.

Нет, шведам верить нельзя. Всеми способами ищут, как бы у нас поболе земли урвать. И творят разные пакости. Не забыл Алексей Михайлович, как нанесли ему личную обиду: не выдали в Стокгольме самозванца Анкудинку. Свой прибыток от деяний сего злодея искали, новой Смуты в его царстве вожделели.

Стрелецкий сын Тимофей Анкудинов с десяток лет назад пожёг на Москве двор с женой да объявил себя сыном царя Василия Шуйского. Не дожидая, пока за слова таки на дыбу вздёрнут, утёк в туреччину зудел назойливо о своих правах на престол султанским визирям в Стамбуле, но не найдя сочувствия, к папе римскому подался, назывался «гранд-дюком Владимирским и Шуйским, князем Великопермским», предлагал привести Русь в католическую веру. Но папа не пожелал связываться с «Джованни Шуйским», и тот бежал к казакам Хмельницкого. Это было уже серьёзно: прохиндей уверил часть старшины, что он – законный наследник престола, а царь Алексей – самозванец.

И государь приказал добыть «вора Тимошку» и доставить в Москву. По доброте своей Алексей Михайлович обещал Анкудинке прощение, ежели свои безумные дела прекратит. Но тот исчез, и… для бешеной собаки сто вёрст не крюк – объявился в шведских землях, обещая за помощь в его «праведном» деле своей законной царской десницей передать короне ещё многие русские земли.

Правившая тогда королева Кристина, пожалев «сиротку», который в четвёртый раз, к слову, сменил веру, на этот раз став лютеранином, даже передала ему значительную сумму денег – дабы «принц» не нуждался. Жить в своей стране дозволила. А царёву посланцу в выдаче Анкудинки отказала. Впрочем, и собирать ему войско риксдаг не спешил. Держал самозванца до случая, аки камень за пазухой. Царь через своего посланца настойчиво требовал выдать самозванца, и королева, наконец, согласилась, но… того в пределах коронных земель и след простыл. Наскучило Анкудинке безделье – и «Шуйский» продолжил свой путь по странам европейским, пока не попал в края союзного Алексею Михайловичу голштинского герцога. Герцог как раз просил у Москвы торговых привилегий и свободного проезда в Персию для своих людей. И в знак расположения к православному царю изловил и передал ему Анкудинку, которого привезли с великими предосторожностями в Москву. И вот три лета назад Тимофея Анкудинова прилюдно четвертовали. Алексей Михайлович по сию пору не понимал: почто не бил челом великому государю, не просил живота, почто упорствовал в своём царском достоинстве, даже когда родная мать признала! Мог же получить милость – не любил государь людей мучить. Ан пришлось казнить, кабы второй Смуты не возникло.

При отце повесили ворёнка[4], при нём взошёл на плаху Анкудинка. Царь вновь поёжился – теперь от пробежавшей по телу нервной дрожи. Удел такой у тех, кто неосторожно к царскому месту приблизится. Потому как у каждого – от боярина до холопа в России – своё место.

«Да уж, – подумал Алексей Михайлович, – даже Указ мой изменить то не мочен!». И так вдруг тоскливо ему стало. Потому как сам разбередил кровоточащую рану. Ну ничего не мог он, владыка огромной державы, ничего не мог поделать с местничеством. И даже в этой войне он, самодержец, вынужден считаться в первую голову с породой своих воевод![5]

Так уж повелось на Руси, что все служилые люди знали: если пращуры одних командовали пращурами других, то и все дети, внуки, племяши будут также вечно командовать потомками подчинённых. И порухой родовой чести было встать под начало воеводы, предок которого под началом, скажем, твоего прадеда служил. Это же весь род понижало на ступень, а то и несколько, в строго сословном царстве-государстве. Да, царь волен был издать любой указ. Но упомянутый в нём боярин или дворянин мог в ответ подать челобитную «в отечестве»: мол невместно ему служить под началом упомянутого в указе. В ответ другой стороной подавалась челобитная «о бесчестье и оборони», и делом занималась Боярская дума. Поднимались разрядные книги, изучались старые записи. И не считался истец ослушником: он не против царя выступал, а против первенства другого, за честь рода! А дело стопорилось!

Поэтому шаг за шагом наступал на прежние порядки великий государь. Как Никон – ломать всех бояр, детей боярских да дворян через колено, не решался. Эдак и служить-то станет некому. Он прекрасно помнил, как решил дать на войне особое командование и полки своему любимцу князю Юрию Алексеевичу Долгорукому – а к нему никто из благородных людей служить не пошёл! Потому как князь относился хоть и к аристократии, но второстатейной. И считали служилые, что недостаточно знатен Долгорукий для такого назначения, не хотели ущерб иметь в своём статусе. И – виданое ли дело! Сам Алексей Михайлович любимцу полки формировал, хотя уж и совсем не царское это дело!

И на войне со шведами придётся считаться с породой! Потому что не изменишь в один раз вековых убеждений в людях, что Трубецкой всегда должен командовать Долгоруким, Хованский – Змеёвым, Голицын – Потёмкиным.

Но удалось государю и на своём настоять. Не было в этом походе разделения на Большой, Сторожевой и прочие полки. Был Государев полк и прочие отряды. Шли полки нового строя с иноземными офицерами. И, наконец, Алексей Михайлович лично возглавил армию. А это значило, что все важнейшие приказы исходили только от него!

За оконцем стало светло-розово, повеяло утренним холодком. Скоро пора было собираться на молитву. Алексей Михайлович оглянулся. У дверей уже стоял слуга-постельничий, не решаясь отвлечь великого государя от высоких мыслей.

Царь притворил оконце и дал знак, чтобы ему подавали умываться.

И кто доносил: нет у царя московитов более войска – вся немалая рать в Литве да в польских землях стоит, а остатних недавний мор скосил. Ох как ошиблись резиденты иноземные да имперские и шведские, английские и голландские купцы, помимо торговли охотно шпионившие для своих правительств в русском царстве-государстве.

Огромное войско двинулось к ливонским переделам. Огромное пыльное облако, скрывавшее от подсылов генералов короля Карла, было развеяно, прибито к земле принесённым им частым дождиком. И предстала перед лазутчиками громадная пёстрая змея – многочисленная русская армия.

Бодрым шагом за своими головами, гордо восседающими на породистых лошадях, с символами власти – чеканами в руках, одетыми в блестящие брони да парчовые одежды (будто не на войну, а на праздник вырядились), шли барабанщики да сиповщики[6], а за ними – стрельцы в бархатных шапках с овчинным околышем, разноцветных суконных кафтанах (по цвету своего приказа). Московские – в красных да малиновых, отличаясь от всех прочих жёлтыми сапогами до колен, с мушкетами в руках, шпагами на портупеях. Новгородцы шли в синих да красных кафтанах, прочие же городовые стрельцы в кафтанах из сукна некрашеного, да вооружены были самопалами с фитильными замками, саблями и бердышами. Но на каждом красовался банделир[7], именуемый в войске «двенадцать апостолов», – по числу зарядов, с привязанным к нему длинным куском фитиля, каждый имел пороховницу-натруску.

Соблюдая строй, вертели головой по сторонам вчерашние крестьяне – драгуны, вооружённые мушкетами да саблями. С весны до осени пеклись они об урожае. А по окончании работ поступали в ученье к капралам да офицерам заморским, постигали науку боя в седле и в пеших порядках. Но не пахать им нынче на родимых полях! Государь со шведом ратиться решил! Значит, разор хозяйствам, а ежели убьют – и семьи пойдут по миру. Может, ясно дело, повезти, коли доведётся срубить богатого шведа со златыми кольцами на перстах али полным кошелём в кармане. Но, поди, у них знатных тож немного, а вои – такая ж голытьба. И гоня прочь тоскливые мысли, поглядывали окрест всадники, дивясь, как в местах незнаемых такой же лес чернеет вдали, с ёлками, берёзами, рябинами, как за родной деревней. И такие же стрижи-ласточки над головами мелькают.

Как на плацу держали шаг полки нового строя, гордость Алексея Михайловича. В каждом командирами заморские офицеры за великие деньги посланцами боярина Милославского[8] нанятые, дабы русских солдат в лучших воинов Европы превратить. Неторопливо перебирали копытами рейтарские лошади. А седоки их – русские рейтары, в латах, с шишаками на головах – знали: их дело решать исходы сражений быстрым грозным натиском, потому понапрасну животин изводить скачкой не след!

Подбоченясь и подмигивая молодухам из встречных обозов, с дороги сведённых, гарцевали на горячих скакунах – поводья шелковы, уздечки серебряны – хвастали богатым доспехом и красивым кафтаном князья, богатые помещики, сыны боярские[9] из дворянской конницы. Скромно трусили на ногайских лошадках их менее знатные товарищи в дедовских панцирях, мечтая о богатых трофеях да знатных пленниках, выкуп за которых враз вознесёт их над бахвалами.

Весёлой вольницей двигались с войском жаждущие сечи донские казаки, уже готовые – только рукой махни государь – скакать на неприятеля.

Шагали под своими прапорами суровые пушкари, себе цену знающие, как для парадного строя одетые – в синих кафтанах, перепоясанных красными кушаками, в синих сапогах, с нагрудными железными кругами – аламами – на груди и на спине. У городовых пушкарей шапки суконны и на аламах львовы головы, у московских – шапки бархатны и нагрудные аламы украшены вызолоченными щитами с изображением двуглавого орла. Такие сверкают и без солнца.

Пушкари гордо несли украшенные двуглавыми орлами пальники на длинных древках: своё дело ведали знатно, были способны удачным выстрелом из «мучителя»[10] отвалить кусок стены каменной крепости и запалить осаждаемый город калёными ядрами, а конницу вражью выкосить картечью. За пушкарями топала «посоха» – сотен пять обслуги пушкарского обоза, несколько тысяч крестьян, обмотавшись верёвками, помогали лошадям да волам тянуть подводы с тяжеленными бронзовыми и чугунными осадными орудиями. Далее белые одношёрстные кони везли телеги с красными лафетами – изобретением прадедов нынешних мастеров, псковских умельцев, всё артиллерийское дело изменившим! – и красными зарядными ящиками, с разной величины пищалями да гауфницами, в том числе первыми в мире нарезными пищалями. В обозе следовали и телеги с ядрами, картузами, жестянками разными – с затравками, свечками, фитилями, трубками для скорой стрельбы, натрусками, коробками, в коих носят пороховую мякоть. Вслед шёл приказ стрельцов, охраняющий грозную ударную силу царёва войска.

И полетели Карлу Десятому в Речь Посполитую, риксроду[11] в Стокгольм, рискмаршалу Делагарди в Ригу тревожные донесения о числе и силе русских. Получив вести, срочно занялся приведением в порядок своих войск в Прибалтике Магнус Делагарди. Одно дело получать предупреждения о воинственных настроениях русских от шведских послов из Москвы, а совсем другое – конкретные известия о мощи наступающей армии. Увязший в польских делах король Карл особым указом возложил на опытного полководца, графа Густава Горна, оборону всей Швеции. Но, как это часто бывает, кому беда, а кому – радость.

С ликованием восприняли новость о начале русско-шведской войны во многих европейских столицах. Датский король Фредерик видел в ней так нужную ему передышку, и надеялся: кузен Карл вынужден будет умерить свои аппетиты в отношении датских земель; бранденбургский курфюрст радостно потирал руки, понимая: подкреплений драчливый скандинав в ближайшее время не получит, можно готовить силы для решающей битвы. Полегче стало патриотам, храбро бьющимся со шведскими захватчиками в Речи Посполитой. И, конечно же, наступление русских было на руку императору Священной римской империи Фердинанду Третьему, который, прекрасно помня перипетии тридцатилетней войны и ещё не до конца очистивший свои владения от её распустившихся деток – солдатских шаек, промышлявших грабежом, страстно желал ослабления шведской армии. И даже голштинский герцог рассматривал эту войну как охранную грамоту своим землям – когда десятки тысяч бородатых варваров подчиняют Курляндию, врываются в богатую Лифляндию, в Ингерманландию – шведскому риксроду право, не до маленькой Голштинии! Голландцы и англичане расчётливо прикидывали: кто бы ни победил – они останутся в выигрыше, вытеснив шведских торговцев из Архангельска – кто ж будет иметь дело с врагом! С огромного русского рынка изгонялся опасный конкурент!

Просто не знали, что предпринять, сидевшие с прошлой осени в Москве шведские послы. Их о войне русские власти даже не известили![12] Государственный советник барон Бьелке, маршал посольства Конрад фон Баннер и торговый советник Филипп фон Крузеншерн пребывали в беспокойстве. Они прекрасно помнили, что, имея секретную инструкцию не жаловать русского царя новым титулом, а после того как русские войска взяли Вильно, в него добавили Литву, Белую Россию, Волынь и Подолию, они находились в проигрышном положении. К тому же, сославшись на отсутствие полномочий, они запросили своего монарха – и Карл Десятый официально отказался обращаться к Алексею Михайловичу по-новому до завершения войны в Речи Посполитой. Это была самая настоящая ловушка для послов! На все предложения продолжить переговоры им отвечали: главное – решить вопрос с титулами, все остальные вопросы мелкие и будут решены быстро. Хотя обсуждение важных вопросов проходило с большим трудом: шведы требовали соблюдения договора о выдаче перебежчиков, русская сторона представила «выписку об обидах», которые шведы нанесли жителям Ладоги, Новгорода, Тихвина. А обсуждать установку демаркационной линии в Польше русские вообще отказались – опять-таки, до решения вопроса о титулах. Только в марте шведам удалось передать верительную грамоту – и то не государю, а думному дьяку Алмазу Иванову, главе Посольского приказа. А вскоре им запретили и вовсе выходить в город. Барон Бьелке исхитрился послать весточку своему королю: судя по всему московиты готовятся к войне! И вот она грянула! Что их ждёт? За неправильное титулование царя на Руси могли казнить, а ну как московиты не посчитаются с их посольским статусом?[13] И не узнают они, как Магнус Делагарди укротит русского медведя!

Как и послы, никто в Европе, конечно, не верил, что царь Алексей, как бы он себя ни величал, победит. Бьют не пышными титулами – хорошей армией. Даже союзники считали: Столбовский мир установил стратегическую границу на Востоке, отбросив русских от Запада на почтительное расстояние. Вот пускай там и остаются! По переписи европейских стран, составленных имперцами сразу после тридцатилетней войны, Московия заняла предпоследнее место – перед Трансильванией. К тому же у неё не было флота, что делало сам поход в Лифляндию и Ингерманландию бессмысленной в итоге затеей. Однако огромное войско, как сказочный исполин с Востока, вполне могло сковать на время шведскую армию, заставить короля Карла перебросить на Восток подкрепления и – надолго увязнуть в непролазной грязи русских дорог.

…Молодой, но уже правивший твёрдой рукой государь Алексей Михайлович, стараниями Посольского приказа, конечно же, был осведомлён о резонах своих венценосных «кузенов». И рад был, что сумел сохранить от них великую тайну: флот у русского царя был!

По царёву указу, сколь можно тайно от недобрых глаз, удачливый дипломат дворянин Ордин-Нащокин на Каспле-реке занялся постройкой стругов. Казалось бы, струги строить – не посольство править. Но государственный муж должен мочь любое дело в нужное русло направить. Оказался Афанасий Лаврентьевич хозяином рачительным, даже купчиной умелым, к тому ж ратовал за выход России к Балтийскому морю. Взялся за дело, не мешкая.

Первым делом озаботился верфи завести и помощника себе подобрать дельного. Одну верфь определил иметь поближе к месту будущих боёв, на Каспле, левом притоке Западной Двины. И просил государя послать туда из Смоленска известного Алексею Михайловичу ещё по юношеским походам на богомолья стольника Змеёва, ныне командира рейтар в Смоленске.

Царь согласился. Он своих спутников по богомольям за многие годы в боях и в трудах испытал, ценил боле иных думных бояр да окольничих, доверял верным стольникам самые немыслимые дела вершить! Потёмкину – с весны на Неве шведа воевать. А Змеёва аж в феврале на Касплю услал. А дабы никто в его секретные дела носа не совал, велел составить стольнику-рейтару-корабелу грозную бумагу, величая старого знакомца с отчеством:

Везли ему из Москвы и Нижнего Новгорода, Воронежа лес и железо, канаты и верёвки, гвозди и скобы, паклю и луб, да всё в числе великом. Одной смолы из Нижнего доставили свыше тысячи пудов! С Москвы и Дона, Новгорода и Воронежа, других земель, в коих строили суда, тайно скликал русский кораблестроитель различных мастеров. С Москвы пришло ещё полсотни лучших кузнецов. Проявив расторопность и недюжинную волю, помог новгородский губернатор князь Голицын: набрал и послал десять сотен людей для разных работ. И с середины марта заспорилось дело! Через месяц, красуясь, качались на волнах первенцы военного флота! Но сколь трудов стоила победа!

Как удалось так споро управиться? Да ведь не спесивого боярина-воеводу, коий своим самодурством всё дело загубит, с мягких перин погнал на верфь государь, а привыкшего к походам и военным невзгодам, крепкого умом Семёна Змеёва от муштры рейтар оторвал. Всех высот своим трудом достигший, ведавший, как горьки зряшные обиды, сей дворянин людей не теснил и знал, пройдя сраженья: в бою его рейтары всегда командира отобьют, ежели ранен будет и в плен потащит ворог, а коли убьют – так отомстят за него. Первым делом озаботился жильё людям устроить, едой снабдить. Рыли землянки в мёрзлой земле: делали их в виде бревенчатых срубов, два венца над землёй выступали, вдоль стен нары устраивали. В такую землянку вползти можно было токмо на карачках, и внутри в полный рост не разогнёшься. Топили по-чёрному: внутри устраивали открытый очаг, без дымохода. Лошадям и то жилось свободнее – для них рядом навесы строили, укрывали с боков еловыми лапами.

На бритого безбородого стольника поначалу косо смотрели. Но сам Змеёв тоже в землянке поселился, со всеми и у огня рядом грелся и водянистую похлёбку хлебал – со снедью было туго. И жалованье стольник выдать велел. Выходец из небогатой помещичьей семьи знал цену каждой деньге!

И ещё. Выказал он мастерам уважение: в феврале собрав на совет, под секретом царёв указ огласил, самых старых корабелов величал по отчеству. Великие умельцы из Москвы и Воронежа, с Дона, из Новгорода по очереди держали речь, спорили друг с дружкой.

В холод, объясняли они, струговы трубы распаривать нельзя, да и сами струги по весне строят, по теплу. Но надо же на шведа идти! И чесали затылки мастера, прикидывали: дескать, погода получшеет, можно начать. Но не ране средины марта! Раз им не приказный дьяк – сам великий государь доверил тако дело, а стольник его с ними на равных держится, – уж мастера расстараются. Придирчиво вызнавали у Змеёва, по каким рекам суда пойдут, большим или малым, сколь войск и грузов царёвы воеводы на них везти мыслят. Допытывались у Семёна Данилыча, как человека, воинскую науку ведающего, сколь нужно стругов, с коих стрельцам сразу на землю сбегать в бой, надо ль на них места для пищалей оставлять, а сколь для пушкарей надобно и их наряда, и ставить ли на таковых навесы, али дранки довольно будет? Спознав всё, начали счёт вести мастера, сколь труб струговых, сколь и каких досок, штевней, райн, нашивин, скоб, гвоздей кованых и всего прочего иметь им до́лжно. На малые струги и те, что поболе, на грузовые струги и дощаники. Не забыли про паруса и стыри[14]. Уговорились: на стругах вёсла распашные иметь нать, поелику на вальковые двух стрельцов грести не посадишь.

Седьмого марта начали заготавливать лес. Трудились с великим поспешаньем, а лошадей не хватало. Тогда приказал Змеёв волочить доски к берегу на лямках. И сам впрягался, вместе с новгородским мужиком и окским плотником. Униженья своей дворянской чести в том не видел. В сраженье тож полковник наравне с простым рейтаром в атаку скачет!

В конце апреля Змеёв с гордостью докладывал царю:

Строгим окриком повелел соседним воеводам помочь Змеёву государь, привезли еду на верфь, посытнее стало корабелам, работа заспорилась – и 10 июня стольник сдал посланному великим государем князю Петру Долгорукову триста судов, спущенных на спокойные воды Каспли и двести шестьдесят пять на берегу – не смоленых, ждущих окончательной отделки.

Обрадовал Змеёв и Ивана Нелидова, голову стрелецкого, к войску с артиллерией поспешающего, передал ему двадцать судов под пушки, и столько же – под пушечный запас. Ещё четыреста стругов пошли для перевозки солдат и стрельцов, и каждый вмещал по полсотни воинов.

А Ордин-Нащокин завёл ещё одну верфь – в селе Дединово, на Оке. Афанасия Лаврентьевича привлекло не только удобство места, но и росшие вокруг прекрасные дубовые рощи. К тому ж в самом селе жили искусные плотники и корабелы, которые понимали царёва посланца с полуслова. По всей Оке бегали построенные ими барки да коломенки.

Но на том не успокоился Ордин-Нащокин – недалече от Ладожского озера Лавутскую верфь организовать сумел. Дабы Потёмкину с Пушкиным суда быстро построить. А коли тех не хватит – велел государевым именем брать в аренду у торговых людей. При этом буквально разрывался на части главный корабел державы – от основной, дипломатической работы, его никто не освобождал!

При дворах европейских изумлялись новостям с Востока. Никто того не ждал, а царь Алексей Михайлович явился на войну с большим речным флотом, поспевая с войском водным путём скорее, чем рассчитывал риксмаршал Делагарди. И горькими поражениями обернулось для шведов многолетнее пренебрежительное отношение к государеву войску!

Подходы к небольшой песчаной косе примерно за версту взяли под охрану стрельцы с Ладоги. Им, сызмальства выросшим в этом краю, удавалось оставаться абсолютно невидимыми для всех, в том числе и для сержанта с его солдатами, расположившимися пикетами ближе к главным действующим лицам, вокруг которых суетились слуги в белых рубахах, перетянутых в талии красивыми поясами.

Ещё недавно успешно бившиеся с поляками царёвы стольники Пётр Иванович Потёмкин и Пётр Михайлович Пушкин, ставшие по государевой воле в этой глухомани воеводами, тайно съехались на берегу Ладожского озера, чтоб наперёд уговориться, как им дальше воевать и как друг дружке помощь подавать, если потребуется: на новгородского воеводу князя Голицына, а уже тем паче на царёва тестя, князя и боярина Илью Даниловича Милославского, в подчинении которого находились полки нового строя, надежда была слабая – тем без того на войне было чем озаботиться, а уж пока до царя весть о бедах небольших северных отрядов дойдёт… Так что воеводам оставалось одно: держать связь друг с дружкой и помогать по возможности. К тому же Пушкина назначили и Олонецким воеводой, так что он имел какие-никакие административные возможности. Опытные вояки понимали: главные и лучшие царские силы, понятно, пойдут на Дерпт, Нарву, Ригу. А им же предстояло всячески тревожить шведа, побуждать местных крестьян к исходу на Русь, ну, и не уклоняться от боя, считаясь, однако с тем, что имеют дело с лучшей в мире армией. Оба – не первой молодости, серебро в бородах проблескивает, у обоих макушки поредели – всякого в жизни повидать довелось. А теперь – на тебе: шведа побить велено.

День стоял тёплый. Видимая часть зеркала великого озера блестела в солнечных лучах, делая почти невидимыми у грани горизонта два струга – словно две огромные птицы стерегли покой пирующих с воды. Свежий ветерок отгонял комаров. Не сговариваясь, стольники решили пировать без церемоний, запросто.

Отдав слугам бархатные мурмолки[15], скинув налатники, кирасы, (наручи и бутурлыки пока не носили – чай не в бой идти)[16], прочую одёжу, остались в нательных льняных рубахах. Крикнули слуг – и те споро стянули с их ног яловые сапоги. Приятно защекотал голые ступни мелкий и тёплый прибрежный песок. Воеводы омыли руки в услужливо поднесённых тазиках, вытерли словно по волшебству появившимися домоткаными полотенцами. Перед наскоро сколоченным деревянным столом уже стояли раскладные кресла. Разговор за обедом должен был вестись без лишних ушей.

Слуги быстро устелили столешницу белыми скатёрками, расставили судки – сначала солонку, вслед за ней – перечницу, потом уксусницу, горчичник, хреноватик. Перед пирующими торжественно водрузили большие – серебряные с позолотой – кубки. За неимением места рядом поместили и питейный поставец. Стольники торжественно, словно в царской палате, поднялись. Потёмкин, как хозяин, с чувством прочёл молитву. Окружающие молча внимали и совершали в положенные моменты крёстные знамения.

Выждав по завершении молитвы некоторое время и поклонившись господам, верный потёмкинский Аким махнул рукой – воеводам поднесли на большом подносе и с поклонами показали двух зажаренных лебедей.

– Твой ключник что, решил нам царский пир закатить? – милостиво кивнул в сторону исполненного достоинства от важности момента Акима Пушкин.

– О! Енто ревнитель чести дома своего господина! Таковых уж мало, – серьёзно изрёк Потёмкин и дал знак, что можно уносить и разделывать птиц. – И верный?

– Молочный брат! С полуслова меня понимает.

– Везёт тебе! – Пушкин быстро выбрал с поданного уже на серебряном блюде разделанного слугами лебедя мясистую ножку, жадно впился зубами в белое мясо.

– Только давай не бум пить сегодня «полным горлом»[17], а то ж дела не справим, – предложил Потёмкин.

– Давай! На войне свои правила! К тому ж хлебное вино беречь нать – с Москвы бочку не пришлют, – согласился Олонецкий воевода.

– И «Домострой» ты, чай, читал, – улыбнулся Пётр Иванович и вспомнил дословно. – «Пей, да не упивайся. Пейте мало вина, веселия ради, а не для пьянства: пьяницы царства Божия не наследуют».

– Истинно! – перешёл от лебедей к гречневой каше Пушкин. Товарищ последовал его примеру.

После оба уставились на слуг: чего мол, мешкаете. Приказ был понят – в миг двое отроков водрузили на стол деревянный поднос с кабаньей головой.

– Охо-хо! – вот удружил, Петра Иваныч! – широко заулыбался Пушкин. – Самого Карлу свейского, харю лютераньскую к нам на пир доставить повелел!

– Ошибся, Петра Михалыч! – поддержал игру Потёмкин, – и не диво. Лютеране, еретики поганые, нехристи по Никону, все на одну личину. Это не Карла свейская – его, говорят, литовский гетьман разбил, и король сбежал куды неведомо. Это его генерал Горн, наместник изверг… аланд… ский… ингерман…лядский… Тьфу! Язык не произносит!

– Так уж пусть тогда Карлину харю Литва с ляхами разбирают, а мы пока Извергу Лядскому щёки пообрежем, – достал кинжал Пушкин. – Эк разъел их на русских хлебах!

– Кабы с одной только харей надо было управиться, – посерьёзнел вдруг Потёмкин. – Сколько тыщ таких рыл против нас стоит. Да что обидно – в наших старых крепостях заперлись. Изгоном не возьмёшь! Хорошие крепости построили пращуры!

– А деды потеряли…

И оба невольно посмотрели на берега: ели росли вперемешку с соснами, кое-где проглядывали уже покрытые пушистым цветом ветви рябин, белели стволы берёз. Такие же растут и на попавших к шведам землях. Только, кажется, тянут свои ветки на Восток, зовут: придите к нам, русичи!

– Вернём! Все наши земли вернём! – встрепенулся Потёмкин. – Один Пушкин Корелу от шведов боронил, другой вновь возьмёт!

– Да! Иван Михалыч, царствие ему небесное, – перекрестился Олонецкий воевода. – Пять месяцев в осаде держался вместе с епископом Сильвестром, карелами да русичами[18]. И вылазками шведа тревожил. Кабы не цинга, народ скосившая…

– Да, тады после сдачи Корелы ме́не ста наших из крепости вышло. Даже шведы к ним уважение проявили.

– И ни один! – торжественно поднял вверх указательный палец Пушкин. – Ни один житель не захотел под шведом остаться! Все в пределы царства русского ушли, хотя Смута ишо не кончилась! Бабы заместо скарба на спинах раненых мужиков несли!

– Тебе, Пушкину, знать, на роду написано ноне Корелу отбить!

– Охо-хо! Какой силушкой? – вздохнул Пушкин. – У меня и помимо проныры Челищева бед хватает – нетути начальных людей[19]. Обещали прислать – а не шлют. И ежели до серьёзной сшибки дойдёт, то вся надежда на стрельцов.

– Много их у тя?

– Без тридцати двести новгородских и два с половиной десятка – ладожских. Енти, к слову, сейчас все здесь. Остатняя тыща – ратны люди по названью больше. Пашенные то солдаты, от сохи – у нас по царёву указу все мужики в солдаты записаны. Все, кои своё хозяйство ведут, в поход, на войну итить должны. Иные уж в Польшу воевать ходили, многих там поубивало, а что вернулись – ранены да увечны. А ноне прибранные… Не то что начального состава, урядников[20], дабы держать их в строгости, нету, деньги не плачены, вота и волнуются, а многие – тикают, да ещё казённы мушкеты с собой уносят.

– У меня тоже – с тысячу людей да чуть больше четырёх сотен казаков, кои все стоят твоего Челищева, – уплетая за обе щёки успокоил приятеля Потёмкин. – Главно, что народец на Русь потянулся – не токмо православные, но и карелы, прочая чухна. Ко мне бегут погостами[21], семьями, просятся куда угодно – лишь бы подальше от шведских фогтов, лансменов и рейтар. Совсем, говорят, их налогами обирают, да ещё заставляют крепости поправлять и в армии свейской служить!

– Да, ко мне тож немало латышей[22] перебежало – так все сразу креститься попросились, значит, в русское подданство отдались, усмехнулся Пушкин. – Вот и работа нашим попам появилась – некогда стало о реформах святейшего Никона рассуждать! Мне, кстати, предписано, как и тебе, чаю, карелян наших склонять в драгуны да в солдаты вступать.

– А толк с них каков? С таких воев? – пожал плечами Потёмкин, запустив ложку в поданную чашу чёрной икры. – Вообще мыслю: в войско токмо годных для баталий мужей брать стоит, кои устав блюдут.

– А какой? Полвека назад дьяком Михайловым составленный – или новый – «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей»?[23] – хитро прищурился Олонецкий воевода.

– Да любой. Кстати, твой новый уже устарел. Боевые построения, изложенные в нем, в Смуту были новы, а ныне в Европе их боле не узришь на марсовых полях, – Потёмкин чуть задумался. – Ты помнишь Семёна Змеёва?

– Стольника-то? Ясно дело! Знатный наездник!

– Так уж шестое лето пошло, как бил он челом государю. В рейтары просился. Как простого солдата его сперва офицеры иноземные гоняли. Потому кавалеристы муштровали. Сам коня чистил, на доспех блеск наводил, в караулах стоял. За годы те повоевал, в офицеры поднялся, вознёсся до рейтарского командира. А ежели б воинску науку не познал, а сразу в полковники? Не-а, и крестьянин должон воинску науку спознать. Уж потом его в бой пускать мочно. Вот многих беглецов в войско взял?

– Да ни одного. И не токмо в науке дело. Драгун с солдатом какой-никакой двор иметь должны, хозяйство. А эти почти без пожиток бежали. Деньги же как служилым платят, сам знашь.

– Знаю, беда в том наша, – мрачно кивнул головой Потёмкин, вновь пристраиваясь к кабаньей голове. – Потому очень рад был, когда своим по рублю выдать смог. Теперь, чаю, будут хорошо службу править и драться.

– Помоги Господь! Помоги Господь! – размашисто перекрестился Пушкин. – А я лишь по полтине выдал. У меня, хоть по титлу и целого Олонецкого воеводы, от нехватки денег вся беда и Челищева замятия. Стал мне в помощь посланный должность Олонецкого полкового воеводы править, гадить! Моих же солдат учинил сманивать, обещая вместо рубля по два в месяц платить! Что удумал: дескать, сам шведов он побьёт, и хабар будет великий, на всех хватит. Народ и зашатался. Он бы ещё спор о месте затеял! У, пёс!

– О каком месте? Куды Челищевым супротив Пушкиных! – насупился Потёмкин.

– А его б мне тады выдали головою, как положено. И не мешался бы нынче. Что творит! Главно, нарушив запрет мой, помчал он со своими людишками на свеев, начал войну раньше времени. Ведаешь, чем кончилось всё?

Потёмкин кивнул, медленно работая челюстями. Ему ведомо было, что воевода Енаклыч Челищев прибыл на судах к Ладожскому берегу недавно и с первого же дня стал предерзко себя вести. Не слушая Пушкина совершил налёт на свейские острожки, раньше времени растревожив осиный улей, и теперь собрался брать Корелу. Кабы не стрельцы новгородские да олончане, бывшие гребцами на судах, – беззаконно, по принуждению, кстати, Челищева, – плюнул бы на него воевода: пусть себе башку о крепостные камни разнесёт али свейской картечью подавится. А так приходилось военные планы перекраивать и без того малые свои силы по-новому распределять.

К разговору вернулись только справившись с кабаньей головой. Прихлёбывая из кубков вино, любуясь водной гладью, дружно взялись воеводы за серебряные ложки, дабы воздать должное ухе, а за ней – и рыбным пирогам.

– Ого, и тут, что ли, огурцы зреют? – вдруг потянул носом Пушкин.

– Зреют. И сами плавают да икру мечут, – захохотал Потёмкин.

– Енто как? Не шуткуй. Я чую огурец. Его ж свежий запах ни с каким другим не попутаешь.

– А, не… то не огурец… – засмеялся Пушкин. – Вон та рыбка так пахнет, – кивнул он на трепещащую груду вываленной прямо на землю неподалёку от костра, сверкающей мокрой чешуёй небольшого размера рыбы.

– Сейчас поджарят, попробуешь. Вкуснота! Такая только здесь водится и только весной ловится. Корюшкой зовут. Она будет нам на самый конец обеда, вместо пряников тульских али архангельских. Нету ж пряников! Извини, друже, тут не царский пир!

Съев пироги, отведав корюшки, воеводы отослали слуг и перешли к главному.

– За шведов камни, а за нас люди, Петра Михалыч, – глядя куда-то вдаль торжествующие произнёс Потёмкин. – Значит, быть нам с помощниками: с посланцами, гонцами. Пока мы тут пируем, сотни зорких глаз на сотни вёрст в округе добровольно за шведом приглядывают.

– Да. Но у шведа – мушкетёры да рейтары, а нам с тобой никто (ну, хошь бы Змеёва с его молодцами) не пошлёт. Потому предлагаю постоянно гонцов друг дружке слать, – предложил Пушкин.

– Дело! А если кто проведает, другому швед с тылу заходит, пущай не токмо гонца шлёт, но и хоть пару сотен шлёт, кои ворога боем свяжут. А совсем худо станет – в единый отряд сольёмся.

– Так и поступим!

Обговорив ещё кое-какие менее важные дела, воеводы стали собираться в путь. Каждый заторопился в свой лагерь.

– А Енкалыча усовестить нать! – сказал на прощанье Потёмкин. – Мы православных от нехристей ослобонить идём, а не притеснять и обиды им чинить! Втолкуй енто в его стоеросовую башку!

– Потолкую с Челищевым, – пообещал Пушкин.

– А не отстанет от разбоя – пиши прямо великому государю. – Нам тати в войске не надобны!

– Истинно так! – неторопливо взбираясь на вороного коня подтвердил суждение товарища по оружию Олонецкий воевода.

Стольник Потёмкин, откинувшись в седле, пребывал в приятной полудрёме, прикидывая, что раньше вечера в свой лагерь, устроенный там, где Лавуя-река впадает в Ладожское озеро, всё одно не поспеет. Стрельцы, гнавшие навстречу, по размякшей от недавнего дождя лесной дороге, толпу холопов, при виде воеводы сбили древками алебард своих жертв почти к самым древам. Десятник, сняв шапку, низко поклонился даже не заметившему его Потёмкину. Вдруг один, оттолкнув стрельца, пал прямо в ноги коню стольника. Красавец Яхонт застыл каменно, презрительно раздув ноздри и громким ржанием давая понять: марать копыта о мальца, которого соплёй перешибёшь, – не для боевого коня.

– Спаси! Боярин и воевода! – не поднимая головы кричал парень, которого уже охаживал плёткой подбежавший десятник.

– Встать! Раб!

– Я не раб! Do manus![24]

– Стой, пёс! – махнул рукавицей десятнику враз пробудившийся Потёмкин, меньше всего ожидая услыхать в этой глухомани латинское слово и с интересом разглядывая комок грязи и крови под ногами Яхонта. И ему ведом язык великих кесарей?

– Jntelligisme linguam Latinam?[25] – грозно вопросил стольник.

– Recte quidem, Domine spectatissime[26]… – срывающимся голосом пробормотал парень. – Я сын попа, Васька Свечин, взятый обманом. Я тебе пригожусь, боярин. Я ведаю и по-шведски, и немчинов язык знаю. У Невы рос!

– Поднять, умыть, накормить, опосля представить пред мои очи, – приказал воевода.

Подождав, пока парня поднимут, тронул коня.

– Куды ещё взять! Отрок приказу Челищева с теми холопьями гребцом быть должон, – встрял десятник.

– Царёву стольнику перечишь, пёс! – прорычал Потёмкин, и кичливый стрелец сник, вобрал голову в плечи, рухнул на колени, узрев в единый миг бездонную огнедышащую пропасть, разверзшуюся между ним и разгневанным барином, принадлежащим к тем, кто правит всеми делами на Руси под рукой великого государя.

– А десятника – дать знать Челищеву – в его место! К веслу! – не поворачивая головы решил судьбу стрельца воевода.

Поезд Петра Ивановича Потёмкина продолжил путь. На одной из телег, наспех умытый водой из следовавшей с запасливым Акимом бочки, переодетый в чистые порты и рубашку, уплетал щедро намазанную мёдом краюху хлеба молодой попович.

А Потёмкин вернулся к своим думам о том, как исполнить волю государя Всеа Росии Алексея Михайловича и побить шведов столь малым войском. Да, новгородский воевода князь Голицын снабдил его – спасибо превеликое – поспособствовал: снабдили воеводу деньгами без проволочек, и ратные люди получили должное жалованье. Получено изрядно и знатного зернёного пороха в картузах. Но… людей мало. Пришедшие ж казаки сразу дали понять: не люб им воевода. Подчиняться его воле не желали, до открытых угроз доходило! Очень им не нравился и приказ Потёмкина, запрещавший грабить и притеснять местное население, как в росейских пределах, так и в шведских землях. Особливо это касалось всех православных, зорить дозволялось токмо шведов, немцев и прочих латышей[27]. А до них предстояло ещё добраться! Православные же со своим нехитрым скарбом, а иные, кто побогаче, – и со скотом своим, и с казной – валом валили в лагеря Потёмкина и Пушкина. Но трогать их воспрещалось под страхом смерти! Лишь люди Челищева иногда рисковали забижать местных, но их ждала кара неминуемая – жалобы на паскудников уже были поданы как воеводе Пушкину, так и князю Голицыну, и даже на Москву! А те всё продолжали своевольничать! Вон и поповича в гребцы б забрали, не вмешайся стольник!

С юных лет полюбивший чтение и льнувший к отцову куму – дьяку посольского приказа Фёдору, Потёмкин в мечтах от имени царского правил великие посольства в заморских странах, добивался выгод премногих для своего государя. Потому и расспрашивал учёнейшего человека Фёдора о старинных делах посольских, договорах с соседями росейскими – и дьяк охотно беседовал с любознательным отроком, а потом даже стряпчим его к себе в приказ пристроил. Тут уж отвёл душу дворянский сын Пётр Потёмкин! С дозволения дьяков читал старые трактаты, свёл дружбу с толмачами и начатки нескольких языков изучил, с грехом пополам латынь усвоил. И когда он, младший сын в семье, был пожалован в царёвы стольники – казалось, путь к делам посольским открыт.

Ан нет! Внимательный к своему окруженью, молодой царь Алексей Михайлович заметил верность зрелого мужа Петра Потёмкина, его неукоснительное исполнение любой царской воли, ревностное служение своему государю – из чести, не за злато! И решил его по воинской надобности употребить. И ведь не ошибся! Под началом князя Ромодановского стольник прекрасно дрался с поляками и даже взял град Люблин! Возможно, проснулся в нём глас крови: Потёмкины-то пошли от шляхтича Потембы, отъехавшего на Русь лет полтораста назад. А в Речи Посполитой, так уж повелось, каждый шляхтич с рожденья воин!

Вот и ныне получил верный слуга царёв Потёмкин под своё начало отряд для войны со шведом в Ижорской земле. Волен в своих решениях, и никто его не одёрнет – новгородский воевода князь Голицын понимает: на месте стольнику куда видней, чем ему из древней русской столицы или князь-боярину Милославскому из Москвы. Но и спрос будет велик!

Потому каждый свой шаг обдумывает воевода, потому и с Пушкиным уговорились гонцами обмениваться, потому и многих бегущих от шведа сам подробно расспрашивает в надежде узнать о противнике ране неведомое.

Ведомо было Потёмкину, что народ православный, нежданно-негаданно для него оказавшийся полвека назад под шведом, начал утекать в Росею ещё до того, как в Стокгольм свиток с текстом Столбовского мира доставили. И по договору сему русские должны были беглецов шведам выдавать. И случалось такое, но… редко и без особого усердия. К тому же крестьяне часто укрывали беглецов, а власти особо и не старались их разыскивать. Да, официально издавались грозные указы не принимать перебежчиков, но в то же время из Москвы устно намекали: в сем деле не усердствовать.

«Щас, выдадим вам, нехристям, православных, – зло пробурчал под нос Потёмкин, и Яхонт скосил глаз на хозяина: уж не бредит ли? А всадник продолжал размышлять. – Вота ведь какое дело! После Столбовского мира крестьяне лучше дворян оказались. Те, не желая терять имения, Бога забыли, в лютеранскую веру подались, ошведились! Тока бы своё добро сохранить и заполучить шведские дворянские привилегии».

А крестьяне веру отцов блюли в чистоте, потому и притеснялись как фогтами и лансманами[28], так и помещиками, которым вскоре корона почти все казённые земли раздала.

И пригнули тяжкими налогами православных к самой земле. В кажный двор заглянули, всё в особые книги занесли: где и каки люди, лошади да жеребяты, коровы да нетели, бычки, овцы, козы, свиньи, собаки, рыболовные сети, тенеты[29]. Медь, хмель, ружья, рожь да овёс в поле и подсеке, сено, невода и лодки – всё сочли. И за всё плати! Зерно на мельницу повёз? Заплати налог! А если не хочешь угодить в рекруты, служить в поганом шведском войске – плати особую деньгу! Налог на землю тож не забыли. И других прав, кроме как платить за всё что взбредёт в шведские да немецкие фогтовские да помещичьи головы, крестьяне не имели! Их даже с земли могли согнать без всяких объяснений.

Так что желающих отплатить угнетателям было предостаточно! Перебежчики готовы были идти на смерть, чтобы разведывать пути-дороги для русского войска, имущие предлагали Потёмкину и Пушкину весь свой хлеб для прокорма отрядов. Наиболее сильные просили оружие и права биться плечом к плечу с воеводскими людьми. Иных Пушкин брал и сводил в особые малые отряды. Потёмкин в этом деле более осторожничал, не хотел зря не ведавших воинской науки мирных хлебопашцев да рыбаков на смерть посылать – боле думал, как с казаками найти общий язык. Но охотно использовал добровольных помощников как проводников да разведчиков. И – всей своей немалой властью защищал жизнь и имущество соотечественников. Показывая: царь Алексей Михайлович и великой государь и патриарх Никон православных обижать никому не позволят! И за все великие обиды, сотворённые шведами, царёвы воеводы повоюют ворогов и вернут Росии её исконные земли.

Яхонт фыркнул, приводя седока в чувство, – и вернувшийся в реальность Потёмкин увидел заставу, стрельцов – верно, Лавуя и лагерь были совсем близко. Повеселевший воевода – долгий путь ему изрядно успел наскучить – подозвал Акима.

– Пора вечерять!

…Вечерять в погожие дни Пётр Иванович полюбил у костра на речном берегу. В походе вообще можно было не соблюдать многочисленных московских условностей, да и урона для чести никакого не было: на много вёрст кругом Потёмкин был самым знатным и самым главным – кто посмеет указывать воеводе?

Вот и нынче он развалился на широкой лавке, поставленной у большого костра, и, подперев кулаком щёку, внимательно слушал поповича, по приказу воеводы не стоявшего, а сидевшего перед ним на земле. Чего мучить парнишку? И так намаялся!

– Шведы не давали принимать новых священников с Руси, – обстоятельно обсказывал свою историю Васька Свечин. – Кады поп умирал, его приход пустым оставался. Соседний поп наезжал – крестить, венчать, отпевать. О, сколь горя мы тут вынесли, сколь унижений, – прижал ладони к глазам попович, – кады отца моего рукоположили, в Ингерманландии с полсотни храмов было, а ныне лишь два десятка осталось! Всего семь попов к нонешней зиме было! И всё чаще и чаще бате доводилось ездить по земле Ижорской, в любу непогоду. Вот и надорвался он. Захворал к весне – и в три дня сгорел. Мать аще много лет как схоронили. Сиротой я остался. Решил, как сухо станет, в Росию податься. А тут слух прошёл, что войско на шведа идёт. Я и пошёл к войску. Да в неволю и угодил.

– За своевольство десятник ответил! – грозно проронил Потёмкин. – Лучше скажи, откель тебе латынь ведома?

– Ах, воевода! Не ведал я, но и средь шведов один добрым оказался, из их начальных людей. Я ходил за ним, пока он болел, а швед меня от нечего делать разным ведомым ему языкам обучал – немецкому да латыньскому. А уж по-шведски я сам выучился – без него в Ижорской земле ноне нельзя. Они даже проповеди по-фински читать не разрешают! А уж язык ижор да вожан[30], считай, ваще под запретом! И всех в лютераньску веру гонят – без перехода в неё даже торговать не дают. Иные притворно приемлют ересь енту, а тайком к попу бегают за отпущением грехов.

Тихонько подошедший Аким вопросительно взглянул на воеводу и, поймав одобрительный взгляд, заботливо протянул пареньку калачик:

– Пожуй, сиротка!

– Благодарствую, – впился крепкими молодыми зубами в белое тесто Василий.

«Чаю, чуток старше Стёпки моего, – с грустью подумал Потёмкин, глядя на белокурую голову поповича, – а сколь лиха хлебнул! Надо ж таку беду – без отца-матери остаться. Кады война кругом!» И поинтересовался – из чистого любопытства.

– А где ж тебя обучал сей добрый швед?

– На своей квартире, в крепости Ниеншанцевской, – бесхитростно ответил подросток.

– Так ты ведаешь и лучший путь к этой крепости, и то, как нутро её устроено? – не веря в свою удачу присел на лавке воевода.

– Два пути к ней ведут от Орешка: речной – Невою, и шведской тропою – посуху. Оба пути ведаю. А стоит та крепость в месте, где Охта в Неву впадает. Сами шанцы, аль Канцы, как их по-русски все кличут, Охтой от города Ниена отделены, а людей оружных в Канцах, верно, пара сотен: пушкари, рейтары, драгуны да солдаты. Усадьбы помещичьи вкруг есть, деревни на островах. Но латыши да колонисты – народ не ратный. Подойдёшь с полком – убегут али попрячутси!

– Пушек в Канцах много? Каки оне? – продолжил допрос воевода.

– Есть пушки на ентих, как их шведы кличут, бастионах. И преизрядно. Но сколь – не считал. Я ить всё боле ходил от великих ворот до квартиры шведа, да обратно.

– Хошь у меня служить? – предложил поповичу воевода, прикидывая что-то в уме.

– Хотел служить царю небесному, да швед вмешался – буду служить царю земному. К тебе и шёл! Ты ж его воевода! – вдруг сердито сверкнул глазами парень. – Загостились у нас шведы. Да мало того им – немчинов назвали! Пора бердышами указать им путь к дому! А то словам их фогты да бароны не внемлют!

Петру Ивановичу понравилась горячность поповича.

– Добре. Мыслю – быть те толмачом при моей особе! – ласково произнёс он, глядя на уписывавшего за обе щеки калач Свечина. – И ещё другую службу тебе найду, но опосля. А теперя – спать! Аким место укажет. И, Васка, помни! Без приказу – от меня ни на шаг! Я теперь тебе и за воеводу, и заместо отца буду!

– Благодарствую, боярин, – голос Свечина задрожал. Он уж и забыл, когда с ним так по-доброму разговаривали.

– Иди, – приказал Потёмкин и вновь подумал: «И вправду, на одно-два лета старше Стёпки!».

Воевода решил обойти лагерь. У одного из костров собралось с десяток стрельцов, внимательно слушавших старого пятидесятника Потапа, певшего песню про справедливого грозного царя Ивана Четвёртого. Пётр Иванович остановился и заслушался: в сей песне государь был выведен народным заступником, спасшим добра молодца от боярского гнева и остановившим его избиение. А вся вина-то бедолаги состояла в том, что отнял у разбойников золото и раздал бедным людям:

И царь в песне всё решает справедливо:

Потёмкин усмехнулся про себя: «На Руси всегда надеются на доброго царя. Да и дворянин, и купчина, и холоп ишо другу присказку ведают: жалует царь, да не жалует псарь».

Сам удивился воевода: откуда вдруг такие мысли в голову пришли? Вроде о недругах своих не думал! С устатку, верно. Пётр Иванович резко развернулся и направился к своей палатке. Сон прогонит ненужные мысли!

На Дону ведали: в Москве вершат дела два государя. И ежели молодой царь Алексей Михайлович, прежде чем решение изречь, с Боярской думой советуется, то патриарх Никон часто действует только по своему разумению. А нрава он крутого – о том на Дону премного наслышаны!

Впрочем, такие речи свободно можно было вести лишь на Дону. А здесь, на Москве, Назар решил больше помалкивать – не разобравшись, кто и куда послан, схватить могут, налетят толпой, не отобьёшься! – поди потом доказывай перед дьяками свою невиновность. Да и не для того казаков на службу звали, чтобы языками чесали – их дело война!

Назар не хотел себе признаваться, но ему льстило, что зван он пред светлые очи самого патриарха. С ним самим о цене рядиться будет! Царь – он, конечно, Государь Всеа Великия, а теперь – Малыя и Белыя Росии и прочая-прочая-прочая, но для казаков он только над своими крестьянами да боярами с дворянами царь. С казаками царские бояре и дьяки всякий раз грамоты о службе составляют, а как в плен турку али кому ещё попадёшь – открещиваются: тати! не наши! Не знам таких! Да и всегда косо смотрят, потому как донцы люди свободолюбивые, в местничество их никак не впихнуть. А вот патриарх… Это другое дело.

Конечно, последнее время много бежавших на Дон людей хулили Никона за перемены в делах церковных. И многие из стариков им внимали. Но другие казаки искренне считали, что надо послушествовать святейшему, потому ведали: патриарх лелеет мечту отвоевать у турок Константинополь и провести службу в Святой Софии (что любой православной душе райское блаженство при жизни доставит). Назар, конечно, как и большинство казаков, был в детстве крещён, но за походами в церквях бывал по случаю, за распрями святых отцов не следил и по семейному обычаю крестился щепотью! В Бога казак, конечно, верил, и в Пресвятую Богородицу, и в Святого Николая Чудотворца тоже. Когда струги его отряда попадали в шторм или какая другая напасть настигала, горячо просил Господа всех святых о помощи. И в заморских землях не раз видал, как крестятся греческим крестом. И, когда сказал о том товарищам, споров не возникло. К тому же казаки знали: Никон, как и они, был нелюб боярам – они – за свободолюбие, а он – за нежелание считаться с Думой. Так и казакам дума не указ! Но главное – Никон далеко, в Москве. Какое дело Назару до его споров в Московском царстве? Там одно, дома, на Дону – совсем другое. Казак служит Богу, а не людям. Он же, на всякий случай, решил увести свой отряд подальше от всяческих споров да раздоров. И щепотник[32] принял первое же подходящее предложение.

…Божиею милостию Великий Господин и Государь, архиепископ царствующаго града Москвы и Всеа Великия и Малыя и Белыя Росии и всеа северныя страны и помориа и многих государств Патриарх Никон, после отбытия царя с войском немедля взял бразды правления государством в свои руки. Не привыкший упускать из виду даже самой незначительной мелочи, он помнил, что по его настойчивым просьбам посланный на Неву отряд воеводы Потёмкина был числом совсем невелик, и новгородский воевода князь Голицын вряд ли сможет, да и захочет, укрепить его ещё хотя бы сотней стрельцов. К тому ж у князя, по приказу царя и Никона, другая ныне забота: прибрать в казну шведский двор в Новгороде. Вот дело хлопотливое! Товары, деньга немалая – всё счесть! Воеводский пригляд нужен!

Негде ноне новых воев брать! Прошедшее недавно по Руси моровое поветрие не пощадило никого: ни иерархов церкви, ни бояр, ни крестьян, ни ратников, даже богатые боярские дворы стояли пусты. У князей Трубецкого и Одоевского по три сотни душ жило, ныне, кажись, по десятку людей Бога за избавленье молят. От страшной болезни один за другим умерли князья Иван Пронский и Михаил Хилков, суздальский архиепископ Софроний, а царская семья едва спаслась в Калязине. В Москве и пятой части православных в церкви на службы не сбирается! Хорошо, Никон вовремя отправил царицу с детишками в монастырь, а опосля и ему бывший с войском в Смоленской земле государь выехать из Москвы повелел! Все беды за грехи наши великие!

Совсем обезлюдел Нижегородский уезд, наполовину вымерли Тверь, Муром, Звенигород, почти полностью – Калуга и Переяславль-Рязанский. Мало кто выжил в Чудовом, Вознесенском да Ивановском монастырях. Русь в очередной раз выкосило беспощадной косой эпидемии. И сейчас все наличные ратные силы либо стояли на польских рубежах, либо пылили по дорогам к градам Ливонии, а помочь стольнику Потёмкину было-таки необходимо!

И не так, как царю! За невозможностью, как раньше, послать Алексею Михайловичу дополнительное войско, Никон устроил так, что государя-боголюбца в Москве благословили на поход сразу два патриарха – сам Никон и патриарх Антиохийский Макарий, находящийся в столице по важнейшим церковным делам. Зело доволен был царь!

Но у него только государев полк составлял восемнадцать тысяч воинов, не говоря о других войсках, число которых патриарх точно не ведал, но по словам царёва тестя Ильи Милославского, ведавшего полками нового строя, много превышало двадцать тысяч. А Потёмкина и тысячи не набиралось против нехристей, засевших в крепостях по Неве, и отрядов, сухопутных и речных, наверняка уже спешащих на помощь толстому увальню барону Горну! Никон прекрасно понимал, что Потёмкин может только вывести православных на Русь и нанести шведам максимальный урон, потому что на большее сил ему не хватит, и пока государь с Ригой не покончит – никаких подкреплений ждать не стоит. А такие крепости как Рига изгоном не берутся – осада может быть очень долгой. И – без морских судов – неудачной. Даже не будучи воеводой, патриарх это прекрасно понимал и не разделял уверенности Алексея Михайловича, что датский король Фредерик придёт ему на помощь с моря. Иноверцы всегда делают только то, что им выгодно, а какова выгода отправлять флот куда-то на помощь русским? Сначала надо убедиться, что они переломили ход войны и побеждают.

Говорил об этом патриарх царю, но молодой государь не внял его советам, упирал на то, что он письмо Фредерику самолично подписал – и против такой любезности король не сможет устоять. Эх, те бы силы, что на Ригу, да к Нарове и к Неве услать! Исконные земли вернуть обратно! На то войск бы достало. Но нет! С малым отрядом взял в осаду Корелу воевода Пушкин, спешит с невеликим отрядом к Орешку крепкостенному Пётр Потёмкин!

Потому Никон и звал к себе находившийся на службе у Московского государства отряд казаков, потому и велел явиться пред свои очи атаману Назару Васильеву. Казаки, по мысли патриарха, были последним, из тех что под рукой, добрым воинством, умевшим биться как на суше, так и на воде.

Звал Никон атамана не в Патриарший дворец, перестройку которого уже завершали в Кремле – в село Воскресенское. Чтобы поговорить без лишних ушей.

…В Воскресенском было почти так же многолюдно, как в столице: сновали люди, подводы везли камень, лес, раздавался звон пил, чьи-то крики, конское ржание. И его богатый наряд выделялся среди строителей, многие из которых, попадаясь на глаза, кланялись, будто боярину какому, что сначала изрядно веселило атамана, а потом стало раздражать.

Но – сам виноват: чтобы не уронить своё казачье достоинство перед лицом патриарха, Васильев надел лучшую одежду, коей не постыдились бы и знатные щёголи-москвичи. Его наряд состоял из рубахи тонкого льна, шёлковых синего цвета шаровар, сшитых по турецкой моде, телятинных красных сапог. А вместо привычного зипуна казак надел алого сукна кафтан. На голову Васильев водрузил суконную шапку, отороченную мехом куницы. К широкому поясу он прицепил небольшую турецкую саблю в украшенных драгоценными каменьями ножнах и по привычке хотел тут же засунуть за пояс ещё пару пистолетов, но раздумал: всё же к духовному государю, к самому патриарху зван был казачий атаман!

– Великий государь и патриарх Никон возводит Русские Палестины, – торжественно поведал атаману высланный навстречу, по чудной одежде быстро разыскавший его в толпе простолюдинов, служка и, кивнув на саблю, покачал головой. – Оружный к патриарху? А ить святейший-то угадал. Разрешил те к нему с саблей. Следуй за мной.

Служка начал восхождение по крутом склону. Назар не отставал. Для него, в походах привыкшего ко всяким переходам, подъём был не в тягость, а вот молодой ещё провожатый под конец совсем запыхался. «Непуганый он, – с улыбкой отметил про себя атаман, в поход бы его – враз изменился. Али погиб».

Но тут взобравшийся на холм казак споткнулся – и чуть было не налетел на чью-то внушительную фигуру в чёрном облачении. Быстро поднимая глаза, заскользив взглядом по посоху, от чёрной мантии к драгоценной панагии, украшавшей грудь, затем к бороде, усам, белому вдохновенному лицу, обрамлённому длинными и густыми тёмными волосами, и выше – к обтянутому намёткой белому куколю с вышитым на нём шестикрылым Серафимом, вершающему всё кресту, он понял: перед ним сам патриарх.

Назар, сняв шапку, отвесил земной поклон, промолвил:

– Здрав будь, великий государь!

В ответ Никон перекрестил атамана.

Не совсем понимая, зачем, Васильев тоже перекрестился. Заметив, что щепотью, Никон одобрительно промолвил:

– Ужель усвоили на Дону?

– По отеческому обычаю крестом себя осеняю! – дипломатично молвил казак.

– Так и должно быть, – довольно кивнул головой Никон и взглядом отпустил служку. – Знаешь, где мы стоим?

– Не ведаю.

– На холме Сион! И будет здесь возведён монастырь, в котором, надеюсь, и за ваши победы не один молебен братия отслужит! Там – Елеонский холм, там – холм Фавор, а это реку я нарёк Иордан! – простерев вперёд длань увлечённо объяснял Никон. – А здесь мы построим собор по образу Храма Гроба Господня!

– Всё славно, что во славу Господа! – кивнул головой атаман.

– Мы тут одни, – без обиняков перешёл к делу Никон. – Я ведаю, что казаки люди вольные, потому сюда и звал, чтобы тебя палатами не стеснять. – Любуйся на мой Новый Иерусалим и отвечай: ты взаправду в морских походах был?

– Турка воевали, в Трапезунд ходили, – подтвердил Васильев.

– Сколь казаков с тобой?

– Пять сотен без тридцати с ясаулом!

– Речные струги вам ведомы?

– Для рек хороши малые струги, великий государь и патриарх, – поклонился атаман. – Полтора десятка для моих товарищей нать.

– Малые, малые, – наморщил лоб Никон, – это в пять саженей[33]?

– Да, и в сажень от борта до борта, – с неподдельным удивлением глянул Назар на высшего церковного иерарха.

– Не дивись, во всё вникать самому приходится! А ведь и таки струги для самых малых рек Ордин-Нащокин построил, – удовлетворённо кивнул патриарх. – Если я вас не к бусурманам в туреччину а к нехристям шведским пошлю – их побьёте?

– Всех порешим, кака разница – турку али свея, не сумлевайся, великий государь! – продолжил титуловать почти по-царски патриарха Васильев, видя, что Никону это приятно.

– Тогда вот тебе мой наказ: не мешкая пойдёшь к Ладоге, получишь по пути струги, выведешь в реку Неву и найдёшь там стан воеводы и стольника Петра Потёмкина. Будешь под его началом… Под его, под его, – завидев, как вдруг блеснули недобро глаза атамана, строго повторил патриарх. – Он самим царём поставлен! Ну, и мной тоже благословлён. Потёмкин спасает православных христиан, которых утесняют иноверцы на наших же старинных землях. У него стрельцы да солдаты, но их мало, да зато знатные пушки есть. Порознь вы всё одно не повоюете шведа: выйдут нехристи из Орешка да из Канцев и разобьют поодиночке, в клещи взяв. А жирный хряк Горн, наместник короля Карла на русских землях, будет по иноземным дворам похваляться, как споро казаков побил – и ещё головы ваши на пики прикажет нанизать да вдоль стен крепостных расставить.

– Не бывать тому! Самому кишки выпустим и вкруг шеи намотаем! – забыв, кто перед ним, схватился за кривую турецкую саблю атаман.

– Рвение твоё похвально, чадо, – совсем не по-патриарши довольно произнёс Никон. – И вот вам задача: шведа извести, православных христиан как можно боле на нашу сторону переправить. И крепости повоевать, да суда шведские топить, ежели сунутся в Неву али Ладогу при вас! Любо такое?

– Любо, – обнажил в улыбке зубы Назар. – На добрых стругах можно.

– Потому малые даю! Их, ежели что, и на руках перенести мочно. Ко всякому берегу подойти скрытно. А вокруг шведских судов – осами виться. И жалить, жалить.

– И на те суда итить! На абордаж!

– Куды?

– Есть так заморски слово.

– Пред мной иноземно молвишь?! – гневно сдвинув брови, злобно прокричал патриарх, не терпевший любую иностранщину.

– Не гневить. Абордаж в нашем понимании – конец всем нехристям, – успокоил Никона атаман. – Мы просто коротко в бою кричим – биться нать, а не речи грить.

– То дело, – согласился с казаком, тут же приходя в себя, великий реформатор. – Дозволяю абордаж!

– А с воеводой вы сговоритесь: он воинское дело ведает, муж крутой, горячий, минувший год у поляков Люблин изгоним взял! Помни, вы патриарши посланцы! Потому все ваши свершения – именем Господним! Не посрамите меня!

– У нас все старые казаки, голоты нет, – солидно сказал Назар.

– Добро. Отправляйтесь немедля. Два дня царёво войско провожал, теперь вами займусь. Жалованье будет двойное, из моей казны. Знашь сколь?

– Покудова нет.

– По два рубля в месяц на казака до новолетия. Ясаулу твому за всё – дюжина, тебе, как голове – двадцать рублёв. Довольно ль? – принял величественную позу Никон.

– Изрядно, – честно ответил Назар.

– Сам ведаю. На спасение православных мне казны не жаль. Сегодня пришлю до конца года. А ещё доставят на струги э-э-э… – Никон замялся на миг, но, быстро вспомнив, проговорил нараспев, – волконеи[34], сиречь малые пушечки, для боя на воде сгодятся.

– Сгодятся, – подтвердил атаман.

– Дале. Лично отслужу за вас молебен. Благословляю идти на Стокгольм и в други земли! – перекрестил упавшего на колени атамана Никон. – С нами Бог!

«А всё-таки хороший из него получился бы атаман, – подумал Назар, проворно сбегая с холма, – что до воеводы Потёмкина – поглядим ещё, что за храбр[35]. Ничо, первый бой покажет».

Вечером, как и обещал патриарх, к атаману прибыли доверенные люди патриарха с тяжеленным сундуком – казачьим жалованьем, и вестью: десять волконей будут ждать на стругах. А ещё Назару передали лёгкую и прочную кольчугу – личный дар патриарха Никона.

– Ишь какой заботливый главный поп Москвы, – пошутил старый ясаул Лука, осмотрев подарок. – Не то что Грозный царь! Тот Ермаку-атаману тяжкий панцирь пожаловал, так доспех его и утопил. А в этой кольчуге купайся сколь хошь – прочна, но легка, как рубаха!

– Говорил же тебе, такой как Никон на Дону в атаманы бы легко вышел, – усмехнулся довольный даром Васильев и удивил казаков патриаршим знанием водяного боя. – Благословил нас Никон итить на абордаж!

– Ну, ежели он про абордаж разумеет и в волконеях смекает, то да, ватагу б набрал! – согласился ясаул.

Две крепости – Ниеншанц и Нотебург – полностью контролировали то неспешное, то бурное – в зависимости от дурного природного характера сей артерии – течение Невы, надёжно запирая реку с запада и востока. И пока развевались над ними шведские знамёна, выход к Балтийскому морю для русских оставался недостижимой мечтой. Об этом размышлял поднявшийся, по давней привычке, первым летним вечером на крепостную стену комендант Нотебурга майор Франц Граве. Седой швед, лихо заломив на голове шляпу, раскурил свою любимую глиняную трубку и внимательно оглядел берега, ощетинившиеся громадами зелёных и вечно колючих деревьев, казавшихся в серо-белую ночь чёрными зловещими троллями из скандинавских сказаний. Коменданту не раз напоминали их названия, но он всегда путал сосну с елью и не считал это важным. Важным было, если понадобится, разглядеть за ними противника. Именно так считал офицер.

Что пытался увидеть вдали опытный воин? Искрящиеся вражеские костры, чтобы сосчитать их число и прикинуть реальные силы русских? Об этом знал только сам майор, а он, от природы будучи человеком замкнутым, недоверчивым, своими мыслями делился чрезвычайно редко даже с офицерами гарнизона.

В том, что русские скоро нападут, старый служака ни минуты не сомневался. Вернувшийся намедни подсыл рассказал, что в лагере воеводы все знают: Потёмкин идёт «отбирать город Орехов» – так называют московиты эту крепость, которую Столбовский мир окончательно закрепил за Швецией.

Подсыл был хоть и грамотен, но в воинской науке оказался слаб – не смог точно указать количество вражеских пушек, объяснить, что это за пушки, зато людей, по его прикидкам, у царского воеводы было тысячи две.

Выбрасывая вперёд длинные, как у журавля, ноги, майор Граве молча шагал по крепостной стене, помнившей многие славные битвы. Ну, допустим, число солдат подсыл невольно завысил, прикидывал реальные силы Потёмкина Граве, – взял да прибавил бежавших к войску воеводы местных крестьян из русских, финнов, води, веси, карел и пока осевших в лагере. А они-таки валом валили к Потёмкину вместо того, чтобы исправно платить налоги в казну его величества Карла Десятого! Но, впрочем, налоги, сыск беглых – это всё дела фогтов и лансменов, а не королевских мушкетёров и тем более рейтар! Скорее всего, воевода располагал примерно полутора тысячами людей. И ещё неизвестно, что это были за солдаты! Если хорошие…

Франц Граве бросил взгляд вниз. Да, давно пора было возвести бастионы, усилить стены, башни, сделать Нотебург современной крепостью! И он ведь писал! Доносил по команде! Опытный рубака вынужден был признать: сегодняшний Нотебург в фортификационном плане устарел, хотя по-прежнему за него – выгоды местности, удачное расположение, крепчайшие каменные стены. Так что пока здесь опытный офицер Граве и храбрый гарнизон закалённых в боях воинов, чтобы взять Нотебург, нужны три вещи: хороший генерал, хорошая артиллерия и хорошее войско.

Майор резко остановился и с наслаждением поднял вверх жилистые руки, вытягиваясь, как струна, на носках сапог. Потом ещё и ещё. Подобные упражнения помогали ему справиться с застарелыми болями в спине, проявлявшимися в такие вот сырые ночи, когда старый кожаный камзол на спасал от речного холода.

Итак, прикинем: хорошего войска у воеводы, скорее всего, нет. У русских лучшие люди всегда идут с их государем, а, судя по разговорам, подслушанным в лагере, царь со своими полками собирался брать Ригу. Значит, главные силы – там. Так что о царской гвардии пусть беспокоятся рижский магистрат и риксмаршал Делагарди. Теперь об артиллерии – с пушками подсыл не разобрался, и этот вопрос требовал прояснения. Надо бы послать всё разузнать драгуна из принявших лютеранство русских – один такой у него есть. А вот что касается воеводы – тут Граве в знак удовольствия даже приложил руку к шляпе – добро пожаловать! Ему стало известно, что во время недавней войны русских с поляками, в которой поляки потерпели поражение, воевода Потёмкин взял польский город Люблин и привёл его население к присяге своему государю. Конечно, и шведы били поляков, но…

С этим русским, пожалуй, будет интересно переведаться посредством артиллерийской дуэли, вылазок и прочих военных хитростей. А то совсем засиделся без дела старый боец великого Густава Второго Адольфа! Всегда приятно побеждать победителя! Ведь в этой глухомани достойных противников просто-напросто нет, не считать же за войско иногда восстававших крестьян, вооружённых одними дубинами! Возмужавший и проведший большую часть своей жизни на войне Франц Граве давно тяготился вынужденным армейским бездельем, к каковому он относил все мирные дни. Офицер даже считал, что его сюда послали служить чем-то навроде пугала для окрестных жителей, а вот как обернулось в итоге дело: пригодился ветеран!

Майор остановился у старинной бойницы, помнившей, наверное, ещё воинственных новгородских князей, вечных соперников Короны в этих краях, – и вдруг поймал себя на мысли, что до сих пор не получил ответа от губернатора Ингерманландии. Он уж недели две как послал с рейтаром генералу и барону Горну, находящемуся ныне в Ниеншанце, рапорт об активности русских, их предполагаемых действиях, и предложил свой план. Граве писал, что, как только русские осадят Нотебург, а за этим они сюда и направляются, Горну следует отправить из Ниеншанца отряд, с помощью которого они возьмут осаждающих в клещи. И действительно: у него почти в десять раз меньше солдат, чем у воеводы Потёмкина, но это – дисциплинированные шведские солдаты, соблюдающие в бою строй, знающие, когда и куда ударить. Такие же и у коменданта Ниеншанцкой крепости подполковника Томаса Киннемонда. К тому же, хотя в письме этого и не указывалось, – не по чину майору давать советы генералу и королевскому губернатору – Франц Граве очень надеялся, что осторожные Горн и Киннемонд сами не помчатся в битву, которая не сулит никаких лавров, а назначат командовать отрядом его старого знакомца ещё по войнам с имперцами: ритмейстера Якоба Берониуса. Вот уж повеселятся рубаки в конце их славной военной карьеры: две сотни хорошо обученных рейтар, драгун, пикинёров и мушкетёров под командованием офицеров Густава Адольфа стоят тысячи русских служилых дворян, собранных, как обычно, по городам и плохо обученных, да крестьян, по прихоти их царя объявленных вдруг солдатами. А рота стрельцов погоды не сделает!

Да, хорошо повеселились бы два ветерана! Граве давно переобучил своих пикинёров действовать как мушкетёры – он, как великий Густав Адольф ранее, тоже полагал: построения в испанские «терции» изжили себя. А Берониус, после того как его король-кумир упразднил рейтарскую стрельбу во время атаки, чтобы не останавливаться и не снижать темп, выучил своих подчинённых палить на ходу, быстро убирать пистолеты и обнажать палаши. Ах, какой прекрасный бой мог получиться!

Но почему же не отвечает Густав Горн? Чёрт его знает! Майор зло плюнул в бойницу и продолжил свою ночную прогулку. Так часто бывает: вместо того чтобы идти на Ригу с государевым полком, хороший, но не знатный, по-видимому, русский воевода, со всяким сбродом направлен к Нотебургу, а какой-нибудь разряженный в пух и прах тупогловый русский барон будет гнать лучших солдат царя Алексея в бесплодные атаки на рижские стены под мушкеты солдат Делагарди. И у шведов: вместо того чтобы поймать врага в элементарную ловушку, майор великого Густава Адольфа должен закрыться с рейтарами в крепости, потому что мнящий себя великим политиком и стратегом барон Горн, к слову сказать, племянник старого спесивого графа и фельдмаршала Горна, бездарно проигравшего в 1634-м будущему императору Фердинанду решающую в тридцатилетней войне битву при Нёрдлингене, не решается выступить! И зря её величество Кристина, увы, возлюбившая католичество и отрекшаяся от престола дочь Северного Льва, обменяла его в своё время на трёх немецких генералов! Не протежировал бы сейчас племянничку!

Майор тяжело вздохнул, остановившись на миг, скрестил руки на груди, втянул голову в плечи и подумал, что старому товарищу Якобу Берониусу и того хуже: он даже не комендант Ниеншанца и – умный офицер и чистокровный швед, дворянин из хорошего древнего рода – во всём должен подчиняться типичному наёмнику, исполнительному, но не инициативному шотландцу, подполковнику Киннемонду. Это значило, что, случись беда, главный удар в этой крепости примет старый ритмейстер, никогда не желавший знать, что такое ретирада. Тридцать лет назад Якоб стоил десятка любых солдат. Сейчас он так же стар, как его латы времён тридцатилетней войны, иссечённые вражескими шпагами. Рейтар же с ним два десятка! И майор Граве не в силах помочь ни старому боевому другу, ни Ниеншанцу Ему остаётся только одно: держать Нотебург и внимательно следить за Потёмкиным, чтобы, поймав его на серьёзной ошибке, вывести сотню солдат из крепости и нанести разящий удар. И он сделает это! Граве хищно втянул ноздрями ночной воздух, решив, что с завтрашнего дня надо будет урезать пайки – грядущая осада могла растянуться надолго, а на скорую помощь от высокого начальства и уж тем более Стокгольма он благоразумно не рассчитывал.

Ритмейстер[36] Якоб Берониус лично бросил последнюю горсть земли поверх свежезакопанной ямы, в которую опустили его верного Роланда. Отсалютовал холмику, украшенному воинской лошадиной сбруей, своей шпагой, и кивнул четырём рейтарам. Как по команде они подняли вверх пистолеты и выстрелили.

– Спасибо. Вот вам на выпивку, протянул горсть монет ближайшему рейтару Якоб, прекрасно понимая, что, отойдя на безопасное расстояние они тут же начнут смеяться над выжившим из ума командиром, велевшим хоронить дохлую лошадь. Ну если уж она так дорога – сделай сапоги из её шкуры!

Ладно, он не сердился на своих бравых молодцов, светловолосых шведов. Теперь в королевской коннице появились финские рейтары, но разве их можно так называть? Настоящие рейтары – это шведы и немцы, остальные недостойны этого высокого звания. Многочисленные сражения, в которых ему довелось рубиться, подтверждали правоту слов старого Берониуса. От мелких монет, венецийских маркетти да итальянских сольдо, пошли маркитанты и солдаты. Одни наживаются на войне, другие воюют за жалованье. И тех и других породили деньги! Рейтары же, чёрные всадники – наследники славы рыцарской конницы! А какие из тавастов, то есть финнов, или, как их ещё называют русские, чухонцев, могут получиться рыцари? Вот другое дело – его ветераны!

«Но даже им не понять, что Роланд был и другом, и воином!» – без всякой обиды на подчинённых подумал ритмейстер.

Вместе с хозяином он дрался с имперскими и французскими войсками, лупил итальянцев! Да, да, дрался, как настоящий рыцарский конь: кусался, брыкался, топтал упавших на землю врагов! Он был свидетелем, как великий Густав Второй Адольф, великий Северный Лев, прямо после боя назначил ещё разгорячённого Якоба Берониуса, возглавившего и сплотившего остатки потерявших командиров регименты, ритмейстером. За то, что тот провёл лихую атаку, изменившую ход сражения! Казалось, что недалёк день, когда Якоб станет региментарием, но… Ожидание затянулось почти на тридцать лет.

Ритмейстер потёр небольшую, как тонзура у католического падре, лысину на затылке, и решил, что грех жаловаться на судьбу: года скачут к шести десяткам, и его место в небольшой крепости на берегах Невы не такое уж и плохое. Потихоньку копит на старость. А через пару лет, пожалуй, можно и вовсе на покой попроситься, уехать в Швецию, в каком-нибудь маленьком городке найти вдовушку. Или – вернуться в своё поместье, подправить старый замок, от которого тридцать лет назад целой оставалась уже одна башня, и – коротать свой век, рассказывая по вечерам соседям о сражениях великого короля, в которых участвовал славный ритмейстер!

Жаль только, что Роланд умер. Но… Ничего уже не поделаешь. И великий Густав Адольф давно на небесах. Да примет Господь за него молитву старого воина! – ритмейстер перекрестился, подняв взор к небу.

Надо сказать, Берониус был весьма странным верующим, как и его рано ушедшие из жизни дед и отец. Когда в 1593 году Уппсальский церковный Синод из трёхсот священников, четырёх епископов и представителей королевского правительства решил, что все шведы должны быть лютеранами и запретил остальные религии в Швеции, старый рыцарь Бьорн[37] – дед Якоба, не особо ценивший что-либо, кроме своего умения обращаться с тяжёлым мечом, даже не придал этому значения. А когда король предложил рыцарству определиться с наследственными именами для каждого рода, не отягощенный сведениями из какой-либо области науки, кроме военного дела, Бьорн-отец послушался и решил латинизировать родовое имя и сделать его более звучным. Не владея латынью, вояка просто взял да и переделал Бьорна в Берониуса, оставшись очень довольным своим опытом и даже не ведая, что по-латыни медведя называют «ursus». Рано потерявший родителей (мать умерла, едва он появился на свет, отец погиб в одном из многочисленных сражений шведской армии) Якоб жил в Вадстене, неподалёку от монастыря Святой Бригитты, и воспитывался последними старухами-монашками, остававшимися там с королевского разрешения, даже выучил с их помощью латынь[38]. Тогда-то он и узнал о чудачестве отца, но, унаследовав от предков не только медвежью силу, которой они, видимо, и были обязаны своей фамилии, но и привычку не совершать важных поступков без команды, ничего менять не стал.

Формальный опекун жил в Стокгольме и мало заботился об образовании бедного родственника, а более размышлял о том, как бы прибрать к рукам богатое поместье Берониусов. Потому и не препятствовал желанию Якоба стать военным – пускай сложит голову поскорее, как его отец, тогда вопрос решится сам собой! Однако, когда юноша поступил в королевское войско, командир эскадрона, узнав об общении с монашками, сделал ему строгий выговор, напомнив: по закону-то все шведы должны быть лютеранами! – и Якоб с лёгкостью, будто выполняя строевой приём, перешёл в лютеранство. Давно перезабыв все молитвы, он знал, что перед боем обязательно надо попросить Всевышнего даровать победу. А также, что к Нему надо обращаться только в трудную минуту. И ещё – следует уважать всех священнослужителей. Ведь именно через них люди общаются с Богом. Так что все монахи, католические падре и православные батюшки со стороны господина Берониуса могли рассчитывать на такое же уважение и защиту, как и шведские пасторы.

Ничего не понимая в религиозных спорах, он брал под защиту и раввинов, если возникала такая необходимость, потому что как-то узнал: евреи также читают Библию. Как правило, защищать божьих людей приходилось после взятия какого-нибудь города, когда начинались трёхдневные законные грабёж и расправа, так что за тридцать лет не один десяток молитв был вознесён к небесам во здравие Якоба Берониуса – с его тяжёлой шпагой даже соотечественники предпочитали не спорить. Сам того не ведая, ритмейстер был добрым христианином и, пожалуй, единственным человеком среди шведских солдат и немецких колонистов, который не вызывал ненависти у окрестных русских и чухонских крестьян. Ещё крестьяне неплохо относились к бывшему губернатору – старому Мёрнеру который хорошо жил сам, но и другим жить давал, но он бывал в Ниене редко, только чтобы навестить свою усадьбу и отдохнуть недельку, если погода располагала.

Якоб затворил дверь в свою комнату, снял перевязь, аккуратно устроил шпагу в углу, бросил шляпу на стул. Взяв со стола глиняный кувшин, вытащил пробку и налил пузырящейся воды в деревянный кубок, стоявший на столе. Эту, приятно щекочущую нёбо и бьющую в нос воду он брал из ручья, который как-то обнаружил, гуляя в окрестностях Ниена. Она избавляла от колик в животе. А ещё, как заметил практичный Берониус, чудная водица освежала в жару лучше вина, а доставалась ему абсолютно бесплатно. Простой же деревянный кубок был памятью об избавлении от смерти. Присев на кровать, рейтар предался воспоминаниям.

Вообще-то его вылечил от тяжёлой болезни русский поп. Бравый офицер уже лежал в своей маленькой чистой комнатке на жёсткой деревянной кровати, покрытой соломенным тюфяком, и мысленно был готов присоединиться к великому Густаву Адольфу на небесах или в другом указанном Господом месте. Грудь ветерана словно забило камнями, дышать было нечем, от страшного жара пот струился по всему телу. Присланный комендантом лекарь лишь развёл руками и посоветовал молиться. Но каждая попытка произнести первые слова, обращённые к Нему оборачивалась приступом жуткого кашля.

И тогда на помощь пришёл русский. Берониус не знал точно – чем, молитвами или чудесным прегорьким напитком, но отец Иоанн его вылечил. Причём вместе с сыном Василием – весьма смышлёным мальчуганом, во всём помогавшим отцу. Именно Василий, пока отец Иоанн молился, показал ритмейстеру принесённую в узелке кипу какого-то сушёного мха или лишайника и предупредил, что питьё будет отвратным на вкус – в ответ Берониус согласно закивал. Потом парень бросил горсть сушенья в котелок, накрыл крышкой и долго кипятил на огне. После чего, обхватив тряпками, перетащил котелок на стол и дал вареву отстояться.

Поп взял принесённый с собой деревянный кубок, аккуратно налил в него немного варева и, предупредив: «Пей разом!» – поднёс кубок к губам шведа.

Мальчонка в тот же момент приподнял Якобу голову.

Научившийся почти за десять лет службы в Ниеншанце немного понимать и говорить по-русски, Берониус послушно проглотил самое гадкое пойло, какое только доводилось пить за пятьдесят с лишним лет его неспокойной жизни, – и бессильно откинул голову на подушку.

– Скоро полегчает, – перекрестил больного священник, – хворь твоя тяжкая. Васю оставлю, будет за тобой ходить.

О! Базиль, так он прозвал поповича, ухаживал за Якобом как родной сын (какового у ритмейстера никогда не было), стирал и сушил куски полотна, вытирал ими пот с тела больного. И – трижды в день – поил одинаковыми порциями поповского варева. Сначала стало легче дышать, потом больной стал отплёвывать из нутра всякую дрянь в принесённый поповским сыном деревянный таз, а потом ежедневно навещавший начальника корнет понял, что с надеждами занять место ритмейстера можно расстаться.

Больше месяца выхаживал заботливый Базиль старого шведа! За это время, от нечего делать, офицер научил толкового парнишку писать и говорить по-латыни, по-шведски и по-немецки, а сам усовершенствовался в русском языке. Базиль был высок, крепок, светловолос, голубоглаз – ну настоящий швед! Наверное, таким бы был сын Берониуса, если бы он ранее озаботился создать семью. Выздоровев и отправившись с мальчуганом на первую прогулку за город, он по-солдатски напрямую спросил, сколько денег должен отцу Иоанну за чудесное избавление и что может сделать лично для него.

– Что вы, гере Берониус, – серьёзно ответил попович, – батюшка монет не возьмёт. Да и зачем вы нас подводите: король шведский запрещает брать православным священникам деньги за совершение служб.

– Да, да я совсем забыл, – смутился офицер. – А на обустройство своей церкви поп может взять?

– Нам не нужно привлекать внимание богатством, пока вы, шведы, находитесь на этих землях. Первый же лансман отберёт дорогие праздничные облачения, солдаты отнимут диксос и потир[39], если первый будет серебряный, а не из олова, а второй – не деревянный; а возмутимся – ещё превратят православный храм в очередную конюшню.

– Это верно, – вздохнул Берониус. – Кстати, своим рейтарам я никогда не позволял так поступать. Не надо гневить Его, – ритмейстер указал длинным указательным пальцем в небо. Как же быть? Вы спасли меня, и я обязан отблагодарить отца Иоанна! Слушай-ка, давай я ещё подучу тебя говорить по-шведски – и устрою в училище в Нотебурге, там комендантом мой старинный приятель – майор Граве. Да, ты православный. Но разрешил же в своё время наш король оставить один католический монастырь в Швеции, я, кстати, в твоём возрасте даже учился у его монахинь. Почему же мой друг Граве не прикажет принять в качестве исключения одного православного ученика – поверь, с Францем спорить не посмеют. Мы вместе прошли через много битв. Он не умеет спорить, способен только бить да резать – кто ж его решится разозлить! Не бойся, это мы с ним так шутим. Пугаем глупых толстых бюргеров. Представь только: ты окончишь школу и получишь должность в Ореховском уезде! Перед тобой откроется возможность сделать карьеру.

– Благодарю, гере Берониус, но моё дело – сменить отца, когда придёт пора. К тому же, чтобы иметь какие-то возможности на службе, надо перейти в лютеранство, как сделали некоторые русские дворяне, склонившиеся перед вашим королём. Для меня предать веру невозможно. Это всё, что осталось у нас своего на Ижорских землях.

– Хорошо, хорошо, юный упрямец, – махнул рукой ритмейстер. – Жаль, что тебя сейчас не слышит ваш московский обер-поп, он бы обязательно нашёл для тебя награду! Я что-нибудь придумаю сам, а ты, пока отец не заедет, всё равно останешься жить у меня. Не могу рисковать твоей жизнью, отпустив одного, без денег, искать отца. Он же объезжает пустующие приходы?

– Да, взамен умерших священников. Вы же не разрешаете назначать новых из нашего царства. Вот и приходится отцу почти постоянно быть в дороге – люди рождаются, женятся, умирают. Их надо крестить, венчать, отпевать.

– Да, да. Правда, лично я ничего не запрещаю и не разрешаю. Я просто командую своими рейтарами. Ладно! Но ты, сам того не зная, подсказал мне сейчас, как отблагодарить твоего уважаемого батюшку, – вдруг повеселел ритмейстер. – Ну, иди на квартиру, а я займусь своими рейтарами. Распустились, наверное, без моей муштры.

И, гордо вскинув голову, бравый ритмейстер быстрым шагом направился к шанцам.

Поп Иоанн смог заехать в Ниеншанц только через месяц. Каково же было его удивление, когда на подъезде к крепости он застал сына, фехтующего на шпаге с господином Берониусом.

Василий объяснил возмутившемуся было отцу, что швед учит его отбиваться от разбойников, но это не потушило родительского гнева. Он тут же напомнил чаду: духовное лицо не имеет права брать в руки холодное оружие. Тогда Берониус по-своему «успокоил» разволновавшегося священника, объяснив, что научил парня ещё и бою на палках, и стрельбе из пистолета.

Не дав опомниться своему спасителю, которого ритмейстер громогласно и вполне искренне именовал не иначе как достойнейшим из всех пастырей Божиих, офицер в самых цветистых выражениях, на которые только был способен, выразил благодарность за своё исцеление и заявил, что хочет передать отцу Иоанну ценный дар.

Все возражения были отвергнуты весьма решительно – но Якоб Берониус буквально потащил священника за собой в крепость, в которую русских обычно не пускали без особого разрешения. Остановившись у конюшни, он крикнул дежурного рейтара – и вскоре тот вывел прекрасную, серую в белых яблоках лошадь.

– Вам приходится много перемещаться, падре, простите, пастор, простите, поп Иоанн, – смутился старый рубака, запутавшись в обращении к русскому священнику. – А когда запряжёте в телегу лошадку, путь станет короче. Прекрасную телегу я тоже, кстати, приготовил. Будем считать это моим даром человеку, который служит Господу!

Отец Иоанн был обескуражен. Конечно, ему, объезжающему помимо своего ещё три прихода, в которых поумирали священники, лошадь была просто необходима – и сюда-то его подвёз православный чухонец на телеге, запряжённой кабысдохом, а так бы ещё сколько шёл по тропе! И дар этот еретик вроде делает от чистого сердца, но…

– Не беспокойтесь! – ритмейстер взял из рук прибежавшего из его квартиры Василия скатанную в трубочку и запечатанную печатью с гербом Берониуса бумагу: в ней говорилось, что ритмейстер Его Величества Карла Десятого Густава и дворянин Шведского Королевства Якоб Берониус передаёт серую в белых яблоках лошадь и телегу в аренду русскому попу Иоанну Свечину. И если кто усомнится в правильности поступка Якоба Берониуса, заверенного его печатью, то может всегда найти ритмейстера на службе в крепости Ниеншанце, чтобы получить удовлетворение любым видом оружия.

…Когда ж это было? Ровно год назад. Говорят, русский поп зимой умер. Но если это правда, то куда же исчез Базиль?

– Позвольте, командир, – неожиданно раздался за дверью зычный голос рейтара.

– Да, – отозвался офицер и застыл в удивлении. В оборванной чумазой фигуре, которую рейтар втащил в комнату, швед узнал своего юного русского друга, которого только что вспоминал!

– Отпусти его немедленно! – приказал Берониус. – Разве не видишь? Это же сын русского пастора Базиль, который так успешно меня лечил. Ты откуда, гере лекарь?

– О, кругом война, добрый ритмейстер! – жалобно проговорил Свечин. – Русские убивают шведов, шведы убивают русских. Селения пылают, по всей Ингерманландии дороги полны лихих людей. Я теперь сирота и не имею крова: мой отец скончался, а дом наш отобрали. Вашу лошадь я продал, чтобы не умереть с голоду, но деньги давно уже проел. Православные бегут к русским или прячутся в лесах, податься некуда. Я пришёл просить у вас покровительства и убежища.

– Можешь даже не сомневаться, что найдёшь и то и другое, мой дорогой Базиль, – добродушно откликнулся офицер. – Но сначала тебе нужно умыться, переодеться и поесть. А потом, вспомни, я сколько раз тебе говорил: живи у меня сколько хочешь!

Берониус жестом отпустил рейтара.

– Никуда пока не выходи. Я схожу в город и куплю тебе в лавке новую одежду. На столе вино, хлеб, сыр, вода с пузырьками – угощайся, – поднялся с кровати хлебосольный хозяин.

Василий не заставил повторять дважды. Про себя же он подумал, что полдела сделано – поддержка Берониуса позволяла надеяться на скорое исполнение поручения Потёмкина.

Барон Густав Горн, полный мужчина в роскошном чёрном камзоле, украшенном фламандскими кружевами, важно опустился в услужливо подставленное комендантом кресло и кивнул покрытой роскошным чёрным париком головой. Томас Киннемонд, Якоб Берониус и артиллерийский майор разом, как по команде, заняли свои места за столом. Все молча кого-то ждали. Жёлтые языки пламени плясали на кончиках толстых свечей в массивных серебряных подсвечниках, только что лично камердинером барона Игнациусом водружённых на стол. Спустя несколько минут в полутёмную залу неторопливо вошёл важный гость: недавний генерал-губернатор этих земель, а теперь президент Высшего суда Дерпта, стареющий, но ещё сохранивший следы мужественной красоты Карл Мёрнер, при виде которого офицеры вновь встали и подождали, пока он устроится поудобнее в кресле рядом с бароном Горном.

– Я попросил гере Мёрнера прервать свой отдых в Мёрнерсхольме, чтобы помочь нам своими советами. Он лучше вас всех знает этот суровый край, – барон учтиво наклонил голову в сторону старика. – Теперь перейдём к делу. Итак, русский царь Алексей начал войну против нашей трудолюбивой процветающей Швеции! – сообщил присутствующим губернатор. – Как вы знаете, его величество король назначил меня не только генерал-губернатором Ингерманландии и Кексгольмского лена. Недавно он сделал меня и генерал-лейтенантом. Это говорит о высоком доверии, которое оказывает государь. И я оправдаю его, буду требователен к каждому подданному Короны на этих землях, невзирая на его служебное положение.

Сюда я прибыл из Нарвы, чтобы лично руководить истреблением русских войск, незаконно вторгшихся в Ингерманландию. Царь Алексей отказался подтвердить Столбовский мир, щедро подаренный его отцу нашими предками в 1617 году, и всячески поощряет подданных Короны к бегству в Московию. Мы теряем уже многие сотни людей, а следовательно, и немалые налоги, которые они уже не заплатят в шведскую казну. С этим пора кончать.

Офицеры согласно закивали. Жёлтые языки заплясали на свечах, и голова Горна вдруг отбросила на стену причудливую тень, напоминающую голову хищной птицы.

– Русские начали войну против шведской Короны. Губернатор Олонца воевода Пушкин идёт к Кексгольму и со дня на день возьмёт его в осаду. Камергер, или, как в Московии их величают, стольник, заодно и воевода Потёмкин нацелился на Нотебург, комендант которого, майор Граве, прислал мне письмо с весьма легкомысленным предложением.

Барон Горн, выдержав паузу, надул и без того круглые щёки, обвёл глазами присутствующих, не смевших перебивать генерала, и продолжил:

– Он считает, что как только Потёмкин осадит Нотебург, из Ниеншанца должен быть выслан отряд, с помощью которого мы русских возьмём в клещи – сам майор выйдет из крепости с десантом – и… Ну, просто стратег!

– Мм-м, – неопределённо замычал Томас Киннемонд.

– Вы хотели взять слово, подполковник? – небрежно поинтересовался Густав Горн.

– Да, гере генерал, – шотландец, продолжая что-то прикидывать в уме, предложил:

– Если высылать помощь, то никак не меньше ста-ста двадцати человек с парой лёгких пушек.

– Вы, правы, мой друг, – согласился губернатор.

– Но это значит, что в крепости почти не останется солдат. Полсотни артиллеристов и мушкетёров, если случится беда, не долго удержат Ниеншанц без командиров.

– Абсолютно верно, – подтвердил Густав Горн. – Но беды не случится. Во-первых, шведы непобедимы, а во-вторых, мы к Нотебургу отсюда не двинемся. Вы что-то хотели сказать, ритмейстер? – обратился он к Берониусу выпучившему в удивлении свои старые бесцветные глаза.

– Да, гере генерал. Мне кажется, майор Граве предложил отличный план. Мы могли бы нанести мощный удар в тыл русским на суше, пройдя извилистыми тропами прямо от шанцев.

– Ритмейстер! А кем вы будете наносить удар? – нервно рассмеялся барон Горн. – У вас, насколько мне известно, нет не только эскадрона – даже полного корнета рейтар[40]!

– Да, у меня только два десятка рейтар с сержантом и столько же драгун с корнетом[41], но это – настоящая маленькая армия! У меня не только что набранные по всей Ингерманландии финские рейтары! – скривил губы в презрительной усмешке Берониус. – Все мои воины – шведы, служат давно, не раз побывали в делах. Гере Киннемонд ударит мушкетёрами и пикинёрами, а я, как и положено, с боков – кавалерией. Из Нотебурга выйдет Франц со своими рейтарами и солдатами – и дело решится! Две сотни знающих строй шведов разобьют отряд любой страны числом до восьми сотен человек, а больших сил русские там не выставят!

– Нет, вы только посмотрите, какие под моим началом служат герои, – с силой хлопнул ладонями по столешнице ингерманландский губернатор, – языки пламени задрожали, и тени сидевших рядом Берониуса и Киннемонда метнулись в сторону, сделавшись много длиннее своих высокорослых хозяев.

– То есть, вы хотите, чтобы я двинулся против какого-то русского не то камергера, не то региментария[42] и дал сражение? А я не двинусь с места и сражения не дам. Потому что всё его войско вскоре разбежится. А вот остатки мы и разобьём.

Присутствующие в изумлении уставились на барона Горна.

– Как воюют русские, вы знаете? – с усмешкой на губах объяснял офицерам Горн. – У них командует не самый умелый генерал, как в любой приличной армии Европы, а самый знатный дворянин. При нём и лучшие, отборные части. Воеводы Потёмкин и Пушкин подчиняются даже не напрямую своему государю Алексею, а – Новгородскому воеводе принцу Голицыну или, как именуют русские всех своих многочисленных принцев, кроме детей их монарха, – князю. И если бы этот важный русский князь лично прибыл сейчас под Нотебург из своей ставки, как я в Ниеншанц из Нарвы, – повод беспокоиться был бы нешуточный. Он захватил бы с собой все регулярные стрелецкие роты, а также стоящий неподалёку в его владениях полк новой русской кавалерии.

Артиллерист понимающе улыбнулся, Киннемонд и Берониус согласно закивали: действительно, новгородский воевода озаботился бы привести более значительные силы, чем камергер Потёмкин.

– Но князь в Новгороде, – широко улыбнулся барон Горн, – его милость Голицын почему-то не вышел в поход сам, а потому и людей дал воеводам из тех, что похуже – не может же он отдать свои лучшие войска. Расчёт прост: получи он приказ царя выступать, кого ему тогда придётся возглавить? Всякий сброд? На это знатный русский барин никогда не пойдёт. Лучшее всегда будет при нём, то, что похуже – при подчинённом, а всякая дрянь – при ещё менее значительном начальнике – и так далее. Потому мы имеем следующее: ближайшие сильные русские регименты стоят в Новгороде и никуда без князя Голицына не выступят, а те, кого привели с собой Потёмкин и Пушкин, – не стоят и внимания. Кексгольмский комендант Роберт Ярн, говорят, хочет поймать обоих воевод и посадить на цепь, на которой русским медведям самое место.

Офицеры дружно засмеялись. На стенах задрожали причудливые тени.

– Я не стал бы недооценивать русских, в тюрьмах у которых сиживали на цепях персоны позначительнее гере Ярна, – заговорил молчавший весь военный совет Карл Мёрнер.

– Мы внимательно вас слушаем, – почтительно склонил голову в его сторону Густав Горн.

– Нам следует молиться, что царь Алексей послушал не патриарха Никона, а своего фаворита Ордин-Нащокина, – начал неторопливо развивать свою мысль экс-губернатор. – Да, да, гере генерал-лейтенант, – он умышленно назвал барона только по званию, – у меня остались кое-какие старые связи. И я знаю, что Никон просил царя послать всё его огромное войско в наши края. Не менее пятидесяти тысяч человек! Всё население Ингерманландии вряд ли дотянет до этой цифры, особенно после массового бегства крестьян! И в Ореховском, в Кексгольмском уездах пустошей всё прибавляется. Помещики, похоже, не понимают, что с человека можно содрать только одну шкуру, ну да ладно. Вернёмся к теме совета.

Поход войска во главе с царём, превосходной осадной артиллерией московитов, означал бы конец Нотебургу и прочим менее значимым крепостям. О Ниеншанце и говорить не стоит. Наши коменданты, кроме старого ворчуна Граве, совсем заврались и после моей отставки слали в Стокгольм отчёты, в которых расписывали прекрасные крепости, готовые отбить любой штурм. А на деле – все требуют серьёзной починки! И Нотебург тоже! Я знаю, гере барон: вы, когда узнали о подлогах, докладывали о действительном состоянии укреплений, но время-то было упущено! Конечно, за враньё Короне этих офицеров следовало бы казнить, но сейчас не до разбирательств. К тому же у них есть прекрасный шанс умереть в бою за короля!

– Я почти не сомневаюсь, – спокойным тоном продолжал Мёрнер, – что все жители края, исповедующие православие, станут добровольными шпионами и помощниками русских. На крестьян же – немецких колонистов и лютеран, которых московиты именуют латышами, нам рассчитывать не стоит. Их или перебьют, воспользовавшись суматохой, духовные дети главного русского попа Никона, или они сами попрячутся по болотам и лесным заимкам, а кто побогаче – убежит под защиту крепостных стен в Нарву. Значит, мы остаёмся без лазутчиков, если не считать русских дворян, принявших лютеранство. Но ещё большой вопрос, захотят ли они рисковать. Вероотступников в Московии не жалуют.

– Скажите, – обвёл тяжёлым взглядом всех присутствующих Мёрнер, – многие из вас могут вечером перейти по деревянному мосту из крепости в Ниен, миновать его и отправиться на прогулку за русские поселения? Без солдат, естественно.

Офицеры непонимающе заёрзали на стульях. Задёргались жёлтые языки на свечах, тень Горна вновь обрела черты хищной птицы.

– Может, только гере Берониус. А ещё? Молчите? А я – могу хоть сейчас, тем более, что началась пора светлых ночей, и погода сегодня стоит чудесная. Русские знают: до того как оставить свой пост, я всячески закрывал глаза на визиты священников из-за границы, никого не преследовал за веру, одёргивал не в меру ретивых фогтов, даже писал королеве Кристине, что надо увеличить число священников для православных и назначить им жалованье от Короны. Русским я этого, естественно, не говорил, но её величеству писал: взамен они должны были присягнуть королеве, а со временем стали бы нашими помощниками, а не агентами патриарха Никона и царя Алексея. И склоняли бы граждан к спокойствию, а не к бунту. Но этого не случилось, и мы оказались в сложнейшей ситуации.

– Что же вы предлагаете, гере президент? – с плохо скрытой тревогой в голосе спросил барон Горн.

– Выслать всех горожан в Нарву и занять оборону. Половина войска Потёмкина осаждает Нотебург, вторая половина идёт сюда. Надо сегодня же послать гонцов за подкреплениями в Нарву, а в Стокгольм – за помощью кораблями. Говорят, эти русские построили свой флот. Пушек у нас достаточно, укрепления неплохи, склады забиты зерном и провиантом. До прихода помощи продержимся, – завершил своё выступление Карл Мёрнер.

– Благодарю вас, гере, думаю, мы именно так и поступим, – затряс жирными щеками Густав Горн. – Завтра же объявим приказ о высылке жителей в Нарву!

Офицеры одобрительно закивали головами. Заметались по стене носатые тени.

– Но совет ещё не окончен, – важно заявил Густав Горн. – Гере президент справедливо указал, что сейчас появится много русских лазутчиков, и его слова не замедлили подтвердиться. Один из них уже пойман.

Присутствующие с удивлением начали переглядываться.

– Да, да, сейчас членам военного совета для допроса будет представлен русский шпион! Эй, там, заводи! – махнул рукой губернатор.

Только он договорил, как два мушкетёра втащили в комнату упирающегося Василия. Ворвавшийся вместе с ними порыв ветра едва не задул свечи, но выскочившему из тёмного угла Игнациусу не пришлось их вновь зажигать: дверь затворили, и почти погасшие язычки вновь взметнулись вверх. Ритмейстер Берониус, не находивший себе места на неудобном стуле с низкой спинкой, застыл от неожиданности.

– Назовись, – строго приказал генерал-губернатор.

– Поповский сын Василий Свечин, – по-шведски ответил арестованный.

– Владеешь языком? Превосходно! С какой целью выведывал о крепости?

– Ничего я не выведывал, гере главный начальник.

– Я – генерал-губернатор Ингерманландии! Не ври мне!

– Я и не вру, гере генерал-губернатор. Отец умер, кругом война – я сирота и приехал просить защиты у ритмейстера Берониуса.

– Это ваш бывший слуга? – обернулся к Берониусу барон Горн.

– Нет, гере генерал! – вскочил со стула тот. – Я давно знаю этого юношу – он помогал своему отцу лечить меня от тяжёлой болезни. Прошу отметить, гере генерал, что он ухаживал за мной больше месяца и спас жизнь шведского офицера!

– Хорошо, это ему зачтётся, продолжайте, – поджал губы губернатор.

– Примерно год назад они с отцом покинули крепость, а вчера этот молодой человек постучался в дверь моей комнаты. Он сообщил, что его достойный отец скончался, и ему опасно оставаться в столь неспокойное время в каком-либо из погостов. Да и крестьяне, к тому же, бегут к московитам, так что в округе шастают одни разбойники. Я и разрешил ему поселиться у меня на квартире.

– Всё так? – уставился на Василия Густав Горн.

– Сущая правда, гере генерал-губернатор, – подросток с невинным лицом затряс светлыми кудрями.

– Ах, какая пастораль, – подняв подбродок, сложил руки лодочкой барон, – деревенский русский мальчик выхаживает больного шведского офицера, а когда начинается война, кругом горят селения, этот офицер защищает его от возможных опасностей. Только с этим-то мне что делать?

Губернатор щёлкнул пальцами, и ещё один мушкетёр ввёл в залу невысокого роста толстого молодого человека с нечёсаной копной тёмных волос, одетого в приличное шведское платье. Жёлтые язычки дёрнулись и осветили опухшее, видимо, от постоянного пьянства, не бритое несколько дней багровое лицо с массивным носом и пухлыми губами.

– Назовитесь! – с неприязнью оглядывая вошедшего приказал барон.

– Дворянин Иван Лобухин, гере генерал-губернатор, лютеранин и верноподданный его величества короля Карла Десятого Густава.

– Вы случайно не знаете этого молодого человека? – придав своему голосу безразличный вид, спросил Горн.

– Знаю. Это сын русского попа. Кажется, Свечин.

– Верно. Где вы его в последний раз видели?

– В последний раз утром на шанцах, ваша милость, как я и сказывал – и сразу же побежал вам доложить.

– И правильно сделали. А до того?

– До того – у московского воеводы в лагере!

Офицеры за столом оживились. Берониус дёрнул себя за ус и зло посмотрел на доносчика, понимая, что только присутствие барона Горна мешает ему свернуть эту жирную дворянскую шею. Язычки склонились в его сторону – на стену упала грозная тень от левой руки ритмейстера, крепко сжимавшей рукоять шпаги.

– Сообщите моим офицерам, при каких обстоятельствах произошла ваша встреча.

– Я возвращался в Ниен, ничего не зная о том, что московиты напали на владения моего короля, – вкрадчивым тоном начал рассказ новоявленный шведёныш. – Неожиданно меня по-русски окликнул казачий разъезд – и вскоре, обобранный до нитки, со связанными руками, я бежал за конём своего обидчика в русский лагерь. Там я назвался русским дворянином и через некоторое время был отведён к воеводе Петру Потёмкину. Таких как я, состоятельных, перед ним собралась целая толпа, причём многие ещё не утратили свои приличные одежды. Как оказалось, даже зажиточные православные и чухна бегут к русским, бросая хозяйства…

– Которые мы передадим верным Короне немцам, а может быть, даже финнам и карелам, – перебил его барон Горн. – Продолжайте.

– Воевода московитов Потёмкин – человек, надо отметить, внушительных размеров и, видимо, физически очень сильный, сидел на раскладном кресле у костра и читал какую-то бумагу. А по правую руку от него стоял вот этот шпион, – Лобухин ткнул пальцем в сторону Василия.

У подростка внутри всё похолодело. Он прекрасно помнил тот вечер, костёр, перебежчиков. А вот Лобухина-то он тогда в толпе не разглядел. И разговора с ним Потёмкина не услышал – воевода услал прибрать только что прочитанную важную бумагу в походный сундучок.

– Этот попович был одет как русский дворянин, в красный тонкого сукна кафтан, синие штаны, зелёные козловые сапожки…

– Дальше и по делу! – подстегнул доносчика нетерпеливым окриком губернатор.

– Потёмкин, дочитав бумагу, передал её этому шпиону, и Свечин отошёл – наверное, понёс бумагу в их походную канцелярию. А меня, как единственного в толпе дворянина, представили воеводе. Ожидая аудиенции, я много чего наслушался и складно рассказал, что шёл к своим, а меня ограбили и связали. Потёмкин страшно рассердился, велел тотчас вернуть мне всё отобранное и предложил записаться в его отряд. Я согласился, получил назад свои деньги и вещи. Меня накормили, указали, где ночевать, сказав, что утром воевода найдёт мне службу. Я поблагодарил – и, так как за мной уже никто не следил, ночью сбежал. Вот и всё.

– Так что, ритмейстер Берониус, к вам явился самый настоящий русский шпион, – расставил точки над i вступивший в беседу Карл Мёрнер. – А я ведь знал твоего покойного отца. Достойный был человек. Зачем тебе было шпионить? Ради денег? Но имея такого покровителя, как королевский офицер, ты мог неплохо устроиться в жизни.

– Это правда, Базиль? – не удержался старый рубака. В глазах его заблестели никем и никогда не виданные самые настоящие слёзы. – Этот русский доносчик тебя опознал, но я не верю… Этот пьяница спутал тебя с кем-то! Его слова не стоят и медного талера! Позвольте, гере генерал-губернатор, я лично его допрошу!

Жёлтые язычки заметались над столешницей, заплясали тени на стене.

– Нет! Это был он! – истошно завопил Лобухин, совсем не желая попадать в сильные руки приятеля поповича. – Его родитель поп Иоанн крестил меня, когда я был младенцем! Я и Васку помню несмышлёнышем!

Ритмейстер повернулся к Свечину:

– Базиль? Этот русский… он лжёт?

– Нет, гере Якоб, – печально ответил попович. – Отпираться не стоит. Только он не русский. Русский – тот, кто говорит по-русски, ходит в православную церковь и радеет за своё Отечество. Так меня отец учил. А его – дед, деда – прадед, и так дальше. Этот же дворянин – перекати-поле. Чтоб свою деревеньку не потерять – в кирку побежал, за ересью лютераньской. И ежели случится ему попасть в туреччину – не моргнув глазом обесерменится, как недавно обесерменился самозванец Анкудинка в Константинополе. Помните, он ещё скрывался в шведских землях? Но всё равно попал на плаху в Москве! И этот плохо кончит! Я же – да, пришёл сосчитать пушки, на которые раньше, увы, не обращал внимания, внимательно рассмотреть шанцы, чтобы подробно рассказать воеводе. Вы то хитростью, то силой захватили наши земли – пришла пора их вернуть.

Ритмейстер в отчаянии обхватил голову руками:

– Молчи, молчи, Базиль!

Его тень на стене стала неожиданно круглой, как шар.

– Нет, пускай продолжает! Уж не ты ли это сделаешь? – зло бросил подростку Киннемонд.

– Не я. Мне, видимо, пришла пора умирать. Сейчас ты, барон, не думаешь, что будешь вечно гореть в аду, как еретик и душегубец! Я прокляну тебя перед казнью! – повернулся к Горну подросток, и свечи вытянулись в сторону барона, словно желали начать предсказанное. Губернатор невольно вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

А пленник продолжал:

– Подумай о другом: у стольника Потёмкина достаточно людей, чтобы выбить вас из Ниеншанца, а уж он умеет это делать – не зря год назад Люблин взял. Не преминет явиться за такими призами, как генерал-губернатор Ингерманландии и дерптский президент! – распалился Василий, прекрасно понимая: ему уже нечего терять. – Потёмкин имеет с собой секретные сотни личных гвардейцев патриарха Никона, командованием над которыми его наградили за взятие Люблина. Он прикажет привязать тебя, генерал, к столбу с вытянутыми вверх руками, которые перевяжут просмолённой паклей, и подожгут. Будешь гореть, как свеча, оповещая с шанцев шведов и ваших немцев, что пора убираться с русских земель. А потом гвардейцы начнут резать тебя, нехристя, на куски, посыпая раны солью за все притеснения русских людей. И ты будешь медленно умирать…

– Зато ты умрёшь быстро, – перебил его Густав Горн, которому стало не по себе от нарисованной подростком картины мучений. – Властью, данной мне королём, приговариваю тебя к смертной казни за государственную измену шведской Короне. Берониус просил учесть твои заслуги – учту. Вместо того чтобы колесовать или посадить на кол, тебя повесят. Завтра утром. Вернее, – генерал достал из кармана массивные золотые часы, – можно сказать, уже сегодня. Приговор справедлив на ваш взгляд, гере президент?

Свечи немного оплыли, языки пламени стали выше, лица собравшихся лучше различимы в полусумраке. Бывший губернатор внимательно оглядел офицеров и на минуту задумался. В полной тишине был слышен тонкий комариный писк.

– Лично мне жаль мальчишку, но это война, – наконец прервал молчание Мёрнер, поправляя на голове парик. – Конечно, учитывая возраст… о колесовании не может быть и речи, а кол – слишком страшная кара для юноши. Просить о помиловании его величество?.. Кстати, если сын попа будет настаивать на отправке прошения, то вы, как губернатор, – Мёрнер впервые употребил по отношению к Горну этот титул, – вы, гере Горн, будете обязаны всё-таки предоставить ему такую возможность и отложить казнь до получения ответа, учитывая, опять-таки, возраст этого мальчика… Не забудьте также, он – подданный его величества! Наши жизни принадлежат ему!

– Ничего не буду просить у вашего Карла! Он не мой король! Я не его раб, а свободный русский человек. За меня отомстят! – осмелев от отчаяния, выпалил Василий.

Жёлтые языки испуганно метнулись в сторону старика.

– Жаль, что ты не хочешь использовать последнюю возможность, – вздохнул Мёрнер. – Путь прошения был бы долог… Ты так юн, совсем ненамного, наверное, старше моего племянника. Увы, но больше ничего не могу для тебя сделать. Поблизости нет православного священника, ты умрёшь без покаяния.

– Увести приговорённого! Всё! Военный совет окончен! – торопливо распорядился Горн, весьма недовольный неожиданным заступничеством своего предшественника.

Барон обернулся к офицерам и повелительным жестом дал понять, что все должны покинуть залу.

Выскочивший из своего тёмного угла камердинер Игнациус быстро задул свечи.

Удобно усевшись на медвежей полости, постеленной заботливым Акимом прямо на палубу, Потёмкин кликнул пленного, говорившего по-русски недавнего защитника Орешка, служившего в этом походе речным проводником к Ниеншанцу а по-заморски – лоцманом.

Драгуна, добровольно сдавшегося стрельцам по время шведской вылазки, звали Ивашкой.

– Свой я, с Невы, насильно взят в рекруты шведские, – опасливо поглядывая на воеводу – а ну как прикажет кончить! – тараторил пленник, типично русский, на новгородской земле таких лиц – не перечесть: широколицый, краснощёкий, с небольшим носом, в веснушках. Не будь у этого высокого мускулистого черноволосого парня лицо гладко выбрито – хоть в православную церковь на службу веди.

– По какой весне?

– По осьмнадцатой. Родитель мой покойный, Зосим Хлопов, редким промыслом занимался – добывал жемчуг на Неве, в её притоках.

– Доброе дело, – уважительно промолвил Потёмкин, – и тяжкий труд!

– Истинно так, милостивец! Не кажная раковина жемчужница! Сколь их надо открыть, чтобы вынуть одну жемчужину – и не счесть! – увлечённо заговорил Иван. – Мы с отцом боле всего любили нырять на Охте – вода там чистая, жемчуг крупный и ровный, хоть на царский убор да на царицын кокошник, такого в Неве осталось мало. Мы собирали жемчужницы, плывя по реке на плоту. Заране делали из бересты длинную трубку. Отец опускал ея в воду и выглядывал богатые раковинами места. Долго искать доводилось. Но когда счастливилось, махал рукой, я нырял и наполнял сетью добычу… Короток срок для промысла в этом краю – мы начинали с белыми ночами, когда вода теплела, а завершали нырять после Медового Спаса, потому как она уже сильно холодила члены.

– И как же ты из добытчиков да в драгуны? Поди ж побогаче не токмо солдата, а ихнего офицера был? – заинтересовался воевода.

Хлопов оживился, рассказал, что потом кормил их добытый жемчуг до следующего лета, да ещё оставалось что в тайник положить.

– Самые крупные жемчужины мы не сбывали – прятали в тайном месте, только семье ведомом. При шведе опасно держать добро дома. Что понравится – отбирают под разным предлогом. И никто не знал во всём уезде, воевода, про клад Хлоповых. И без того их считали богатыми. Серебряные талеры у отца в кошеле всегда водились. Ежели что – мзду мог дать, коли шведы намекали, мол, ладный рекрут из меня выйдет.

– Вы православные? – сощурился Потёмкин.

– Вот те крест, – двумя перстами перекрестился драгун.

– Московский собор указал креститься тремя перстами, – наставительно заметил Потёмкин, двоеперстники преданы анафеме!

– А я не знал того, – растерялся Иван.

– Ясно, что Гравий те объявлял! Теперя знашь! – нахмурил брови Пётр Иванович. – А как же вы торговали? Ить шведы токмо лютеранам то разрешают. А православным – ни-ни.

– А нас уж лютеранами считали. Отец всё со шведами дела вёл, никто и не думал иначе. А что в кирке не бывали – так жили далёко. В Нотебурге считали, мы ходим в ниенскую кирку, а в Ниене – в нотебургскую.

Вообще, до поры до времени нас, Хлоповых, не трогали. При губернаторе Мёрнере было не скажу хорошо, но терпимо. Но отец как чуял беду: всё подбивал в Кексгольмский уезд перебраться – тама свобода от рекрутчины, а жемчуг и у карелов добрый, но покидать дом родной мне не хотелось. Дуростью своей, упрямством семью и сгубил.

Хлопов, кусая в бессильной злобе губы, рассказал, какая беда с ними приключилась.

…Появился как-то на их дворе приезжий немчин с бумагами от самого короля Карла на всю окрестную землю. Тряс ими перед носом отца, кричал что-то на своём собачьем языке. Зосим был десятка не робкого, добывать-торговать дело непростое, со всякими людьми знаться доводилось. Решил ехать к фогту, самому начальному человеку в уезде. Но, выяснилось, что нет теперь фогта в этих местах. Раздал король все земли лена помещикам. И кус отцовской земли на высоком холме с двором и постройками, никогда не заливаемый поднимавшейся рекой, теперь входил во владения некоего хера[43] Бурхарда Гохмана. А тот уже привёз откуда-то чужих людей. По виду – земледельцев, по одёже – таких же немчинов, как он. Начал Бурхард отца притеснять. Требовал, дабы весь жемчуг он ему, Гохману сдавал по цене, которую этот хер заплатит. А не то грозил выгнать семью из дому на все четыре стороны.

Мать от горя хватил удар. Через несколько дён схоронили. Отец взъярился, взял казну и поехал в Ниеншанц к знакомому шведскому купчине Свенсону. Написали они на шведском языке бумагу, что совместно жемчуг добывают, и для верности не у какого-то хера немчина – у гере коменданта Томаса Киннемонда заверили. С пятью мушкетёрами и капралом на двор Хлоповых нагрянул купец Свенсон. Зван был немчин, которому швед высокомерно ткнул под нос бумагу, и радовались Ивашка с отцом, что капрал Гохману заносчиво при всех втолковывал: теперь весь этот двор и промысел под шведской Короной, а, значит, защитой солдат великого короля Карла.

Не враз поняли они, что угодили в ещё худшую беду. Когда прогнали со двора немчина, капрал им растолковал: они тоже с нынешнего дня своему жемчугу не хозяева. В бумаге, впопыхах заверенной отцом, умевшим по-шведски только изъясняться, писано было: весь промысел Хлоповых теперь отходит шведскому купчине, а тот в свою очередь обязуется по твёрдой цене жемчуг продавать посланцам шведского правительства. Ивашка же с отцом оставались у купчины работниками-ныряльщиками за малую долю от прибытка, а в доме имели право жить и всем, включая лодку и плот пользоваться, лишь пока на шведа работали. Как растолковал об этом капрал Зосиму – метнулся тот в сени, вернулся с топором, на Свенсона бросился, но капрал его выстрелом из мушкета уложил. Солдаты, навалившись, повязали Ивашку. По указке купчины отдан был парень в рекруты. А найденный в доме жемчуг, как и всё добро, достался ненавистному Свенсону.

– И стал ты нехристем! – укорил парня воевода.

– Не-а. Обманул я их. Сказал, будто мы давно в лютераньстве, поелику шведские люди. У них указ есть – все шведы должны быть лютеране. Отец богато жил, с заморскими торговыми людьми дела вёл, мне и поверили, – продолжал Ивашка. – А как прошёл слух, мол, московское войско на Орешек идёт, я только и ждал случая к вам убечь. Тем паче майор Гравий меня звал к себе и приказал стать подсылом – вылазку для того и придумал. Покуда вы дерётесь с солдатами, мне наказал затаиться, раздобыть одёжку русскую и в лагерь проникнуть. Послушать, посмотреть, а через несколько дён вернуться.

– А сам-то хошь возвернуться?

– Не-а! Об одном мыслю: как бы Гохману да Свенсону кишки выпустить! – стиснул кулаки до хруста Хлопов.

– Можа и выпустишь, война токмо в зачатке, – пожал плечами воевода. – Баял, все реки да острова тут ведаешь?

– Деды-прадеды от Ладоги-озера и до моря водой всю Неву, все протоки-притоки исходили! И я с батюшкой тож! – с гордостью промолвил Иван.

– Велю при мне быть! – решил Потёмкин. – Все острова да мели покажешь да опишешь – чай грамотен?

– В торговом деле без того никак! – подтвердил Иван.

– Вот верному человеку всё и поведаешь, – вступил в беседу ясаул Лука. – Прости, батька, но встрял я к месту: пущай смышлёному казаку всё обскажет. Один ведун – добре, а два – того лучше.

– И кто же тот смышлёный казак? Уж не ты ли? – повеселел воевода.

– Не, не я. Внук мой, Семён, – ясаул вытолкнул вперёд скромно стоявшего за ним здоровенного детину, чьи кулаки боле напоминали молоты кузнеца.

– У тебя семья есть? – удивился Потёмкин.

– Уже нет, – резко ответил Лука, – един внук остался. Так дозволяешь?

– Дозволяю, – разрешил Потёмкин, успевший уже убедиться: ясаул предлагает лишь то, что нужно для дела. – Теперь, Семён, ты без Ивашки – никуды!

– Ага, – откинул со лба русые волосы казак и уставился на бывшего драгуна. – Идём, хоть зипун дам заместо свейских лохмотьев.

…Когда бывший драгун переоделся, его, получив дозволение воеводы, подозвал для допроса немолодой пушкарский пятидесятник Емельян. Стрельцы и казаки почтительно отошли в сторону. Мужик степенный, молчаливый, пушкарь ни с кем не заговаривал, даже ежели спрашивали – отвечал без слов, кивая или мотая головой. Емельян неотлучно находился при большом коробе, укрытом от случайных брызг и дождя выделанной коровьей кожей, и берёг его, как сказочный змий свой сундук со златом, на кормовом чердаке[44]. И раз он начал беседу, знать дело зело важное!

– Ты шведски корабли на Неве видал? – впился взглядом в лицо Ивашки Емельян.

– Видал, дяденька. Что побольше, да с оружными людьми, галиотами зовутся, – честно отвечал недавний пленник.

– Я те не дяденька – урядник с Пушкарского двора Москвы. Да ладно. Гри по делу. Сколь выше наших борта?

– Разумею, много выше будут.

– Добро, – погладил седеющую бороду урядник и продолжил. – А скока людей на гальётах энтих?

– На тех, что в Неву ходят, видел по четырнадцать банок. Банкой таку скамью для гребцов зовут. И до полусотни шведов с капитаном и его лейтенантом на добром судне.

– Точно знашь? – строго спросил Емельян.

– Не сумлевайся, дяденька урядник, ой…

– Ладно, – смилостивился Емельян. – Дале.

– Нас не раз в Орешке Граве на галиоты с офицером посылал. Шли мы по Неве, а потом высаживались у Ладоги-озера: приказ давали имать беглых крестьян. Я по дороге, ради интересу, всё изучил. Да и ранее с отцом на судах шведских бывать доводилось – по делам торговым.

– Тьфу на тебя, сума перемётная, – выругался пушкарь. – Православных христиан имал! Паскудник!

– Да не имал я их! Пока мы сбирались да плыли, они уж далече утикали! Да и не стал бы православных вязать! – с обидой в голосе промолвил Ивашка.

– Тады ладно. Ишо о судах!

– Главно дело – гребцы на галиотах, али галерах – это всё пленные, или люди, шведами приговорённые к тюрьме, а заместо ея прикованные к вёслам. Смекаешь?

– Ясно дело: у нас – люди вольные. У них гребцы – хуже холопьев, – потёр макушку Емельян. – Дале.

– Ежели до боя дойдёт, могут нашу сторону взять, коли крикнем, что всех на волю пустим.

– Чаю, надо об ентом воеводу известить. Дело важное. А как боронятся нехристи? – продолжал допрос пушкарь.

– На ентих галиотах стоит по одной лёгкой пушчонке на носу, потому как в море и здеся шведы ходят без опаски. А ежели напасть случится – команда с мушкетами выстраивается по борту – и палит.

– То и нужно, – удовлетворённо, как большой мохнатый кот, потянулся долгогривый, точно поп, урядник.

– Шоб в нас палили? – растерянно спросил Хлопов.

– Не. Шоб в ряд стали, – хитро прищурился пушкарь. – Но тебе о том ведать рано.

– А вот на галерах пушек изрядно. Бьют ядрами, гранатами, картечью.

– Знать, токмо хитростью галеру взять мочно, – задумчиво пробормотал Емельян. – А на Неве-реке сильно качает? Как нонче, кады под парусом идём?

– Нева – с характером. То спокойна, то бурлит. Да скоро сам узнашь, – удивился вопросу Хлопов.

– Ладно, молодец, ступай к Семёну, обсказывай ему про здешние воды. Снадобишься – кликну, – отпустил бывшего драгуна пушкарь.

Емельян вернулся в свой чердак, присел, прислонившись к своему коробу спиной, и что-то долго обдумывал. При этом урядник морщил лоб, жевал губами, загибал пальцы, бормотал себе под нос. Потом резко поднялся, пятернями пригладил, как мог, растрепавшиеся на ветру длинные волосы, и направился к Потёмкину.

Воевода пушкаря жаловал и, прервав беседу с Назаром Васильевым, враз отошёл с ним к борту и внимательно выслушал речь урядника.

– Мыслю, не страшен нам швед на реке, воевода, но токмо один, – уверенно говорил Емельян, – Ивашка баял, что борта его выше, да команда с мушкетами у них строится. Понимашь, как выгода?

– С твоим-то уменьем да нашим секретом – один залп, – просиял стольник.

– Ну, енто ещё на тихой воде, да и то… Ежели на галеру не наскочим. Потому как на гальотах, Ивашка бает, одна пушчонка! – замялся вдруг Емельян.

– Да ты чё! И так казаки Назара взберутся, порешат команду. И не утекут шведы.

– Енто, мыслю, так и будет, ежели подойдём сквозь огонь. У них все гребцы – невольники. Плетьми битые, дабы вёсла скорее ворочали, да к тем вёслам тяжкими цепями все прикованы.

– Эка мука! Да, оне шведам не подмога!

– Кабы могли, сами б их придушили, – резонно заметил урядник.

– С одним судном, верю, управимся, а ну как за ним ещё будут? – вдруг засомневался Потёмкин.

– Грю ж, мово секрета да «змейки» для них не хватит, – обнажил в улыбке ровные белые зубы пушкарь. – Хитрость нужна. Дозволь с атаманом перемолвить.

– Дозволяю. Но после Ниеншанца, – решил воевода. – Наш секрет – на самый край!

– Как прикажешь, по мне так он для ровного места хорош, но я ещё прикину, – слегка поклонился Емельян и, не мешкая, вернулся к своему коробу.

Василия даже не били – просто связали по приказу коменданта по рукам и ногам и заперли. Да не в тюрьме, а в амбаре – куда он за несколько часов денется! – приставив, впрочем, для порядка к двери мушкетёра.

– Ваших попов у нас нет, так что молись с удвоенным усердием, тебя повесят без присутствия священника, – грубо пошутил солдат, поворачивая ключ в массивном навесном замке.

Паренёк поёрзал, пробуя ослабить верёвки, но с досадой убедился: шведы и к такой малости подошли с обычной своей основательностью – о том, чтобы освободиться самому, не было и речи.

«А может, Берониус поможет?» – подумал Свечин.

Он достаточно хорошо знал старика и, конечно, прекрасно понимал, что служака-рейтар не нарушил бы присягу даже ради родного отца, но… искра надежды всё ещё не угасала.

…А Якоб Берониус мерил шагами свою небольшую комнату и думал, что он может сделать для своего юного друга. Конечно, о побеге не могло быть и речи – у войны суровые законы, Базиль оказался русским лазутчиком и должен быть казнён, но… Ритмейстер не мог допустить, чтобы утром на его глазах на шее мальчугана затянул петлю какой-либо добровольный палач из солдат – рейтары на такое не согласятся, а шведский палач находился в Нотебурге.

Ближе к полуночи офицер придумал, как выйти из ситуации.

– Я помогу тебе, Базиль! Ты просто заснёшь и ничего не почувствуешь, – пробормотал под нос старый воин и бросился к своему маленькому сундучку. На самом дне, под бумагами на родовое поместье, которое ритмейстер надеялся после отставки вновь обустроить, рядом с пустой бронзовой чернильницей и подаренными монахинями чётками он отыскал маленький стеклянный пузырёк, аккуратно завёрнутый в плотную ткань. Это был яд, который Берониус давным-давно перед одним из сражений купил у старухи-маркитантки, слывшей в их армии ловкой отравительницей. Ритмейстер собирался выпить его, если получит одну из тех тяжёлых ран, от которых у солдат начиналась гангрена и они умирали в жутких мучениях.

Но все эти годы пули и шпаги оставляли на нём лишь шрамы, так что рейтар совсем позабыл о смертельном зелье. И вот теперь оно пригодилось! У старого служаки было в запасе несколько бутылок хорошего рейнского вина. Достав одну, привычным движением Берониус откупорил бутылку, потом осторожно вытащил пробку из пузырька и, прищурившись, аккуратно добавил яд в вино. Бережно запечатав пузырёк – а вдруг и запах из него убивает? – ритмейстер повертел его в руках, не придумав сразу, куда подевать, убрал обратно и занялся бутылкой. Вновь закупорив, он встряхнул её, чтобы жидкости перемешались как следует, и поставил на стол. Облачившись в своё офицерское платье и надев перевязь со шпагой, заткнув сзади за пояс кинжал, ветеран прихватил свой прощальный подарок и направился к амбару, в котором был заключён Базиль.

Свечин было задремал, но громкие голоса двух шведов разбудили бы и спавшего более крепким сном человека. Зная язык, он с радостью понял, что пришёл избавитель:

– Отопри, да поживее! – скомандовал мушкетёру Берониус.

– Не могу, гере ритмейстер! Должен быть приказ коменданта! – упёрся охранник.

– Идиот, я только дам ему выпить немного вина, чтобы завтра легче было умирать. Выполню последнюю волю осуждённого! – старик помахал бутылкой перед носом солдата.

– Да, пьяным умирать легче, но… – завёл было свою песню швед.

– Молчать! Отвечать только на мои вопросы! – строго приказал офицер, решив сыграть на привычке отлично вымуштрованных шведских солдат к дисциплине.

– Слушаюсь! – испуганно гаркнул мушкетёр и вытянулся в струнку.

– Кто может отдать тебе приказ отпереть эту дверь? – задал вопрос Берониус.

– Гере комендант Ниеншанца подполковник Томас Киннемонд! – отчеканил сторож.

– Он спит, значит отсутствует, следовательно – кто его замещает, тупая твоя голова?

– Старший из офицеров! – без запинки отрапортовал мушкетёр.

– А кто после подполковника здесь старший из офицеров пехоты и кавалерии? – безжалостным тоном продолжал допрос Берониус.

– Вы, гере ритмейстер Якоб Берониус!

– Так в чём же дело?

– Теперь понял, извините!

– То-то! Пошевеливайся!

– Слушаюсь! – сторож достал ключ и, довольно быстро сняв замок, распахнул дверь. – Прошу вас, гере ритмейстер.

– Останься снаружи, – приказал Берониус, запалив свечу и проходя к лежавшему у самого входа Василию.

– Здравствуйте, гере Якоб, – поприветствовал его Свечин.

– Ах, Базиль, Базиль, что ты наделал! – присел рядом с ним Берониус. – И я даже не смогу тебя защитить. Ты должен умереть! Таковы суровые законы войны.

– Я просто хотел, чтобы вы, шведы, ушли с русских земель, – честно признался Василий. – Жаль, что не увижу, как стольник Потёмкин погонит прочь вашего жирного барона Горна. И жаль, что вы можете погибнуть в сражении.

– Все мы смертны. Давай лучше поговорим о другом, Базиль, – предложил младшему товарищу ритмейстер, – я обещаю тебе, что обязательно улучу момент и в боевой суматохе подколю этого доносчика Лобухина. И он ещё имеет наглость называть себя дворянином! Убей он тебя, я бы ещё понял, но бежать и доносить, не будучи подсылом коменданта… Это низко.

– Спасибо, гере Якоб, – рассмеялся Свечин, – на минуту он забыл об угрожавшей лично ему опасности и живо представил себе, как будет, дико визжа, извиваться толстый дворянчик на длинной ритмейстерской шпаге.

– Но это ещё не всё, – продолжил рейтар, доставая принесённую бутылку, – я принёс тебе хорошего рейнского вина. Выпей – и спокойно усни. Так тебе будет легче.

– Спасибо, гере Якоб, вы всегда были так добры ко мне, – поблагодарил его паренёк, – но я не могу не то что выпить вина – даже перекреститься: мои руки и ноги крепко связаны.

– Ну, это мы легко исправим, – достал свой кинжал ритмейстер. – Раз – и всё, – офицер быстро перерезал верёвки.

– Твои руки свободны. Пей, молись. А я, пожалуй, пойду. Тоже помолюсь. Попрошу у Него совершить чудо. Для тебя.

– Мы ещё увидимся утром? – спросил осуждённый.

– Всё в руках Всевышнего, – неожиданно для себя философски ответил Берониус. Быстро поднявшись, старик забрал свечу и вышел вон.

Спустя ещё минуту дверь вновь распахнулась, и мушкетёр, пнув Свечина сапогом, начал хищно ощупывать пространство вокруг его лежбища.

– Вот она! – наконец изрёк он торжествующе, подняв над головой бутылку. – Рейнское этому висельнику! Гере рейтарский ритмейстер слишком щедр. Лучше-ка я сам выпью за его здоровье. Почему за его? Ха-ха! Да потому что тебе, лазутчик, здоровье больше не понадобится!

Не мешкая он откупорил бутылку и стал жадно поглощать адскую смесь Якоба Берониуса. Спустя несколько мгновений пьяница зашатался и… Василий онемел от ужаса, когда рядом, чуть не придавив парня, рухнула грузная фигура мушкетёра. Солдат хрипел, хватался руками за горло, сучил ногами, а потом вытянулся и замер.

Приговорённому стало не по себе, но поняв, что его единственный тюремщик обездвижен, Свечин быстро взял себя в руки. Кое-что смысливший во врачевании, парень ощупал мушкетёра. Убедившись, что тот испустил дух, нащупал у шведа кинжал, вытащил его и разрезал верёвки на ногах.

«Вот чудо, о котором отправился молиться Берониус, и свершилось! Что ж, старик меня действительно спас, хотя и хотел просто-напросто отравить, дабы я не мучился в петле, – подумал попович. – Теперь надо выбраться из крепости и поспеть навстречу Потёмкину». В его голове мгновенно созрел план и, скользнув за дверь, мальчонка в своих светлых рубахе и портах буквально слился с бело-серой июньской ночью.

…Иван Лобухин проснулся в постели от ужасного сна: некто страшный и огромный, угрожающе скаля зубы, собирался перерезать ему глотку. Каков же был ужас новоявленного шведского дворянина, когда, открыв глаза, он увидел перед собой лицо поповского сына Василия и ощутил резкую боль от острия кинжала, приставленного к горлу повыше кадыка.

– Пикнешь – убью, – прошептал Василий. – Если понял, моргни, гад.

Соня заморгал, засопел носом. И зачем он, убоявшись русских стрельцов, остался ночевать в крепости у знакомого корнета, назначенного ночью со своими драгунами в караул? Об их дружбе знал весь город – не одну бутылку вина усидели как в скромной офицерской квартире, так и в богатом доме Лобухина, расположенном через Охту у самого берега. И вот, уже записанный Иваном в покойники попович явился свести с ним счёты. Благо знал куда идти!

– Слухай дале. В доме кто есть? – громким шёпотом спросил незваный гость. – Куда девался офицер? Бражничает где?

Иван смотрел на пришельца с того света широко раскрытыми глазами.

– Никого, да? Он в карауле? Несчастный моргнул несколько раз подряд.

– Добре. Не мешкая мы с тобой уедем из Ниеншанца. Всё одно он завтре наш будет.

Лобухин заморгал.

– А ты думал! Я вперёд послан всех христопродавцев счесть. Ты – первый.

Лобухин захрипел.

– Токмо не помирай ране назначенного свыше! Жить хошь, али тя, как принявшего ересь лютераньску, попросить воеводу в срубе спалить?

Дворянин быстро открыл и закрыл глаза.

– Значит, живота просишь?

Пленник подтвердил слова поповича выразительной мимикой.

– Ты дашь мне платье, лошадь, скажешь у ворот, что я твой слуга, а ты в дом свой, за Охту спешишь, дабы собрать и увезти всё добро подальше от русских. Ты – лютеранин и шведский дворянин, офицера ихнего клеврет[45]. К тому ж на меня донёс. Русские рядом, караульные поверят. Понял?

Иван быстро заморгал.

– И не подумай меня снова выдать. Сам не успею пырнуть в бок – ритмейстер Берониус поклялся зарубить тебя своей шпагой. А он слов на ветер не бросает. Ясно?

Лобухин моргнул.

– Ну, давай одёжу. Мост переедем – отпущу, вали куды хошь, токмо нашим не попадайся, христопродавец, – неохотно убрал кинжал от дворянского горла Свечин.

Заложник поповича вскочил с кровати, которую, как оказалось, изрядно обмочил от страха, тяжко задышал и принялся выполнять приказ Василия, отыскивая в сундуке корнета платье похуже, кое пристойно носить слуге. Конечно, он жалел, что его слуги – два ражих мужика, вооружённых добрыми шведскими кинжалами, – остались за Охтой, но теперь-то надо было спасать свою шкуру. И ему взаправду было лучше убраться подальше от крепости, сумасшедшего ритмейстера с его шпагой и русских стрельцов с их воеводой, который не помиловал бы доносчика и предателя веры. Шпага, кинжал, петля, костёр, топор – выбор у Лобухина был не из приятных. Но если попович сдержит слово, можно было удрать в Ругодив[46], к сильному гарнизону, за крепкие стены…

План Свечина удался: упоминание имени гере генерал-губернатора барона Густава Горна и столь ясно – в виде двух серебряных талеров – выраженная боязнь дворянина за своё имущество, которое могут расхитить русские, отворило перед верным подданным короля Карла и его слугой ворота Ниеншанца. Быстро преодолев деревянный мост через Охту, всадники пришпорили лошадей. Проскакав с полверсты вдоль берега реки, Лобухин обернулся и глянул на своего спутника, как бы спрашивая: что теперь?

– Езжай себе с Богом! – поигрывая кинжалом размеренно произнёс Василий. – Был бы ты православным – сказал бы: молись, свечу Николе Угоднику поставь. Что вы там лютеране-нехристи делаете в таком разе – не ведаю и ведать не хочу! Но ежели ещё хучь раз увижу твою харю, злохитренный сын дворянский – пришибу.

Лобухин, не заставляя себя уговаривать, молча отъехал прочь, а чудом спасшийся Василий направил лошадь вдоль реки, к знакомым зарослям камыша, – в них, подальше от чужих глаз, держал лодку с парой вёсел, мачтой и парусом его знакомый православный чухонец, живший неподалёку и всегда разрешавший попу с сыном рыбачить на его утлом судёнышке.

Выйдя на вёслах на речной простор, Свечин удивился редкому в этих, обычно со всех сторон продуваемых местах, безветрию, но будучи, как и все жители приневья, умелым гребцом, спокойно направил лодку мимо Ниеншанца, в коем совсем скоро, конечно же, заметят его отсутствие, к спокойной в этот предутренний час Неве. Благополучно миновав крепость, Василий налёг на вёсла и поспешил навстречу судам воеводы Потёмкина.

Камердинер барона Горна достал из жилетного кармана красивые серебряные часы и щёлкнул крышкой: до пробуждения господина губернатора оставался ровно час, так что вполне можно было спокойно покинуть крепость и прогуляться по этому маленькому чистенькому городку. Впрочем, спокойной прогулки не получилось. Не успел он очутиться на свежем воздухе, как его тут же окликнул сам комендант Ниеншанца Томас Киннемонд, имевший очень расстроенный вид:

– Гере Игнациус, вы не подскажете, когда проснётся его милость?

– Ровно через час, гере подполковник, вежливо поклонился ему камердинер.

– А нельзя ли его, э-э… разбудить пораньше?

– Ни при каких обстоятельствах, гере комендант! – испуганно затряс холёным пальцем перед лицом офицера камердинер. – Мой хозяин приходит в ярость, если тревожат его сон. Это может очень плохо отразиться на вашей дальнейшей карьере.

– Тогда, пожалуй, подожду. В конце концов несостоявшаяся казнь…

– Мальчишка сам удавился?.. – всплеснул руками камердинер.

– Нет. Убил своего тюремщика, переоделся в его платье и покинул крепость.

– Какой ужас! Настоящий разбойник! А гере Мёрнер ещё пытался выгородить его, спасти от казни…

– Не в казни дело. Я сам не любитель такого рода развлечений. Плохо то, что ему знакома крепость, значит, он сможет указать русским лучшее место для штурма, – бросил через плечо комендант и отправился по своим делам.

Камердинер губернатора подумал, что надо будет сразу же, как барон пробудится, сообщить ему эту весть. В заштатном гарнизоне даже осуждённого на казнь преступника устеречь не могут!

Не прошёл он и десятка шагов, как его остановил незнакомый толстяк – местный житель. Судя по одежде – из зажиточных немецких колонистов.

– Доброе утро! Позвольте задержать вас ненадолго. Пусть мы и незнакомы, но меня извинят чрезвычайные обстоятельства. Вы же, как значительное лицо, присутствовали на военном совете, гере камердинер губернатора, – начал он.

– Ну-у да-а, генерал-губернатор барон фон Горн удостоил меня такой чести, – подбоченился Игнациус, весьма довольный тем, что его приняли за влиятельного человека, и тут же напустил на себя начальственный вид:

– А вот как вы, гере, с утра пораньше проникли в крепость из Ниена?

– Когда солдаты не получают жалованья, они, тем более в военное время, снисходят к просьбам за небольшое вознаграждение в медный талер приотворить ворота мирному человеку, – честно ответил бюргер. – А ведь в мирное время мне не хватило бы и серебряного[49]!

– Скажите, гере камердинер, а что важного сообщил лазутчик? – вкрадчиво продолжил обыватель. – Правду ли говорят, что русские, когда возьмут крепость, начнут сажать на кол не только шведов, но и нам, немцам, тоже есть чего опасаться?

– Кто вам сказал такую глупость? – искренне удивился баронский камердинер.

– Гере Лобухин, русский дворянин, утром спешно покинувший Ниеншанц. Я сам видел, как они со слугой, лишь только рассвело, отправились в путь почти без поклажи, и даже указал ему на это.

– И что же Лобухин?

– Он сказал, что, узнав о бегстве русского лазутчика, решил забрать из своей усадьбы всё самое ценное. Ещё он сказал: город обречён, и теперь все наши пожитки достанутся русской гвардии патриарха Никона, которая наступает на город. А его слуга добавил, что православные соорудят большой костёр, на котором… простите меня, гере камердинер, но это он так сказал, – понизил голос собеседник Игнациуса, – на котором они сожгут господина губернатора барона Горна как главного, по их мнению, еретика в здешних краях, предварительно его оскопив, а потом займутся всеми лютеранами, которые откажутся присягать царю Алексею и его генералу Потёмкину! Гере Лобухин сам перешёл из православия в лютеранство, так что он весьма опасался быть казнённым, потому и спешил со всем ценным укрыться в Нарве.

– Опасается-то он из-за того, что обманул в русском лагере их командира, а потом выдал досточтимому барону Горну мальчишку, гере болван! – оборвал горожанина Игнациус. – Вряд ли русские за это наградят его шубой с царского плеча, как это водится в их варварской Московии. Скорее, с него, живого, спустят шкуру.

Камердинер хотел уже отправиться дальше, но вдруг решил подшутить над немцем:

– А знаете, немцев русские казнить не будут.

– Я тоже так считаю, гере! – оживился болтун. – Барон Горн уйдёт – барон Потёмкин придёт и станет нас приводить к присяге своему монарху!

– Вы не успеете присягнуть, – пафосно изрёк Игнациус.

– Это ещё почему?

– Потому что вы даже не увидите барона Потёмкина! Впереди полководца всегда идут его войска. А гвардейцы русского обер-пастора Никона имеют приказ без жалости убивать всех лютеран от мала до велика, которых они считают нехристианами. Так что вас не казнят, а просто зарубят саблей или приколют копьём к двери собственного дома, а всё имущество разграбят, пока вы будете издыхать в диких судорогах.

– Кошмар! Что же предпринять! – лицо обывателя стало одного цвета с его белоснежным воротником.

– Ступайте домой и не болтайте языком! – строго приказал Игнациус.

– А не то я его быстро укорочу своим кинжалом – прогремел рядом голос ритмейстера Берониуса, который замедлил шаг, случайно услышав рассказ о бегстве Лобухина.

– Как прикажете, гере ритмейстер, – засуетился немец. – Пожалуй, пойду и на всякий случай соберу вещи.

– Ступай, ступай! А можешь вообще убраться не только из крепости, но и из Ниена – в Нарву, вслед за этим трусливым дворянчиком! Одним бесполезным ртом будет меньше, – весело заключил старый вояка.

Он был чрезвычайно обрадован, когда встав, как обычно, перед рассветом и явившись за приказаниями к Киннемонду вместе с подполковником выслушал доклад дежурного корнета о бегстве Базиля из заточения и убийстве мушкетёра. Офицер никогда бы себе в этом не признался, но дело обстояло так, что по после смерти Роланда у него не осталось ни одного родного человека кроме этого юного поповича.

Игнациус вежливо поклонился ритмейстеру и собрался было продолжить свой путь, как вдруг их обоих отвлёк мушкетёр, тащивший за шиворот какое-то мокрое существо, испачканное водорослями и прибрежным песком.

– Похоже на русскую… как же… Базиль говорил… А! Кикимору! – развеселился рейтар.

– Офицера! Офицера! Русские идут! – по-шведски вопило нечто.

Горожанин, уже было собравшийся уходить, замер на месте. А камердинер Горна непроизвольно сделал несколько шагов в направлении пленника.

– Стой! – властно крикнул солдату Берониус. – Кажется, язык мне всё же кому-нибудь отрезать придётся. Кто это?

Мушкетёр замер, продолжая крепко удерживать бьющуюся в его руках добычу:

– Я его изловил у крепостных ворот, гере ритмейстер! Думаю, это русский лазутчик!

– Неужели ещё один! – всплеснул руками любопытный, как и все лакеи, Игнациус.

– А вы помолчите, гере камердинер, – вглядываясь в лицо несчастного, резко бросил Берониус. – Если лазутчик – повесим и дело с концом, пулю тратить не станем. Но… сдаётся мне, я тебя где-то видел?

– Да, да, гере ритмейстер! Я – бывший кнехт.

– Помню, помню, ты пытался заниматься торговлей, но прогорел, потом служил лансманом, но так милостиво управлялся в погосте, что ижорские крестьяне покинули две деревни и убежали к московитам. Остались пустоши вместо полей, и Мёрнер, придя в ярость, прогнал тебя с места. Но ты возмечтал стать сразу фогтом, пусть даже в соседнем лене, и когда Горн сменил Мёрнера, нанялся служить лазутчиком к нашему коменданту, чтобы он похлопотал перед новым губернатором о твоём повышении.

Мушкетёр отпустил шпиона, и тот поднялся, пытаясь отряхнуться и привести одежду в порядок.

– Вот видите! Наши благородные гере губернатор и гере комендант послали меня стеречь русских, я и стерёг! И теперь должен спешно доложить, что их лучшие роты снялись с места и на судах следуют сюда из-под Нотебурга!

– Ой! – в ужасе воскликнул Игнациус.

– Прекрасно! – расцвёл Берониус. – Мои рейтары давно скучают без настоящего дела! Солдат! Срочно зови подполковника к губернатору, а вы, Игнациус, ведите к нему лазутчика.

– Но он отдыхает… – начал было камердинер.

– А ты хочешь, чтобы вместо твоего лица он, когда пробудится, увидел лицо генерала Потёмкина? – пошутил ритмейстер.

– Нет, нет, – заволновался Игнациус, – идёмте за мной, гере лазутчик, только отряхнитесь хотя бы по дороге, уж больно от вас плохо пахнет.

На цыпочках прокравшись в комнату своего хозяина, Игнациус застал барона Густава Горна… полностью одетым и сидящим в глубоком покойном кресле у заваленного бумагами стола, украшенного походным бронзовым письменным прибором и торчавшим в чернильнице гусиным пером:

– Где вас носит, гере бездельник, – недовольным тоном начал выговаривать слуге генерал-губернатор, – я уже успел написать несколько важных писем, а завтрак ещё не готов! Только чрезвычайно важные новости могут извинить долгое отсутствие.

– О, они важные, важные! – кланяясь внушительной фигуре хозяина затараторил камердинер. – Извольте только сначала употребить рюмочку вашего ликёра, – Игнациус движениями, доведёнными за годы службы Горну до автоматизма, нащупал в оставленной на подоконнике корзине бутылку любимого баронского напитка, маленький серебряный поднос и позолоченную стопку.

Спустя минуту Густав Горн уже смаковал ликёр, выписанный камердинером из Риги, и куда более милостиво глядел на слугу.

– Ладно, хитрый спаниель, рассказывай! Да покороче!

– Если совсем коротко, то, во-первых, ночью сбежал русский мальчишка, а, во-вторых, русские идут! – бодро, почти по-военному отрапортовал Игнациус.

– Да что ты! – повеселел барон. – Неужели кто-то пустил слух о русских, и наши доблестные солдаты разбежались, бросив приговорённого к смерти? Никогда не поверю! Они бы из крепости не выбрались – старый верный дурень Берониус порубил бы их своей огромной тяжёлой шпагой за трусость, как ветки для костра на привале!

– Нет, парень оказался настоящим разбойником! – камердинер стал передвигаться по комнате, размахивать руками, в лицах разыгрывая ночную трагедию перед Горном. – Он умудрился ночью убить охранявшего его солдата – тот выпил целую бутылку вина и, наверное, заснул у незапертой почему-то двери. Русский развязался, наверное, задушил своего сторожа, надел его одежду – и убежал из крепости.

– Как? Перелетев через стену? – барон Горн сделал ещё один маленький глоток и покрутил опустевшую стопку перед глазами.

– Это уж пусть комендант выясняет, ваша милость.

– Верно. В этих маленьких гарнизонах дисциплина никуда не годится! – согласился со своим слугой Горн. – Один пьяница проспал жизнь, другой не устерёг ворота. Надо бы допросить дежурного офицера, да времени нет. А что ты там говорил про русских?

– Вернулся лазутчик. И я велел ему и коменданту дожидаться у дверей, пока гере губернатор оденется, позавтракает…

– Идиот! – золочёная стопка полетела в голову камердинера. – Немедленно обоих сюда!

– Но от лазутчика так пахнет… – ловко увернувшись от драгоценного снаряда, попытался оправдаться слуга.

– Когда палач вздёрнет тебя за руки, ожжёт раскалённым прутом, а потом опустит в лужу собственного жидкого дерьма, от тебя лучше пахнуть не будет!

– Гере комендант! Гере лазутчик! Вас ждут! – завопил перепуганный до смерти Игнациус, бросаясь к двери.

Томас Киннемонд удивлённо смотрел на генерал-губернатора Густава Горна. Его и без того уголками приподнятые брови едва не образовали две параллельные линии, а узкие губы, словно в немом вопросе, вытянулись в трубочку.

– Да, да, мы обсудим ре-ти-ра-ду – чётко проговаривая каждое слово повторил барон Горн. – И успокойтесь пожалуйста, гере подполковник. Мы с вами военные люди – получили приказ наступать – наступаем, протрубили ретирадный сигнал – отходим. Так ведь?

– Да, конечно, но… – попытался возразить комендант.

– Вот гарнизон сегодня и выступит к Нарве – по вашему приказу. Не возражайте! Вы для начала внимательно слушайте меня, и, пока не спрошу вашего мнения – только отвечайте на вопросы. Ясно?

– Да, гере генерал! – задрал подбородок шотландец.

– Замечательно, – барон стянул с головы парик, обнажив почти лишённую растительности голову, аккуратно разместил его у себя на коленях и протёр платком вспотевшую лысину. – Видите ли, гере Киннемонд, не буду скрывать, что именно здесь, на краю королевства, и именно сейчас вы мне нужны, и это – залог вашей будущей успешной карьеры, поскольку я не думаю, что вы считаете для себя лучшим местом службы Ниеншанц, в котором всегда главным комендантом будет не королевский офицер, а местный кровопийца по имени комар.

Густав Горн невольно потёр платком нещадно искусанную за ночь этими маленькими вампирами шею.

– Итак, сейчас мне нужен помощник – расторопный и храбрый. А вы расторопный, подобно большинству наёмников и, безусловно, храбрый, как все шотландцы, оставшиеся после казни невезучего Чарльза[51] без короля и по всему миру за весьма скромную плату предлагающие свои шпаги различным монархам.

После этих слов Томас Киннемонд встал и учтиво поклонился губернатору.

– Давайте без условностей! – шведский вельможа бросил платок на стол. – Здесь и сейчас вашу шпагу приобретаю я, причём не как генерал-губернатор Ингерманландии, а как влиятельный в королевстве человек – барон Густав Горн! Мне нужно оказаться в Нарве в ближайшее время. Предлагаю и вам последовать за мной. Но прежде нам нужно соблюсти ряд условностей.

– Я – весь внимание, гере генерал, – отчеканил Киннемонд.

– Очень хорошо, что вы согласились. Буду откровенен: нынешняя должность губернатора – не предел моих желаний, – барон расправил кружевное жабо на груди. – Мой покойный отец, Эверт Горн, был фельдмаршалом, и не просто губернатором – штатгальтером в этих краях. Мой дядя, граф Густав Горн – тоже фельдмаршал, а сейчас по королевскому Указу он отвечает за оборону всей Швеции! Поверьте, и я, барон Густав Эвертсон Горн, тоже достигну фельдмаршальского ранга – наш род один из самых влиятельных в королевстве. И тогда… вы тоже не будете забыты. Согласитесь, обращение «генерал Киннемонд» будет звучать куда приятнее для вашего слуха, нежели «полковник Киннемонд», а патент на полковничий чин вы сможете получить довольно скоро, причём вместе с солидным вознаграждением в виде хорошего поместья в одном из окрестных ленов. После войны с московитами, поверьте, образуется много свободных земель.

Наёмник довольно улыбнулся.

– Все эти цели вполне реальны и достижимы, – продолжил развивать свою мысль соблазнитель. – Существует только одно условие: мы не должны сейчас терпеть поражений. По крайней мере, пока царь Алексей ещё не вступил в пределы, охраняемые Делагарди, и не скрестил с ним оружие. Никакие связи не помогут подняться наверх, если нас побьёт какой-то абсолютно неизвестный в военном мире московит, вообразивший себя, наверное, Морицом Оранским или виконтом Тюренном[52], а на деле предводительствующий небольшим отрядом бородатых русских крестьян и помещиков. А ведь противники рода Горнов – да, да, у нас немало завистников – не преминут распустить на этот счёт множество всяческих подлых слухов. Уж меня за это дядюшка точно не похвалит, а на вашей карьере можно будет поставить жирный крест: кто доверит вторую крепость наёмнику, не удержавшему предыдущую от натиска варварской толпы!

Томас Киннемонд потупил голову: золочёные генеральские доспехи и собственная усадьба, столь явно представшие его взору, вмиг растворились, как в туманной дымке.

– Но лазутчик говорил про четыре роты: лёгкую, артиллерию, ещё две роты добавил этот Потёмкин, – начал считать вслух комендант.

– И пушку, выстрелом которой можно снести ворота, – напомнил Горн. – На Ниеншанц хватит.

Он невесело усмехнулся и добавил:

– Да, в крепости огромные запасы зерна, мы можем выдержать любую осаду, но… не любой штурм.

– Но… если удачной вылазкой… – попытался возразить шотландец.

– Не перебивайте и слушайте, – Горн в раздражении пристукнул кулаками по валикам кресла. – Не думайте только, что я испугался болтовни этого мальчишки о том, как гвардейцы патриарха будут меня резать на кусочки. Но у меня есть все основания опасаться Потёмкина, вернее, не его самого, а знаете кого?

– Кого?

– Тех самых гвардейцев. Это ведь о них рассказал нам недавно лазутчик – мальчишка-то, оказывается, ничего не выдумал. И это, к сожалению, не просто хорошо откормленные и красиво одетые люди – они обучены воевать по-европейски!

– Но, осмелюсь спросить, откуда вам это известно, гере генерал-губернатор? – в недоумении затеребил манжет на руке Киннемонд.

– Вам, наверное, известно, что ещё до назначения в Ингерманландию я был членом риксрода?

Томас Киннемонд вновь встал и поклонился.

– Так вот, как вы понимаете, я до сих пор являюсь носителем важнейших государственных тайн. Одну из них я сейчас вам и открою, но…

– Даже под пыткой не выдам! – вновь встав со стула, поклонился подполковник.

– Итак, однажды мы заслушивали важное донесение нашего московского резидента Родеса, – важно проговорил барон. – Он сообщал, что с помощью полковника Исаака ван Бокховена царь Алексей существенно усилил свою армию.

– Бокховен, Бокховен… – пытаясь что-то припомнить наморщил лоб шотландец.

– Такой же как и вы офицер этого несчастного короля Чарльза Стюарта. После казни его величества Бокховена пригласил на русскую службу вместе с сыном тесть царя Алексея, русский барон Милославский, – уточнил Густав Горн. – Так вот, этот полковник получил от царя секретный приказ подготовить рейтарский полк и сделать его лучшим не только в русской, но во всех известных Бокховену европейских армиях. Полковник мог получать любые деньги из казны, брать в полк всех годных, невзирая на их происхождение – от многочисленных русских принцев, которых они величают князьями, до их рабов, изнурять их муштрой и казнить непослушных за малейшую провинность по своему усмотрению. Все чиновники царя также обязаны были удовлетворять любые требования Бокховена под угрозой немедленной лютой казни. По любому поводу он имел беспрепятственный доступ к барону Милославскому и тот сразу извещал своего зятя-монарха о нуждах ценного наёмника.

– При таких условиях в любой стране нетрудно набрать лучших из лучших и за два года вымуштровать их как положено! – с завистью проговорил Киннемонд.

– Тем более в огромной Московии! Но это ещё не всё! В России правит не один царь! Что вы слышали о патриархе Никоне?

– Ничего! Помню лишь, что как-то митрополит Никон из Новгорода пытался прислать сюда новых русских пасторов, но ему не позволили.

– Верно, это он! И теперь он не Новгородский митрополит, а Московский патриарх. Самый главный пастор всех русских. И шлёт он сюда не пасторов, а гвардейцев! Я давно наблюдаю за ним! Это самый главный и самый грозный враг шведской Короны! Русских баронов можно разбить, обмануть, подкупить, с царём можно замириться, с Никоном – не получится, да что там – пока он при царе – и государь русских на мир не пойдёт! Он – русский кардинал Ришелье при царе Алексее!

Горн, увлёкшись, приподнялся в кресле и заговорил громко, быстро, словно в чём-то убеждал коменданта:

– Никон имеет даже больше вполне официальной власти, чем покойный великий кардинал при Людовике XIII! Они с царём стоят практически вровень, и титул Никона также включает слова «великий государь», и влияние его на молодого монарха трудно переоценить. Он богат, влиятелен и деятелен. Когда царь отправился в поход на Литву, Никон, подобно тому как фокусник на ярмарке вытаскивает из шляпы кролика, выставил в помощь своему государю десять тысяч прекрасно вооружённых ратников с конями, огневым запасом и заставил все русские монастыри выдвинуть ещё двадцать тысяч воинов в полном вооружении с запасами провизии. В монастырях делали бердыши, копья и боевые топоры! С такой помощью воеводам царя Алексея трудно было не победить! Но если Ришелье обходился ротой гвардейцев, то Никон, думаю, не мог удовлетвориться такой малостью. Наверное, когда он узнал, что для государя готовят элитный полк, то приказал Бокховену вымуштровать ещё полк лично для него.

– Вспомнил я Бокховена, по-моему, он был католик! – вдруг оживился Киннемонд.

– И умный человек, быстро усвоивший расклад сил в Московии. Не исключаю, что, не желая быть сожжённым как еретик и шпион в срубе – есть у русских такая казнь, а в церковных судах царь не властен – он, конечно же, подготовил для патриарха в искупление своих грехов полк гвардейцев. А заодно, на всякий случай, вымуштровал ещё один – вдруг появится на горизонте новая влиятельная фигура – за что удостоился похвалы царя Алексея и благодарности Никона.

Горн внезапно успокоился и снова удобно развалился в своём мягком убежище.

– Полковник Бокховен так расстарался, что обучил солдат не только конному строю, пешему строю и виртуозному обращению с пиками и мушкетами. Нет, он научил их ещё быть командирами. И к третьему году выучки солдат мог командовать взводом или корнетом, а капрал, даже ефрейтор при необходимости могли заменить в бою любого командира, а придётся – и самого полковника. Так что царь Алексей третий полк расформировал, поручив всем его чинам – от солдата до командира – самим набирать и учить новые роты, эскадроны и полки. Отсюда у них и появилось преимущество в недавней войне с поляками, отсюда и все их недавние победы!

– Хорошо, что к нам не заявился старик Бокховен с каким-нибудь своим четвёртым полком, – нервно пошутил Киннемонд.

– Не заявился и не заявится, – успокоил собеседника барон. – Внимательно изучив донесение Родеса, риксрод решил, что для шведской Короны нежелательно, чтобы в Москве служили такие хорошие наёмники, как Бокховен. Вместо того чтобы просто получать высокое жалованье и учить солдат строем маршировать перед своим царём и дружно приветствовать его, они укрепили русскую армию сверх той меры, какая ей необходима, чтобы отбиваться от диких татар и недалеко от них ушедших вечно пьяных польских шляхтичей! В общем, полковник ван Бокховен вскоре неожиданно скончался от неизвестной болезни, а патриарх Никон… судя по всему, остался со своими гвардейцами, часть которых отправил на усиление к воеводе Потёмкину.

– И они…

– Да, да, идут сейчас на судах к Ниеншанцу! Четыре роты прекрасно обученных Бокховеном русских в расцвете своих лет. Умеющих брать крепости и биться как с рейтарами и драгунами, так и с мушкетёрами, пикинёрами. Лучшие русские воины к тому же все религиозные фанатики, потому как других патриарх не потерпел бы в своей гвардии, – Густав Горн внимательно посмотрел в глаза шотландцу и почти приятельским тоном предложил. – Так что, если не хотите пасть смертью героя, а мёртвых, насколько мне известно, ни в фельдмаршалы, ни в генералы не производят, давайте составим совместное решение военного совета об оставлении Ниеншанца как слабо укреплённой крепости и отходе к Нарве для пополнения моего войска людьми и перехода в наступление на русские силы. За слабость укреплений ответствен предыдущий губернатор, я здесь недавно, а вы прикрываете отход местного населения. К тому же в Стокгольме прекрасно помнят про три гвардейских полка московитов! И про десятки полков солдат, которые взялись абсолютно ниоткуда в Литве!

– Вы думаете…

– Я не думаю – я знаю! Это главе русских бородатых попов мы обязаны этой войной! – опять вскипел губернатор. – Это Никон собственной персоной в январе приезжал в Новгород и расспрашивал всех купцов из Нарвы и вообще всех жителей наших северных земель о порядках в здешних ленах, собирал жалобы от перебежчиков. Но мало того! Я зимой уже доносил в Стокгольм, что патриарх открыто призывает всех живущих в Ингерманландии православных крестьян бежать на русскую территорию и вступать в войско, чтобы отвоевать родную землю! А совсем недавно я также доносил, что именно он уговорил царя на войну со Швецией!.. Не забывайте также, что многие русские помнят о князе Александре, который давным-давно разбил на Неве шведский отряд, а потом разогнал ливонских рыцарей, пошедших войной на Новгород. Он у них – святой! Про его жизнь крестьянам рассказывают попы! Зачем? Да чтоб московиты поняли: раз они нас уже били, то нечего бояться и сейчас вступать в сражения! А святой им поможет!

Барон замолчал и подумал, что он, пожалуй, излишне разоткровенничался с этим наёмником. Конечно, свой человек в этих землях нужен, но… Ему совсем не следует знать больше необходимого. Например, то, что опытный политик Густав Горн просто не доверяет солдатам-оборванцам, которым уже второй год не платят жалованье, а двух десятков рейтар для боя с русскими просто мало! Не доверяет помещикам-немцам, которых опрометчиво зазвало в эти края правительство во времена королевы Кристины, да ещё предписало селить на землях немцев-крестьян, выгоняя с насиженных мест не только русских, но и чудь, финнов, карел, водь, весь – с незапамятных времён обитавшие здесь племена с труднопроизносимыми названиями. Немцы же быстро обнаглели, считая себя уже полновластными хозяевами Ингерманландии и без должного уважения относясь к шведским властям, часто не выполняя их указаний. А ещё – Горн не сказал Киннемонду что прав был на военном совете старый Мёрнер: он тоже давно и настойчиво указывал в своих донесениях в Стокгольм: крепости Нарва, Кексгольм, Нотебург требуют поправки, необходимо принять срочные меры, но… Европейские дела и завоевание Польши более интересовали Карла Десятого Густава, чем эти болотистые края.

Вот и выходило, что Горну оставалось надеяться только на беспощадного Граве, который самыми жёсткими мерами поддерживал дисциплину в осаждённом Нотебурге, и на крепкие ещё стены Нарвы, в которой, кстати, не было ни одного русского – им разумно запретили там селиться. Именно в Нарву вскоре прибудут подкрепления, которые, в этом барон не сомневался, пришлёт его дядя – фельдмаршал граф Горн. Представители могущественного рода всегда руководствовались железным правилом: не бросать своих!

– Скажите, а мы действительно вернёмся? Если этот могущественный патриарх отправит ещё войско… – в нерешительности захрустел пальцами Томас Киннемонд, невольно прерывая размышления губернатора.

– Этот могущественный патриарх, думаю, послал свой предпоследний резерв, – самодовольно улыбнулся барон Горн. – Битвы за Дерпт и богатейшую Ригу потребуют максимального напряжения сил – и все они будут предоставлены царю Алексею. Когда на кону такие призы, как Рига и море, никто не позволит – даже Никону – отвлекать войска для сражений в этих болотах за какую-то маленькую речку Неву. Это нужно только патриарху. А у него сейчас и без потёмкинских дел забот хватает. В отсутствии царя Никон управляет страной, почти все бароны и губернаторы которой его терпеть не могут. К тому же он опрометчиво, очень не ко времени, затеял проводить перемены в их богослужениях. А это, при благоприятных обстоятельствах, может привести даже к мятежу части попов и знати, что было бы для нас крайне выгодно. Полвека назад Швеция неплохо нажилась на раздорах московитов. Как итог – мы с вами сидим и беседуем на бывшей царской территории. Так что как генерал я вполне понимаю Потёмкина, который хочет вернуть своему государю его лен, но как швед и подданный Короны буду всячески этому препятствовать. Впрочем, пока русские не увязли в этой войне, не стоит дразнить гусей, и сейчас мы произведём ретираду. А потом получим подкрепления – и сбросим русских в Неву, на корм рыбам. Согласны?

– Конечно, – признавая правоту Горна и, видимо, всё для себя решив, встал и поклонился Томас Киннемонд.

– Вот и славно, а то заболтался я с вами. Впереди тяжёлый день, – быстро протянув руку к столу, схватил ближайшую бумагу и протянул шотландцу губернатор.

– Это вам на подпись уже готовое решение, – объяснил барон Горн. – Подождём, пока старина Граве измотает московитов своими вылазками – и ударим. А Нотебург они не возьмут. Для этого Никону надо было посылать весь свой полк, а заодно – инженеров, которых у русских, по моим данным, нет. Тогда бы шансы Потёмкина возросли. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Мой покойный отец брал эту крепость, когда она называлась О-ре-шек.

– Извините, гере генерал-губернатор, но лет пятьдесят с лишним эту крепость действительно взяли. Но – измором, – уточнил офицер. – Это известная история: почти все русские умерли от голода и болезней. И когда ваш уважаемый отец…

– Хватит воспоминаний! – недовольно оборвал умелый интриган коменданта, слишком углубившегося, по мнению барона, в историю. – Подписывайте бумагу! Или вы уже раздумали?

– Нет, нет, гере генерал-губернатор!

Подполковник Киннемонд обмакнул перо в чернильницу и размашисто поставил свою подпись под приказом гарнизону оставить Ниеншанц и выступить к Нарве, уничтожив артиллерию и предав огню запасы зерна.

– А теперь пройдёмся, – предложил Густав Горн. – Тем более, что вам надо отдать распоряжения подчинённым.

Первым, кого они встретили за дверью, был мушкетёрский лейтенант, остановленный здесь Игнациусом, который сам куда-то подевался. Офицера Киннемонд послал с приказом готовить войска к выступлению.

– Также пошлите солдат объявить обывателям, что им надлежит, взяв только самое необходимое, очистить до полудня Ниеншанц и двигаться к Нарве, – приказал ему также Горн. – И пусть не мешкают, если, конечно, хотят проделать долгий путь под охраной шведской армии. Кого сможем – по пути возьмём на суда. Я на минуту задержусь, дам распоряжение Игнациусу и вас нагоню.

– Где вы, гере бездельник? – громко позвал слугу губернатор.

– Я здесь! – влетел в тот же миг камердинер.

– На столе лежит ещё один запечатанный конверт. В нём – письмо гере Мёрнеру. Отнесёшь немедленно. На словах передашь всё, что здесь подслушал… Не зли меня, лучше молчи, – замахал руками Горн. – Ты всегда подслушиваешь. Скажи от меня: пусть немедленно берёт всё самое ценное. Мы с ним отбудем на моём судне, которое стоит в известном тебе месте. Проводишь гере президента с его домочадцами на пристань, поможешь погрузиться. Не стоит доверять нести ценные вещи солдатам, возьми их сам. Не переломишься! Понял?

– Да, гере губернатор!

– Потом вернёшься сюда и отнесёшь на судно мой сундук. И учти, без перемены платья я до Нарвы как-нибудь доплыву, а вот ты, если не взойдёшь на борт до полудня, потопаешь за солдатами пешком.

– Смилуйтесь, гере… – начал было камердинер, но барон сердито прервал его причитания:

– Беги, время дорого!

Выпроводив Игнациуса, губернатор с удовольствием выпил ещё одну рюмку ликёра, вышел на улицу и быстро нагнал коменданта.

– Я вижу, вы распорядительный человек, Томас Киннемонд, – поглядывая на быстро засновавших по крепости солдат, удовлетворённо заметил барон Горн. – И мы с вами правы, сами посудите: зачем рисковать своими жизнями в схватке с этими варварами – а в ближнем бою они особенно сильны, – когда есть прекрасная возможность отойти под защиту стен Нарвы, дождаться подкреплений, которые я, кстати, уже запросил и, получив серьёзное преимущество в силе, навязать противнику бой в выгодном для нас месте, когда возможны правильное построение регимента из мушкетёров и пикинёров, атака крупными силами кавалерии.

– Тем более, что за отход перед многократно превосходящим противником вас никто не решится критиковать, гере генерал-губернатор, – поддакнул ему шотландец, подмахнувший, среди прочего, и донесение о наступлении на Ниеншанц полка личной гвардии русского патриарха.

Наёмник решил, что для его карьеры будет действительно полезно держать сторону генерала Горна, всячески поддерживая все его начинания.

– А кто вам сказал, что я отступаю? – с насмешкой посмотрел на подчинённого Горн. – Отступает перед Потёмкиным подполковник Киннемонд, а генерал-лейтенант Горн собирает силы и готовится к наступлению на противника.

– Но… – в нерешительности остановился комендант.

– Ладно, успокойтесь, я шучу. А это что, приготовления к битве? – удивлённо указал барон на рейтар и драгун, которых ритмейстер Берониус выстроил перед крепостными воротами и красноречиво в чём-то убеждал.

– Старику не терпится отправиться к своему кумиру Густаву Адольфу, – пожал плечами подполковник.

– Это его право, но кавалерию-то губить зачем? Не позволю! Пойдёмте-ка к нему, – заспешил в сторону ворот Густав Горн. – А не то ветеран всех войн королевства наломает много дров, как любят говорить русские!

Будучи опытным командиром, ритмейстер Берониус решил заранее чётко объяснить кавалерии её задачу на ближайшую вылазку.

– Как только подойдёт противник, солдаты отворят ворота крепости, и мы атакуем тремя шеренгами по десять всадников. Как и положено, в первой шеренге – рейтары с палашами, копья не брать, во второй и третьей – драгуны. Сержант пойдёт среди драгун, чтобы заменить меня, если убьют. Ещё десять рейтар с корнетом останутся в резерве у ворот.

Подчинённые слушали старика внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Пусть он и слыл чудаком, но что касается воинской науки – был в ней сильнее всех офицеров гарнизона и самого Горна. Человек, который более тридцати лет воевал и остался в живых, пользовался в Ниеншанце непререкаемым авторитетом.

– Когда мы будем окружены неприятелем и начнём разворот, чтобы прорваться к воротам, корнет с резервом пойдёт в атаку, чтобы отвлечь противника, тогда мы соединимся и вместе вернёмся в крепость. Всё ясно?

– Да, да! – первыми одобрительно отозвались рейтары, уже не раз дравшиеся под началом Берониуса.

– А мне нет, – раздалось сзади командира.

Якоб Берониус оглянулся – и увидел стоявших за ним коменданта и губернатора. Именно последний и вмешался в его разговор с подчинёнными.

– Мне неясно, почему вы сбиваете с толку кавалеристов, когда уже полчаса как комендант и всё воинское, а также и гражданское население Ниеншанца исполняет мой приказ: готовится оставить крепость и отойти.

– Отойти? – переспросил губернатора, не поверив своим ушам, ритмейстер.

– Да, на судах, в Нарву! Вы будете прикрывать отход, так что не забудьте сжечь за собой мост через Охту, благо он деревянный и быстро сгорит!

– То есть сдать крепость врагу? Без единого выстрела? – с явной враждебностью в голосе спросил старый вояка.

– Поосторожнее на поворотах, господин ритмейстер! – повысил голос барон Горн, с тревогой оглядывая хмурые лица кавалеристов. Если драгуны просто угрюмо молчали, то немолодые и видавшие виды рейтары кидали быстрые взгляды то на него, то на Киннемонда, словно решая, кого из двух начальников, мешающих их командиру начать бой, первым следует прикончить. Им был прекрасно известен неписаный закон: в шведской армии на войне предателей убивают, не задумываясь!

– Мы никому ничего не сдаём, – в испуге повысил голос до предела губернатор. – По приказу коменданта подполковника Киннемонда гарнизон совершает заранее предписанный поход! Шведы, я, генерал Горн, заявляю: сейчас вы нужны его величеству в другом месте! Слава королю Карлу Густаву!

– Слава королю Карлу Густаву! – хором ответили рейтары и драгуны.

Дисциплина взяла верх над отчаянной храбростью Берониуса! Последний довод губернатора оказался решающим. Это был точно рассчитанный умелым интриганом подлый удар ниже пояса. Он действительно имел право отдавать приказы именем короля, но никто из присутствующих не мог потребовать от него предъявить письменный королевский приказ. Им следовало беспрекословно выполнять распоряжение генерала. А если он обманул – король пошлёт его на плаху.

– Полчаса на сборы – и выводите ваших людей из крепости, – выдержав паузу приказал Киннемонд ритмейстеру.

– Не выведу, – буркнул в ответ старик.

– Что? Надоело быть ритмейстером? – вновь завёлся только что пришедший в себя барон Горн. – Да я вас…

– Ритмейстером меня назначил сам Густав Второй Адольф на поле боя, и никто не вправе повысить или понизить Якоба Берониуса, потому что это была монаршая воля великого короля, а не наместника его внука! – ледяным тоном, чётко выговаривая каждое слово ответил офицер, вплотную приблизившись к губернатору.

Горн понял, что перегнул палку. А ну как треснет сейчас по голове своим кулачищем, проткнёт Киннемонда длинной шпагой – и объявит посмертно обоих предателями. С такого станется! А эти рейтары подтвердят, что генерал велел сдать крепость без боя… И как ещё на всё это тогда посмотрят дядюшка, риксрод… А главное – самого Густава Горна на свете давно не будет! К тому же он сам достаточно давно служил, много раз слышал рассказы о чудаковатом ритмейстере, который после смерти Густава Адольфа многократно отказывался от производства в следующий чин, поскольку, по его мнению, никто не имел права изменить решение великого Северного Льва!

Разумом-то генерал понимал: ритмейстер абсолютно прав. И, будь под командой Берониуса эскадрон шведов-рейтар, а рядом бы находился майор Франц Граве с парой рот мушкетёров и пикинёров, Горн сейчас преспокойно потягивал бы вино на свежем воздухе, развалясь в любимом кресле. С хорошей артиллерией и лучшими воинами королевства он без боязни встретил бы у стен Ниеншанца всех русских гвардейцев, сколько бы их ни наплодил полковник ван Бокховен! Но… рейтар было так мало, а Киннемонд – не Граве! И барону Густаву Горну надлежит принимать решения как генерал-губернатору, а не как ритмейстеру Впрочем, раз этот старик хочет драки…

– Да вас никто и не собирался лишать чина, гере Берониус, – примирительно усмехнулся барон Горн. – Если хотите, разрешаю: лично вы можете оставаться в крепости и даже дать русским сражение. – Просто я считаю, что корнетов лучше вести корнету – рассмеялся губернатор и, довольный своим каламбуром, кивнул молодому офицеру, чтобы тот выводил из крепости кавалерию.

Отстранённый от командования старый ритмейстер побрёл к себе. Вдруг остановился, почувствовав горький запах: где-то горел хлеб. Офицер ещё не знал, что по приказу Киннемонда подожгли огромные запасы зерна, хранившиеся в Ниеншанце.

Навстречу Берониусу спешили жители с узлами и корзинами. На бастионах, перед тем как покинуть свои позиции, артиллеристы суетились у орудий, выполняя приказ коменданта: пушки – в реку!

Ритмейстер отправился к себе – вооружиться перед последним боем в его долгой военной жизни. Якоб Берониус решил: ни в какую Нарву он не пойдёт, а погибнет здесь, защищая вход в крепость, построенную ещё по приказу великого Густава Адольфа!

– Худо, батька, – обращаясь к воеводе, ткнул пальцем в корявый чертёж ясаул. – Зараз не возьмём.

– А мы с двух сторон ударим, – возразил Потёмкин. – Где ворота, Васка? Не разумею на твоей парсуне!

– Великие тута, на Охту зрят, – ткнул углем в чертёж Свечин. – Ещё есть тута и тута, – поставил он с боков чёрточки, – но пред ними малые крепостицы – равелины.

– Так мы отсель, с Охты, приступ шанцев начнём – град-то Ниен пуст поди, все шведы со своей казной убёгли. А со стругов будем по крепости палить, – погладил бороду воевода.

– Струги потерям да товарищей потерям, – возразил ясаул.

– Послухай его, воевода, – посоветовал атаман. – Ты с царём Люблин воевал, а Лука под началом Татаринова – Азов[53].

– Ну? – вопросительно уставился на ясаула Потёмкин.

– У ентих бастионов, Васка сказывал, большие пушки имеются. Навроде тех, из которых ты, батька, по Орешку бьёшь. Супротив них фальконеты наши аки дитячьи игрушки, – начал излагать свой план ясаул.

Он неторопливо обсказал воеводе, что высадить войско на сушу перед равелинами да бастионами – всё одно что сразу с ним распроститься. Потёмкин согласился, но предложил иное:

– А ежели дальше по Неве пройти да на берег людей ссадить, пока други струги пальбой с фальконетов шведа отвлекать будут? Наши возвернутся, к стенам льня, вот тута совсем к обрыву крепость сходит, и на приступ пойдут.

– Дело, – кивнул седой ясаул.

– А стрельцы с пищалью пока на великие ворота приступ учинят! – вступил в беседу доселе молчавший Емельян. – Парой выстрелов в них дыру пробьют.

– Скока стрельцов? – наморщил лоб Лука.

– Полсотни.

– Мало. Стока ж казаков надоть, – ясаул посмотрел прямо в лицо атаману.

– А кто головой? – нахмурился Назар.

– Пятидесятник стрелецкий Фома Извеков, он урядник добрый, а моя б воля – давно в сотники пожаловал, – твёрдо ответил воевода.

– Пущай, для дела общаго, – сверкнув хищным взглядом в сторону атамана осклабился ясаул. – С десятскими сам перемолвлюсь. Споро шведа повоюем – лутче казакам. Град-то за Охтой богат!

– Зело богат, – подтвердил Свечин. – Ратуша в нём, две кирки лютераньские, дома купцов да дворян. Чуть дале – усадьба бывшего губернатора.

Атаман с ясаулом довольно ухмыльнулись. Они знали: убегавшие от войны жители, как в любой стороне бывает, всё добро не унесут, а тайников в богатых домах для проворных казаков не существовало.

– Так нынче ж приступ учиним, – подвёл итог речам своих советчиков воевода. – Пятидесятник с сотней людей и пищалью на великие ворота пойдёт. Атаман – на шанцы с двумя сотнями. Я тута буду, с Емельяном, со стругов по крепости палить. А ежели что – остатних людей с ясаулом пошлю. Сигналь стругам!

– Щас, батька! – пошёл исполнять приказ ясаул. Старик не перечил, как обычно, поскольку воеводское слово верно: надо твёрдо обсказать стрелецким урядникам да казачьим десятским про грядущий приступ.

Вскоре суда стали сбиваться ближе к воеводскому стругу.

Пятидесятник Фома с Берониусом, поеживаясь от прохлады, ранним июньским утром подъезжали к Великому Новгороду. Ритмейстер, хоть и далёкий от всякой романтики, невольно любовался внушительными стенами Кремля и золотыми, синими, лазоревыми отблесками многочисленных куполов церквей, хорошо видимых издали и так чудесно и по-разному сверкавших в лучах восходящего солнца.

– Какой большой и красивый город! – невольно вырвалось у Якоба. – Не меньше Стокгольма!

– А то! Не зря вы, шведы, на него уж с полтыщи лет облизываетесь, – ухмыльнулся стрелец. – Слухай, свей! Надень доспех – пущай воевода тя увидит как я, кады пленил.

– Ваш воевода есть знатен? – поинтересовался Берониус.

– Князь Голицын! Самого великого государя Литвы Гедимина потомок!

– Князь… по нашему – принц! Тогда… да! Могу иметь представляться как рыцарь, – слез с коня ритмейстер.

Он неторопливо отвязал от седла торока, удерживавшие завёрнутые в полотно латы, и так же неспешно в них облачился.

– Шлем при высших и дамах не надевать! – пояснил он Фоме.

– Эка невидаль! Мы тож при старших шапки снимаем! – расплылся в улыбке Извеков.

Рейтар и стрелец продолжили путь, обсуждая достоинства доспехов Берониуса.

Внезапно ветер донёс до них женские вопли – всадники переглянулись и, не мешкая, пришпорили коней. Обогнув подлесок, они увидели шайку разбойников, напавших на богатый поезд. Несколько телег были брошены на произвол судьбы убегавшими к Новгороду возницами, а у расписного возка четверо татей пытались оттащить от лежавшего на земле мужика двух рыдающих баб. Ещё один разбойник тянул за косы к подлеску двух маленьких девчушек. Ражий мужик, судя по всему, главный из нападавших, потому как восседал на гнедой кобыле и был вооружён мушкетом, громко смеялся.

Заметив скачущую на помощь нежданную подмогу, бабы завыли ещё громче, а главный неспешно поднял мушкет и…

– А… – Фома выпустил протазан из руки. Пуля пробила ему плечо.

– Держись – привычно, словно перышко, на лету подхватил протазан Берониус. – Это не есть ваши солдаты?

– Это тати! Душегубы!

– Тогда горе им, я не обещать воеводе не поднимать оружие на убийц! – кавалерист пустил коня в галоп.

От злой улыбки его седые усы встопорщились, клиновидная бородка кинжалом вытянулась вперёд. Пятидесятник, закусив от боли губу, продолжал скакать рядом, пытаясь левой рукой достать кинжал.

Тем временем главный разбойник спокойно достал из-за пояса пистоль и начал целиться в обогнавшего Фому Берониуса. Его сообщники бросили мучить свои жертвы и, схватив, кто сабли, кто палки с привязанными к ним конскими челюстями, приготовились встретить нападавших.

Ритмейстер прикинул, что разбойник сейчас спустит курок – и пригнулся к лошадиной гриве. Как обычно, он произвёл сей нехитрый момент вовремя – пуля просвистела где-то над правым ухом. Для стрелявшего промах оказался смертельным – выбросив руку вперёд, рейтар спокойно пронзил его протазаном, затем тут же отпустил древко, выхватил из ножен тяжёлую шпагу и двумя резкими точными ударами уложил первых подбежавших к нему татей. Трое оставшихся замерли, выставив вперёд сабли и намереваясь, видимо, бить кто в коня, кто во всадника. Однако опытный рубака совершил ловкий маневр: вздыбив коня, одновременно развернул его и бурей налетел с фланга. Раздались крики, перешедшие в предсмертные хрипы, и когда подоспел пятидесятник, ещё три трупа лежали невдалеке от крайней телеги этого несчастного поезда.

– Знатно ты их посёк, – с неподдельным восхищением похвалил шведа стрелец, с трудом слезая с коня.

– Покажи рану, – не обращая внимания на плачущих женщин деловито велел ритмейстер.

– О-о-о, – со знанием дела осмотрел он плечо молодца, – это не есть опасно. Нужны полотно, чистая вода, хлеб, паутина.

– Слыхали? – повернув голову к затихшим бабам, весело крикнул Фома.

– Несите рубаху чистую, дуры, да бочонок хлебного вина[58] с ближней телеги! – с трудом поднялся с земли лежавший до того замертво хорошо одетый мужик: добротный кафтан с жемчужными пуговицами, белая вышитая рубаха с богатым ожерельем, малиновые порты и яловые сапоги говорили о достатке. – Спасибо вам, ратные люди. Едва дух из меня не выбили тати конской челюстью, люди сбежали, а жинку со свояченицей так напугали, что теперь, поди, до Преображения Господня в себя не придут. И девок чуть не порешили.

Тем временем женщины, ещё не вполне опомнившись от неприятного приключения, приводили себя в порядок: водрузили на головы свои двурогие, в виде полумесяцев, кокошники, поправили на груди егсшечки[59] с золотыми галунами, отряхнули белые рубахи из кисеи, шёлковые сарафаны, отделанные металлическим кружевом и украшенные резными позолоченными фигурными пуговицами со вставками горного хрусталя, закреплёнными к тому же на плетёных золотых шнурах.

– Ну-у? – возвысил голос спасённый. – Бабам бы лишь наряды! Живо!

Лишь после сурового окрика женщины окончательно пришли в себя и принесли всё, что велел хозяин поезда, как выяснилось, новгородский купец Пахом Зубов, а враз повеселевшие девчушки молнией унеслись в подлесок и вернулись с полными пригоршнями паутины. В некоторых прозрачных сетях ещё бились даже несчастные мухи.

– Теряй из-за вас время, – незлобиво бурчал стрелец, пока ритмейстер привычными движениями мял хлеб с паутиной, – а ведь мы по государеву делу к воеводе посланы…

– Ахти! – поднял брови Пахом.

– Да. А-а-а! – вдруг заорал от неожиданности пятидесятник.

Это Берониус, деловито попробовав на вкус содержимое бочонка и кивком одобрив его крепость, начал лить жидкость на ещё кровоточившую рану.

– Терпи, – невозмутимо успокаивал он молодца. – Сейчас я продолжать. Иначе, как это у вас… Антонов огонь и конец!

– Лей, помирать неохота! – проговорил Фома, скрепя зубами.

Ветеран Густава Адольфа деловито залепил рану хлебом с паутиной, крепко прижал полотном и уверенными движением забинтовал плечо, как будто всю жизнь был не рейтаром, а искусным лекарем.

– Менять повязка через день – к концу месяц будешь здоров, – заключил он. – А теперь, купец, дай кубок и хлеб, чтобы мы могли подкрепить мой и его силы.

– Господи! Меланья! Аглая! Скатерть! Пироги! Тетёрок! – захлопотал Пахом. – Спасители! Всё ж добро могло погибнуть! Заступники наши!

Отойдя подальше от убитых разбойников, общество случайных знакомых удобно расположилось на ещё мокрой от росы траве. Наставившие на скатерть всякой снеди женщины и девчонки теснились чуть поодаль, с интересом наблюдая, как иноземец в чёрных доспехах и молодой стрелецкий пятидесятник уминают за обе щёки купеческое угощение.

– В наших домах бабы подают и уходят. Но куды тута! – объяснил шведу Пахом.

– О! Гере купец! Что есть быть приятнее для воинов, когда на них глядеть прекрасный дамы! – не вставая поклонился в сторону женщин бравый ритмейстер.

Купчихи и девчушки дружно засмеялись.

– Цыц! – прикрикнул на них хозяин.

За трапезой Пахом поведал, почему он со своей казной выехал из Новгорода в Москву. Два лета назад, когда в стольном граде начался мор, всяк там спасался как мог. Вот вдовая свояченица с дочками и уехала к сестре в Новгород. Пахом принял родню с радостью, потому как своих детишек им с Аглаей Бог не послал, а племянниц он любил, баловал, вот они и загостились. Узнав о начале шведской войны, теперь уже Пахом с женой решили уехать от греха – вдруг швед под стены придёт – в Москву. Свояченица с радостью согласилась: большой московский дом покойного мужа – гостя[60], бывавшего и у самого царя! – стоял пустой, давно пора было проведать, как там управляется челядь. Собрав пожитки, прихватив казну, они выехали из Великого Новгорода как рассвело – и вскоре попались на глаза шайке разбойников.

– Твои люди зря бежать, это есть плохие воины, – вытирая усы после очередного возлияния, со знанием дела сказал купцу ритмейстер.

– Я этим воинам, как вернусь в Новгород, холку-то намылю да вон выгоню! Ежели б не твоя шведская милость, быть бы мне убиту! – уже прознавши от пятидесятника, что его спас пленный шведский офицер, честно ответил Берониусу Зубов. – Бона как бывает. Я бёг от шведа, а он меня спас!

– Как думаешь, добрый молодец, – обратился он к стрельцу, – позволит воевода этой пленной милости на моём дворе жить? Всё одно, покудова его судьбу не решат, где-то обретаться шведу надобно?

– Ну, это как воевода решит… – замялся Фома.

– Али как дьяк ему подскажет, – подмигнул стрельцу Пахом. – А дьяка-то я знаю. Мне всё одно теперича отлежаться надо. Так хоть добром за добро отплачу.

У женщин шла своя беседа.

– Ой, Меланья, говорила вдовой сестре Аглая. – У тебя ж снова в глазах огонь! Али нехристь глянулся?

– А если и так! – отвечала вдова. – Щас гляжу – вроде нехристь. А как налетел на татей – привиделось мне, будто Егорий Победоносец со своим копьём подоспел! А потом мечом всех посёк, как храбр из былин! Глянь, каковы его латы! Черны, а на солнце как блещут!

– Так он с земли шведской. В их войске начальным человеком был, там и постиг науку мечом махать, – возразила сестра. – А латы ему, видать, положены. Слыхала я, там лыцари так ходють.

– И чё? Теперя у нас. А как на ратную службу к царю пойдёт? Сколь немцев в новом войске у государя!

– И то верно, – согласилась Меланья. – А не стар он для тебя?

– Стар да крепок, женится – помолодеет, – отшутилась Меланья. – И мне уж не три по десять, а…

– Чья печаль, сколь тебе? Вот и молчи! – прыснула сестра.

– Ты того… токмо моему не скажи, вдруг замялась она. – Осерчает!

– Тю-ю, «не скажи»! А кто ж мне тогда его схлопочет? – удивилась Меланья. – Твой Пахом мужик добрый, да хваткий, всё решает споро. А моими ефимками[61] к любой воеводской воле можно тропинку проложить. Чай кошель полон!

Той порой завершившие трапезу мужчины стали собираться в путь, не имея ни малейшего представления, что судьба одного из них была уже решена женщинами, которые на Руси никаких официальных прав, кроме как молиться, повиноваться во всём мужу и рожать детей, как бы и не имели. Но это так мужчины считали.

Молодой казак Семён оказался не только прилежным учеником лоцмана, но и на редкость сообразительным воинским человеком. Перед самым отплытием от места, на котором ранее возвышались шанцы, он подошёл к воеводе, в раздумьях гулявшему по ровному берегу и, переминаясь с ноги на ногу, решился нарушить его одиночество:

– Я тут удумал… Можа сгодится… Подсмотр учинить…

– Может и сгодится, ежели по-людски обскажешь, шо за птица твой подсмотр, – подбодрил его Потёмкин, взявший за правило всегда выслушивать всех своих людей – как говорится, курочка по зёрнышку. Иной стрелец или казак такое удумают, что век в голову не придёт!

– Я тута с Ивашкой на лодке ходил, с его рыбаками-знакомцами повидался. Во где им свей сидит, – пристукнул ребром ладони по горлу ясаулов внук.

– Нам то известно, – согласно кивнул Потёмкин.

– Помочь готовы. Я и удумал – подсмотр пора б учинить: речную стражу на Неве. Пущай известят, коли свейские суда нагрянут! Мы их встретить и успеем.

Воевода хлопнул себя по лбу:

– И как я сам не додумал! Ай, молодец, Сёмка! Коли не убьют – выйдешь у своих в атаманы! Тотчас с Назаром перемолвлю. Дадим струг, командуй подсмотром, аль водяной стражей – прозывай как хошь, тока б толк был! Да чтоб ни одна щепка от шведов мимо не проплыла! Идём!

Потёмкин, широко шагая, заспешил к стругам. Замахал издали Назару и Луке, мол, дело срочное.

Импровизированный военный совет порешил: подсмотру быть! Уговорились, как Семён станет Потёмкину и Васильеву весточки подавать. Старый ясаул с нескрываемой любовью и гордостью смотрел на внука: не только силушкой Бог не обидел, но и умом! Превзошёл старика – опытный воин Лука понимал, что лишь внезапное нападение будет на руку юрким малым стругам. Вскоре русские суда ушли в направлении Орешка, оставив молодого казака с его новыми товарищами.

– Эх, вроде простые сосны-осинники кругом, а кака красотища! – опершись руками на борт своего струга разглядывал берега Потёмкин.

После уничтожения шведской крепости он пребывал в отличном расположении духа и вновь был более охочим до знаний книгочеем, нежели суровым царёвым воеводой.

– А ты приглядись, воевода, – указал рукой в сторону зеленеющего берега Василий. – Бона берёза, ольха. А на островах найдёшь в избытке липовых, ясеневых и вязовых лесов. А как у нас за Невой ельники! И Дубновы рощи есть!

– И всюду болота! – добавил Потёмкин.

– Верно, болот много, – согласился попович. – И леса глухие. Тут сторонний человек запросто сгинуть может.

– А я тут надысь беркута видал, енто мы не мимо его двора плывём? – стольник указал на венчающее остов бывшей сосны внушительных размеров гнездо.

– Не-а! – улыбнулся Свечин. – Это жильё скопы.

– Кто така? – удивился Потёмкин.

– Хищна птица, навроде ястреба, сама с аршин, кажное крыло с аршин, когти остры, клюв загнут, спина и крылья серы, грудь бела. Живут птицы парами в одном гнезде, деток растят.

– Похвально, – довольно закивал сторонник «Домостроя» Потёмкин. – Блуд он не токмо для людей, и для всякой твари греховен. А кого ловит скопа?

– Рыбу, хотя и лягуша прихватить может. Востроглазая, парит она над Невой высоко, как заметит добычу – камнем вниз падает, крылья назад отводит, лапы с чёрными когтями вперёд выставляет. Ухватила добычу, крылами взмахнула – и вверх! Понесла в гнездо! А край свой от других хищных птиц бережёт.

– От добра птица! Было б мочно – на свой стяг бы её поместил. И мы ж шведа с помощью Сёмки ныне так стережём. А сунется ён – налетим, хвать – и конец супостату! – пристукнул кулаком по борту Потёмкин, в котором вновь проснулся воевода. – А какая рыба здеся окромя судака да щуки? Язи есть?

– Есть. И мелкой много. А ишо в Неву осётр с моря заходит.

– О как! Надо бы отведать, слышь, Аким? Аким! – не находя глазами ключника громко позвал стольник.

– Слухаю, воевода! – подскочил верный слуга.

– Васка грит, в Неве осётр гуляет. Придём к Орешку – надо б добыть!

– Добудем, воевода! – поклонился Аким, думая, что добыть ему сперва нужно вещь поважнее осетра. О ней он и думал, потому и воеводе пришлось звать дважды.

Всё дело было в шапке. Знатный шлем с козырьком, мягким подшлемником под шишак, пластинчатым назатыльником и наушами воевода не жаловал, мурмолку тоже не любил. Всё припасённое в дорогу Акимом отринул безжалостно! Носил совсем не подобающую его достоинству суконную шапку с бобровой опушкой. Не мог такого терпеть Аким! Ясно, не на Москве, но ить не стрелецкий сотник Пётра Иваныч – полковой во-е-во-да! Потому и переживал ключник, что никак не мог исправить дело.

…Под Орешком всё оставалось по-прежнему. Пушкари обстреливали крепость, войско держало осаду. Потёмкина ж ожидали известия от Петра Михалыча Пушкина. Олонецкий воевода извещал, что идёт на Кексгольм-Корелу и по пути уже взял несколько острожков. Корелы воодушевились: повсюду восстают против шведов, убивают помещиков, жгут их усадьбы. Царёво войско уже на подходе к Ливонии. Из всего выходило, что уничтожение Ниеншанца Потёмкиным было пока главным успехом русской армии в этой войне! Теперь предстояло заняться Орешком. Но старый лис майор Граве, прикрывшись каменными стенами, чувствовал себя в полной безопасности. Решиться же на штурм воевода по-прежнему не мог – подкреплений-то не было! Как он и предполагал, оставалось лишь продолжать блокаду.

Привезённые из Ниеншанца пушки были переданы на Монашеский остров сотнику Сидору Волкову, и Емельян лично выпалил из самой большой по одной из крепостных башен.

– Привет Гравию от барона Горна послал шведским же ядром – для тово дела с самих Канцев припёр, – шутил он вечером у костра с потёмкинскими казаками, которые на обратном пути сумели-таки разговорить нелюдимого урядника.

О чём-то перемолвившись с воеводой, Емельян заручился его разрешением и по два раза на день стал гонять струг Потёмкина почти что в зоне досягаемости шведских пушек, заводя с ними артиллерийские дуэли. Василий, часто сопровождавший его и с удовольствием принявший предложение урядника постичь азы пушкарского дела, как-то поинтересовался, зачем Емельян зазря ядра да порох изводит, на что получил суровый ответ:

– С земли палить одно, с воды – дело другое. Река течёт быстро, струги качает. На вёслах така качка, под парусом – этака! Свыкнуться надоть!

В конце концов Емельян однажды на заре умудрился подойти к крепости под парусом довольно близко и угодить ядром аккурат в закрытую деревянным щитом амбразуру. Острым глазом заметив, что щит разлетелся на куски, пушкарь крикнул кормщику уходить подале от крепостных стен, к лагерю. Пятидесятник свыкся с качкой и заметил важные для него особенности пушечного боя со стругов.

А к Потёмкину Василий Свечин, расписавший воеводе в красках успехи пушкаря и вновь состоявший при нём, спустя несколько дён после удачной стрельбы привёл троих крестьян, божившихся, что ведают тайну, кою могут доверить только воеводскому уху.

По такому случаю Пётр Иванович приказал звать их в избушку, которую ему срубили плотники, дабы в непогоду стольник мог спокойно отдыхать и обдумывать дела военные, не обращая внимания на дождь и сырость.

В пояс поклонившись хозяину, мужики поведали: Роберт Ярн, карельский главный начальный, на судне куда-то отправился. Толкуют, можа и в Стекольну. Покаместь – ещё на Ладоге.

– Вишь, Васка! Ни шагу шведы сделать не могут без пригляда нашего! – обрадованно сказал стольник присутствовавшему при беседе поповичу. Иди-ка, разыщи Луку да приведи сюда.

Сам же воевода, не роняя достоинства своего сана, но очень тепло при этом принялся благодарить крестьян, приказал Акиму угостить всех пивом из воеводской братины, прекрасно понимая, что только благодаря их поддержке маленькое русское войско неизменно выходит победителем из всех стычек.

Лука не замедлил явиться и, хитро прищурившись, сел на лавку у стены. Потёмкин в который раз поймал себя на мысли, что если бы не донельзя заношенный серый суконный кафтан и кривая сабля в простых ножнах, то удерживающий её прошитый золотой нитью оружейный пояс, вышитый пёстрыми шелками и золотом ворот синей шёлковой рубахи, шапка, отороченная соболем, зелёные порты и телячьи сапоги повышали бы их владельца-казака как минимум до богатого дворянина. Ясаул не копил денег, и рубли, уплаченные Никоном, потратил на новую одежду. И атласный кафтан купил бы, да подумав, не стал тратиться, Сёмке решил денег поболе дать – пусть погуляет, пока молодой. Кивком головы поблагодарив Василия, щёголь принял из рук толмача деревянный кубок, с неменьшим удовольствием, чем гости, отхлебнул пива.

– Звал, батька?

– Помнишь, грил тебе, как шведский начальный человек нас с Пушкиным хотел на цепь посадить, аки медведей? – подав знак Свечину подлить старику ещё пенного напитка, спросил Пётр Иванович.

– Помню. Я, может, тож Карлу хочу на чепь, да он далече… Что с того? – рассмеялся казак.

– А то! Ентот самый Ярн плывёт ноне на кораблике по Ладоге-озеру…

– А-а! – глаза старика заблестели.

– В Стокгольм, мыслю, собрался! Для виду – с докладом да за подмогой, а на деле – от карел, что в войско Пушкина толпами валят, тикает. Коли крепость возьмут, али при вылазке поймают – каблука от сапога не оставят! – объяснил странную, на первый взгляд, выходку коменданта Потёмкин.

– Так мне туды ж, батька! В Стекольну как патриарх велел! Вот пущай путь-дорогу казаку и обскажет, – одним глотком опорожнив кубок и поставив его рядом на лавку, мигнул Васке Лука.

Попович вновь наполнил кубок.

– Ну, давай спомаем его? Заместо охоты? – улыбнулся воевода.

– Не осётр, разумею, но щука ентот Ярн, – заметил ясаул. – Семь стругов возьму, остатние тута с Назаром пущай Гравия с воды стерегут. Дозволяешь?

Пётр Иванович молча тряхнул бородой в знак согласия.

– Тады ты – на своём иди, набольшем средь наших. У тя знатна пушка есть. И Емельяна не забудь, причешем шведов картечью!

Наутро небольшая эскадра ушла в Ладожское озеро.

Дни текли своим чередом. Стрельцы и солдаты в свободное время собирали да сушили уже появившиеся грибы. А ещё – листья земляники да всякие травы, из которых делали горячие отвары и пили; плели берестяные туеса и наполняли их ягодами – леса щедро делились с освободителями. Поговаривали, лешие даже змей придержали этим летом, чтобы не мешали осаждающим. Казаки ж запасов не делали. Те, кто не стоял в карауле на стругах или заставах, проводили время у костра на облюбованной ими лесной опушке, рассказывали Ваське да Емельяну истории о заморских странах да сшибках с басурманами, пушкарь же, отведав ухи али выпив кружку крепкого настоя иван-чая, объяснял, как будет изводить шведа.

– Берёшь железно ядро и кладёшь на жаровню, – в тот вечер бывалый со знанием дела говорил про стрельбу калёными ядрами. – Греешь его, греешь – долго, пока малиново светиться не зачнёт. Тады в ствол орудия забиваешь пыж, а после – поболе ветоши мокрой, дабы до пороха жар не дошёл. Хваташь споро ядро железными щипцами, кладёшь в жерло пушки – и сразу стреляшь! Получай, Гравий, гостинец! В дом попадёт – запалит, а коли в порохову бочку – всех, кто рядом, на небеса отправит!

Казаки дружно кивали и расспрашивали о пушкарской службе. Выходило, что пушкарская наука переходила от отца к сыну и служба была наследственной.

– Мало того! Кажный, кто в службу вступает пушкарскую, должен представить поручителей, – важно объяснял Емельян. – Те дают за него особую поручную запись, головами своими отвечают. Пушкарь же обещает свою службу справно нести, царю быть верным, не пить, в кабак не ходить, тайн пушкарских не выдавать. Есть у нас свои головы, сотники да урядники – пятидесятники и десятники. Я вон пятидесятник.

– А старшой у вас тута сотник? – уточнил вечерявший с казаками Иван Хлопов.

– Точно, – подтвердил урядник.

– Значится он как атаман Назар, а ты – как ясаул Лука, – подытожил бывший драгун.

– А ты – буесловец[63], – под хохот честной компании незлобиво ругнул его Емельян. – Мы с сотником – московские пушкари. К нам токмо самых лучших берут. А как на войну итить – к пушкам в войске московских пушкарей старшими ставят и по два других пушкаря к ним молодшими. Ну и платят нам боле других, енто да!

– А шо за секрет у тя в чердаке был? – хором загалдели казаки. – Скажи, урядник!

– Воевода разрешил, мочно. Кто про «сороки» слыхал, али органы?

– Это как Ермак в Сибирь брал? Семь ружей на лафете? – уточнил ясаул.

– Лучшей! Та, чё со мной была – двадцать малых жерл имела. А ишо воевода Новгородский прислал три сорокажерлые в лагерь!

– Ух ты! А чем бьют «сороки»? – окружили пушкаря казаки.

– Ядра для них – размером с яйцо голубки. Как жахнет така музыка – почитай шеренги пред тобой нетути!

– Ты ж мне показывал, всё так, – подтвердил Лука.

– А был такой великий мастер Андрей Чохов – великие пушки лил.

– Знаем, слыхали! – хором подтвердили многие голоса.

– Он орган в сто жерл сготовил! – торжествующе произнёс Емельян.

– Ух ты, нам бы сюды такой, – раздалось со всех сторон.

– Нам и свой пока без нужды, – с досадой сказал ясаул.

– Это почему? Кто сказал?

– Я, – мрачно ответил пятидесятник. – На земле, да. Как саженей на десять ворога подпустишь – можно палить. Правда, лучшей бы ишо подождать – боле положишь. А внове заряжать долгонько! Так лучшей подождать. А на воде – качает туды-сюды даже воеводский струг. Чё зря палить? Верней уж – картечью из «змейки». Мы с Ваской вона недавно проверяли – коли не верите, поспрошайте у отрока!

– Ничё! – хлопнул пушкаря по спине ясаул. – «Сороки» те застрекочут, кады шведы шеренгой на нас пойдут! А их суда и так своюем!

Василий вернулся через десять дней, вечером, когда воевода, помолившись, уже собирался лечь спать. Пользуясь неизменным покровительством бездетного Акима, души не чаявшего в сиротке, проскользнул в горницу малой избушки и, обежав стол, в сумерках предстал перед глазами Потёмкина, только что скинувшего сапоги и с наслаждением разминающего отёкшие у вечеру ступни, эдаким лешим – босоногий, белокурые волосы всклокочены, к рубахе зелёные колючки да иголки прилипли.

– Тьфу, напужал! – беззлобно выругался Пётр Иванович, оглядев рваную рубаху и перепачканные землёй да травой порты поповича. – Ты чо, в берлоге медвежьей ночевал? И в лаптях. Сапоги где?

– То я место для засады искал перед острожком. Дабы упредили караульщики Ляксандра Сергеича о подходе шведов! Пришлось изрядно по траве поползать, по древам полазать. А сапоги ночью утянули. Кто – не ведаю.

– Бери! – кивнул стольник на миску с ещё горячей ухой, которую держал в руках заботливый Аким. – Те как воеводе ужо подают. Садись за стол, чай голоден! Потом лапти сплетёшь, их поносишь, пока Аким те новы сапоги сыщет.

Свечин уселся на лавку и принялся уписывать варево за обе щёки. Ключник зажёг лучину осветив место трапезы, принёс парню ещё пареную репу кус хлеба – всё было уничтожено в один миг. Кружка сыти[64] завершила ужин. Расхаживавший всё это время по горнице воевода дождался, пока парень соберёт и отправит в рот крошки со стола, уселся напротив и властным тоном повелел:

– Говори!

– Место выбрали в Ижорском погосте преславное, на холмике. Там крестьяне помогают уж крепостицу ставить. Чем место знатное – мимо него к воде никак не пройдёшь. А не доходя до погоста я сыскал, где караульщикам схорониться. Ляксандра Сергеич поспешает – Горна в любой час ждать мочно. С егонными солдатами уж стычка у Полтева была!

– Почём знашь? – нахмурился воевода.

Он давно не имел вестей от роты солдат и полутора сотен казаков, отправленных со стрелецким начальным человеком Иваном Полтевым в Копорский уезд, и начал уже беспокоиться: если шведы выступят в поход с основным силами, смять малый отряд для них не составит труда.

– Полтев с людьми сам на нас вышел. Изнова крестьяне вывели. Под Копорьем он столкнулся с рейтарами да драгунами. Тех с полтыщи было. Едва успел солдат, как положено, выстроить в шеренги.

– Енто как? Рейтары ждать стали? Не мели чушь! – в раздражении ударил кулаком по столу Потёмкин.

– Не стали. И смяли бы Полтева. Да крестьяне помогли. Из леса толпой выбежали с кольями и косами. Навроде как в атаку пошли и отвлекли шведа. Против них драгун бросили, а казаки после солдатского залпа с рейтарами схватились.

– Где ещё такой народ сыщешь! – вскочив с лавки, истово принялся креститься на образа Пётр Иванович Потёмкин. – С кольями и косами на драгунские мушкеты, чтоб царёвы люди успели к бою изготовиться! Не за злато-серебро, за веру православную! За землю русскую живота не пожалели!

– Многих побили драгуны, – печально подтвердил Василий. – Они бы всех посекли, но казаки да солдаты отбили рейтар и за драгун принялись.

– Как мочно побить ескадрон атакующих в боевом порядке шведских рейтар! Лучшее войско! Пьяны что ль были? – изумился Потёмкин.

– Как поведали пленные, все они – новобранцы, их силой загнали в войско Горна. Мне ещё Берониус обсказывал: рейтаров долго учить надобно, и не кажный в них годен! А настоящие рейтары и мушкетёры скоро прибудут к Горну из самой Швеции: морем пойдут, потом в Ругодив. Их ждут целу тыщу.

– А скока нынче у генерала людей, не сведали? – на всякий случай поинтересовался Пётр Иванович.

– Пленный рейтарский сержант из шведов показал: в крепости у Горна поболе двух тыщ пешцев и всадников. Пленников твой сродственник, стольник и воевода, отправил к тебе с подробными письмами – своим и Полтева – шведской дорогой. Казаки, отпущенные к Васильеву, скоро их доставят.

– Добро. Расспрошу сержанта, – удовлетворённо кивнул Потёмкин. – А Полтеву вместо Ляксандра мово острожек держать! Сёдни ж с рейтаром приказ отошлю! Всё?

– Нет, воевода, – потупился Свечин. – Повиниться хочу. Грешен я.

– Так я не поп грехи отпускать! – развёл руки стольник. – Да что стряслось-то?

– Под Копорьем много православных полегло, – глядя на догорающую лучину начал новый рассказ попович. – А священника в тех местах нет. Умер прошлым летом. Нонче война, попа в округе не найдёшь, хотя весь Копорский уезд, почитай, православный!

– Беда, беда, – вновь встал и перекрестился на образа Потёмкин.

– Как я узнал о том, попросил Ляксандра Сергеича меня отпустить на пару дён. Пробрался под Копорье, сказался поповским сыном – и отпел убитых. Всё содеял как положено.

– В чём грех-то? – непонимающе уставился на парня стольник.

– Не священник ведь! Не рукоположен я! – вздохнул Василий.

– Правда! Но сей грех, уверен, простится! – облегчённо выдохнул Потёмкин. – Ты ж по правде поступил! Не боись, лично великому государю патриарху Никону отпишу! Токмо другого боюсь…

– Кары?

– Не. Боюсь, сделают тя попом, а я тя при себе оставить хотел. Ты толмач искусный… И меня уж по-шведски да по-немецки выучил.

– Так война ж кончится, а кем ещё быть поповичу? – удивился Свечин.

– Война, да, кончится. А жизнь – нет! Куды ты, сирота, денешься? Свыше было предписано ко мне прибиться. И не спорь! А теперь спать! – стольник загасил лучину.

Утром к Потёмкину явился только что прибывший в лагерь незнакомый пожилой сотник в синем кафтане новгородских стрельцов:

– Стольник и воевода князь Голицын шлёт тебе две ломовые пищали для стрельбы по стенам Орешка! – доложил ранний гость. – Я прибыл вперёд, дабы пушкари подготовились. Не сочти за гордыню, воевода, но, чай, на Монашеский остров велишь их переправить.

– Спасибо князю Ивану Андреевичу, вот удружил, – обрадовался Потёмкин. – Уж мыслил, позабыл он про нас, в Ореховском уезде промышляющих. – Васка! Бери лодку, дуй за пушкарским сотником Волковым на остров!

Свечин пулей вылетел из избы.

– А ты присядь, отдохни с дороги! Аким! Подай сотнику сбитня! – приказал Пётр Иванович.

Он уселся за стол напротив стрельца и, терпеливо подождав, пока гость опорожнит кружку горячего напитка, начал важный разговор.

– А теперя – к делу! Что сказать велено?

– Князь-воевода помнит про малость полков русских у Орешка и Корелы, – степенно отвечал сотник. – На словах велел передать: тебе да Пушкину хотел бы людей дать, да не в силах. Те немногие, что есть в Новгороде, могут под Юрьев-Ливонский, ну, Дерпт по-свейски, снадобиться. Не властен он их сюды слать. А вот пороху и пушечного и ручного, ядер да гранат и прочих пушкарских припасов будет тебе отправлять сколь захошь! Изводи шведа пальбой!

– Славно! И далече твои пищали? – спросил стольник.

– В полдня пути отсель. На грузовых стругах везут.

– Аким! – позвал ключника Потёмкин. – Угощай дале начального человека князя Голицына! А ты, сотник, не взыщи! На войне мы. Ты ешь-пей, а я навстречу пищалям с пушкарями пойду, о деле по пути с ими перемолвлю.

Неподалёку от места, на котором ещё недавно грозно возвышались шведские бастионы Ниеншанца, к воеводскому судну летел струг Семёна. Ветер развевал полы его серого кафтана, играл густыми волосами – шапку казак зажал в правой руке, а левой размахивал в такт песне. Слова с воеводского струга слышны не были, но, судя по восторженному выражению лица молодца, нетрудно было понять: она весёлая.

Разведчик зацепил крюк за борт воеводского струга, ловко перебрался на борт. Но очутившись перед Потёмкиным Семён вдруг оробел, улыбка исчезла с лица, он начал переминаться с ноги на ногу, не решаясь первым заговорить.

– Не молчи! – подбодрил его стольник.

– Я, стольник и воевода, вести с Ладожского озера имею. Так мне б с Ивашкой перетолковать: пока я тута, он бы под Орешком от рыбарей их получал.

– Доброе дело, перемолвись с Хлоповым. Тута как?

– Сторожа доносит: с воды пока всё спокойно. К Канцам пробирались несколько свейских подсылов. Мы их не тронули.

– Молодца! Пущай видят, что ежели сунутся – валы им нать внове учинять! – похвалил начальника своей разведки Пётр Иванович. – Ежели у тя все люди надёжны, как рыбарь, коий мне весть принёс, то службу несёте справно!

– Все надёжны, воевода. Нахлебались свейской похлёбки полной ложкой. Боле не хотят! Рыбаки на входе в Неву, в море дозорят, жёнки их да дети – по берегам. А те, что лютеране, что в деревеньках на Котлине живут, затаились.

– И таки есть? А я не ведал, думал, все латыши схоронились в лесах, – покачал головой воевода. – Пойдём-ка в чердак. Дело есть.

Укрывшись ото всех, они уселись на медвежьей полости и начали обсуждать план дальнейших действий.

– Надобно, дабы у тебя всегда двое рыбарей вход в реку стерегло, – объяснял Потёмкин. – Как завидят шведа – один к нам пущай поспешает, а другой шведам на глаза попадётся, так, дабы на борт позвали. Капитану ихнему обскажет: в Канцах, мол, шведа нет, ушёл, пушки в реки скинул. Тама ноне с пять десятков стрельцов с лёгкой пушкой – русский воевода оставил сторожу несть.

– Так свеи ж изготовятся! – округлил глаза казак.

– И ладно! Пущай свои пушки да мушкеты заряжают – всё одно днём не сунутся, помедлят до утра. Кады самый сладкий сон, туман тока сходит, караулы в полудрёме едва бердыши не роняют. С утра шведы поплывут, а мы загодя выйдем к Котлину – и учиним нападение! По-вашему этот…

– Абордаж! – расплылся в улыбке Семён и показал воеводе свои пудовые кулаки. – Эх попотчую свеев!

– Не сей раз, – строго оборвал его Потёмкин. – Казаков и без тя изрядно. Ты ж – мои глаза и уши. А ну пуля найдёт? От кого я про шведа ведать буду?

Казак погрустнел, лицо посерело от печальной вести. Воеводе стало жаль парня и он пообещал:

– Зато как придёт генерал Горн, пущу тебя в бой хоть на суше, хоть на воде. Можа до его толстой шеи и доберёшься. Ивашка Хлопов, дружок твой, сего барона раз видел – он и укажет!

– Спасибо, воевода, – попытался вскочить Семён и чуть не разнёс головой низкий потолок чердака.

– Тише, тише! Убьёшься! – рассмеялся Потёмкин.

– Да не, – потирая ладонью макушку вновь уселся на полость разведчик. – Просто казак для дела рождён, бой мне люб. А тута…

– А тута ты всем подзором ведаешь на Неве! Своим товарищам помогашь, – не дал ему договорить стольник. – В полдень, скажем, покуда мы к шведу подойдём, он струг-другой успет ко дну пустить! Скока потонет казаков?

– Ох, верно, – смутился Семён.

– То-то и оно, – завершил беседу Потёмкин. – Иди, перемолви с Ивашкой, а опосля – с рыбарями.

…Буквально следующим утром в чердак стольника вполз Семён и затряс воеводу за плечо:

– Свеи!

– Скока? – сон с Петра Ивановича как рукой сняло.

– Два гальота, по одной волконее на носу и галера малая о шести пушках. К Котлину идут.

– Вставай, Васка, – растолкал Потёмкин свернувшегося клубочком в углу поповича. – Поднимай Емельяна и прочих. Пришёл час битвы!

Сказал – и сам пулей вылетел из чердака. Вскоре через борт воеводского струга перелезли атаман с ясаулом. Подошёл к Потёмкину Емельян, таща за собой сонного кормщика.

– Сигнал к атаке – выстрел Емельяна с моёго струга, – быстро распоряжался Потёмкин. – Я иду с ясаулом и семью стругами с правого борта галеры, Назар с остатними семью – с левого борта. Туман уж спадает, но нас пока прикрывает. Как выскочим на галеру, по нам пальнут, можна пальнуть в ответ, но итить быстро на трёх парах задних вёсел, всем остальным на носах стругов стоять с крючьями на верёвках, что мы сготовили. Как подлетим к галере – бей ея с ходу стругом в задни вёсла, ломай их, а все – на абордаж!

– А ты меня слухать должон, – тряхнул кормщика за плечо Емельян. – Прикажи ему, воевода!

– Велю! – обернулся к кормщику Потёмкин. – И Васка пущай останется. Тож пушкарю в подмогу!

– Батюшка! – возьми доспех, – пробился к стольнику Аким. Вздень кирасу, а вот – наручи…

– И шлем, – отобрав у слуги убор, Потёмкин торжественно водрузил его на голову Акима. – Сам носи! Вон токма польску саблю возьму да это, – сунул он за кушак заряженный пистолет и перебросил через плечо дорогую перевязь.

– Как же ты! Токмо в кафтане! – завыл Аким.

– Молчи! Жив буду, так выйду нонче победителем. А нет – полощи моё тело быстра река, бей о камни! – с решимостью устремился вслед за ясаулом к борту стольник.

Оказавшись на струге Луки, он обнажил саблю и обернулся к казакам:

– С Богом! – вёсла дружно погрузились в воду.

Дел после победы у воеводы оказалось тьма – до вечера едва управился. По его указанию всех латышей из котлинских деревень стрельцы да казаки перевезли на невский берег: их деревни решили полностью уничтожить. Беженцы были невеселы, но, здраво рассудив, что лучше убраться подальше от войска, опьянённого пока только успехом, собрав свой нехитрый скарб поспешили к стругам.

Потом воевода, кликнув Василия, отправился допрашивать шведского капитана. Ирек Далсфир сослался на слабость и уселся на землю перед избушкой. Говорил неохотно, жаловался на боль в голове, но всё-таки выдавил из себя, что имел цель доставить галиоты к Ниеншанцу, снестись с бароном Горном, погрузить две роты солдат и отправиться с ними и его мушкетёрами к Нотебургу. Разогнав русские войска, выяснить у пленных офицеров, сколько русских отрядов и когда могут ещё вторгнуться в Ингерманландию. А также разузнать у майора Граве, как опытного командира и коменданта, какую конкретно помощь требуется оказать королевским крепостям на Неве. Далсфир совсем не ожидал встретить в этом краю регулярные военные формирования и был крайне удивлён, когда увидел русские суда, которых в Неве отродясь не видели.

– Переведи ему слово в слово: наши суда здесь ходили, когда шведского королевства в помине не было! – жёстко бросил толмачу Потёмкин.

Выслушав Свечина, швед поджал губы и замолчал.

– Ентот нехристь тя вешать хотел! – не удержался Василий. – Дозволь, я его пужну!

– Пужни, ежель что – кругом вода, порты вымыть мочно, – разрешил Потёмкин.

– Господин генерал Потёмкин узнал от рыбака, что вы грозились повесить его на мачте, – грозным тоном начал говорить Свечин.

Швед заёрзал на земле, с тревогой уставился на воеводу. Пётр Иванович нарочно картинно опёрся на саблю и принял самый суровый и надменный вид.

– Гере генерал хотел повесить вас на мачте вашего корабля, но вам повезло: пушкарь снёс её первым же выстрелом, поэтому сейчас вас казнить не будут.

На лбу у шведа выступили крупные капли пота.

– Скорее всего вас сначала вздёрнут на дыбу для подробного допроса, а после колесуют, но принять такое решение…

Ирек Далсфир вскочил и что-то быстро начал говорить. Потёмкин вопросительно посмотрел на толмача.

– Капитан протестует: он лишь оборонялся с оружием в руках.

– Переведи: он убил мово безоружного урядника невской стражи, – строго произнёс стольник.

Швед замолк, опустил голову и что-то зашептал.

– Молится, разумею, пред смертью, – объяснил Свечин.

– Хватит с него. Веди капитана назад, в избу, – приказал воевода Василию. – Вместе с матросами отправим в Новгород. Пущай его там князь Голицын допрашивает.

Насмерть перепуганного наследника славы викингов водворили под надзор стрельцов.

Потом Потёмкина разыскал Аким и отвёл к свежему холмику на берегу Котлина – могиле Савелия. Пётр Иванович долго стоял перед берёзовым крестом и думал о сотнях, тысячах простых людей, которые не за горлатную боярскую шапку, не за деревеньку или жбан с монетой, а из впитанного с материнским молоком чувства любви к родной земле с лёгким сердцем шли на смерть, лишь бы нанести урон врагу. За Орешком и Корелой крестьяне сбивались в ватаги и налетали на арьергарды шведских отрядов, поджигали склады. Под Копорьем, жертвуя собой, сорвали атаку супостатов. А вот этот старый рыбак спокойно вывел врага на русские струги. Сколь продержится швед на этих берегах, даже если Потёмкин, не получив подкреплений, вынужден будет вернуться в Ладогу? Всех же из мушкетов не постреляешь, копьями не переколешь. Уклад жизни другой, отношение к смерти другое. И вера православная, конечно, не позволит жить под гнётом лютераньским.

Насилу увёл Аким хозяина, чуть не силком накормил ухой и жареной рыбой, причём подал уху в серебряной братине, а рыбу на серебряном же подносе.

– Откуда? – стольник глазам не поверил.

– Серебро-то? Да с капитанской каюты, – простодушно ответил ключник.

Нашлась посуда и уха и для подошедшего к Потёмкину атамана.

– Знатный у тя слуга, – рассмеялся Назар. – И в сечу летит, и свово не упустит!

– Молочный брат! – похвалился воевода. – Всё боится меня без присмотру оставить. Вбил себе в башку, что, мол, быть мне подле государя боярином, и ждёт, когда пожалуют. А пока – оберегает.

– Поди ж ты! – восхищённо поглядел на ключника казак.

– Да! Жена баяла, пока я с ляхами бился, весь извёлся Аким. Нудил кажный день. А пред шведским походом кинулся мне в ноги: али живота лиши, али с собой бери! Пришлось взять.

Подождав, пока слуга отошёл подале за очередным блюдом, Пётр Иванович понизил голос и со значением произнёс:

– И боязно было Акима оставлять в Москве. Царя там нет, всем Никон ведает, а мой-то троеперстие не признаёт! На Московском же соборе всех двоеперстников прокляли! Неровён час попал бы кому под горячую руку!

– Правду молвишь, – согласился Назар. – А тут он очень даже сгодился.

– С посудой-то что? – спросил Потёмкин. – По нашему уговору всё добро на судах шведских казакам отходит!

– Дык Аким с нами бился, – хищно оскалил белые как снег зубы атаман. – В своём праве хабар иметь! Пущай владеет!

Завершив трапезу, стольник с атаманом разошлись во главе групп казаков по острову – внимательный осмотр перед ночёвкой был необходим, уговорились провести вечер на берегу за приятной беседой.

Петру Ивановичу предстояло ещё составить отчёт о минувшем бое, и он долго корпел над грамотой, которую под вечер и вручил вместе с двумя захваченными стягами Фоме Извекову:

– Доставишь всё князю Голицыну. И пленных прихвати, – напутствовал пятидесятника воевода. – Иди водой, с опаской: Горн недалече. А ну как он своих людей в поиск отправил! С зарёй выступай!

Стрелец спрятал на груди футляр с грамотой и отправился за взятыми в бою знамёнами.

– Опять ты? – как старого знакомого приветствовал пятидесятника Фому князь Голицын и, поудобнее усевшись на лавке, протянул руку. – С какими гостинцами на это раз? Сколь красных девиц и честных вдовиц отбил от татей?

– Свейские стяги от стольника и воеводы Петра Ивановича Потёмкина! Мы на Неве вражью галеру побили, а капитана в плен взяли! – торжественно возвестил стрелец и с поклоном передал грамоту от Потёмкина новгородскому воеводе.

– Вот молодцы! – пробежав глазами донесение, радостно воскликнул Голицын. – А где ж капитан с матросами? Где знамёна?

– Свеи на крыльце за караулом, а знамёна…

– Тута! – неловко протискиваясь в горницу зажав подмышками древки двух штандартов, гордо возвестил дьяк Василий Шпилькин.

– Глянь, горд-то как! – рассмеялся Голицын. – Будто сам их в бою взял! Ладно, клади в угол, опосля разглядим. А ты, Фома, кажись?

Стрелец молча поклонился – уже то, что князь запомнил его имя, было наградой.

– Ты в этом…

– Абордаже, боярин и воевода, – уточнил стрелец.

– Да! Сложно слово. В этом абордаже рубился? – Иван Андреевич не стал поправлять гонца, вольно или невольно вознёсшего его из стольников в бояре в сложной иерархии государства российского – в конце концов, великий государь боярином-то его пожалует. Свояк царского свояка был в этом уверен[67].

– Довелось. Как перелез Пётр Иванович в казачий струг – в простой шапке, без брони, с польской сабелькой в руке, так и я вслед за ним. А ишо – его ключник. И пошли струги на свеев.

– Полковой воевода как простой сотник… – искренне удивился Голицын. – Чай не в молодых летах, а как кровь играет! Ну, дальше, дальше!

Увлёкшись рассказом и быстро жестикулируя Фома в лицах представил бой. Поведал, как приколол протазаном офицера к мачте, как шведский капитан срубил атамана и стольника, а потом пал от руки ключника, о том, как вечером пустили на дрова для костра и спалили малую галеру.

– Славный бой! – внимательно выслушав рассказ стрельца тряхнул бородой Голицын. – И великому государю про то знать надо! Я нонче ж доношение составлю, вдобавок к потёмкинскому. А ты, Фома, свезёшь их в Ливонию.

– Человека подлого звания к государю слать негоже! – протестующе замахал рукой дьяк.

– Васка! Молчи! Война щас! Это ж – государев урядник! И со знамёнами! Ты стяг в бою добудешь – и тя пошлю! – разозлился вельможа.

– А ты поди поснедай, отдохни малость – и в путь! За добры вести всемилостивейший государь, можа, и в дворяне поверстает да деревеньку отпишет. А не то так и проходишь до смерти с коротким протазаном[68]! – князь по-доброму, почти как на старого приятеля, взглянул на Фому. – От меня в награду коня получишь со сбруей. Заслужил!

– А что с капитаном шведским? – вновь встрял в беседу дьяк.

– Это коего потёмкинский слуга пленил? Так пущай, коли мои слуги захотят, оне его и допрашивают! – спесиво изрёк Иван Андреевич. – Он поди ещё Акиму выкупа не выплатил за свою персону, – пошутил воевода.

– Тады отправим за караулом на Москву, к другим пленникам, – предложил Шпилькин.

– Дело молвишь! Спровадь спехом ентого шведа! – согласился князь.

Под Орешком Извеков воеводу не застал. А в его избушке расположился со всеми удобствами молодой родич Сила Потёмкин, приказав выстелить пол мягкими еловым ветвями вместо ковров и водрузить на стол два трофейных шведских подсвечника, благо запас толстых свеч также достался в награду родичу стольника в шведском обозе в Рауту.

– Дозволь, стольник и воевода! – переступил порог гонец.

– А я не стольник и не воевода. Пётр Иваныч взял струги с казаками, на два изрядных струга сотню стрельцов погрузил и надысь ушёл к Канцам. Ляксандр вернулся с Ижорской земли, острожек поставив, да со своими робятами в поиск подался. Да ты сядь, сотник. Ты ж таперича начальный человек, не урядник! – усмехнулся Сила. – Привыкай! Государь пожаловал?

– Перед всеми воеводами. И шляхетством.

– Ну и служи! – наставительным тоном произнёс Сила. – Я, вона, тож служу нашему всемилостивейшему государю. Будет его воля – в стольники пожалует. Это ноне тебе трудно среди других начальных людей. Породой не вышел, мыслят. А ты молчи, знай терпи. Ради деток. Их уж мене шпынять станут. А уже внуки-правнуки гордиться именем своим будут и сами пред другими учнут нос драть! Так жисть устроена!

– Мне б спешно письма воеводе передать, – вернул разговор в день сегодняшний Фома. – А главно – слова государевы!

– Раз так – к столу не зову! Бери любу лодку – рыбаки нам верные помощники. Поставят парус – и ты уж у воеводского струга, – предложил молодой Потёмкин.

Двое приятелей пробирались сквозь густые заросли папоротника, доходившие до пояса даже богатырю Семёну, к лесной поляне, расчищая себе путь сабельными ударами.

– А другой дороги рази нет? – пытал товарища казак. – В ельник завёл, после – в папоротник. Я, вона, весь кафтан измял. А ты – котомку измазал!

– За мной, не пожалеешь! – односложно отвечал ему Хлопов. – И перестань махать сабелькой – змей растревожишь, оне в папоротниках отдыхать любят!

– Ну спасибо! Чо раньше не упредил? – сунул саблю подмышку Семён и пошёл медленно, оглядываясь, словно пытался рассмотреть ненавистных гадин в плотной тёмно-зелёной массе словно рассечённых кинжальными ударами листьев.

Выбравшись на полянку, оба, не сговариваясь, завалились на траву.

– И как тут могут быть свеи? – не унимался казак. – Вот волки да кабаны с медведями – в то поверю!

– Шведов тута быть не может. Это наше с тятей тайное место, – сладко потянулся на траве Иван. – У нас таких ишо два.

– А чо так от дома далече? – приподнявшись на локте уставился на ловца жемчуга Семён.

– Так ить промысел опасный. Лихие люди не преминут завладеть богачеством, ежели случай выпадет. Вот мы и устроили схроны на разных торговых путях. Дале – дорога на Ругодив. Отец и тама торговал.

Иван поднялся и пошёл в направлении дуба.

– Сёма!

– Иду, отдохнуть не дашь. И чё тут глядеть? Бурелом сплошняком. Ёлки да ёлки.

– Верно! – Хлопов вскочил на поваленное дерево и по толстому стволу, освобождённому рукой неведомого лесника от веток и сучьев, быстро прошёл к гордо растущей высоченной ели в два обхвата, подтянулся – и ухватился за обломанный сук.

– Видишь?

– Вижу.

– А это видишь? – Иван локтем левой руки опёрся на ствол, а правой ухватился за сук.

– Раз! – он с трудом повернул его.

– Два! – вытащил из ствола, как пробку из бочонка.

– Ух ты! – только и сказал наблюдавший за всеми этими манипуляциями казак.

– А это – наш клад! – Хлопов запустил руку в маленький тайник, вытащил холщовый мешочек и вернул сук на место.

Спрыгнув на усыпанную давно пожелтевшими от времени иголками землю, он показал Семёну содержимое мешочка. В полотняную тряпицу были завёрнуты большие красивые жемчужины. Даже неискушённому в ювелирных делах Семёну было ясно: этот окатный[71], искрящийся на свету розовый жемчуг стоил безумно дорого!

– Кажная – государева венца достойна! – похвастал ловец. – Я тя зачем привёл, Сёма? Возьми одну!

– Ты чо? – обладел казак. – Это ж…

– Когда меня в плен взяли и на струге допрашивали, ты мне свой зипун отдал. Отнёсся как к брату. Век не забуду! У меня ж кроме тебя никого нет. Един друг ты! Так пусть у тебя будет на чёрный день! А я возьму две. Изгоним шведа – здесь двор поставлю, лодку куплю, жемчуг добывать стану… Нет – подамся на северны реки. Обращу в монету – на всё хватит. И надолго.

– Ну спасибо, друже, – спрятал жемчужину в потайной карман кафтана казак. – И как те не жаль?

– А чё жалеть близкому? – бесхитростно ответил Иван. Давай лучше наберём грибов и пожарим. Уже пошли мокрухи, рыжики да грузди. Вечерять пора. Поставим шалаш, здеся и заночуем.

Приятели углубились в лес в поисках грибов и прошли всего-ничего, как услышали чей-то плач.

– Леший, что ли? – поёжился здоровенный казак.

– Зачем лешему плакать? Он пугает да в чащу заводит. И то ноне не наших, а шведов, – не согласился Иван.

Он раздвинул несколько молодых ёлочек и обнаружил спрятавшегося под ними мальчугана лет двенадцати в форме шведского драгуна.

– А это и есть… швед! Ну, леший! Молодцом!

– Вот так гриб! – казак сграбастал драгунчика одной рукой и вытянул из ельника.

Мальчишка зарыдал в полный голос.

– Не плачь, – начал успокаивать его по-шведски Иван, – успокойся… посмотри на меня.

– Я спасён! Вы – гере Иоганн! – сквозь всхлипы пробормотал ребёнок.

– Мы знакомы? – удивился Хлопов, внимательно оглядывая тонкую фигурку.

– Да отпусти его, – уже по-русски добавил он, обращаясь к Семёну.

– Что бормочет этот шведёнок? – выполнил его просьбу казак, опуская своего пленника на землю.

– Говорит, мы знакомы. И если бы не этот мундир… Точно! Это маленький Эрик Мёрнер из Мёрнерсхольма, родственник бывшего губернатора!

– Да, да, это я, гере Иоганн! – печально вздохнул юнец.

– Можешь нас не бояться, а помочь искать грибы, – похлопал пленника по плечу Семён.

Вечером все трое уселись у костра и воздали должное жареным по рецепту Хлопова грибам. Жбанчик с водой был наполовину полон, что делало ненужным поиск ручья или родника на ночь глядя: завтрак всухомятку не грозил.

Удобно развалившись на специально срубленных для этой цели еловых лапах, Семён начал допрашивать пленника.

– Как тебя угораздило попасть в драгуны?

– Мой родственник, гере Карл Мёрнер, теперешний президент высшего суда Дерпта, посчитал, что мне пора приобщаться к воинской науке и направил меня в поход с генералом Горном.

– Вот уж и вправду, добрый дядюшка! – воскликнул казак, выслушав перевод. – Нет бы сам взял копьё и оседлал коня. Так нет, нашёл замену!

– Гере Мёрнер считал: мне ничто не грозит. У Горна три тысячи солдат и кавалеристов. Надо было посмотреть, что с усадьбой, а дядя приболел. А Горн шёл к Ниеншанцу. А усадьба…

– Разграблена и сожжена, так и передай Карлу Мёрнеру – сообщил юному драгуну Хлопов.

– Как… ты его отпустишь? – удивился казак.

– Конечно, даже провожу. Только утром, – подмигнул приятелю ловец жемчуга. – Ты ведь знаешь, где шведы?

– Конечно знаю, гере Иоганн! – радостно откликнулся парнишка. – Барон Горн ведёт их к Дудоровскому погосту.

– Значит, завтра нагоним, – успокоил его Хлопов.

– А как ты в чащу-то попал? – спросил Семён, участливо протягивая мальцу ещё одну веточку с нанизанными на неё хорошо прожаренными грибными шляпками.

– Спасибо, гере! Я ехал на лошади рядом с адъютантом генерала Горна. Неожиданно кто-то рядом выстрелил из мушкета – и Якобина испугалась, понеслась в лес. Ветви хлестали меня по лицу, я пригнулся к гриве, но Якобина сделала два больших прыжка и сбросила меня с седла. Я сильно ушибся. Встав, я увидел кругом одни деревья и не смог вспомнить, откуда принесла меня лошадь. Тогда я пошёл куда глаза глядят и заблудился. Как хорошо, что я встретил вас.

– Уж лучше мы с Семёном, чем волк с медведем, – согласился Иван.

– Конечно, гере! – уже весело ответил мальчик.

– Скажи-ка, а ты не слыхал, нет ли с бароном купца Свенсона или колониста Гохмана? – на всякий случай поинтересовался Хлопов.

– Как, вы не знаете? – глаза мальчика округлились. – Оба они уже на небесах!

– Думаю, что скорее в аду, – зло поправил его Иван. – Говори, как они умерли!

Мальчик стал усиленно тереть глаза – было видно: он отчаянно борется со сном.

– Гере Гохман выпил много вина и пошёл из Ниена в крепость. Уж не знаю как, он упал с моста и утонул в Охте.

– Туда ему и дорога! А Свенсон?

– Он отправился по торговым делам в Кексгольм, а местные жители в уезде почти все убежали. Кто к московскому царю, кто в леса. Они собрались в шайки и теперь ловят всех шведов, как вы меня поймали.

– Вообще-то мы тебя спасли, но продолжай, – поторопил его ловец жемчуга.

– Месяца два назад шайка поймала Свенсона. Его обобрали до нитки, раздели и привязали к дереву у дороги. Наутро рейтарский разъезд нашёл купца, но он был уже мёртв. Дядя говорил: он умер от страха. А почему вы на них так злы?

– Из-за этих людей умерли мои родители! Они отобрали наше семейное дело! – кратко объяснил Иван.

– Какой ужас, гере Иоганн! Почему вы не обратились к гере Мёрнеру? Он всегда ставил мне в пример вашего отца, объяснял: не обязательно родиться на мешке с деньгами. Ежедневный труд тоже может принести достаток!

– Как видишь, до гере Мёрнера я пока не добрался, – уклонился от ответа разведчик.

– Не беспокойтесь, я всё ему расскажу!

– Буду тебе очень признателен. А теперь – спать! – Иван встал с веток, помог мальчугану подняться, а потом залезть в шалаш.

– Там уже постелены ветки, ложись. А этими еловыми лапами я тебя сверху укрою, как одеялом. Надо выспаться!

– Спасибо, гере Иван! Генерал Горн и гере Мёрнер щедро вознаградят вас за доброту! – донеслось из шатра.

Хлопов вновь подсел к костру.

– Завтра мы узнаем точно, где шведы. А сегодня я узнал, как погибли мои разорители.

– Парень рассказал? – подбросив хворосту в огонь, спросил Семён.

– Да, он два года назад уехал из Ниеншанца со старым Мёрнером в Дерпт. О моём горе он не знал, зато поведал, что Гохман утонул, а Свенсона убили крестьяне. Кстати, при прежнем губернаторе с нами бы так не поступили. Мёрнер честно служил шведам, но сам лично никого не притеснял, да и отца знал – мы не раз продавали ему жемчуг.

…На следующее утро компания доела грибы и отправилась догонять войско Горна. К полудню Иван осторожно пробрался к зарослям кустарника, скрывавшим лесную дорогу, и обнаружил рейтар, следовавших в арьергарде.

– Там, впереди, твои шведы, – обрадовал он Эрика, вернувшись из разведки. – Иди к ним, а про нас – ни слова.

– А как же награда, гере Иван? – непонимающе уставился на него ребёнок.

– Сейчас война, мой дорогой! Мы – русские. И никто не поверит, будто двое русских потратили день, чтобы привести в лагерь потерявшегося шведского мальчугана. Нас пристрелят или повесят. Ты этого хочешь?

– Нет, нет, – на глазах маленького Мёрнера даже выступили слёзы, – вы, пожалуй, правы. Был бы здесь гере президент – другое дело… Но как же награда?

– Всё это когда-нибудь да закончится. Ты приедешь отстраивать Мёрнерхольм, найдёшь меня и наградишь, – широко улыбнулся Хлопов. – Договорились?

– Конечно, гере Иоганн! И вас награжу, и гере Семёна! – снизу вверх восторженно посмотрел на богатыря Эрик. – А теперь я побегу. Большое спасибо! – и парнишка бросился в направлении дороги.

– Давай-ка тоже отойдём в лес, – потянул за руку товарища казак. – Вдруг парень проболтается. Всё, что надо, мы разузнали, а до лагеря путь неблизкий!

Потёмкинские разведчики, не мешкая, скрылись в густом ельнике.

Когда к генералу Горну привели маленького Мёрнера, он на словах устроил Эрику суровый разнос, а внутренне возблагодарил Бога за то, что с родственником влиятельного дерптского президента ничего не случилось.

– В ваших же интересах молчать обо всём, молодой человек, – назидательным тоном говорил барон, пока юный дворянин уплетал поднесённого Игнациусом холодного цыплёнка. – Вы потеряли саблю – ваше личное оружие. А по законам военного времени я должен вас за это казнить. И как бы дядя вас ни любил, он прежде всего чтит закон! Вряд ли ему понравится моя снисходительность!

– О, гере генерал-губернатор! Я так вам благодарен! – отвечал с набитым ртом ребёнок. – Клянусь, этого больше не повторится!

– Конечно, не повторится, гере драгун! Теперь вы будете охранять камердинера Игнациуса, что не уронит вашей дворянской чести – он бережет за пазухой государственную тайну: мои секретные бумаги и письма из риксрода! – нашёл удачное решение проблемы Густав Горн.

Только через два дня генерал-губернатор почувствовал себя в полной безопасности – он отошёл от русских позиций так далеко, что даже редкие казацкие разъезды были уже не страшны.

Алексей Михайлович упреждающе поднял руку: это был знак его не беспокоить, и воеводы отступили на несколько шагов. Даже правнук Кучума, царевич Касимовский Василий Арасланович, всегда державшийся подле как знатнейший после царя, отступил на пару шагов назад и встал рядом с князем Черкасским.

Государь, хоть и в зерцальном доспехе, с ерихонкой[75] на голове, не выглядел воинственно. Скорее – просто устало. И он действительно плохо спал минувшей ночью, всё обдумывал, почему не удалось за шесть недель взять такой богатый город, получить прекрасный порт, открывавший ему путь в европейские страны. Алексей Михайлович вертел в руках подарок из английской земли – прехитрую трубку, в коей вставлена ещё одна, потоньше – и её выдвинуть можно. А внутри сих трубок – толстые стёкла. С одного конца глянешь – дальние деревья прямо перед тобой окажутся. С другого – ещё далече отлетят.

Трубку эту взял сегодня государь, чтобы последний раз оглядеть крепкие стены Риги, так и не покорившейся его воле. Ещё исправно посылали русские пушки в город ядра, в лагере ещё надеялись на штурм, и никто не ведал: Алексей Михайлович решил положить конец осаде! Уходим к Полоцку. Часть войска потом будет стеречь ливонские города, взятые с боя, другим же надо сил набраться перед новыми сражениями.

А как хорошо начался год семь тысяч сто шестьдесят пятый от сотворения мира[76]! Ордин-Нащокин подписал договор с Курляндией. Не зря боле месяца в Митаве провёл! Уломал-таки Якоба Кетлера, всё не прогадать пытавшегося. Да и можно было понять колебания курляндыча: сам Делагарди ездил по весне в Митаву стращал герцога шведской силой, требовал, дабы он армию и флот свой немалый отдал риксмаршалу под руку. И отбросил Кетлер осторожность! Взыграла в нём кровь предков-крестоносцев! Не убоялся шведских угроз! Как вассал Речи Посполитой пообещал всячески содействовать избранию царя в короли польские, а как владетельный правитель – предоставить свои гавани и флот для торговли России с Европой[77].

И польские переговорщики сообщили: вопрос, мол, с избранием русского царя на польский трон после Яна Казимира – дело решённое, остались лишь мелочи. Хороши мелочи – в объятой войной стране сейм собрать! И сколько времени потратили, дабы на этот шаг решиться!

Ещё прошлой осенью чрезвычайный сейм постановил: нужно заключить мир с Московским царством и все силы направить против шведов-завоевателей. И что? Поначалу предложили замириться, ежели государь вернёт всё завоёванное. Потом, поняв, что не пойдёт на это русский самодержец, решили: съехаться послам в Вильне. С августа князь Одоевский и вёл там переговоры. Теперь зашла речь о польской короне…

Ежели не лукавят послы – объединятся сродственные народы под скипетром московского царя али сына его, царевича Алексея Алексеевича, ежели сам не доживёт! Славяне и греки, что под турком стонут, уж сколь просили Алексея Михайловича взять их под свою высокую руку! А по весне и послы молдавского господаря Георге Стефана подали пространное письмо с изложением условий перехода княжества в русское подданство. А устно нарочно для этого важного дела приехавший митрополит Гедеон поведал: господарь просит принять Молдавию под государеву высокую руку так же, как и гетмана Богдана Хмельницкого с войском Запорожским. А имеретинский царь Александр Третий уж пять лет как целовал крест на верность московскому царю.

И ведь получится: не зря греки с Антиохийским патриархом Макарием в Москву приехавшие, его вторым Константином величали. На Востоке возникнет великая славянская империя, которая, набравшись сил, сметёт в море ханство татарское в Крыму, отбросит турок обратно в Азию, – и воссияет крест над Святой Софией в Константинополе! Не только Никон о том мечтает, самодержец всеа Росии тоже жаждет помолиться в великом храме! Зря что ль заказывали в Царьграде у искусного мастера царские регалии, среди них – корона в виде диадемы благочестивого греческого царя Константина.

Верно изречено: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать». Хотя нет, – поймал себя на ошибке чрезвычайно внимательный ко всему, с миром церкви связанному, Алексей Михайлович, в послании Филовея сказано: «все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, это и есть римское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать». Истинно так! Воссиять православной империи! Но это, если, конечно, поляки не слукавят. А от них всяческой гадости ожидать можно. Там ить один шляхтич своим «запрещаю» сейм сорвать может. Непорядок! Какая вера послам при таком раскладе? А ежели просто время тянут?.. Пока русские со шведами воюют, Польша с силами собирается.

То-то в Малороссии неспокойно. Часть старшины в польскую сторону поглядывает, только гетмана побаивается. А старый Хмельницкий шлёт предостережения: ляхам на слово не верить, дескать, обманут! Но приходится хоть вид делать, что он им верит. Всё одно нет у него второго изрядного войска, дабы на юг послать.

А ещё имперцы польских магнатов всё подзуживают с Московским государством воевать, и Фердинанд Третий никак их не уймёт. Доносят, чахнет кесарь после смерти сына неожиданной. Не успели избрать пару лет назад юного Фердинанда Римским королём, как заразился он оспой – и помер. С тех пор безутешный родитель всякий интерес к жизни потерял, хотя и други дети есть. И понимал его русский самодержец.

Государь тяжело вздохнул, вспомнив, как горевали они с Марией Ильиничной после смерти младенца Димитрия. Но тот, невинная душа, сразу в рай! А этому принцу уж двадцать годов было, кесарь на него такие надежды возлагал! Нет, беречь нужно детей, аки зеницу ока! Алексей Михайлович вспомнил круглое личико сына, его пухлую ручку с длинными пальчиками. Для него ж и старается, для наследника! Ему и продолжать отцово дело: Росию средоточием новой империи делать, армию укреплять, дабы от жадных соседей борониться! Главно – к порядку и Уставу людей приучить! А воевать по-новому русские люди выучились! И то отрадно! Динабург взяли, Кукейнос древний, столицу славянского княжества, коий Кокенгаузеном ещё при ордене рыцари прозвали. До Риги с победами быстро дошли. Во многом помогли струги Змеёва – пушки да люди в них по Двине Западной проскользнули почти беспрепятственно, поскольку не ждал великий царский флот в шестьсот стругов в Ливонии увидеть Делагарди. Опомнясь, велел суда топить в реке, сорок с лихом эскадронов конных послал задержать русских – не помогло! Едва успел риксмаршал жену свою – сестру короля Карла – на корабле в Швецию отправить. Ещё несколько судов выскользнуло, а прочие были захвачены передовыми отрядами с людьми и всем добром! С изгона захватило царёво войско рижские предместья, на земляные валы поднялось.

Эх, взять бы тогда крепость Динамюнде, совсем отрезать град от моря, – не получилось! Послал тогда царь 25 августа в Ригу парламентёра с письмом, требуя сдать Ригу. Не согласился Делагарди. И обложили город полки: князя Якова Куденетовича Черкасского и ертаульный[78] – стольника Петра Васильича Шереметева, солдатские – стольника Ивана Богданыча Милославского, московские стрельцы государева полка. Пушкари поставили свои можжары да пищали – и с новолетия, с первого сентября, полетели на рижские улицы гранаты да ядра, запылали дома.

Показали потом пленники шведские: много бед причинили пушкари осаждённым. Первое же калёное ядро зажгло магистратские конюшни. Три ядра угодили в церковь Святого Иакова. Тут бы и пойти на приступ, да упустил он время! Повелел царь держать блокаду и ждать корабли датского короля, кои с моря поддержат русских – не пустят подкрепления короля Карла на помощь городу. Но дни шли, а датские флаги было не видать над заливом, медлил Фредерик! И вёл себя престранно: разорвав все отношения со Швецией, войну ей не объявлял[79]! Зато неприятельские флаги затрепетали на морском ветру – к шведам морем пришло изрядное подкрепление. Тогда он решил устроить штурм – другого выхода не было.

Алексей Михайлович опустил подзорную трубу, обернулся на Василия Араслановича. Самый знатный в его войске, ради породы и взят в поход, как же – потомок самого Чингисхана в государевом лагере, а проку от него в воинском деле никакого! Как перешёл в православие, всё церквы строит да молится. Это похвально, но почему молчит в нём кровь покорителя мира? Вот он, наоборот, внук патриарха, сын добрейшего из монархов – а сколь в молодые лета уж повоевал! Неужто в потомках стынет кровь? А его дети? Объявятся ль не под Ригой – в самой Риге? Завершат ли его труды победой? А ежели как Касимовский царевич к войнам непригодны окажутся? Так ить не токмо Ижорские земли не вернуть, и Новгород со Псковом потерять можно, к самой Москве откатиться!

Нет! Не будет такого!

Царь заложил руки за спину и начал медленно прогуливаться вдоль стоявших воевод, пятная сафьяновые сапоги жирной октябрьской грязью.

Не зря он завёл полки нового строя, в коих и все начальные люди русскими будут. И самый старый иноземец в его войске – генерал Лесли – весьма хвалил его артиллерию. Теперь вон и флот есть. Пока для рек, но будет и для моря! Верному Ордин-Нащокину уже такой приказ отдан. И под большим секретом есть уж в Росии иноземные мастера, стараниями князя Голштинского, его союзника, нанятые. И придут сюда его дети, не прося датской помощи, со своими судами. А пушки и ружья будут у него отменнейшие! Их ему добудет Ивашка Гебдон, аглицкий человек, не раз доказавший великому государю свою преданность. Это он разведал, где скрывается Анкудинка, и помог поймать и доставить в Москву самозванца! Его и надо снабдить деньгами да приказать тишком скупать в Европе новейшие мушкеты да карабины для новых полков! Эх, все бы иноземцы так верно ему служили. Так ведь берут его ефимки – и предают!

Царь тяжело вздохнул. Взглянул на непокорившийся город. Вот они, Песочные ворота!

Второго октября его войска должны были штурмовать Ригу. Но накануне случилась измена: несколько офицеров-иноземцев перебежали к шведам. Дурной пример, который подал ранее один полуполковник, изменивший царю и за то обласканный Карлом, оказался заразителен. Тьфу! Имя изменщика и повторять-то теперь противно – токмо язык поганить! Делагарди, разузнав от них, где находятся пороховые склады, где войска собираются для штурма, не медлил. Ранним утром бросил в бой своих шведов. Они через эти самые ворота и вышли, конны и пеши, нагрянули в траншеи, всех по пути убивая, смяли новые полки, лезли вперёд, искали самого царя – и лишь стрельцы государева полка спасли от беды: дружно ударив по неприятелю, погнали его обратно к городу. Но семнадцать захваченных знамён шведы, вернувшись в Ригу, всё ж водрузили на самый высокий бастион!

Хорошо Потёмкину на Неве! У него все люди на виду, изменников нет, потому и лупит шведов на земле да на море! Он в этой войне счёт победам и открыл! Такой гнев душил тогда государя, подойти к нему самые близкие боялись!

А ну как прав был Никон: в Ливонии следовало лишь отвлечь Карла, а со всей силы ударить в Ижорских землях да карельских? Это у него в тылах хлеб для войска с боя брать доводится – землепашцы ни продавать, ни отдавать не хотят. А Потёмкину с Пушкиным православные сами везут и хлеб, и дичину, потому как видят в них освободителей, а царя чуть ли не как святого благоверного князя Александра Невского почитают!

Эх, есть ведь среди его начальных людей иноземные инженеры, среди пушкарей – иноземные офицеры. С ними бы Орешек и Корелу живо вернули, а войско бы в тех пределах твёрдой ногой встало – поди выбей его! И поставить бы взамен Канцев град в невском устье… Жаль, время упущено!

Ничем не сможет он Потёмкину помочь. Как отойдёт от Риги – надоть взятое летом от шведа боронить. И как не приятно бы кус земли вдоль Невы иметь, да придётся, видать, отзывать Потёмкина. И князя Трубецкого с войском, коий Дерпт-Юрьев никак не возьмёт!

Верно, Никон станет браниться. Хотя что Никон! Не зря доводили бояре: своевольничает патриарх, много власти забрал. А ведь его дела церковные. Но и там управиться не в силах: новины многие иереи не приемлют. Растолковать бы спокойно об отступлениях нашей церкви от Восточной в обрядах. О том, что проскомидия совершалась на семи просфорах вместо пяти; о том, что пели сугубую аллилуйя, то бишь два раза вместо трех, вместо трегубой; совершал хождение посолон вместо того, чтобы ходить против солнца; отпуск после часов священник говорил из Царских врат, что теперь не деется. И наконец: крестились двумя перстами, а не тремя. Так ить не смог великий государь патриарх. Не объяснял – лишь указывал да приказывал. И забродило в народе недовольство: что ж, деды-прадеды неправедны были? И чем-то всё кончится…

А «двоица»? Аж в предисловии к Служебнику, в минувшее лето появившемуся, сказано, что Бог даровал «богоизбранную и богомудрую двоицу». То бишь, его, Алексея Михайловича и патриарха Никона. Мало того, Никон утверждал, что и патриашая и царская власть – от Бога, потому и равны. А пока государь в походе – почитай всю власть себе прибрал. Аж указы от своего имени рассылает! В приговорах по делам в царёво отсутствие как пишут: «святейший патриарх указал и бояре приговорили». Кто в державе государь? Нет, надо перемолвиться с Никоном, пущай занимается духовным, а в мирское не лезет! Так и объявлю патриарху при встрече!

Пока же упреждение и патриарху, и думе, и державе послано. Он, самодержец, из воинского лагеря напомнил всем живущим в огромном царстве, от Никона до последнего холопа, кто в православном государстве первый после Алексея Михайловича. Накануне новолетия, в последний день года семь тысяч сто шестьдесят четвёртого выпустил грамоту: отныне сын его должен всюду величаться как «Великий Государь, Царевич и Великий князь Алексей Алексеевич». Конечно, наследнику ещё и трёх лет не исполнилось, но – пусть привыкают!

Царь разглядывал казавшиеся неприступными стены, толстые высокие башни. Вот он, город, а не войти! Было б знамение, как год назад под Верховичами, когда новгородский отряд шёл биться с поляками и явился над русскими рядами Архангел Михаил, и дрогнули враги, были побеждены! Но нет знамений под Ригой. И нонешним летом святые Борис и Глеб являлись ему при осаде! Князья-страстотерпцы велели тогда царю в память о сыне Иоанна Четвёртого царевиче-мученике Димитрии Иоанновиче переименовать крепость Когенгаузен в Царевичев Димитриев град. Знать, было предначертано свыше её взять! А Ригу выходит – нет?

Надобно бы хороший приступ учинить, да не будет его. А почему – не знают воеводы, в чём причина, окромя генерала Лесли и князя Черкасского, с которыми совет держал особо. А она не во рве перед крепостью! И не в свежем шведском отряде, на кораблях приплывшем. Не в том, что, по слухам, сам Карл сюда идёт. И не в измене офицеров. Сбежали – и пёс с ними, начальных людей хватает!

Подсылы принесли страшную весть: в Риге начался мор. А это значит, что, взяв город, государь потеряет всё войско – свежи ещё в памяти недавние беды русской земли!

На следующий день русская армия стала организованно сниматься с позиций. Шведы рискнули было преследовать царскую армию, но командовавший арьергардом Ордин-Нащокин был начеку – врага отбили с великим для него уроном.

А вскоре Алексей Михайлович получил радостную весть: неделя прошла после начала отхода главного войска, как князь Алексей Никитич Трубецкой овладел-таки Дерптом – Юрьевом-Ливонским, о чём русские воеводы уже и не мечтали! Царь даже разрешил князю отвести войска: осаждал он её с начала августа не имея тяжёлой артиллерии – всю под Ригу отправили; и подкоп тоже не удался! Но немолодой уже воевода, будучи человеком обстоятельным, не торопился: обстреливал город, громил в округе шведские отряды, захватывал небольшие крепостцы. И гарнизон капитулировал. Трубецкой проявил уважение к мужеству противника: шведы вышли из крепости с заряженным оружием, развевающимися знамёнами, зажжёнными фитилями. Обыватели решили остаться. И теперь князь Трубецкой кланялся государю городом Дерптом, крепостями Нейгаузен, Кастер и Ацель.

Со стороны могло показаться, что майор Граве просто прогуливается по крепостной стене и курит трубку. На самом деле старый вояка был занят важным делом: считал дымы над русским лагерем. Слякотная осень была на руку гарнизону Нотебурга, имевшему возможность греться у очагов и каминов в крепких домах и самой крепости. Русских же эта дождливая пора изводила грязью, сыростью, одолевавшей осаждающих в землянках, – топи не топи их, всё равно одежду за ночь не просушишь!

А топили землянки по-чёрному, подолгу. А ещё – грелись у костров. Вот Граве и считал дымы, которые высоко поднимались над вершинами деревьев и были хорошо видны в ясный ноябрьский день, ещё не отступивший перед натиском сумерек. Комендант полагал на каждый костёр по шесть человек. Могло оказаться, конечно, и по десятку, так делились русские роты. Но майор слишком давно служил в армии, чтобы учесть всю подноготную военного похода: в лагере Потёмкина много больных. Наверняка не обошлось и без дезертиров. В конце концов, и стычки с Горном тоже уменьшили число солдат воеводы.

Граве с наслаждением затянулся ароматным табаком, выпустил из ноздрей дым, перемножил в уме на шесть число костров. Получалось, у русских осталось четыреста двадцать человек. Но он, естественно, все дымы заметить не мог, да и зелёная с проблесками багрянца масса леса, наверное, прикрыла ещё столько же. Казаки стояли отдельным лагерем, но в их сторону комендант даже и не смотрел: у него были причины не бояться самой грозной ударной силы воеводы. От своего подсыла – говорившего по-русски финского рейтара – комендант знал: у отряда истёк срок оплаченной службы, и казаки не считали себя частью потёмкинского войска. Более того, он сам их чуть не нанял от имени его величества!

…В кромешной тьме маленькая лодочка, вздрогнув, внезапно застыла. Сильные руки потянулись к майору Граве, подхватили под локти, помогли выбраться на берег. Его подсыл не соврал: пришедшие на беседу люди походили на казачьих главарей, и звали их как-то по-варварски: Назар и Лука.

Граве при помощи финна-толмача сразу перешёл к делу:

– Мне сказали, что ваш отряд свободен от договора. Хочу его нанять.

– Сколь дашь? – спросил плотный мужчина, которого называли Назаром.

– По талеру в месяц на человека, три тебе и два твоему лейтенанту, – предложил майор.

– Мало! – скривил губы Назар.

– После дела можете оставить себе ещё и воеводскую казну! – предложил швед.

– Её мы и так захватим, коли сговоримся. Три талера каждому, пять мне и четыре ясаулу!

– Надо подумать, – наморщил лоб Франц Граве. В комендантской казне такой суммы не было, пришлось бы беспокоить займом обеспеченных помещиков, заблаговременно спрятавшихся от войны в Нотебурге. – Если, конечно, вы за это в указанный мной момент ударите по русским с тыла… отдельный отряд перебьёт их пушкарей, я переправлюсь на лодках из Нотебурга с мушкетёрами… Да! С Потёмкиным будет покончено за пару часов. Но три талера каждому…

И тут произошла очень неприятная сцена.

– Ты шо! – Лука вдруг схватил Назара за рукав кафтана. – Я думал, важно дело, а ты к Гравию итить удумал!

Рейтар начал быстро переводить спор казачьих командиров.

– Он же латиньской веры! – возмущённо кричал Лука.

– Он платит! – огрызнулся атаман.

– Товарищам не по нраву будет, шо ты разговором с латинянином опоганился! – наступал на командира ясаул.

– Не говори за всех! – не очень уверенно возразил ему Назар.

– И ты не гри! Хужей нет веру предать! Не будет тебе входу в царствие небесное! – ткнул пальцем старик куда-то вверх, указуя на чёрный небосвод.

Пока Назар соображал, что ответить, Лука вплотную подошёл к майору, начал теснить к воде:

– Вали, пока пятки на голову не завернули!

Финский рейтар помог коменданту забраться в лодку. Что значило завернуть пятки на голову, он не смог объяснить. Видимо, это была формулировка отказа.

Вспоминая неудавшийся сговор с казаками, майор искренне жалел, что не удалось сторговаться – теперь бы он уже видел только остатки русских частей и то – в качестве пленных. Но главное Франц Граве понял: раз среди казаков – разброд и шатание, то слякотные и монотонные дни осады наверняка ослабили дисциплину и в других ротах противника. Надо этим воспользоваться!

Майор начал медленно спускаться вниз: следовало распорядиться скрытно готовить лодки.

Послать в поход сильный отряд Горна побудило несчастное для шведов сражение. Неожиданно для всех следивших за северной войной европейских дворов, в сентябре столь удачно складывавшегося 1657 года битва была проиграна риксмаршалом и генерал-губернатором Лифляндии графом Магнусом Делагарди.

Полководец, служивший уже третьему шведскому монарху, удержавший Ригу и одержавший несколько побед в русских землях, вознамерился взять Гдов, не считаясь с псковским воеводой князем Иваном Андреевичем Хованским, которого считал типичным русским барином, медлительным, нерасторопным: ну не рискнёт такой дать сражение без высочайшего повеления из Москвы.

Риксмаршал молнией понёсся к русскому городу, осадил Гдов – и был бит вельможей, по его мнению не обладавшему особыми военными талантами. Но ведь так доносили резиденты! Прямые потомки Гедимина, Хованские входили в число лучших фамилий державы. Таких вельмож царь из стольников, минуя чин окольничего, возводил прямиком в бояре.

Делагарди и не предполагал, что просто-напросто попал «под горячую руку» Ивана Андреевича. Знатностью рода не уступавший многим европейским королям и герцогам, милостивый с низшими и чрезвычайно надменный в обращении с равными, считавшийся в царском окружении только с высокородным Трубецким, бахвал, гуляка, сибарит князь Хованский чувствовал себя, находясь на значительном удалении от Алексея Михайловича, настоящим удельным князем. Тем более, что воеводствовал он в древнейшем городе, в котором крепостные стены и храмы помнили другого потомка воинственных литовских князей – грозного Довмонта, в крещении Тимофея, не раз бившего орденцев и прочую шваль. И вёл себя Иван Андреевич подобно державцу: был грозен к начальным людям, урядникам и весьма снисходителен к стрельцам да солдатам, искренне любившим воеводу и готовым в благодарность идти за князем-батюшкой куда угодно (что позволило ему спустя много лет устроить на Москве форменный бунт, вошедший в историю под названием Хованщина).

А тут до воеводы довели: какой-то шведский граф идёт на него с пешцами и кавалерией. Имена подлых людишек, а к ним Хованский относил всех, кто ниже его, любимого, никогда не запоминал. Но сей сказочно богатый средневековый сибарит боле всего любил чужие родословия разбирать, о многих европейских государях да принцах многое ведал, куда там иным герольдам европейским!

Но вот незадача: вспоминал, напрягал память князь – ни про какого Делагарди не вспомнил. И задумался Гедиминович: какого ж он роду-племени? Это ж важно, не звание! Кака важность – фельдмаршал! Великий государь Алексей Михайлович тоже своей волей худородного Ордин-Нащокина возвеличил до Ливонского воеводы, сына мелкого шляхтича Потёмкина аж в стольники и полковые воеводы возвёл, а дворянина Змеёва сперва строителем флота сделал, а потом к нему полковником рейтарским прислал. Как оне нынче выслуживаются, поди о Боярской думе сны зрят! И Делагарди таков же. Позвав находившегося с ним в походе дьяка посольского приказа, поспрошал и его – точно, проныра он, дворянин от слова «дворняга»! Оказалось, предок маршальский лет сто как в плен к шведам попал и на службу напросился. Утверждал, что благородный, но – видать, не доказал. Бился, правда, знатно и стал дворянином. Магнус – граф! Ну и что? Наверняка возвысился при королеве Кристине. Эта монархиня, как рассказывали, до своего отречения только тем и занималась, что раздавала направо и налево дворянские грамоты и графские титулы! Эка невидаль! У нас ноне так же. В полках новых у государя солдату достаточно на ступень лишь подняться – в гефрайтеры – и уже шляхтич! Хорошо не думный дворянин! Тьфу что деется! Правда, дьяк говорил, что Делагарди сильно богат и женат на сестре короля Марии. А ещё Карла Десятый ввёл его в государственный совет. Это уже меняло дело. Выйти против пусть и худородного, но королевского зятя, князю Хованскому было незазорно.

Одно у него не укладывалось в голове: как мог поступить так соседний властитель – отдать принцессу за потомка проходимца-наёмника! Попробовал бы кто предложить выдать на Москве одну из царевен, скажем, за сына боярского или выскочку-дворянина навроде Ордин-Нащокина – до лобного места б не довели! Одно слово – паскудство лютераньское!

Иван Андреевич долго держал совет со вторым воеводой – опытным воином князем Тимофеем Андреевичем Щербатовым, не залечившем ещё раненую грудь после неудачного для русского воинства сражения под Вилком, и Семёном Даниловичем Змеёвым, ум и храбрость которого ценил. Оба укрепили Хованского во мнении: нынче ж собраться спехом, идти на Делагарди, бить его под стенами Гдова, пока русских не ждёт! Первый – конный – отряд поведёт князь Хованский, следом за ним, с князем Щербатовым, основное войско двинется.

Иван Андреевич взял с собой самых бесшабашных всадников – донских казаков, посланных в Псков с ясаулом Лукой по окончании их службы у Потёмкина, да рейтар Семёна Змеёва, а также – охочих до славы из дворянской конницы. К ночи третьего дня молодцы Хованского подошли к Гдову. Узнавший от подсылов о большом русском войске, шедшем на выручку осаждённым, неприятно удивлённый Делагарди решил произвести ретираду. Шведы стали отходить, соблюдая полный порядок, но спустя несколько часов кавалерия Хованского настигла их на берегу небольшой речки Черми. Князь, оставив при себе небольшой, но хорошо обученный отряд рейтар, сходу бросил на риксмаршала двенадцать сотен всадников. Он прекрасно понимал, что этими силами Делагарди не побить, но важно было посеять панику в рядах врагов!

Ночная атака донцов и дворян оказалась ужасной! Сиявший в чёрном небе месяц высвечивал зловещую картину убийств. И за версту от места боя слышались русские и шведские крики, звон сабель, нестройные мушкетные залпы, редкое уханье шведских пушек. Лошади с диким ржаньем метались средь сражающихся, волоча за собой зацепившихся за стремя мертвяков, ещё недавно бывших шведскими и русскими кавалеристами.

Но вот подошёл Щербатов с пехотой, драгунами, пушками – и битва возобновилась с новой силой. Псковские стрельцы дружно ударили на шведов, смяли их ряды. В пробитые храбрецами бреши устремились драгуны и солдаты. Но ещё несколько часов, демонстрируя отменную выучку и стойкость, дрались, стараясь соблюдать боевой порядок даже в малых отрядах, шведские роты и эскадроны.

На рассвете князь Хованский, решив завершить битву одним ударом, подозвал к себе полковника Змеёва и коротко приказал:

– Веди рейтар!

Достав палаш, Змеёв высоко поднял его над головой:

– Рейтары! – прозвучал зычный голос полковника.

И новый для России вид кавалерии, тщательно обученный и вымуштрованный помощниками Бокховена, стройными шеренгами двинулся вперёд. Лошади шли всё быстрее, всадники же, приблизившись к врагу, по команде офицеров достали длинные пистолеты, на ходу дали дружный залп по шведам и, обнажив палаши, врубились во вражеские порядки. Не в силах сдержать эту железную стену, шведы побежали, бросая знамёна.

Искусав до крови губы, граф Делагарди приказал сбросить все пушки в реку и отступил с двумя тысячами солдат – последним боеспособным отрядом, державшим строй, – остальное войско было рассеяно русскими, и на много вёрст в округе шло преследование и избиение солдат лучшей армии Европы.

Лука, ловко управляясь с трофейной гнедой лошадью, уже в соболиной шапке и кафтане, в забрызганной кровью синей шёлковой рубахе, с оборванным золотошитым когда-то воротом, привёз Ивану Андреевичу Хованскому личный штандарт Делагарди.

Князь с любопытством оглядел ценный трофей: на чёрном шёлковом полотнище серебром была вышита рука, державшая меч.

– А где ж сам этот королевский сродственник? – насмешливо спросил ясаула Хованский.

– С отрядом утёк, к Нарове-реке, свою персону спасает, – сплюнул ясаул.

– Стяг свой бросил и утёк? Так и мы за ним! Надо ж и этого горе-воеводу в полон взять! – тут же решил Хованский, приказав начальным людям приводить войско в порядок. По его замыслу князь Щербатов должен был с частью людей закончить сбор и подсчёт трофеев, отправить раненых – кого во Гдов, а кого и в Псков, а сам воевода собирался после краткого отдыха настичь Делагарди и окончательно добить его отряд.

– Право слово, срамник! Положил тут своих генералов да утёк! А кого я представлю нашему великому государю? Даже все полковники перебиты. Нет. Не ладно! Буду ловить риксмаршала! – кипятился Гедиминович.

Толком даже не перекусив после многочасового боя, он принялся сочинять подробнейшее донесение царю, в котором красочно расписал сражение как важнейшее и крупнейшее в этой войне, нещадно привирая о силе и числе шведского войска, из которого свыше восьми тысяч солдат было обращено воеводой в бегство. Чтобы сподручнее утекать, они побросали мушкеты, многие в том бою нашли свою смерть. Правдиво сообщая о захваченных знамёнах, князь хвастливо расписывал собственные подвиги.

Прочитав спешно доставленное с особым гонцом письмо, Алексей Михайлович победе обрадовался, но, прочитав хвастливое послание, про себя отметил: Тараруй[81] и есть Тараруй! Но победа над великим Делагарди-то одержана! Царь лично надиктовал ответ.

Его князю вручили, когда тот уже почти догнал Делагарди. Псковский воевода не сразу его прочёл, поскольку приказал своему войску изготовиться к сражению, ждал боя, но тут… Две тысячи шведов риксмаршала Делагарди организованно замаршировали в противоположную от русских сторону. Никогда после этого изрядно ещё повоевавший Иван Андреевич Хованский не видал столь позорной ретирады. Вскоре враги фактически убегали! К вечеру драгуны привели отставшего от своих мушкетёрского офицера. Швед показал, что риксмаршал не будет принимать бой и решил спешно отойти в Ревель, укрыться за его мощными стенами.

– Ну, вояка! Погодь! Я тя с казаками да рейтарами достану! – разозлился Хованский.

Перед решающим броском он решил устроить недолгий привал, чтобы лошади и люди отдохнули, – и внимательно прочёл государево письмо.

Алексей Михайлович поздравлял своего воеводу с победой и радовался, что русское войско теперича в двойном прибытке: окромя славы победителя знатнейшего в Европе полководца, князь Хованский выступил и как добытчик. Великий государь просил срочно выслать на Москву восемь тысяч мушкетов и пистолетов, которые должны быть забраны на поле боя. Ими он намеревался вооружить набранных в полки нового строя солдат и драгун.

Тараруй задумался. Он-то знал, что по привычке бахвалиться к месту и не к месту намного завысил потери врага. Шведов и вправду много разбежалось, но посекли-то его люди всяко не более двух тысяч солдат. Но не ответишь же Алексею Михайловичу, что наврал. Царю не лгут! Тогда скажут его супротивники в Думе: и победы-то никакой не было. Решил отходить Делагарди, да пара эскадронов на русское войско напоролась… Крепко задумался Тараруй, но нашёл-таки выход. Отписав государю, что гонит ворога к самому Ревелю, воевода доносил: не мочно столько мушкетов на Москву послать, поелику после боя их растащили местные мужики и попрятали. Теперь, писал Хованский, близ границ каждый пахарь воинску науку ведает, потому и решили мужики впредь, если швед придёт, сами от него борониться, не дожидая государева войска.

Пока гонец со столь странным ответом скакал в Москву, Хованский бросился вслед за Делагарди, но… у самого моря остановил свой отряд. Разведка донесла страшную весть: дале итить нельзя, потому как на землях лифляндских начался мор. Страшная эпидемия, сгубившая сотни тысяч людей на Руси, была ещё свежа в памяти воеводы. Плюнув на недобитого риксмаршала, князь Хованский приказал отряду поворачивать назад.

И теперь-то для Горна начались несчастья! Тараруй не собирался возвращаться в отечество, не совершив новых ратных подвигов, без которых, как он справедливо рассудил, государь мог его и не пожаловать, памятуя недавнее враньё. Хованский не мешкая повёл стрельцов и рейтар к Нарове, распустив до условного срока казаков в свободный поиск. Ордин-Нащокину с которым они друг друга, мягко выражаясь, недолюбливали, всё же отписал, скрепя сердце, просьбу: прислать по Нарове суда для войска.

Разумно полагая, что Делагарди обладал большим, нежели он, воинским талантом, Густав Горн надеялся только на крепостные стены, не собираясь испытывать судьбу в генеральном сражении с полоумным, но удачливым князем. Однако ж Хованский вынуждал его к действиям. Встав под Нарвой, он предал огню посад, разрушил в округе всё, что только можно было сломать или сжечь. Потом на глазах у Горна спокойно посадил своих стрельцов и кавалеристов на прибывшие русские суда и переправил их на другой берег. Это значило, что все селения Ивангородского и Ямского уездов ожидала участь Нарвского посада.

…Замок Германа мрачно навис над рекой Наровой. Густав Горн, облюбовав для своей персоны один уютный зал Угловой башни, приказал поставить своего верного спутника – путешествующее за ним повсюду покойное глубокое кресло – как можно ближе к камину. В старинном замке было холодно и сыро, сквозняки угрожали простудами. Барон радовался, что в своё время поддался уговорам новгородского купца и купил у него старомодную и длинную, но в то же время лёгкую и тёплую шубу из русских куниц. Теперь генералу были не страшны не то что сквозняки – суровые зимние русские морозы, когда птицы, говорят, замерзают на лету. Удобно расположив ноги в высоких сапогах на скамеечке, услужливо поставленной Игнациусом почти к самой каминной решётке, барон приказал позвать подполковника Киннемонда.

– Берите стул и садитесь рядом, – не оборачиваясь предложил шотландцу губернатор, услышав гулкие шаги за спиной.

Крепкий наёмник прошёл в угол залы и легко поднял один из тяжёлых дубовых стульев, окружавших массивный круглый стол. Неторопливо подойдя к камину он выбрал место справа от Горна и, откинувшись на высокую резную спинку, некоторое время молча смотрел, как языки пламени лижут обрубки толстых стволов.

– Я тут занимаюсь математикой, – подал голос Горн. – Какая полезная наука! Она может помочь и нам, высшим, то есть политикам, и вам, низшим, то есть военным. Не обижайтесь, но именно голова всегда даёт команду руке разить!

– Мне не обидно, – живо откликнулся офицер. – Я действительно ваша шпага. Но что, позвольте спросить, может посоветовать такому умному человеку, каким, безусловно, являетесь вы, гере генерал-губернатор, такая сухая наука?

– Эту войну пора заканчивать, слишком дорого она нам уже обошлась, охотно начал объяснять Горн. – Я тут не только сибаритствовал в этом роскошном замке, нет! Я собрал сведения от комендантов крепостей и командиров солдат, кавалеристов, от помещиков. Мы потеряли за полтора года свыше шести тысяч людей, в основном военных. Из них пять – от нашего злого гения Потёмкина.

– Русские научились воевать, – мрачно произнёс Киннемонд.

– К сожалению! Даже их рейтары стали драться почти так же хорошо, как наши. Это потому, уж не обижайтесь, что у русских в армии воюют русские, а у нас, шведов, даже на офицерский корпус не достаёт, приходится ставить в строй всякую рвань! Вспомните-ка атаку из-за частокола, как лихо рейтары Потёмкина рассеяли нашу роту! Кстати, русские воюют гораздо лучше, нежели об этом сообщают наши офицеры. У них в отчётах о стычках всякий раз потери московитов завышены, исчисляются сотнями. Вы тоже, мой друг, помнится, прошлой осенью отличились, составляя рапорт.

– Я… согласовал цифры с вами, гере генерал-губернатор, – заволновался шотландец.

– Помню, помню, – лениво потянулся в кресле барон. – Я же сам давал ход донесениям. И этому, и другим. И в свои доклады вписывал вами приведённые сведения. Только вот на досуге выписал все цифры на большой лист, сложил – и обнаружил, что у Ижорского погоста нас остановили призраки.

– Как так? – непонимающе развернулся вместе со стулом в сторону Горна Киннемонд.

– А так. По нашим донесениям выходило, что мы изничтожили всё войско Потёмкина ещё к минувшему августу. Напомню: у него с лагерной обслугой было, по докладам подсылов, не более тысячи трёхсот человек. Не удивляйтесь, я дал себе труд их записки тоже разыскать и просуммировать.

– Но вы же сами видели…

– Вполне здоровых и хорошо вымуштрованных солдат, которые, если в них попадали наши рейтары или мушкетёры, падали замертво. Так что это были не призраки, мой дорогой будущий генерал. Учитесь у старика Горна! Хотя и я не без греха!

Киннемонд удивлённо и не очень вежливо пригнулся и заглянул в лицо начальнику.

– Да-да, – недовольно повторил Горн. – Скрестил козу с бараном! Поверил болтовне мальчишки о гвардейцах Никона и совместил это с полками Бокховена. На деле же гвардейцы оказались шайкой казаков, которых Никон нанял грабить Стокгольм. Но они быстро поняли, что на своих маленьких судах не пройдут по бурному морю – утонут все до единого! Вот и принялись разбойничать на Неве и речных берегах.

– Но дрались-то они совсем неплохо! – заметил Киннемонд.

– К счастью, срок их найма давно прошёл. Граве писал: ему почти удалось этих «казаков-гвардейцев» нанять действовать в интересах Короны против русских, но они заломили немыслимую цену.

– И где же они теперь, интересно? – поинтересовался шотландец.

– Понятия не имею. Наверное, вернулись домой или поплыли грабить где-нибудь в других землях.

– Хорошо, что и Потёмкина в ноябре отозвали в Москву!

– Согласен. Я даже располагаю сведениями, что его метят в послы. Для нас это большое облегчение, – с удовлетворением потёр руки Густав Горн. – Русским совершенно необязательно иметь генералов, умеющих маленькими отрядами наносить противнику большой ущерб. В одном Ниеншанце уничтожено свыше двухсот домов! Крепость надо возводить заново! Окрестности разорены! Помещичьи хозяйства преданы огню и разграблению! Потёмкин увёл с собой семь тысяч крестьян – я просуммировал донесения лазутчиков. Вы помните, это их он тогда решился прикрывать в неравном бою на дороге!

А главное, те, кто не ушёл с ним в Московию, по сию пору бунтуют! Я имею в виду крестьян. И не только русских – ингров, к примеру. Это же финны по крови, только крещены московскими попами! – распаляясь всё больше и больше продолжал свой монолог барон.

– Ладно, русских я понимаю, но бунтующих против нас православных финнов… Они ж по-русски ни слова не знают, молиться не умеют. Только крест целуют! А туда же – жгут усадьбы, угоняют скот, режут отставших от рот солдат, нападают на фуражиров – и считают себя защитниками веры! Считают, что выполняют наказ этого ужасного патриарха Никона!

– Как всё это прекратить? Послать драгун? Ниеншанц-то вновь нами занят, – решительно подкрутил кончики усов Киннемонд.

– Вернее, на месте, на котором он стоял, устроены временные валы, – уточнил барон. – Нет, надо пока мириться с русскими и растить много новых солдат – чистокровных шведов. Я не случайно занимался математикой. Наши приписки – детские шалости по сравнению с донесениями риксмаршала Делагарди. По его сведениям войско московского царя составляло сто тысяч солдат, а он истребил сорок тысяч. Я же отписал дядюшке – в очень вежливых, естественно, выражениях, что королевский зять ошибается. Во-первых, царь не мог выставить против нас ста тысяч, поскольку у московитов после чумы не наберётся такого войска. По данным подсылов они привели на наши земли тысяч сорок. А если гере Делагарди действительно истребил сорок тысяч русских, то кто же сейчас удерживает Дерпт, Кокенгаузен, Динабург, другие города и замки? Привидения из языческих легенд?

– Вы очень рисковали, гере генерал, – вскочил со стула и заходил по зале Киннемонд. – Делагарди может стать вашим врагом на всю жизнь!

– Ничуть. Во-первых, никто не будет опровергать и сжигать донесения, как наши, так и риксмаршала. Наоборот. Они осядут в архиве и дадут полное право говорить будущим историкам о блестящих победах над нашествием русских варваров. Наши донесения будут рассматриваться как правдивые старинные документы! И ещё: сколько бы он теперь ни пыжился и ни громил русских Делагарди, он останется навсегда битым этим князем, как же его прозвали свои… как в переводе, – замялся Горн и, вспомнив, звонко хлопнул себя ладонью по лбу, – а, точно, князем Пустозвоном!

Он довольно засмеялся, представив, как придворные перемывают косточки спесивому королевскому родственнику, который, будучи потомком иноземца и весьма сомнительным дворянином, имеет наглость не всегда считаться с мнением и интересами клана Горнов.

– Хованский-то, как мне доносили, и вправду с перепоя решил ударить на риксмаршала: опустошил кубок, выскочил на двор, оседлал коня – кавалеристы последовали за ним и, проскакав много вёрст, атаковал его в ночи. Пехота едва успела подоспеть, сев за спины драгунов! Иногда такие нападения удаются.

Своим позорным поражением Делагарди, на графской короне которого ещё не успела высохнуть золотая краска, мне подыграл: королевский совет решил прекратить войну на этом направлении, искать мира с царём Алексеем и сосредоточиться на Дании. Мало того, вести переговоры с русскими в следующем году буду, помимо послов, и я!

– Но почему не сейчас? – удивился шотландец.

– Потому что мы должны согласиться мириться лишь после хорошей победы. Я решился: приказываю вам отобрать лучших людей и, скрытно покинув крепость, ударить по тому русскому отряду, в котором находится сам воевода князь Хованский. Если хотите, можете подняться на Длинного Германа[82] и полюбоваться его лагерем, – предложил подчинённому Горн.

Киннемонд поднялся, чтобы исполнить приказание, но барон остановил его:

– Минуту! Объясняю, гере подполковник: этой победой мы оправдаемся перед Стокгольмом за все неудачи. А заодно покажем, что Делагарди просто-напросто смалодушничал под Гдовом! Так что жду вас, мой дорогой, с победой. И с пленённым, а лучше – с убитым псковским воеводой. А теперь идите, – губернатор величественным взмахом руки отпустил Киннемонда. – И возьмите с собой Игнациуса. Пусть доставит мне все важные бумаги гере князя! Он в этом разбирается хорошо!

– Но гере губернатор! – выскочив из своего тёмного угла, бросился на колени перед бароном верный камердинер. – Там будет бой! Я помню Ижорский погост.

Несчастного слугу била нервная дрожь, пот крупными каплями тёк по дряблым щекам.

– Нечего бояться, гере храбрец! Там будет не бой, а истребление русских. Мне же нужны бумаги воеводы, которые наши доблестные солдаты и рейтары просто пустят по ветру – их кроме денег да дорогих безделушек ничего не интересует. Держись Киннемонда!

Игнациус нехотя поднялся на ноги и бросил просящий взор на хозяина.

– Иди же, ты получишь награду, – прикрикнул Густав Горн.

Масленичный блинный пир у стольника Петра Ивановича Потёмкина подходил к концу. В горнице на втором этаже, за столом, укрытом скатертью с затейливым узором, гости – стольник Пётр Михайлович Пушкин да полковник Семён Данилович Змеёв, не утратив за много часов, за столом проведённых, аппетита и уничтожив щедро заготовленные Акимом блины и пирожки, воздавали должное тульским пряникам, усыпая крошками атлас дорогих кафтанов.

Свечи бросали яркие тени на и без того раскрасневшиеся лица, слуги только что принесли новые братины с вином, наполнили и кубки дворян.

– Таких бы нам на Ладогу, – весело подмигнул хозяину Пушкин. – Чай помнишь, как меня заместо пряников корюшкой потчевал?

– Нам бы полк его рейтар тады на Ладогу! – вздохнул Потёмкин.

Свечи колыхнулись от дыхания, дёрнулись в сторону Змеёва – и на стену упала смешная тень от усатого, но безбородого лица полковника.

– Шёл бы со мной в рейтары – можа, с полком бы под Орешком и очутилси, – подпёр кулаком гладко бритое лицо слегка захмелевший Змеёв.

– Жаль, Потёмкин, не взял я Корелу, а ты не укрепился на Неве! – поднял позолоченный кубок Пушкин.

– А будут Пушкины с Потёмкиным и в рейтарах, и на Неве! – встрепенулся стольник. – Пью за то! Чай на нас род не прерывается!

Июнь лета 6769[91] года в Малороссии выдался жарким. Воевода Семён Данилович Змеёв, взяв сильный отряд, спешил к Нежину, получив весть, что идут туда, соединившись для грядущего грабежа, поляки и татары, недавно с большим для них уроном от Переяславля отбитые. Убежав от русского войска, решили быстрым броском захватить беззащитный город. Но вовремя дошла весть до воеводы. Сражаться с его кавалерией – не мирных обывателей сечь! Сейчас он им устроит баню!

Впереди показалась вражеская конница. Первыми шли гусары. Воевода решил их смять лихой атакой – рассеять татар потом будет куда проще.

– Рейтары! – как в старые времена крикнул Змеёв, поднимая вверх полюбившийся ему ещё с прошлых войн палаш.

Выстроившись в три шеренги, заняли место за командиром добровольно следовавшие за ним повсюду ветераны польской и шведской войн.

– Вперёд!

Постепенно ускоряясь, двинулись на неприятеля шеренги, перед сближением русские всадники разрядили во врагов длинные пистолеты, обнажили палаши.

– С Бо… – договорить Змеёв не смог. Польская пуля пробила воеводе горло. Подскакавшие капрал и подпрапорщик подхватили командира, помчали в сторону от битвы. От рейтара к рейтару понеслась весть о смерти Змеёва.

Придя в яростное исступление, не думая ни о чём кроме мести, обрушились они на поляков, смяли гусар, погнали прочь, добивая по пути всех и не беря пленных. Вслед за ними врубились в попытавшихся уйти от схватки татар драгуны. Пока не стемнело, справляла русская кавалерия кровавую тризну по своему воеводе.

Тело Семёна Змеёва лежало на военном плаще под чёрным как ночь небом, ожидая, пока его отправят к месту последнего упокоения. И может, к лучшему, что, погибнув в бою, не узнал строитель русского флота, победитель Делагарди: все его дела пошли прахом. На мызе Кярде, где-то между Юрьевым и Ревелем, посол, боярин и князь Иван Семёнович Прозоровский уже бездарно проиграл шведам все дипломатические сражения. По условиям нового мирного договора, который он подписал через непродолжительное время, все завоевания русские были утрачены, подлежали сожжению находящиеся в Ливонии суда Змеёва и новые морские струги, построенные Ордин-Нащокиным. Развязав столь высокой ценой руки для войны с вновь начавшей ратиться Речью Посполитой, Россия возвращалась в границы, оговорённые Столбовским миром.

До рождения Великого Петра оставалось одиннадцать лет. Весной 1703-го – в стране уже будет введено новое летоисчисление – венценосный сын Алексея Михайловича завершит дело, начатое отцом и его воеводами: навсегда вернёт России захваченные шведами земли. Царь лично проследит, чтобы взятый русской армией Ниеншанц был стёрт с лица земли, и заложит на Неве, на Заячьем острове, город Санкт-Петербург, небесным покровителем которого станет святой и благоверный князь Александр Невский!

Сентябрь 2017, Санкт-Петербург

7164 год от сотворения мира равнялся 1656 году. Однако следует учесть, что новый год в России тогда начинался не с 1 января, а с 1 сентября.

Впервые в истории русской дипломатии.

По условиям Столбовского мирного договора 1617 года Швеция отводила войска от Пскова и из Новгорода, шведский король отказывался от притязаний на русский трон и признавал легитимность династии Романовых. Россия признавала потерю Корельского перешейка, Ивангорода, крепости Орешек и нескольких других областей, что полностью отрезало её от Балтийского моря. Договор с Россией стал триумфом короля Густава Второго Адольфа.

Сына Марины Мнишек и Лжедмитрия Второго.

Под первостепенными родами подразумевались члены шестнадцати знатных родов, имевших право, обойдя низшие чины, жаловаться прямо в бояре. К ним относились князья Черкасские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны, Хованские, Морозовы, Шереметевы, Одоевские, Пронские, Шеины, Салтыковы, Репнины, Прозоровские, Буйносовы, Хилковы, Урусовы. Вслед за ними шли представители пятнадцати родов которые при пожаловании думным чином сначала поступали в окольничие, и только после этого – в бояре: Куракины, Долгорукие, Бутурлины, Ромодановские, Пожарские, Волконские, Лобановы, Стрешневы, Барятинские, Милославские, Сукины, Пушкины, Измайловы, Плещеевы, Львовы. Это была аристократия московского царства, встать вровень было невозможно ни за какие заслуги.

Флейтисты.

Кожаная перевязь, надевавшаяся через левое плечо, с кожаной сумкой, в которой хранился запас пуль, пыжей и принадлежностей для чистки оружия. К перевязи на шнурах привешивались «зарядцы» – оклеенные кожей точеные из дерева трубки о крышечками для хранения пороха.

Тесть Алексея Михайловича Илья Данилович Милославский стоял у истоков формирования новых полков царства.

Служилое сословие, изначально занимавшее место ниже бояр, но выше дворян – аналог западных рыцарей. Со временем было оттеснено дворянами по феодальной лестнице вниз.

Так прозвали в войсках орудия большого калибра.

Риксрод в Швеции – королевский совет.

И правда, объявление войны носило несколько странный характер: шведским послам в Москве официально сообщили о войне лишь 21 января 1657 года, а в октябре 1657 года, когда вновь стали обостряться отношения с Речью Посполитой и Виленское перемирие оказалось под угрозой срыва, послам разрешили направить в Швецию курьера.

Зря волновались дипломаты: рубить им головы никто не собирался. Просто с Посольского двора в Китай-городе их отправили в Замоскворечье на двор полковника Берента Рильсека, запретив покидать новую «резиденцию», принимать гостей и вести переписку. В полной изоляции от внешнего мира послы и пробыли до середины февраля следующего года.

Кормовые весла.

Разновидность шапки.

Короткий плащ с несшитыми в боках полами и широкими короткими рукавами, имел спереди разрез и застёгивался на пуговицы. Наручи – металлические выгнутые пластины, закрывавшие руку от кисти до локтя. Бутурлыки – сапоги, покрытые металлическими пластинами наподобие чешуи, закрывали ногу всадника от колена до подъёма.

На русских пирах того времени полагалось как можно больше есть и пить – в этом проявлялось уважение к хозяину. Пить полагалось «полным горлом» – отхлебывать вино, пиво, брагу, мед считалось неприличным.

Речь идёт об обороне Корелы от шведов в 1610–1611 годов.

Так называли офицеров новых полков и стрелецких голов, полуголов, сотников.

К урядникам относились сержанты, капралы и ефрейторы новых полков, стрелецкие пятидесятники и десятники.

На севере погостом называли село с церковью и кладбищем при ней. Погост, как административная единица, состоял из села с церковью (центра), окруженного мелкими селами и деревнями.

Крестьяне – католики и лютеране.

В 1647 году в России был выпущен первый печатный Устав «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей», служивший руководством для обучения строевой службе. Представлял собой в основном перевод военных законов Священной Римской империи, составленных в 1615 году. Военных дел касались главы VII, VIII, XXIII и XXIV Соборного Уложения 1649 года.

Ручаюсь (лат.)

Говоришь ли ты по-латыни? (лат.)

Поистине так, почтеннейший господин (лат.)

Так называли населявших ижорские земли простолюдинов и крестьян различных национальностей, принявших лютеранство.

Мелкое должностное лицо.

Силки для ловли зайцев.

Местные коренные племена.

Цитируется по: Русская историческая песня. Сборник «Библиотека поэта». Л., Советский писатель. 1987 г.

Так называли крестившихся тремя перстами.

Величина сажени на Руси в то время составляла 2 м 13 см.

Русское название фальконетов.

Так в старину на Руси называли богатырей.

Ритмейстер, ротмистр – офицерский чин в кавалерии европейских стран, равный пехотному капитану.

Bjorn – медведь (шведск.)

В 1594 году король Карл IX приказал распустить аббатство, после чего настал упадок монастыря.

Богослужебные сосуды изготовлялись из золота или серебра, очень редко – из олова. Деревянные потиры допускались в исключительных случаях, таких, например, как крайняя бедность прихода.

Кавалерийский полк шведских рейтар (примерно 520 всадников) состоял из четырех эскадронов по 125 человек каждый. Эскадрон, в свою очередь, состоял из четырех взводов (корнетов).

В данном случае – звание младшего офицера.

Чин в шведской армии, равный полковнику.

От herr – господин (нем.)

Так назывались каюты на больших стругах.

Здесь: товарищ, сослужитель.

Русское название Нарвы.

Вид обуви, пращуры ботинок.

Котелок.

В то время один серебряный талер равнялся двум медным.

Так точно (нем.)

Карл I Стюарт, казнённый 30 января 1649 года в Лондоне.

Выдающиеся голландский и французский полководцы XVII века.

В 1637 году донские казаки после осады взяли штурмом прекрасно укреплённую турецкую крепость Азов.

Закрытый шлем с козырьком.

Остров.

Ужинать.

Здесь и далее цитируется по: В. П. Адрианова-Перетц. Исторические повести XVII века и устное народное творчество // ТОДРЛ (Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы).

Так на Руси называли водку.

Женская нагрудная короткая одежда без рукавов.

В XVII веке – высший класс русского купечества.

Русское название серебряного талера.

Искажённое от Эскалибур – меч легендарного короля Артура.

Пустослов, говорящий безрассудные речи.

Сыть – мёд, разведённый кипятком.

Вором да лентяев.

Наушник, клеветник.

Иван Андреевич Голицын был женат на Ксении Ивановне Морозовой, сестре царского свояка и воспитателя, обладателя высшего воинского звания царства – дворового воеводы, всесильного боярина Бориса Ивановича Морозова (женатого на младшей сестре царицы Анне).

Пятидесятники, в отличие от сотников, имели укороченный протазан.

Цитируется по: Кудрявцев И. М. Две лирические песни, записанные в XVII веке // Труды отдела древнерусской литературы. – М., Л.: Изд-во АН СССР, 1953.

Так до 1893 года назывался Даугавпилс.

Круглый, крупный.

Не только оружием (лат.)

Горе побеждённым (лат.)

Глухарь.

Шлем восточного типа.

До известного указа Петра I новый год в России начинался 1 сентября.

Герцогу не простили смелого поступка: ночь с 29 на 30 сентября 1658 г. шведские войска захватили Митаву и пленили Якоба Кетлера.

Легкоконный, формировался из дворянской конницы, в основном выполнял охранные и разведывательные функции.

Только 1 июня 1657 года Фредерик III подписал манифест, объясняющий населению необходимость ведения войны со Швецией.

Тёплый овечий кожух, зимняя верхняя одежда стрельцов.

Пустомеля.

Башня Нарвского замка высотой 51 метр.

Многоствольные пищали, или, выражаясь современным языком, – малокалиберные многоствольные орудия залпового огня.

Договор о перемирии между Россией и Швецией был заключен 20 декабря 1658 г. в д. Валиесари (близ Нарвы).

Дерпт, современный Тарту.

Стрелецкий полуголова командовал 500 стрельцами; это звание соответствовало подполковнику.

После размолвки с царём в июле 1658 г. патриарх Никон удалился из Москвы в Воскресенский Новоиерусалимский монастырь.

Зимний мясоед – пора свадеб, начинается через несколько дней после Рождества и заканчивается перед Масленицей. На Руси этот период назывался «свадебник».

Прекрасно образованный и любимый народом царевич Алексей Алексеевич внезапно скончался 17 января 1670 года, меньше месяца не дожив до своего шестнадцатилетия. После смерти царевича появились два самозванца, выдававших себя за него Во время восстания Степана Разина казаки утверждали, что царевич не умер, а находится у них, его прозвали «Нечай» (т. е. нежданный). Это имя стало боевым кличем восставших.

Цитируется по: Русская историческая песня. Ленинград. Советский писатель. 1987 г.

1661 год.