Три часа ночи. Одеяло-укрытие предательски сползло с края кровати. Через шерсть покрывала фонарик отдает красным светом. А под одеялом происходят морские баталии, жгучие ссоры между моряками и ураганы переворачивают лодку. Немыслимые животные табунами проходят по простыне, и воздушный шар вот-вот упадет прямо на подушку, поранив щеку главного режиссера-постановщика, который светит в книгу Жюля Верна фонариком, заставляя ее оживать прямо здесь и сейчас под его одеялом. В комнату заходит мама:

– Почему ты не спишь?

– Не могу. Пятнадцатилетний капитан чуть не погиб.

Брызги морских волн высыхают на лице режиссера солеными струйками слез. Режиссеру двенадцать, точнее, почти тринадцать. И он самый эгоистичный в мире режиссер: он делает картины только для себя самого, никогда никому не показывая телевизионную ленту собственного воображения. На улице лето, душное днем и прохладное ночью. Мама оставляет режиссера в покое.

Если бы мама знала, что режиссер через тринадцать лет решит отправиться бороздить моря и океаны, она предпочла бы сжечь книги Жюля Верна.

Через тринадцать лет я стала юристом, который бросил свою карьеру и уехал в путешествие без обратного билета.

Зачем московский юрист с престижным образованием, опытом работы и карьерными перспективами завершил все суды, передал серые скоросшиватели, набитые документами, коллегам, сложил рюкзак и отправился покорять океан? Совершал ли он побег? Может быть, он не справился с возложенной на него ответственностью? Не мог реализовать чьих-то ожиданий? Он был слабым для судебных боев? Чего он искал в глубине океанской воды? Какие вопросы мучили его?

Я очень часто задавала себе вопрос: зачем живет человек? Создан ли человек для счастья или для того, чтобы тянуть лямку нелюбимой работы, словно бурлаки на Волге? Дается ли призвание в качестве уникального таланта или у человека есть право самому определить свое предназначение? Что важно сделать в жизни: стать важной шишкой, собрать побольше монет разных стран, разбогатеть, увидеть рассветы всех континентов, создать семью, гонять с детьми мяч по двору, добиться известности, утешить старика, научиться играть на саксофоне? Как отличить самородок от золота Дураков, а свет солнца от искусственного освещения инкубатора? Кто решит и подскажет?

Как много соблазнов и страхов на пути поиска ответов. Кем-то пройденные пути, что берутся за образец. Кем-то возведенные на пьедестал почета герои. Кем-то нарисованные картины жизни, что преподносятся как идеал.

В шесть лет я приковывала к школьной парте свое неугомонное тело, жаждущее играть в лесу, купаться в речке, бегать по горам. В шестнадцать отправилась в университет, чтобы познать созданную человеком систему законов и правил. В двадцать начала участвовать в разборках компаний, выпускать акции корпораций, делая кого-то еще богаче, копалась в грязном белье разводящихся бывших супругов. Не я придумала эту систему периодизации жизни: школа – университет – работа. Я не знала, кто ее придумал. Мечтатель внутри задавал вопросы, но никто не давал ответа.

Внешне все было красиво и прилично, а внутри пустота. Я не видела смысла в своей ежедневной деятельности, несмотря на результаты в судах, мне казалось, что все эти выигрыши-проигрыши не имеют решительно никакого значения. Несколько судов действительно соответствовали моим ценностям, но большинство дел я вела, потому что должна была их вести, ведь клиенты за это хорошо платили компании. Иногда мне казалось, что я больна какой-то неизлечимой болезнью, которая крадет жизненные силы. Я не знала, как можно жить иначе. Я не знала, как понять, кем я хочу работать и какие проекты создавать. Во мне было много «надо» и мало «хочу». И главное, времени, чтобы разобраться с тем, что для меня по-настоящему важно, было очень мало. Все вокруг твердили: «Не дури! Продолжай в том же духе. Зачем тебе эти поиски? Живи нормально. Тебе нужно оставаться стабильной!» – и в том же духе. После таких разговоров хотелось разве что удавиться. Когда я заходила в тупик, то представляла себя летящей с Большого Каменного моста в холодную осеннюю воду Москвы-реки, и эти секунды полета до последнего вздоха пугали слепым отчаянием. Но я искала другие выходы.

Внутренние неразрешенные терзания не давали мне спокойно жить. Они заставляли сомневаться в верности выбранной дороги, такой очевидной, но такой чужой. Я чувствовала: время утекает, как вода из дырявого ведра, а ответы не приходят сами по себе. Во мне долго боролись юрист и мечтатель. Я чувствовала, как глина, из которой я была слеплена, затвердевает с каждой минутой и совсем скоро обожжется в огне юридических войн, станет кирпичом, и тогда не будет дороги назад. Достроенная тюрьма примет в свою одиночную камеру неспокойного мечтателя-бунтаря, приговоренного к пожизненному заключению, и приставит к дверям охрану. Он больше не напишет ни строчки, не взбаламутит планы на будущее, не ударит по гитарным струнам. Но я сжалилась над мечтателем и этим путешествием разрушала тюрьму, которую сама же и возвела для него.

Юрист и мечтатель внутри меня договорились между собой следующим образом.

– Ладно, – сказал юрист бунтарю летним днем. – Скажи, как ты хочешь найти ответы на свои вопросы?

– Мы пойдем и спросим море и звезды, растущие деревья, крестьян, работающих в поле, ветер, старых женщин. Кто-то же должен знать ответы.

– План сомнительный, – ответил юрист. – Но я сам порядком устал дышать городским смогом и слушать вердикты судей.

Так я решила отправиться в путешествие, чтобы путем проб и ошибок, следуя интуиции, изучая других людей, найти ответ на главный вопрос: как прожить жизнь?

Однажды я прочитала историю семейной пары из Санкт-Петербурга. Сначала они арендовали лодку и ходили по морям-океанам во время отпусков. Потом они решили перейти Тихий океан. Начиная авантюру, они не планировали покидать город и сушу навсегда, но жизнь на лодке им понравилась, и вскоре они приняли решение поселиться на яхте. Они продали свою городскую квартиру и приобрели небольшой корабль под парусами. У них к тому времени уже было двое детей, которые тоже стали моряками. Третий ребенок появился на свет уже на лодке. Пара рассказывала, что начать путешествовать на яхте не так уж и сложно. Для этого не нужно становиться олигархом или его женой. Нужно просто попроситься на лодку к капитану, у которого есть свободная каюта и потребность в команде. Они также давали список портов по всему миру, где капитаны охотно набирают моряков. Ближайшим ко мне портом оказался Гибралтар. Со времен школьных уроков географии и песни Бутусова «Гибралтар – Лабрадор» в фильме «Брат 2» Гибралтар не давал мне покоя. Кусочек Англии рядом с Испанией. Город-порт. Что такого привлекательного есть на этом клочке земной тверди, что заставляет петь про него странные песни?

Я проверила информацию о Гибралтаре. Оказалось, что Гибралтар – одно из самых лучших мест в Европе для поиска корабля, совершающего кроссатлантический переход, наряду с испанскими Канарскими и португальскими Азорскими островами. Каждый год в ноябре на острове Гран-Канарья стартует Атлантическое ралли, которое заканчивается на острове Сент-Люсия в Карибском бассейне. В октябре капитаны прекращают ходить по Средиземному морю, где европейской зимой становится прохладно, и устремляются к берегам Карибских островов, пока на Атлантическом океане не начался сезон ураганов. Лодки, которые не имеют амбициозных планов на победу в регате, комплектуют команду прямо на месте старта. В ноябре из Гибралтара на Канарские острова уходят десятки лодок. С октября по январь многие яхты, планирующие пересечь Атлантику, швартуются в Гибралтаре, закупаются провиантом, ищут команду для перехода, потом идут в Марокко, оттуда в Кабо-Верде, затем отправляются на Карибы.

Капитанам для долгого перехода всегда нужна команда. Круглосуточно кто-то должен следить, что делается на океане, также нужно готовить, убираться, что-то чинить. Да и месяц в одиночестве мало кому хочется проводить, разумеется. Что касается отбора моряков, на форумах я встречала истории о том, как капитаны брали себе на борт людей прямо в день выхода в плаванье и учили вновь созданную команду навигации прямо во время похода. Кто-то из капитанов предпочитал сначала пожить в порту со своей будущей командой. Кто-то выдвигал невероятные требования, кто-то не имел их вовсе. У каждого капитана свои ожидания от путешествия и компаньонов, четких критериев и правил отбора не существует. Люди есть люди, и у каждого свой устав. Готовиться к общению с капитанами как к собеседованию на работу было бесполезно. Я подумала, что мы либо найдем общий язык, либо нет.

Можно также заранее через специальные сайты для капитанов и моряков найти яхту, где нужны люди на борту. Но мне хотелось сделать это на месте: добраться до знаменитой Гибралтарской скалы, прийти в порт, посмотреть своими глазами, как люди живут на лодках, пообщаться с капитанами всех континентов в местных барах и найти команду по душе. Я надеялась на смекалку, умелые руки и удачу.

Я посмотрела невероятное количество видео с морских регат. Моряки очень много работали на кораблях и уставали физически. Это было мне необходимо. К тому времени я эмоционально устала от бесконечных контактов с людьми в большом городе, от выполнения социальных ролей, от нескончаемого потока общения. Мне хотелось окунуться в тяжелую физическую работу, чтобы тело победило слишком много думающую голову.

Я хотела отправиться в путешествие через полгода. Ни слова никому не сказав, я стала продумывать план А и план Б, медленно, но верно подготавливала себя к морской жизни. Я плавала в бассейне по три раза в неделю, откладывала деньги с каждой зарплаты на шестимесячный вклад, который я планировала закрыть перед самым отъездом. Я читала книги о море, вечера проводила на сайтах о морских узлах и навигации, мониторила агрегаторы, продающие билеты.

Мой план встречи с океаном был прост. Я собиралась прилететь в Барселону, проехаться вдоль южного побережья Испании по берегу Средиземного моря и в порту Гибралтара найти лодку, которой требуется моряк.

Как только решение было принято, я стала бредить океаном, как если бы он был моим возлюбленным, с которым мы оказались в разлуке. Мне хотелось слушать океан, смотреть на него, отдавать мои ступни его холодным ласкам, присутствовать в его буре, страшась и моля пощады, трогать скользкие спины дельфинов, наблюдать черепах, чей возраст равен возрасту Чарльза Дарвина, если бы он дожил до наших дней. Я мечтала встретиться с огромным китом, который любит проплывать под кормой лодок и бить хвостом о гладь воды. Хотела узнать, что чувствует человек, когда рядом с ним медленно скользит треугольный плавник. Я желала обладать навыками портовой жизни и тайными знаниями моряков о приливах и отливах, навигации, управлении судном.

И пока я была вдали от него, океан вливался в мою жизнь зелеными и синими куртками пассажиров в метро, принтами якорей на фривольных майках студенток, полосатыми тельняшками, висящими в витринах московских военторгов, сведениями о регатах, фильмами Жак-Ива Кусто, которые превратились в ежевечерние просмотры. Я засыпала, убаюканная мечтами о волнах, бьющих о скалы, о волнах, заблудившихся в открытом море, гуляющих целый день по просторам водной глади, не встречая никаких преград, о волнах, накрывающих судна всей своей тяжелой массой, загоняющих команду в трюм и вдохновляющих на веру в бога лучше самого красноречивого священника на твердой земле. Мне хотелось тяжелого одиночества и стихии. Мне хотелось драить палубу и ворочать ящики с провиантом, ставить паруса и укреплять шлюпки по бортам. Мне хотелось уставать, молчать, мерзнуть и смотреть на океан.

Я понятия не имела, что необходимо для жизни на лодке.

Я не знала, сколько продлится мое путешествие, и безумно боялась забыть какие-то важные вещи, без которых в походе невозможно обойтись. Тогда мне казалось, что такие вещи существуют, пока я не поговорила с парнем, который путешествовал на мотоцикле около полугода. Он сказал, что лучше не взять что-то, чем тащить с собой вещи, которые жалко будет выбросить. Он рассказал, как провез через всю Азию палатку, в которой спал лишь однажды, но не выбросил ее, потому что она была очень дорогой. Она прибавляла пару килограммов к его багажу. Этот разговор поменял мое восприятие путешествия: я поверила, что можно путешествовать налегке и не мучиться из-за отсутствия вещей. После этого разговора из моего багажа были исключены книжки в дорогу, палатка, коврик для йоги, массажная расческа.

Я стала изучать форумы мореходов. Все в один голос говорили, что без непромокаемой ветрозащитной куртки, штанов и резиновых сапог нечего делать в море.

Вместо новогоднего платья и шпилек я приобрела красную куртку с защитой от ветра, непромокаемый комбинезон и сапоги, которые не пачкают палубу. Мой гардероб состоял из теплой шапки, пары джинсов, термального костюма, лосин, двух юбок, двух кофт из филса, свитера, одного платья, кожаной куртки, пары маек и нескольких комплектов нижнего белья. Все это я скрутила рулончиками. Никаких вакуумных пакетов у меня не было, хотя они действительно экономят место в рюкзаке и могут сберечь одежду сухой во время дождя.

В моем арсенале также была аптечка с йодом, активированным углем, смектой, бинтом, солнцезащитным кремом и антигистаминными препаратами. В боковые карманы я положила небольшую расческу, зубную щетку, скотч, фонарик, пару пакетиков овсяной каши, батончики мюсли, термокружку и бельевую веревку.

Я уложила российский паспорт вместе с его ксерокопией в пакет и замотала все это скотчем. Друг принес мне электронную книгу, а подруга подарила плеер с русскими песнями для ностальгии. Электронная книга была открыта мной лишь дважды за все путешествие, а вот плеер иногда очень радовал.

Весь мой багаж составил около пятнадцати килограммов. Все уложилось внутрь рюкзака, правда, он был похож на огромную палку докторской колбасы, перетянутую ниточками.

Я совсем не переживала о любимых вещах, которые оставляла в Москве. Да, мне нравилась моя привычная обстановка, мне нравились мои картины, тибетская поющая чаша, фотографии, книги, велосипед и ролики. Но разве я не хотела перевернуть свою жизнь с ног на голову? Мне хотелось легкости и свободы от вещей из моего обычного мира.

Я забронировала отель в Барселоне на две ночи. После Барселоны я решила ориентироваться по ситуации.

Тридцатое ноября. Пальцы быстро стучали по клавиатуре. «На основании всего вышеизложенного прошу суд…» и в том же духе. Работа превыше всего. В ночь перед вылетом я последняя ушла из офиса и зашла в квартиру за три часа до выезда в аэропорт. Я готовилась к этому путешествию полгода и пятнадцать минут: уложила приготовленные вещи в пятидесятипятилитровый рюкзак и на оставшееся время провалилась в сон.

Проснулась без будильника, разбудила младшую сестру, мы наскоро позавтракали и отправились в аэропорт. Я уезжала инкогнито. Только близкие люди знали о моей мечте пересечь Атлантику на попутном паруснике: младшая сестра, мама, несколько друзей.

По дороге в аэропорт мы с сестрой судачили и смеялись как ни в чем не бывало, обсуждая события из студенческой жизни младшей, детективы на моей работе, и совсем немного заглядывали за ширму будущего, интересуясь, как там все будет после отъезда.

Москва была спокойна. Ранним утром она, заспанная, уставшая еще век назад, не гнала меня и не пыталась удержать, она просто была со мной. Странное дело, но я чувствовала себя мужем Москвы. Причем очень драматичным. Который больше не знает, чего он хочет от жены. Когда брал в жены, знал и верил, что это навсегда и по любви. Потом чувства стали угасать, Москва перестала радовать, но попробовать жить по отдельности не хватало мужества. Куда же без нее? Она же была такой недосягаемой девять лет назад, такой яркой и радостной, потом покорилась, поверила и познакомила с нужными людьми. Как такую жену бросать? И муж ей безбожно изменял. То подбирал себе деревни, то экзотические мегаполисы, но всегда возвращался к ней с тоской по утраченному раю. Москва знала тонкие струны моей души получше самого талантливого скрипача. И вот сейчас, когда муж нашел в себе силы разъехаться, она поступила мудро и не держала меня. Я была благодарна за это спокойствие.

В аэропорту я обняла сестру до сдавленных ребер. Так сильно и долго, когда кажется, что вообще никогда не раскроешь объятий, и никто не решается первым отнять рук. Я внезапно осознала: не знаю, когда смогу обнять ее в следующий раз.

К таможенному контролю подошла длинноволосая рыжая девушка двадцати пяти лет от роду. Она занималась юриспруденцией и разоблачением мошеннических схем, рисовала дилетантские карикатурные портреты пассажиров в метро, читала взахлеб и писала в стол, делала волшебную сладкую вату и училась крутить сальто назад. Я ли это была?

Самолет прорвался сквозь скверно простиранную грязно-серую перину облаков к голубому небу и солнцу. Мой год, в котором не было ни одного дня лета, начался.

Я начала свое путешествие в Барселоне. Аэропорт Барселоны ночью был тих и безлюден. Испанский воздух свободы и приключений действовал на меня как веселящий газ. Одурманенная этой вольностью, я вышагивала по коридорам, интуитивно следуя к выходу в город, где планировала окунуться в угар джаз-баров, съесть глазами имбирные пряники зданий Гауди, не ложиться спать никогда и танцевать, как ни разу не танцевала. В предвкушении выхода из аэропорта в зимнюю испанскую ночь я шагнула на эскалатор и через тринадцать секунд оказалась на подземной парковке. Выход в город откладывался, потому что я заблудилась.

Все, кто путешествовал со мной, знают, что география, карты и навигация – это не мой конек. Я могу заблудиться в Питере, в котором была раз тридцать, чуть не опоздать на посадку в самолет из-за сложного для моего понимания строения аэропорта, могу ждать такси у другого выхода. Спасибо моим друзьям за понимание и терпение, иногда такие ошибки просто невероятно раздражают. Даже меня саму.

Но иногда, когда я теряюсь, происходят встречи, ради которых стоит теряться.

Я повернулась вправо-влево и встретилась глазами с девчонкой, такой же потерянной, как и я. Она неуверенно улыбнулась, а я улыбнулась в ответ. Мы решили найти выход вместе и доехать до города. Потеряшку звали Ниной. Она оказалась бразильянкой, которая уехала в Ирландию, чтобы получить опыт жизни в чужой стране, выучить язык, побывать в Европе, заглянув в Испанию, где она прожила несколько детских лет.

Мы сели на автобус до города. И Нина в первую минуту нашего знакомства начала подшучивать надо мной на хорошем английском. Обычно люди стесняются шутить над кем-то при первой встрече. Потеряшка не стеснялась, тем самым проложив тропинку к моему сердцу. Очень люблю таких людей. Они, словно реализуя принцип взаимности, дают мне разрешение шутить над ними. Если подбираются шутники одного уровня, можно играть в теннис или волейбол, пока кто-то не пропустит словесный гол. С Ниной всегда надо было быть начеку, чтобы ответить на шутливый выпад, иначе проиграешь ей партию в теннис, где мячом служит ирония, и она не захочет больше играть как со слабым партнером. Но, похоже, она увидела во мне достойного компаньона по дружескому матчу, закидывая шутками, относящимися к моей персоне, словно машина для подачи теннисных мячей. Ловко орудуя шпильками иронии, мы не заметили, как докатились до известной улицы Барселоны, Рамблы. Пора было выходить.

В Барселоне Потеряшка планировала задержаться три дня, а потом отправиться на север Испании. Наши планы совпадали в части Барселоны. В итоге мы провели три дня вместе, практически не расставаясь. Мы гуляли по Барселоне, ездили на велосипедах, искали фонтан Шакиры, ели кислые мандарины из центрального парка, угорали в барах, танцуя, как никогда не танцевали.

В последний день наших барселонских каникул я предложила Нине сходить в известный джаз-бар Харлем. Для меня все бары делятся на алкогольные и музыкальные. И в тех и в других могут играть группы. Но в алкогольные бары гости приходят пропустить стаканчик под аккомпанемент гитары и саксофона. В музыкальных барах, ради того чтобы остаться слушать дуэт гитариста и саксофониста, заказывают стаканчик. Харлем был из вторых.

В Харлеме чувствуешь себя сотворцом музыки, потому что граница между выступающими и посетителями бара довольно условная из-за джем-сессий. Во время джем-сессий музыканты постоянно меняются, каждый гость может поиграть в группе или спеть у микрофона. Просто подходишь, например, к пианино, когда захочешь. И предыдущий музыкант, понимая твои намерения, доигрывает вариацию и уступает тебе место.

Публика там подбирается тоже необычайно талантливая. Можно спокойно общаться с соседом за барной стойкой. По профессии он журналист или инженер. Вы говорите о чем-то, а потом начинается джем. Он извиняется за прерванный разговор. Отставляет пиво в сторону, встает со своего барного стула, проходит к сцене и садится за фортепиано. Вы слышите импровизацию на тему Чаттануги-Чу-чу в исполнении вашего соседа-журналиста или соседа-инженера и диву даетесь. А потом он идет к микрофону. Оказывается, что он еще и поет. Окончив концертную деятельность, он скромно возвращается к барной стойке и допивает свое пиво. Такие дела.

Итак, мы прошлись по переулкам ночной Барселоны и протиснулись в небольшое помещение Харлема. Народу было битком. Нина озиралась по сторонам с ностальгической улыбкой человека, с которым случилось дежавю, а потом сказала: «Кажется, я здесь была!». Оказалось, что ее мама была продюсером испанской джазовой группы. Когда Нине было три года, они с мамой жили в Испании, группа часто играла в Барселоне и непосредственно – в Харлеме. Нина, будучи трехлетней малышкой, устраивала балы кукол на полу Харлема во время репетиций. В тот вечер повзрослевшая Нина знатно танцевала на этом самом полу. Русская показала бразильянке бар в Испании, в котором бразильянка, будучи маленькой, играла в куклы.

Это было какое-то невероятное совпадение, красивое, как узоры калейдоскопа, и трогательное, как искренность ребенка.

На следующее утро я пошла провожать Нину на поезд. По дороге Нина обмолвилась, что она через месяц будет работать волонтером в буддийском монастыре рядом с Лиссабоном в городе Синтра. Я планировала через месяц быть уже в открытом океане на лодке, которая идет на Карибские острова. Я сказала Нине, что мечтаю побывать в Бразилии. Она ответила: «Ты должна приехать в Бразилию, когда там буду я. И ты будешь жить в моем доме».

Мне было очень грустно с ней прощаться, потому я ухватилась за эту идею как за спасательный круг. У меня появилась уверенность: что бы со мной ни случилось, я знаю место на другом континенте, где мне будут рады. Мы обнялись со слезами на глазах и тихой радостью в сердце. Поезд уже мчал Нину на север Испании, когда я забросила рюкзак на спину и отправилась вон из города, чтобы начать автостоп к Гибралтарской скале.

Честно говоря, на тот момент я путешествовала автостопом только один раз в жизни на трассе Москва – Санкт-Петербург. Прожженные автостоперы называют эту трассу «автостоп для чайников». Каждая вторая машина идет до Санкт-Петербурга, каждая третья готова подхватить тебя. Кроме того, тогда я путешествовала вдвоем с американцем, который собаку съел в автостопе. Он был большой и сильный, и с ним я ничего не боялась. До Санкт-Петербурга мы сменили всего две машины: доброго таксиста и сумасшедшего водителя грузовика. Водитель грузовика был лыс, двухметров, говорил на пяти языках, обожал проституток, еду и свободу именно в такой последовательности. Прямо под Питером у нас пробило колесо, и водитель вместе с моим товарищем-американцем его меняли. Несмотря на это, до Санкт-Петербурга мы добрались очень быстро: утром мы выехали из Москвы, а вечером того же дня были в Питере. Неплохо для первого раза.

Теперь мне предстояло выйти на трассу в одиночестве. Я слышала, что автостоп в Испании хуже питания африканских детей. Испанцы лучше будут возить воздух. Никто не понимает идеи разделить свою машину с незнакомцем или незнакомкой, даже если свободных сидений в машине навалом. Я решила проверить это на себе, потому что очень люблю идею автостопа. Во-первых, это про людей и взаимовыручку. Ну серьезно, если нам по пути и у меня есть свободное место в авто, почему не подбросить человека? Во-вторых, это про доверие. Я люблю людей и хотела бы жить без страха угрозы своему существованию от какого-нибудь другого индивида, где бы я ни находилась. В-третьих, когда у меня много энергии, автостоп – это весело. Можно проехаться с бизнесменом, сапожником, фермером, режиссером и музейным работником за один день и набраться новой музыки, лексикона, названий книг, имен комиков и историй из чужих жизней.

В теории все было гладко, но на практике я дико стеснялась и боялась начать свой первый одиночный автостоп. У меня не было знания испанского, таблички с названием города и, что самое главное, смелости выйти на автобан с поднятой рукой. Я достала из потаенного кармана золотое колечко, похожее на обручальное, и надела его на безымянный палец правой руки для безопасности. Не знаю как, но, говорят, это работает на подсознательном уровне.

Вокруг меня был урбан. Заводы тянулись к солнцу нагромождениями труб разных диаметров и длин, квадратные коробки складов серыми кубиками лежали до горизонта, заспанные люди в синих робах и оранжевых пластмассовых касках что-то грузили, где-то подвозили товар, с кем-то ругались. Мимо пролетали трейлеры и легковушки, велосипедисты и бегуны. Солнце стремилось в зенит. Надо было действовать. Я вышла на трассу в сторону Валенсии. Буквально через три минуты возле шиномонтажа мои глаза встретились с глазами старичка на старом маленьком «Фольксвагене». Увидев мое замешательство, он сам предложил меня подвезти. Я за пять секунд первичного восприятия оценила его как очень милого и беззлобного. Возраст около восьмидесяти лет, болезнь Паркинсона сотрясала его голову и руки, на заднем сиденье покоилось детское кресло.

Я открыла заднюю дверь, бросила рюкзак рядом с детским креслом, сама села вперед, пристегнула ремень, улыбнулась своей дежурной походной улыбкой, и мы тронулись. Волна радости обдала меня с ног до головы. Я в Испании, одна, стоплю, разрушая стереотипы об испанцах, которые не подбирают на дорогах.

Мой испанский был очень плох, кроме стишка про мистера Тыкву и знания названий направлений движения на испанском я могла только поздороваться. Дедуля что-то лепетал на своем родном, я пыталась ему отвечать, добавляя к английским словам окончание – сьон. Он понял, что по-испански я не говорю. Мне хотелось его переубедить, но стишок про мистера Тыкву был единственным в моем арсенале, который я знала назубок. Озвучивать я его не решилась. Дедуля замолчал, а потом спросил что-то про мое колечко на правой руке. Я ответила, что я, мол, замужем, и мой муж ждет меня в Валенсии. Но он наверняка не понял. Еще какое-то время мы проехали молча. Я с открытым ртом смотрела на окружающие пейзажи. Вдалеке справа высились холмы с шапками облаков на их гордых головах. Внутри них, наверное, жили духи средневековых менестрелей и ночами играли на дудочках. Слева иногда проглядывала рябь Средиземного моря. Я разглядывала луга фиолетового чертополоха из окон машины и не верила своему освобождению, пока не почувствовала трясущейся руки на моей ноге. Я даже не испугалась. Посмотрела на свою ногу, потом исподлобья на своего водителя-дедулю. Я увидела, как он тянется своей трясущейся головой к моему лицу и говорит нараспев «амоооор». Это испанское слово я знала. Следующие пару секунд были уроком русского мата, крепкого как водка, для испанского дедули. Я потребовала остановить машину. Деда с равнодушием пожал плечами: нет так нет. Жучок, пыхтя масляными испарениями, остановился на обочине. Я быстро вылезла из машины, забрала рюкзак с заднего сиденья. Вид детского кресла не давал мне покоя.

Маленькая машинка покатила дальше как ни в чем не бывало, а я стояла на трассе, не испугавшаяся, но шокированная. И только два вопроса были в моей голове: есть ли у дедули бабушка и как он может поддерживать такой высокий уровень уверенности в себе в его возрасте?

После озер фламинго я продолжила медленно, но верно двигаться к Гибралтару. Следующей остановкой на пути был город Валенсия. Мне хотелось добраться до Валенсии в идеале за один день.

Две милые аргентинки подвезли меня до скоростной трассы на Валенсию на игрушечной розовой машинке, в багажник которой мой рюкзак еле поместился. На трассе никто меня не подбирал. Легковушки и грузовики пролетали мимо. Камушки щебня, вылетающие из-под колес, больно ударяли по ногам. Я чувствовала вибрации проносящихся трейлеров, порывы воздуха толкали меня вместе с рюкзаком из стороны в сторону, нужно было быть очень осторожной. Я знала, что автостоперы чаще страдают не от рук сумасшедших водителей-маньяков, а от собственной невнимательности на дорогах во время переходов и ходьбе по обочине. Мне было страшно оказаться в числе раненых путешественников.

Я шла вдоль трассы с поднятой рукой два часа. Некоторые автостоперы советуют в таких случаях «подкормить» дорогу. Я в это не верила, но решила попробовать. Я «скормила» дороге половину своего инжира и шоколадки, но сытая дорога все равно отказывалась везти в Валенсию. Хотя, возможно, дорога просто не любила шоколад и инжир.

Я устала и хотела спать. Мне надоело бояться шума и толчков проезжающих грузовиков. Знакомиться ни с кем не хотелось. По отработанной схеме я дошла до ближайшей деревни. Казалось, что народ вымер. В единственном кафе никого не было, кроме старенького продавца. Старенький продавец сказал, что поблизости есть только отель для дальнобойщиков, до ближайшей станции с поездами, которые могут домчать меня в Валенсию, пятнадцать километров. Первый поезд поедет в Валенсию только в девять часов завтрашнего утра. Я решила переночевать в отеле, потратив деньги, а не собственную энергию, количество которой стремилось к нулю после долгого дня с крайне удачным и крайне неудачным автостопом. Из последних сил я притащила уставшее тело в отель для дальнобойщиков, поднялась в свой номер и заснула богатырским сном.

На следующее утро я проснулась ни свет ни заря и пешком отправилась на железнодорожную станцию, расположенную в пятнадцати километрах от отеля дальнобойщиков. Автостопа не хотелось, а вот пройтись по апельсиновым садам, заглянуть в парочку испанских деревень было самое то. В начале моего пешего дня я думала о том, как напишу письмо своей сестре о путешествии. В письме будут изложены мои открытия и советы о том, как нужно путешествовать с рюкзаком.

Через пять километров я перестала строить из себя бодрого походника-мессию, готового раздавать советы. Мое тело во время автостопа вперемешку с ходьбой не успевало привыкнуть к нагрузкам, потому что оно то шло, то сидело. Не происходило погружения в ходьбу достаточно глубоко, чтобы прочувствовать настоящий вес рюкзака. Левое плечо было нагружено больше правого, на ступнях появились первые настоящие мозоли. Поясница ныла. Очевидно, что мой рюкзак был уложен неправильно, но переложить его не было времени. Да и, признаться, я не знала, как правильно укладывать рюкзак.

Кем я себя тогда возомнила? Я всего пару дней находилась в путешествии. Какие советы я собралась давать своей сестре? Через десять километров я поняла, что мне стоит в первую очередь перестать мнить о себе невесть что и прибавить темпа, если я собираюсь успеть на поезд до Валенсии.

А раньше мне казалось, что путешествовать автостопом с рюкзаком – это очень дешево и просто. Идешь себе, идешь с рюкзаком, когда захотел – разбил палатку, кто-то на авто подбросил, накормил, приютил – красота. На самом деле это не совсем так. Денег действительно тратишь не очень много. Тратишь себя самого. На ходьбу. На преодоление препятствий в виде уверенных в себе дедуль. На поддержание себя в хорошем настроении, когда устал, а до места-цели еще десятки километров, и никто не берет на дороге. Нужно постоянно генерировать энергию, поддерживать ее количество на высоком уровне, чтобы улыбаться и мыслить позитивно. Никто не хочет подвозить скучных и недовольных. Энергию, которая уже существует в твоем кармане в виде денег, намного проще тратить.

Еще я заметила, что жаловаться – это очень социальная привычка. Она может быть проявлена в полной мере только с кем-то, кроме тебя, со зрителем, у которого хочется вызвать определенную реакцию. Когда путешествуешь в одиночку, некому пожаловаться и неоткуда ждать защиты. Пропадает и сама необходимость жаловаться. Через несколько дней одиночного преодоления препятствий я заметила, что перестала себя жалеть. Некому было выслушать мои сокрушительные вопли, и они просто перестали возникать за ненадобностью. Очень удобный инструмент по самопомощи, надо признаться.

Несмотря на очевидные минусы одиночного путешествия с рюкзаком, я не согласилась бы променять его на чемодан и автобусные туры. Потому что странные встречи, интересные разговоры и приключения водятся там, где нет гидов, мягких кресел и заранее забронированных гостиниц. Приключения будоражат и заставляют меня чувствовать себя живой. Так зачем мне лишать себя жизни?

На экспресс в тот день я все же успела. В уютной обстановке испанской электрички я осознала, насколько счастлива. Прямо сейчас. У меня были время и возможность путешествовать. Я могла просыпаться в разных местах, видеть разных людей, чувствовать ветер кожей. Мои руки перманентно пахли можжевельником и были липкими из-за апельсинового сока. Мне нравилось слушать испанскую речь. Мне нравилось обнимать деревья, находиться в местах, где я оказывалась телом, мыслями и душой. Мне нравилось наблюдать, молчать, улыбаться, чувствовать боль в плече, вдыхать этот зимний испанский воздух, подставлять лицо солнцу, открывать руки для объятий, перестать торопиться, но везде оказываться вовремя, просто быть живой. Мне казалось, что жизнь верна по определению. Все решения, принятые и непринятые, верны, потому что они привели меня к торжеству радости бытия без тягостных раздумий о смысле жизни. После этих пятнадцати километров пешком по земле мне было просто радостно, что я – это я, и все на свете существует таким, какое оно есть. Во мне растворилось желание усовершенствовать и изменить что-либо в окружающей меня действительности.

Я спрашивала себя: смогу ли я сохранить это ощущение жизни в себе навсегда? Перестану ли я бояться конца всего, который непременно наступит? И в более короткой перспективе – как я буду видеть мир после окончания путешествия и когда оно закончится?

Но ответам не суждено было родиться. Моя голова прислонилась к окну испанской электрички, глаза сомкнулись, и я безмятежно проспала до самой Валенсии.

Валенсия была слишком большой, слишком красивой и слишком громкой. Мне было ее невероятно много с самых первых минут нашей встречи. Просторный вокзал, выложенный мозаикой, люди приезжающие, люди уезжающие, люди ждущие, люди спешащие. После одиночного блуждания по деревням я была не готова вновь оказаться в большом городе. Я торопилась к океану, но по дороге в Гибралтар мне хотелось заехать в горную марокканскую Гранаду и морскую Малагу, где жил Пикассо.

Был уже вечер, автостоп начинать не хотелось. Я проверила сайты попуток и нашла одну машину, которая должна была идти прямиком в Гранаду через несколько часов. Я отправила запрос водителю и стала ждать ответа в уличном кафе, попивая арбузный фреш. Было еще солнечно, ветер снимал с деревьев увядшие листья и бросал их на асфальт. На террасу кафе забежал клоун в тельняшке. Он показывал фокусы с исчезновением красно-белого флага. Я видела, что у него есть потайной кармашек в ладони для скрывания флага. Впервые в жизни я не поверила фокуснику. Но все равно дала ему монетку, наверное, из-за тельняшки.

Водитель перезвонил, когда я допивала арбузный сок, смешанный с подтаявшим льдом. Валенсия осталась в моей памяти шумным вокзалом, разоблаченным фокусником и арбузной водой. Больше ничего в этом городе я не увидела, потому что уже через час после моего приезда я уехала в Гранаду на попутке.

За рулем авто был испанский журналист, который переехал жить в Ливан. Он работал на Альджазиру. В Валенсии, Гранаде, Малаге и Мадриде он готовил материалы об испанских выборах и о сирийских беженцах. На моем пути это был первый человек, влюбленный в свою профессию. Новые материалы были ему интересны, он верил в то, о чем писал, и не видел своего будущего ни в чем другом, кроме журналистики.

Рядом с ним тоже хотелось стать журналистом – таким вдохновляющим он был. Благодаря ему я поняла, что тоже хочу стать человеком, который будет самозабвенно любить свою работу. Наверное, профессия важна постольку поскольку. Главное – любить.

Поздней ночью мы были уже в Гранаде. Этот город напоминал мне старика с юной душой. Есть такие старички, они вечно напомаженные, хорохорящиеся, крутящиеся возле молодежи, одним словом, молодящиеся. А есть такие, к которым молодежь сама тянется. В них жажда жизни велика, они бегают марафоны, читают лекции, учат новые языки, путешествуют. Гранада была молода душой. По старинным улицам эпохи мавров разгуливали студенты со всего света, из окон ресторанчиков раздавалась страстная музыка фламенко, бабушки, продающие сувениры, вставляли в волосы крупные красные цветы на цыганский манер, газоны парков были заняты чтецами книг.

Я была зачарована Гранадой, без плана и цели слонялась по ее улицам, бесконечное количество раз теряясь и находясь. Я заходила в кафе, где украшением служили развешанные тут и там огромные свиные ноги и бочки с оливками, смотрела на беззаботных испанцев, выполняющих домашние задания вместе со своими детьми. Вечером я пошла на встречу с барабанщиком, который когда-то играл в том самом клубе Харлем в Барселоне.

Я думала, что музыканты из-за своей профессии счастливее остальных: они в потоке на концертах и во время репетиций, они творят красоту, у них нет начальников, они свободные. Мой знакомый опроверг мои доводы. Уже несколько месяцев он лечился от депрессии. В Харлеме ему не нравилось играть: программа его группы не менялась годами, песни вызывали восторг у слушателей, но больше не вызывали у него самого, гастроли тоже не радовали. Менялись декорации и виды городов, но суть не менялась. С последних гастролей он позвонил родителям и попросил забрать его, он больше не мог вынести сюжета дня сурка. Они забрали его в родительский дом. Так он оказался в Гранаде. Несколько месяцев были похожи на сон: тошнота от антидепрессантов, нежелание делать что-либо, отсутствие сил и интереса к происходящему. Но забота родителей и любовь к музыке сделали свое дело. Когда мы встретились, он уже был барабанщиком в группе, которая играет фламенко. Новый стиль, другие ритмы, вызов на «слабо» и «получится – не получится» растрясли его тоску. Надеюсь, скука и нежелание жить больше его не настигнут, и он выпутается из любых передряг без помощи транквилизаторов. А для себя я поняла, что даже любимая работа не может застраховать от разочарований в жизни.

Из Гранады мы уехали в Малагу вместе с журналистом. В Малаге я сразу побежала в дом-музей Пикассо. После закрытия музея, ошеломленная его работами, я бессмысленно слонялась по улицам Малаги, пока не услышала гитару с аккордеонными переливами. Словно мышь, идущая за дудочкой мышелова, я пошла на звуки музыки и через минуту увидела двух бродячих музыкантов. Они сидели возле собора прямо на мостовой. В открытом футляре для гитары лежала жалкая горстка мелочи. Рядом с футляром спал пес, такой же бродячий, как и исполнители божественных звуков, которые привели меня туда.

Парень был таким же рыжим, как и я, с волосами, заплетенными в дреды. Увидев во мне сестру по цвету волос, он принялся с упоением рассказывать, что в Лондоне его кожа становится белой, в Скандинавии его глаза меняют цвет и превращаются в серые, а в Греции – в зеленые, а сейчас в Испании они снова стали голубыми. А еще на лицо вернулись веснушки, и волосы выгорели почти до оттенка «натуральный блондин». Он играл на гитаре.

В глазах девушки было что-то потустороннее, шизофреничное, сумасшедшее. Она была такой утонченной, с темной кожей и белыми зубами на контрасте, с тонкими запястьями, которые управляли ее ладонями, бегающими по клавишам инструмента. Она была одета в аляпистые штаны и вытянутый свитер крупной вязки. На ней любая одежда выглядела бы хорошо. Наверное, еще лучше она выглядит без одежды. Она держала на коленях аккордеон.

Они были пьяны и довольны. В музыкальных партиях он был лидером, она на подхвате. От него пахло немытым долгое время телом, дешевым пивом и грязными волосами. От нее пахло пылью улицы. Они играли словно завороженные. В момент, когда он начинал перебирать струны, а она растягивать мех, внешний мир для них обоих переставал существовать. Они закрывали глаза и погружались в музыку, становясь самой музыкой. Кроме музыки, ничего не существовало для них в эти мгновения чистого творчества. Когда они играли, от них веяло демонической разгильдяйской свободой. Когда наплевать на требования социума, условности и статусы, внешний лоск и маски. Когда все роли, ужимки и потуги быть кем-то становятся ненужными. Он и она – в первую очередь люди, рожденные на этой планете. Они не работники, не дети своих родителей, не супруги. Они есть. И этого у них было не отнять ни пыткой, ни подкупом. Они просто есть.

Я смотрела на них и думала: ведь и я есть. И пообещала себе помнить об этом всегда: в городе и деревне, перед алтарем и во время родов, в суде, в запарке, на отдыхе, утром и перед сном. Я есть. Я просто есть.

И конечно же, я танцевала под их музыку. Как я могла не танцевать под эту гитару, на которой играл сумасшедший рыжий? Как я могла не танцевать под аккордеон этой темнокожей красотки? Я танцевала с закрытыми глазами, следуя за звуками двух разгильдяев.

В тот вечер я поняла, что меня привлекает в бродячих музыкантах. Это львиная доля обаяния, непринужденности и невозможности их уязвить. Они такие, потому что хотят такими быть. Они ветер в поле, они вода в ручье. Их нельзя удержать контрактом, нельзя заставить играть ту музыку, что им не по душе. Они не вино, их не выстоишь, не подогреешь, не разольешь по бутылкам и не продашь на базаре. Они как родник. К роднику можно прийти напиться и отправиться восвояси. Они птицы, поющие когда вздумается, питающиеся маковыми росинками, не вьющие гнезд.

Рыжий на прощанье обнял меня так крепко, что у меня дыхание перехватило. Музыкант сказал, что отдает мне свою силу, чтобы я смогла перейти океан. Я буду вспоминать эти слова еще много раз в течение года моих странствий. Бродяги знают толк в объятиях. Скорее всего, они больше никогда не увидят человека, который за такое короткое время полюбился. Они обнимаются так, словно это объятие последнее в жизни. И говорят только о том, что считают важным. Наверное, потому, что они избавились от иллюзий, что они властелины времени и что у них есть завтра.

Я удалялась прочь от этого собора, этой мостовой, этой сонной бродячей собаки, ошеломленная встречей с музыкантами не меньше, чем встречей с Пикассо. Вот так бывает: люди, которых я знаю несколько минут, могут дать мне так много, сделав так мало.

От Малаги до Гибралтара было уже рукой подать. Журналист подбросил меня до заправки на выезде из города. Он вытащил из мусорного бака картонку от пиццы, на которой осталась пара маслянистых следов от ветчины. Выцветшим синим маркером он написал на ней заветное слово «Gibraltar», пожелал мне добра и уехал в Мадрид. Уже через две минуты удача улыбнулась, и передо мной остановился маленький испанский автомобильчик. Молодой парень за рулем. Я ни слова по-испански, он ни слова по-английски. Классика жанра. Пальцами я пыталась объяснить: мол, Гибралтар, сигареты, обезьяны, лодки, скала, казино, англичанки. Бесполезно. Я показала карту на телефоне. Он увидел в моем телефоне русские буквы и заговорил на родном: «О, по-русски можно!». Я просияла. За последние две недели я ни разу не говорила по-русски, а тут такая удача.

Нам было по пути. Отлично. Мы разговорились. Андрей уехал из Украины с семьей, когда ему было восемь. Его семья жила недалеко от места чернобыльской катастрофы, здоровье отца ухудшалось из-за этого. Однажды на семейном совете они решили сменить место жительства и уехали в… Буэнос-Айрес. Без языка, без знакомых, без больших сбережений. Уехали в Аргентину, потому что только туда дали визу. Начали с нуля: работали как могли, детки ходили в школу, учили язык, родители трудились в полях, супермаркетах, обрастали бытом и имуществом. Южная Америка – место не безопасное: перестрелки ночами, принцип «если твое мне очень нравится, то это мое». Семья снова через восемь лет решает переехать. На этот раз в солнечную и миролюбивую Испанию.

В Испании проблема безработицы стоит очень остро. Молодые люди не могут найти работу по профессии, нужны знакомые, быть хорошим специалистом мало, нужно знать дядю, друга, подругу, собаку владельца компании, чтобы устроиться на любую работу. Это всем портит жизнь, но заставляет крутиться или философствовать.

Андрей из тех, кто крутится. За несколько лет в Испании он стал дизайнером пальм. Мы вместе придумали пафосное имя для его профессии, на самом деле названия его деятельности как такового нет. Работа заключается в том, что такой «дизайнер» вооружается специальными инструментами: огромный острый нож-лопатка, когти, чтобы лазить по стволу, страховка, ножницы и др., забирается по стволу пальмы и обрезает старые почерневшие ветви, срезает нижние листья кроны и придает пальме форму ананаса. Звучит просто, только на обучение этой филигранной работе уходят годы. Срез должен быть ровным, листья пальмы весят по несколько килограммов, иногда рост ветвей неправильный, тогда нужно долго примеряться с местом отреза, некоторые пальмы вообще никогда не обрабатывались, тогда надо начинать с самого низа, иногда ветки отлетают в тело и впиваются в мышцы, приходится зашивать раны. Нужно быть в отличной физической форме, чтобы работать тяжелым ножом, балансируя на высоте. Надо признаться, Андрей выглядит как Апполлон Бельведерский: мускулы, крепкие руки, широкие плечи.

Основные заказчики дизайнера пальм – русские состоятельные бизнесмены, у которых в Испании есть дома и сады. На обработку пальмы уходит от тридцати минут до полудня в зависимости от ухоженности, размера.

Андрей любит свою работу: работает на себя, приобрел инструмент, никаких тебе начальников, офисов, бумажек, свежий воздух, возможность выбрать время работы, результат виден сразу, моральное удовлетворение.

Я слушала Андрея и радовалась за него: можно годами определяться, чего хочешь от жизни, получить три высших образования, искать ответы в религии, философии, психологии, а можно просто жить, делать лучшее из того, что можешь и что нравится, приносить пользу себе и людям. Я рада была на своем пути встретить украинского парня, который преподал мне урок жизнелюбия и творческого отношения к собственной жизни без изучения креативных методик и советов вроде «Придумай двести способов использования скрепки». Если меня вдруг спросят, кто мой любимый дизайнер, я отвечу вслух: Филипп Трейси, но в душе вспомню Андрея и мой чудесный испанский автостоп.

Проявление отваги и чрезвычайной глупости произошло со мной после того, как добрый украинский парень высадил меня в окрестностях Гибралтара.

До Гибралтара по карте нужно было идти еще километров пятнадцать. Но вожделенную скалу, зиждущуюся на краю света, видно было издалека. Я подумала, чего мне по долгой дороге идти, срежу-ка я и пройдусь полями. Пока я удалялась от магистрали в сторону скалы, мне повстречался темнокожий мужчина с собакой. Он был похож на рояль: цвета смоли, крупный, увесистый и с белыми клавишами зубов. Он широко улыбался то ли мне, то ли вечеру, и облакам, и морю, и тому, что можно вот так просто гулять с собакой. Я махнула ему рукой: мол, я тебя понимаю, я тоже улыбаюсь от того, что хорошо на свете жить, и красиво вокруг, и день был сегодня хороший. Он еще шире улыбнулся в ответ.

Я продолжила идти коротким путем, правда, недолго. Впереди меня вырос забор, украшенный сверху шипами колючей проволоки. Я с прискорбием поняла, что срезать не получится. Я развернулась и поплелась назад, чтобы выйти на ту пятнадцатикилометровую дорогу, про которую еще час назад мне сказала карта. Я ругала себя на чем свет стоит. За час я могла бы пройти пять километров по тому длинному пути, и сейчас осталось бы всего десять. Солнце уже начинало садиться. Когда я теперь попаду в Гибралтар? Попадется ли мне на пути еще один добродушный водитель, готовый меня подвезти, что в Испании с ее неприятием автостопа со мной случалось крайне редко, и если меня подбирали, я считала это огромной удачей. Улыбка сошла с моего лица, сменившись на выражение растерянности и беспомощности. А тот мужчина-рояль все еще выгуливал своего пса. Он увидел мою фигуру, двигающуюся в обратном направлении, и крикнул издалека голосом Луи Армстронга: «Ты потерялась?». Нет, конечно же, я не потерялась, так прогуливаюсь тут со своим пятнадцатикилограммовым рюкзачком. И блуждания мои от дороги к лесу и обратно – это часть вечернего променада. Как же я на себя злилась.

Если честно, я выглядела жалко. С растрепанными волосами и скрюченной от рюкзака спиной, с табличкой «Gibraltar», той самой, картонку для которой журналист вытащил из мусорного бака и на которой виднелась пара жирных следов от пиццы. Мир увидел мою рассеянную непонимающую улыбку и решил: «Нет. Вы только посмотрите на эту самонадеянную тупицу. Сегодня у нее ни одного шанса справиться самостоятельно. А вот этот парень с собакой в порядке. Он-то ей и поможет».

Томас, так звали мужчину с широкой улыбкой, отвел домой своего пса, взял машину и подвез меня прямиком до гибралтарской таможни. Он голосом звезды американского джаза пел за рулем. Томасу было примерно сорок лет. Думаю, примерно двадцать из них он пропел. Томас родом из Африки. Он был из тех африканцев, что смогли выбраться из бедности. Он учился в Лондоне на инженера. Работал в Англии, потом осел в Испании. Он был руководителем команды инженеров в компании, которая занимается переработкой нефти. Ворота с колючей проволокой, в которые я уперлась, пытаясь срезать путь к скале, как раз охраняли территорию его завода от таких путешественников, как я. Он отвечал за технологический процесс очистки воздуха во время производства. А пса, которого он выгуливал, Томас взял в приюте.

Томас стал моим первым ангелом путешествия. Ангелом путешествия я называла человека, дающего по-настоящему необходимое здесь и сейчас.

Томас оставил мне свой номер телефона и взял с меня зарок позвонить ему, если вдруг у меня возникнут проблемы. Я вышла из его машины, нацепила рюкзак и почувствовала себя самой сильной на свете. Раз уж я добралась до Гибралтара, что теперь может меня остановить?

Иногда мне кажется, что быть глупой и потерянной не так уж и плохо. Желаю каждому испытать на себе ту любовь, которой может поделиться случайный прохожий, видящий заблудившегося путешественника с большим рюкзаком.

В Гибралтаре я впервые останавливалась по каучсерфу, я попросила три ночи, парень быстро ответил, мол, не вопрос, приезжай, место есть. Он был звездой каучсерфа: триста положительных отзывов. Я подумала, что это странно, неужели все триста гостей были довольны?

Я пересекла границу между Испанией и Гибралтаром вечером. Гибралтарский полицейский прямо передо мной повесил цепочку, закрывающую дорогу к скале. Я спросила, смогу ли я сегодня попасть в Гибралтар. Он улыбнулся и ответил, что надо подождать пять минут, пока самолет взлетит. Чтобы войти в Гибралтар, нужно пересечь взлетную полосу. Никогда я не видела пузо взлетающего самолета в заклепках так близко и никогда не слышала такого громкого рева турбин. Сила этой огромной небесной машины передалась мне.

Я шла по узким улочкам Гибралтара с красными телефонными будками, красными двухэтажными автобусами, сопровождаемая английской речью со всем известным акцентом.

Через пять минут я уперлась в кованый забор, поднялась по двум пролетам лестницы и позвонила в дверь. Меня встретила другая гостья хозяина дома, крупная немка. Мы поднимались в темноте по лестнице, стукаясь о расставленные тут и там цветочные горшки, статуэтки разных размеров и музыкальные инструменты. Пройдя по коридору, мы попали в большую комнату. В ней горел сумрачный красный свет. С желтых стен на меня смотрели пустыми черными глазницами черепа обезьян, сушеная черепаха была прибита под потолком. Огромные полотна с шестируким Шивой и слоновоголовым Ганешей украшали стены, голова Будды улыбалась мне из-за вытертого кожаного кресла. Крепко пахло коноплей. На полу был матрас, софа, два пуфа и низкий стол. Посмотрев на Ганешу, я задала немке самый неуместный из вопросов: «Хозяин буддист?». Она, лукаво улыбнувшись, ответила: «Я так не думаю».

Я поднялась на третий этаж поздороваться с владельцем этого странного дома. С третьего этажа звук миксовавшегося драмбасса выплескивался на лестницу как испорченная простокваша из пластиковой бутылки. Хозяин стоял за диджейским пультом. Дреды до бедер, тоннели в ушах. Он меня поприветствовал, не отходя от пульта, запивая косячок марихуаны красным вином. Подумала: вот это я попала. Внутри меня шла борьба между желанием убежать и интересом увидеть планету этого странного парня, который живет в этом желтостенном доме, селит в нем путешественников пачками и играет бешеную музыку. Я решила принять это все как внезапно свалившийся на меня опыт. Я, как Маленький принц, путешествовала по разным планетам в поисках моей розы.

Тело диджея сотрясалось в такт музыке, он, не глядя на меня, показал на софу, куда можно присесть, и протянул откупоренную бутылку вина. Я отказалась. Он пожал плечами. Небольшая комната была обклеена фотографиями обнаженных женщин, снюхивающих кокаин с винтажных виниловых пластинок. Я надеялась, что это не было доской визуализации. Он все-таки повернулся ко мне, сбросив дреды на правое плечо: «А ты красивая! Можно я тебя поцелую?». Парень решил не тратить время даром. Хорошо, хотя бы спросил. На мой отказ он просто пожал плечами, как и на мой отказ выпить вина. Видимо, отрицательные ответы в принципе вызывали у него лишь неинтенсивную краткосрочную эмоцию удивления.

Потом он устроил мне экзамен на знание информации, опубликованной на его странице в сети каучсерф. Есть такие пользователи, которые пишут в графе «о себе» очень подробную автобиографию. Иногда у них даже есть кодовые слова, которые нужно вставлять в сообщение во время переписки с ними. Так ты показываешь, что прочитал всю информацию, указанную на странице. Я помню, что бегло просмотрела страницу этого парня, пролистала пару отзывов из трехсот, но ничего особенного я не запомнила. А оказалось, что у парня есть свои пункты: к нему можно приехать минимум на два дня, он просит внимательно читать страницу его профиля, и он не селит тех, кто собирается искать лодку в Гибралтаре. Я нарушила два из условий и прокололась прямо во время его экзамена. «Слушай, обычно я не селю таких злостных нарушителей. Но ты можешь остаться», – по-царски распорядился хозяин дома. И я осталась.

История его появления на свет необычна. Он родился в Лондоне у одинокой колумбийской женщины, которая, еще будучи беременной, от него отказалась. Будущие приемные родители улетели из Гибралтара с юристом, который в Лондоне оформил усыновление, после того как Никки появился на свет. Так Никки стал первым усыновленным ребенком в Гибралтаре, а его родители стали первопроходцами в деле усыновления и воспитания приемных детей. Потом у Никки появилась сестра, родители тоже привезли ее из Лондона.

Сам Никки считает, что на планете уже и так создано слишком много детей, и о них никто не заботится, поэтому не стоит создавать новых. На вопрос, чем занимаются его родители, он ответил: «Живут жизнь». Я подумала, что в этом много мудрости. У него в доме есть колумбийское мачете, он спит рядом с ним, потому что никому не доверяет. Его ванная комната была такой грязной, что я боялась туда заходить, но решила убраться там, раз уж мне тут еще три дня жить. После уборки его друзья, которые пришли вечером, аплодировали мне, потому что они тоже боялись заходить туда.

Чистота сближает людей. В итоге мы подружились. Он рассказывал мне, как это – быть усыновленным ребенком в маленьком городе, где все друг друга знают, зачем он принимает каучсерферов со всего мира, как он хочет найти свою любовь. Это было очень трогательно и по-доброму. Перед отъездом я написала письмо его маме и рассказала, какой у нее хороший сын. Когда мама читала письмо, она расплакалась. Такие поздние радости материнства. А я всерьез задумалась об усыновлении.

«Многоликие монголы Пьют карбидовые смолы, Турки скачут по гробам Прямо в город Амстердам. Лабрадор, Гибралтар, Закрывается ангар», – пел Бутусов в моей голове каждый раз, когда я переходила взлетную полосу, отделявшую Испанию от Англии, после взмывшего в небо самолета.

Гибралтар – это место, где Средиземное море соединяется с Атлантическим океаном, маяк стоит прямо на краю Земли, со скалы видно Африку в хорошую погоду, альбатросы бросаются вниз со скалы, уходя в крутое пике. Место, из-за которого две нации постоянно спорят, не желая уступить друг другу этот лакомый кусочек суши. Портовые города не бывают бедными, в них слышен говор на разных языках, в ходу несколько валют, на яхтах можно встретить флаги государств половины планеты.

На Гибралтарской скале много обезьян. Когда я впервые поднималась на скалу, одна мартышка прониклась к человеку братскими чувствами, ласково посмотрела на меня, а потом протянула свою ручку с детскими пальчиками к моей руке, и уже через пару секунд она обнимала меня крепкими обезьяньими объятьями. Я слышала, что они любят попрошайничать еду. Но у меня ничего с собой не было. Обезьяна и не просила ничего. Она просто обняла меня на несколько секунд, потом отняла свое тело от моего, заглянула мне в глаза исподлобья и запрыгнула на плечо. Какое-то время мы шли вместе, пока ей не надоело. Но некоторым туристам везло меньше. Я слышала истории о том, как зеваки возвращались со скалы без мобильников и с разбитыми фотоаппаратами.

На скалу можно забраться по фуникулеру, а можно пешком. Если идти пешком, будешь наблюдать огромные кактусы, иногда закрывающие обзор, встретишь на скале мемориальные таблички, посвященные скалолазам, которые в поисках приключений не удержались на этом свете. Если будешь вовремя, сможешь увидеть, как кормят обезьян из большого пикапа, и обезьяны будут пролезать прямо в багажник и забирать бананы и орехи из рук работников. Когда поднимаешься на скалу пешком, выше вероятность побыть в одиночестве. Если сесть на вершине скалы и смотреть в сторону Атлантики, то океан заполнит все существо синью воды до горизонта и обратно. Когда захочется спуститься со скалы, океан будет уже внутри тебя. Он, словно оттиск, оставляет след на сетчатке глаз, на коре мозга и в глубине сердца.

В Гибралтаре живет особый народ. Они не испанцы, не англичане, не марокканцы, не португальцы. Они гибралтарцы и очень этим гордятся. Они ни за что не присоединятся к Испании, даже если все юридические формальности будут соблюдены, эти гордецы ни за какие экономические преференции не откажутся от своей вольности и инаковости.

Утром в Гибралтар тянется вереница работников из Испании, а вечером они, пересекая взлетную полосу, возвращаются обратно, меняют гибралтарские фунты на евро, закупаются в испанских супермаркетах, которые значительно дешевле английских, на следующий день готовят завтрак и снова отправляются в Гибралтар. Замкнутый круг.

Гибралтар был щедрым на совпадения и необычные знакомства. Однажды я задумчиво шла по центральной площади Гибралтара, погруженная в мысли, пока передо мной не вырос огромный мыльный пузырь. Я огляделась вокруг, чтобы понять, кто мог сотворить такое, и увидела крепко сложенного высокого парня с ведром мыльной пены. Его кожа на лице и руках потемнела от долгого пребывания на солнце, а волосы выгорели до цвета молодых колосьев. Я сразу запомнила этого парня, пускающего пузыри. И не зря. Он еще появится в моей жизни.

Я пришла в порт, чтобы осмотреться и понять правила местного мироустройства. Был безлюдный вечер. Яхты стояли в бензиновых разводах, лодки качались на волнах, и натянутые канаты, привязывавшие их к пирсу, пели минорными скрипками. Лодкам хотелось на волю, в океан, раскрыться своими парусами навстречу ветрам, а в итоге они стояли здесь пленниками прихотей капитанов, истосковавшихся по земной жизни. Ну такая уж у лодок судьба: без капитанов им никуда.

Я была в длинной юбке, развевающейся от ветра, и с распущенными волосами. Очень непрактичный вид для человека, который хочет стать моряком. Я прогуливалась по цементному полу пирсов, смотрела на гибралтарский закат и провожала глазами улетающие самолеты, пока не услышала мужской голос, говорящий явно обо мне. Я обернулась и увидела импозантного пожилого мужчину на борту яхты. Крупный, грузный, но при этом подвижный и сильный, он нарочито громко говорил с кем-то по телефону. Я мысленно прозвала его Позером. Разговор был примерно следующего содержания: «На краю пирса стоит потрясающе красивая молодая женщина с шикарными рыжими волосами. Что мне делать? Как думаешь, она согласится ступить на борт яхты?». И престарелый франт лукаво улыбнулся мне. Я от души рассмеялась. Он быстро распрощался со своим собеседником и пригласил меня на борт.

Он начал расспрашивать меня, что я здесь делаю одна. Я рассказала ему о своей мечте пересечь Атлантику, о том, как я ради этого добралась до Гибралтара из Барселоны, о моем первом вечере поисков яхты. Он был явно заинтересован, чтобы я задержалась чуточку дольше, попросил своего помощника принести мне сока и, в общем, был очень мил. Его помощник был примерно такого же возраста, как и он, с белыми волосами с пробором посередине, молчаливый, крепкий, подтянутый, бодрый, хоть и пожилой, но в нем чувствовалась внутренняя энергия веселья, которую он сдерживал до поры до времени. Потом из машинного отделения на палубу пришел третий яхтсмен, источая аромат машинного масла и оттирая руки от него. Невысокого роста, седовласый, с добрыми-добрыми глазами. Он был самый молодой из всех. Позер представил его как суперкапитана. Они устроили мне экскурсию по яхте. А она была хороша. Трехпалубная, обшитая красным деревом, с просторными каютами и оснащенной кухней. Я стала расспрашивать их о путешествии. Позер был владельцем яхты, весельчак – его компаньоном, суперкапитан делал так, чтобы эта сумасшедшая тройка в целости и сохранности добралась до Карибских островов.

Они миллионеры, владельцы компаний в разных частях света. Один занимается самолетами, другой – недвижимостью, третий – ветряными мельницами. Каждому из них глубоко за шестьдесят. Они втроем выполняют bucketlist. Написали список того, что они должны сделать, пока не сыграют в ящик, и ездят по миру в поисках приключений, удаленно контролируя свои компании. Они напиваются в ресторанах, громко смеются, много курят, флиртуют с молодыми девушками, пересекают моря и океаны, прыгают с парашютом, погружаются с аквалангом. Делают все то, что не успели сделать в молодости. Не знаю, входило ли в программу bucketlist отправиться в ресторан с рыжеволосой русской девушкой, но они пригласили меня поужинать с ними, и я согласилась.

В этом путешествии я училась говорить «да».

Суперкапитан почему-то проникся ко мне. Может быть, потому что у него нет детей, а я по возрасту как раз могла бы быть его дочерью, то ли ему понравилась моя смелость относительно перехода Атлантики, но он очень тепло, по-отечески беседовал со мной. Я спросила его о жизни, которую он прожил, о том, почему сейчас он делает этот bucketlist, и попросила простого мудрого житейского совета, как найти свое призвание. Он рассказал о том, как начал работать в собственном бизнесе. Он увлекался яхтенным спортом с детства и стал продавать, а потом производить комплектующие для кораблей. Он сутками работал в офисе. В сорок лет у него не было семьи и детей, но он был уже очень обеспеченным человеком. И тогда с ним случилась депрессия, он начал спрашивать себя: зачем это все, зачем этот бизнес, зачем он так много сил вложил в него, не видя белого света, сделал ли он то, чего действительно хотел? У него происходила серьезная переоценка ценностей, в результате которой он стал жертвовать тридцать процентов своих доходов на благотворительность и открыл новый бизнес в области альтернативных источников энергии. Семьей так и не обзавелся и грустит по этому поводу. Если бы он мог изменить что-то в своей жизни, он бы стал делать те вещи, которые он реально хотел сделать тогда, когда хотел, а не когда стал чувствовать близость смерти, исполняя bucketlist. Для меня было важно это услышать.

Мое путешествие началось под эгидой поиска того, чего я действительно хочу сделать в жизни. Мне хотелось увидеть мир, увидеть разные возможности прожить жизнь, разные способы создать собственную планету, научиться у людей, кто живет так, как мне бы хотелось жить, попробовать себя в разных ролях. Суперкапитан своими словами ослабил сомнения, обуревавшие меня. Не так просто отправиться искать свое призвание, когда вокруг все только и твердят, что о стабильности, деньгах и возможностях развития карьеры, в которой совсем не видишь себя. Суперкапитан словно подтвердил, что со мной все в порядке, и дал зеленый свет моим поискам, чем невероятно облегчил мятущуюся и подверженную бесконечному самоедству душу.

На следующее утро я прибежала в порт попрощаться с отважными искателями приключений, которые все хотели успеть. В полдень суперкапитан завел двигатель и тройка романтиков отправилась к Карибским островам. Я махнула им рукой и, вдохновленная, стала сновать в порту в поисках яхты для перехода Атлантики.

Я слонялась по марине, не зная, с чего начать. Сидела на пирсе, свесив ноги, и наблюдала, как люди живут на лодках: бабули с дедулями аккуратно спускались на яхту, где-то лаяла собака, двое состоятельных мужчин прошли мимо меня к концу пирса, чтобы посмотреть на яхту для продажи, один капитан, худой и жилистый, загорелый, похожий на цыгана, прыгнул на свой борт. Один корабль был увешан сушащимся постельным бельем в горошек. Одна яхта наполовину затонула, с ее капитаном мне не хотелось бы покорять моря. Мачты скрипели, как несмазанные дверные петлицы, море заигрывающе плескалось о борта кораблей, редкие чайки верещали, словно продавцы на базаре, дербаня мусорные баки. Я слушала этот портовый оркестр без дирижера. Пытаясь придумать хотя бы первую фразу для знакомства, краснела от одной только мысли, что я заговариваю с капитанами. Вдруг они отнесутся ко мне свысока? Вдруг они вежливо отказали уже двенадцати путешественникам передо мной, а на меня не хватит запаса деликатности, и они заверещат на меня, словно чайки, чтобы я убиралась восвояси? Пока я пребывала в сомнениях, несколько самолетов взмыли в небо, оттолкнувшись от взлетной полосы у самой кромки воды, и несколько приземлились, дымя разогревшимися от торможения шасси. Я не знала, что мне делать, как начать разговор хоть с кем-нибудь.

Я смотрела на качающиеся лодки, на разводы масла на воде, на солнечные зайчики, играющие на пирсе, на ракушки, облепившие старые канаты целыми семьями, и смущалась все больше. Как же заговорить? Тут мимо меня прошел добродушный седовласый мужчина, улыбнулся и спросил, что я ищу здесь. Я рассказала ему свою историю. Оказалось, что он путешествует на яхте с капитаном, совсем как я хотела, и его капитан как раз ищет человека вместо него для перехода на Карибы. Я тут же была представлена капитану и его команде. Они сидели на палубе, а я стояла на пирсе, отделяемая от них полоской воды. В голове крутилась мысль: можно ли шагнуть на лодку или стоит ждать приглашения? Не находя ответа, я по-прежнему стояла на пирсе, переминаясь с ноги на ногу. Капитан спрашивал, зачем я хочу перейти океан, есть ли у меня опыт жизни на море, как я собираюсь общаться с командой. Я краснела, бледнела, заикалась, смущалась и уточняла вопросы. Я ни на одном собеседовании, ни на одном экзамене так не волновалась. Но никто не отнесся ко мне свысока и не закричал, чтобы я убиралась восвояси. Команда мне понравилась, я очень хотела, чтобы капитан взял меня на борт.

На следующий день я проснулась в шесть утра, с ощущением, что меня позовут. В девять утра капитан мне позвонил и предложил встретиться еще раз. Я бежала по мощеным улицам в порт, улыбаясь каждому встречному. Да что там говорить бежала, я летела, окрыленная счастьем бытия и мечтами о море, которые начали осуществляться с поразительной легкостью и быстротой. Немного отдышавшись в порту, я подошла к яхте, на борту которой восседал капитан. Я была очень взволнованна и радостна. Капитан подтянул лодку к пирсу и пригласил меня на борт. Значит, я вчера была права, когда не решалась ступить на борт без приглашения. Позже я узнала, что по морскому этикету считается моветоном ступать на борт лодки без приглашения капитана. Во время второй встречи мы много говорили с капитаном и командой о разных вещах. Об опыте, о планах на будущее, о значении путешествия для каждого из нас. В этот раз на вопросы отвечала не только я: все члены команды участвовали в разговоре, и я сама многое о них узнала.

Капитан. Крепкий, приземистый, не улыбающийся. Он родился в Анголе, переехал в Канаду. Он, будучи доктором математики, работал биржевым брокером. Умел летать на самолете. Ушел в длительное плавание, чтобы сделать в жизни что-то крутое. Он писал очень скучные заметки в блоге о своем путешествии и делал очень красивые фотографии.

Морячка из Швейцарии. Высокая, белокурая, строгие очки уравновешивали ее веселый нрав. Она оставила работу в HR, чтобы в долгом морском путешествии понять, какой следующий шаг в жизни стоит сделать. Она занималась мореплаванием уже десять лет, собаку съела в морских переходах. Она мечтала после окончания путешествия устроиться на работу в команду хирурга и подавать ему инструменты во время операции.

Оказалось, что еще одним моряком стал тот самый парень, который делал огромные мыльные пузыри на площади. Его звали Майкл, или по-русски Миша. Поляк. На следующий день после получения диплома инженера и выпускной вечеринки он надел рюкзак на плечи, вышел на трассу и уехал автостопом в Гибралтар, чтобы перейти океан и затем проехаться по Южной Америке. Он начал путешествие в Польше совершенно без денег. На путешествие он зарабатывал, пуская огромные мыльные пузыри на улицах городов, которые он проезжал. У него была большая доска, на которой он нарисовал маршрут своего путешествия. Он ставил эту доску рядом со шляпой для монеток.

В тот день меня позвали на борт, и уже на следующий день я притащила в каюту свой походный рюкзак.

Капитан через пару дней сшил бело-сине-красный флаг и повесил его на палубе рядом с кленовым листом Канады, белым крестом на красном фоне Швейцарии и бело-красным флагом Польши. Я не верила своему счастью.

В то время, когда капитан на лодке в порту Гибралтара отбирал себе моряков и орудовал швейной машинкой, соединяя между собой полотна ткани разных цветов для создания флагов, в одном доме, расположенном в маленьком поволжском городке, происходили странные события. Лампочка в небольшой комнате горела сутками напролет, от чашек, уроненных на пол, откалывались ручки, и кофе заканчивался с поразительной быстротой. Телефон лежал на кровати рядом с подушкой в ожидании вестей с заморской территории Англии денно и нощно. В дом часто заходили женщины с утрированно позитивным видом и расправленными плечами, а выходили через некоторое время задумчивыми и расстроенными.

Это был дом моей мамы. Она не находила себе места, хотя и не подавала виду, что боится за меня. Она не ела и не спала, раздумывая о том, зачем вдруг ее дочке в зиму понадобилось пересекать океан с незнакомыми людьми на парусной лодке. Ведь есть же круизные лайнеры, на которых все включено. Она представляла себе раскрытые пасти морских чудищ, которые заглатывают меня вместе с мачтой, ей грезился ураган посреди океана, летучий голландец и злые члены экипажа, которые связывают меня морскими узлами и выбрасывают за борт на съедение акулам. Улыбки и подбадривания подруг казались фальшивыми и не приносили никакого облегчения. Поэтому мама предпочитала бояться в одиночестве. Сон не давал ей настоящего отдыха, потому что и во сне ей виделись кадры из фильмов-катастроф. Днем она отвлекалась на работу, директор школы обязан заботиться о каждом чужом ребенке в течение дня. Вечером прибавлялось беспокойство о своем, хоть и повзрослевшем, ребенке. Жизнь казалась ей разрозненным пазлом, в котором недостает деталей. Где-то она потеряла из виду пару кусочков картины происходящего, и невосполненные места зияли страшной чернотой непонимания и догадок. Зачем бросать хорошую работу с перспективами в Москве? Зачем искать опасных приключений? Зачем мечтать так яростно и неистово об океане?

А дочь в то время в Гибралтаре упаковывала килограммы консервных банок с провиантом под сиденья лодки, на которой она собиралась идти на Карибы, учила, как ориентироваться по карте и подавать сигналы «Mayday», если вдруг что-то случится. В общем, просчитывала риски, готовилась к худшему и писала счастливые письма.

Уставшая от бессонных ночей, размышлений и догадок мама шла по дороге. Она не слышала ничего, кроме своих мыслей. Как же дочь справится с опасностями? Стоит ли настоять, чтобы не дать ей уехать? Как принять ситуацию такой, какая она есть, и перестать изводить себя понапрасну? Холодно ли ей сейчас? Страшно ли?

А дочь, изучающая морские узлы, думала: «Мама, ну неужели ты родила меня на свет для того, чтобы я тратила заработанное на приобретение предметов, созданных чужими руками, и тем гордилась? Неужели стоит всегда быть рассудительной и спокойно горящей свечой? Неужели свечи не мечтают когда-нибудь разгореться пожаром? Раз уж я родилась на свет, мне хочется самой здесь все увидеть, все потрогать, все понять, все рассудить! Скучно ходить по одним и тем же дорогам, спать на одной и той же кровати, думать одни и те же мысли! Разве для скуки ты меня родила, для обывательского счастья? Разве не интересны тебе мои истории про морских чудищ и змей? Разве большой город с его равнодушием и разобщенностью людей, со всеми на свете преступниками безопаснее океана? Разве и тебе не хочется сбросить с себя тяжесть забот и отправиться покорять вершины гор, и смотреть, как прохладным утром на листьях собирается роса, и наблюдать за африканскими женщинами, несущими на головах кувшины с водой, и пить жирный калмыцкий чай с солью, и ночевать в монгольской юрте? Мама, ты однажды дала мне жизнь в дар. Так не забирай ее сейчас. Оставь надежды на мое стабильное существование. Не жди, что я стану заботиться о размерах счетов больше, чем о размерах собственных впечатлений! Второй жизни на покорение гор и океанов ни у кого не бывает. И у меня не будет. Дай чему-то красивому и необычному просто появиться. Крылья бабочки уже сформировались, скоро кокон куколки будет трещать и лопаться».

Мама внезапно услышала колокольный звон. Мысли затихли. Пазл сошелся.

Вернувшись домой, она написала дочери: «В мире много добрых людей. Страшные события могут случиться как на море, так и на земле. Страх – это не повод отказываться от проживания жизни. Даже если я тебя не понимаю, пусть у тебя все будет хорошо. Ты сможешь. И я смогу».

Мама наконец глубоко вдохнула и выдохнула, перестав беспокоиться понапрасну, и стала заниматься собственной жизнью. А дочь, прочитав сообщение, с легким сердцем продолжила упаковывать консервы для кроссатлантического перехода.

Моряки знают о приключениях все на свете и даже больше. Они вечно обгорелые, с мозолистыми руками от канатов, с закатанными рукавами защитных курток, в складках которых они носят ветра всех континентов и крупинки соли всех морей. Они видели страшных акул и трехсотлетних черепах, под их лодкой проплывали киты, они чинили пробоину в корабле в открытом море, тысячу раз почти умирали и, щелкая смерть по носу, выходили сухими из воды. Они возили шелк, шерсть, пряности, драгоценности и пленных заморских красавиц в трюмах своих кораблей. Они выворачивались наизнанку от морской болезни. Они – чертовы счастливчики, сбежавшие от пыли серых городов в синеву воды и желтизну солнца. Бьюсь об заклад: только моряки знают, что такое волны и по-настоящему звездное небо. Я тоже хочу быть моряком.

В порту Гибралтара с октября по декабрь много лодок. Если хочешь найти себе лодку для путешествия в обмен на работу, отправляйся в порт. Осмотрись. Со временем среди посетителей баров сможешь отличать капитанов от местных гибралтарцев.

Никаких портовых шлюх я ни разу не видела. Хотя некоторые капитаны себе женщин-моряков для отношений подыскивают на сайтах. Так и пишут: морской волк стосковался от бренности одиночества, ищет себе волчицу для совместного покорения морской стихии. Или вроде того.

Мы стояли в центральном порту Гибралтара. Рядом казино, располагающееся в огромном круизном лайнере, но уже без двигателя. Мне это казино не понравилось сразу, мне казалось, что это старый кастрированный кот: толстый, красивый, но нет в нем уже того сумасбродства, которое заставляет таскаться вдаль от дома на поиски приключений.

В порту много разных лодок. Старых развалин, новеньких катамаранов, пафосных яхт для Ибицы в сезон, маленьких моторных яхт, пыхающих дизелем, яхты на продажу. На любой вкус и цвет. Многие прямо на лодке и живут. В сезон переходят из порта в порт, платят аренду, иногда стоят на якоре. Это бесплатно.

Самое классное на яхте для меня – это ночь. Я снова младенчик, и мама-океан качает меня ласково-ласково. И спишь до рассвета, убаюканная волнами прилива или отлива. Подъем обычно в семь, но если перед этим у капитана была встреча в баре, то и в восемь, и в девять.

Потом завтрак, сводка погоды по телевизору, немного работы до 12, ланч, немного работы до 17, потом ответственный начинает готовить ужин. Иногда на корабле нечего было делать из-за дождя, и мы были свободны весь день.

Во второй день моего пребывания на борту мы с другой морячкой стали укладывать припасы для трансатлантического перехода. Столько разнообразных продуктов я в жизни своей не видела. Бобы жареные, бобы вареные, бобы с мясом, ветчиной, тунец, лосось, тушенка, спагетти с курицей, вареный кускус со шпинатом, топинги, фрукты, вареная чечевица. Все это закрыто в консервы. У нас получилось около 40 килограммов только консервов, без учета муки, макарон, риса, кускуса, чечевицы, всяких мюслей для завтрака, которые весили еще около сорока килограммов. Переход длится при нормальном ветре и без ошибок с курсом около двадцати – двадцати пяти дней. Пять приемов пищи в день, потому что на океане прохладно и надо работать изредка, на что уходит много энергии, намного больше, чем на земле.

Наша лодка была красивой белой парусной яхтой длиной сорок четыре фута. Внутри и снаружи она была отделана деревом. На яхте все есть. Я даже расстроилась, потому что хотела пожить без цивилизации. Туалет удобный, на помпе. Делаешь свои дела, десять раз нажимаешь на ручку насоса, все уходит в дырочку, перекрываешь дырочку, снова насосом набираешь воды и снова ее спускаешь. Гигиена, все дела. Есть электричество, газ, опреснитель на сорок литров. Раз в два дня душ с теплой водой в море. Пока мы были пришвартованы, ходили в портовый душ с горячей водой.

Самое сложное для меня было слезать с корабля на пирс. Уровень воды постоянно разный, это зависит от положения луны, вода меняется каждые шесть часов. То есть спать ты ложишься, и лодка на одном уровне с пирсом, а встаешь – и лодка ниже пирса на полтора метра. Вот это была моя регулярная стрессовая ситуация: залезть на пирс с лодки. Представьте себе: лодку мотает от волн, все вокруг мокрое, а капитан просил снимать обувь на борту. Ты стоишь в мокрых носках, притягиваешь лодку к пирсу, пока она подошла довольно близко, надо быстро взобраться на ступеньку лодки выше и шагнуть через воду на пирс. При этом лодку постоянно мотыляет из стороны в сторону, и надо поймать момент, когда лодка еще не начала отходить от пирса. Пару раз я чуть не улькнула в воду Гибралтара с утра пораньше. Потом вроде стало получаться, но все равно со стороны это какое-то танго в исполнении каракатицы. Я старалась незаметно делать это, потому что все сразу начинали давать советы, которые в моем случае вообще не работали.

Вся остальная бытовая составляющая та же, что и на суше. Готовка, уборка, сон. Лодка сорок четыре фута. Внутри каюта капитана в носовой части, общая комната и две каюты под кокпитом. Мы с морячкой жили в одной каюте душа в душу. Это было чудесно. Пространство ограниченное, и если с человеком комфортно, это большая удача. Нам было комфортно.

Когда готовишь, нельзя допускать открытого огня. То есть сначала поставил кастрюлю, потом зажег газ, ни в коем случае не наоборот. Стоять надо во время готовки, прислонившись к углу возле раковины и держась одной рукой за специальную палку возле плиты. В океане все двигается, и есть правило в связи с этим: одна рука – тебе, одна – кораблю. Морячка рассказывала мне, что однажды забыла закрыть мешочек с мукой на прищепку и при первой сильной волне общая каюта превратилась в декорации для снежного шоу Славы Полунина. Пришлось все отмывать самой, потому что на лодке действует правило: ты ошибся – ты исправляешь.

Когда моешь посуду, надо экономить воду, поэтому моющее средство никто до конца не смывает, так и кушаешь потом с тарелок с высохшей мыльной пеной. Да и в принципе воду экономишь всегда, чтобы почистить зубы и умыться, хватает полстакана, я проверяла.

Одежду сушишь на палубе, цвет твоего нижнего белья никого не волнует.

Надо постоянно проверять, нет ли воды в трюме. Мы один раз как-то упустили этот момент, а как проверили – выкачали, наверное, литров пятнадцать грязной вязкой воды. Откуда она там появилась, я боялась спросить. Остается догадываться.

Жизнь на лодке мне понравилась. На квартиру вообще не похоже, все всегда открыто, замков нет, да и прятать особо нечего. Плюс я по-настоящему прочувствовала русскую поговорку «ждать у моря погоды».

Капитаны бывают самые разные. Молодые и старые. Деспотичные и не очень. Кто-то постоянно живет на лодке, а для кого-то лодка – как дача: пять дней работы в офисе, два дня – недалекие выходы из Гибралтара в сторону Африки. Чьи-то яхты вычищены добела и благоухают винным уксусом, чьи-то выглядят форменными ржавыми посудинами, на борт которых подниматься-то страшно. Чьи-то лодки давно не выходили в океан, мачты и паруса превратились в сушилки для белья, а корма служит хранилищем ненужных вещей, как балконы со старыми сломанными лыжами, треснутой гитарой без струн и грязными прошлогодними ботинками.

Рядом с Гибралтаром на испанской части полуострова в городке Ла Линеа есть еще один небольшой порт. Я однажды сходила туда погулять и случайно познакомилась с местным пиратом. Я шла по марине и разглядывала лодки, одна привлекла мое внимание. Она стояла без мачты, на палубе громоздился старый процессор без крышки и разбитый монитор, рядом на пирсе валялись куски дерева, старое кресло без ножки и консервные банки. Сам капитан не имел половины зубов. Одежда местного Джека Воробья была похожа на его лодку: штаны и куртка представляли собой одно большое масляное пятно в дырках. Но выглядел он счастливым хиппи.

Все в порту, похоже, считали его сумасшедшим. Владельцы других яхт, когда увидели, что я стала разговаривать с пиратом, знаками типа «псс» показывали мне, чтобы я побыстрее убиралась оттуда. А мне пират казался странным, но интересным. Его немытый вид меня не смущал, юридическая работа и не таких персонажей мне показывала.

Капитан рассказал мне о своей мечте. Он купил поломанную яхту за один евро и сам ее восстанавливал. Это та самая яхта с отломанной мачтой, которую я увидела, как только вошла в порт. Прошлый хозяин яхты не хотел больше платить за аренду места в порту и буквально подарил Джеку свой корабль, передав обязанности по оплате арендных платежей за швартовку в порту.

Кроме этой яхты с монитором на корме, у пирата есть еще одна яхта, которую он держит в гараже своего друга. Он планировал соединить две эти посудины вместе, сотворив подобие катамарана. После пятнадцати минут общения он предложил мне стать его компаньоном, сказав, что вдвоем мы быстро починим яхту, соединим ее со второй и пойдем вместе на Карибы. В следующую секунду я представила себя его штурманом в такой же грязной одежде, поедающей трехдневные макароны с томатным соусом, консервная банка из-под которого год валялась на пирсе. А потом посередине океана две лодки катамарана расходятся в разные стороны, мы тонем, и нас поедают акулы, которым на чистоплотность жертв наплевать. Мотнув головой, я прогнала мысли о таком путешествии и ответила: «Благодарю за предложение. Надеюсь, в следующем сезоне мы встретимся на Карибах». Капитан расстроился, что я отказалась от такой выгодной сделки, и пошел отлить в океан прямо с пирса. Ну правда, к чему церемонии?

На его корабль я даже зайти не отважилась. На входе лежали стопки книг и журналов, недельные макароны на тарелке с мухами, полные, полупустые и пустые бутылки пива стояли повсюду. Я боялась нарушить равновесие этих пирамид и оказаться заживо погребенной под ними, не имея в своих венах крови египетских фараонов. Буковски говорил, что стоит бояться мужчин с чистыми кухнями. Вот пирата бояться вовсе не стоило, по логике мэтра американской литературы.

На прощание капитан напомнил, что его предложение в силе, если я вдруг передумаю. Не знаю, когда он построит свой катамаран, надеюсь, крепления будут надежными, и Джек Воробей благополучно дойдет до Карибских островов.

У земли много краев. Я стояла на одном из них возле Гибралтарского маяка. Впереди меня был океан. Ветер отдавался свистом в ушах. Быстро перемещаемые воздушные массы били в легкие так сильно, что перехватывало дыхание. Волосы, выцветшие под солнцем, мотались туда-сюда вдоль лба и щек. Над Испанией было солнце, над Гибралтаром – тучи. Океан волновался белыми гребнями пены, злился, не было в нем спокойствия. В маяке не прекращалось движение луча по часовой стрелке. Фонарь внутри крутился, крутился.

Этот маяк был моим любимым местом в Гибралтаре. Здесь я была одинокой, и мне было хорошо. Я была наедине с собой и со стихией. Я ее боялась и любила одновременно. К стихии я стремилась, на нее хотела быть похожей. В тот день мне взгрустнулось. Я была сама не своя. Мысли хаотично возникали в моей голове, не давая отдыха.

Я вдали от дома, живу на яхте с людьми, которых я совсем не знаю, на носу Новый год. Мимо меня прохаживались довольные парочки. Вечером они вернутся в свои дома, вместе приготовят ужин, станут придумывать новогодние подарки для родных и близких. А я что? Я моталась по миру, собирая свое сердце по кусочкам, чтобы оно снова стало целым.

Перед началом путешествия я узнала, почему моряки носили серьги. Если они погибали, на деньги, вырученные с продажи серег, устраивались похороны, чтобы команда и родственники не несли бремени расходов на себе. Я покрутила свое колечко, лежавшее в кармашке. Если его продать, вырученных денег как раз хватит, чтобы мои родственники не были никому ничего должны. Я хотела бы быть готовой к смерти каждую минуту, не откладывая жизнь на потом. Мне хотелось гармонии в отношениях с близкими, чтобы они знали, что я их люблю. Мне хотелось гармонии в отношениях с миром. Мне хотелось не бояться смерти. Пусть она придет не как избавитель, но как учитель, как друг. И вовремя, чтобы я успела досказать, дописать, дотанцевать, достроить, дорисовать.

И вроде бы все было хорошо, но меня почему-то обуревали сомнения, с которыми я не могла справиться. Лодка была найдена, таблетки от морской болезни куплены. Я должна радоваться, а в сердце роились вопросы. Справлюсь ли я? Туда ли я иду? Той ли дорогой? Как не оступиться, не ошибиться? Мне было страшно, что все сорвется. Я не знала, как с этим справиться.

При этом я осознавала, как много всего интересного может быть в жизни, кроме работы, карьеры, стремления к успеху, сроков и проектов.

Оказывается, можно каждый день просыпаться в новом месте, жить на лодке, можно путешествовать десять лет подряд. Единственной проблемой в жизни может быть выбор места для отпуска. Можно жить на улице, и никто за это не осудит. Можно сблизиться за несколько дней. Можно сидеть на скале и наблюдать, как чайки бросаются в океан. Можно мыть посуду соленой водой. Можно реализовать самую сумасшедшую мечту с любым количеством денег. Можно получить поддержку отовсюду, особенно когда совсем ее не ждешь. Можно брать детей из детского дома. Можно переехать жить в Ливан. Можно быть веселым или грустным где угодно, несмотря на обстоятельства, в любой точке земного шара есть место радости и есть место грусти.

В тот день я грустила рядом с маяком, который по часовой стрелке разбрасывал луч света на многие километры, чтобы корабли не сбивались с курса.

В рождественский сочельник мы вместе с Майклом пошли делать мыльные пузыри на центральную площадь Гибралтара. Майкл заранее приготовил ведро, упаковку моющего средства и глицерин, который позволял пузырям долетать до неба и не лопаться. Мы за старым кафе приготовили раствор, хлопнули в ладоши и вышли выступать. Майкл делал огромные пузыри, словно удочкой выуживал их веревкой из мыльного раствора, ловил ветер и творил детское счастье мыльной пеной. Мне досталась веревка со многими петлями и привязанными к ним монетками-утяжелителями. Я опускала веревку в мыльный раствор, затем распускала веревку, делала пару волшебных шагов, и сквозь петли вылетали тысячи мыльных пузырей.

Площадь, ранее хаотично двигающаяся без всякого порядка, замерла и заполнилась детьми. Затем площадь стала центрированной. В середине ее находился высокий поляк с пшеничными волосами, отправляющий двухметровые мыльные пузыри в небеса, и рыжеволосая девушка в розовой пачке и желтых лосинах, выпускающая на свет тысячи мыльных пузырей одновременно. Их окружали дети. Следующий круг замыкали взрослые, которые на несколько минут превращались в детей и иногда перемещались во второй круг. Дети кричали и смеялись, хлопали в ладоши, бегали в воронке урагана пузырей, который мы с Майклом создавали в рождественский сочельник. Я не знаю, кто был счастливее тем солнечным днем: дети или мы.

А потом мы шли по мощеным улицам Гибралтара и ели яблоки: я ела желтое в цвет моих лосин, а Майкл – красное, в цвет его футболки. И впереди у нас была волнительная кроссатлантика, новогодняя ночь и вся жизнь.

Новый год омрачался тем, что мы никак не могли выйти в плавание: капитан ждал посылки с необходимыми вещами и документами. По плану мы должны были встретить Новый год в Марокко, но мы до сих пор не снялись с якоря. Из-за рождественских праздников почта задерживалась. Служба доставки по ошибке отправила пакеты со спасательными жилетами в Рим. Капитан прозванивал итальянские почтовые отделения, но получал лишь невнятные ответы: «Ждите».

Тридцать первого декабря портовая администрация устраивала вечеринку. На втором этаже здания порта собрались капитаны лодок вместе с командой. Мы были самыми молодыми. В основном на вечеринку пришли морские волки и волчицы на пенсии. Они не искали ответов на вопросы, не пытались найти себя, они просто жили. Годы все же дают определенную преференцию.

Нас поили испанским пивом и кормили куриными котлетами, бутербродами с ветчиной и омлетом с картофелем. На этом корпоративе не было ни одного платья, ни одной женщины с укладкой. Дресс-код – ветрозащитная куртка. Про обувь на каблуке я даже заикаться не стану. Женщины на шпильках вызывают негатив у капитанов: все полы своими набойками испортят. У моряков были обветренные лица с налетом загара.

После портового корпоратива мы на нашей лодке уселись за праздничным столом всей командой. Что-то съели, какого-то шампанского выпили. Капитан был не в духе. То ли он не любил Новый год, то ли расстраивался из-за задержки выхода в океан, то ли что-то еще. Мы посмотрели первую серию «Пиратов Карибского моря». На этом официальная часть торжества на лодке закончилась. Капитан отправился спать. Мы с морячкой и Майклом пошли на центральную площадь Гибралтара. Толпы людей в дурацких масках, парни, одетые в смокинги, словно сшитые у одного портного, девчонки в вечерних платьях, на высоких каблуках и с макияжем на лице. Огромные отличия от портовой вечеринки. На площади мы танцевали, пили водку и обнимались с толпой путешественников, которые доехали до Гибралтара на велосипедах из Литвы, чтобы на переправе доехать до Марокко, а уже оттуда колесить на юг Африки.

Тогда я подумала, что иногда принять решение идти куда глаза глядят – самое лучшее из возможных решений в жизни.

Как-то всей командой от скуки мы решили съездить в Ронду, симпатичный город на юге Испании. Ронда известна боем быков, деревьями, из которых делают пробки для вина, высотным средневековым мостом. Когда мы приехали в Ронду, время приближалось к полудню. Капитан хотел пообедать наедине со швейцарской морячкой и пошел в кафе заказать столик на двоих. Пока его не было, мы договорились с морячкой о встрече после обеда. Моя главная ошибка была в непонимании иерархии: вопрос прогулки и встречи после обеда сначала нужно было обсудить с капитаном. Когда он вернулся, то предложил нам подождать их. Я же огласила нашу договоренность, которая состоялась во время его отсутствия. Тут капитан просто взорвался. Он смотрел на меня злыми глазами и кричал, что я никогда его не слушаю и хочу все делать по-своему. На меня словно вылили ушат холодной воды. Я слушала капитана и неосознанно поднимала плечи в попытке защититься. В итоге версия капитана победила. Они отправились в кафе с морячкой, а мы с Майклом пошли греться на солнце возле перил средневекового моста. Майкл поделился со мной сэндвичем, но мне кусок в горло не лез. Перепалка с капитаном не выходила у меня из головы.

После обеда капитан подошел ко мне и сказал: «Айра! – Не знаю почему, но он всегда коверкал мое имя, а я боялась его поправить. – Нам нужно поговорить. – Ненавижу разговоры, которые начинаются с этой фразы. Ничего хорошего после нее обычно не услышишь. «Айра, я решил, что ты не пойдешь с нами на Карибы».

Мечта об океане, китах, дельфинах, черепахах, проверке себя морской болезнью, звездном небе без облаков и источников света, пиратах и крутых историях чуть не выкатилась слезами из моих глаз, но я смогла сдержаться. Капитан был не самый сентиментальный парень, мои слезы бы его только разозлили. Я собралась, духом и начала тренировать принятие. Капитан оценил мою стойкость и добавил, что он пока думает о моем переходе на Канарские острова с его командой. Я разозлилась. Тоже мне нашелся Онегин: «Я вас люблю любовью брата, но, может быть, еще нежней». Я бушевала внутри: нет так нет, но это его «я еще подумаю» выводило меня из себя. В своих мыслях я уже демонстративно покидала лодку, хлопая дверью каюты. Другие матросы решили меня утешить, но мне вовсе это не было нужно.

Прогуливаясь по Ронде в скверном настроении, которое я всячески старалась изменить, проводя внутреннюю работу, но не находя опоры, мы случайно встретились с Томасом, тем самым чернокожим парнем, похожим на рояль, который подвез меня до Гибралтара. Я была так рада его видеть. Внутренняя опора не находилась, но внезапно появилась внешняя. Мы договорились созвониться и встретиться на днях. После встречи с Томасом я зашагала бодрее.

Поскольку мы были в Ронде, а не в порту, то хлопнуть дверью каюты я могла только мысленно, оставалось взять себя в руки и стараться не накалять обстановку. Капитану после нашего разговора стало значительно легче, он даже начал улыбаться. Мне же смеяться совсем не хотелось. Я чувствовала отвержение, словно меня выбросили из племени сородичей. Я больше не в стае. Что мне теперь делать?

Позже эмоции поутихли и включился разум. Я подумала, что ничего не потеряю, если попробую наладить контакт с капитаном. На Карибы я уже точно не пойду с этой командой, но урок взаимодействия я получу независимо от того, сработаемся мы или нет.

Я вывела капитана на разговор о том, что конкретно ему не нравится во мне и что я делаю не так. Оказалось, что «так» я не делаю ничего. Примерно десять минут я слушала монолог капитана о том, что я не так общаюсь с другими моряками, не так готовлю, все делаю по-своему, что я чрезвычайная эгоистка и не умею работать в команде, что я не заботливая, что мне плевать на остальных членов экипажа. Второй раз я сдержала слезы. Со многим я была не согласна. После того как капитан выпустил пар, мы смогли конструктивно поговорить о вариантах изменения моего поведения. Следующие дни я изменяла поведение, а сердце говорило, что я изменяю себе. Я очень старалась угодить капитану. Но стоит ли говорить, что мы не сработались?

Морально побитая, неуверенная в себе, с очень туманным планом Б, натянув на лицо неправдоподобно широкую улыбку, я шагнула с лодки на пирс. Я была потерянная, уставшая и совершенно не понимающая, как так получилась.

Капитан снял с корабля российский флаг и отдал его мне. Я по инерции приняла его из рук капитана, свернула и положила в карман ветрозащитной куртки. Мне стало невероятно грустно, словно я сама выбросила белый флаг поражения.

Неожиданное чудо и неожиданный провал, которые сменили друг друга, раскачали мои качели жизни. Одно радовало: я снова пиратка, и моя лодка ждет, пока я ее украду и выйду на ней в открытое море. Я поблагодарила каждого на корабле за бесценный опыт и пошла своим путем.

После того как я ушла с лодки, мне нужно было определиться, что делать дальше. Томас, добрая душа, был рад меня поддержать. Томас уже ждал меня у взлетной полосы Гибралтара. У него был свободный дом на побережье, и он с полным доверием предоставил его мне для одиноких раздумий о прошлом и будущем. Он повез заселять меня в свои владения. Мы ехали по той же дороге, по которой месяц назад я, окрыленная своей мечтой, ехала с добрым украинским дизайнером пальм в сторону Гибралтарской скалы. Только в обратном направлении. Я чувствовала, что это мое отступление, сражение проиграно, время потеряно. Все остальные лодки уже ушли в Африку перед атлантическим переходом. Несколько капитанов предложили мне идти с ними на Карибы, но эти капитаны были из тех одиноких морских волков, что ищут себе морскую волчицу для совместного покорения морской стихии, в общем, любовницу. В такой роли я себя не видела. Оставаться в Гибралтаре больше не было смысла. Мне нужно было прийти в себя.

Томас, как обычно, пел за рулем. Это меня подбодрило. Мне нужно было ощущение безопасности и время, чтобы разобраться с собой. Томас дал мне ключи от своего дома. Три дня я была предоставлена сама себе. Я ходила к морю, смотрела в далекую синь, бросала камни в бьющие берег волны и обращала вопрос в никуда: почему океан не принял меня, почему не дал себя покорить? Я чувствовала, что недостойна прикоснуться к великой тайне творения планеты, на которой живу, не готова оказаться на большой воде.

Я обижалась на себя саму. Как можно было упустить такой шанс? Удача была у меня в кармане. Надо было всего-то смотреть сериалы вечерами, не бояться переспрашивать инструкции капитана и стать идеальным исполнителем приказов. Эти мысли тянули меня вниз и вообще не помогали. Я жила прошлым, занимаясь самоедством, пока мне не надоело страдать. А страдать мне надоело примерно через день, я взяла себя в руки. Во мне оставалось нереализованное желание тяжелой физической активности и стремление побыть наедине с собой.

Еще до поездки у меня был план Б. Мой московский друг рассказал мне о Камино де Сантьяго, дороге пилигримов. Тогда в Москве я подумала, что бродить пешком по земле – это отличная идея, и взяла ее на заметку. В доме Томаса я посмотрела карту путей Камино де Сантьяго. Одна из троп начиналась в Португалии недалеко от Лиссабона. Кроме того, Нина, моя бразильская Потеряшка, должна была быть в Лиссабоне, который находится относительно недалеко от Гибралтара.

Так на второй день одиночества я решила пройти португальский путь пилигримов из Лиссабона до города на севере Испании Сантьяго-де-Компостело, предварительно встретившись с моей бразильской Потеряшкой. Принятое решение освободило кучу энергии, которую я тратила на раздумья. На третий день я сообщила своим друзьям об изменении планов, собрала рюкзак, покинула добрый дом ангела Томаса и в хорошем настроении упорхнула в Лиссабон.

Стоп до Лиссабона сразу не задался. Официально автостоп в Испании запрещен. Я это знала. Моего уровня правовой культуры было недостаточно, чтобы исполнять такого рода законы. Недалеко от Севильи, где я вышла на автобан, чтобы поймать следующее авто, откуда ни возьмись появились двое полицейских на мотоциклах. Я извинилась, спрятала картонку с надписью «Португалия» в рюкзак и сошла с трассы. Полицейские не настаивали на штрафе. Я подождала, пока они уедут, и снова начала стоп. Ребята, которые меня подобрали, довезли меня до границы с Португалией, но дальше наши пути расходились. Уже стемнело, а ночью стопить мне не хотелось. Я решила дойти до ближайшей деревни и заночевать там. Идти до деревни нужно было по автобану примерно шесть километров. Через десять минут моего дорожного похода я почувствовала, что сзади меня остановилась машина, я обернулась и увидела полицейских. Нет, ну как это возможно? Второй раз за день. Полицейские оказались очень милы и подвезли до деревни. По дороге они спросили, есть ли у меня друзья в деревне Росиана, куда я шла? Я задумалась. Вспомнила слова героя одного из своих любимых мультфильмов. «Я был на краю земли, я был на краю вод, я был на краю неба, я был на краю гор. Я не нашел никого, кто не был бы моим другом». И ответила полицейским: «Да». Некоторые просто еще не знают, что они мои друзья.

Я пришла в деревенскую церковь как раз к окончанию мессы. Меня обступил весь приход и по-испански начал спрашивать, что мне нужно. Я международным языком жестов объяснила, что мне нужно поспать до утра, а потом я уеду в Лиссабон, чтобы начать путь пилигримов. Падре, услышав заветные слова про путь Камино де Сантьяго, определил мне ночевку в местном доме молитвы и попросил подбросить меня до него одного из прихожан. Его дочь знала английский. По дороге мы заехали к ней домой, и ее мама собрала мне огромный пакет с едой. Дом молитвы располагался в старом особняке. Мы поднимались вверх по скрипучим половицам, с картин, висящих на стенах, на меня смотрели грустные глаза католических святых. Меня разместили в небольшой келье. Над кроватью висел портрет Матери Терезы. Я поужинала продуктами из собранного мамой пакета и провалилась в сон.

Повсюду меня окружали друзья. Разве я соврала полицейским?

На следующее утро я встала с первыми петухами, сказала спасибо Матери Терезе за охрану моего сна, доела припасенные для меня продукты, поблагодарила дом молитвы за гостеприимство. Также я поблагодарила друзей, которые живут по всему миру, знают ли они о том, что они мои друзья, или еще нет. Я вышла из деревни в прохладное туманное утро и лениво начала автостоп.

За день я сменила несколько машин. Меня подвозил овощевоз, в котором пахло клубникой и апельсинами, потому что грузовичок был под завязку загружен фруктами и овощами. Марокканский бизнесмен подбросил меня до развилки на шикарном белом «Мерседесе». Потом трейлер, принадлежащий немецкой паре, домчал меня до португальского Лагоша. Клавдия и Том рассказали мне, что когда они были моложе, они втроем путешествовали автостопом по Австралии: Том, Клавдия и их трехлетний ребенок. Клавдия тогда была беременна вторым. Они никогда не стояли на трассе дольше пяти минут. Все хотели их подхватить, когда видели малыша и живот. Как они, двое одинаково сумасшедших, нашли друг друга?

Последняя машина, которая домчала меня до Лиссабона, принадлежала португальцу, солдату миротворческих войск ООН. Он рассказал мне о мужчине, с которым недавно познакомился в Сирии и чей пример его очень вдохновил. Его знакомый был странствующим монахом ордена Святого Франциска. Он ездил в различные вооруженные точки и просто играл с детьми, создавал веселую атмосферу во дворах, где слышны разрывы гранат и звуки автоматов, во дворах, искореженных бомбежками. Дети в нем души не чаяли. Он был один из немногих, кто улыбался и в принципе с ними играл. Все заработанные деньги он отдавал семьям, а сам, когда чувствовал, что его миссия закончена, переезжал в другую горячую точку.

После рассказа об этом парне я задумалась. Насколько этот францисканец рушит стереотипы о том, как надо прожить жизнь. Он не хочет быть успешным, он не хочет руководить, не стремится создать семью, обеспечить стабильность своего будущего. Он просто хочет, чтобы дети смеялись. Наверняка кто-то считает его чудаком и неудачником, глупцом и ленивым человеком, обзывает филантропом, а ему нет дела до того, кто что про него говорит. Он гоняет мяч с мальчишками во дворах Афганистана и Сирии. Можно ли сказать, что миссия этого парня менее важная, чем вся гуманитарная миссия ООН?

За разговорами и раздумьями мы докатились до Лиссабона. Была полночь. В Лиссабоне я собиралась остановиться у парня, которого я нашла через каучсерф. О нем было много положительных отзывов, в основном от девушек. Он был первым, кто мне ответил. Моя испанская сим-карта перестала работать, и я позвонила хозяину квартиры с телефона солдата миротворческих войск. Хозяин меня ждал.

Меня всегда удивляли люди, живущие на последнем этаже. В них есть какое-то бесстрашие к космосу. Они могут ходить по крышам и не бояться протечек. Они всегда немного в плюсе. В Лиссабоне я поднялась со своим рюкзаком на лифте до пятого этажа. Но хозяин сказал, что у него шестой этаж. И тут я поняла, что буду ближайшие три дня жить под крышей. Парень оказался не очень словоохотливым. Покормил меня в двенадцать ночи и уже собирался спать. Пока я вежливо ела свои макароны с сыром, ему кто-то позвонил. Оказалось, что это водитель последней машины, где я забыла… свою сумку с паспортом, банковской картой и наличными деньгами. Я чувствовала себя идиоткой. Хозяин квартиры протянул мне шлем и сказал: «Едем за паспортом». И мы поехали на его мотоцикле по улицам Лиссабона. Не знаю, как в Португалии с дураками, но с дорогами дела обстоят немногим лучше, чем в России. Я от страха свалиться на очередной кочке не дышала всю дорогу, вцепившись в холодный металл мотоцикла, выдохнула, только когда встала на ноги. Я решила больше не забывать паспорта. Хотя, может быть, моя забывчивость меня спасла.

В квартире у парня была логика и своеобразный порядок, но все какое-то немного заросшее бытом. Его квартира была похожа на берлогу медведя. У меня была своя комната с огромной кроватью. По утрам я через окно лазила на террасу и делала там приветствие солнцу. Парень оказался юристом по правам заключенных и крутым гитаристом, у него есть своя группа и несколько записанных альбомов.

На второй день по каучсерфу приехала еще одна девочка из Японии. Хозяин кормил нас супом и стал более словоохотливым, узнав, что я тоже юрист. Я пробыла в Лиссабоне пару дней, встретилась с Ниной, съездила на океан и на третий день снова вернулась в Севилью, чтобы начать путь в Сантьяго-де-Компостела. Японская девочка осталась одна.

Солнечным лиссабонским утром я вприпрыжку бежала по мощеным улицам на встречу с Ниной. Она поднялась из подземелья метро прямо в мои раскрытые объятья. Я была так рада ее видеть. Мы направились к заливу, разговаривая о наших путешествиях.

И чем больше мы говорили, тем больше я ощущала перемену в своей подруге. Нина не шутила. Она была рассеянной, задумчивой и какой-то потерянной. Редкие проблески присущего ей шутовства иногда пробивались сквозь облака ее внутренних противоречий, но они скорее были похожи на короткую молнию, нежели на солнце, которое светит. Нину словно подменили. Я стала аккуратно расспрашивать ее о том, что она делает в монастыре. Она рассказала, что они живут на лоне природы, она помогает на кухне, они много медитируют и молятся на статуи Будды и статую создателя новой школы буддизма.

Стоп. На кого они молятся? Я стала догадываться о причинах ее внутренних противоречий. Религиозное течение, в которое попала Нина, создает очень строго очерченную картину мира для своих последователей, с перерождением, колесом сансары, отречением от мирских благ и отречением от себя самого. Нина со своей неуемной жизненной энергией, равной по мощности энергии двигателя Боинга, которая еще месяц назад танцевала в барах Барселоны, не могла вписаться в это необуддистское направление, но очень старалась. Ее желание полакомиться шоколадной пастой входило в противоречие с монашеским аскетизмом, к которому ей следовало бы стремиться, а шутки, в которых она была хороша, не вписывались в молчаливую монашескую благодать.

Мы провели вместе весь день. Нина была то весела, то потеряна. Мне хотелось рассказать ей о своих догадках. Но меня сдерживала неуверенность в собственном понимании ситуации и того, чего же я, собственно, хочу получить от разговора. Если Нина решит стать степенной монахиней, я буду любить ее не меньше, чем Нину, которая шутит, главное, чтобы она была счастлива, а счастье для каждого свое. Она не просила моей помощи, не спрашивала моего совета. Я решила оставить свои размышления при себе и наслаждаться португальским солнечным днем рядом с Ниной, которая, возможно, скоро примет монашеский постриг, сбреет свои волосы и облачится в красные полотна ткани. Мое воображение рисовало самые разные картины будущего. Перед возвращением Нины в монастырь мы съели по большому мороженому с шоколадной пастой, и Нина изрекла: «Пока я живу в буддистском храме, я поняла, в чем смысл жизни. Это шоколад!». И мы рассмеялись. Со мной прощалась та самая Нина, которую я встретила в барселонском аэропорту. Но я не знала, как быстро ее веселый нрав вновь вступит в противоречие со степенностью монастырского уклада жизни и она вновь потеряется в закоулках собственных вопросов, ответы на которые она искала. Я верила в силу своей подруги.

Нина спустилась в подземелье метрополитена. А я побрела по мощеным улицам Лиссабона, по дороге купив себе еще одно мороженое.

Я поговорила с португальцами, и все в один голос сказали мне, что путь пилигримов из Лиссабона – не лучший выбор. Около четырехсот километров тропы проходят недалеко от автобана, это означает, что примерно половину пути слух будут услаждать гудки машин, и пахнуть будет не лесом и полем, а выхлопами авто и горелыми покрышками. Плюс ко всему я еще не рассчитала тяжесть своего рюкзака. Он весил слишком много для пешеходного путешествия. Я проверила, какие еще дороги в Сантьяго-де-Компостела есть поблизости. Можно было начать из португальского Порто. Но тогда я завершила бы свое шествие за десять дней. А мне хотелось идти одной так долго, как это возможно. Можно было начать из Франции, но я слышала, что это самый популярный маршрут и там не останешься один. О существовании северного пути я тогда еще не знала. Просматривая Интернет, я наткнулась на относительно новый путь, который назывался серебряным, и начинался он в Севилье, пересекал всю Испанию с юга на север и заканчивался в Сантьяго-де-Компостела. Северный путь был одним из самых долгих, около тысячи километров, непопулярных, что было мне на руку, и сложных, с горными перевалами, что меня особенно порадовало. Мое тело хотело устать. Я выбрала серебряный путь и отправилась в Севилью.

В Севилье я тоже останавливалась по каучсерфингу. На вокзале меня встретила Юля. Она уложила мой рюкзак в багажник своей машинки и привезла в свою квартиру. Оказалось, что у нее сын моего возраста. В ее квартире я почувствовала себя как дома в первый же вечер. Юля спрашивала меня о жизни, и я, словно на приеме у психолога или на исповеди, искренне выкладывала все как есть. Не часто со мной такое случалось. Следующие дни я присматривалась к Юле. При своем небольшом росте она обладала силой полководца. Ей были чужды границы и социальные стереотипы. Она была старше меня, многое повидавшая в жизни. А мне всегда хотелось иметь старшую сестру. Юля учила меня принятию, вдохновляла собственной упорной работой над собой и философским отношением к ошибкам других.

Я хотела пробыть в Севилье пару дней, но в итоге задержалась на полторы недели. Юля показывала мне окрестности города, играла мне на поющих чашах и барабанах, говорила со мной, готовила для меня. А я готовилась к долгому пешему путешествию, если к нему вообще можно было подготовиться.

В один из дней Юля привезла меня в деревню недалеко от Севильи. Поля да луга, коровки, лошадки, смешные фермерские машины, солнце стремилось к закату, но все еще грело воздух, землю и мое лицо. Я глядела по сторонам, в небо, на облака, на луга, на дорогу. И тут на поле возле дороги увидела ящик из шкафа. Один-единственный. Деревянный с железной ручкой. Словно взяли старый комод, вытащили из него ящик и выбросили на поле со всем содержимым. А содержимое интересное: два комплекта паспортов на супругов, удостоверение пилота на то же имя, что и паспорт мужчины, семейная книга с фамильным древом, запонок пар шесть, бусы дешевые, куча носовых платков и пустые коробки из-под дорогих украшений Тиффани, Барберри. Документы сырые, листы склеены, по удостоверению пилота полз слизняк, а из паспортов со страницы с русской визой убежали сороконожки. Последствия кражи, девяносто девять процентов. Воры утащили ящик с драгоценностями и документами, дорогое забрали, от дешевого и бесполезного избавились.

Я собрала все это в кулек. Решила людям напрямую отвезти их документы. Они уже не имеют ценности в качестве официальных бумаг, но по-прежнему могут быть дороги как память. И для восстановления цепочки событий кражи еще могли пригодиться. Но в испанских паспортах не нашла прописки с адресом. Мы с Юлей повезли документы в полицию.

Я много слышала от знакомых девчонок, что испанские полицаи – самые красивые полицаи в мире. Когда мы были в Барселоне, Нина неоднократно предлагала мне следующее: она совершает небольшое правонарушение, ее берет полиция на месте, а я выступаю ее представителем, поскольку у меня есть юридическое образование. За все это мы получаем пару часов общения с испанскими парнями модельной внешности в полицейской форме и отделываемся легким испугом. Я на это не соглашалась. Возможно, я просто недостаточно сильно люблю парней модельной внешности. Но в полицию я все же попала.

Двое полицаев дежурили в участке. Мы с Юлей принесли пакет с документами. Юля объяснила все по-испански: мол, там-то нашли документы, примите. Непонимающие взгляды, расспросы двадцать минут. Позвали третьего. Начали меня по-испански допрашивать: что, где, когда. Подруга рассказала все еще раз. Подтянулся четвертый. Кнопка повтора. Пятый откровенно заглядывался на нас как на диковинку: две русские в участке в небольшом нетуристическом испанском городе.

Я чувствовала себя картиной Малевича: все смотрят, никто не понимает. В итоге после получасовых совещаний, пренебрежительных взглядов на кучку документов, из которых периодически выползали насекомые, один из полицаев модельной внешности надел синенькие перчатки, изучил содержание документов, опустил их в пакет, запечатал, записал мой испанский телефон и отпустил восвояси. Пока мы ждали этих совещаний, собралась очередь из заявителей. Может быть, у кого-то из них даже был срочный вопрос, но пятеро ребят были заняты спором о том, как им поступить с паспортами, которые мы принесли.

До сих пор гадаю, связались ли полицейские с владельцами или документы отправились в мусорную корзину вместе со всеми сороконожками сразу после нашего ухода?

На следующий день я сидела в салоне красоты и ждала, пока Юля закончит работу. Я смотрела на себя в большое зеркало и со страхом представляла, как я буду выглядеть без волос. Будет ли мой череп плоским или, наоборот, выпуклым, симметричный он или нет. Даже от размышлений об этом мне становилось страшно, и тело деревенело, теряя расслабленное состояние. Будут ли люди меня сторониться? Будут ли они внутри себя жалеть меня: «Как она, бедная, без волос?» Буду ли я сама жалеть себя? Что чувствуют женщины, которые теряют волосы из-за болезни? Страшно ли им? Мучаются ли они из-за мыслей о будущем своей красоты? И как справляются с этими мыслями? Становятся ли они сильнее после того, как встречаются с собой и не могут больше пользоваться таким очевидным атрибутом женской красоты, как волосы?

Я поворачивала свою голову вправо и влево, пытаясь определить на глаз, где окончание костей моего черепа под волосами. У меня не получалось. Зрение не желало расставаться с образом, который я видела в зеркале. Интересно, если я побреюсь наголо, захочу ли я вернуть свои длинные волосы? Мне казалось, что если я все же решусь, то во время бритья я буду плакать, как героиня фильма «V значит вендетта». Это был очень ответственный шаг. Я решила отбросить мысли о бритье на время, чтобы не бояться.

Желание побриться наголо зрело во мне около двух лет. Мне хотелось встретиться с самой собой, без шаблона фемининности и внешней привлекательности, мне хотелось увидеть в себе человека без признаков пола, перестать бояться потерять женственность и преодолеть гендерные стереотипы.

В двадцать пять лет за ночь перед началом тропы я решила, что сбрею свои волосы.

Бритье для меня было ритуалом. Мне хотелось избавиться от волос, которые помнили меня с самого детства. Помнили мои поражения, манипуляции, дурные поступки, ошибки и боль. Помнили радость, победы, смех. Они слишком много всего помнили, и я больше не хотела носить эти воспоминания на собственной голове.

Для меня было очень важно, кто меня будет брить. Я не смогла бы просто прийти в салон, где незнакомый мне человек взял бы в руки машинку, а после того, как все будет закончено, просто попросил бы меня оплатить стоимость мужской стрижки в кассу. Я хотела доверять человеку, у которого в руках будет машинка, я хотела понимания и принятия моего поступка. Я хотела помощи в моем прорыве. Не так просто сбрить волосы, даже если хочешь этого и чувствуешь готовность увидеть свой череп.

Юля стала моим избавителем от воспоминаний. Ей я доверила нажать кнопку перезагрузки. Она увидела во мне человека в первую очередь. Она поняла, зачем мне это нужно. Она отнеслась к предприятию с уважением и простотой.

Я сделала фото с длинными волосами, расчесав их перед стрижкой. Мне хотелось поговорить с собой, поблагодарить их за красоту. Мне не было страшно. Когда Юля взяла в руки машинку и начала брить правый висок, она спросила: «Может быть, передумаешь?». Я задала этот вопрос самой себе. Внутри меня родился отклик. Мне надо встретиться с собой. Волосы чудесны, красивы, они приятно пахнут и развеваются на ветру. Но эта белая кожа, которая появилась на месте, где подруга прошлась машинкой, напомнила мне многое.

Она начала формироваться, когда мама отдалась моему отцу, доверившись и приняв риски отторжения. Она помнит, как я билась внутри тела своей мамы, желая выйти на свет, как ее посыпали перцем для стимуляции волос, помнит воду в озере, когда я училась плавать, помнит первые стрижки холодными ножницами, которые делала мне мама, помнит дым костра, в котором я обожгла руку. К ней прикасались с нежностью руки людей, которые меня любили, мужчины играли моими волосами. Это та самая кожа, к которой я пыталась пробраться сквозь копну волос, запуская ладони в свою гриву.

Это та первозданность, к которой я шла. Мои волосы стали ощущаться как одежда, старая и полинявшая. Я купалась в ней в водопадах, она грела меня зимой, я оборачивалась в нее, когда мне было страшно, когда готовилась к удару и зализывала раны. Она пахла солью слез и моря, солнцем, песком и потом. К ней прикасались сотни рук, ее видели миллионы глаз, она по-прежнему хороша, но мне нужно раздеться. И я сказала подруге, чтобы она продолжала. Мне не терпелось увидеть себя без волос.

Бритые части головы чувствовали холод и сквозняк, ветер в квартире, который постоянно меняется. Последняя прядь все еще росла из моего лба. Мне хотелось скорее снять этот лоскут одежды.

Когда Юля закончила стрижку, первое, что я сказала: я такая красивая. А Юля восторженно улыбнулась мне в зеркале. С меня словно слетело все наносное. Я боялась себя самой: увидеть себя лысую и испугаться отражения в зеркале. Но я, наоборот, почувствовала себя красивой. Такой естественной, словно не было этих двух лет раздумий, чтения литературы о волосах и убеждения себя, что это все глупая затея.

Мое сердце знает лучше.

На следующее утро после бритья я отправилась по тропе пилигримов из Севильи. Мне предстояло пройти около тысячи километров через всю Испанию на своих двоих.

В начале пути я была уверена, что я буду словно монах-отшельник: ни с кем не буду общаться, стану питаться дорожной пылью и водой родников. Мне хотелось спятить, возродиться, изведать тяжесть ноши на своих плечах. Мне хотелось быть бравой. Мне хотелось проходить каждый день по 30 км. Я начала свой путь бритоголовым солдатом, который был готов рвать жилы и тянуть лямку пути, мучиться болью в ногах и спине, который надеялся только на себя. Генерал, управляющий солдатом, был глуп и безжалостен. И его не свергнешь, против него не взбунтуешься, потому что генерал жил в моей собственной голове. Он отдавал приказания и не жалел для солдата розог. Мне хотелось пройти путь на одном дыхании, пролететь его от начала до конца на одной голой мотивации, ни разу ни с кем не заговорив. Мне казалось, что тропа дастся легко, раз испанские пенсионеры могут ее пройти и приюты есть в каждой деревне.

А вокруг меня пробуждалась Севилья. Она умывалась солнечными лучами, пахла цветущими деревьями, дымом автомобилей и жареными в карамели орехами, путала дороги своими мостами и заводила меня переулками в тупики, не отпуская в долгий поход. Городские жители казались мне чересчур стильными и напомаженными, словно отполированные барби и кены в детском отделе супермаркета. Город жил, живет и будет жить со мной или без меня, как и мир. И это хорошо.

Никто не обратил особого внимания, как бритая девушка с большим рюкзаком уходит прочь из города.

Дорога пилигримов, или Камино, – это испанское слово, означающее «путь». То есть дословно Камино де Сантьяго – это путь в Сантьяго. Сантьяго – это католический святой, покровитель паломников. Его мощи находятся в кафедральном соборе в городе на севере Испании под названием Сантьяго-де-Компостела. Этот город и есть цель всех паломников и заключительная точка маршрута пути Сантьяго.

В кафедральном соборе в Сантьяго-де-Компостела есть статуя Сантьяго-апостола. Он там изображен как пилигрим: с посохом и сухой тыквой. По традиции каждый пилигрим, который доходит до кафедрального собора, обнимает статую Сантьяго.

Паломнический путь в город Сантьяго не один. Если посмотреть на карту Камино, то можно увидеть целую сеть маршрутов. Пилигримы начинают в Испании, Португалии, Франции, Италии. Некоторые прямо из России пешком идут. Вообще в древние времена, в веке одиннадцатом-двенадцатом, люди просто ели свой завтрак, брали узелок на дорогу, пустую тыкву для воды, закрывали за собой калитку и шли в Сантьяго, ориентируясь по Млечному Пути. Спали и ели, что придется и где придется, мылись в реках. Жители городов и деревень заботились о пилигримах, давая им отдых и еду. И каждый на прощание кричал пилигриму вслед: «Bien camino», чтобы начавшие путь обязательно дошли живыми и здоровыми. Такие дела.

Сейчас все намного проще: маршрут размечен желтыми стрелками и ракушками. Потеряться почти невозможно. В первом паломническом городе, где пилигрим начинает маршрут, можно получить паспорт пилигрима. Он дает право спать в приютах на пути. Мой паспорт был севильский, с печатью кафедрального собора. Каждый день проставляешь печать в месте, где ночуешь, или в местной церкви, или в барах. Потом в Сантьяго-де-Компостела показываешь свой паспорт, и милая девушка или парень с большой радостью за тебя выписывают тебе сертификат на латинском с указанием, сколько километров пройдено, и пожеланиями чудес в жизни. В самом городе Сантьяго много паломников. Их можно выследить в толпе по хромоте, согнутой спине, походным одеждам и светлым лицам. Дошли, дошли!

Почему люди идут в паломничество? Сложно ответить однозначно. У каждого путь свой. Кто-то хочет что-то забыть, кто-то – разобраться с собой, кто-то случайно попадает на маршрут, кто-то идет за компанию, кому-то просто надо освежить свой замыленный взгляд на жизнь. Лично мне хотелось задать себе важные вопросы и побыть наедине с собой, так, чтобы долго и глубоко.

Когда я жила в Москве, я чувствовала, что мне очень не хватает времени для разговоров с собой. Всюду меня окружали люди, с которыми нужно было взаимодействовать, будь то коллеги, клиенты, друзья, семья. Я иногда чувствовала, как мое сердце было в обиде на меня. Оно голосом ребенка говорило: «А как же я? Поговори со мной». Я стала медитировать и однажды поменяла свой режим дня кардинально. Около трех месяцев я вставала с зарей и ложилась спать в девять вечера. Утро я посвящала тому, что люблю. Это сказалось на моем общении с собственным сердцем благоприятно, но чувствовалось, что этого недостаточно. Но я обещала ему, что если оно потерпит и даст мне покоя на время, я обязательно с ним поговорю, да так глубоко, наедине, только оно и я. И никто не помешает нам. Сердце жило этим ожиданием год. А я выбирала между випассаной и переходом Атлантики на яхте. Победила Атлантика. Но все случилось, как случилось. В итоге я решила начать свой путь из Севильи, шагая в одиночестве. Сердце мое было довольно, наконец кто-то на него обратил внимание, стал его слушать и перестал затыкать.

Пути пролегают через живописную природу и красивые деревни, города. Каждый из путей красив по-своему. Например, путь Норд идет между океаном и горами, один из самых красивых. Французский путь обилен горными перевалами и городками с шедеврами средневекового искусства. На португальском пути встречаются деревни, как из фильма про хоббитов, с низкими крышами, заросшие мхом, дымящие трубами каминов. Итальянский путь, один из самых длинных, соединяет два паломнических города: Рим и Сантьяго-де-Компостела. Каждый выбирает на свой вкус. Многих путь зовет второй и третий раз. Я лично знаю пару пилигримов, которые после первого Камино возвращались вновь на маршрут.

От мистической составляющей, которой тропе придают многочисленные книги, я далека. Мне хотелось испытать себя на прочность, узнать пределы собственного тела и сознания, увидеть, как живут люди. Мне было интересно, что происходит с умом, который не занят никакими задачами и предоставлен сам себе. Мне хотелось увидеть и почувствовать изменения в теле в течение долгого пути. Узнать, поменяется ли восприятие времени. Стану ли я сильнее в своем разуме и своем теле? Пойму ли, как мне хочется прожить жизнь?

Бродский что-то знал, когда писал стихотворение, я тоже хотела знать.

Подготовка к большому походу состояла из выкладывания лишних вещей из рюкзака. На пути было несколько городов, если бы мне что-то сильно понадобилось, я могла бы это купить.

Качественных и хороших вещей для похода у меня было всего три. И, к сожалению, обувь не входила в список.

Из качественного у меня были: рюкзак, куртка с защитой от ветра и термобелье.

Рюкзак был куплен давным-давно. Он путешествовал больше меня. Он мотался в Индию и побывал в непальском треке с моими подругами. Рюкзак, правда, был хорош: пятидесятипятилитровый, с плотной спиной, все регулируется. За пять лет, что он служил мне верой и правдой, сломались застежки на двух маленьких карманах и обхват талии. Но считаю это несущественными издержками. Даже с ним спина болела, но с другим, уверена, боль была бы интенсивнее.

Куртка с защитой от ветра была больше меня размера на два. Она так скрывала очертания моей фигуры, что невозможно было понять, я девушка или парень-подросток. Изначально она покупалась специально для океана, но за неимением другой я взяла ее в поход. Красная, стильная, с водонепроницаемыми рукавами и классным желтым капюшоном. На груди и плечах были светоотражатели, поэтому я не боялась ходить по ночам, если путь проходил рядом с дорогой. Если заряжал сильный дождь, то я на всякий случай надевала на себя огромный пакет, как пончо. Выглядело это так себе, но работало. В принципе, верх всегда был сухой и теплый. Куртка себя оправдала.

Без дорогого термобелья можно было вполне обойтись, но как дополнительный комплект второго слоя он был приятен.

Все остальное, что несла в рюкзаке, было самым-самым обычным, как в песне: слепила из того, что было.

Джинсы с китайского рынка мне подарила младшая сестра. Протерлись на бедре о липучку куртки, всю дорогу шла с дыркой спереди. В дождь были мокрыми.

Лосины тоже были донацией сестры. Тепло, и ладно.

Шарф и шапку мне отдала Юля. Они меня очень выручили, потому что без них ошалела бы от холода и ветра.

Носков с собой у меня было четыре пары. Никакого треккингого понта. Одна пара шерстяных, русских, купленных в переходе за двести рублей. Они были теплыми, крепкими и красивыми, со снегирями по бокам. Испанцы мне завидовали. Вторая пара – испанские, отвратительного качества. И две пары обычных хлопчатобумажных носков. Я носила сразу по две пары, поскольку это снижает вероятность натереть мозоль: носки трутся друг о друга, а не о кожу ступни.

Еще у меня с собой были две флисовые кофты и одни флисовые штаны. Я купила их на распродаже за три копейки и носила каждый божий день. Они сохли за три минуты, словно семиклассницы по исполнителю популярных песен, были легкими, теплыми и приятными к телу.

В аптечке я несла лекарства от всего на свете, но в итоге использовала вату, стрептоцид, пантенол и йод. Пластыри на моих ногах не работали. А вата с мазью и скотчем шли за милую душу.

Ботинки были моей болью. Представьте, что вам надо перейти пустыню. И вы вместо верблюдов берете в поход двух арабских скакунов. В итоге и вы, и арабские скакуны посреди пустыни шалеете от этой досадной ошибки. Один из скакунов прямо посередине ломает одну ногу, потом вторую.

Это точь-в-точь моя история с ботинками. Они неплохие, красивые серые «Найки» из замши. Шнурок змейкой проходил через пришитые к ботинку петли. Первая петля оторвалась от ботинка на второй день пути. Через две недели на ботинках осталось по две петли, шнурок еле держался. На правом еще и подошва отклеилась за пять дней до Сантьяго-де-Компостела. Ботинки эти сгодились бы для легкого недельного трека на Селигер, не больше.

Через три недели после начала похода мои арабские скакуны начали медленно умирать в пустыне. Я перематывала их веревкой посередине, чтобы как-то дойти. Никакой фиксации лодыжки и в помине не было. Но я успокаивала себя тем, что пилигримы двести лет назад как-то доходили без защиты от влаги и протекции суставов, значит, и я дойду.

Это был второй день похода. Моя лысая голова блестела на солнце. Пока я не побрилась, я не знала, что ветра так много. Теперь голова ощущала его постоянное присутствие и изменение траекторий его вихрей. Пресловутая связь с небом. Ветер меняет свое направление сотни раз за минуту. Обнаженный череп чувствует это, словно послюнявленный палец, увеличенный во много раз. Мужчинам несказанно повезло. Они могут бриться наголо и не чувствовать никакой социальной стигматизации. Никто не посчитает, что мужчина потерял волосы в результате серьезного заболевания, не подумает, что он сбежал из колонии строгого режима. Он совершенно без притеснений может наслаждаться ветром, он может проводить рукой по крошечному ежику, слегка колющему ладонь, и слышать звон удовольствия в ушах. Мне хотелось бы всегда быть бритоголовой. Но я еще не знала, как меня будут воспринимать люди. С момента начала путешествия я ни с кем не говорила.

Я шла по тропе мимо лугов и полей. Пару раз меня нагоняла улюлюкающая группа велосипедистов, и я уходила в сторону, чтобы пропустить их вперед. Коровы вольготно развалились справа и слева от дороги под оливковыми деревьями. Ничто их не могло потревожить. В тот день я начала идти рано и потому уже к полудню пришла в деревню, где можно было переночевать. Я зашла в деревенскую церковь, на покатой крыше которой аисты свили несколько гнезд. В церкви никого не было. Я опустилась на скамью и медленно закрыла глаза. Через несколько минут кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела темноволосую испанку со встревоженным лицом. Она спрашивала меня, все ли со мной хорошо. Я успокоила ее, объяснив, что мне просто хочется немного отдохнуть. Марта, так звали заботливую девушку, сказала, что будет рада покормить меня после того как закончит приготовления в соборе для вечерней мессы. Мы вместе с ней расставили гигантские свечи в канделябрах вокруг алтаря, приготовили Библию для падре, приклеили хрустальные слезки к щечкам статуи Девы Марии и украсили зал вазами цветов. Она рассказала мне, что подготовка к католической Страстной неделе, которая называется Семана Санта, уже идет полным ходом. Через два месяца без малого по улицам будут ходить треугольные колпаки наподобие Ку-Клукс-клана, с прорезями для глаз, огромные оркестры станут играть песни про Христа и его Воскресение, а люди, тренировавшиеся несколько месяцев, гурьбой понесут большие постаменты со статуями святых. Жители заполнят собой улицы, дети будут раздавать конфеты и печенья. Я надеялась увидеть это действо.

Закончив в церкви, мы бросили мой рюкзак в доме ее родных и сели возле ресторанчика ее дяди. Столики и столы занимали тротуар, по нему никто не ходил, вся деревня, казалось, собралась возле этого ресторанчика в солнечный день, чтобы посудачить, посмеяться, рассказать что-нибудь своему соседу по столику.

Я была первым пилигримом в жизни Марты, а она была первым человеком, который заговорил со мной после моего бритья. Она спросила, зачем я иду в это паломничество, такое долгое, одна? Я ответила, что хочу понять, что важно для меня в жизни. Она задумалась. А потом ответила: «Я без паломничества знаю, что важно для меня в жизни». Счастливая, подумала я. У каждого путь свой. Она улыбнулась, словно прочитав мои мысли, и ловко соскочила со своего стула. Через несколько минут она поставила на столик мой вкусный обед.

В походе учишься легко встречаться и легко прощаться, как в детстве. Я попросила Марту сберечь несколько моих вещей, потому что меня смущал вес моего рюкзака. С утра он казался пушинкой, а к середине дня становился тяжелее наковальни. В тот день я чувствовала, что смогу пройти еще столько же километров, если я снова смогу добиться эффекта пушинки. Марта забрала пару моих платьев. Потом она проводила меня до выхода из деревни. Я пошла прямо, она свернула налево.

По дороге я думала о девушке, которая знает, что важно в ее жизни. Мне тоже хотелось быть такой девушкой. Но пока о таких девчонках я твердо знала лишь одно: чужая лысая голова их не смущает.

После прощания с Мартой я снова стала неутомимым воякой, подгоняемым сумасшедшим старым генералом и его розгами.

Солдат шел уверенной армейской походкой, не щадя ног, распевая песни, которые никто не мог услышать, засыпая на ходу от усталости, стараясь не бояться ночи, деревеня собственные мускулы. Вокруг был лес с его ночным шелестом, агуканьем, шорохами, холодящими душу, шагами за спиной, принадлежащими неизвестно кому, разлившимися родниками и одиночеством. Ноги не слушались, во время спуска вниз солдат не надеялся на их твердость, но они не подвели. Мозоли болели нестерпимо, спина хотела расстаться с увесистой ношей как можно скорее, но надо было дойти до приюта. И он шел. Преодолев расстояние в пятьдесят километров за один день и за десять часов кряду. Он вошел в деревню, где горели огни, еле ворочая ноги, и постучался в закрытый приют.

Не таким уж и отважным солдатом я была, хоть и хорохорилась.

После пятидесяти километров ноги были стерты. Нестерпимо хотелось спать. Я вновь постучалась в дверь приюта. Никто не отвечал. Так поздно пилигримы не приходят. Я увидела в здании одно горящее окошко и с чувством угасающей надежды постучала в него. Спать на улице не хотелось. Занавеска отдернулась резким рывком, и я увидела в окне удивленное бородатое лицо молодого богатыря. «Это же Финист – Ясный Сокол», – подумала я. Через несколько секунд Ясный Сокол уже поспешно открывал тяжелый замок на двери приюта, закрытого на ночь.

Вместо пыли с водой, которой я питалась последние шесть часов, Финист, оказавшийся французским путешественником, быстро приготовил мне бутерброд. В комнате словно солнце просияло. Этот парень вернул меня к жизни, прогнав и солдата, и старого генерала из моей головы. Потом он осмотрел мои мозоли, присвоив им восьмой уровень по десятибалльной шкале боли. Мне казалось, что завтра я не смогу подняться с кровати и сделать хотя бы шаг. Но француз уверил меня, что все будет в порядке. И оказался прав.

Есть люди, которые не могут усидеть на месте. Они присаживаются в надежде скоро вскочить со стула и помчаться в леса, на спортивную площадку, на другой континент. Их тело помнит детское состояния бесконечного деления клеток, во время которого нужно постоянно двигаться, пока не потратишь всю энергию и не упадешь замертво от усталости. Чтобы сжечь выработанную энергию, нужно залезть в ларь с мукой, пробежаться по лужам, сто раз разбудить спящую бабушку, собраться районом и играть в казаки-разбойники, подраться, расшибить коленку, спеть, поймать кота за хвост. Со временем деление клеток замедляется, школа помогает в этом, усаживая непосед за парту, создавая аналоги будущих совещаний, офисных будней, работы на заводе от звонка до звонка. И все же остаются особо активные взрослые, которые по-прежнему не садятся на стулья, они присаживаются на время, чтобы при первой возможности поддаться импульсу тела и улизнуть. Такие люди несут в мир движение. Они способны мертвого поднять, они неутомимые походники, альпинисты и преподаватели физкультуры. В их венах течет кровь кочевников, средневековых мореплавателей и авантюристов. Они ходят в походы, ездят автостопом, переплывают Ла-Манш, летают на парапланах. Кажется, что у них постоянно где-то зудит. С ними рядом редко бывает спокойно, но всегда очень интересно. Французский путешественник был из таких непосед.

Мы решили на следующий день двинуться вместе. Мозоли саднили. Идти было больно. Француз сказал, что большого выбора у меня нет. Если ждать, когда мозоли заживут, и только после этого продолжить поход, мягкая новорожденная кожа вновь покроется мозолями, только время потеряю. Потому лучше просто смириться и аккуратно продолжить путь.

Я посыпала мозоли стрептоцидом, покрыла ватой и замотала половину ступни скотчем. Идти было больно, но терпимо. За день мы прошли двадцать километров через луга, по которым разгуливали барашки, забрались на пару пригорков, успели устать, отдохнуть и снова устать. В перерывах я растягивала спину, а француз курил самокрутку, называя ее своей персональной практикой йоги, для которой не нужен тренер. Ночлег устроили на чьем-то поле. Француз поставил палатку для меня, а сам развесил гамак из старого парашюта между двух деревьев. Он сказал, что этот сад на сегодня наш дом. У каждого дома должны быть правила, потому перед входом в гамак нужно было вытирать ботинки о воображаемый половик, а перед входом в палатку нужно было стучаться в воображаемую дверь. Недалеко паслись коровы и лошади. Мы почистили зубы у оливкового дерева, завалились спать в восемь вечера после захода солнца и проспали двенадцать часов. Ночью я проснулась от того, что корова, не знавшая правил, без стука засунула голову в палатку и начала меня нюхать.

На следующий день было дождливо, и мы заночевали в приюте. Мокрые и замерзшие, мы разожгли камин и сели греться у огня. Теплое молоко, английская речь с мягким французским акцентом Финиста – Ясного Сокола и куча историй из его путешествий грели душу. Можно было просто молчать и слушать. Мои истории с его все равно не могли сравниться.

Француз был суперсумасшедшим путешественником. Он проехал Канаду автостопом вдоль и поперек, спал в гамаке под пятиметровым мостом над автострадой, жил в палатке три месяца, купаясь в горных канадских реках, был в самом опасном городе Мексики, где орудуют наркоторговцы.

Казалось, что этот парень совсем ничего не боится и уверен в том, что мир его несказанно любит.

Однажды он со своими друзьями во время путешествия разбил на стадионе лагерь для ночевки. Утром он проснулся, потянулся, размял ступни и открыл палатку, чтобы запустить внутрь свежий бодрящий воздух канадской провинции. И обнаружил тридцать пар смотрящих на него детских глаз. Дети утром пришли на урок физкультуры и увидели эту юрту на газоне стадиона. Учительница уже вызвала полицию. Рекорд по сматыванию удочек был побит, и ребята убрались с поля еще до гула полицейских сирен.

В одном путешествии француз встретился с парнем, который ездит автостопом по миру с мячом для боулинга. Зачем в путешествии мяч для боулинга? Ну как же? Парень собрал тысячи подписчиков в инстаграме благодаря этому мячу и играл в боулинг через дорогу, когда его долго никто не подбирал.

Финист – Ясный Сокол путешествовал по Эквадору с ослом. Он приобрел животное, заключив договор аренды осла с эквадорским индейцем. Хозяин в соответствии с контрактом обязан был предоставить осла и его недельный запас еды, которую осел вез сам на себе вместе с рюкзаком француза.

В Канаде француз вместе с другими путешественниками нелегально работал на ферме в Британской Колумбии. Они вставали до рассвета, выпивали несколько чашек кофе, обливали друг друга холодной водой, чтобы хоть как-то взбодриться, и весь день собирали фрукты и ягоды, чтобы хозяин фермы мог до заката развести их по супермаркетам и ресторанам. Собиратели фруктов жили прямо на ферме в небольших строительных вагончиках. Недалеко от фермы тянулась железная дорога. Вечерний поезд каждый день ходил в одно и то же время в близлежащий город мимо фермы. Все работники ежедневно забирались на крыши вагончиков, выстраивались в ровный ряд и по отмашке француза здоровались с машинистом вечернего поезда, спуская штаны на фоне заходящего солнца. Машинист отвечал на их приветствие гудком паровоза.

Француз часто ночевал в палатке или в гамаке, не страшась непогоды, грабителей и иных душегубов. Рядом с ним я тоже ничего не боялась. Казалось, что от этого парня неприятности отлетают как комары от лимонной травы. Не зря он был похож на Финиста – Ясного Сокола, добродушного улыбчивого добряка-силача, который в случае необходимости мог постоять за себя и свое добро. Я вдохновилась на покупку гамака и одинокие ночевки под звездами.

Путь соединил нас с французом лишь на два дня. Финист – Ясный Сокол остался в приюте с камином ждать ответа от капитана корабля, на котором он планировал работать моряком. Я отправилась дальше, поверив, благодаря французу, в безопасность окружающего мира.

В еврейской традиции есть праздник шалашей Суккот, когда в октябре евреи строят шалаши и переселяются туда на неделю, чтобы помнить о бренности исключительно материального существования и отрешаться от благ. Они принимают гостей вне стен своего постоянного жилища и делятся плодами своего труда с каждым гостем шалаша. Есть что-то в этой традиции от первозданности человека, убеждающее, что не толстые стены нужны человеку на этой планете, а открытое сердце, которое не желает защищаться, потому что не видит угрозы вокруг.

После ночи в палатке француза на чьем-то поле, когда меня нюхала корова, я решила проинвестировать в собственное жилье, а именно, купить гамак и теплый спальник. Гамак лучше палатки: легче, можно сделать навес, не надо переживать насчет ровной местности. Мы с Финистом – Ясным Соколом проверили ближайший спортивный магазин. Через три дня ходьбы за десять евро я приобрела себе ночлег на любом континенте, кроме Антарктиды. Я чувствовала себя инвестфондом, который вложился в недвижимость Америки, Азии, Европы, Африки и Австралии, и причем очень удачно.

В Испании зимой прохладно, но спать можно. Всегда немного страшно засыпать одной в гамаке. Должен быть настрой и недюжинная усталость. Иначе мне мерещатся зомби, владельцы поля, насильники-извращенцы, гризли, ливень, слабые веревки. В общем, это та еще работа над доверием к миру, но оно того стоит. Как так может быть, что ночевка в лесу между двумя дубами может быть милее теплой перины в пяти звездах? Может быть, дело в свободе?

Вокруг звезды, свежий воздух, из-за гамака чувствуешь себя каким-нибудь героем Маркеса. Я обычно чувствовала себя девочкой, которая ела землю в романе «Сто лет одиночества». Засыпаешь с надеждой на спокойную ночь. Просыпаешься среди ночи. Те же звезды, тот же свежий воздух, и все хорошо. Переворачиваешься, гамак раскачивается, убаюкивая тебя. И снова засыпаешь, теперь уже до утра. А утром новые дороги, мозоли, встречи с людьми и собой, и так до конца пути.

Спасибо тебе, неутомимый французский путешественник. Ты в прямом смысле снес мою крышу.

В самом начале похода я прямо на дороге нашла карту таро. На ней был изображен мужчина с разверзнутой грудью, из которой выползали змеи. Карта называлась «Меланхолия». Я не великий мистик и к иррациональным вещам отношусь довольно скептически. Но я почему-то ее подняла и положила рядом с паспортом пилигрима.

Мне кажется, эта карта была пророческой, потому что в дальнейшем разные события на пути выгоняли из моего сердца змей сомнений, страхов и предрассудков. Один из удавов уполз из моего сердца на десятом дне пути.

Днем я уже была порядком уставшая. Было жарко с самого утра, несмотря на зимнее время года. Весь день я шла в расслабленном состоянии, ленилась и отдыхала больше обычного. Я ложилась на ромашковом луге, слушала трескотню насекомых и первое сопрано коров с далекого пастбища. Я складывала пальцы решеткой и смотрела на уплывающие облака, прикладывала ухо к земле и слушала жизнь почвы. Я представляла себе, что когда-то давно я могла бы быть средневековым рыцарем, который останавливал нетерпеливого коня, соскакивал на землю, прислонял ухо к земле и определял приближение погони по стуку копыт за сотни километров. Как же я хотела вернуться в эти времена, переодеться в мужские доспехи и по-настоящему рубиться с недругами на мечах. Стоило мне только об этом подумать, как навстречу из леса внезапно вышел римский легионер в золотом обмундировании с пикой наперевес. Я думала, что у меня случился тепловой удар. Потом появилась еще парочка оруженосцев в кожаных сандалиях. Они помахали на римский манер и пошли дальше греметь доспехами. Не знаю, какую Дульсинею они спасали, но идти им было явно тяжелее, чем мне.

Во второй половине дня я поравнялась с одним испанским пилигримом и присела к нему на хвост. Без мотивирующего примера его бодрых шагов меня то и дело тянуло отдохнуть. Последний вечерний заход с испанцем был очень жестоким. Он был налегке, потому что ходит по пути только в выходные, начиная с того места, где закончил в прошлый раз. В день он проходит около тридцати пяти километров. Я умудрилась его догнать, когда он делал последний привал перед марш-броском. Он ходит почти бегом, в удобных кроссовках и с легким рюкзачком. Мне с моими развалюхами и рюкзаком, утяжеленным зимним спальником, за ним было никак не угнаться, но я решила попробовать. Иначе с моим темпом я рисковала не попасть в ближайший монастырь к ужину, а я очень хотела разделить монастырскую трапезу. Мы полетели с ним вместе заключительные десять километров.

За эти десять километров из меня вышла вся дурь и, надеюсь, обратно не зайдет. Струйки пота бежали по телу вдоль позвоночника под свободной флисовой кофтой и скатывались в штаны. Я старалась не прикасаться к собственному телу. Глаза тоже заливал пот. Я просила святого Сантьяго умерить пыл этого испанца. Пусть он устанет, сделает фото, решит переобуться, хоть какую-то передышку даст моим ногам и спине. Но у святых на меня всегда свои планы. Мы в бодром темпе убегающих от лавины донеслись до монастыря без единой передышки.

Возле монастыря я потеряла все самообладание и уселась на порог, словно на паперти. Мимо меня прошли два монаха в черных платьях, подпоясанные синими кушаками. Эти ребята были служителями католического общества Slavers of Mary. Все они были из разных стран: Испания, Штаты, Венесуэла, ЮАР.

При этом монастыре находился приют для мужчин с психическими заболеваниями. Честно говоря, я про такое только у Кена Кизи в «Пролетая над гнездом кукушки» читала. Комнаты, наполненные людьми у телевизора, с потерянными взглядами, некоторые из них ходили по кругу, говорили сами с собой. Кто-то был прикован к коляске и находился в бессознательном состоянии. Некоторые плевались едой и капризничали, как годовалые дети.

В монастыре существовал принцип: пилигримам было запрещено общаться с жителями приюта. Но мне всегда хотелось погрузиться в жизнь людей так глубоко, как возможно. Поэтому после мессы я незаметно проскользнула на кухню и предложила помощь в столовой в подготовке к ужину. Персонал был приветливый, да и русские лысые девчонки были им в диковинку. Мне разрешили помочь накрыть на столы и покормить жителей приюта, сделав исключение из правил. Я стала кормить одного из мужчин, сидящих в коляске. Его голова постоянно падала на грудь, тело было сковано параличом, глаза блуждали в разные стороны. Сначала я думала, что мне будет противно или неловко. Но, взяв ложку с первой порцией пюре серого цвета и засунув ее ему в рот, я почувствовала, что сомнения улетучились. Нужно было держать его голову одной рукой, потому что голова постоянно падала на грудь. Также нужно было следить, чтобы он глотал, а это упражнение ему давалось поистине трудно. Иногда надо было нажимать ложкой на язык, чтобы вызвать рефлекс глотания. Кормить парализованного человека было скорее сложно, но не страшно, не противно, не гадко, не больно. Я была в кормлении не очень успешна, и женщина, которая там работает, видя мои убогие попытки, подбадривала. А потом взяла ложку и управилась сама за пятнадцать минут. Разные работы бывают.

Я раньше думала, зачем вообще люди без проблеска сознания живут? Грустила, читая «Пролетая над гнездом кукушки». Размышляла: если люди сходят с ума, то куда они сходят и в каком мире они обитают, отклонившись от руководства рассудка? При этом мне всегда очень нравилось искусство душевнобольных. Они творят на бумаге какие-то невероятные вещи, трансформируя своих внутренних змей в иллюстрации других миров.

Я первый раз прикоснулась к миру таких людей. Это тоже форма жизни. Другая. Не похожая на мой мир. После этого ужина большой удав уполз из моего сердца. Можно не понимать, но и не осуждать другую форму жизни, принимать и любить ее такой, какая она есть. Для большинства жителей монастыря, которые что-то понимали в привычном смысле этого слова, я была диковинкой, чем-то необычным. На меня смотрели десятки заинтересованных, мне жали руку. Это опыт, случившийся со мной. Я была терпелива и спокойна, как будто всегда с ними общалась. Монахи очень приветливы с жителями приюта, постоянно шутят и смеются.

На следующий день с утра я снова заглянула на кухню, чтобы попрощаться с монахами, работниками и жителями приюта. Я ошиблась дверью и случайно попала в комнату для купания. Я увидела, как мужчина купает троих больных. На его лице была улыбка, он аккуратно застегивал пуговицы на рубашке одного из мужчин с катетером и закатившимися глазами. Он не ожидал меня увидеть, я застала его в момент, когда он был совершенно естественен в своих проявлениях. Я была поражена: он делал свою работу с радостью, несмотря на то, что она такая непростая психологически и физически. Общение с душевнобольными не раздражало его, несмотря на то, что источников раздражения там предостаточно. И я поняла, что еще много змей мне необходимо выгнать из своего сердца. Благо время еще есть.

В то утро я получила предложение от капитана, с которым общалась ранее, о переходе на Карибы. Предложение было отличное. Но путь уже столько мне дал. Я прониклась идеей пешего путешествия через всю Испанию, путь смирял меня, лечил, учил, помогал. Но как же мечта о покорении Атлантики? Я сорвалась с насиженных местечек, чтобы пересечь океан, вместо лабутенов на Новый год я купила себе морское снаряжение, сопоставимое по цене с оригиналами на красной подошве, и я уже почти вышла в океан. Как же принять решение и выбрать между походом и океаном, между хорошим и хорошим? Я, словно самурай, сделала двенадцать вдохов. И ответила капитану благодарное «нет», ни разу не пожалев о своем решении. Мне хотелось продолжать идти пешком по земле.

Бесстрашия француза Камиля мне хватило надолго. Я ночевала в заброшенных кемпингах, полях и лесах, иногда заходила в приюты, чтобы постирать и поспать на кровати.

Когда я стала ночевать на улице, мое мировосприятие сильно поменялось. Весь мир стал для меня домом со всеми вытекающими последствиями. Мне было грустно видеть разбросанный в городах мусор. Словно кто-то пришел в твою комнату, насорил и не убрал за собой. В каждом человеке, будь то бабушка, бездомный, богатей или студент, я видела своего соседа по планете. При этом ночью частенько бывало страшно, обычно безосновательно. Воображение рисовало страшные картины пробуждения из-за удара, иногда я боялась, что кто-то меня обнаружит в лесу и воспользуется моей беззащитностью, задумает недобрые дела. Страхи никогда не материализовывались.

Я считаю, что спать на улице – это невероятная привилегия. Звезды, запахи, звуки, утренний туман, роса выпадает на траве, а в центре этого ты, свободное от защит, новорожденное дитя вселенной, грезишь во сне, и луна сторожит сон. Наверное, поэтому я продолжала спать на улице, несмотря на страхи.

Однажды на закате я пришла в заросли елок, чтобы устроить свой ночлег среди разлапистых зеленых веток. Но там не было подходящего места для моего гамака: деревья росли слишком часто. Пока я придумывала варианты размещения, уже стемнело. Несолоно хлебавши я пошла дальше. Леса поблизости больше не было. Я нашла место на чьем-то фермерском поле. Одно оливковое дерево было очень размашистым. Я повесила на него гамак, сделала растяжку, забралась в спальник и собралась засыпать после пройденной за день марафонской дистанции. Вдруг я услышала звук шагов. Холодок пробежал по спине. Кто-то ходил очень близко. Я думала, затаиться ли мне или закричать. Решила затаиться. Шаги периодически стихали, потом снова кто-то ходил рядом… шаги стихали… снова кто-то ходил рядом. Я устала бояться и крикнула в темноту, но никто не отозвался. Мне одновременно очень хотелось плакать и очень хотелось спать. В итоге усталость победила. Я, как в детстве, спряталась от всех, просто закрыв глаза собственными руками, и провалилась в тревожный сон на несколько часов. Когда я проснулась посреди ночи, я посмотрела на часы. Было 2:37. Мне было страшно, и сна не было ни в одном глазу. Мне хотелось ускорить течение времени. Не скоро, вовсе не скоро – может быть, через час или два, – стало 2:40. Я снова услышала шаги. Боже правый, кто же это? Сумасшедший путник вроде меня, который не может обрести покой? Сторож? Маньяк, который знает толк в саспенсе и запугивании жертвы? Я посветила фонариком вдаль, бодрясь и уверяя себя, что все хорошо. Вдали залаял пес. Мамочки мои, неужели фермер с заряженным солью ружьем обходит свои владения в ночи и прихватил с собой пса? Я собралась с силами. Кроме меня самой, все равно никто не поможет. Я снова закричала в темноту: «Кто здесь?». Тишина. Я еще раз крикнула. Даже эхо не отозвалось. Я подумала, что негоже Жанне д’Арк бояться одной в лесу ночевать, последний раз посмотрела на часы и вновь заснула.

Уже начинало светать, и земля была покрыта утренним туманом. Я проснулась и снова услышала шаги. Но когда становится светло, страхи испаряются. Они исчезают словно призраки на рассвете. Страхи, наверное, и есть призраки. Когда солнце, еще не взошедшее, озарило облака розовым и фиолетовым, я услышала фырчание лошади. Вот кто не давал мне спать. Обрадованная тем, что все так хорошо закончилось, я бодро собрала рюкзак и отправилась в путь, умывшись в ручье.

Чуть отойдя от места моей ночевки, я поняла, что спала между пастбищем и военным полигоном, на который указала табличка, запрещающая проход на территорию. Хорошо еще, ночью под артобстрел не попала.

Эта ночь страха открыла ящик Пандоры моей души. Ночной страх, словно триггер, активировал другие страхи, и они начали водить хоровод в моей голове. Дорога превратилась в борьбу с ними. Раньше я шла по тропе вперед, и сам путь меня словно подгонял, а в то время я шла, постоянно преодолевая внутреннее сопротивление, тело было скручено страхом, в мускулах ощущалось напряжение, которое можно было снять только осознанностью. Я поняла, что боюсь ошибиться с выбором жизненного пути, а еще больше боюсь так и не сделать выбор. Стала бояться окончания путешествия. Боялась начинать новое и продолжать старое, боялась не дойти путь. Боялась, что с сестрой ухудшатся отношения, если я решу не возвращаться в Москву. Я назвала все эти страхи боязнью жить. Дыхание было неглубоким, прерывистым, и вдох не наполнял легкие целиком, они работали вхолостую.

Когда я шла в ночи, еще и страх одиночества начал меня обуревать: если все, кого я люблю, исчезнут, я тоже исчезну. А мне казалось, что я такая свободная и независимая. К приюту вместо меня прикатился один большой ком страха. Я не знала, что с этим делать, как быть, как справиться с собой.

Обожаю метафоры. Даже жизнь свою вижу метафористично. Мне казалось, что мне в подарок при рождении презентовали крутой навороченный горный велосипед, но чтобы было веселее, приложили инструкцию от бензопилы. Я первое время пыталась велосипедом рубить дрова, пока не поняла, что конструкция на картинках и в реальности не совпадают. Потом я стала спрашивать других людей совета, что же мне делать с этим чудом инженерной мысли. И мне советовали, и большинство советов не работало. Потому что спрашивала я у тех, кому в качестве подарка на день рождения достались газовая плита, серп и молот, шест для стриптиза, машина или стул. После некоторых советов лопались шины, кривился руль, а я попадала в аварии. Велосипед – в ремонт, я – лечиться.

В конце концов я решила взять свой подарок и, просто используя логику и здравый смысл, создать инструкцию самостоятельно, без советов собственников бензопил. Также я стала искать таких же владельцев велосипедов и слушать их. Некоторые, кстати, врали. Оставили свой горный велосипед пылиться в чулане, сами кататься не научились, но наставляют других. Медленно, но верно я училась крутить колеса и не падать на бок, но для гор мышц было маловато, и не было уверенности, что осилю. В путешествии хотелось попробовать проехаться по холмам. И я поехала.

Многие спрашивали меня, что происходит внутри, когда целый день идешь сам с собой, голова не занята интеллектуальной работой, руки свободны и ничего не отвлекает от дум? Радостно или грустно становится на душе? Ощущается ли одиночество?

В жизни, полной забот, задач, требующих решения, людей, желающих внимания, я часто забывала о важнейшем человеке, который создает мою окружающую вселенную. О себе самой. Череда свершений, выигрышей и проигрышей, любовей, непобежденных страхов, недодуманных мыслей, недопрожитых событий копились во мне, как вещи в пыльном магазине старьевщика. Что для меня важно сделать на белом свете? Как я распоряжаюсь возможностью самой здесь все увидеть, попробовать и ощутить в этом обличье, в это время, на этой планете? Как я проживу жизнь?

Поиск ответов на эти вопросы казался непозволительной роскошью, когда у меня были не дописаны исковые, график судебных заседаний был расчеркан на месяц вперед, счета ждали оплаты, вечера были отведены под встречи, образование и спорт. Открытия, будь то открытие явления резонанса или обнаружение собственных страхов, не происходят по расписанию, они не подстроятся под заказ, графики совещаний, им безразличны стопки бумаг и апелляционные жалобы. Открыть что-то можно в процессе поиска, экспериментов, раздумий и внимательного присутствия, чтобы не прохлопать ответ. Но сначала нужно задать вопрос.

Когда я шла одна, вопросы, поиск ответов на которые я откладывала, внезапно стали оживать, пугая меня своим количеством, живостью, интенсивностью возникновения и настойчивостью. Страхи, особенно после ночи в гамаке рядом с лошадью, вставали в очередь на преодоление. Предрассудки надевали маски невинности и устраивали карнавал. Некоторые события прошлого вытаскивали из сундука памяти дырявые платья стыда в пятнах вины и злобы. Некоторые незакрытые ситуации требовали пристального внимания к себе, борясь за пальму первенства. А я шла мимо ромашковых полей. Крепко пахло пряничным ароматом цветов сальвии. Сверху на меня через все сто пятьдесят миллионов километров смотрел солнечный диск. Божьи коровки садились на рюкзак и ехали безбилетными пассажирами до следующей остановки. Зайцы перебегали дорогу. Городские кафе манили запахами кухни. Церкви скромно прятали свою красоту под острыми углами крыш. Апельсиновые деревья разбрасывали свои плоды по земле. Лес одаривал пальцы нежностью прикосновений листьев, мха и зеленой травы. А я шла, окутанная атмосферой сомнений и страхов. Я не выбирала ту жизнь, которая у меня есть.

Мне запомнился переломный момент в походе, когда страхи и сомнения отступили. Я шла, уставшая еще три дня назад, и все меня раздражало. Буквально все. Солнце, мозоль на ноге, лязгающий звук лямки рюкзака, машины, проезжающие с шумом по дороге, мысли о разных событиях прошлого. Я шла и излучала атмосферу недовольства собой, своим местом в мире и миром как таковым. Я была как старая брюзга, мелочная и мерзкая. Корила себя за дурацкие поступки, злилась на себя и других. Мне все не нравилось. Не нравился даже сам факт, что мне все не нравится.

В таком шаре из недовольства очень тяжело находиться одному. Ничто не может отвлечь от него: ни рабочий звонок, ни спорт, ни разговор. Я внезапно для себя осознала, как часто я убегала от этого недовольства во внешний мир, и вот сейчас встретилась с ним тет-а-тет и снова захотела сбежать. Но бежать было некуда.

Я стала наблюдать за своими мыслями, не осуждая, не прерывая их течения, словно за облаками. После практики медитации это было не так сложно. Я дала этому недовольству просто быть. Развиваться по его собственным непонятным мне законам, то нарастая, то стихая, то нарастая вновь. Потом я стала говорить сама с собой. Спрашивала себя, что конкретно мне не нравится? Что со мной сейчас происходит и чего я хочу от этой ситуации? Ответ был обескураживающе простым и честным: я просто хочу быть недовольной. Тогда я сказала сама себе: «Слушай, ты мечтала о такой жизни два года. Шляться по миру с рюкзаком, ощущать затылком ветер, теряться в закоулках неизвестных городов, бороздить океаны, иметь время размышлений над ответами на важные для тебя вопросы. Настало твое время. Вот та самая жизнь, которую ты хотела жить. Она полна приключений. Тебе солнце в лицо и ветер в спину. Вчера ты спала в гамаке, а сегодня не знаешь, где окажешься. С тобой случается путешествие, о котором ты мечтала. И оно происходит прямо здесь и сейчас».

В ту минуту я выбрала себя. Проблемы, страхи и сомнения остались, но я перестала разглядывать их в микроскоп и делать их причиной собственного уныния. Я выбрала сегодняшний день. Прошлого не отменить. Но сегодня, каким я его сделала, было таким умопомрачительно классным, что только я могу решить, бичевать ли мне себя за прошлые ошибки или дать настоящему случаться. Я зашагала бодрее и стала громко декламировать стихи наизусть, как если бы я была уличным поэтом.

Приступы уныния с той поры больше ко мне не возвращались и, надеюсь, не вернутся. А стоило-то только выбрать саму себя.

Долгая ночь страха в гамаке, день избавления от уныния стали переломными в моем путешествии. Утром я вышла из приюта и пошла к следующей деревеньке. Дорога шла рядом с кладбищем. Я открыла скрипучую калитку, отделявшую мир живых от мира мертвых, и шагнула на чужую территорию. Я шла мимо табличек с датами, мимо фотографий, мимо семейных склепов. Кто-то жил долго, кто-то не больше года. На меня смотрели молодые и старые лица, застигнутые фотографом врасплох. Что они сделали за время пребывания на планете? Сколько любили? Сомневались ли? Умирали успокоенные или хватались за жизнь до последнего мгновения? Во мне откуда ни возьмись появилось непонятное скребущее чувство вины: их уже нет, у них нет второго и третьего шансов, а я здесь, смотрю на них, живее всех живых, молодая и сильная, и боюсь жить.

Я вспомнила, как в «Вине из одуванчиков» умирала бабушка, упокоенная, попробовавшая все на свете, любящая чинить крышу. Я вспомнила внезапную смерть друга и это чувство, когда еще злишься на мир за утрату, но уже пытаешься примириться с «никогда». Я вспомнила ощущение близости собственной смерти, когда тонула в детстве. Но мне был дарован еще один шанс, и я не знаю, за какие заслуги. И ждет ли жизнь чего-то от меня? И смогу ли оправдать ее ожидания?

На меня нахлынула волна слез. Это было прикосновение к собственной душе. В один момент я почувствовала, что она больше меня, что меня распирает изнутри, и слезы полились сильнее. Моя работа, мои отношения, мои мечты, мои рисунки, даже мое тело – это словно костюмы, их можно снять. Но это осознание, такое большое, не поддающееся описанию, как поцелуй дождя или явление кометы, осеняющее небосвод, осенило и меня. Это то самое, что заставляет людей жить во время и после войны. Это то самое, о чем писал Франкл, когда он был в концентрационном лагере. Это то самое, что я чувствовала, когда я заходила в комнату к моей бабушке, а она просто сидела и спокойно молчала сама с собой. Это то самое, что я видела в лицах людей на африканских фотографиях Себастьяна Сальгадо. Это то самое, что делает жизнь монаха-отшельника полной без работы и социальных контактов. Это просто жизнь.

Это чинить крышу, это радоваться рассвету, это пить теплое молоко с пленкой, это танцевать, это чувствовать ветер ушами, это поделиться, это выручить, это родить, это скорбить, это сожалеть, это открыться, это чувствовать запах сальвии, это обжечь руку, это прижаться к любимому. Это все такое простое и такое большое. Это осознание одиночества, которое не пугает, и принятие конечности пребывания на этом свете. Наверное, это и есть душа.

Я слышала от других пилигримов, что нужно обязательно зайти в деревеньку Фуэнторобле, в которой живет веселый падре Блаз. Падре принимает пилигримов как детей родных, заботится о них, кормит, поит и благословляет на продолжение пути. Приход пастора Блаза не велик: дьякон, который ему помогает во время службы, жена дьякона, пара работников на ферме, двое приемных латиноамериканских мальчишек и он сам.

Когда я шла в Фуэнтеробле, дорога разлилась ручьями, потом еще зарядил дождь; я вымокла до нитки, устала и замерзла. В доме падре я сразу почувствовала, что попала куда нужно. Жена дьякона всплеснула руками, и через две минуты я сидела у камина, обернутая в плед, и попивала чай, а моя мокрая одежда крутилась в стиральной машинке. В доме пастора живут двое детей из Южной Америки, родители остались на родине, а пастор с его приходом заменяет им семью. Католические священники не могут жениться, потому пастор холостой, и семьи в привычном понимании у него нет.

Через пару часов в дом зашел сам пастор, чтобы подкрепиться обедом перед вечерней мессой. После обеда пастор позвал меня с собой в соседнюю деревню. В тот день был женский праздник. На службе были только дамы и один мужчина, который играл на дудочке. Женщины были одеты в традиционные испанские костюмы черного цвета, расшитые крупными красными цветами, и в платки такой же расцветки. Падре Блаз много смеялся и шутил прямо во время проповеди. В принципе, в испанской церкви пасторы создают дружелюбную атмосферу, там хочется находиться. Шутить и улыбаться тоже не запрещено. Например, падре на мессе в самом конце окроплял водой дамочек, брызгая на них ладошкой, они все достали зонтики и начали защищаться от святого дождя. Женщины в церкви очень комфортно себя чувствовали, может быть, и грешницами, но очень довольными и уверенными в себе.

По окончании мессы падре позвал меня к себе и благословил перед всем приходом на продолжение пути. Я стояла у алтаря и наблюдала, как сто человек, пришедших на мессу, одновременно осеняют меня крестом. У меня дух захватило. Столько людей верило в мой поход и в меня. Они не считали его глупой и бесполезной затеей, даже наоборот, подбадривали и вдохновляли на продолжение. Я чувствовала себя счастливой и везучей. Люди были так добры и участливы.

После деревни Фуэнторобле я снова прошла пятьдесят километров за один день и уже ночью оказалась в Саламанке. Все магазины были закрыты, и я голодная легла спать в приюте. С утра я сбегала за продуктами и приготовила себе чудесный салат: листья китайской капусты с томатами, хрустящими огурчиками и ядрами соленого арахиса. С вечера я была голодна, что добавляло пикантности моему незамысловатому кушанью. «На французском пути прошлым летом сумасшедший испанец убил американскую пилигримку и бросил ее тело на своем участке, за три месяца от бедняжки остались только кости, все было выжжено беспощадным испанским солнцем», – эта добрейшая история начала литься из уст управляющего приютом, когда я только что засунула себе в рот первую ложку вкуснейшего салата. Есть расхотелось.

«Этот мужчина присмотрел ее в приюте», – с придыханием продолжила управляющая. А мой салат остановился в горле где-то в районе седьмого шейного позвонка. «Когда она шла в следующую деревню, он краской изменил направления стрелок, чтобы она пошла к его дому… и она пошла». Он ее убил, вещи сжег, а тело просто бросил на своем фермерском участке. Девушка исчезла, родственники стали переживать. Несколько пилигримов сказали полицейским, что странный испанец ошивается около приюта – полиция ничего не сделала. Потом убийца в единственном обменном пункте в деревне менял американские доллары. Девушка, которая работала в пункте обмена, рассказала об этом полиции – полиция ничего не сделала. После того как семья девушки привлекла журналистов и они предали огласке факт исчезновения, говорят, сам Обама позвонил испанскому премьеру, чтобы тот повлиял на полицию. Полицейские наконец включились в эту историю. Они зашли к этому мужчине на участок, и сомнений ни у кого не осталось.

Мое умиротворенное состояние и вера в собственную безопасность улетучились, как будто их не было. Когда я начала путь из Саламанки, небо заволокло тучами, день был серый, моросил дождь. Погода как раз была для какого-нибудь гаденького преступленьица, убийства или как минимум грабежа. Через 5 км после Саламанки позади меня как из-под земли вырос какой-то странный тип, в серой шапке и сером шарфе, он шел рядом со мной, смотрел на меня, но ничего не говорил. Потом на развилке он свернул, а я продолжила путь вдоль дороги, решив не идти сегодня по лесу в одиночестве. Я обернулась посмотреть, не обернулся ли он. Серый стоял на горке и следил за тем, куда я иду. Сказать, что мне было страшно, – вообще ничего не сказать. Мой мозг стал рисовать картины по мотивам лучших романов Дарьи Донцовой: он подкараулит меня у следующей деревни, наденет бороду, притворится добрым почтальоном, пересядет на автомобиль и подождет три дня, пока я его забуду. Всю дорогу я озиралась по сторонам, пугалась встречных велосипедистов и оглядывалась назад.

Мне было так тяжело продолжать путь. Мне было страшно умереть от собственной глупости и доверчивости, не предупредив никого, где я нахожусь. Я боялась не справиться со страхом в решающий момент, запаниковать и сдаться, если я буду один на один с сумасшедшим человеком или человеком, который не в себе. Мне не с кем было поговорить об этом. Добравшись до приюта, я крепко-накрепко закрыла двери. Перед сном я выглянула из окна и увидела, как люди гуляли в темноте с собаками, и им хоть бы что. А я по ту сторону окна сидела согнутая рогом от страха.

Утром начались одинокие тринадцать километров. Шел дождь, и в лицо дул сильный ветер. Я ничего не слышала, кроме ударов пластикового пакета о мой рюкзак, я ничего не видела, как лошадь с шорами, кроме дороги на пятнадцать метров вперед и боков моего желтого капюшона. Я так быстро шла только с испанцем по дороге в монастырь. Расстояние до деревни в тринадцать километров я сделала меньше чем за два часа. Продавщица в магазине в одной из деревень на пути с очень серьезным видом сказала, чтобы я заботилась о себе. Обычно на тропе ничего страшного не происходит, но мало ли…

Я шла и думала: как я смогу о себе позаботиться, если кто-то на меня нападет? У меня не было ничего, что даже отдаленно могло бы послужить оружием, я не владею приемами самообороны, я не очень хорошо разбираюсь в людях, чтобы отличить добродушного человека от маньяка-насильника во втором поколении. Я шла одна по лесопосадкам, по полю, по заброшенным деревням. Я шла и постоянно оборачивалась. Дорога петляла, оставляя возможность видеть не больше двадцати метров позади меня. Страх гнал меня вперед. Я пыталась перестать бояться и не могла. Ветер усиливался и мотал меня туда-сюда, дождь хлестал в левую сторону лица, уменьшая и без того небольшую видимость. Я стала злиться на погоду, на себя, на то, что я вообще куда-то пошла, на этого мужчину, который убил американскую пилигримку, на мужчину в серой шапке и сером шарфе. Страх превратился в злость. Тогда я твердо решила: даже если кто-то на меня нападет, я не дамся, он со мной намучается и сам отхватит. Я смотрела на камни под моими ногами и видела в каждом из них оружие, представляла, как выворачиваю из земли палку, которая держит забор, превращая ее в биту. Я подумала, что я достаточно сильная, чтобы ударить, сбросить рюкзак и убежать.

На этой злости я долетела до деревни. Страх все же хорошее топливо, если он не стопорит, а двигает вперед.

Я поднималась все выше на север Испании. Вокруг меня были горы, покрытые снегом, метель мела три дня подряд. Дни были солнечными, температура опускалась до минус семи.

Ощущения от снежных дней совершенно разные, когда выходишь на улицу всего на пару часов поиграть в снежки и когда идешь в пургу целый день с утра до вечера. Во втором случае успеваешь промокнуть с самого утра, за солнечные часы одежда не может высохнуть до конца, поэтому следующую пургу застигаешь еще мокрым. Но когда двигаешься, а в такие дни останавливаться для отдыха совсем не хотелось, не чувствуешь холода, потому я просто привыкла к тому, что была мокрая весь день, и все. В любом случае идти по снегу намного лучше, чем идти по дождю.

Пятнадцатое февраля было знаменательно завтрашним днем рождения. Мне должно было исполниться двадцать шесть лет. Я шла в раздумьях о том, что для меня эта дата, что я успела сделать и что не успела, каких людей встретила на своем пути. Дорога шла через нехоженый лес. В зимнее время года серебряный путь не пользуется популярностью. И после большого снегопада я была первопроходцем на пути, разрезая целину снега своими разваливающимися ботинками.

Последнюю неделю похода я пыталась сладить с ними. Мои ботинки выглядели очень старыми. После многочисленных погружений в воду и сушек рядом с камином, батареей и обогревателем они чувствовали себя неважно. Я прозвала их стариканами. Если представить, что они превратились в людей, они были бы старыми дедами, с радикулитом, подагрой и мигренью. Они выходили бы с утра в трениках с вытянутыми коленками и обвисшим задом, подвязанные веревками, во двор с палками, обмотанными синей изолентой. Они вытаскивали бы с собой засаленные рыбацкие стулья. И один из них по традиции говорил бы: «Митрофаныч, рыбу будем ложить?». А другой отвечал бы: «А то! Доставай домино свое». И они рубились бы в домино во дворе на столе с ободранной клеенкой, и в углу ножичком было бы вырезано «Оля + Вова = любовь». Они вспоминали бы, как гоняли немцев в сорок пятом, девок на сеновале тискали и коровам хвосты крутили. Они прожили долгие непростые жизни, у них осталось по десять зубов на двоих.

Я очень прониклась к моим стариканам. Они прошли со мной жару, холод, дожди и снега. Со стороны казалось, что они уже ни на что не способны. Но я шла в них, они меня по-прежнему удовлетворяли. Подвязанные веревками, еле держащиеся, – я скорее привязывала их к ногам, чем они были надеты на мои ноги. Но они держались восемьсот километров, как я их на последних двухстах могла на новые поменять? Они должны были дойти со мной до края земли Финистерры, мои дорогие стариканы.

Меня окружала тишина, холод и солнце. Путь проходил по горкам вверх-вниз. Иногда я шла по заячьим следам, спустившись с очередного пригорка, я замерла: передо мной пробежали трое маленьких косуль и скрылись в посадках молодых сосен. Любое столкновение с дикой природой у меня вызывало восторг с самого детства, словно мне приоткрылось что-то запретное и неповинующееся. Озаренная этой встречей, я продолжила путь, прокручивая в памяти картинку движения косуль по мягкому снегу.

Я спустилась к реке и какое-то время двигалась вдоль нее. Внезапно я увидела, что река поворачивает вправо, срываясь вниз небольшим водопадом, а путь идет прямо, и мне нужно перейти реку, но моста не было. Было перекинутое через речку бревно, узкое и мокрое. Шансы переправиться по нему на другую сторону с рюкзаком за спиной стремились к нулю. Падать с приличной высоты в ледяную реку со всем скарбом не входило в мои планы. Я стояла и раздумывала. А мои дырявые ботинки медленно впитывали воду реки, которая в этом месте разлилась под снегом. Дальше медлить было нельзя. Я собрала решимость в кулак, скинула ботинки, стянула с себя носки, задрала джинсы и шагнула босыми ногами на снег. Ступни обожгло холодом. Я шагнула в ледяную воду. Шаг, еще один. Мои ноги начали неметь, и я боялась упасть в воду, потому что ноги совсем перестали меня слушаться. Но вот я шагнула на снег на противоположном берегу. Не так уж и плохо, по крайней мере, я была сухой. Я быстро натянула на себя все вещи в обратном порядке и продолжила путь.

Казалось, что земля подо мной раскалилась, и я шагаю по углям. Это напомнило мне совсем ранние детские ощущения. В три года я была все еще лысой и часто болела простудами. Моя мама закаляла меня зимой, чтобы я была сильнее и здоровее. Она приносила в дом небольшое корыто со снегом, и я, трехлетняя, вставала в снег своими маленькими босыми ступнями. За двадцать три года в моей жизни мало что поменялось. Я такая же лысая, хожу босиком по снегу и холодной воде, чтобы стать сильнее и здоровее.

Уже после окончания похода я узнала, что некоторые пилигримы, которые шли после меня, попытались пройти по бревну и упали в реку вместе с рюкзаками, вымокнув до нитки. Так что мое закаливание – это детский лепет по сравнению с зимним купанием.

В пешем путешествии люди узнают о своем теле много нового и часто неожиданного. Если в теле есть какое-то заболевание, обычно оно дает о себе знать после шести дней интенсивного похода. Я встречала людей, которые обнаруживали у себя астму, аллергию на холод, слабые суставы и проблемы с сердцем. А так жили себе и жили, ничего не зная об этом.

Мое тело чудесно подходит для больших нагрузок. Я очень благодарна природе за такое выносливое и неприхотливое тело. На мне пахать можно. Тело меня практически не беспокоило в пути. Я не задыхалась, полдня шагая в гору. Не простудилась после недели дождей, когда каждый день я шла с мокрыми ногами и в мокрой одежде. Минусовая температура и снег были нипочем. Я проходила дважды по пятьдесят километров в день. Ближе к концу похода два дня подряд делала марафонские дистанции, но колени не мучали. Ночи в гамаке и холодных приютах оставили только позитивные ощущения.

Но первая неделя путешествия была интересной по ощущениям и требует особого внимания.

В праве бывают очень короткие нормы, буквально на две строчки, например, определение договора купли-продажи недвижимости. Но юристы толкуют ее в талмудах на шестьсот страниц с кучей перекрестных цитат, пишут книги и защищают диссертации. Из толкования можно понять, как эта норма реально работает на практике.

В статьях о трекинге, которые я по диагонали прочла перед походом, в один голос говорится про адаптацию тела к долгим переходам. Авторы говорили, что тело привыкает к нагрузкам за четыре-пять дней. Из нормы о привыкании тела информации никакой не выудишь. И только в книге «Дикая» Шерил Стрейд я нашла личные переживания героини, хотя мне казалось, что автор переигрывает. Оказалось, нет.

Мое толкование нормы о привыкании тела к нагрузкам можно изложить в трактате на ста листах «О боли: разновидности, источники, пути появления». Во время привыкания я изведала невозможное количество разных видов боли. Причем иногда болели мышцы, о существовании которых я и не догадывалась. Боль только в одном левом плече, тянущая и ноющая, боль в обоих плечах, которая стопорит движения. Боль от усталости. Боль от неправильной укладки рюкзака. Стреляющая боль в колене, тупая боль в колене, острая боль в колене. Боль от начинающейся мозоли и от содранной мозоли, боль от вчерашней и позавчерашней мозоли. Боль в задней поверхности бедра при скручивании. И я понимала, что никуда от этого не денешься. Просто надо это пережить. Я не знаю, как другие справляются, но я старалась просто думать о том, что это необходимо, это скоро закончится, а также я ловила себя на мысли, что все же могу передвигаться. Это радовало.

В процессе пути тоже было больно: то плечи, то лопатки, то колено. Радовало, что все болело по очереди и никогда не симметрично. Я просто констатировала факт: «Хм, сегодня левое колено пошаливает», заматывала колено эластичным бинтом и шла.

Примерно на шестой день ходьбы у меня начался голод. Нет, голод – это мягко сказано. Мне казалось, что внутри меня пылает костер размером с нью-йоркский небоскреб. Что в него ни кинь: хоть три батона, хоть плантацию картошки, хоть кастрюлю супа – все исчезало в этом пламени моментально и бесследно. Я ходила, как голодный койот, рыскающий в округе в поисках еды. И даже если у меня оставалась какая-то снедь после обеда, я ее съедала спустя пять минут после того, как убрала ее в рюкзак на дорогу. Покидая какой-нибудь испанский городок, я оставалась без еды до следующего городка. Никакие аутотренинги в стиле: «Ты сытая! Оставь на дорогу! Потолстеешь! Ну чего как маленькая?» – не помогали. Существовал один-единственный шанс что-то сохранить из еды в тот период – забыть о существовании еды случайно. Но я забыла только один раз о галетах, приятно удивилась, обнаружив их в кармане куртки через десять километров после начала пути, и тут же их прикончила. Это мне совсем не нравилось. Я не понимала, что происходит с моим телом. А по ночам мне снилась моя бабушка, готовящая омлет.

Через несколько дней этих нью-йорских огненных мучений мы с другой путешественницей позавтракали в кафе на трассе, а там, кроме яиц, ничего и не было. Яичница – и мой костер начал потухать. Телу просто не хватало белка. Я ела в основном медленные и быстрые углеводы и немного белка в виде чечевицы, и то довольно редко, когда можно было что-то сварить, а я сама не падала от усталости. Но такого количества аминокислот явно было мало для строительства новых клеток во время ускоренного метаболизма. После того чудного омлета стало намного лучше.

Я наконец-то устала физически. Я мечтала вернуться в дом Юли, помыться в ее чистейшей ванне, одеться в белое, лечь в теплую постель, написать записку «БУДИТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ» и проспать десять лет. В Москве я вела достаточно активный образ жизни. Я искала спорт, который меня может вымотать, и не могла. Здесь нашла. Сорок дней подряд по земле топать – любого вымотает. И как только солдаты в пехоте служат? Герои.

Я решила пойти в монастырь Осейры из-за мессы лютеранских монахов. А все из-за моего воображения. Я представляла себе, как десяток монахов в длинных рясах фиолетового цвета с бритыми головами будут петь молитвы. Я специально сделала крюк в маршруте, удлинив его на один день, чтобы зайти в этот монастырь.

Когда я пришла в местный собор, оказалось, что месса в основном для прихожан, а монахи в кулуарах молятся. Ну ладно, коль пришла. Не заходя в приют, я бросила свой рюкзачок возле двери и побежала в церковь.

Одного монаха я все же встретила, он готовил храм к мессе. Он выглядел точно так же, как те монахи на картинках, которые жгли рыжих ведьм в Средневековье.

Я с вызовом посмотрела ему в лицо и медленно стянула шапку со своего подросшего рыжего ежика. В моих глазах он прочел дерзость: «Прости, брат, ты опоздал с рождением на века. Теперь сжигать женщин по принципу цвета волос запрещено Гаагскими конвенциями». Торжеству моему не было предела.

Он зажег очередную свечу и таким же наглым взглядом ответил мне: «Ничего, сестра! У нас остались законные способы тебя пытать, помяни мои слова в приюте». Он многозначительно кивнул, затем отвернулся и пошел переодеваться в фиолетовое.

После мессы в ледяном храме, попускав колечки пара изо рта, я побежала в приют. Монах был прав: раньше жгли, теперь морозят. Приют находился прямо напротив большого старого кладбища. Я зашла в огромное сводчатое здание приюта. Двадцатипятиметровые потолки, словно в церкви. Отопления нет, стен внутри нет, в дальнем углу стояло подобие обогревателя, из которого шел холодный воздух. Там было очень холодно и очень сыро. Очень. Я прилегла на кровать, она со скрипом прогнулась, словно мой гамак.

Но план монаха по моей пытке удался лишь наполовину: я была мучима холодом только в душе и во время вечерней медитации. Спальный мешок-то у меня зимний, и спина к гамаку приучена! Кладбище рядом старое, и мертвых я не боюсь.

Так что я поглазела на темные кресты, послушала крики ночной птицы, спела песню про зайцев и трын-траву и залезла в свой спальник на минус пять, проспав до утра на этой кровати-гамаке.

Мой вывод таков: у католической церкви со времен инквизиции манеры пыток смягчились несказанно и при должной подготовке могут вызвать только усмешку у бравых рыжих женщин.

Надо признаться, что моя одежда за время похода изрядно износилась. Рюкзак в целях защиты от дождя был покрыт черным изодранным мусорным пакетом, джинсы спереди протерлись до дыр об отворот куртки, шапка выгорела на солнце, ботинки держались на моих ногах только благодаря честному слову и хитрой системе шнурков и пакетов. Новые ботинки я покупать не хотела, потому что ноги привыкают к походной обуви примерно неделю, а значит, я получила бы новые мозоли и второй круг мучений.

В одном из городов недалеко от Сантьяго-де-Компостела я шагала по проспекту в центре, и прямо посередине улицы нищий просил милостыню. В его шляпе монетами и бумажками лежало около двадцати евро. Наши глаза встретились. Он быстро просканировал меня взглядом от выгоревшей шапки до подвязанных веревкой ботинок. И в момент, когда я проходила мимо него, он аккуратным, но быстрым движением спрятал свою шляпу, полную медяков, за спину, боясь, что я могу запустить руку в его банк. Я внутри себя порадовалась: моя задача по потере социального статуса была выполнена.

Когда я пришла в Сантьяго-де-Компостела, я чувствовала себя очень странно. Движение к цели было интереснее, ярче и желанней самой цели. В городе сновали пилигримы: в пыльной одежде, хромоногие, с загорелыми лицами, потерявшие баланс после расставания с рюкзаком. По дороге в кафедральный собор я раздумывала о продолжении маршрута до города Финистерры, который расположен на Атлантическом океане. Но в моих ботинках уже невозможно было идти. Подошва окончательно отклеилась от обоих, веревки и каучуковый клей не спасали положение. Уставшая, на негнущихся ногах я доковыляла до входа в собор, еле-еле спустилась по ступенькам, прошла в один из небольших залов со скамейками и закрыла глаза. Я слышала звон колокола и голос священника, шаги людей, приходящих и уходящих в комнату и из комнаты, шум за окнами. В нос бил запах ладана, пыли и духов прихожан. Через двадцать минут я медленно открыла глаза. Возвращение во внешний мир изменило мое ощущение пространства вокруг. Детали проступали сквозь общий план, внимание обострено, те же предметы, звуки и запахи воспринимаются по-новому.

Я медленно окинула взором комнату: солнце окрашивало пыльную дымку в разные тона ветровых стекол. Пальцы чувствовали прохладу отполированного дерева скамьи для молитв, успокоенное сердце билось в ритме жизни, в которой не было ни секунды суеты.

Кроме меня, в комнате была только одна девушка. По всем внешним атрибутам пилигрим: светлые волосы забраны в хвостик для удобства, удобные кроссовки, нераспрямленная спина, еще недавно загруженная ворохом из спальника, бумажного дневника, дополнительного комплекта одежды и обуви, зубной щетки с отломанным краем и термокружкой. Я заговорила с ней как с сестрой по путешествию. Оказалось, что она русская, переехавшая в Германию в раннем детстве. Она владелица ресторана в популярном туристическом городе на севере Германии, отправилась в путь, чтобы подумать о новом проекте, потому что порядком устала от ресторанного бизнеса. Ее тело было менее выносливое, чем мое: примерно на четвертый день пути у нее стали опухать лодыжки от нагрузки, и часть пути она проехала на автобусе. Уже через пять минут после встречи мы прихрамывали вдвоем по направлению к кафе.

Пилигримство – это мост, объединяющий людей. Когда встречаешь другого пешехода, многие вопросы отпадают сами собой. У него так же, как и у тебя, болели ноги, ему так же хотелось избавиться от рюкзака, он тоже чувствовал одиночество. Мы с Сашей тоже понимали друг друга. Она спросила меня, собираюсь ли я продолжать путь. Я ответила утвердительно и рассказала, что хочу дойти до Финистерры, чтобы соединить Средиземное море с Атлантическим океаном в своем путешествии. Она одобрительно кивнула, мол, дело-добро. Мы допили свои горячительные и решили встретиться на следующий день, перед тем как я уйду в Финистерру, а Саша улетит отдыхать на Мальту.

Весь вечер я мечтала о том, как дойду до океана, и вместо моих стариканов надену легкие тенниски, и буду порхать, перепрыгивая горы, и мчаться со всех ног по вершинам деревьев, как мальчишка Дуглас в «Вине из одуванчиков» Рэя Брэдбери. Утром я нехотя влезла в свою истлевшую одежду, примотала веревками ботинки к ногам, взвалила рюкзак на плечи и отправилась в собор. Саша сидела на той же скамье в том же зале, где мы познакомились. Увидев меня, она хитро улыбнулась. Я подошла к ней и крепко обняла как старого друга. Рядом с ней на скамье лежала пара отличных новых треккинговых ботинок. О таких я даже не мечтала. Она протянула их мне со словами: «У тебя же тридцать восьмой, верно?» У меня действительно тридцать восьмой размер ноги. «Саша, но они же совсем новые, ты могла бы еще один раз путь в них пройти», – пролепетала я. «Слушай, я возвращаюсь домой, к работе, у меня будет куча вариантов, чтобы купить себе новые, а тебе еще идти к океану. Тебе они нужнее». Я расплакалась от радости. Тут же скинула свои измученные ботинки, спрятала их в рюкзак. Новые ботинки сели идеально, словно для моих ног были сшиты. Саша проводила меня до выхода из города. Я прозвала ее моим белокурым ангелом пути. На прощанье она мне сказала: «Светлые притягивают светлых, и наоборот».

«Теперь у тебя всегда будут сухие ноги!» – крикнула Сашка вдогонку. Ботинки, кстати, за все время путешествия ни разу не натерли.

В день, когда я дошла до Сантьяго-де-Компостела, я впервые за время похода вышла в социальные сети. Среди вороха других сообщений я меньше всего ожидала увидеть смс от японской девчонки, с которой мы по воле случая познакомились в Лиссабоне в квартире на последнем этаже. Она написала мне, что ее изнасиловал хозяин квартиры, где мы останавливались. Тот самый, который возил меня на мотоцикле за забытым паспортом и готовил нам суп. Девчонка рассказала, что написала заявление в полицию, сдала анализы, также дала интервью в местную лиссабонскую газету, которая работает с криминальной хроникой. Девчонке было скверно, но она никому не решалась об этом рассказать. Поскольку изнасилование произошло во время путешествия, а она иностранка, никто из португальских полицейских всерьез не воспринял ее заявление. Психолог, которого она нашла, начал спрашивать ее довольно формальные вещи о том, была ли она еще когда-то изнасилована, были ли у нее в детстве проблемы с родителями и прочую нечеловеческую ересь, в которой не было ни грамма сочувствия. Я не знала, как ей помочь. Я до сих пор не знаю. Меня не было в квартире в то время, когда это случилось, потому я знаю только ее вариант истории, у меня нет полной картины. Я не знаю, почему девчонка выбрала меня в качестве собеседника. Я чувствовала, что не могу помочь ей психологически вылечить ее травму. При этом я не могла закрыться от нее, сказав, что это не моя проблема. Мы нашли одну правозащитную организацию в Лиссабоне, которая занимается защитой женщин, но и они не восприняли историю всерьез. Порочный круг. Парень по-прежнему принимает гостей на каучсерфе и иногда маячит онлайн в социальных сетях.

Я советовалась с несколькими людьми относительно этой ситуации. Несколько парней сказали, что в этом нет ничего удивительного: если ты едешь путешествовать одна и останавливаешься по каучсерфингу, нужно быть готовой к возможному изнасилованию. Я ушам своим не верила, негодовала и злилась на друзей, которые высказывали такие равнодушные фразы. Давно ли насилие стало чем-то будничным? Что значит – я должна быть готова к изнасилованию, если я путешествую одна? В тот момент я поняла Ницше: «Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они слушать глазами? Неужели надо греметь, как литавры и как проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?»

Общее движение в сторону неприятия насилия и дискриминации женщин давным-давно начало свое шествие по планете. Даже в Египте и Индии, где женщинам исторически отводятся вторые роли в социуме, активная часть населения стала работать с жителями больших городов, распространяя идею нулевой терпимости к уличным приставаниям и насилию над женщинами. Если общество не остается равнодушно к насилию, показывает резко негативное отношение через законы и их применение, через общественное порицание и предотвращение дискриминации, есть шанс изменить ситуацию в сознании склонных к насилию людей. Вода камень точит.

Когда-то в Испании мужья поколачивали женщин. И женщины терпели. Потом стали обращаться в полицию, а полиция говорила: «Ну закрою я в тюрьме твоего мужа, кто же тебя еще будет бить тогда?». Мол, терпи, женщина. Мужиков нынче дефицит. А что бьет, так ты лед приложи.

А сейчас, если женщину бьет муж, у нее куча защитников: некоммерческие организации, полиция, психотерапевтические общества, бесплатные адвокаты, спонсируемые государством. Лишь бы женщины не боялись и не молчали. Потому что закон наказанием красен. Ситуация с неприятием насилия в Испании поменялась, потому что в СМИ долго про это говорили, и феминистки поработали хорошо, проводя акции, и мужчин стали наказывать по суду. И все это вместе заставило общество изменить парадигму мышления. Кнут подействовал. Но в начале было слово. Слово женщины с синяком, стыдом и скелетами в шкафу, которые она боялась показать, но решилась.

И в Бразилии девчонки продавили эту идею неприятия насилия. Сейчас в Бразилии есть отдельная полиция и закон, защищающий права женщин, а также разные проекты против мачизма.

В России по официальной статистике МВД совершается плюс-минус сто изнасилований в день. Это сто порванных юбок, сто зажатых ртов. Это то, о чем не принято говорить, об этом плачут в одиночку, боясь просить помощи. От этого не заводятся отношения, не создаются семьи, жизни заканчиваются самоубийством.

Наверное, нам, девчонкам, нужно восстать. Смести к чертям эту власть предрассудков, засевшую в головах людей. Поднять бунт против тех, кто возлагает ответственность за изнасилование на самих женщин, ставит на жертвах социальное клеймо. Красивые, сильные и смелые. Такими я нас, девчонок, хочу видеть всегда.

Девчонка из Японии не бросила путешествовать, не перестала доверять людям, даже не удалилась из системы каучсерфа. Она написала книгу и издала ее в одном экземпляре. Для себя самой. Другие не смогут прочесть эту книгу, не разорвав страниц: листы скреплены между собой то сверху, то снизу. Чтобы прочесть эту книгу, самому автору не нужно открывать ее. Она и так помнит слишком много из того, что хотелось бы забыть.

Из города Сантьяго-де-Компостела я отправилась в Финистерру. До эпохи великих географических открытий люди думали, что там заканчивается земля, а корабли, пересекая линию горизонта, падают прямо в геенну огненную. Отсюда и название города, что в переводе означает «конец земли».

Первый день по пути в Финистерру был одиноким. Я шла по лесу полдня и к вечеру вышла в город. В приюте было много ребят с французского пути, они знали друг друга уже около месяца и имели все внешние атрибуты дружбы: собственный язык взаимопонимания, общие шутки, понятные только им, знания о пристрастиях в еде, семейные истории. Я села ужинать за общий стол. Все были милы и радушны, но я не могла избавиться от чувства отчуждения. Я никого там не знала больше одного вечера. За столом сидел еще один аутсайдер, голландка Сюзанна. Она прошла португальский путь, тот самый, от которого я отказалась. У нас завязался разговор, обычный для пилигримов: о прошлом, о будущем, почему пошли в путь и что дальше. Группа, шагающая по французскому пути, не приняла нас в свой тесный мирок, и мы с Сюзанной создали свой. Оставшиеся два дня мы, как неразлучники, шли вместе, обедали вдвоем и ночевали на соседних кроватях.

Когда мы вышли к океану, солнце вышло из-за туч. Облака казались нагромождением перьевых подушек в разноцветных наволочках в комнате принцессы. Температура воздуха была примерно пятнадцать градусов по Цельсию. Мы, не сговариваясь, скинули свои рюкзаки и побежали к океану на своих натруженных от долгой ходьбы ногах.

– Пойдем купаться! – сказала Сюзанна.

– Голыми! – подхватила я.

И мы без раздумья, смеясь, скинули с себя одежду. Купанием наше погружение в ледяную воду Атлантики не назовешь. Казалось, медузы жалили нас под водой. Мы выскочили на берег по ледяным камням, перепрыгивая с ноги на ногу, словно исполняя ритуальный индейский танец, голые, с синими губами, прошедшие в одиночку путь в тысячу километров на своих двоих, радостные, молодые и сильные, соединенные со стихией и бросившие ей вызов.

Когда мы уже оделись и отправились в город праздновать окончание пути на краю земли, Сюзанна меня обняла и сказала: «Спасибо, что поддержала мою идею с купанием. Это непросто – найти человека, который будет поддерживать в странных и опасных идеях. Но реализация их зачастую делает меня счастливее, а мою жизнь – интереснее». Я не сказала ей, что мне тоже порой тяжело найти таких людей, и просто показала ей язык.

Мы вошли в Финистерру и зашли в бар, разукрашенный снаружи в стиле наив. Осьминоги и индийские огурцы, портреты, словно выведенные детской рукой, украшали побелку первого этажа. В баре гремели гитары и барабаны, словно на концерте рок-звезд. Исполнителем был парень в фиолетовом пиджачке, на голове его красовался обесцвеченный ирокез. Из-под пиджачка выглядывала женская сетчатая кофточка с воланами. На тонких лодыжках звезды рока были затянуты до упора тяжелые берцы. А сам он был щуплым и очень пьяным. Так выглядят люди, которые были стопроцентно трезвы последний раз десять лет назад. Увидев уставших путешественников, он бросил микрофон и направился к нам с широко раскрытыми объятиями, спустившись со своей импровизированной сцены, не допев куплета. Так мы с Сюзанной попали в анархистскую коммуну на берегу Атлантического океана.

Коммуна была небольшая, постоянно в ней живет около десяти человек. Несколько музыкантов из Нидерландов, француз, который бросил университет и поехал путешествовать, швейцарец – чем он занимается, я так и не выяснила, немецкая алкоголичка, которую дети выгнали из дома, и еще пара ребят, работающих на кухне. В принципе, особых правил по вступлению в ряды сообщества нет: надо быть приятным человеком, полезным для коммуны в плане привлечения денежных средств или работы в доме. В распоряжении коммуны дом в три этажа на берегу океана. На первом – бар, на втором – ванная, кухня и спальные места для постоянных членов коммуны. Третий этаж под крышей – это место для пилигримов и временных жильцов. Пилигримы могут оставаться несколько дней за пожертвования и купленное пиво и кофе в баре. Нам с Сюзанной досталось царское место на втором этаже с балконом и видом на океан.

Общиной руководит анархист-бисексуал. Тот самый солист рок-группы в фиолетовом пиджачке. В день, когда я уезжала, он нервно разговаривал по телефону с полицией, зажав косячок с марихуаной между накрашенными ногтями. Попрощаться не получилось.

Руководитель коммуны считает, что без политиков и государства мир был бы лучше, по крайней мере, было бы меньше болтовни. Он уверен, что система «одна семья – один дом – один холодильник» изжила себя. Людям необязательно жить в собственном доме: это дорого и скучно, один дом вполне может служить одновременно большому количеству людей, так пространство не простаивает зря. Вещи также могут носиться довольно долго и передаваться из рук в руки после стирки. Даже если выглядят не очень, наготу они все равно прикроют и сохранят тепло, а остальное можно разнообразить аксессуарами. Скорее всего, женская сеточка с воланами именно таким образом оказалась в гардеробе руководителя.

Пилигримы оставляли вещи, которые им больше не нужны, в специальных коробках на втором этаже, кому-нибудь они рано или поздно пригождались. Фрукты и овощи община практически не покупает: руководитель договорился с парой супермаркетов поблизости. Когда у магазинов инвентаризация, ребята из коммуны просто забирали из мусорных баков утилизированные плоды, наполовину испорченные, но годные в пищу. Так и живут.

Обед и ужин общий. Готовят по очереди. Мы с Сюзанной тоже внесли свою лепту и приготовили на ужин огромную кастрюлю борща.

Источников дохода коммуны два: это бар на первом этаже и донации пилигримов, которые остаются там ночевать. С весны по осень пилигримов много и денег хватает, зимой потуже. Народ вечерами устраивает тусовки в баре. После этих посиделок музыканты ложились спать там, где играли, поутру спящих можно было обнаружить по всему дому, в том числе на полу в баре. При всем этом хардкоре народ был очень дружелюбный, и я чувствовала себя здесь в безопасности. По рассказам француза, который бросил университет, летом коммуна еще организует палаточный городок на берегу океана, и пилигримы живут там.

Я подумала, что анархия в таком исполнении матерью порядка точно не является.

Мы сидели с Сюзанной в анархистском баре, неспешно перебрасываясь фразами. Вечер лениво шел своим размеренным ходом, пока в дверях бара не появилась громадная фигура пилигрима. Мужчина, грузный, как два мешка цемента, поставленные друг на друга, замер в дверях. Я увидела, как лицо Сюзанны поменялось за считаные мгновения. Глаза искали точку, на которой можно было бы остановиться, кожа на лице стала белой, руки начали теребить одежду. Ей было страшно, и ее страх передался мне. Я посмотрела на незнакомца, он широко улыбался и шел своей расхлябанной, но уверенной походкой к нашему столику. Сюзанна наконец справилась со своим волнением, надела на себя дружелюбную улыбку, привстала и приветливо обняла нарушителя спокойствия. Он, как ожившая гора, смотрел на нее снизу вверх своими влюбленными глазами, ничего и никого вокруг не замечая. Через несколько минут Сюзанна встала из-за столика и знаком показала мне идти за ней. Я повиновалась.

Только дверь бара была закрыта за нами, Сюзанна стала говорить. «Ира, кажется, мне нужна помощь».

В этом путешествии я слышала многие истории и рассказывала многие. Но эта история была еще незаконченной, живой, она разворачивалась прямо передо мной, и Сюзанна хотела, чтобы я участвовала в ней. «Выкладывай», – сохраняя спокойствие, сказала я.

Оказалось, что Сюзанна – настоящая сердцеедка. Точнее, она влюбляет в себя мужчин неосознанно. Она скорее открыто и добро общается с людьми, и недолюбленные мужчины принимают это за романтическую связь. Высокий пилигрим, вошедший в бар, – один из самых ярых поклонников Сюзанны. Чтобы идти за ней, он изменил первоначальный маршрут, свернул на португальский путь, останавливался в тех же приютах, что и сердцеедка, чтобы больше времени провести с ней. За один вечер как-то он пытался поцеловать ее три раза, после чего Сюзанна встала утром спозаранку, тихо собрала вещи и упорхнула в португальское утро, изменив маршрут. Огромный пилигрим обрывал телефоны, спамил в почту и социальные сети, но нигде не получал ответа. В итоге он дошел до Финистерры и встретил сбежавшую подругу в анархистском баре на краю Земли. Я стала невольным свидетелем этой встречи несколько минут назад. Сюзанна была испугана, она чувствовала, как и я, что история не закончена. Она не разрезала нить, связывающую их с гигантским пилигримом, и он все же нашел способ встретиться с ней.

Кажется, что перестать общаться с человеком очень просто. Уверена, что у каждого человека в жизни была история, когда другой поселялся в сердце без постоянной регистрации, заполняя собой мысли, будоражил сознание невозможностью продолжения, чувствами, у которых нет будущего. Такие люди приходят в жизнь, чтобы научить нас жить здесь и сейчас, они словно возвращают нас на землю, нарушая планы и изменяя маршруты, они следуют своим безумным идеям и не хотят слышать рациональные доводы. Они немного дети, смелые, злые, настойчивые. С ними нельзя строить отношения, но их можно любить. Две разные вещи.

Сюзанне было страшно. Сигаретный дым заполнял ее пустые легкие, создавая иллюзию наполненности, тепла и защищенности. «Ира, я не хочу быть с ним. Я сказала ему, что он не мой мужчина. Но он вбил себе в голову, что у нас любовь, а я просто боюсь отдаться чувствам. Он мне нравится, но я не вижу нас вместе. Зачем он пришел?»

Сюзанна выговаривалась еще какое-то время. Казалось, что она играет в бильярд сама с собой и никак не может загнать ни одного шара в лузу, они бились друг о друга и борта стола.

Я спросила ее:

– Ты боишься его обидеть отказом, потому что он стал тебе дорог?

– Да.

Первый шар упал в лузу. Сюзанна выдохнула.

– Понимаю. Это бывает, когда человек дорог, но не хочется быть с ним как с партнером. Ты и не должна. И он достаточно силен, чтобы принять отказ.

Второй шар отправился к первому. Дальше Сюзанна решила разыграть партию на троих.

Мы вернулись в бар. Большой пилигрим разговаривал с немецкой алкоголичкой. Я подсела к ним, пока Сюзанна вышла прогуляться к океану. Большой пилигрим повернулся ко мне:

– Тебе повезло, что ты встретилась с Сюзанной. Она чудо.

– Согласна.

– Я ради нее изменил маршрут. Я влюблен в нее по уши, она тоже в меня влюблена. Но боится соединиться со своими чувствами. Я искал ее, чтобы поговорить.

– Слушай, ну она же уже однажды сказала «нет».

– Она это сделала под влиянием страха. Я хочу ее переубедить.

– Слушай, ну ты же не ее психолог, чтобы разбираться в хитросплетениях чувств. Она сказала тебе «нет».

– Она любит меня, но боится.

Большой пилигрим завел свою шарманку. Он был похож на Одиссея, связанного по рукам и ногам, молящего отвязать его от мачты, потому что он слышал чудесный голос сирен. Но я была глухим матросом. По крайней мере, от меня разрешения быть с Сюзанной он не получит.

– Прости, я, наверное, не так выражаю свои мысли, я хочу сказать так, чтобы ты меня услышал. Сюзанна сказала тебе «нет». Верно? Не имеет значения, по каким причинам она сказала тебе «нет». Тем более не имеет значения интерпретация причин. Она подкрепила «нет» уходом. Это не игра. Я чувствую, что тебе больно это принять. Но другой человек свободен, им нельзя обладать просто потому, что так хочется, нельзя вытрясти из него взаимность и принудить к любви. Потому что любовь – дитя свободы. Тем более, когда любишь, хочешь человеку счастья, с тобой или без тебя. Для «без тебя» надо много мужества и принятия. Прости, что говорю с тобой об этом. Я представляю себе, как тебе сейчас больно.

Большой пилигрим сник. Его крупные ослабшие локти не справлялись с функцией поддержки туловища, голова впала в плечи, и казалось, что он заплачет. Но он держался. Пришло его время забивать шары в лузы.

Я же при всей внешней невозмутимости чувствовала себя пораженной громом. Я такая же, как он. Не желаю слышать слово «нет». Даже когда факты свидетельствуют об отказе, я хватаюсь за малейший волосок надежды и следую за человеком. Если не физически, то мысленно изменяю собственные маршруты, гуляю в своих фантазиях с избранником по улицам несуществующих городов, разговариваю с его светлым образом, получая несуществующее иллюзорное внимание. Психика не желает принимать слово «нет», а эго хочет владеть тем, что никогда ему не принадлежало. И я прониклась чувством благодарности к этому неудачливому в любви большому пилигриму за ту искренность, с которой он говорил со мной, и за сам факт присутствия в моей жизни, и за иллюстрацию моих собственных разрушающих мыслей.

Сюзанна вернулась за столик. Пилигрим воспрянул. Мы поговорили еще какое-то время об отстраненных вещах. Я отправилась спать, чувствуя, что все слова были уже сказаны.

Утром я пошла провожать Сюзанну на автобус. Перед самым отъездом она сказала мне, что прощание с пилигримом было очень спокойным, без его надрыва, без убеждений в вечной любви и просьб подумать еще раз. Каждый просто продолжил свой путь: она без него, а он без нее. Я была рада такому окончанию еще одной истории. Автобус, увозящий Сюзанну в ее нормальную жизнь, скрылся за поворотом, а я одиноко побрела к океану, рожавшему красное утреннее солнце.

В Финистерре я почувствовала, что мой путь окончен. Пора возвращаться в Севилью.

Я приехала в Сантьяго-де-Компостела около девяти часов вечера. Я думала переночевать в приюте или эпично закончить свой путь ночевкой напротив стен кафедрального собора. Завтра волшебство пути уже не будет иметь силу.

Внезапно я услышала английскую речь за спиной, обращенную ко мне: «Вы ищете место для ночлега?» – Я обернулась. «Если у вас есть палатка или гамак, я могу вам показать одно место на природе. Я сам живу недалеко от этого места в заброшенном доме». Мужчина выглядел интеллигентным бездомным, в шляпе, чистой одежде, с рюкзаком и в добротных походных ботинках, которые выглядели намного лучше, чем мои ботинки-стариканы, в которых я прошла всю Испанию. Я, подчиняясь голосу защитного рефлекса, на автомате вежливо сказала: «Нет, спасибо!».

Я все же склонялась к ночевке в приюте. Он располагался недалеко от выхода из города. Нам было по пути с гостеприимным бездомным, и мы разговорились. Он рассказал, что родился в Испании, долгое время жил в Италии и Германии, знает несколько языков, любит Достоевского и Толстого. Когда-то у него были машина и дом, но машину он подарил, а про дом не захотел говорить. Я сразу внутри себя прозвала его Интеллигентом. Мы зашли в магазин, он купил грибов, сосисок и вина. Я подумала, что он неопасный, а жизнь бездомных всегда была для меня интересна и непостижима. Я боялась и мысленно спрашивала себя: «Ну чего тебе спокойно не живется?». Но все равно пошла с Интеллигентом за город, разделить жизнь бездомных на одну ночь, мужественно сжимая в руке согнутую железную вилку, которую на всякий пожарный стала носить в правом кармане куртки после рассказов управляющей приютом о маньяке-убийце.

Мы шли за город, оставляя собор, домики, площади города, освещенные ночными фонарями, позади. Дорога была узкая для двоих. Я пропустила Интеллигента вперед. Оставлять его позади себя не очень хотелось. Он на чем свет ругал испанских политиков, вышагивая впереди меня. Потом он обернулся, посмотрел мне в глаза и изрек: «А ты очень красивая!». Я подумала, что вот оно, началось. И уже примерялась, куда я ударю своей согнутой вилкой, прежде чем убежать. Я прямо спросила его, стоит ли мне воспринимать комплимент как намек на что-либо? Он в ответ смутился, сотню раз извинился и уверил, что не имел злых мыслей. Просто хотел сказать комплимент. Я разжала руку, и вилка упала на дно кармана.

Через несколько минут в темноте я увидела костер. Когда мы подошли ближе, я увидела десять силуэтов людей, сидящих вокруг него. Мне хотелось убежать, так страшно мне было: ночь, я с каким-то странным мужчиной пришла в поле к людям, которые здесь живут, я не понимаю испанского, я девушка, никто из друзей не знает, где я. Но я не убежала. Большинство из сидящих у костра были мне рады, все говорили по-испански, смеялись и приветствовали русского пилигрима. Наиболее пьяный и старый обитатель города бездомных по имени Пако подошел ко мне и начал по-испански что-то говорить про свои путешествия. Я почти ничего не понимала и стояла, словно парализованная. Он стал по-пьяному обниматься со мной, я не давалась. Напряжение нарастало. Тут из толпы сидящих у костра отделился силуэт, подошел к нам, отогнал Пако мягко и аккуратно, что-то объяснив ему по-испански, и на нормальном английском спросил, как меня зовут. Я выдохнула. Это был французский пилигрим. Он сказал, чтобы я ничего не боялась, все здесь пьяные, но добрые, он уверил, что никто не причинит мне зла. Он посадил меня греться у костра и накормил яблоком. Я немного успокоилась и стала наблюдать.

Напротив меня сидел поляк. Он переехал в Испанию несколько лет назад, работал лесорубом. Потом он устал, ему надоело, платили немного, и он вовсе перестал работать. Он чудно играл на гитаре и губной гармошке, балагурил и прижимался к соседке справа. Соседка справа – Ольга. Босс, как ее все называли, была главной в этом городе из пластиковых пакетов. Выглядела она как ленивец: за весь вечер слова не сказала, вся в сером, мягком, шерстяном, с большими глазами и заторможенной реакцией, наверное, под марихуаной. Француз Джонатан с натуральными дредами. Я слышала истории про него от путешественников: он такой светлый, что другие пилигримы готовы были платить за него, чтобы он оставался с ними в приютах ночевать, но он отказывался, предпочитая спать на улице. Следующим по кругу был мой защитник – француз. В прошлом солдат французской армии, отслужив пять лет по контракту, он купил дом на острове Корсика, там сейчас живет его мама, а сам уехал путешествовать. Сейчас он работает волонтером на тропе: чистит путь, обновляет стрелки, строит мосты. А я думала: кто всем этим занимается? Он не любит спать под крышей и предпочитает спать в палатке, нежели ночевать в приюте. На ту ночь француз уступил мне свой прекрасный горный тент, чтобы я не мерзла в гамаке.

Далее по кругу был итальянский факир. Его родители умерли, и он работает в бродячем цирке повелителем огня. Я видела, как он засовывал в рот горящие шары и крутил огромное подожженное йо-йо. Пако, пьяный старый пилигрим, любил его как родного сына и обнимал больше всех. Самому Пако около шестидесяти лет, последние двадцать лет после смерти сына он ходит по Камино. Его паспорт пилигрима можно было растянуть, как гармошку, таким длинным он был. Он его бережет и очень им гордится.

Рядом с Пако сидел кудрявый испанец, друг Интеллигента. Ничего про него не знаю, больно молчаливый. Также в городе бездомных жил еще один хиппи, я увидела его только утром, он спал в палатке неподалеку.

Все, кроме француза, Босса Ольги и Джонатана, были порядком пьяны, шумны и радостны, насаживали грибы на палки и сыпали сахар из маленьких пакетиков в огонь, наблюдая искры. Ольга то и дело отправлялась в свой пластиковый дворец за едой. Мы жарили хлеб с сыром и делали чай на костре. Мы говорили с Интеллигентом об идее Толстого непротивления злу силой, о Махатме Ганди, об эволюционном и революционном пути развития. Закончив свою мысль о мире, он смачно рыгнул и повернулся к кудрявому испанцу для продолжения дискуссии с ним.

Через час я уже была своя в доску. Меня никто не стеснялся. На меня никто не обращал внимания. Я говорила с Джонатаном о книгах, с французом о его путешествии, о судьбах других жителей этого небольшого городка из веток и пакетов. Я наблюдала за странной дружбой Пако и Факира, ела жареный бутерброд с сыром, пела песни под гитару поляка. Я знала, что запомню эту ночь на всю жизнь.

Утром я проснулась от солнечных лучей, прогревших воздух в палатке, принадлежащей французу. Он отдал мне ее на ночь, сказав, что на улице ему не впервой спать, а мне нужно себя беречь и не простудиться с непривычки. Шпили кафедрального собора вдалеке были окружены солнечной дымкой. Я потянулась, повернулась вправо-влево и увидела рядом с палаткой свой завтрак, аккуратно разложенный на большом листе лопуха. Это были кусочек хлеба, масло, яблоко и немного варенья из киви в пластиковом стаканчике. Я чуть не расплакалась от этой трогательной заботы француза обо мне.

Француз был свободен весь день, мой автобус был только в шестнадцать, и мы пошли гулять по городу. Он рассказал мне, как в Сантьяго-де-Компостела устроена жизнь бездомных. Есть специальное общество, которое организовано католической церковью, которое заботится о них. В городе есть специальное место, где можно мыться и стирать вещи. Он, кстати, с утра сам принял там душ.

В Сантьяго-де-Компостела есть социальная столовая. Бездомный может получить карточку на месяц бесплатных обедов. Тот, кто не смог получить карточку, может поесть там меньше чем за один евро в день. У француза карточка была, и он позвал меня пообедать в этой столовой с ним. Рядом со столовой дежурила полиция. Мы вошли в помещение размером около сорока квадратных метров. В помещении рядами стояли столы, а за ними сидели бездомные всех мастей: мужчины и женщины, молодые и старые, испанцы и иностранцы, с собаками и без. Все они выглядели обычными людьми, таких часто можно встретить в метро, на улице, в кафе. Но что-то выдавало в них отклонение. Я все пыталась понять, что именно было не так. И поняла: они были одеты хорошо, но одежда была с чужого плеча, всегда немного не по размеру, верх и низ могли не сочетаться между собой. И что-то в глазах и теле было не так. Какая-то доля безумия и в том и в другом. Некоторые были невероятно игривые, словно им пять лет, они привлекали к себе внимание как могли: громким смехом, прыжками через стулья, нарочито размашистыми движениями. Кто-то, наоборот, был чересчур заботливым: отдавал соседу свой апельсин или газировку. И почти всех выдавали плохие зубы.

Кормят в этой столовой вкусно и обильно: на обед была большая порция печеных свиных ребрышек, рагу из тушеных овощей, два апельсина, хлеб и газировка в баночке. Завтрак и ужин тоже есть. Персонал в столовой очень приветливый и добрый, как в том монастыре для душевнобольных.

В Сантьяго любой бездомный может получить бесплатную медицинскую помощь и даже зубы полечить за бесплатно. В библиотеке есть выход в Интернет, многие имеют профайлы в соцсетях и много друзей-пилигримов. Остается только место ночлега найти.

Насколько я поняла, быть бездомным в Испании не так уж и плохо и не так уж и тяжело. Я спросила француза, какая у него цель в жизни. Он сказал, что хочет любить каждый день.

Странно, раньше при виде бездомных я в лучшем случае испытывала жалость или злость, в худшем – пренебрежение. Я осуждала их за выбор такой жизни, даже если лично мне они не сделали ничего плохого. Мне казалось, что если я стою выше них на социальной лестнице, моя жизнь стоит дороже. Сейчас я думаю, что глубоко ошибалась. Ценность жизни не может определяться количеством произведенных материальных благ. Она не связана с тем, какую одежду носят люди и как она пахнет. Она даже не связана с радостью или безрадостностью бытия. Ценность жизни – это что-то совсем не связанное с экономическими показателями, чистой рубашкой и местом для жизни. Жизнь ценна фактом существования и своей конечностью. А уж что люди будут делать с ней за определенный промежуток времени – это их дело. Не мне судить. Пренебрежение исчезло.

Я рада, что не испугалась в ту ночь отправиться за город в это странное место и узнала немного больше о жизни бездомных. Среди них, как и везде в мире, есть более и менее счастливые, с желанием отдавать и брать. Они не страдают и не чувствуют себя жертвами судьбы. Да, они ничего в материальном смысле не производят, но и не много потребляют, донашивают одежду за другими, не эксплуатируют инфраструктуру домов и городов, поскольку не пользуются канализацией, светом и водопроводом, не используют энергию машин, фабрик, самолетов. Жаль только, что о зубах они не заботятся.

Мой поход пешком через всю Испанию подошел к концу. Распрощавшись с французом, я села на автобус до Севильи. За один день и одну ночь я проехала ровно столько, сколько прошла за месяц. По приезде в Севилью я подошла к женщине на остановке, чтобы спросить, где находится железнодорожный вокзал. Она сказала: «О, это очень далеко. Вам нужно сесть на автобус. Пешком даже не думайте идти. Это долго. Минут сорок». Я поблагодарила ее, а сама посмеялась внутренне. Я только что вернулась в город после того, как прошла тысячу километров пешком. Для меня понятия «далеко» и «долго» стали сильно размытыми.

Я дошла пешком до железнодорожного вокзала и села в первый поезд, который привез меня к подруге, побрившей меня перед началом похода. Я крепко ее обняла, показала свой отросший ежик, приняла ванну в ее чистом доме и легла спать на мягкой кровати. Утром я проснулась совершенно больной. Тело требовало обновления и покоя. Оно было деревянным от рюкзака и пройденных километров. Я думала, что больше никогда не смогу подпрыгнуть вверх с разбега, сделать колесо, встать на мостик и сесть на шпагат. Мне казалось, что огрубевшие ступни никогда не станут прежними. Мне не верилось, что это я, шмыгающая носом и ослабшая от температуры, еще три дня назад в разваливающихся ботинках шагала по снегу и ледяным речкам, купалась в океане, встречала и провожала солнце, уставала, натирала мозоли, ночевала на улице.

Три дня я не вставала с кровати и размышляла о том, что дал мне этот долгий путь. Я смотрела на карту, которую нашла во второй день пути. Ту самую, с изображением мужчины, у которого из сердца уползали змеи. Во время пути я тоже вытаскивала из своего сердца змей осуждения, страха и непринятия того, что меня окружает. Самые большие удавы и анаконды, длинные, как веревки, мерзкие, как ленточные черви, уползали из моего сердца вместе с болью в душе и теле. После их ухода даже дышать становилось легче.

Я соприкоснулась со своим духом, побрившись. На время я лишилась пола, социального статуса и всех своих ролей в обществе. Я была человеком, одетым в джинсы и безразмерную ветровку. Просто человеком. И это хорошо.

Я поняла, что в ближайшее время мне не хочется жить в городе. Раньше большой город ассоциировался у меня с большими возможностями: учеба, работа, интересные люди, искусство. Во время путешествия я стала видеть в городах суету, людей, которые отгораживаются от мира наушниками и экранами телефонов. Я стала слышать шум машин, который никогда не замолкал. Деревня мне стала милее. Раньше мегаполис мне нравился бесконечным безликим потоком людей, дребезжащим метро, кофе на вынос, театрами и кино. А теперь мне стали милее спектакли облаков и закулисье лесов, где главная героиня – весна, а дожди дважды выходят на поклон под аплодисменты раскрывающихся зонтов. Когда цветы можно подарить в антракте, не срывая их с полей. Когда режиссер – это знакомый пастух, выгоняющий стадо овец на новое пастбище, а ветер дирижирует звоном колокольчиков, привязанных к мохнатым шеям барашков. Мне полюбились виноградники, которые стали декорациями ко второму эпизоду моего похода. Пересвисты птиц стали самой часто прослушиваемой радиостанцией. Человеку не создать того, что создала природа. Природе не создать того, что создал человек. И это хорошо.

Я познакомилась с людьми, которые настолько по-разному распоряжаются жизнью, доставшейся им в дар. И это хорошо.

Я прочувствовала, как сформулированная цель упрощает и структурирует жизнь. Были дни, когда город Сантьяго-де-Компостела буквально поднимал меня с кровати и тянул к себе невидимыми веревками. Не нужно было заботиться о смысле жизни и бороться с тщетностью бытия. Нужно было просто идти. Когда было особенно лениво и тяжело, я вспоминала слова одной путешественницы, с которой мы познакомились в походе: «Надо идти, путь сам себя не пройдет». И это хорошо.

Передумав все эти мысли за три дня, я решила, что мне хватит болеть, и встала с постели. Коммуна, затерянная в испанских горах недалеко от Севильи, ждала меня в гости.

Эту коммуну мне показала Юля. Мы ехали с ней на машине вдаль через горы, покрытые лесом и кустами сальвии, рассуждая о плюсах и минусах жизни в городе и деревне. Обе имели опыт того и другого. Через двадцать минут пути через зелень лесов мы остановились в долине реки у большого дома белого цвета с двором-колодцем. Вокруг горы, ни одного электрического столба, и флюгеры ветряных двигателей крутились то по часовой, то против. Мы вошли внутрь дома: длинный коридор, беленые стены, марокканская мозаика, большой попугай в клетке. В просторной кухне камин, индийские столы, натертые до блеска, картины на стенах. Я влюбилась в это место сразу. Люди были улыбчивыми и дружелюбными, детки тоже подошли с нами здороваться, не боясь незнакомцев.

У этой коммуны большое хозяйство: экоферма, хлебопекарня, производство сыра и других молочных продуктов. Поскольку за всем этим нужно ухаживать, коммуна принимает волонтеров для помощи в пекарне, на огороде и в целом по хозяйству. Я прожила в этой коммуне две недели, работала на земле, собирала хворост, готовила еду и убиралась. За это время мне удалось немного узнать о бизнес-модели коммуны, ее идеологической составляющей, трудностях и ощущении жизни членов сообщества.

Коммуна изначально образовалась в Бельгии. Первые участники жили в городе. Среди создателей были экономисты, строители, художники, промышленные дизайнеры и учителя. Все с образованием и из интеллигентных семей, средним возрастом чуть меньше тридцати лет. Постепенно в коммуне родилась идея перебраться ближе к природе. В складчину купили три горы в Испании вдали от цивилизации: ближайший город – Севилья – находится в пятидесяти километрах. Собственными силами и на общие деньги построили дом для членов коммуны, тот самый, с двором-колодцем, с большой общей кухней и просторным общим залом для собраний, медитаций, «работы над мечтами». Позже была построена пекарня и несколько домов на случай расширения общины.

Быт устроен следующим образом: каждый работает на своем участке. Кто-то отвечает за огород, кто-то за дрова, кто-то за хлеб, кто-то за чистоту, кто-то за пошив одежды и так далее. День по распорядку: с 7 до 8:30 завтрак, с 8:30 до 10:30 работа, перерыв до 11, снова работа до 13, обед и отдых до 15, работа еще два часа до 17, если только не приготовление обеда. Дальше свободное время, если нет запланированной внутренней работы.

Нельзя сказать, что община находится вне системы денежных отношений. Они покупают некоторую одежду, продукты вроде рисовых макарон, предметы гигиены. Деньги приходят от продажи хлеба, сыра, мастер-классов по хлебопечению и созданию ветряных двигателей, взносов временных участников коммуны и участников, которые работают в городе. У коммуны есть отделение в Мадриде. Там живут те, кто предпочитает городскую жизнь деревенской. Они организовали языковую школу и еще пару бизнесов, связанных с обучением.

Экономическая модель общины базируется на принципе дара. Она основывается на противоположной неолиберализму идее кооперации. Задача современной экономики – разделить людей, создать конкуренцию, стимулировать деньгами работоспособность и увеличить число потребителей. При этом личность человека, его глубокие потребности в дружбе и созидании, общении на духовном уровне не принимаются в расчет, потому что не представляют экономической ценности.

Идея экономики дара исходит из другого посыла: если человек что-то дарит, он не ожидает ответной реакции в виде услуги, но чувствует себя хорошо. Людям необходимо делать хорошие дела, которые будут соответствовать их глубоким внутренним потребностям. Если коммуна предоставляет человеку пространство для реализации, он будет готов отдавать ей свои таланты, время и деньги. Звучит коммунистически: каждый делает лучшее из того, что может, и получает за это ему необходимое.

Я говорила с экономистом коммуны, и он мне объяснил, что в их ситуации система конкретно определенных денежных взносов не нужна, потому что у них проводится глубокая внутренняя работа над мечтами. Под работой над мечтами понимается использование различных методик по созданию доверия в сообществе, совместные медитации, изучение себя и друг друга, как на психологических тренингах. Каждый знает другого, принимает его со всеми достоинствами и недостатками, никто не хранит скелетов в шкафу, не боится отторжения. Каждый относится к другому так, как хотел бы, чтобы относились к нему. Идиллия, да и только. В этом случае потребности в дружбе, семье, почитании удовлетворены, и человек готов трудиться ради процветания себя и коммуны и отдавать свои заработанные в общий котел.

Прокормить самого себя – очень непростой, но благодатный труд. Овощи, не сдабриваемые пестицидами, растут медленно. Если неурожай, то неурожай: вся община будет затягивать пояса. От состояния огорода зависит благодать в коммуне. Климат юга Испании в сочетании с принципами пермакультуры[1] дает хорошие результаты.

Также коммуна налаживает бартер с соседними экофермами. За то время, которое я там провела, к нам по программе обмена приезжали молодые ребята, которые делают экологические удобрения из коры деревьев, мха и каких-то насекомых.

Община не зависит от центральной энергосети. Они используют солнечные батареи и энергию ветра. Сейчас в коммуне живет девушка, которая сама строит ветряные двигатели. Только если нет ветра и после захода солнца компьютеры никто не включает, и со светом бывают иногда перебои. Коммуна не зависит и от центральной канализации. Вода в трубах появляется благодаря системе акведуков, как в Риме, которая собирает дождевую воду в резервуары.

Отопления нет, потому что в этой части Испании довольно тепло даже зимой, как холодным московским летом. Но есть камины, и у каждого есть печка наподобие русской буржуйки.

У общины есть несколько автомобилей в общем пользовании для поездок в деревню и город. Детей также отвозят на учебу в соседнюю деревню. Для них здесь настоящее раздолье. Они уходят в лес играть в свои приключенческие игры, помогают в пекарне, измазываясь мукой, ночью задирают голову и смотрят в усыпанное звездами небо. Матери здесь тоже чувствуют себя хорошо: всегда за ребенком кто-то присмотрит, если мужчина уйдет к другой, ребенок не останется голодным, коммуна поддержит и накормит. Одна молодая немка с ребенком, у которой нет мужчины и возможности себя и ребенка обеспечивать в одиночку, подумывает о вступлении в коммуну. Ее ребенок сдружился с местными детьми и даже не хотел уезжать домой.

Природа, еда, труд, открытые отношения с людьми – все это хорошо, но скучно-прескучно. Благо там была еще девчонка из Франции, волонтер, которая пишет диплом о жизни в коммуне, и парень из Италии, который прикатил туда на своем мотоцикле посмотреть, подходит ли ему жизнь вдали от цивилизации на лоне природы. Мы часто работали вместе. Однажды с француженкой мы пололи одну грядку. Со стороны земля казалась плодородной, но на ней ничего не росло из-за сорняков, которые распространили свою сильную корневую систему глубоко под землей, и благородной культуре не было никакой возможности протиснуться сквозь эти заросли. Мы поддевали корни лопатой, а потом со всех сил вытягивали разросшиеся вширь и глубь корни сорняков. Начинаешь один сорняк вытаскивать, там и второй подтянется. Наверное, так и с человеком. Живет себе, живет и не знает о сорнячьей системе в душе. А как начнет копать, там и обнаружатся корни пороков, глупости и равнодушия. А потом как захочется очиститься, так через боль вытянешь один корень, а за ним и второй подтянется, еще больше первого. И больно, и страшно. Но как вытащишь, сорняков меньше станет. И душу свою постоянно нужно пропалывать. Нельзя, как и в огороде, за один раз порядок навести.

Днем с волонтерами мы дремали в часы отдыха на ромашковом лугу. А вечером, когда совсем темнело, отправлялись на озеро и гребли на старом диване, как на лодке, самодельными веслами к середине пруда, а оттуда смотрели на Млечный Путь. Или катались на качелях под высоким звездным небом. Или вместе с детьми играли в башню, тогда примерно раз в десять минут из столовой раздавались взрывы смеха и грохот рухнувших деревянных брусочков. Или читали с фонариками каждый в одиночку. Или чистили грязные рабочие вещи в стиральной машинке, которая была присоединена к велосипеду. Чем быстрее крутишь педали, тем быстрее вещи постираются и станут чистыми. Простые человеческие забавы. Никаких фильмов с попкорном, мюзиклов и баров. Честно говоря, их совсем не хотелось. Не требовалась никакая стимуляция эмоциональной сферы. Все было так, как нужно. В гармонии с природой, в соответствии с законами жизненных циклов. Во время своей жизни в этой коммуне я стала понимать, почему люди бросают карьеру и уходят жить в деревню, отказываются от следования правилам, предписанным социальным статусом, ломают этот статус и, словно Герасим, становятся свободными и уходят от своих «барынь».

Среди членов общины был экс-владелец телеканала. Он рассказал мне свою историю, когда мы вместе готовили ужин. Его жизнь когда-то была очень быстрой. Он гнался на пределе скоростей, за неделю он бывал в трех разных государствах, проводил переговоры со звездами, подписывал контракты, утверждал медийные планы. Однажды он путешествовал вместе с двумя своими сыновьями. Эти дни тоже были скоростными. За два дня парни побывали в трех разных испанских городах, сменив два самолета. Одним из городов был Сантьяго-де-Компостела. Собор покорил владельца телеканала.

Вернувшись в свои будни бизнесмена, он вновь начал бежать на пределе скоростей, подписывая новые контракты, утверждая новые медийные планы. Но мысль о том, чтобы пройти путь Сантьяго, стала периодически возникать в его голове. Через месяц он взял отпуск на десять дней, впервые за пять лет, и пошел путем пилигримов. Медленно, в тишине, смакуя каждый шаг, каждую каплю дождя на лице, каждый порыв ветра. Он хотел, чтобы путь никогда не заканчивался. Он дошел до города Сантьяго-де-Компостела, зашел в собор и по пилигримской традиции обнял статую Сантьяго-апостола. В тот момент он начал плакать и не мог остановиться еще несколько часов. Размеренность пути, размышления о собственной жизни, торжественность собора сделали свое дело. И жизнь владельца телеканала стала меняться. Медленно, но верно. Он приобрел квартиры для своих сыновей, прекратил отношения с женщиной, которую не любил, продал свой бизнес конкурентам и переехал жить на лоно природы. Он по-прежнему полон кипучей энергии, но теперь направляет ее на детей, созерцание окружающей красоты и приготовление ужинов коммуны. Его друзья из бизнес-среды не поддерживают его выбор. А он на это плевать хотел. Говорит, что никогда не чувствовал себя таким счастливым и наполненным благодатью. Конечно же, благодать ничем не измеришь и на счет в банке не положишь. В современном мире никто не беспокоится, если у миллионера грустное лицо. Он же решил мерить свою жизнь собственными показателями.

Среди членов коммуны совсем немного молодых. Большинство детей членов коммуны уезжают на учебу в города и не возвращаются, отправляются искать свои собственные альтернативные способы жизни.

Лос Порталес стал открытым для посещения около десятилетия назад. После того как большинство членов общины проголосовали за открытую модель сообщества, особо ортодоксальные приверженцы утопичного образа жизни вышли из коммуны и основали собственную. Поскольку она закрытая, никто не знает, где они ее создали.

В коммуне я познакомилась с парнем, который долгое время проработал программистом в IBM. Иногда можно вот так удачно выпасть из системы и найти альтернативы, которые больше по душе. Он терпеть не может корпорации и предпочитает работать на земле, нежели создавать электронное оборудование и софт. Он мечтает организовать свое сообщество, полностью изолированное от системы. Оно должно быть закрытым, пока все члены коммуны не научатся сами разбираться в функционировании собственного тела без докторов, не научатся бесконфликтному общению, принципам макробиотического питания и способам строить дома из соломы. Он теперь мой друг на фейсбуке, очевидно, до тех пор, пока не уйдет в изоляцию.

В последний день коммунной жизни я готовила хлеб с пекарями общины. Это действо сродни таинству. Они пекут хлеб в здравии, с хорошими мыслями, много улыбаются друг другу и смеются. Особо любопытные дети подают муку, погружаясь наполовину в лари с разными видами зерновых, чтобы зачерпнуть перемолотую рожь или пшеницу. А потом дети весь день ходят чумазыми и счастливыми. В хлебопекарне всех помощников, которые приезжают в коммуну на время, спрашивают о мечтах. У меня в предвкушении вопроса аж ладошки вспотели под одноразовыми перчатками, а меня не спросили про мою мечту. Но хлеба получились знатные.

Через две недели моя работа в коммуне закончилась. Мои волосы отросли. Мягкий ежик равномерно обрамлял кости черепа. Лучшая прическа из всех, которые я имела до и после. Голова стала ощущаться иначе: ветер раньше словно дул в пустыне, а теперь будто шевелил подрастающие колосья ржи. Руки почернели и огрубели от работы с землей. А я, наоборот, стала мягче пуховой перины и совершенно не хотела воевать ни с собой, ни с кем-либо еще. Юридическое прошлое летело в тартарары. Работа мечты не нарисовалась на горизонте и даже не была мною определена.

После жизни в коммуне я снова вернулась в город. По дороге я забрала свои платья, пролежавшие в сундучке Марты, той самой, которая была первой заговорившей со мной девчонкой на пути. Круг замкнулся. Я приехала в Севилью как раз во время начала Семана Санты.

Семана Санта вошла в Севилью полками босоногих верующих братьев, одетых в черное, белое, бордовое и фиолетовое, несущих огромные свечи и кресты. Высокие треугольные колпаки были повсюду. В подворотнях, парках, возле кафедрального собора и университета. Средневековая инквизиция разгуливала без прикрытия. Мимо меня проплывали тяжелые постаменты со статуей Христа, страдающего от тернового венка и истекающего акриловой кровью, со статуей Девы Марии, плачущей крупинками пластиковых слез, наряженной в дорогие одеяния, со статуями волхвов в овечьих шапках набекрень. Постаменты тащили на себе десятки крепких мужчин примерно одинакового роста, которые готовились к этому празднику долгие предшествующие месяцы, отказываясь от футбола и баров по выходным. Они все учились синхронно поднимать постаменты со статуями, плавно и аккуратно, без рывков и перекосов, учились разворачиваться на перекрестках, учились ставить постаменты на пол и незаметно меняться местами. Сейчас настал их звездный час. Облаченные в черный и бордовый атлас, с серьезными лицами и осознанием значимости происходящего, 60 крепких верующих католических братьев, напрягая мышцы своих тел изо всех сил, поднимали тонну веса как пушинку и отправлялись в своеобразное паломничество по площадям, улицам, улочкам, подворотням и тупикам городов, городков, деревень и поселочков.

Весенняя Севилья всеми своими цветами апельсиновых деревьев, каждой веточкой жасмина, словно добрая бабушка, понимающая все на свете, советовала выйти из собственных мыслей и пройтись по улицам вместе с людьми, одетыми в треугольные колпаки с прорезями для глаз, посмотреть на процессии босоногих носильщиков Христа и Девы Марии, взять пару конфет из детских рук и поделиться ими с кем-нибудь, кто стал дорог.

Я поделилась конфетами с севильским пианистом, который играл фламенко и древние еврейские мотивы, писал песни для фильмов и преподавал композицию в консерватории Гранады. Он рассказал мне, что, будучи ребенком, он тоже облачался в подобные треугольные шапки и в Семана Санта ходил по городу всю неделю, раздавая конфеты и рассматривая происходящее и прохожих через две небольшие прорези для глаз. Он объяснил мне, что колпаки имеют форму треугольника, чтобы все мысли уходили напрямую к богу. Лицо закрыто колпаком, чтобы просьбы и молитвы, обращенные к небесам, оставались анонимными. Бог слышит всех. В этом колпаке в детстве он чувствовал себя всесильным наблюдателем. Мир проникал в него через две щелочки в полотне материи, приобретая очертания сказочные, расплывчатые, далекие от реальности. Вот бабушка нагнулась поправить башмак, тот мальчишка отдал прохожему вместо одной конфеты две, у вот того мужчины кровоточили мозоли на босых ногах. И детское воображение разыгрывалось. Фантазии обретали форму, жили свою короткую жизнь в голове будущего музыканта и растворялись, как сахар в теплом чае, не сохраняясь в точности, но оставляя после себя сладкую атмосферу преображений и легкую дремоту грез. Бабушка превращалась в старое скрюченное ожившее дерево, которое вот-вот схватит детей своими руками-ветками. Щедрый мальчишка превращался в клоуна на представлении, он разыгрывал людей, но в их пользу, давая им в двойном размере то, чего они хотели. Мужчина с ранеными ногами вдруг оказывался святым, про которого мама музыканта на ночь рассказывала небылицы.

Местные жители оккупировали крыши, балконы и мезонины, ожидая длинные вереницы процессии по своим адресам. Наконец на их улице был праздник. Оркестр отбивал дробь, церковный хор вступал на затакт и выводил трели первыми голосами. Статуи легонько раскачивались на постаментах. Благовония, которыми были пропитаны одежды статуй, источали аромат ладана и мирта. Люди на улицах теснились друг к дружке, переговаривались о пути следования процессии, приподнимались на цыпочки, задирали головы к небу и ждали благой вести, внимая шествию треугольных колпаков.

Всю неделю на улицах творились библейские истории и истории людей, делающих этот праздник. В пасхальный день семьи собрались за столом. У отцов были натерты плечи от ношения скульптур, сыновья и дочки выложили на праздничный стол конфеты, которые не успели раздать, мамы, отправив все свои чаяния в небеса, сняли с себя колпак инквизитора и облачились в современные платья, бабушки и дедушки отложили барабанные палочки и оркестровые партии. Еще одна Страстная неделя закончилась. Христос умер еще один раз, забрав с собой все грехи человечества. И будет умирать каждый год в сердцах верующих, пока на земле не переведется последний христианин. Можно было начинать жизнь с чистого листа. И это было хорошо.

Неделя моих севильских каникул закончилась вместе с Семана Санта. Срок моей визы истекал со дня на день. Мне нужно было либо нарушать нормы о пребывании с риском получить черную метку в паспорт, либо уезжать легально, пока еще есть возможность. Я чувствовала, что мне рано возвращаться в Россию, и решила продолжить свое путешествие. Я сложила рюкзак, который стал для меня вторым домом, другом и спутником за эти полгода. Он стоял в доме Юли как напоминание о скором расставании. Я оставляла пройденный путь, который открыл мне саму себя. Я оставляла Гибралтар. Я оставляла хоббитские деревеньки, дымящие трубами каминов. Я оставляла подругу, которая давала мне ощущение дома каждый раз, когда я входила в ее квартиру. Я оставляла анархистов, кричащих песни собственного сочинения на пилигримских вечеринках. Я оставляла коммуну, затерянную в горах. Я оставляла бездомных, которые были очень милы со мной. Я оставляла сумасшедших, показавших мне другие миры в человеческом существовании. Я оставляла апельсиновые деревья, которые кормили меня. Я оставляла доброго пианиста, играющего фламенко. Я оставляла Томаса с собакой, который выручал меня в гибралтарских переделках. И много кого еще я оставляла в собственной сердечной памяти.

Я тосковала. Тоска эта лежала золотым слитком в груди. Голова твердила, что это были настоящие, заполненные до краев дни, а сердце хотело множить их бесконечное количество раз, не понимая, зачем вообще куда-то уезжать. «Что это, бегство?» – спрашивала я сама себя. И не знала ответа. Я затеяла путешествие, чтобы побыть с собой, понять, что важно для меня в жизни, избавиться от гнета предрассудков и стереотипов. Я знала, что мне нужно пройти путь от начала до конца и он еще не закончен. Но как же сложно человеку оставлять милое сердцу или быть покинутым. Наверное, только просветленному Будде все равно.

На прощание я потерялась в цветущем миндальном саду на холме в деревне недалеко от Севильи. Я села на прогретую зимним испанским солнцем землю. Передо мной открывался вид на долину, поля, деревенские белые домики, остроконечный собор и несущую свои воды к Средиземному морю быструю реку. Лепестки миндаля срывались ветром и разносились по округе. Тишина была внутри и снаружи. Интересно, когда миндаль теряет лепестки, ему больно? Слезы струились по щекам неслышно, небыстро, нетревожно. Внутри меня слиток стал медленно превращаться в золотой песок. Я погружала руки в холодную золотую груду, загребала песок горстями, а потом разжимала ладони, наполненные песчинками золота. Они разносились ветром по округе, смешивались с лепестками миндаля, оседали на земле, на поверхности реки, на волосах людей, на белых стенах домов, искрясь на солнце. И мне становилось спокойно.

В моих территориальных передвижениях в путешествии не было логики и рациональных оснований. Поэтому, когда меня спрашивали «почему Бразилия?», самым честным ответом, который устраивал меня саму, был «нипочему». Неужели в жизни события вытекают одно из другого, складываясь в посылки и заключения силлогизмов, а не накладываются друг на друга, как слои фотошопа, не смешиваются, как ингредиенты для пирога, не дублируются, как в зеркале, не умножаются, как математические уравнения? Я не верила в специальные места для духовности и доброты, но верила в деятельность и созерцание. Я старалась быть полезной в месте, где находилась, и искала работу мечты, ведомая инстинктами и предположениями. После тропы у меня было много энергии, и мне больше не хотелось просто путешествовать. Мне хотелось сделать что-то полезное для кого-то, кроме себя. Испания многое мне дала, я ехала в Бразилию, чтобы отдавать.

Бразилией я грезила с детства, поглощая книги о Южной Америке пачками. Она в моих мыслях была страной ведьм, шаманов, бубнов и танцующих людей. Она была одинокой, как вся Латинская Америка Маркеса. Она была опасной своими джунглями, вирусами и бездомными. Она была женщиной с широкими бедрами. Она была кудрявой танцовщицей самбы. Она была Христом – другом Родины-матери Вучетича. Она была жаркой и красочной. Она была целующимися людьми на карнавале. Она была Ниной. Она была мечтой.

Бразилия. Мне хотелось обнять ее всю, узнать ее, как друга, как любовника, как дисциплину в университете, ощутить, как воду в роднике, как снежинку на лице, как прикосновение пера на коже, как абрикосовое варенье на языке. Мне хотелось станцевать с ней, испить из ее рук, видеть ее глазами. Мне хотелось стать бразильянкой, чьи прапрапрадеды были рабами, чьи бабушки собирали кофе на плантациях, мне хотелось, чтобы по моим венам текла кровь индейцев, мне хотелось двигать бедрами в такт местным ритмам, мне хотелось стать кудрявой. Мне хотелось понимать этот шипящий по-русски язык.

Я летела в Бразилию без конкретного плана, без ожиданий, без гарантий. Я была полна стереотипов о кофе, футболе, диких обезьянах, белых штанах, грабежах и мыльных операх. Бразилия день за днем открывалась мне с разных сторон, разрушая стереотипы, показывая себя то заботливой домохозяйкой, то бедной бездомной мамой, которая использует своих детей для попрошайничества. Она распахивала для меня двери дорогих отелей для туристов и водила по переулкам фавелл. Она ласкала и обманывала, опаздывала и торопила. Богатая природа и бедные люди, жаркий север и прохладный юг, шаманские снадобья и аптеки с лекарствами классической медицины на каждом углу, добрые отношения между людьми и неутешающая статистика преступности, политические кризисы и танцевальные мирные протесты. До сих пор я не знаю, поняла ли я ее, но точно знаю, что полюбила.

Я прилетела в Бразилию за четыре месяца до Олимпиады. Испанцы не хотели меня отпускать, потому что у меня не было обратного билета. За десять минут до окончания регистрации на собственный рейс я наконец смогла убедить авиакомпанию, что наличие или отсутствие билета – это мой собственный риск, и если меня не пропустит таможенный контроль Бразилии, я просто возьму билет на автобус до Аргентины в режиме онлайн. Авиакомпания сунула мне на подпись бумагу, что она ни за что не отвечает, я ее подписала и отправилась на посадку.

Мой самолет из Мадрида примчал меня в Сан-Паулу первого апреля. Четырнадцать часов в небе рядом с китайцем, который все это время спал с открытым ртом: не переход океана на паруснике, как я планировала, но тоже подойдет. На бразильской таможне, конечно же, никакого обратного билета никто не потребовал. И вот я снова оказалась в миллионном городе, где женщины красивые, как в России, стрит-арт цветет пышным цветом и даже краше испанского, а народ бьет тату чаще, чем бьет в ладоши. А в самом центре города скопление сумасшедших, бездомных, проповедников, бизнесменов создает неповторимую парфюмерную композицию, похожую на смесь свежевыжатого ананасового сока с привокзальным сортиром. Сан-Паулу – как Москва, только жарко.

В Бразилии я не знала никого, кроме Нины. Нина жила в южном городке, в тысяче километров от Сан-Паулу. Я собиралась поехать к ней через несколько дней после прилета. В Сан-Паулу у меня не было друзей. Точнее, еще никто из теплых бразильцев не знал, что они мои друзья. Город встретил меня суетой, шумными дорогами и людьми, которые рады были помочь русской. Никто никогда не мог определить мою национальность. Меня называли немкой, шведкой, голландкой, полькой и даже француженкой. Но никто никогда не говорил, что я русская. В Бразилии русский человек – большая редкость. Некоторые спрашивали меня: «Русские совсем не путешествуют, да?»

Если бы у меня был выбор, в какое время мне родиться, я бы точно предпочла родиться на свет до эры компьютеров, мобильных телефонов и социальных сетей. Когда писать бумажные письма было естественно. Тогда люди знали о жизни только интересующих их людей и делали три фото за всю жизнь: одну в выпускном классе, одну на паспорт, одну на море. Современные средства коммуникации удобны и прогрессивны. Но в вопросах человеческого общения я безнадежно косна и консервативна. Однако социальные сети буквально сделали мое путешествие в Бразилии. Друг через фейсбук познакомил меня с руководителем проектов в Фонде дикой природы. Подруга же познакомила с Патриком, с которым она общается уже два года через приложение для знакомств, при этом они никогда не видели друг друга в реальности и, возможно, никогда не увидятся.

Фонд оказался местом моей работы. А Патрик из приложения для знакомств оказался моим подарком судьбы. Я иногда думала, что эти два года переписки с моей подругой нужны были для того в концепте мироустройства, чтобы мы с ним встретились в Сан-Паулу. Патрик стал ангелом моего бразильского путешествия. Он научил меня говорить нужные португальские слова, когда идешь на рынок, в кафе и магазин, когда нужно попросить помощи. Он меня поддерживал во время переговоров с Фондом дикой природы, возил за город прочь от городской суеты. Он объяснял мне логику бразильских людей, объяснял мне политическую обстановку в стране, рассказывал истории из прошлого Бразилии, что помогало мне понять страну и ее жителей. Ну а я стала мостиком между Москвой и Сан-Паулу, рассказывая Патрику истории из жизни моей российской подруги, а моей подруге рассказывала о жизни Патрика. В век высоких технологий я исполняла свою консервативную роль.

Патрик обожал велосипед. Он тренировался каждый день и участвовал во всевозможных длительных заездах на двести-триста километров без остановки. Иногда Патрик возвращался домой расстроенным, обычно это означало, что вместо запланированных на вечер пятидесяти километров он проехал только сорок. Он не любил бразильские танцы и футбол.

Патрик отдал мне свою гостиную, где я жила в те дни, когда оказывалась в Сан-Паулу. Через неделю нашего знакомства он сделал дубликат ключей от своей квартиры и торжественно вручил их мне. Я работала за его компьютером. Он рассказал коллегам, что у него живет русская девчонка, которая путешествует по миру с рюкзаком. Они очень испугались за него: не украду ли я что-нибудь. Я задумалась. Во-первых, у Патрика в квартире, кроме огромной плазмы и его велосипеда, украсть было нечего. Во-вторых, через суровую бразильскую охрану фешенебельных районов, в одном из которых обитал Патрик, невозможно незаметно пронести плазму. В-третьих, крадут люди, которым чего-то не хватает, поэтому они восполняют нехватку чужими вещами либо деньгами. А у меня всего было в избытке. Мне даже не хотелось, чтобы мне кто-то дарил что-то, потому что это добавляло веса рюкзаку.

В выходные с Патриком мы ходили в парк играть в петеку, бразильскую игру вроде бадминтона, только вместо ракеток игроки используют собственные ладошки. Иногда мы ездили за город лазить по горам и смотреть, как дельтапланы срываются в пропасть, а потом воспаряют под облака. Он мне чуть свой велосипед не отдал, когда я собиралась поехать в Чили. Но планы поменялись, когда я стала работать в Фонде защиты дикой природы.

Однажды я неделю одна жила в его квартире, потому что Патрик уехал на каникулы в Европу погостить у родителей. Он оставил мне свои ключи в качестве сувенира, на память. Кто знает, может быть, они еще сослужат мне добрую службу.

Мне просто не верилось, насколько мир был добр ко мне. Он обнимал меня руками друзей, давал ночлег и еду в домах добрых людей, которые разбросаны по всему миру. Мне не на что было жаловаться. Двери открывались, словно по мановению волшебной палочки, и дубликаты ключей были в моих карманах.

По приезде я прожила в Сан-Паулу неделю. Я исследовала бразильскую кухню, пробовала танцевать бразильские танцы. Параллельно я рассылала сообщения со своим резюме и мотивационным письмом в проекты, которые мне нравились. В ожидании ответов от руководителей я уехала к Нине.

Ночной автобус привез меня из Сан-Паулу в небольшой город на юге Бразилии под названием Итажаи. Нина приехала за мной на маленьком белом «Фиате». «Ира, ты до сих пор путешествуешь! Это потрясающе». Маленькая, словно игрушечная, резвая машинка везла нас в дом, где жила сама Нина, мама Нины и три собаки, которых взяли из приюта. Трех месяцев разлуки с Ниной как не бывало. С моего лица не сходила улыбка.

Мама Нины встретила меня как дочь родную. Я чувствовала себя дома. Мы ночевали с Ниной в одной комнате, как сестренки, выгуливали собак, обсуждали прошлое и будущее, делились сомнениями, страхами и опытом, ездили на океан и готовили ужины. Нина учила меня португальскому, а я иногда помогала вести уроки английского, выступая живым пособием по разговору, потому что ничего не говорила по-португальски.

Дом Нины и ее мамы – это дом принцесс. Двухэтажный, с высокими потолками и просторными комнатами, мраморными полами, стенами пастельных тонов и занавесками в рюшах. Свет заходил в дом с самого рассвета и покидал его с последними лучами солнца. На первом этаже была школа, где у Нины и ее мамы были отдельные кабинеты. Собаки чувствовали себя полноправными участниками образовательного процесса и во время занятий внимательно слушали объяснения герундия, пассивного залога и подвывали с чистейшим английским акцентом группе «Битлз» во время музыкальных уроков.

Мама Нины также была занята изданием книги об отце Нины. Он был известным певцом и музыкантом. Он погиб, когда Нине было два года. Мама Нины однажды рассказала мне историю любви за чашкой бразильского кофе.

Мама и папа Нины полюбили друг друга с первого взгляда. Небольшой бразильский город на побережье, дорожка вьется через дома, слишком узкая, чтобы два человека могли идти рядом. Высокий парень с кудрявыми волосами, одетый в брюки клеш, с гитарой за спиной, столкнулся лицом к лицу с черноволосой застенчивой девушкой, которая при виде парня на этой небольшой улочке опустила глаза. Пытаясь разойтись, оба делали шаги в зеркальном отражении, сами того не зная, кружась в своем первом танце.

Девушка, наконец, поборов смущение, подняла голову и снизу вверх посмотрела в лицо гитаристу. «Какой дорогой ты хочешь идти?» – спросила она. Он ей ответил: «Твоей».

Через год они поженились и уехали в Штаты. Папа Нины учился музыке, мама Нины – английскому. Они очень хотели ребенка. Когда они вернулись в бразильский город, где произошла их первая встреча, у них родилась девочка, которую через двадцать четыре года я встречу в аэропорту Барселоны и полюблю всем сердцем. Папа Нины стал известным гитаристом, исполнителем собственных песен, мама преподавала английский и продюсировала мужа. Молодая семья ездила на концерты в полном составе, в доме было много музыки, в гости постоянно приходили поэты, артисты и музыканты. Малышке едва исполнилось два года, когда все желтые газеты Бразилии запестрили фотографиями с места автокатастрофы, в которой погиб музыкант. Это был папа Нины.

Все в городе напоминало о нем. Океан, лестница их общего дома, кафе, где они собирались с группой, узкая улочка. Мама Нины больше никого не смогла полюбить. Никогда. Через год мама Нины собирается с духом, кутает маленькую Нину в куртку и штаны и из бразильского лета вместе с дочкой улетает в испанскую зиму. Мама работала продюсером группы, играющей джаз. Группа часто играла в Барселоне в клубе Харлем. Эту историю вы уже знаете.

В один из дней, когда мы завтракали, Нина спросила маму: «Почему ты сегодня так хорошо выглядишь?» «Потому что я скучаю по твоему отцу!» – был ответ мамы Нины. Такие дела.

Наблюдая за взаимоотношениями Нины и ее мамы, я заметила, что дети, рожденные в любви, даже выглядят особенно. В них есть уверенность в себе, ведь мир ждал их появления на свет. Они верят в себя и верят в других. Они, будучи наполненными с самого рождения, могут делиться силой и вдохновением. Нина тоже со мной делилась.

Мы были с Ниной на пляже, который называется Злым. Волны были как лошади. Бешеные, с белой гривой, рвущиеся вперед и бегущие назад быстрой горделивой поступью. Солнце жарило тропическим ультрафиолетом. Я вспомнила, как тонула во Владивостоке, и снова стала бояться океана как силы, которая может разрушать. Вспомнила, как волны накрывали мое тщедушное не слушавшееся тело, а в глазах чернело от недостатка кислорода. Вспомнила, как в голове была звенящая пустота и только две мысли били в виски: «Это действительно все?» и «Маму жалко». Вспомнила, как я чувствовала собственную слабость. Вспомнила усталость на берегу: жива! Такой усталости я никогда в жизни не испытывала: ни до, ни после. Наверное, так устают только младенцы во время родов, находясь на грани жизни чуточку больше, чем на грани смерти. Я вспомнила свою ободранную о прибрежные камни спину.

Но океан, даровавший мне второй шанс тогда, снова манил меня буйством стихии, вызывал меня на борьбу со своим страхом, порожденным незнанием его законов. Бразильянка увидела мои горящие глаза и почувствовала мой страх. «Бояться океана не надо, надо его уважать. Так серферы говорят», – сказала моя бразильская подруга.

Мне очень хотелось побыть на волнах, ощутить их тягучую силу, подъем и спуск гребня, быть накрытой пеной. Но я боялась. Боялась снова бороться с волнами, как во Владивостоке. Но в этот раз не выжить. Подруга чувствовала этот страх и сказала спокойнейшим из голосов: «Пойдем». Мои зрачки расширились, я физически почувствовала выброс адреналина. Как будто сорвался со скалы и летишь вниз, и вот та самая первая секунда срыва… Мне хотелось преодолеть страх. Нина объяснила мне, когда надо заходить в воду, когда встречаться с волной, как пересечь точку, где волны режутся о берег и набирают свою затягивающую силу. Мы зашли в воду.

Я перестала слушать свой страх и слушала голос Нины: «Так, смотри, это большая волна. К ней надо подойти самой. Сейчас, сейчас, скорее». И я шла, ведомая голосом и океаном. «Ныряй», – и я ныряла. «Иди скорее на волну», – и я шла. У меня получалось, но без Нины не получилось бы. Меня все же сбила с ног одна волна. Нина сказала, что это произошло, потому что я не пошла в глубину и осталась на месте.

Мы вышли на берег. Я смеялась как ребенок, и делала колесо на песке, и обнимала Нину. Вечером Нина сказала, что волны действительно были опасными в тот день, но она верила, что мне нужно встретиться со своим страхом, посмотреть в его глаза и оставить его за спиной.

Я думала потом о сбившей меня волне, когда я боялась идти глубже. Наверное, и жизнь такая: она бьет тогда, когда из-за страха не идешь в глубину. Во всех смыслах.

P.s. Хочу, чтобы Нина самостоятельно когда-нибудь прочитала эту главу на русском.

Я прилетела в Бразилию, не зная ни слова по-португальски. Заявляться в страну, где английский практически не используют, без каких-либо знаний местного языка было несколько самонадеянно.

В Сан-Паулу ко мне среди бела дня пристал бездомный. Вцепился в мой рюкзак и давай меня за него дергать. Тащил меня, тащил, как дедка репку, но рюкзак утащить не смог, потому что он был застегнут на грудной обхват. Я судорожно стала перебирать в голове испанские слова, подходящие к ситуации, и кроме pasar – «проходи», ничего не нашла в закромах памяти. Тогда я начала благим матом кричать это одно-единственное слово бездомному, пытающемуся забрать мой рюкзак. Уверенный в себе бездомный отлип от моего рюкзака и начал беззлобно хохотать. Я, освоободившись, пошла своей дорогой. Оказалось, что испанское pasar в моем произношении было неотличимо от португальского passear, что означает «гулять с собакой». Интересно, что его так рассмешило?

Португальский был необходим как воздух. Первые уроки мне преподала Нина.

Однажды на уроке португальского с Ниной мы изучали тему семья. Я назвала имя моей тети – Галина. Нина сложилась пополам от смеха. Я не поняла, в чем дело. Она объяснила: Галина по-португальски – это курица и девушка, которая не отказывает мужчинам. Название курицы на португальском навсегда осталось в моей памяти. Когда мне нужно было аккуратно отшить собеседника, с которым мне было неинтересно, я произносила коронную фразу про свою тетушку, и назойливый парень терял интерес, принимая меня за сумасшедшую. Русское имя Федор по-португальски означает вонючка. Гале и Феде, когда они приедут в Бразилию, лучше немного видоизменить имена.

Потом я начала учить язык сама. Я редко останавливалась в одном месте дольше пары недель, потому ни на какие курсы не ходила. Я знала, что все языки держатся на глаголах. Если человек знает много глаголов, он может более-менее порядочно изъясниться с собеседником без знания сложных грамматических конструкций, времен и деепричастных оборотов. Потому я просто учила глаголы, спрашивая своих друзей о контексте их употребления. А также я мимикрировала под собеседника, подмечая новые слова, запоминая их и тут же используя в разговоре, чтобы не забыть. Эта схема изучения отлично работала без просиживания штанов в классах и скучной долбежки грамматики.

Во время моего житья-бытья в Нинином доме мне ответили из Фонда дикой природы. Путешествия ради путешествия меня не прельщали. За время своего долгого пути по Испании я осознала, что мне хочется быть полезной везде, где я нахожусь. Работа мечты, на поиски которой я отправилась, все еще была не найдена мной. Мне хотелось соединиться с тем чувством, когда делаешь то, во что веришь. Потому в Бразилии мне хотелось найти проект, который мне по-настоящему понравится, независимо от оплаты, и поработать в нем.

Несколько лет я искала в закромах мозга и в запыленных уголках души собственные ценности, спрашивая себя, что я люблю, от чего у меня загораются глаза, что делает меня счастливее, чем бы я хотела поделиться с другими, что за свою короткую жизнь я хотела бы создать или сохранить. Мне было мало хорошо устроиться и сытно есть. Мне хотелось верить в собственное дело, видеть результаты трудов, которые удовлетворяли бы меня в первую очередь. Путем подбора я обнаружила, что у меня есть тяга к природе, к лесам, полям, океану. Мне хотелось знать столпы мироустройства, знать логику приливов и отливов, знать законы роста дерева из семечка и причины круговорота воды. Мне хотелось узнать, как устроен базис. Знание исключительно надстройки в виде правовой системы общества больше не могло меня удовлетворить. Мне хотелось вернуться к истокам, к тому, с чего все началось. У ветра я просила совета, лес был моим учителем, вода пела мне колыбельные. В Бразилии мой план удался. Я работала в природоохранном проекте и чувствовала себя на своем месте.

Никогда не знала, чем занимаются компании, защищающие природу. Я думала, что они организуют спасение черепах, фотографируют белых медведей, которым жарко, и под это дело получают гранты Организации Объединенных Наций, собирают деньги, чтобы построить скворечники. А работники все сплошь зеленые, вегетарианцы, работают на голом энтузиазме, бегают с плакатами в поддержку вымирающего вида обезьян и носят тематические футболки из вторсырья со значком «подлежит переработке». Однако только последний стереотип оказался правдой, и то не все носят.

Мой друг через социальные сети познакомил меня с координатором проектов Фонда дикой природы в Бразилии. И понеслось.

Я покинула милый дом Нины и вернулась в Сан-Паулу, пришла в офис Фонда дикой природы и говорю: «Ну привет! Где тут у вас плакаты с обезьянами лежат? Можно я тоже с вами черепах в океан побросаю?» И мне мой координатор ответил: «Да не вопрос! Мы слышали, ты Камино-де-Сантьяго прошла, а мы как раз маршрут пешеходный делаем через четыре штата: Рио, Сан-Паулу, Парана и Санта-Катарина. Три тысячи километров. Тропа через лес, горы, реки с водопадами, по побережью вдоль океана, пару раз на кораблике на острова, потом назад на континент. Хотим народ к природе дикой вернуть, а то чего они только на пляже сидят, фейжоаду[2] едят и кайпириньей[3] запивают? Если ты с нами, вот тебе футболка из вторсырья!»

Если бы мне сказали, что я буду когда-нибудь участвовать в создании тропы наподобие американских Аппалачей или Пасифик Крест, я бы им в лицо посмеялась. А в итоге в Бразилии я ездила в города Рио-де-Жанейро и Флорианополис, общалась с руководителями национальных парков, готовила с ними маршруты тропы, придумывала систему управления некоммерческой организации, таскала бревна и копала землю. Бразильцы принимали меня с теплом и не хотели отпускать.

Тропа в Бразилии называется Путь Атлантического леса. Проект по созданию тропы я предпочла всем остальным, потому что сама прошла путь Сантьяго в Испании. Этот маршрут дал мне возможность побыть наедине с собой, поразмышлять о важном, отрешиться от суеты, планомерности, режима, выполнения задач, важных для кого-то, но не для меня, расстаться со стереотипами и ожиданиями, прислушаться к голосу интуиции.

Тропа в Испании дала мне время и возможность спрашивать себя и, не боясь осуждения, отвечать на вопросы. На пути мне встречались такие же люди, как я, не боящиеся задавать вопросы самим себе, ищущие. Я видела огромную ценность в таком пространстве и таких встречах. Поэтому мне хотелось создать тропу для других, чтобы жители Южной Америки, да и всего мира получили возможность пройтись по тропе, узнать себя лучше, познакомиться с близкими по духу людьми, проверить себя на прочность и насладиться мощью собственного тела и дикой природой Бразилии. Черное и белое сложилось в Инь и Янь. Жизнь предоставила мне возможность отдать другим то, что я ранее взяла. Круг замкнулся.

После работы в офисе Сан-Паулу я, получив ценные вдохновляющие указания, поехала в Рио-де-Жанейро и Флорианополис.

Моя работа по созданию Пути Атлантического леса началась в Рио-де-Жанейро, где национальный парк Чижука занимает половину пространства города.

Как в самых красивых историях, создание тропы началось с мечты. Двадцать пять лет назад стюард бразильских авиалиний Педро Менезес, влюбленный в Рио-де-Жанейро и походы, задумал сделать пешеходный маршрут, который покажет туристам другой Рио без шума машин, зеленый, с прекрасными видами на город.

В то время не было Интернета, google earth и системы навигации. Потому Педро во время приземления самолета старался запомнить месторасположение ниточек путей, проходящих сквозь океан зелени, а потом по памяти и заметкам в блокноте ехал на своем стареньком мотоцикле проверять координаты путей, которые он увидел с неба, на местности. Каких-то маршрутов вовсе не существовало, тогда Педро, вооружившись мачете, становился первопроходцем, соединяя между собой дороги.

Когда Педро исполнилось двадцать девять лет, он успешно прошел отбор на дипломатическую службу Бразилии. Будучи уже дипломатом и объездив полмира, он написал книгу о том, как должны управляться национальные парки Бразилии, и почему они должны быть открыты для посещения. Однажды мэр Рио-де-Жанейро, прочитав эту книгу, предложил Педро возглавить национальный парк Тижука и реализовать в жизнь описываемое в книге. Педро согласился и реализовал.

Так Рио получил пешеходные тропы к известной на весь мир статуе Христа, горам Сахарная голова и Урка. Народ стал бегать и кататься на велосипедах по лесным тропам и активно участвовать в благоустройстве парка в качестве волонтеров. Тогда же была создана пешеходная тропа, о которой мечтал молодой стюард Педро. Название тропы – Транскариока, что означает «через Рио». Длина тропы сто восемьдесят километров. Тропа полностью обслуживается волонтерами, которые в будние дни трудятся страховыми агентами, врачами, юристами и журналистами, а в выходные облачаются в майки с логотипом Транскариоки, как в доспехи, берут в руки мачете, краски и кисти и обустраивают тропу.

После успеха Транскариоки у Педро и его парковой команды впервые возникла идея большого пешеходного маршрута через Бразилию, потому что в Бразилии есть, что показать. Проект предложили Фонду дикой природы, и он им понравился, да так, что его решили реализовывать.

Мне посчастливилось познакомиться с Педро в процессе работы. Мы размечали тропу в лесах Рио-де-Жанейро.

Об одной из наших встреч хочется рассказать подробнее, потому что она стала последней каплей в наполненном до краев стакане моих раздумий о значении работы в моей жизни.

Педро подвозил меня после заключительного дня работы на тропе. Он рассказал мне свою историю про мечту о большой пешеходной тропе, о том, как основная работа служила задаче реализации его мечты. Сказать, что я была вдохновлена – ничего не сказать. Педро спросил: «Слушай, а кем ты работаешь?» «Юристом», – пристыженно сказала я.

С моей университетской профессией у меня сложились очень противоречивые отношения. Когда я училась, мне нравилось рассуждать о том, как работает система права, читать талмуды законов, изучать своды римлян, дышать пылью библиотеки. Я чувствовала свою принадлежность к чему-то большому, объясняющему, как устроен этот мир. Мы играли в дебаты, студентами ездили по всему миру, общались со всем миром и были влюблены в мир. Университетские годы были хороши.

Когда я начинала свою юридическую карьеру, мне было восемнадцать. В первый рабочий день в американской компании – мечта всего моего курса, куда я с большим трудом устроилась, – меня подвели к квадратному монитору, креслу и телефону. Я поняла, что буду сидеть на цепи телефонной трубки, моей связью с миром будет компьютер, а моя задняя чакра будет редко подниматься, со временем раздастся в стороны, чтобы эффективнее прилегать к кожаной поверхности кресла. Ближайшие тридцать лет пронеслись перед моими глазами: проспекты эмиссии, сделки, ночи в офисе, тонны бумаг, редкие вылазки в отпуск, проспекты эмиссии, сделки, ночи в офисе, тонны бумаг, редкие вылазки в отпуск и бесконечно по кругу. В компании я проработала полтора года, два раза болела ангиной с температурой сорок. Я боролась с собой в надежде полюбить работать юристом по двенадцать часов в день без выходных, но с приличной зарплатой. Не полюбила. Насильно мил не будешь. И компания сама выплюнула меня, разжав корпоративные челюсти.

Я пробовала себя в адвокатуре. Там было интереснее. Мой первый адвокат эксплуатировал меня как мог. Однажды ночью во время работы над проектом он прислал мне легендарное сообщение, которое вдохновляет многих друзей-бизнесменов: «Вы на фронте, и не жалуйтесь. Капитализм – это эксплуатация человека человеком. Пока вы здесь работаете, есть, спать и все остальное вы будете урывками! Я работаю еще больше вас!» В общем, работать на фронте мне не очень нравилось. Я, конечно же, жаловалась. Но этот адвокат стал одним из лучших учителей в моей жизни. Благодаря его отрицательному примеру из меня улетучился дух тирании, и я стала намного мягче с людьми и с собой. Иногда мне даже хочется найти его и сказать ему большое спасибо. Он сделал очень много для моего роста.

После такой головомойки я стала вести самостоятельные проекты в компании моих друзей. Два года моя жизнь была похожа на историю в лучших традициях Эркюля Пуаро: я собирала улики, разгадывала загадки с исчезновением, отказывалась от взяток, вытаскивала протестующих из-под экскаватора и зависала в судах. В общем, вела нормальную жизнь московского адвоката. Что-то получалось, что-то нет. Одно я знала точно: ближайшие тридцать лет в этой профессии я не протяну. Мне нравились приключения, связанные с моей работой, публичные выступления в судах. Но напряжения постоянных конфликтов я не выдерживала, это было очевидно.

Все эти воспоминания пронеслись в моей голове за мгновение, которое отделяло вопрос Педро о профессии от моего ответа.

– Знаешь, как называется ситуация, когда десять тысяч юристов сядут в один корабль, который затонет посреди Атлантики? – спросил Педро лукаво.

– Нет, – с вопросительной интонацией ответила я.

– Это называется хорошее начало…

Мы рассмеялись. В тот самый день я решила, что не обязана больше работать юристом. Объяснение было примерно таким: не хочу и не буду.

И тогда же я поняла для себя, что не существует работы мечты. Есть просто мечта, а все остальное – работа по ее воплощению в жизнь.

Когда я вернулась в Москву после путешествия, мне поступило два соблазнительных по условиям предложения о работе юристом. Я ответила «нет». Не хочу топить корабль собственной жизни с юристом на борту.

В Рио-де-Жанейро я не только работала, но и танцевала. А танцы у бразильцев в крови. На уличном празднике я однажды видела, как малыши четырех-пяти лет, мальчик и девочка, стояли в паре и танцевали под бразильские ритмы, девочка аккуратно поправляла руку мальчика, а мальчик делал поддержки. И, надо признаться, у них недурно получалось.

Рио-де-Жанейро – это круглогодичный парадайз для танцоров. Неделя карнавала в феврале задает инерцию на весь год. Вечеринки на улицах Рио в любой день недели и времени года могут случаться стихийно. Музыкантам жарко играть в кафе, они начинают играть на улице, тут же в переулок подтягивается народ, туда притаскивают свои тачанки на колесах продавцы кайпириньи и кайпиводки, выжимают свежие лаймы в алкоголь, побольше сахара – и коктейль готов. Другие компании молодых людей видят эту вечеринку с другой улицы, они просто мимо проходили, и вот уже компания пополняет ряды танцующих.

Место заряжается электричеством игры, буйства, действа и притягивает все больше народу. Вечеринка превращается в гиганта, который живет собственной жизнью. Кто-то начинает танцевать капоэйру или коко, аранжируя себе однострунным беримбау[4] и пандейру[5]. В кругу танцующих ритм коко появляются свои правила: ты вызываешь одного из танцоров, кто уже танцует в кругу, на своеобразный поединок, где нет победителя, второй танцор уступает, и ты занимаешь его место. Движения похожи одновременно на танец и бесконтактную борьбу. Весь танец коко – это одновременно вызов, баловство, заигрывание в движениях. Круг не размыкается, музыканты играют свои ритмы, зрители поддаются ему и либо танцуют, либо поют, либо стучат, либо хлопают себя по бедрам. Люди соединяются, разъединяются, перемешиваются, исчезают и появляются вновь по законам, известным только богу, умеющему танцевать. Вечеринка отрывисто дышит воздухом островной ночи. Ноздри наполняются парами алкоголя, запахом пота сотен танцующих тел, ароматами кофе, манго и вареного сгущенного молока. Улыбки на лицах сменяются смехом, разговоры – криком, старые музыканты уступают место новым.

Единый организм вечеринки и его сердце – музыка – кажутся бессмертными. Представляется, что ночь будет вечной. Люди никогда не разойдутся. Они будут танцевать здесь, в этом самом переулке, миллионы лет. Поколения будут сменять поколения. Люди, танцуя, будут рожать и растить детей, взрослеть и стариться, танцевать с внуками, появившимися на свет, умирать, но вечеринка никогда не закончится. Набрав бешеный ритм, танцующий гигант взмывает в воздух и поднимается выше и выше. Все танцуют, не касаясь земли, уже на уровне балконов второго этажа. Словно летучий фрегат, он взмывает ввысь к звездам, где притяжение не справляется и не удерживает каждую клетку организма рядом друг с другом, и из облаков вечеринка рассыпается на мостовую одиночными каплями дождя. Сердце вечеринки останавливается, музыканты складывают свои инструменты, незримые связи исчезают, словно никогда не существовали. Переулок пустеет, люди продолжают движение по улице, по которой шли, чтобы на следующем переулке стать частью еще одного танцевального целого. Обожаю за это ночной Рио.

В Бразилии есть свои собственные танцы, там мало танцуют сальсу и бачату, которые первые приходят на ум при упоминании ритмов Латинской Америки. Один из самых популярных танцев на севере Бразилии – это фохо. Пары танцуют очень близко. Через два-три часа после начала вечеринки повернешься вправо – вновь образованные парочки целуются, повернешься влево – тоже целуются. Бразильская кровь горяча, отношения между мужчиной и женщиной не осуждаются ни народом, ни католической церковью. В жаркой стране свобода нравов.

Вернемся к фохо до того момента, как все стали целоваться. Основоположником музыки фохо был Луис Гонзага. Бразильский аккордеонист, влюбленный в инструмент с самого детства. Популярность ему принесла его виртуозная игра в совокупности с незамысловатым сюжетом песен на бытовые темы. Старое поверье говорит, что Луис Гонзага стал популярным, когда начал выступать в национальной одежде, которую носили герои вроде местного Робина Гуда. За это народ его сильно полюбил. В Бразилии, как и в России, не очень любят богатых. В песнях фохо в старые времена пели о быте, сейчас поют о любви, хотя в Бразилии не было ни коммунизма, ни перестройки. В настоящее время фохо особо популярен в Форталезе, но в принципе в крупных городах вроде Сан-Паулу, Бразилии, Рио, Флорианополиса всегда можно найти место, где можно будет научиться танцевать и сходить на вечеринку, причем практически каждый день.

Когда я первый раз шла на занятие, я была готова к варианту урока танцев в России: пятнадцать девчонок, два парня и тренер. Когда я открыла двери школы, глазам своим не поверила: мужчин было значительно больше, чем женщин, и наблюдалась дискриминация – парни платили за урок на сто рублей больше.

Бразильцы везут любовь к фохо за пределы Бразилии, так, в Европе этот танец очень популярен, например в Португалии, Испании, Германии и Франции. Я познакомилась с некоторыми бразильскими танцорами, которые вдохновляют движение в России, дают уроки в Москве и Санкт-Петербурге, привозят с собой бразильских музыкантов и атмосферу танцполов с их свободой самовыражения, отсутствием четких правил и присутствием невероятного драйва. Такой драйв уживается только там, где из социальных танцев не пытаются сделать балет с его четкой системой, как должно и не должно танцевать.

Если бы можно было забрать у страны, в которой побывал, какое-нибудь качество ее местных жителей, я бы попросила у бразильцев умение танцевать.

С природой можно дружить, как с человеком. К ней можно относиться небрежно, как к прохожему в большом городе, тогда природа будет обезличена, далека и равнодушна. Можно постепенно сближаться с ней, быть осторожным, наблюдать. Тогда есть шанс, что она доверится, постепенно откроет свои тайны, подпустит ближе и разрешит дружить. Лес может стать собеседником и слушателем, вдохновителем и защитником, океан – отцом, что учит и наставляет, глубокая молчаливая река, словно символическая река Сиддхартхи, которую можно пересекать множество раз, станет открывать и закрывать гештальты, лечить душевные раны, обнажать скрытое и защищать от тоски.

К роднику можно питать любовь. Я ощутила это, когда однажды после тяжелой работы по созданию тропы в летний день мы спустились к лесной реке. Я не зачерпывала воду ладошками. Я оперлась руками и ногами об огромные валуны по краям берега, наклонилась к роднику и погрузила лицо в поток, глотнув воды, которая спускается с холмов через лес, камни, скалы. Это был словно поцелуй. Такой нежный, словно целуешь спящего, боясь разбудить. Вода была такой вкусной, словно она текла из России, через русские леса и горы, камни, опавшие листья, пробиралась через песчаные залежи, болота и кочки, забиралась в еловые иглы, проливалась сотнями водопадов, набирая скорость и сбрасывая ее на острых камнях, пересыхая сезонами и вновь наполняясь дождями. Она текла из моего детства, из жестяной походной кружки, из крана нового дома, когда моя семья переехала. Это была вода, в которой видишь отражение себя, неба и склоненных зеленых ветвей, вода, которая сочиняет музыку, вода, вкус которой остается в памяти и стремится к тому, чтобы снова найтись.

Это как влюбленность, как игры с котом, как танец, который танцуешь сам, как сделать колесо, как съесть малину с пальцев, как постучать в окно друга, как заплакать, как обняться после долгой разлуки, как прийти к бабушке, как найти гриб, как пройтись под дождем, как разгрызть леденец, как перышком по шее, как теплый душ, как мама, когда она добрая, как не прочитать чужой дневник, как увидеть океан, как получить долгожданное письмо, как потрогать ладошку ребенка, как играть на барабанах, как случайно попасть на классную вечеринку, как сахарный тростник, как земляничная поляна, как босиком по песку.

В Рио день дивный такой зачинался. Солнце выкатывалось через зубы гор, как язык хамелеона. Берег был усыпан пластиковыми отрыжками производства, о котором так заботятся люди. Чайки и голуби клевали мертвую, разбросанную по берегу рыбу. Лодки мирно покачивались и скрипели своими мачтами. Большому городу можно простить все: отдавленные ноги, ворованные телефоны на рынках, бездомных, нескончаемую стройку, автомобильные гудки вместо колыбельной, если в этом городе есть море и корабли.

Шум большой воды, смешанный с шумом машин, неотделимые друг от друга, как рис и горох в сказке про Золушку. И бездомные, шарящие по песку в поисках мелочи. Облака, облепившие небо, отделялись от общей массы, как творог от сыворотки, и уплывали к солнцу-хамелеону, чтобы накрыть его своим одеялом.

Христос вдалеке раскрыл свои руки, чтобы обнять весь Рио-де-Жанейро своими божественными объятьями, но так и остался стоять, не реализовав начатую попытку любви, величественный камень.

Несмотря на то что с Педро во время работы над тропой мы видели Рио с ракурсов более удачных, чем обзорная площадка у подножия статуи, стереотипное мышление подсказывало, что нельзя уехать из Рио-де-Жанейро без посещения этой самой туристической достопримечательности.

Путь к статуе, Корковадо по-португальски, можно преодолеть на канатной дороге, на маршрутном такси и на своих двоих. Простые пути меня не прельщают, потому я выбрала путь на своих двоих.

Мы шли по автомобильной дороге-серпантину к статуе Христа с польским физиком под проливным дождем примерно два часа. Попадание под тропический дождь равносильно попаданию в промышленную стиральную машину: вода льется со всех сторон. Нет ни одного шанса остаться сухим, если на тебе нет дождевика и сапог. На физике они были, он все просчитал заранее. На мне – нет. Я вымокла до нитки уже через час дороги. Кеды хлюпали, вода обтекала тело, подверженная закону всемирного тяготения, ручьями стремилась к земле, воспринимая мою фигуру как препятствие на пути к осуществлению круговорота в природе. Дождь и ветер не прекращались. Я спросила физика: «Скажи, теплее под дождем будет в мокрой одежде или без одежды?» Физик задумался и ответил: «В мокрой одежде». Я стянула с себя майку, выжала ее и надела снова, повторяла так несколько раз по дороге, волокна ткани быстро впитывали в себя небесную водицу. Каково было наше с физиком торжество, когда, дойдя до последнего этапа, мы обнаружили, как билетеры закрывают кассу. Пока мы поднимались, город затянуло туманом, и Христа нельзя было увидеть на расстоянии вытянутой руки. В тот момент мне очень хотелось обнять обогреватель и никогда не размыкать рук. Мы вернулись вниз бегом. Обогреватель а-ля натурель. Христос испытывал мою веру.

И уже через неделю я снова отправилась к Корковадо вместе с красивым высоким экологом. Я думала про моего спутника: «Как можно быть таким красивым?» Сошедшая картинка с греческих фресок, ожившая статуя Давида. С правильным носом, кудрями, обрамляющими лоб, насупленными бровями. Врубелевский демон сидящий, не злобный, но мятущийся, сомневающийся. Холодный, знающий о своей красоте, серьезный и какой-то страдающий от своего знания. И старый внутри. Как непросто ему общаться с нами, малышами, ему, двухметровому греческому полубогу. Тяжело этой упавшей звезде на земле, как бы ни улыбался.

Мы поднимались с ним к Христу сквозь деревья и скалы вверх-вверх пару часов по тропе, созданной Педро Менезесом в его бытность работы руководителем национального парка Чижука, выпив несколько литров воды. Мы карабкались, цепляясь за корни деревьев и обнаженную скалу. Бразильское солнце, хоть и зимнее, обливало нас подогретым апельсиновым соком. Последний, человеческий кордон к статуе Христа мы так и не преодолели. Эколог, этот врубелевский демон, в современном мире пользуется пластиковой картой, как и я. Билетеры не принимают карты на высоте из-за отсутствия интернет-сигнала. Все нелегальные лазейки наверх были закрыты. Да и Христос, наверное, не поощряет нелегальные пути к нему. Или Корковадо испугался конкуренции с ожившим греческим полубогом?

Так до статуи Христа я и не дошла, потому что не нужно идти на поводу у стереотипного мышления.

После успешной работы в Рио я отправилась во Флорианополис. Он расположен на острове в двух тысячах пятиста километрах на юг от Рио-де-Жанейро. Это один из самых красивых городов Бразилии. Летом здесь на одного постоянного жителя города приходится несколько туристов из обеих Америк. Дикая природа и цивилизация здесь сосуществуют в гармонии. Например, рядом с большим торговым центром в речке живут аллигаторы и цапли, над дорожными развязками высятся синие горы, в которых застревают облака, на пляжах запросто можно увидеть дельфинов и черепах. Серферы иногда спасают пингвинов, которые из-за уменьшения ледников Антарктиды теряются в водах Атлантического океана и доплывают до Бразилии голодные, уставшие и полумертвые. На скалах нудистского пляжа расположены древние рисунки индейцев, значение которых разгадывают до сих пор.

Прямо посередине острова есть две пресные лагуны, соединенные небольшими натуральными каналами с океаном. На берегах лагун живут потомственные рыбаки. Если у рыбака рождается сын, он сажает дерево с особой древесиной. Когда сыну исполняется восемнадцать, вся рыбацкая деревня рубит это дерево и делает из него первую лодку для молодого рыбака. В общем, не город, а сказка.

Я поселилась на фазенде недалеко от рыбацкой деревни. Хозяин фазенды приобрел четырнадцать гектаров пустынной земли недалеко от озера. Предыдущие хозяева вырубили лес и продали его, земля не плодоносила, ручьи пересохли, животные покинули это неблагодатное место. Хозяин стал терпеливо восстанавливать землю. Он относился к ней словно к собственному ребенку: ухаживал с вниманием и уважением, ничего от нее не требовал ни урожаев, ни быстрого восстановления, лишь бы только земле было хорошо. Хозяин использовал принципы перманентной культуры: не вспахивал землю, не использовал и до сих пор не использует химические удобрения. Хозяин дружил с индейцами, они тоже подсказывали способы восстановления поврежденной земли.

Хозяин наблюдал рост деревьев, которые со временем давали тень кустарникам, а кустарники – траве. Когда стали плодоносить деревья, вернулись птицы, а за ними животные. Обезьяны стали качаться на лианах, змеи стали ползать в густой траве, пчелы опыляли цветы, речка зажурчала прямо посередине фазенды, создавая запруды. Земля, окруженная заботой без ожиданий, воспрянула и стала творить чудеса, одаривая хозяина своими подарками в виде листопадов, журчания реки, ягод малины и треска растущего бамбука. Хозяин построил из камней, упавших со скал, два дома: один для своей семьи, другой для помощников – и стал учить всех желающих в обмен на работу способам восстановления земли.

Дом для помощников был похож на мультяшный трехэтажный дом с окнами в форме перевернутых ромбов, стеной для скалолазанья, с ротой бамбуковых кроватей на втором этаже и винтовой лестницей на третий, где расположилась маленькая комната под крышей с огромным окном. На черепице крыши росли цветы бромелии и кусты.

На первом этаже дома располагались кухня, столовая и комната, в которой жила семейная пара волонтеров. Второй и третий этаж были в моем распоряжении.

Я обосновалась в комнате под крышей. Если задрать голову вверх, можно было увидеть необработанную черепицу и балки, составляющие конструкцию крыши, потолка не было. И мне это очень нравилось.

До путешествия я все пространства, в которых жила, воспринимала как временные. В путешествии же все поменялось: каждое место, где я находилась, ночевала, обедала хотя бы один день, я стала воспринимать как свое собственное. Поэтому я стала заботиться о том, чтобы пространства вокруг с моим приходом становились уютнее. Я сделала сорок журавликов и два кораблика из оригами и повесила их. Каждый раз, когда я смотрела вверх, я могла наблюдать за тем, как они закручиваются в воздухе, паря под крышей. Я расклеила по стенам ретрооткрытки с видом Бразилии шестидесятых годов и наполнила комнату дымным медовым и успокаивающим ароматом дерева пало санто, в кокосовую скорлупу с водой я опустила несколько розовых соцветий.

Каждое утро я просыпалась с пересвистом птиц саракур, смотрела, как журавлики парят в высоте, вдыхала день и выдыхала ночь, шлепала босыми ногами по дереву винтовой лестницы, спускаясь вниз, готовила завтрак вместе с бразильскими женщинами в тишине предрассветных часов.

Когда завтрак был готов, вся фазенда оживала в мгновение, словно оркестр по взмаху дирижера, как только я звонила в колокол. В доме хозяев старая донна заканчивала расчесывать свои восьмидесятидевятилетние кудри и вставляла челюсть, готовясь выйти в свет, хозяин дома клал последний мазок масляной краски на холст, хозяйка дома останавливала швейную машинку, делая два заключительных стежка на ткани брюк, другие волонтеры возвращались из стойла для лошадей, скрипя ободками ведер. Собаки, выпущенные из ночного плена, со всех ног бежали к мультяшному домику. Вся фазенда собиралась вокруг большого стола, люди брались за руки, благодарили солнце, дождь и землю за возможность прожить еще один день и приступали к еде.

Потом каждый занимался своим делом: работал в саду, на кухне, в мастерской. Я иногда помогала в деревне, но в основном ездила в город. Там я работала в офисе, покупала сладости и сырный хлеб для других волонтеров, вечером ходила на занятия по танцам и встречалась с бразильскими друзьями. С заходом солнца я вновь возвращалась на фазенду. Жизнь была очень простой и размеренной, каждый день был похож на любой другой, и впервые в жизни мне это нравилось. Я делала проект, в который верю, обо мне заботились, я чувствовала себя приземлившейся после долгого путешествия в небе, ветер переносил меня в разные части мира, и мне, наконец, можно было почувствовать землю. Я радовалась всему, что происходит со мной.

Я приехала во Флорианополис, чтобы начать строительство Пути Атлантического леса со стороны юга. Во Флорианополисе на первоначальном этапе работа над созданием Пути Атлантического леса велась в основном в офисе. Мы готовили бумаги для национальных парков и чиновников, собирали информацию об истории троп, назначали встречи с подрядчиками, пили бразильский кофе во всех природоохранных ведомствах города и просили, словно шаманы, индейских богов быть благосклонными к нашим трудам. Когда имеешь дело с бюрократической машиной Бразилии, начинаешь верить в индейских богов.

Тропа проходила долгие этапы согласования. Мы ходили на встречи, рассказывали об идее, озвучивали бюджеты, где нужно, улыбались, где нужно, принимали серьезный вид. А в сердцах теплилась надежда на положительный ответ. И он был получен. Мы с экологами Флорианополиса хлопнули в ладоши, поблагодарили индейских богов, закупили цемента, бревен и краски и, закатав рукава, вышли работать над созданием тропы.

Путь Атлантического леса пересекает Флорианополис с севера на юг. Здесь было много троп, не соединенных между собой. Кроме того, многие маршруты из-за гористой местности и мягкого грунта были подвержены сильной эрозии. Мы соединяли тропы в один путь и останавливали эрозийные процессы. Для этого мы с помощью системы дренажей меняли водные пути на маршрутах, заставляя дождевую воду уходить в лес, не скапливаясь на пути. Также мы делали каменные и деревянные ступени, чтобы путешественникам было удобнее ходить. Ступени тоже замедляли течение воды, что снижало вероятность эрозии.

Работа во Флорианополисе физически была намного сложнее, чем работа в Рио. Мы поднимали в горы большие камни и бревна, рыли землю и рубили засохшие деревья, используя их как строительный материал для ступеней.

Бразильские мужчины удивлялись, откуда в девчонке столько силы. Я смеялась и говорила, что русские очень сильные из-за гречки. Мне было радостно чувствовать силу собственные руки и ноги, покрываться испариной, поднимая в гору тяжелые бревна, пачкаться землей, копая дренажи. После дня работы на тропе я входила в мультяшный домик уставшая, чумазая, разящая потом и совершенно счастливая. Почему? Потому что знала: я могу. Потому что мне хотелось быть сильной и направлять силу на созидание. Потому что тело просило тяжелой работы. В офисе я чувствовала себя тридцатипятилетним Ильей Муромцем, который вот-вот спрыгнет с печи.

Тяжелый физический труд окупился сторицей, когда путешественники, проходящие по тропам, говорили нам слова благодарности. Если вечер заставал нас за работой, мы садились на вершине холма и смотрели, как солнце тонет в лагуне, чтобы завтра снова ожить. После трех дней сильного дождя мы увидели, что дренажи работают отлично и тропа больше не разрушается. Это придавало сил. Работа приносила удовлетворение, потому что изменения были видны сразу, они совершались нашими руками.

Тропа вилась змейкой через лес, по холмам, по песку километровых пляжей, открывала путешественникам глаза и сердце. На кораблике нужно было переправиться через озеро. Безбрежный океан открывался перед путником, заросли европейских сосновых, заполонивших Флорианополис, осыпали свои пожелтевшие иглы, птицы, взлетавшие из зарослей кустарника, запросто могли задеть крылом по щеке. Красный мох на деревьях, словно ожоги, возвещал о чистоте воздуха, родники несли свои воды, утоляя жажду усталого путника. Путники проходили мимо скалы в виде каменного дракона, покрытого лесом, разлегшегося на пляже, а морда его с висящими ушами-скалами погружалась в океан.

Я оказалась в нужное время в нужном месте, поющей в унисон с самой собой, людьми и природой. Везде вовремя. Тогда прекратились вопросы о поиске смысла жизни, действия совершались легко, без внутреннего сопротивления и излишних размышлений о верности или ошибочности пути. Это состояние стало настолько естественным за время работы над тропой, что к прошлому состоянию смятения возвращаться не хотелось ни под каким предлогом.

Однажды после трудового дня на тропе я открыла электронную почту. Во входящих маячило сообщение от капитана, с которым мы расстались в Гибралтаре, не найдя общего языка. Надо признаться, во время ухода с корабля я чувствовала себя отверженной: не такой, неправильной, недостойной. Несмотря на последующие успехи и доброту людей, я по-прежнему чувствовала неполноценность в связи с тем, что я не смогла сработаться на лодке и была отправлена восвояси. Конечно же, я работала над собой. Это позволило мне не бояться начинать новую деятельность, но где-то на подкорке пикало: не такая, не такая, уволить, уволить. Наверное, этот ужас сродни первобытному страху быть выкинутым из стаи. Не прокормишь себя, род не продлишь и сдохнешь на морозе. Вероятно, поэтому мы сильно переживаем из-за расставаний и увольнений.

Я с сильно бьющимся сердцем открыла письмо. Сообщение передавало мне добрые слова капитана. Текст его был примерно следующий: «Ты все делаешь классно. Продолжай в том же духе. Я вернулся в Торонто. Когда соберешься приехать в Канаду, ты будешь желанным гостем в моем доме». Сначала я подумала, что капитан ошибся адресатом. Я написала ему письму с вопросом: «Вы уверены, что направили сообщение правильному человеку?» Капитан ничего не отвечал.

Я задумалась. Такая оплошность с адресатом не может случиться у капитана, брокера, который играл на бирже, как бог, деньгами своих клиентов. У капитана, который был доктором математических наук. У капитана, который просил удалить фотографии, где есть хоть тень его улыбки, потому что он всегда был очень серьезным. Такие люди не делают глупых ошибок.

Возможно, у него тоже произошла переоценка собственных действий. Этому несентиментальному мужчине наверняка было непросто протянуть трубку мира своему бывшему моряку, который по национальности, жизненному опыту, статусу, возрасту и социальному положению отличался от него. Некоторые, например, никогда не извиняются перед своими детьми, считая себя априори правыми. И тут капитан смягчился. Я отправила ему осторожное письмо, где благодарила его за тот опыт, что он мне дал.

Капитан, несмотря на наши размолвки, действительно нравился мне своим обстоятельным подходом к подготовке корабля. Мне нравилось его уважительное отношение к людям. Он был хорошим учителем навигации, довольно терпеливым. Да, не самым открытым и довольным человеком на свете, но не мне в него кидать камни. Даже после ухода с корабля у меня не было претензий к нему. Было только ощущение собственной неполноценности.

Капитан ответил, что иногда обстоятельства не соответствуют нашей натуре. Но это вовсе не повод думать, что с нами что-то не так. Иногда мы пытаемся вставить шар в отверстие квадратной формы. Вот и все. А со мной все в порядке, и он действительно будет рад видеть меня у себя в гостях.

Мне даже дышать после этого сообщения стало легче. Словно какой-то зажим в теле расслабился и дал свободу движениям. Я хочу быть частью стаи, не хочу отвержения и голодной смерти. Капитан своим сообщением словно по-отцовски сказал: «С тобой все в порядке. Иди и живи». Я послушалась его совета. На следующее утро я проснулась и с новыми силами продолжила делать Путь Атлантического леса.

Помню учебник географии седьмого класса с невиданной природой других континентов. Мне этот учебник казался фантастической книгой. Животные были совсем не похожи на тех, что я видела в краеведческих музеях родного города, что неудивительно. К тому же зачем знать про расположение стран и городов, в которых я никогда не побываю? В то время я не знала лично ни одного человека, который бы путешествовал за рубеж. До соседнего города-то не каждый добирался. Мой мир тогда был очень мал: 5 километров набережной вдоль Волги, лес да горы, школа и редкие лыжные походы. Потому рассказы про Бразилию были для меня на одном уровне реальности с «Марсианскими хрониками» Рэя Брэдбери. Когда я добралась до Бразилии, поняла, что учебник географии седьмого класса не обманывал насчет богатой фауны Южной Америки. Может быть, и на Марсе побываю, проверю предположения Рэя.

Встречи с животными Бразилии у меня происходили нежданно-негаданно.

Аллигаторы – жакаре – в Бразилии живут в реках прямо в городах. Во Флорианополисе я видела одного рядом с супермаркетом. Только я стояла с открытым ртом, остальные прохожие даже внимания не обратили. Ничего необычного. В одном из парков Флорианополиса живут два крокодила по соседству с черепахами и утками. Цапля в этом парке более опасна для аллигаторов, чем аллигаторы для цапли. Им до нее дела нет, а вот эта цапля-тиран съедает яйца аллигаторов, и малыши-крокодильчики не могут уродиться который год.

Туканы, обитающие в восстановленных лесах фазенды, обожали плоды карамболы, как и гуси, как и я. Мы были вечными конкурентами. Сначала тукан – птица из нарисованного мира, словно раскрашенная красным и желтым фломастером, клевал плоды, висящие на дереве. Некоторые фрукты падали на землю. Их подъедали гуси. Уже потом я. Третье почетное место.

Однажды я очищала дерево вишни, растущее рядом с домом, от бромелиевых и нашла на ветке кожу ядовитой змеи. Стала бояться выходить на улицу.

Ночью шла через эвкалиптовый лес, подумала, что попала в первую часть Гарри Поттера, и через пять минут с одного из эвкалиптов на землю спустилась сова. Мистика.

Ехала по городу на велосипеде и увидела огромных сурков – капибар – на газоне, чуть с велосипеда не упала. Они были мокрые после купания, с зализанными прическами, как у молодого Элвиса Пресли.

На берегу океана были разбросаны маленькие черные высохшие кармашки, из них ранее появились акулята. Забрала один с собой на память.

Грифоны-падальщики огромной толпой ели крупную мертвую рыбу на берегу. Очищали океан от мертвецов.

Обезьяны в Рио как из мультфильма «Мадагаскар»: интересовались часами одного из волонтеров.

В одном из бразильских городков пешеходная туристическая тропа приводит в пещеру с летучими змеями.

У китов в сентябре начинается сезон миграции, и они проплывают мимо берегов Флорианополиса, бьют хвостами о синь поверхности воды и играют, выпрыгивая из океанской толщи.

Голографические бабочки размером в две ладони присаживались на голову и плечи, совершенно не боясь меня.

Меня в лесу Рио однажды укусили примерно сорок диких ос. Ноги саднило, и они были опухшими примерно неделю.

Огромная черепаха в порту Рио на секунду показала мне свой столетний панцирь и скрылась в толще воды.

Интересно, если бы животные умели писать книги, стали бы они описывать восторг от встречи с человеком?

На фазенде во Флорианополисе, где я обитала во время строительства тропы, начинался курс пермакультуры. В наш небольшой домик должны были съехаться ребята со всей Бразилии, чтобы научиться жить в гармонии с природой и работать на земле. На кухне было много работы, и хозяйка фазенды вызвала на помощь свою маму, которая сорок лет проработала поваром в бразильском ресторане.

Ее звали донна Маристелла. Я впервые повстречалась с ней на кухне во время приготовления обеда. Она была дородная, с большим животом и крупными грудями, словно та самая малютка Баубо. У нее был талант оказываться во всех местах одновременно. У плиты она ворочала гигантские кастрюли, в которых булькало ароматное варево. У стола она резала овощи идеальными кубами большим ножом. Возле двери она, в пару и чаду горячих ароматов, стирала со лба пот и натягивала передник на полный живот. В противоположном от плиты углу кухни она, нагибаясь к полу, разжигала печку, надувая свои круглые щеки. Она мыла, скребла, чистила, посыпала, месила, жарила, выгоняла любопытных кур из-под стола и снова возвращалась к булькающим вулканам кастрюль. Она была той самой пузатой богиней, не просто олицетворяющей плодородие, но творящей его собственными руками, готовящая кушанья для каждого голодного, большая и спокойная, как кит.

Я стала ее подмастерьем на кухне: чистила ведра картошки, коптила газовой плитой, мыла сто тысяч грязных тарелок, мазала большие противни топленым маслом, месила хлеба, варила кофе и готовила бразильские блюда. Кухня ходила ходуном, когда мы готовили. Солонки и перечницы плясали канкан, масло разливалось блестящей пленкой по поверхности теста, листья салата, словно опахала, летали в воздухе, помидоры, спагетти, картофель кружили хороводы, словно русские дети на Новый год, грязная посуда, прокатившись на карусели моих рук, становилась чистой, лава кипящих супов проливалась сквозь жерла вулканов-кастрюль. А донна Маристелла в это время рассказывала на португальском истории из своей юности, нашептывала бразильские сказки, шутила самые безбожные шутки, а я смеялась так неистово, что с утра можно было никого не будить – все просыпались от моего хохота.

Мужчинам в нашем тесном мирке было не по себе. Когда кто-нибудь из них случайно заходил на кухню, он чувствовал себя не в своей тарелке: разговоры прерывались на полуслове, мы заговорщически переглядывались с пузатой богиней и терпеливо ждали, пока непрошенный гость покинет оккупированную нами территорию. В присутствии донны Маристеллы я начинала глубже дышать, громче смеяться и тоньше чувствовать. Ее опыт 74 лет, знание жизни во всей ее полноте, бедности и богатстве, радости и тоске, приобретениях и утратах обитал в морщинках на ее лице, в мастерстве ее рук, в крупном теле, рожавшем огромное количество раз. Она обладала даром работать без устали сутками напролет. Ее появление на кухне сопровождалось возгласом: «Пришла». Мы здоровались, хлопая друг друга по бедрам, и начинали наше колдовство. Когда она готовила пироги, она счищала с противней сладкие крошки и приберегала их для меня, никому не разрешая ими лакомиться, зная о моих пристрастиях.

Моя жизнь казалась краше после каждого дня, проведенного с донной Маристеллой. Она облегчала душу всеобъемлющим принятием, отсутствием запретных тем, осуждения и понукания. Эта простая женщина, никогда не бывавшая за границей, воспитавшая пятерых детей, была грациозна и сильна своим внутренним огнем, который горел в ее теле. Она словно вышла из мира духов, где есть люди-деревья, люди-птицы, люди-звери. И она была медведицей, главой и хранительницей рода, плодовитой и сильной добытчицей, но при этом игривой лакомкой, любящей мед. Она пробудила во мне дикость, самость, творческое отношение к повседневности. Она вернула мне веру в собственное предназначение и красоту движения по своему собственному пути, разрешила мне интуитивно следовать через темный лес предрассудков и непонимания.

Однажды к ней в гости приехала одна из ее многочисленных внучек. Она пришла на кухню, когда мы с донной Маристеллой готовили обед, и начала с нами играть. Донна Маристелла отгадывала загадки внучки с изобретательностью ученика математической школы, одновременно помешивая шкворчащие на плите бобы, вымешивая тесто для порции нового хлеба и расщепляя дрова для печки. Вечером мы ушли с ее внучкой купаться на озеро и вернулись после ужина. По возвращении мы нашли огромный кокосовый торт, который богиня сделала, пока мы прохлаждались на озере. Рядом с тарелкой торта в большой чашке, накрытой тарелкой, лежали крошки, которые донна Маристелла заботливо собрала для меня с противня.

Донна Маристелла покинула фазенду раньше меня. Ресторан ее уже очень заждался. Когда мы прощались, то в нас обеих не было ни тоски, ни печали, и наши животы сотрясались от смеха.

Я пришла танцевать фохо в один из баров Флорианополиса. Публика была прямо как на подбор. Парочки – они весь вечер будут танцевать только друг с другом. Мачо – они пришли пообниматься-поцеловаться. Стареющие мачо – они рассчитывают минимум на объятья. Танцоры – они выискивают в толпе тех, кто сможет повторить все па из программы экзамена по социальным танцам и вовремя потянуть носочек. Не умеющие танцевать жались в уголке и пытались запомнить движения. Пивные любители сжимали холодные банки дешевого, словно разбавленного водой, бразильского пива. К полуночи все заняли исходные места на танцполе, у барной стойки, за столами, в уголочках. Через час все смешаются, и сам черт не разберет, кто есть кто.

Я танцевала со стареющим мачо, парочкой танцоров и неумех. Мне было так весело, что улыбка начиналась где-то в районе селезенки, заполняла легкие, пружинила диафрагму, поднималась к горлу и выплескивалась на лицо выражением всепринимающего довольства собой, местом, где оказалась, происходящим вокруг сейчас, вчера и завтра.

В такие дни от мужчин я только отбиваться успевала. Они слетались, как пчелы на мед, увидев довольную девушку, которую не нужно делать счастливой, потому что она сама с собой счастлива. В тот вечер было то же самое: без разговоров отшила одного неумеху, остановила танцора, не дала себя поцеловать молодому мачо. У барной стойки стоял большой красивый темнокожий парень с копной кудрявых волос и наблюдал за моими сражениями. Губы у него были как две подушки. С ним я даже заговорила. Он был учтив, не в пример назойливым шмелям. После вечеринки он вызвался меня проводить до отеля. Ну, думаю, пусть проводит. Лицо доброе-доброе. Он протянул мне свою визитку. Парень-ветеринар экзотических животных: змеям дырки в зубах лечит, лягушкам банки ставит и крокодилам уколы делает. И нет бы ему остаться таким же учтивым и приятным молодым человеком. Но он тоже решил меда русского искушать. И своими огромными губами уже потянулся меня поцеловать. Я сказала ему такое отчетливое португальское «Нет. Я не хочу». Он обиделся на меня, как малышок, которому мама мороженое не купила, надул свои губы, которые занимали уже половину лица, и сказал обреченно: «Ну почемуууу?» Я спросила его: «Малыш, сколько тебе лет?» Он ответил: «Двадцать восемь». Я сказала: «Врешь! Судя по надутым губам, тебе четыре, ну, может, четыре с половиной». Громко рассмеялся.

Он проводил меня до отеля, и на ресепшене от него на чистейшем португальском я услышала: «Комнату на двоих». Я чуть не упала от проснувшейся наглости. Помахала ресепшионисту головой: мол, не надо на двоих. Взяла телефон пупсика и сказала, что созвонимся. Конечно, не позвонила. Пусть дальше лягушкам банки ставит.

Я спокойно и размеренно жила во Флорианополисе на третьем этаже в комнате под крышей, пока на фазенде не появился он. Знающий все растения на свете, разбирающийся в посадке лесов, строящий дома по всему американскому континенту двадцатилетний аргентинский путешественник, который проехал всю Южную Америку от Эквадора до Бразилии, зарабатывая деньги жонглированием пятью мячами. Такого выскочку свет белый не видел. Высокий, как дерево жаботикаба[6], в растянутых свитерах и драных ботинках, с мягкими, как лесной мох, кудрями и дредами до поясницы, он улыбался, как могут улыбаться Будды или нахалы, показывая всему свету свои щербатые зубы, стягиваемые брекетами.

Этот аргентинец занял угловое место на втором этаже мультяшного домика, медитировал два раза в день, говорил исключительно на португальском и не обращал на меня совершенно никакого внимания.

Через неделю после его приезда голод свел нас вечером на кухне мультяшного домика. Я безуспешно пыталась говорить о чем-то вечном на португальском и наконец сдалась. «Ты говоришь по-английски?» – спросила я. «Да», – ответил он. Я разозлилась. «Слушай, ты здесь уже неделю живешь, знаешь, что у меня плохой португальский и даже виду не подал, что можешь говорить со мной на английском», – возмутилась я. «Тогда ты не пыталась бы говорить на португальском», – ответил он. Тоже мне учитель, подумала я. И решила больше не обращать на него внимания.

В ближайшее воскресенье он захотел пойти со мной к океану. Я нехотя согласилась: мой гамак был слишком мал для двоих. По дороге мы ели арахис в кожуре, пили мерзкий холодный кофе из моей термокружки и говорили про тоску одиночного автостопа, страх перед випассаной, обсуждали Германна Гессе и пермакультуру в городах.

В тот день мне не хотелось говорить о чем-то настоящем и глубоком, ресурсов на открытие сердца не было, и мы много молчали. Дорога шла вдоль марины: лодки без парусов, разбросанные острова тут и там до горизонта, птицы красными клювами клевали мертвую рыбу, одноногие цапли стояли по колено в воде, солнце усиливало зеленое до изумрудного, люди сновали туда-сюда и ждали в очередях, чтобы сесть за столик ресторана, отведать кальмаров и устриц.

Мне надо было подумать. Я развесила гамак на берегу между двух деревьев. Людей вокруг почти не было. Аргентинец медитировал, я дремала в своем гамаке, солнце грело лицо, и я чувствовала себя героем из романа «Сто лет одиночества», без ожиданий, страданий, спокойно принимающим солнце, которое грело веки. Завтра не существовало, вчера испарилось. Веревки гамака прижимались к стволам, океан шептал колыбельную, крупинки песка осыпались с босых ступней и летели в бесконечность песочных часов, у которых не было дна.

Вечером я осталась танцевать в городе, аргентинец вернулся в деревню. Мы не скучали друг по другу.

Через пару дней аргентинец вызвался помогать мне с португальским. Мы стали вместе читать книгу, чему я была очень рада, потому что чтение мне не давалось. Я наблюдала, как он держит книгу своими руками, которыми он перебирает землю, сажает семена, точит мачете, зачерпывает воду из речки, чтобы напиться, которыми он трогает свои кудри, гладит лошадей и кормит коз. Его руки никогда не были чистыми до конца, в мозолях и заусенцах, с землей в прожилках кожи.

У аргентинца обнаружился учительский талант: он по десять раз терпеливо записывал слова, которые я не могла запомнить, пережидал бурю моих эмоций, когда у меня получалось понять написанное или, наоборот, не получалось. Он также учил меня обращаться с мачете, подрубать бамбук, объяснил, какие растения можно есть в лесу, если я потеряюсь, какие цветы можно добавлять в салат, какие травы надо использовать, чтобы спастись от москитов.

А еще, когда мне было грустно, он притворялся собакой и смешил меня. Клоунским талантом он был наделен с лихвой. Но самое главное – он любил людей и заботился о них. В нем словно был локатор, настроенный на определение человеческих нужд: кто-то с занятыми руками тяжело спускался по винтовой лестнице, он слышал это по шагам и поднимался, чтобы помочь спустить тяжесть, когда он видел, что кто-то чесал укушенную ступню, через минуту перед пострадавшим появлялось растение, снимающее зуд от укусов, когда кому-то становилось холодно, замерзающий обнаруживал себя укрытым пледом. Аргентинец извинялся даже перед собаками, если он случайно их задевал. Казалось, что этому парню чуждо насилие в принципе. Такие ребята первыми погибают на войне, презирают армию, ненавидят школьную систему, они не умеют подстраиваться, находя отдушину в альтернативных способах жизни, предпочитая спастись бегством, нежели терпеть напряжение. Из таких ребят выходят чудесные строители, скульпторы, земледельцы, миротворцы и поэты. Они совершенно не умеют разрушать.

Когда мы закончили читать очередную главу, я сказала ему: «Слушай, ты мне нравишься. Я не та женщина, что пойдет с тобой по жизни, я не рожу тебе детей, не буду подавать кирпичи во время строительства твоего дома. Но пока я здесь, я хотела бы быть с тобой». Он ничего не ответил. Мы продолжили читать книгу и редко встречались на кухне вечерами, застигнутые врасплох голодом в бразильской ночи. Я ждала его ответа.

В то время на фазенде, где мы жили, семинар, посвященный пермакультуре, был в самом разгаре. Среди участников семинара была танцовщица, которой понравился аргентинец. Они танцевали контактную импровизацию. На одной из лекций они сидели рядом, и танцовщица начала массировать ему плечи. Я не подала виду, но внутри меня бушевал пожар, в котором горела танцовщица. Мне пришлось потратить много энергии, чтобы обуздать свою ревность, о наличии которой я даже не подозревала. Никто никому не принадлежит. Я не хозяйка и не владелица другого человека. Да и никто мне не дал ответа… Осознание помогло справиться с захлестнувшими меня эмоциями. Я решила больше ничего не предпринимать и просто жить без ожидания.

Вечером этого же дня я собралась на танцы, аргентинец поймал меня на винтовой лестнице и сказал: «Послушай, отношения, что есть между нами, важны для меня. Я хочу, чтобы тебе было хорошо рядом со мной». Странно, но слова, сказанные вовремя, имеют удивительную силу. Я упорхнула на танцы, подгоняемая отросшими крыльями, и ситуация с танцовщицей перестала меня беспокоить.

Моя работа в проекте заканчивалась в конце августа. Несмотря на внутреннее спокойствие и тихую радость, я чувствовала, что мое время в Бразилии, в проекте и рядом с теплым аргентинцем стремительно бежит к концу. Каждое наступившее утро в комнате с журавлями, словно вор, крало у меня вчерашний день и вчерашнюю ночь. Я жила жадно, обнимала так крепко, как могла, и боялась будущего. Моя радость бытия и острота ощущения каждого прожитого момента были смешаны с тоской по гармонии, которая нарушится двадцатого августа. Я даже знала дату.

Я сказала об этом аргентинцу. Он подумал и ответил:

– У тебя есть миссия в путешествии. Ты знала, зачем его начала. Ты нашла ответы на свои вопросы и сделала даже больше, чем планировала. У моего путешествия тоже есть миссия. И мне нужно ее выполнить. Моя задача по жизни – делиться. Поэтому я читаю с тобой, слушаю тебя, когда ты хочешь выговориться, мне нравится учить тебя, потому что ты таким образом помогаешь мне реализовывать мое предназначение. Но не забудь реализовывать свое. Будь речкой, как ты всегда хотела. Тебе нужно выйти из леса в город!

– Знаешь что, умник, я заберу тебя с собой в Россию в моем рюкзаке!

– Мне нравится такой расклад.

Я дернула его за дреды, и мы начали драться.

Август отшумел листьями деревьев жаботикабы, наступающий сентябрь привел китов к берегам Флорианополиса. Срок моей работы в проекте по созданию тропы подошел к концу. Я медленно, вдумчиво собрала рюкзак, вернула на полки библиотеки книги на португальском, которые мы читали с аргентинцем, прошлась по фазенде, вспоминая каждого его жителя и гостя, обезьян, что прыгали напротив моих окон, и туканов, с которыми мы спорили за фрукты карамболы, умылась водой из речки, прикоснулась к шершавым стеблям стройного бамбука, тянущегося в небо. Обняла и поблагодарила каждого, кто на время создания пути был рядом, и шагнула прочь, закрыв за собой скрипучую калитку.

Тоска, грусть разлуки, радость от осознания, что все это было со мной, перемешанные с сомнениями относительно следующих жизненных шагов, заполняли мое сердце, подступая к горлу слезами. Я прошлась по части тропы, которую делала собственными руками. Увидела, что некоторые из деревьев, которые мы посадили на земле, чтобы закрыть эрозию, не прижились и медленно умирали, чернея увядшими листьями и сухими ветвями. Это я уже не успею исправить. Не оборачиваясь, я шагнула на кораблик, который увез меня в город. Корабль шел по озеру мимо разноцветных рыбацких домиков, холмов, покрытых лесом, мимо парашютов виндсерферов, беззаботно рассекающих гладь воды. Ветер успокаивал меня, нашептывая древние индейские сказания, вода брызгала на лицо и руки солеными каплями, возвращая меня из грустных размышлений к созерцанию окружавшей красоты. Я спрашивала себя: что это было и чем это закончится? И не находила ответов.

Путь Атлантического леса – проект мечты, очень масштабный и амбициозный. Я работала над ним четыре месяца, но не берусь предсказывать, когда первый путешественник пройдет через все четыре штата насквозь. Аналогичные тропы в Штатах создавались полвека. Автор идеи маршрута Тихоокеанского хребта умер до того, как он был открыт для тех, кто путешествует на дальние расстояния. Но проект мечты тем и хорош, что в нем нет места для сомнений и грусти. Это слишком большая цель, чтобы стрелок мог промахнуться. Кто знает, может быть, мои внуки станут первопроходцами этой тропы, или тропа никогда не станет реализованной мечтой, затеряется в кабинетах консервативных чиновников, боящихся, как бы чего не вышло, запылится в спертом воздухе коридоров бразильских министерств и ведомств, забудется как несвоевременная. Только индейские боги знают ответ.

Последние дни во Флорианополисе я провела, вставая на серф, выпекая бразильский сырный хлеб и танцуя фохо, готовясь забрать с собой музыкальность бразильской нации в Россию. Днем мое тело было занято покорением волн, вечером я отвлекалась от грустных мыслей, когда месила тесто для сырного хлеба, ночи проходили под музыку аккордеона, барабана и треангулы.

В те дни я была совершенно потеряна. Я чувствовала окончание моего путешествия и приближение русской зимы. Я была полна впечатлениями и переживаниями, больше в меня войти уже не могло. Некоторые не до конца прожитые события начинали бродить и превращались в вино, я пьянела от воспоминаний и не верила, что это было со мной и что этого больше не будет.

Бразилия утешала меня, не давая поводов усомниться в красоте и открытости людей, которые дружат с солнцем и океаном, танцуют без повода и рады тому, что родились на свет. Напоследок Флорианополис познакомил меня с близнецами-парикмахерами, которые не отходили от меня ни на шаг. Словно чувствуя мое обостренное состояние одиночества, они заботились обо мне, не давая грустить во время заключительной недели большого путешествия, которая не должна была быть одинокой. Близнецы таскали мой рюкзак через весь город, когда я переезжала, провожали меня после танцев, боясь оставить русскую девчонку одну в ночном бразильском городе. От них исходил свет и энергия юности. Они отдавали намного больше, чем брали.

Мне, глядя на них, тоже захотелось быть чьим-то близнецом. Когда у тебя есть близнец, ты всегда в плюсе. У тебя есть поддержка твоих шуток двадцать четыре часа в сутки, есть свидетель жизни, дуэт в группе и напарник в играх, когда ты еще маленький. Братья часто противоречили друг другу, они сами про себя говорили, что дерутся, хотя им уже под тридцать, и терпеть друг друга не могут. Но живут они вместе, держат салон красоты на двоих, вместе ходят на танцевальные вечеринки. Я никогда не видела их по отдельности. Мы договорились перед моим возвращением в Россию о том, что я научусь играть на аккордеоне, а они привезут с собой в Португалию треангулу и барабан, и мы станем бродячими артистами. А если никто не станет нам подавать, то они будут стричь людей по дороге. Из русской музыки, которую я включала им, они отметили Земфиру и Витаса. Странное сочетание. На прощание я купила для них по шоколадке, одному черную, другому белую. Я постоянно путала, кто какой шоколад любит.

Вечера, наполненные выпечкой хлеба, я проводила с Нарой, девчонкой, которая открыла мне заповедные места города-сказки Флорианополиса, слушала меня, когда мне хотелось поделиться мыслями, и открывала двери своего дома для меня. Снова и снова я поражалась тому, насколько люди могут понимать друг друга, несмотря на разные места жизни, обстоятельства и условия развития человеческого духа. Насколько просто найти общий язык с человеком, который задает вопросы и ищет на них ответы в своем сердце. Некоторые воспитываются в одной семье и выбирают совершенно разные дороги жизни, а можно расти на разных континентах, встретиться по воле случая и понимать друг друга с полуслова. Я поделилась с Нарой своими грустными мыслями об отъезде. Мне не хотелось расставаться с ней, с океаном, с Бразилией. Нара подумала и сказала: «Послушай, ты можешь тосковать и грустить, это нормально. Но также не забудь оглянуться на свой путь и возрадоваться тем событиям, которые случились, и тем людям, которых ты узнала». На прощание я подарила ей «Иллюзии» Ричарда Баха.

После волшебного Флорианополиса я на несколько дней вернулась в Сан-Паулу. И с этим городом у меня неожиданно случился курортный роман.

Иногда город ухаживает за тобой, как мужчина. Сначала ты равнодушна к нему, но он очаровывает тебя своим юмором, покладистостью, солнечным настроением, вдруг оказывается, что он прекрасно танцует… и ты даешь ему шанс. И тогда начинается период узнавания друг друга.

Иногда он чересчур громкий, гремящий, совсем не заботящийся о твоих нервах. И думаешь: «Да к черту такую любовь!» Но потом прощаешь, потому что радужные цветы всегда у твоих ног и он тебе улыбается и обнимает сотнями рук добрых людей. «Ничего страшного, что крикливый, зато деятельный!»

Бывают дни, когда город пробирается к твоему сердцу через нос. Когда хочется чувствовать запах любимого города как можно дольше. Город в такие дни особо привлекателен и многообразен, открывает множество своих внутренних дверей, не боясь осуждения, доверяясь, зная, что будет принят.

Иногда он пахнет непорочностью прачечной. Отутюженные простыни тысяч отелей напоминают о том, что каждый грех можно смыть и вернуться к первозданности. Несколько часов головомойки и шторма внутри центрифуги – и можно грешить сызнова.

Потом окажешься поблизости рынка. А там и затхлость мяса, и солоноватый привкус оливок, разрезанные папайи с сахарным ароматом и какие-то лживые травы, чей запах выдает их нездешнее происхождение, и молоко, и сыр, и сахарный тростник. «Не сойди с ума, не сойди с ума, держись, ты его мало знаешь!» Но город уже так близко к тебе, уже занес руку для крепкого объятия.

А потом он, извиняясь, пахнет пылью. Работящий и суетящийся. В такие моменты он не с тобой. Он движется по своим законам, забывая о тебе, обдает выхлопами машин, бросает под ноги грязь, накурившись, сминает сигаретную пачку. «Мне надо работать!» – одно его объяснение. И тебя снова обуревают сомнения.

Но он возвращается вечером и зовет тебя танцевать. И ты идешь, потому что любишь танцевать с ним. И он снова пахнет первозданностью прачечной и мылом, зализанный, светящийся, угощающий тебя изысканным ужином. И его запах напоминает: все хорошо, я чист, я провел два часа в центрифуге, обнуляясь, я готовился к встрече, хотел быть чистым для тебя. И ты говоришь ему «да».

Я влюбилась в Сан-Паулу, когда было уже невероятно поздно. До моего возвращения в Россию оставались считаные дни. Мое время в Бразилии, как стареющая луна, превращающаяся в тонкую ниточку месяца, стремилось к нулю. Прямо под моим окном гремели протесты против нового президента. Я сидела на перекрытой мостовой центральной улицы Сан-Паулу, Паулиста авенью, посередине дороги, и на меня двумя потоками шли митингующие огромной толпой. Я смотрела на всех снизу вверх, люди казались большими и сильными. Мне вообще не было страшно. Лица протестующих впечатывались в мою память: вот японка в красном плаще с широкой улыбкой протянула флаг Бразилии своему супругу, вот девчонка с розовыми кудрями отказалась покупать попкорн цвета своих волос у уличного торговца, мужчина с фотоаппаратом в каске и подобии бронежилета пробежал мимо, выкрикивая слова протеста, бездомный с грязной экосумкой вовсю скандировал антиправительственные лозунги, разбрасывая слюни вокруг себя через беззубый рот и сотрясая воздух кулаком.

Бразильцы даже митинговали любя. Девушка переходила из одной части потока митингующих в другую и задела меня. Она нагнулась, обняла меня, извинившись, и побежала в ритме самбы в другой поток. Полиция наблюдала сверху за происходящим. В небе летал вертолет, а кудрявые и с дредами, темнокожие и светлые, молодые и в возрасте, танцоры и журналисты шли с анархистскими и социалистическими плакатами, с Че Геварой, с юморесками и антиолимпийскими надписями, и пели, и танцевали, и покупали попкорн у уличных продавцов.

Я знала: завтра эта улица, по которой прошли миллионы ног мирных протестующих, заполнится машинами, бизнесменами, политиками, не останется и следа от сегодняшнего единения в эмоции народного гнева. Но тем вечером город жил митингом, возмущением, надеждой на перемены и ощущением собственного могущества в борьбе за правое дело. Возможно, они были утопичны в своей вере. Но кто я, чтобы судить?

На следующий день я прошлась по городу, в который внезапно и взаимно влюбилась: зашла в парк Ибирапуэра, посидела на мосту в районе Либердадж, недалеко от азиатского квартала, махнула рукой кафедральному собору и всем бездомным, развалившимся во фривольных позах на площади перед ним, поглазела на картины на стенах Виллы Магдалены, ночь провела в заполненной танцующими парами Canto da Ema, зная, что бразильские танцы, если и существуют в России, танцуются совершенно иначе, по правилам и под счет раз-два-три.

В аэропорт меня подвозил приятель, который мечтал пройти Камино де Сантьяго. Он постоянно расспрашивал меня о том, что мне дал одинокий путь, узнавал о других путешественниках и их мотивации остаться на время в одиночестве. Видно было, что ему просто необходимо разобраться с вопросами, поиском ответов на которые он не занимался из-за загруженности обязательствами перед другими. Думаю, он пройдет свой путь рано или поздно. И наверняка осознает, что пути с ответами находятся не в Испании и не в Бразилии, а в сердце каждого из нас. Но чтобы это осознать, нужно идти.

Сан-Паулу шептал мне ласковые слова напоследок, не ожидая, что я останусь с ним навсегда. Он принял меня ласково и отпускал с богом, зная наперед, что моему пути суждено длиться без него. Пришло время повидаться с Москвой, моей бывшей женой, по которой я успела соскучиться.

Уже пристегнув ремень безопасности в самолете, который вылетал в Россию, я получила сообщение от Нары, моего ангела путешествия: «Если ты до сих пор грустишь, прочитай следующее: очень легко проверить, окончена ли твоя миссия на Земле: если ты жив – она продолжается. Это Ричард Бах тебе передал».

Прочитав это сообщение, я с благодарностью в сердце улыбнулась и поставила телефон на режим «в самолете».

Возвращаться было странно и страшно. Пропутешествовав год, перемещаясь с места на место, отвыкнув от комфорта, стабильности, рутины, работая в международной команде, танцуя, изучая новый язык, саму себя и всю Вселенную, я снова возвращалась туда, где все началось. В моем году географически действительно не было лета. Я уехала из Москвы первого декабря, начала путешествие в зимней Испании, попала в Бразилию, когда в Южном полушарии началась зима, вернулась на родину в осень. Но совершенно независимо от времен года и физического положения на земном шаре во мне светило внутреннее солнце. Оно было заряжено любовью людей, которые помогали мне в путешествии, заботились обо мне, оберегали меня, продлевали мой поход разными способами, чтобы я могла в нужное время закончить паломничество к глубинам самой себя, не прерывая его до срока и не затягивая до невозможности.

Я не знала, как сложится моя жизнь после путешествия. Я не знала, хватит ли мне сил реализовать задуманное, возможно, планы поменяются миллионы раз, пугаясь неуравновешенности и вечных перемен, которые кого угодно могут сбить с ног.

Может быть, мои поиски были напрасны, и не стоило их даже начинать? Переход Атлантики не случился. Я оставляла Бразилию, где мне было очень хорошо. Оставляла новых друзей, танцы, океан, кудрявых людей и мою тропу. Бесконечное обнуление.

И все-таки что-то очень важное я осознала за этот год. Я люблю свою жизнь. Я прожила бы ее еще один раз. Если бы волшебник прилетел ко мне в голубом вертолете и предложил бы вместо эскимо дать мне ответы на мои вопросы быстро, безболезненно, лет пятнадцать назад, но за это я должна была бы не познакомиться с теми людьми, которых я узнала, не пройти те дороги, которые прошла, не прочесть тех книг, что стоят на книжных полках памяти, я бы попросила у волшебника стаканчик шоколадного мороженого.

Моя жизнь – это плетущийся из разноцветных нитей ковер. Пока работа не закончена, невозможно определить, какой рисунок получится на нем. Я люблю все эти хитросплетения нитей, таинства узелков, перемешивание красок из теплых в холодные, лицевую сторону и изнанку, бахрому и редко рвущуюся нить. Тем и богата.

Самолет приземлился в продрогшей утренней Москве. По трапу спускалась коротко стриженая, улыбающаяся всем без разбора, довольная собой рыжая. Она таскалась с рюкзаком по Испании, обнималась с обезьянами, пускала мыльные пузыри на главной площади Гибралтара, мечтала о море, ночевала с бездомными, строила огромную тропу в Бразилии, рыдала на рассвете, танцевала ночи напролет, кормила сумасшедших с ложки и была влюблена в мир. Без сомнений, это была я.

Сестра выискивала меня глазами в толпе через стекла очков. Я заметила ее первой, бросила сумки на пол и побежала навстречу. Мы обнялись до сдавленных ребер.

Закончился год, в котором не было ни одного дня лета.