***

Во времена поздней империи один богатый торговец по имени Кутоний Сцевола, остановился у постоялого двора по дороге из Остии в Рим, а пока слуги занимались перепряжкой мулов, ожидал в стороне, досадуя на задержку в поездке.

Одна из служанок заметила его раздражение по тому, как нетерпеливо он постегивал плеткой свою ногу, и поднесла торговцу чашу с вином, дабы он мог утолить жажду и отвлечься от неприятных дум.

И так держала она себя достойно, была свежа и приветлива, что торговец забыл о спешке, принял из рук служанки вино, как дар богов, и потребил сию влагу, обнимая мыслями ползучими стан девицы юной, подобно плющу.

В те времена, а впрочем, и не только, священники радели за браки «не по страсти, а с мыслью о Боге», но для людей знатных, способных оплатить грехи свои, оставляли законодательные лазейки для обхода нравственных устоев. В римском Праве такой ложбиной между законами был конкубинат – сожительство холостого господина с незамужней женщиной из низшего сословия.3

Пока вино лилось в горло Кутония, разумения его, прикрасами девы взволнованные, заползли в упомянутую ложбину Права (образом вовсе не случайным), и скорое решение взять деву в конкубины было им принято.

Возвращая чашу, Кутоний испросил у девицы имя, наградил за подношение монетой и молвил с прищуром похотливым, что пьянит не вино, а дева, его подносящая. Садясь затем в колесницу, он пообещал сей приметной служанке, назвавшей себя Орианой Тертией, вернуться так скоро, как позволят неотложные дела, дабы испить не только чашу из рук красавицы прелестной, но и ее самое.

Дева та близости с мужчиной познать еще не успела, но намеков фривольных уже наслушалась, а посему не смутилась, взглянула дерзко на Кутония и молвила игриво о напитках, что пьянят сильнее вина, и о морях, кои глубиною с чашей несравнимы.

Покончив с торговыми делами, Кутоний поспешил в Храм и заплатил отцам-церковникам за благословение замысла своего, чем угодил как служителям, радеющим за богоугодную нравственность, так и себе, ибо получил разрешение на конкубинатное сожительство с девой вне законного брака.

И был Кутоний напутствием святых отцов благословлен с наставлениями о том, что решением собора «тот, кто не имеет жены, но имеет вместо жены конкубину, не должен отлучаться от причастия».

Однако после предупрежден был Кутоний во имя морали строго: «да будет довольствоваться он союзом с одной женщиной, будь она женой или конкубиной – что его больше устраивает».4

Так право пользовать юную деву разнообразно и будущих детей от нее законно считать незаконнорожденными было Кутонием получено, а совесть его религиозную отцы-церковники задобрили напутствием из тезисов богоугодных: «имеющий наложницею честную женщину и делающий это открыто, по-видимому, имеет ее как жену».5

Возвернувшись на дорогу в Остию, Кутоний по пути откупил оную деву у хозяина постоялого двора, торгуясь нещадно, ибо был скуп, и увез ее в свой дом.

Согласия на сожительство у Орианы никто не испросил, посему она его и не дала, но и возражать по благоразумию не стала, рассудив, что для резвой и смышленой девицы богатый дом торговца в морском порте Остия-Антика куда шире возможностями всякими, чем постоялый двор.

Кутоний был вдвое старше конкубины, красотой мужской не отличался, а фигурой был схож с боровом, и когда на ложе с конкубиной водрузился, убоялась она его веса.

Однако любопытство девичье верх взяло, но прежде, чем позволить господину испить ее самое, как он хотел и обещал, упросила его Ориана оголиться и лежать смирно, дабы она могла рассмотреть вблизи предмет, для любви природой назначенный.

Кутоний разоблачился охотно, но рукой прикрывался и сказал загадочно, что конкубине теперь должно не токмо наблюдать, но и гладить оный предмет, дабы совершал он природные метаморфозы, на кои способен, и доставлял им радости любовные, а для начала сих удовольствий Ориане следует персик ее пушистый показать сначала спереди, а затем и с тыла.

Ориана уговаривать не заставила, одежды сбросила и всю себя показала, а после задом к Кутонию развернулась бойко, на колени стала, спиной прогнулась, и так свою часть договора выполнила.

Кутоний, узрев ровные половины губ внешних и потайных, возрадовался несказанно, сам открылся и для пущей наглядности брюхо свое подобрал, а Ориана, как увидела промежду ног мужа валяние мешковатое, тотчас захихикала и глазами заблестела.

Едва пальчики девичьи коснулись сего предмета робко, будто вытаскивали из воды размякший чернослив, как стал сей фрукт вареный наливаться силой и расти, чем привел неискушенную деву в восторг неописуемый, ибо стал объект огурцом пухлым и крепким, с головой, как вишня налитая.

И так ей устроение сего овоща пришлось по нраву, что стала она с ним играться и разговаривать и запамятовала о самом хозяине, а когда опомнилась, была боровом придавлена, грубым действом потрясена и страх с болью испытала от вторжения твердости упрямой и толкучей, как пестик в ступке.

Простыни от сего деяния кровью девственной окрасились, а наутро Ориана поклялась себе, что за каждую красную слезу, павшую из целомудренного цветка, возьмет она с Кутония плату, да так, что он и сам не поймет.

До Орианы Кутоний держал в домусе Паулину – свободную горожанку из бедных, которая за хозяйством и рабами смотрела. Юркая, как белка, молода, весела, лицом и фигурой пригожа, поспевала она все знать, что в доме делается, и во всем участвовать, но Кутоний из-за скупости своей платил ничтожно, зато в тыл к ней заходил охотно, дабы животом по заду отшлепать оную белку.

Та хоть и млела от любодейства, однако надеялась на прибавки особые, но Кутоний считал, что платить за такое дело грех, потому как дом его не лупанарий,6 а она не блудница, но, как добрая работница, желаниям хозяина послушная, должна и богу, и господину угождать.

С появлением Орианы отчаялась безмерно Паулина – стал Кутоний недоволен ее работой и всерьез обещал выгнать, ибо теперь у него была конкубина, которой платить не надо вовсе.

Вскоре застала их Ориана в позиции жеребца на кобыле, но виду не подала и по-тихому смолчала, посчитав, что раз есть в доме та, которую боров придавливать охотник, то ее, Ориану, оставит в покое.

Лаской Кутоний не отличался, обещания испить ее самое так и не выполнил, а был груб в захвате и скор, как в ночь первую, чем отвращал конкубину от исполнения долга, хоть и безбрачного, но супружеского.

Ориана, улучшив момент, сказала Паулине все, что видела, но не гневалась и предложила о деньгах хозяину не напоминать, работать усердно, как прежде, а плату, вдвое большую, тайно получать от нее, однако за это еще и следить за господином и все Ориане сообщать.

Служанка Паулина была старше конкубины на пяток лет, к овощу и хватке Кутония уже попривыкла, а от натиска борова влажнела скоро и обильно. Рассудив, что надежды ее на особую прибавку исполнились, а рука Орианы даже щедрее, чем у хозяина, согласилась Паулина, не раздумывая, и отныне в упражнениях любовных с Кутонием стала вдвое игривее прежнего.

Сообразив, что внимание господина хозяйку только раздражает, Паулина прелести свои не стеснялась ненароком оголить даже и при ней, дабы борова желанием зажечь, и себе в усладу, и Ориане на радость. Конкубина же молчанием своим Паулину поощряла, а с Кутонием капризничала и причины находила то в хвори, то в усталости – лишь бы он ее не домогался.

Стал Кутоний к конкубине хладеть и сомневаться, нужна ли она в доме, но та к сему исходу готова была, ибо, как полководец мудрый, все предусмотрела и резервы расставила в порядке нужном. Дева сия хотя об императорских искусствах тактик и стратегий не знала, зато одарена была умом сверх меры и в короткий срок премудрости торговой науки стала улавливать, как змея лягушек – то есть в броске и на лету.

Бумаги Кутония просматривала она тайком и со вниманием, а когда в порт за покупками захаживала, то выспрашивала торговцев разных о ценах, маршрутах и сделках малых и больших. Те же, очарованием девы и взглядом ее приголубленные, рассказывали, что можно, а порой и что нельзя, и услуги предлагали, коли на то будет ее желание. Ориана сии нити на клубок мотала и запоминала: какие товары на корабли грузят, какие разгружают, а Паулине наказала слушать со вниманием речи Кутония с дельцами и докладывать ей срочно.

Раз послушав мудрого совета Орианы, Кутоний сорвал приличный барыш и подумал, что имя конкубины, означающее «золотая», есть предзнаменование благостное о выгоде дел торговых. Присоединив мысленно имя оное к своему, нашел Кутоний, что зазвучало оно благороднее, ибо означало уже не просто «голова», а «золотая голова».

С тех пор взял он в привычку делиться с конкубиной торговыми замыслами. Она же так ловко вращала свои речи и ему нужную мысль преподносила, что он вконец и сам до правильной идеи доходил, считал потом своею, чем гордился премного.

Дошло до того, что не мог Кутоний-Голова ничего решить без Орианы-Золотой, а она руководила им, как ей было выгодно; доходы утаивала, вкладывала затем в сделки крупнее, превосходящие прибылью те, что совершал Сцевола, и так преумножила состояние свое.

На посылках при конкубине был юноша, коего Кутоний нанял в помощники, как думал, по своей воле. На деле же это Ориана ловко подтолкнула сожителя к решению, ей нужному, как слепого щенка к соску с молоком.

Юноша тот, по имени Вендимиан, был робок, но кудряв, хорош собой и сложен как Аполлон, а при случайных встречах на торговой площади смотрел на Ориану влюбленными глазами, отчего пробуждались в ней желания таинственно-томные – по этой причине, а вовсе не от расторопности, коя не входила в список достоинств Вендимиана, конкубина и выбрала его себе в услужение.

Едва увидав вблизи Ориану, переполнился Вендимиан любовью романтичной и трепетной, какая возносит объект поклонения в статус богини, недоступной прикасаниям, но взглядом ее пожирал, аки голодный питон птицу, в небе летящую.

Однажды утром ранним, исполняя веления хозяйки, оказался он в виридарии – маленьком садике во внутреннем дворе, а Ориана сюда же вошла, юношу не замечая, и наклонилась к фонтану, дабы водою пальчики омыть от липкого плода смоковницы.

Вендимиан сам не понял, как за колонной спрятался и дышать перестал от желания подглядеть за госпожой, а Ориана, шорох едва заслышав, приметила пятку сверкнувшую, тотчас обладателя ее узнала, но виду не подала и оглянулась: нет ли кого еще?

И так она горящий взгляд Вендимиана чуяла, будто мышь сову хищную, что повлажнела вмиг, и хоть дел здесь не имела, а не ушла, и прохаживаться стала, ища в саду уголок поуютнее, где никто, кроме юноши узреть ее не мог.

Захотелось ей ласки, стала она себя поглаживать; вынула из одежд яблоко спелое с сосцом упругим, присела на бортик фонтана с той стороны, что Вендимиану была зрима, а от входа в сад не видна, и прогнулась, и локти направила в небо синее, открывая впадины подмышек кудрявых.

Голову откинула назад Ориана и стала волосами густыми поигрывать, по спине себя ими колыхая, а сама слух напрягала и сквозь ресницы следила округ, как бы кто врасплох не застал.

И второе яблоко вывалилось наружу вслед за первым; ласкали руки девичьи каждое из оных, теребя гранатовые зерна налитые, но Ориане показалось мало; осмелела она от желания и открыла персик спелый Вендимиану на обозрение.

И чем больше думала, как жадно смотрит он, ибо чувствовала взгляд пылкий на коже своей, тем сама возгоралась более и желала прелесть девичью всю показать; облокотилась руками, колени гладкие свела-развела плавно, дабы видно было, как лоно ее, влагой наполненное, губами округлыми играет и зовет любовника, за колонной спрятавшегося.

А токмо Вендимиан и мыслить не мог о таком счастье и вжался в колонну хладную, какая твердыню пламенную ощутив, и рада была любовницей стать, но не могла, ибо мраморная была.

Ориана же распалилась, тунику к талии задрала, колени шире прежнего в стороны раздвинула и ладошкой сочащую влагу по томным складкам растирала, придыхая и постанывая.

Увидел Вендимиан, как оторвались от земли ножки Орианы и в воздухе повисли, но не уразумел призыва сего манящего и лишь сильнее в колонну вжался, да чуть не задохнулся от боязни спугнуть сие видение дыханием или шорохом неловким.

Между тем пальчики Орианы проворные засуетились округ горошины набухшей, исполняя мелодию бойко, словно рука виртуоза на скрипке, и смычка токмо не хватало, что в колонну упирался, однако и без него струны вибрировали, и музыка к торжеству финала близилась.

Задрожали ножки девичьи в воздухе, затряслись от судорог наисладчайших, вскрикнула Ориана, как птица, в жар брошенная, и сжалась от пика чувственного, и распрямилась, и выгнулась.

Едва очнулась она от неги, как тотчас испугалась дерзости своей, вскочила с бортика и хотела в дом бежать, а ноги непослушные понесли не в ту сторону, прямо на Вендимиана. И упала бы Ориана, а он ее подхватил и естеством своим каменно-возбужденным к девице через одежды прижался.

И так объятие Орианы любимой, дыханием неровным пышущей, Вендимиана потрясло, что задергался он в экстазе всем телом юношеским, крепче прижал к себе разгоряченную деву и излился на живот под тунику обильно. Она же, чувствуя его содрогания бешеные, ошеломлена была невообразимо, замерла и блаженство испытала в объятиях.

Волны чувственные, что у фонтана нахлынули, разум обоих поглотили. Миловались любовники нежно и поцелуев рассыпали неисчислимо, как цветов на лугу, но то была не страсть, а ее отступление, ибо желания неистовые, что в телах томились, уже наружу вышли.

Вскоре пришел в себя Вендимиан и в стыде от сотворенного плотью, что доводов логики не разумеет, молчал робко и сбежать хотел, от неудобства красный, но Ориана, дыханием прерываясь, велела ему тунику сменить, сама затем омылась и тогу свежую переодела.

Благо, утро раннее было и свидетелей лишних рядом не оказалось…

После того конфуза памятного боялся Вендимиан, что выгонит его богиня прекрасная из своего Эдема, но она ему о том не напоминала, будто ничего и не было, зато наедине с собою забыть не могла и покоя не знала от мыслей тягостных и томных.

Вот отправила как-то Ориана своего хозяина в дальнюю поездку скупать зерно, а в его отсутствие свершила очередное дело выгодное и захотела наградить себя за труды: омылась водами, на цветах настоянными, обмазалась маслами благоуханными, возлегла на ложе нагая, прикрывшись тканями богатыми и к телу приятными, а Вендимиану наказала ей прислуживать.

Юноша тому был рад несказанно и так усердствовал, что пролил капли вина на плечо хозяйки, испугался своей неловкости и не знал, как исправить.

Ориана же, от возлияния повеселевшая, не стала ругать и предложила испить вина с ее кожи бархатной, а как увидала страх юноши и нерешительность, рассмеялась, откинула ткани дорогие прочь и облила себя в потайном месте, какое Вендимиан у фонтана узрел, когда осмелился подглядывать вопреки приличию.

Оробел сильнее юноша и попятился, убоявшись, что заметит хозяйка тунику его, вставшую дыбом. Она же, все приметив, стала подшучивать ласково и на ложе поворачиваться, отрывая горящему взору красу свою со сторон различных.

Наконец призвала она Вендимиана, делая вид шутливо, что строга, затем одной рукой проникла ему под тунику и держала крепко за возбужденное естество, дабы не сбежал, а второю рукой себя тронула, где вином облилась, и в уста юноши пальчики тонкие вложила, чтобы он напиток и ее саму на вкус попробовал.

Вендимиан девственный хоть и неловок был, но горяч по-юношески, и пальчики сии пахучие целовал страстно, а Ориана, отняв их, велела там языком трудиться и губами, где вином полито, и для удобства колени круглые распростерла.

Сладостна была юноше неопытному ложбина, окропленная вином пьянящим; приник он к персику формы чудесной и целовал сей плод спелый сначала робко, а затем и усердно, и лизал, и сосал мякоть сочную, будто мучим жаждой.

Стала Ориана отвечать Вендимиану языком любови бессловесной: нежностью рук, переплетением ног, дыханием горячим и содроганием пылким – так поощряла она то, что нравилось, но останавливала мягко порывы слишком торопливые.

Юноше сей язык естества телесного оказался прост для разумения; узнавал он тотчас подсказки, когда открывалась ему любимая, поощряла томными нажимами, благодарила объятием; и не упорствовал, коли она выскальзывала, желая остановить или направить ласку в русло нужное.

От такого разговора тягучего наполнилась Ориана вожделением до краев, как чаша вином, и текла со стонами, а Вендимиан, увлекшись поцелуем затяжным, лобызал губы персика влажные, и дыхание то прерывал, то пыхтел жаром, как мех кузнечный.

Сжали внезапно бедра девичьи голову любовника, вырвалась Ориана со стоном сумасброженным, испитая до дна любовником пылким, и глаза зажмурила, и грудью вздымалась, как земля под вулканом.

Вендимиан, глядя на стихийное буйство любимой, завороженный был, а Ориана едва отдышалась – велела ему раздеться и на ложе спиною лечь, дабы ловчее было ей над ним все делать, что захочет.

И не просила, а приказывала, сгорая от любопытства наблюдать вблизи стержень каменный, какой азиаты зовут нефритовым, а греки фаллом.

Восторг деву обуял, когда увидала она подробности сего стержня любовного, ибо красив он был, как зверь дикий и стремительный, и на овощ пухлый Кутония не похож вовсе.

Отличался сей зверь упрямством и статью, изогнут был, подобно луку, стянутому тетивою; тверд, как кость, но не кость; стоял, возвышаясь головою гладкой, да подскакивал, прытью играя, словно жеребец нетерпеливый.

Убоялась Ориана пускать сего зверя в свое лоно, памятуя о том, как излился он против воли юноши; обняла зверя ладошкой и второй обняла, а всего закрыть не смогла, ибо высок он был и с норовом – упирался в руках, когда в сторону отвела, а отпустила, и шлепнул зверь по животу Вендимиана и подскочил тотчас, словно просился обратно в объятия девы.

Стала она его ублажать вверх-вниз, и словами игривыми шептала умиленно, и улыбалась счастием, чувствуя, как отзывается сей зверь упрямый на ее ласку.

Долго не выдержал Вендимиан, напрягся телом, задышал, застонал и толкать стал зверя в ладошки Орианы, а она сдавила сильнее и ускорила, уловив ритм, диктуемый страстью, и сама затрепетала, чувствуя взрыва близость.

Наблюдала она с восторгами сколь прекрасен был Вендимиан в пике вожделения: мускулы напряг, выгнулся и зарычал, а зверь семя белое и густое выталкивал из глубин своих порциями великими, да так высоко, что Ориана изумилась силе его внутренней.

Расслабился Вендимиан телом и отдышался, а зверь успокоиться не желал и, хотя истекал каплями, но размером не уменьшался, видом своим неугомонным показывая, что мало ему было сего упражнения и ждет он второго, более длительного, чем первое.

Ориана с ложа встала, надавила половину лимона в чашу с чистой водою, ткань обмакнула и зверя ею обтерла; и пока заботилась, чувствовала, как отзывается он вновь на ее прикосновения, и поняла вдруг, что зверь тот хоть и принадлежит мужчине, а его не слушается, но живет своей жизнью, отдельной от хозяина.

Велела Ориана любовнику с ложа встать, сжала зверя ладошкой и повела за собою ради забавы, а юноша, как телок послушный, за ней пошел. Так, веселясь и подшучивая, прошла она округ своих покоев, и, довольная, увлекла Вендимиана обратно на ложе, приказала лечь на спине и не мешать тому, что задумала.

Забралась Ориана поверх юноши и присела над зверем, желая почувствовать величину его и прыть в себе; но не торопилась, а водила налитую голову по персиковым губам и смотрела на Вендимиана томно и вздыхала сладострастно.

Так она дразнила себя и любовника, затем впустила зверя в нору, а он скользнул юрко и заполнять ее стал. Опустилась глубже Ориана и застонала в блаженстве от наполнения горячего; приподнялась и снова насадилась до упора, дабы самую глубину ее достал сей зверь чудесный.

Стала Ориана, блаженством опьяненная, вращать бедрами округ зверя, чувствуя, как он внутри нее упирается, а Вендимиан не мог лежать безучастным и толкал себя судорожно, на сей раз в саму Ориану.

Подхватил обоих тайфун и понес в сладкую бездну, ускоряя ритм взаимных желаний шелковой норы и зверя, внутри нее скользящего.

Упала Ориана на грудь любовника, словно медуза, выброшенная волною из моря на песчаный брег, притихла в изнеможении и шептала о любви.

Так лежали они, милуясь, а зверь, от второго упражнения уставший, в котенка мягкого превратился, но ненадолго, и вскоре, телом Орианы прижатый, стал о себе напоминать, в живот ей упираясь.

Ночь любовники глаз не сомкнули, и лишь под утро зверь угомонился и в ладони Орианы дремал, но даже маленький и податливый, навевал ей мысли приятные и умиление.

С того дня стал предан Вендимиан своей госпоже не токмо помыслами, но и телом, а дары богов, упади они с неба, не доставили бы ему того счастья, какое приносил очередной отъезд Кутония; Ориана тем временем вошла во вкус и способствовала таким отлучкам, но чем более тяготилась к объятиям пылкого любовника, тем более не хотела делить ложе с гражданским супругом.

Взялась Ориана от скуки обсуждать со служанкой восторги баталий постельных, дабы тонкости опыта от сих занятий взаимно перенимать, а вскоре тайком отправила Паулину с монетами звонкими в дом волчиц – так в Риме называли женщин древней профессии.

Паулина смышленая пользу сей идеи тотчас смекнула и пошла по стрелкам фаллическим, вырубленным на камнях в мостовых Остии-Антики, и взяла уроки у блудниц в делах плотской любви, а после вернулась к Ориане и все рассказала без утайки.

В те времена оральные ласки считались делом непотребным и запретным, но Ориана узнав от Паулины про таинства волчиц, любопытством зажглась и все думала, как улучшить момент, дабы опробовать сие действо с молодым любовником.

Вскоре сделались госпожа и служанка подругами близкими, как две половины персика гладкого, уединялись укромно и вели меж собою речи интимные об оттенках прикосновений разных, нажимах ласковых и тугих, о шалостях пальчиков и прыткости язычков.

Паулина стала магию Венеры познавать так успешно, что Кутоний к трудам любовным устремлялся токмо от одного ее наклона якобы случайного или вовсе легким касанием задетый, а уж если белка ловкая сама хотела, то овощ головастый поднять могла на подвиг любовный хоть из бездны океанской, где все сплющено и лежит придавленное толщею вод.

И так Паулина наловчилась ублажать Кутония, похорошела и взглядом заискрила, что он, хоть и скуп был, но расщедрился и подарил ей горстку монет.

Как-то в порту встретила Ориана купца заморского, торгующего драгоценными камнями, и любопытством движимая, захотела их рассмотреть и потрогать, а купец, едва осанку горделивую и красоту цветущую Орианы приметил, тотчас в лице переменился, ибо узнал в ней ту, которой предназначена реликвия, попавшая к нему в руки волею провидения.

Токмо вынул купец из потайного кармана топаз чистоты неописуемой, теплоты солнечной, как возгорелись глаза Орианы, и не поняла она, как рука ее коснулась самоцвета. Заблистал камень, лучами засветился, а она вдруг статью божественной преобразилась, взглядом властным купца окинула и сказала:

– Камень сей ни продать, ни украсть невозможно, ибо он дар самой Минервы. Коли купец желает процветания дел своих торговых до скончания дней, то отдать должен в мои руки сей топаз дивный и будет тогда богиней города сокровищ вознагражден.

Отвечал купец, что знает о том, ибо он хранитель сего самоцвета, и пустился в дальний путь по наитию божественному, дабы искать царицу бесконечной войны за выживание, какую мужчины спустя сотни лет лукаво назовут бизнесом. Затем подарил он Ориане камень, прощался почтительно, на корабль взошел и велел отчалить.

Так Ориана получила топаз Минервы и стала богиней дел торговых, царицей дружб и договоров выгодных с мужчинами.

Настали дни, когда захандрил Кутоний и из дома отлучиться не хотел, а Ориана, желанием изнемогая, не находила себе места, вспыльчивая была и словом грубым обидела Паулину; та, однако, зная истинную причину сего раздражения, не перечила хозяйке, а намекнула вкрадчиво, мол, не сложно ей Кутония отвлечь на час-другой, если понятливость и верность ее будут вознаграждены.

Ориана обрадовалась премного, защебетала речами певучими, прося извинения за резкость, и тотчас отплатила Паулине монетой звонкой вперед и просила увлечь Кутония немедля, а чтобы план наверняка удался, пошла к нему и повод для ссоры мелкой изыскала, требуя денег на безделушки, коими могла бы сама себя обеспечить щедрее, чем ее скупой сожитель.

Вернулась Ориана от Кутония довольная, велела Паулине раздеться, омыла ее и надушила ароматами, что купила для себя, а дабы Кутоний не заподозрил подвоха или кражи, отдала амфориск с благовонием в подарок и велела правду сказать, коли спросит муж, откуда у Паулины деньги на такую роскошь.

Кутоний, учуяв новизну в Паулине, втянул ноздрями благовония, от нее парящие, и возбужден был, аки хряк похотливый, и глазами пожирал, и мял белку юркую в местах разных, и ставил в положения, о каких не думал раньше, да так ее ублажил, что она упала без чувств и не понимала, где находится.

А Ориана времени не теряла, Вендимиана вызвала, выбежала к нему нагая, шею руками обвила, вжалась телом трепетным в юношу, к устам его приникла и котенка под туникой тискала, отчего превратилось малое и мягкое в мощь-твердыню, стоящую, как страж непреклонный на боевом посту.

Вендимиан едва успел одежды скинуть и стоял, а Ориана, нетерпеливая, на него запрыгнула и обвила собою, словно лоза виноградная, и прижалась крепко, и опустилась на ствол, тугими венами обвитый, как дыня спелая и сочная, от палящего зноя горячая.

И началась тут скачка бешенная, да такая, что жеребец был взмылен и хрипел, а кобылица пламенная дышала огнем и глаза закатила в умопомрачении.

Кутоний тем временем мимо покоев конкубины проходил, ковыляя от усталости, услыхал ненароком бушующие страсти и в тот момент взошел, когда пот обильный с любовников лился и смешивался, тела скользили друг об друга и неслись до финиша судорожного, и упали вместе на ложе широкое, когда кончилась дорога земная под ними.

Взыграл гневом Кутоний и обвинил конкубину в блуде и прелюбодействе, позабыв, что сам токмо белку Паулину избил собою, когда толкал в нее свой овощ головастый; и схватил юношу и душить стал, но Ориана изловчилась и кувшин тяжелый о голову мужа разбила.

Тут уточним, что у мужчин головы две, и на каждую крови не хватает, посему, в то время как одна из них трудится, другая непременно отдыхает,7 следовательно, на ковре та кровь оказалась, какая от гнева прихлынула к голове на плечах Кутония, ибо по ней и ударила Ориана упомянутым кувшином.

Сии пояснения на тот случай дадены, если кто подумал, что конкубина обозлилась не на ту голову, и заметим походя, что на вторую – меньшую, какая всегда думает об одном, злиться тщетно, ибо она к разумению не способная.

Упал Кутоний, и кровь сочилась из его затылка на ковры.

Вендимиан тотчас в ужасе сбежал из дома, испугавшись обвинения в убийстве, а Ориана спокойная стала, позвала Паулину, дабы о муже позаботиться, который не умер, а токмо ранен был и без сознания.

Подняли девы тело борова грузное, едва не надорвавшись, уложили на лектус,8 омыли голову разбитую, обвязали материями и стали ждать, когда Кутоний в себя придет.

Очнулся муж с болью мозгов, вспомнил об измене конкубины и сгоряча подумал, будто та боль от рогов, что растут от таких оказий, однако Ориана тотчас заговорила и все, как есть в делах торговых ему обрисовала: мол, договора и связи давно в ее ведении, и коли захочет она, то останется Кутоний без единой унции9 и будет милостыню искать на пропитание.

Заявила теперь Ориана, что не конкубина она более, а партнер торговый, и если хочет Кутоний богатым оставаться, то пусть умолчит и примет ее условия.

Кутоний Сцевола, узнав, что независима от него Ориана и богата сказочно, убоялся ей перечить и согласился, а белку Паулину в жены взял не по требованию, а по воле своей, ибо белка оная мила ему стала и желанна.

Засим скажем, что мужчины издревле стремились к деньгам и власти, а женщин в сию стезю не пускали пока могли – по причине боязни токмо, дабы конфузов в каком Кутоний очутился, с прочими не приключалось, а мужские измены им с рук бы сходили, или узаконены были, как многоженство и гаремы.

И чтобы там не пели златоусты о смирении живородящей части цивилизации, мол жена тело, а муж голова, – то все лукавство от диавола, какой шепчет своим адептам: «Слабый должен стать слабее, а сильный – сильнее! На том власть издревле и держится, демоны вы мои чернодушные».10

Посему Ориана, зная об этих инсинуациях, жила по своим правилам, какие ей Диана-охотница и Минерва-воительница нашептали, а то, о чем не ведала, могла учуять через интуицию Персефоны-подземной, какая есть царица подсознания и проводница в бездну.

Миновали дни. Вендимиан, прознав, что все обошлось, вернулся к богине своей и любое желание ее исполнять был готовый, а Ориана и впрямь богине уподобилась, стала именоваться Орианой Сцеволиной Тертией, купила себе большой дом в Остии-Антике и делами занялась крупными и выгодными.

Получив свободу, стала Ориана чаще слушать шепот Венеры и к новым удовольствиям стремиться.

Вскоре придумала она выезжать ради дел любовных в места безлюдные, природами чудесными окруженные, в повозке по ухабам ездить, слившись с Вендимианом в единое целое, и на лошади вдвоем кататься, соединившись подобно стреле Марса с мишенью Венеры. Купались и миловались любовники в бухте морской, а вскоре нашли укромный грот и в нем свили гнездо потайное для утех.

Ориана, в воображении неистощимая, все выдумывала игры разнообразные: то спящею притворялась и велела ее, податливую, якобы украдкой брать, то дикой сказывалась и отбрыкивалась неистово, велев перед тем любовнику взять ее силою.

Там же, в гроте потайном, Ориана решилась ласкать зверя запретным способом волчиц, да так Вендимиана потрясла, что он клялся умереть за госпожу тотчас, коли она прикажет.

А только помнила Ориана, как сбежал он в страхе, и замену ему уже искала, а как нашла – отправила Вендимиана в отставку, но не забыла и в награду за удовольствия, что с ним на пару срывала, как кисти винограда, женила бывшего любовника на богатой римлянке.

Та римская матрона после первой ночи с Вендимианом так высоко оценила его умения, что юноша долгое время жил как муха в меду, пока от приторности не обезумел и римлянке той богатой не изменил с ее служанкой. На сим райские времена для Вендимиана закончились, скитался он, пока не прибился, как утлый челнок, обратно к дому Орианы.

Она и во второй раз ему помогла и пристроила у себя в доме, словно старого пса, от коего толку нет, а выгнать жалко, ибо сердце ноет о том, кого мы приручили.

Сама Ориана долгие лета была юношей наставница и любви горячей искательница, а третий камень из семи – топаз Минервы был с ее избранной дочерью до смерти, а после исчез.

Через пять лет родилась она четвертой жизнью в новой ипостаси, то была мать в поисках четвертого камня – изумрудного самоцвета Деметры; и любовь той девы уже не пахла плотью, а веяла магией любови материнской, безусловной и страдательной, какую Платон считал самой настоящей; посему и назвали ту любовь платонической.

Приняла Дева четвертую женскую силу от изумрудного листа, оброненного Богиней на ее сердце, и сказано было: «Дарую тебе способность любить, внушать любовь и так очищать свою и мужскую души перед зачатием. Пробуждая любовь, ищи счастья, а не беды; люби того, кто носит на руках, а не того, кто мучает». Завибрировали струны, пробужденные мелодией жизни, и обрела Дева внутреннюю красоту, что льется и очищает перед сотворением таинства новой жизни. И сказала Богиня: «Четвертое твое имя – Любовь, ибо отныне в тебе, как и во мне, живет росток материнской любви ко всему сущему, безусловной и бескорыстной в жизнелюбии своем».

Так столетиями училась Ориана слушать богинь, кои свили гнезда в ее душе и в следующих жизнях пример подавали:

В пятой жизни стала наша героиня музой – дочерью Венеры, богини любви, и училась не токмо умению соблазнять естество, а более тому, как пробуждать в мужчинах чудодейственную энергию творца.

В шестой жизни сама Юнона, супруга Зевса, вела избранную деву по пути, преподавая женский прагматизм и стремление к власти в семье, дабы становиться мужу равной как сестра.

В седьмой жизни служила она Весте, хранительнице домашнего очага и храмового огня, и научилась у нее самости женской, какая никогда не играет в мужские игры на мужском поле и по мужским же правилам, но сохраняет и преумножает тайное женское знание.

На сим новеллу об Ориане мы закончим и просим не судить строго исторические вольности, нами допущенные, ибо они есть грунт и фон для картины, написанной красками, где мазками тягучими, а где легкими штрихами и брызгами.