Когда в городе на Неве идет дождь, кажется, что он идет уже целую вечность. Особенно, если это осенний холодный дождь. Капли у такого дождя сразу двух сортов: крупные, увесистые, грозно шлепающие по куполу так, как будто готовы пробить его силой своего падения, и мелкие, вездесущие, летящие и сверху, и снизу и сразу со всех боков, оседающие мелкой пылью на лице, казалось бы надежно защищенном зонтом.

Когда идет дождь сразу вспоминаешь свой маленький уютный Матиз, который, увы, был продан две недели назад на запчасти. Вот. Старую машину продали, а новую еще не купили. Потому что так решил муж. Мадам Петухова вздохнула. Сейчас ей казалось, что она тут совсем ни при чем и все действительно решил бравый подводник в отставке. Хотя именно она целое лето жаловалась, что в автомобиле решительно все скрипит, шуршит и воет и добилась-таки, что было принято решение сменить ее верного дружка на кого-то поновей. Вот только муж уехал в Карелию на рыбалку, а заодно по грибы и ягоды, а она тут бьется совсем одна, да еще и без машины. Мадам Петухова вздохнула еще раз. Но это не помогло. Наоборот, дождь припустил пуще, заливая ее щегольские лаковые лоферы и экологическую сумку с продуктами.

Надо где-то спрятаться и переждать! Вот тут на углу, кажется, была стекляшка с секонд-хендом на первом этаже и кафешкой на втором. Автоматические двери гостеприимно распахнулись перед мадам Петуховой, и приятное тепло приняло ее в свои объятья.

Очки тотчас запотели, пришлось их снять, достать из нагрудного кармана аккуратно свернутую замшу и протереть. А когда очки снова оказались на носу, мадам Петухова обнаружила, что она вовсе не в секонд-хенде. Более того, она обнаружила, что прямо перед ней стоит машина мечты. Нет, не так! МАШИНА МЕЧТЫ стояла перед мадам Петуховой! Компактная, с круглыми удивленными фарами, с двумя блестящими релингами по бокам, а самое главное, потрясающего светло-зеленого с золотой искрой цвета — цвета, никогда не виданного мадам Петуховой до той поры и мгновенно пленившего ее сердце.

— Сколько же такая стоит? — ошеломленно спросила она, и тут же к ней подскочил сияющий продавец-консультант и назвал цифру, которую… Тут надо заметить, что мадам Петухова никогда не говорила прямо о деньгах. Она только загадочно улыбалась на расспросы соседей и говорила: «Ну, это мы можем себе позволить» или грустно вздыхала и замечала неохотно: «Нет, этого позволить мы себе не можем!». Так вот, цифра, которую назвал консультант, почти тык-в-тык приближалась к той, которую мадам Петухова могла себе позволить потратить на новую машину.

Вот если бы мадам Петухова была благоразумна, как в прежние времена, она бы записала адрес салона, дождалась своего подводника в отставке, и уже с ним, с понимающим мужчиной, обследовала понравившийся ей автомобиль со всех сторон на предмет выявления скрытых дефектов. Но с тех пор, как семья Петуховых приютила оборотня, с тех пор, как вихрь околоволшебных и просто волшебных событий подхватил и унес их в удивительный мир, о котором пишутся сказочные повести, старейшина семьи погрузилась в самый легкомысленный образ жизни. Она почему-то твердо уверовала, что ничего страшного с ними, Петуховыми, произойти в принципе не может, и все будет хорошо, что бы ни случилось.

Поэтому бесстрашная бабушка при помощи любезного консультанта залезла внутрь, подивилась перламутровому шару, в который зачем-то была превращена ручка вариатора, удостоверилась, что кресло удобное, затем вылезла, велела открыть капот, ничего не поняла в том, что увидела, но бесстрашно сказала:

— Выписывайте счет! Я оплачу его по безналу! — мадам Петухова была подкована в экономических вопросах.

А как называется машина, и кто ее производитель, она узнала, только прочитав счет. Марка была незнакомой, какая-то «Перла».

— Это что? — строго спросила она консультанта, и тот, рассыпавшись в любезностях, объяснил, что автомобиль сделан известнейшей китайской фирмой, продается в 96 странах, в том числе в США и Германии, что оригинальное его название звучит как «Лун Сюй», но для благозвучности на европейском рынке он выступает под маркой «Перла».

Вот если бы все это услышал Хэм, он бы призадумался. Может быть, даже зашел на китайский сайт и прочитал, что там имеют сказать о таинственной «Перле». Но Хэма рядом не было, не было рядом и подводника, так что мадам Петухова оплатила счет в интернет-банке и купила себе новую машину.

Год прошел с того времени, как я описывала вам передрягу с городом, потерявшим лицо. И, конечно, многое с тех пор изменилось. У Хэма родился сын. Обычный сын, ни капли не щенок, щекастый, пухленький и говорливый, как и полагается быть пятимесячному младенцу. Хэм поэтому очень занят, учится и по-прежнему работает монтажником в своей верхолазной фирме, а вдобавок набрал кучу переводов на фрилансе — дети требуют не только внимания, знаете ли. Дети требуют еще и денег. По правде сказать, Хэм бодр и весел только благодаря скрытым способностям оборотня. Когда ему совсем становится тяжко, он перекидывается на часок-другой в рыжего пса, довольно хрупает сахарной косточкой, и мир сразу становится прост и прекрасен.

Даша вот во пса превратится не может. Не может она превратится даже и в псицу, но, несмотря на это, несет заботы материнства достойно и с гордостью. Глубоко в душе она уверена, что Митя (так они назвали сына) — самый спокойный и красивый младенец на свете, и это дает ей силы, пожалуй, покрепче, чем силы самого могучего оборотня на земле.

Тем более, что в гости к ним иногда заходит Василий Петухов, невероятно вытянувшийся за это лето и наконец обретший долгожданную щетину. С ним заглядывает Нютка, которой пошел пятый год и которая неожиданно превратилась в страшную задиру. Самые хулиганистые мальчишки в ее садичной группе опасаются бойкую девчонку, которая к тому же может наподдать самым неожиданным образом. Например, все (кроме воспитателя, конечно, ведь воспитатели никогда по-настоящему не знают, что происходит с их воспитанниками) помнят, как однажды Марат подставил Нютке подножку во время танца клоунов и клоунесс на утреннике, а тем же днем в тихий час, когда противный мальчишка принялся снимать через голову футболку, футболка эта облепила его со всех сторон, и он бился, не мог освободиться и орал от страха целых две минуты, пока маленькая волшебница не сжалилась. По правде сказать, Нютка немного переборщила. Но ведь ей всего четыре года, и она весьма чувствительно приложилась лбом и носом, когда упала на утреннике!

Мама и папа Петуховы изо всех сил стараются внушить девочке простую, но трудную для понимания мысль о том, что сила не только дает возможности, но и налагает ответственность. Трудно пояснить это такой малышке и, пожалуй, лучше всего это удается Семену Семеновичу, коту о семи жизнях, который стал очень рассудительным, и даже почти не шалит. Ну, разве что совсем чуть-чуть, иногда.

Опытному читателю все уже ясно. Конечно, наивная мадам Петухова, поддавшись минутному порыву, купила в сомнительном салоне не менее сомнительный автомобиль. К тому же китайский! И сейчас вернется бравый моряк и обрушит на нее три тысячи чертей и все прочие бом-брамсели, или как там еще у них водится. И понятно, почему так произошло: мадам Петухова — женщина, и женщина в возрасте. К тому же она натура увлекающаяся, натура творческая, и какой-то зеленый с искрой колер вполне может затмить в ее глазах кривую коробку передач и низкое качество железа.

Но случилось как раз наоборот. Приехавший из Карелии муж, нагруженный рыбой, грибами и брусникой, конечно, крякнул. И, конечно, тут же загнал подозрительную «Перлу» к каким-то своим друзьям, и облазил ее сверху донизу, и где-то стучал, что-то слушал, как-то проверял и все вот эти мужские штучки, в которых я, честно признаться, абсолютно ничего не понимаю. Ну, да и бог с ними! Потому что подозрительная «Перла» оказалась чиста, как новорожденный ягненок. Никаких изъянов в ней не обнаружилось. Ну, разве что смутила отставного подводника странная перламутровая нашлепка на ручке вариатора и пробурчал он себе в усы «Я этих всех ваших макияжей (предположу, что он просто не знал, что такое «макияж») не понимаю, и понимать не намерен», но в целом вынес вердикт, что машина годная и жену не посрамит. Так что счастливая мадам Петухова не сразу и заметила, что с машиной, действительно, что-то не так.

А не заметила она потому, что сентябрь этот в Питере выдался на редкость дождливым. Ну, вот просто, куда не соберется она — на выставку, в гипермаркет, к внукам, в парк, в кафе с подругами — все время льет стеной, так что из машины страшно выходить. И вроде причем здесь автомобиль?

Кощей сидел в потертом старом и от того чрезвычайно уютном кресле и читал «Вестник Лукоморья». Среди обычной мишуры: отчета дядьки Черномора о проделанной за последний квартал работе, сводки казначейства о невероятном количестве пудов золота, загруженного в царские кладовые, устного народного творчества, представляющего собой запись очередной байки кота Баюна, полезных советов о придании чешуе хвоста особого блеска и мягкости, рекламы услуг бабы-яги, объявления о наборе невиданных зверей, обладающих оригинальными отпечатками ног, краткой передовицы (написанной самим Кощеем под псевдонимом Константин Васин) «Особенности сказочной юриспруденции», — попадались интересные новости.

Например, в разделе «Из-за рубежа» Кощея привлекли известия из Китая.

Бессмертный старик даже крякнул.

— Надо же! — сказал он вполголоса. — Все-таки удрал! Тайный каземат Небесного владыки взломан изнутри! Четырнадцать замков! Двести лунных дев в охране! Строжайшая дисциплина по заветам самого Кун-цзы!

Затем царь тридесятого ухмыльнулся и добавил, уже тише:

— С другой стороны, каземату уже пять тысяч лет, замки все китайского производства из китайской же стали. Девы в охране — придумают тоже… Да и Кун-цзы этот, между нами говоря…

После чего торопливо оглянулся и добавил громко и выразительно:

— Конечно, они его найдут и поймают! Еще бы! Китай — это же вам не хухры-мухры! Это — Китай!

И снилась Хэму, как всегда, всякая чепуха.

Сперва снился ему тяжелый, душный запах благовоний. И тех благовоний, что поджигают в курильницах, и тех, которыми пропитывают шелковые одежды, и тех, которыми умащают тела и волосы. Аромат был так силен, что Хэм не сразу смог открыть слезящиеся глаза, а когда открыл, увидел какое-то расплывшееся пятно и в центре пятна — руку.

Рука эта показалась Хэму чужой и враждебной. Она была смуглой, но не загорелой, и не естественно смуглой, а такого цвета, будто ее множество раз пытались отбелить лимонным соком, огуречными компрессами и прочими народными средствами. Пальцы на руке были унизаны нефритовыми и яшмовыми перстнями, которые украшали иероглифы, странно менявшие свои очертания, так что оборотень не мог понять их смысла. Тонкие пальцы заканчивались невероятными ногтями — длинными, сворачивающимися в спирали и выкрашенными в небесно-голубой цвет. Пальцы держали что-то белое, пахнувшее тонко и вкусно. Хэм должен был знать, что это такое, но никак не мог вспомнить. Больше всего раздражало оборотня то, что он никак не мог понять, женская это рука или мужская. Между тем пальцы скрылись из виду, мелькнул рукав невероятной ширины, весь затканный золотыми лотосами и раздался хруст и чавканье. И тотчас, услышав этот хруст и чавканье, Хэм понял, что за белое и душистое держали пугающие пальцы. Это был водяной каштан — давно забытое лакомство из давно забытой третьей жизни Хэма.

В глазах у Хэма прояснело и он увидел, что находится в пышно убранном зале. В центре на роскошном нефритовом троне восседал и чавкал водяным каштаном мужчина неопределенного возраста, а перед ним на множестве изящных подносов и подставок громоздились различные лакомства. Тут был колотый лед с фруктами, жареные пирожки с крабами, рисовые пирожные, какие-то непонятные разноцветные нити и еще много-много всего. Отдельно на серебряном блюде лежали три спелых персика — красный, желтый и белый.

В отдалении от трона, почтительно склонившись, стояли восемь прекрасных дев в пышных платьях дорогого шелка, расписанных диковинными цветами, птицами и бабочками. И мужчина на троне, и прекрасные девы были китайцами, что нисколько не удивило Хэма. Поразило же его то, как эти люди (или не люди?) общались друг с другом. Они разговаривали, но губы их не шевелились, и не менялось выражение ясных, прозрачных, как горные озера, глаз. Они обменивались мыслями, а не эмоциями.

— Где ныне пребывает моя дочь? — спрашивал мужчина на троне.

— Владыка, она изволит гулять по лунному саду в одиночестве. — Отвечала одна из дев.

— Вы помните, что я запретил ей сообщать, что этот — тут, пожалуй, в мыслях мужчины проскочило презрение, — сбежал из темницы?

— О, да, владыка!

— Конечно же, он сразу бросится ее разыскивать. Тут-то мы его и цоп, — ладони мужчины быстро сомкнулись, и раздалось клацанье встретившихся ногтей.

Девы молча кивнули. Ни сострадания, ни предвкушения погони, ни даже равнодушия — ничего не отразилось на их гладких лбах и в их ровных улыбках.

— Пожалуй, настало время для персиков бессмертия, — заметил владыка и протянул руку к ярко-желтому плоду. Раздалось громкое чавканье, и Хэм проснулся, как привык он просыпаться каждый день в полшестого утра.

Мадам Петухова со вздохом вылезла под дождь. В одной руке она держала сумку, в другой зонт, и как-то еще надо было взять с заднего сидения свежекупленный горшок с роскошным хлорофитумом.

Моя героиня (пора-пора уже мадам Петуховой выйти на первый план и стать уже не каким-то там второстепенным персонажем, а настоящей героиней) любила зеленые растения и исключительно их выращивала дома. Была там и драцена, и фикус Бенджамина, и бамбуковая пальма, и кипарисовик, и диффенбахия, и конечно же, вездесущее алоэ. Все это богатство переселилось вместе с ней на квартиру мужа и неизменно пополнялось новыми горшками и кашпо.

Не было только среди этой зелени ни одного цветущего растения, ибо, обладая тонким вкусом и будучи несколько снобкой, мадам Петухова считала розы, азалии, бегонии и — особенно! — герани принадлежностью пошлого декора, который нравится только недалеким людям. Сразу скажем, что она была не права. Ведь цветы своей яркостью, свежестью и ароматом призваны напоминать нам о весне и обновлении природы и будить в наших сердцах надежду на свет и счастье.

В общем, мадам Петухова, вполне приятная женщина, несмотря на свои заблуждения, кое-как дотащила хлорофитум и сумку (тоже, между прочим, не пустую) до квартиры и только принялась доставать ключ из глубокого внутреннего кармана своей куртки, как дверь распахнулась и явила донельзя удивленную физиономию бывшего подводника.

— Мать! — сказал он с непередаваемым выражением, — там все цветет.

— Что цветет? — вручив ему хлорофитум, вопросила мадам Петухова. Но тут же замолчала, потому что ответ сам бросился ей в глаза. На тонком, совершенно неприспособленном для этого стебле хлорофитума стремительно набухал розовеющий, краснеющий, пунцовеющий на глазах бутон. Набухнув, наглый бутон немедленно раскрылся, явив миру роскошный благоухающий… пион?

— Пион, — подтвердил бывший подводник. — Везде пионы. И на драцене, и на бамбуковой пальме, и на кипарисовике, и на фикусе, и даже на этой, как ее, диффенбахии. Ты во что опять впуталась, мать?

Мадам Петухова решительно не понимала, во что она впуталась. Даже более того, склонная она была подозревать, что ее бравый муж, которого, если вы не забыли, звали звучно Станиславом Викторовичем, сам впутался в Карелии в какую-то таинственную историю. Смутно представлялись необузданному воображению моей героини тонкорукие длинноногие шишиги с огромными бездонными глазами, в прекрасных зеленоватых волосах которых самое место было такому яркому цветку, как пион. Подозрительно поглядывая на бывшего подводника, она обошла квартиру и для порядка подсчитала цветы. Всего на совершенно неприспособленных для этого растениях раскрылось 97 бутонов: два снежно-белых, девятнадцать персиковых, двадцать три розовых и пятьдесят три разной степени насыщенности красного.

— Я не знаю, что произошло, — сказала спокойно мадам Петухова, — но ясно одно. Никогда до сих пор я не видела пионов персикового цвета.

— И что же мы будем делать, мать? — спросил встревоженный Станислав Викторович.

— Подождем.

Но долго ждать не пришлось. Так случилось, что на следующий день выпало воскресенье. И, как обычно по воскресеньям, о чем мадам Петухова совершенно забыла, к ней в гости нагрянул сын, невестка, несколько смущенный (потому что подростки всегда чем-то смущены) Василий и Нютка. И хотя бабушка вовсе не собиралась тревожить их рассказом об удивительных событиях, случившихся накануне, но шила в мешке не утаишь. И самое обидное, что она объяснить ничего толком не могла. Вот зацвели совершенно неприспособленные для цветения растения, и все тут.

Мама Василия, как обычно, высказалась первая и, как все мамы, произнесла с умным видом совершенно очевидную вещь:

— Но ведь пионы, кажется, весенние цветы. А сейчас сентябрь! И тут же добавила строгим голосом: Анюта, зачем ты засунула нос в цветок! Сейчас же отойди и не нюхай! Кто их знает, вдруг они ядовитые!

Папа Василия поспешил подхватить дочку и унести подальше от опасных пионов. И тут случилось странное: цветок оторвался от стебля и остался на лице девочки. Более того, все остальные цветы в квартире с нежным шелестением слетели со своих мест и устремились к малышке.

— Это же бабочки! — неожиданно высоким голосом воскликнул Василий, — просто огроменные!

И, действительно, цветы превратились в разноцветных бабочек, каждая из которых размером превышала кулак взрослого хорошо откормленного мужчины, и все эти бабочки собрались коконом вокруг ошалевшего папы, прижимавшего к себе улыбающуюся Нютку.

Конечно же, мама тут же бросилась сгонять фантастических и оттого опасных вдвое бабочек с Нюткиного тела, ручек, ножек, и, прежде всего, с лица. Ошалевший папа тоже внес свою лепту, высоко подняв малышку и принявшись ее трясти, словно то была не девочка, а половик, который надо было выбить. Бабочки на минуту разлетелись, но тут же сомкнулись еще более плотным покрывалом.

Мадам Петухова поняла, что надо решать проблему самостоятельно: молодое поколение тут не помощники. Она с самым серьезным видом взяла в руки разбрызгиватель для цветов и принялась пшикать на прекрасных летуний. «Сейчас! Сейчас, — думала она, — их крылья намокнут, и они обваляться, как желтая осенняя листва» Но бабочки были не лыком шиты.

Едва вода коснулась их разноцветных крыльев, они обернулись в куда более неприятных созданий. И вот уже сотни две ос — крупных, агрессивных и неумолимых, устремились на бесстрашную бабушку, которая продолжала опрыскивать их специально отстоянной в течение двух дней, а до того предварительно отфильтрованной чистейшей водой (мадам Петухова чрезвычайно заботилась о своих растениях, который ответили ей такой черной неблагодарностью).

И возможно, тут бы и погибла моя героиня, зажаленная насмерть, но вмешалась Нютка. Отец как раз прекратил беспорядочно трясти ее, и девочка сделала вот что: сняла рюкзачок, все это время болтавшийся у нее на одном плече, прехорошенький рюкзачок, покрытый малиновыми и серебряными пайетками, открыла его и громко сказала:

— Пчелки, летите домой!

И осы, которые вовсе не были пчелами, повиновались. Они собрались в густой рой и черно-желтой лентой занырнули вглубь рюкзачка. Нютка закрыла молнию и поднесла рюкзачок к уху.

— Гудит! — восторженно сказала она.

— Выбрось немедленно эту гадость! — хором прокричали взволнованные родители. А Василий ничего не прокричал. По правде сказать, все это время он стоял столбом с распахнутыми руками и вытаращенными глазами. Подростки, мои милые читатели, вовсе не так смышлены и быстры, как младшешкольники и, тем более, детсадовцы.

На крики родителей Нютка не отозвалась, только крепче прижала к себе рюкзак, явно намереваясь сохранить заключенных в нем ос для какой-то своей надобности.

— Ну, вы, как хотите, — решительно сказала мама, — а я тут больше ни минуты не останусь. Едем домой!

— Я с вами! — подхватила мадам Петухова.

— Раз мы заварили эту кашу, то нам ее и расхлебывать, — поддержал ее бывший подводник, и вся честная компания, застегивая пальто и куртки на ходу, вывалилась на улицу под тяжелый осенний дождь.

В этом году яблок уродилось — страсть! Впрочем, последние лет двадцать, сколько помнила Кондратьевна, яблок всегда было в изобилии. По крайней мере все ее подруги и соседки, едва начинался сентябрь, принимались одарять безотказную старушку сетками, полными и румяных, и не очень, и круглобоких, и с побитыми бочками, и крупных и мелких — когда как, раз на раз не приходится, — яблочек.

Кондратьевна улыбалась, благодарила, а, оставшись одна, вздыхала и ворчала себе под нос: «Куда я такую пропасть дену!» и принималась варить компоты, джемы, особый кисленький соус, с которым так вкусно есть жаркое из свинины, или — при воспоминании о лакомстве старушка улыбнулась — голубиную грудку с гречневой кашей. Также в изобилии приготовляла Кондратьевна яблочный уксус, от чего на кухне долго стоял крепкий пьянящий дух.

Сегодня же добрая волшебница решила испечь шарлотку. Конечно, лучше бы было приготовить настоящий пирог с яблоками из дрожжевого теста, сдобренного яйцами, сметаной и сливочным маслом… Но Кондратьевне не хотелось возиться. Кроме того, смутно чувствовала старушка, что шарлотка очень скоро пригодится.

— Для гостей, для гостей, — радостно приговаривала она, взбивая старомодным венчиком яйца с сахаром (всех этих ваших миксеров и блендеров она не признавала, и комбайн, подаренный в порыве непонятной щедрости двумя непутевыми внуками, скучал, не распакованный, на антресолях)

— Для гостей, для гостей, — думала Кондратьевна, аккуратно нарезая яблоки и выкладывая их красивой розочкой в форму, такую большую, что непонятно было, как она поместится в скромной старой духовке.

— Для кого же еще, для гостей! — напевала старушка, пробуя готовность пышного пирога зубочисткой и посыпая золотистую корочку нежной смесью сахарной пудры и корицы.

Но гости не шли. Тогда Кондратьевна, удивленная тем, что предчувствие ее вероломно обмануло, решила прислушаться. Не тем обычным старушечьим слухом, который теперь иногда подводил ее, а особым магическим ухом, которым наделена каждая добрая (и увы! — злая тоже) колдунья.

Проигнорировав многочисленные скрипы, стуки, телевизоры, компьютеры, детский плач и смех, перебранки соседей и все то, что доносилось до нее из неинтересных ей квартир, Кондратьевна направила все внимание на квартиру Петуховых. А там было занятно! Там сначала раздался звук поворачиваемого ключа, потом множество разнообразных шагов, потом странный вскрик и шлеп об пол, как будто кто-то уронил небольшую дамскую сумку.

— Вот ведь! — воскликнула заинтересованно старушка и, недолго думая, сдернула фартук, пригладила волосы гребешком и тем же гребешком аккуратно их заколола, подхватила блюдо с благоухавшей еще теплой шарлоткой и решительно вышла на лестничную площадку.

Разве может обмануть предчувствие такую опытную волшебницу, как Кондратьевна! Разве решится оно ввести в заблуждение такую добрую старушку! Ну, разве что немножко подшутить над ней. Гости действительно посетили в тот день одну из квартир в старом доме на пересечении Лиговского проспекта и набережной Обводного канала. Но это была не квартира Кондратьевны!

Когда взволнованное семейство Петуховых в полном составе от четырехлетней Нютки, по — прежнему не отпускавшей рюкзака с опасным содержимым, до многоопытного подводника в отставке, который, по правде сказать, не мог при всем своем обширном опыте ничем помочь в этой запутанной и без сомнения имевшей магические корни ситуации, взобралось наконец на свой немаленький этаж (лифт, естественно, был на ремонте), когда они стряхнули мокрые зонтики и приготовились снимать кроссовки и туфли, произошло вот что.

Мама вдруг вгляделась вглубь гостиной, куда открывался превосходный вид из прихожей, и охнула. Нютка поглядела туда же и от удивления выпустила из рук рюкзачок, который, аккуратно планируя (очевидно из-за поддержки заключенных в нем насекомых), плавно приземлился с тем самым мягким плюхом, который так заинтересовал Кондратьевну.

В глубине гостиной, на диване, оббитом изящной светлой тканью, лежал Семен Семеныч, — ну в этом-то ничего необычного не было, — но рядом с ним лежал матерый кот, совершенно чужой кот, наверняка, дворовый кот с отвратительно грязными лапами, от которого их домашний любимец уже точно набрался блох.

— Ты опять не закрыл балконную дверь, — констатировала мама. Папа, честно говоря, не помнил, закрыл ли он дверь и вообще, открывал ли он ее сегодня, — с чего бы, по правде говорить, ему выходить на мокрый от непрекращающегося дождя и неуютный балкон, но на всякий случай приготовился возражать, как вдруг Василий странным голосом сказал:

— Этот кот не со двора.

— Конечно со двора, — отмахнулась от него мама, — что ты глупости говоришь, откуда ж ему взяться?

— Из тридесятого царства, — тем же странным голосом пояснил Василий.

И правда, на диване, довольно выпуская и втягивая когти, лежал несколько уменьшившийся в размерах, но вполне узнаваемый любым, кто хоть раз его видел, кот Баюн, сверкая своей выдающейся шкурой, в которой, как известно, половина шерстинок была серебряными, а половина — шелковыми.

Воскресенье — конечно, день выходной. Но когда тебе надо перевести три длиннющих приложения к контракту, не до выходных дней. Поэтому Хэм встал так же рано, как и в обычный понедельник или там четверг, тихо, стараясь не потревожить жену и сына, оделся, включил ноутбук и, аккуратно не клацая клавишами, принялся за работу. И так работал часов шесть, на ходу сжевав сосиски с яичницей, подсунутые ему заботливой Дашей и выпив кофе с молоком. Очнулся он только, когда жена крикнула из коридора: «Мы на прогулку, борщ на плите» и зазвенела ключами. Хэм взглянул на мобильник. Было полвторого и, действительно, было время пожевать чего-нибудь существенного. Теплый наваристый суп уютно улегся у него в животе, а вслед за ним неумолимо навалилась дремота. «Все-таки придется часок поспать» — подумал Хэм, сгреб подушку и немедленно провалился в сон.

Снилась же ему, как вы, наверное, помните, всякая чепуха.

Снился Хэму опять дворец небесного императора, но только почему-то совсем без челяди. Оборотень шел по огромным пустынным залам, задрапированным драгоценными шелками, уставленным расписными вазами и причудливой мебелью, полных всяческих диковинных безделушек, назначение которых он не всегда мог понять. Вот и последний зал, вытянутый, со ста двадцатью колоннами, украшенными резными драконами, притаившимися в тени тропических растений. На выходе из зала лежит себе мирно тигр с ярко-рыжей шкурой, испещренной причудливыми полосками (это только четырехлетние дети думают, что полоски на шкуре тигра параллельные и прямые. А это не так. И у зебры, кстати, тоже). «Что за чепуха мне лезет в голову?» — подумал озадаченно Хэм. И, чтобы показать, кто тут хозяин, взглянул тигру прямо в глаза. Тигр взгляда не отвел (это только у Киплинга тигры отводят глаза под взглядом сильного человека), но вдруг совсем по-кошачьи мгновенно переменил позу, потянулся на громадных передних лапах и зевнул. И стало ясно Хэму, что никакой это не тигр, а Семен Семеныч собственной персоной.

И тут дворец кончился, и начался чудесный парк. По парку гуляли павлины с переливчатыми хвостами. Один из них издал неопределенный клекот, и оборотень понял, что это тоже Семен Семеныч. По деревьям прыгали вертлявые макаки. К ногам Хэма упала шкурка манго, он поднял голову — Семен Семеныч в облике обезьяны висел прямо над ним на длинном хвосте и корчил рожи.

Что-то прошуршало в траве и мелькнул длинный пятнистый хвост. Это был гигантский питон, но, конечно же, и это был Семен Семеныч.

Хэм склонился над прудом, намереваясь ополоснуть лицо и развеять, наконец, странный дурман. Радужный сазан Семен Семеныч смотрел на него из прозрачной воды и разевал беззвучно рот.

«Да что ж это такое!» — подумал Хэм и тряхнул головой. И тут же и дворец небесного владыки, и чудесный парк, и вообще все небеса и земля стали необычайно маленькими. Такими маленькими, что поместились на спинах четырех слонов. Один из слонов подмигнул ошарашенному мужчине необычайно умным глазом. То был, как вы уже поняли, Семен Семеныч.

И тут Хэм совершенно неожиданно проснулся. «Давненько я не был на Обводном» — подумал он. — «Не иначе, как Василий опять попал в историю» и принялся звонить Даше и объяснять ей, что ему необходимо срочно навестить старых друзей. На часах же, между тем, по-прежнему было полвторого.

Вот так и случилось, что в тот самый момент, как ошеломленные Петуховы (все, кроме Василия, разумеется) познакомились с выдающимся сказителем и песнопевцем, грозным стражем границ тридесятого, верным слугой Кощея и прочее, прочее, прочее — котом Баюном, проще говоря, в дверь практически одновременно вошли оборотень и Кондратьевна с шарлоткой (признайтесь, вы уже про нее позабыли).

Баюн, между тем, спрыгнул с дивана, обрел свой обычный размер, отчего в гостиной стало сразу же тесно, и промолвил своим невыразимо прекрасным поистине бархатным голосом:

— Ну, вот, все и собрались. Пора начать представление! — после чего нюткин рюкзачок, лежавший все это время на полу в прихожей и издававший тихое жужжание, аккуратно слевитировал прямо в лапы бессовестного кота. Никто и моргнуть не успел, как кот открыл молнию и выпустил на свободу… нет, не огромный рой опасных насекомых, а всего лишь двух, правда, очень крупных, ос.

— Дверь прикройте, — скомандовал между тем обнаглевший Баюн, и мадам Петухова послушно защелкнула все три замка. — Шарлотку поставьте на стол, — продолжал распоясавшийся зверь, — Кондратьевна повиновалась. — И чаю заварите, — мама поспешила на кухню, — нас ждет длинный разговор, — милостиво пояснил Баюн.

Оставшиеся, словно по команде, принялись рассаживаться на диван, где невозмутимо возлежал Семен Семеныч, кресла и стулья. Из кухни вернулась мама с двумя табуретками в руках.

— Мест достаточно, — резюмировал Баюн, — можно приступать. — Как вы понимаете, я не просто так к вам пришел. Я пришел к вам с миссией, — тут кот поднял вверх лапу и многозначительно откашлялся, — от одной высокопоставленной особы, которая в силу своей невероятной скромности предпочитает остаться в неизвестности. Я уполномочен оной особой произвести некоторые действия и рассказать некую повесть. По правде сказать, я привык, рассказывая, прогуливаться по златой цепи. А тут у вас тесновато, — кот неудовлетворенным взглядом оглядел немаленькую, в общем-то гостиную Петуховых. — ну, да ладно. Что есть, то есть.

Тут кот откуда-то из недр своей необычайно густой шерсти извлек шпаргалку, уставился в нее, шевеля губами, и совершенно невежливо замолчал.

— А, да, значит, действие. — Баюн подошел к окну и распахнул его. И тут же одна из ос, золотой искрой мелькнув по комнате, вырвалась наружу в плотную пелену дождя и, сверкая все ярче, устремилась куда-то в небо, где, стремительно разрастаясь, появился, наконец, голубой просвет.

Вторая же оса приземлилась на шею невозмутимого сказителя и обратилась маленькой брошью, изображавшей какую-то чешуйчатую тварь, которую никто не мог опознать, пока Нютка не подала голос.

— Др-р-ракон! — раскатисто сказала она и ткнула пальцем за окно, — а там Р-р-радуга!

И, правда, дождь кончился, а на небольшом участке неба, свободном от каменных зданий, видневшемся где-то на востоке, красовался маленький, но очень яркий отрезок набиравшей силу радуги.

Баюн откашлялся.

— Итак, — объявил он хорошо поставленным голосом народного артиста, — «Дракон и радуга».

Каких только сокровищ не было во дворце Небесного Владыки! Сундуки не выдерживали веса золотых, серебряных и медных слитков, груды жемчуга наполняли шелковые кофры, нефрит и яшма высились огромными горами, целые озера ртути переливались в стеклянных сосудах! Самый последний служка ходил в шелковых одеждах и ел на обед лапы тигра и печень дракона.

Но самой большой драгоценностью для Небесного Владыки была его супруга. Имя, которое ей дали родители, давно забылось, а во дворце ее звали Персиковой Косточкой. Ласковое это прозвание ей дал супруг, заметивший однажды, что она — словно священный персик бессмертия из его сада, дарит ему покой и счастье, и даже когда кажется, будто постиг ее достоинства до конца, насладившись сочным плодом, остается косточка, содержащая в себе бесценное семя, из которого со временем вырастет новое дерево, увешанное новыми плодами.

Всем хороша была Персиковая Косточка. Знала она множество сказаний старины, пела нежнейшим голосом самые прекрасные песни, играла на цитре, танцевала, словно осенний лист, летящий к земле. Но вот детей у нее не было. Небесного Владыку это не очень-то волновало: он был бессмертен и не нуждался в наследниках. Но жена его тосковала и мечтала когда-нибудь поднести к своей изящной груди жаждущего молока младенца. От тоски этой она плакала и страдала, и, хотя в своем горе оставалась все так же невыразимо прекрасной, Небесный Владыка не мог вынести ее страданий.

Повелел он собрать всех даосов, всех отшельников и монахов, всех мудрецов Китая, чтобы они медитировали и волховали и узнали, как сделать так, чтобы Персиковая Косточка исполнила свое желание. Если же они не смогут найти ответа, то надлежит отделить их наполненные бесполезным знанием головы от их изнеженных в праздности тел.

И вот настал день, когда Небесный Владыка потребовал ответа. Мудрецы трепетали, ибо ни один из них не знал способа сделать бесплодную женщину матерью. Приготовились они уже было расстаться со своими жизнями, как вдруг в ворота дворца постучали. Слуги распахнули украшенные драгоценной резьбой, расписанные редчайшими красками и инкрустированные перламутром и бирюзой ворота и перед ними оказалась старая совершенно седая обезьяна со сморщенной мордочкой, опиравшаяся на тоненькую сухую веточку.

— Поди прочь! Тебя никто не звал! — вскричал разгневанный Начальник стражи ворот, и тут же по его приказу воины ринулись на нежеланного гостя, чтобы схватить его и выставить вон. Обезьяна же лишь подняла свою веточку и описала ей в воздухе маленький кружок, и тотчас все умелые солдаты поднялись в воздух и были унесены яростным потоком воздуха в неведомые дали, из которых, кстати сказать, ни один из них так и не вернулся.

А обезьяна засмеялась и сказала:

— Меня, действительно, никто не звал, и это очень странно. Ведь только я и знаю, как помочь вашему горю.

И тут же слуги бросились в покои к Небесному Владыке и доложили ему, что пришла какая-то обезьяна, судя по всему, могучий даос, которая утверждает, что может разрешить его проблему. И, конечно же, повелитель велел немедленно вести обезьяну-даоса к нему.

— Проси, чего пожелаешь! — воскликнул он, едва хрупкий на вид гость переступил порог тронного зала, — Золота и яшмы, жемчуга и шелка, драгоценного фарфора и трижды драгоценной ртути, любых званий и наград не пожалею я, лишь бы исполнилось желание моей возлюбленной!

— Хорошо, — ответила обезьяна-даос, — наступит день, и я приду за обещанным. Теперь же мне ничего не надо.

— Так ты и вправду знаешь, как мне помочь?

— Да. Но знание мое, как и всякое знание в этом бренном мире, не принесет тебе радости. Как тебе известно, твоя супруга была рождена смертной женщиной… — тут Небесный Владыка, который это прекрасно знал, попытался было прервать гостя, сказав, чтобы тот не путался со своими никому не нужными сообщениями, и прямо приступал к делу. Но слова застряли у него в горле, и обезьяна-даос беспрепятственно продолжала. — Итак, рожденная смертной женщиной, она должна была бы состариться и умереть, как это свойственно всем людям. Но, обласканная твоей любовью, попала она в небесный дворец и вкусила персиков бессмертия. Тем самым были нарушены законы, положенные в основу мира. Так что теперь смертная не стареет и не умирает, вопреки своей природе, но именно поэтому она и не может зачать и родить ребенка, также вопреки своей природе. Перестань кормить свою жену волшебными плодами, и увидишь, что будет.

Небесный Владыка задумался.

— Но что если, — воскликнул он, наконец, в волнении, — что, если она не выдержит тягот беременности и умрет в родах, — ведь сила персиков бессмертия прекратит ее поддерживать, а люди так хрупки!

Обезьяна-даос пожал плечами.

— Все в этом мире и даже то, что кажется нам бессмертным, умрет в свое время. Даже время однажды умрет. Таков закон мироздания. Я же лишь смиренная обезьяна-даос и не смею предсказывать. Сейчас я вижу одно, но, кто знает, может, мир перевернется (а он любит это делать) и все случится совсем по-другому. Впрочем, я дал тебе свой совет и теперь не смею задерживать самого Небесного Владыку своими пустыми речами. — С этими словами пришелец описал своей тросточкой в воздухе восьмерку и исчез, словно его и не было.

И тут все мудрецы вздохнули с облегчением, ибо не боялись уже гнева Небесного Владыки, а сам правитель глубоко задумался. Страшно ему было последовать совету старой обезьяны, ибо предчувствовал он, что утратит свою милую Персиковую Косточку навсегда. И велел он всем присутствующим сохранить все в тайне, а жене сообщить, что нет для нее лекарства.

Но, если бы вы жили во дворце — в былые времена многие жили во дворцах, не как властители, конечно, а как слуги, — вы бы знали, что там нет секретов, и всякая тайна со временем становится явью. То ли старая бабка-кухарка проболталась, толи мальчишка, выносивший ночные горшки, то ли сама Главная Хранительница Шпилек не удержала язык за зубами, но только Персиковая Косточка все узнала. И, будучи добродетельной женой, не потаила своего знания от мужа, а упала ему в ноги и стала умолять позволить ей перестать есть плоды бессмертия. Небесный Владыка не мог вынести вида ее слез, кроме того, в сердце его теплилась надежда, что все кончится хорошо, а его предчувствия — лишь обман, поэтому он разрешил супруге делать так, как она просила.

Прошел год. И однажды потрясенный владыка увидел легкую морщинку вокруг рта своей возлюбленной. Он опечалился, но тотчас после этого возрадовался, ибо жена сообщила ему, что морщинка эта вызвана улыбкой, которая теперь не сходит с ее лица, — ведь недавно она удостоверилась, что ждет ребенка.

Счастье и радость воцарились во дворце Небесного Владыки. Со всех краев его обширного царства поступали подарки и поздравления, и множество диковинок появилось в покоях довольной Персиковой Косточки. А в срок, который положен для смертной женщины, разрешилась она от бремени и родила прелестную девочку.

— Минчжу нарекаю я тебя, — произнесла она тихим голосом, когда служанки показали ей новорожденную, — Драгоценной жемчужиной будешь ты для своего отца, и пусть любовь к тебе заменит в его сердце любовь ко мне! — Сказав это, она глубоко вздохнула и умерла.

Небесный Владыка был безутешен. В гневе повелел он отыскать обезьяну-даоса и казнить его. Во все стороны света поскакали его посланники, но никого не сыскали и не нашли даже упоминаний о нем. Слыхали люди, что где-то и вправду жил такой мудрец, но было это не в их землях, и не в их время, а когда-то давным-давно, в какие-то баснословные времена в каком-то давно пропавшем царстве. Слуги вернулись во дворец ни с чем, и, конечно же, разгневанный владыка повелел бы их всех казнить немедля, но случилось чудо.

Сперва не желавший даже взглянуть на крошечную Минчжу, однажды он все-таки зашел в покои малышки. «Ладно, говорил он себе, — я просто удостоверюсь, что она ни в чем не нуждается, но ни за что не буду смотреть на нее». И, зайдя, он беседовал с кормилицей и няньками и спрашивал о нуждах ребенка, но старательно отводил глаза от колыбельки. Вдруг заметил он краем глаза словно тончайшие нити света, сплетающиеся под пологом и, совсем не желая того, обратил к ним взгляд. Ребенок, спавший среди шелковых покрывал, лежал, отвернув головку от отца, словно тоже не желал его видеть. «Ну, вот и хорошо!»— подумал Небесный Владыка, как вдруг девочка обратила к нему свое лицо, открыла глаза и улыбнулась. Она была прекрасно словно весенняя заря. Черты матери стали в ней еще изящней и еще тоньше, воспоминания нахлынули на ее отца и новая любовь, теперь любовь отцовская, зажглась в его исстрадавшемся сердце.

И так Минчжу стала расти, окруженная любовью отца и многочисленной челяди, играя и забавляясь, постигая таинства каллиграфии и рисунка, игры на цитре и танцев, искусства ведения изящной беседы и выращивания изысканных растений. Никакие заботы не отягощали сердца Драгоценной жемчужины и не ведала она никаких печалей, кроме легкой печали при воспоминании о своей так рано утраченной матери. Но, поскольку девочка ее не знала и совсем не чувствовала себя брошенной, печаль эта была сродни светлой грусти, которую испытываешь, когда летним долгим вечером следишь за краснеющим на западе солнцем.

Минчжу забот не ведала, но страшная забота тяготила сердце ее отца. Небесный владыка опасался, да нет, страшился пуще всего, что девочка станет девушкой и познает весенние чувства, и в ее сердце родится любовь к мужчине, которая вытеснит любовь к отцу. Он боялся, что какой-то чужак похитит его последнюю отраду и увезет далеко от дворца в чужие земли, и, чтобы не допустить этого, взялся читать древние трактаты, посвященные любви. И вот, что в них говорилось: испокон веков устроено так, что, будь ты рыбой, зверем или птицей, будь ты даже насекомым, делится твой род на женщин и мужчин, и мужчина тянется к женщине, а женщина тянется к мужчине. Закон этот был положен в древние времена, когда еще над землею кружились две луны. И одна из них олицетворяла инь, силу женскую, а другая ян — мужскую силу. И так случилось, что, повинуясь извечному закону, луны эти тянулись друг к другу, и одна из них в результате была разрушена. Это грозный урок нам всем — говорилось в старинном трактате — о том, как губительна может быть страсть, и поэтому истинный мудрец должен стараться избежать ее всеми силами. Сделать же это можно вот как. Нужно взять жемчужину совершенной формы и носить ее повсюду с собой, тогда сердце твое будет чисто и свободно от весенних чувств, ибо эта жемчужина будет всегда тебе напоминать о погибшей луне и о гибельной силе любви.

Небесный Владыка так и поступил. Он повелел отыскать в своей сокровищнице лучший перл и подарил его дочери, рассказав историю двух лун и повелев носить подарок всегда при себе. Жемчужину вделали в тонкую оправу и Минчжу стала носить ее на пальце. Сердце девочки было полно любовью к отцу, и она не подвергла его слова сомнению, а, наоборот, всей душою поклялась никогда не доверить себя другому мужчине.

Время шло. Минчжу выросла прелестной девушкой, нежной и гибкой, благоуханной, как цветы глицинии, и безмятежной, как последователь Будды. Со временем обнаружила она, что подаренная ей жемчужина обладает удивительным свойством: во время дождя или тотчас после него, если направить сияние, исходящее от жемчужины на висящие в воздухе капли воды, они начинали искриться и образовывали дивный семицветный мост, который вел от одного края земли к другому, радуя сердца и людей, и небесных обитателей. И девушка стала часто забавляться, наводя радугу то с востока на запад, то с юга на север, а то даже в нескольких направлениях сразу. И вот однажды увидела она, что вокруг радуги вьется что-то похожее на золотую осу. И так любопытно стало Минчжу, что она, не сказав служанкам, покинула отчий дворец и спустилась к радуге. При приближении золотая оса оказалась прекрасным золотым драконом, который играл и веселился вокруг радуги. Увидев дочь Небесного Владыки, дракон склонил голову и в самых вежливых выражениях предложил девушке поиграть с ним. И Минчжу, ничего не опасаясь (да чего может опасаться дочь самого Повелителя неба!), уселась на пеструю спину дракона и каталась на нем до вечера. Вечером же настало время расстаться, и они долго прощались и все не могли проститься.

И с тех пор так и повелось: каждый дождливый день Минчжу и золотой дракон встречались у радуги и играли вместе. И постепенно эти встречи стали им необходимы. Теперь уже они не просто забавлялись. Дракон принимал человеческое обличие и подолгу разговаривал с девушкой, рассказывая ей о мире людей разные истории, то грозные, то забавные, то печальные, то страшные. И вот однажды Минчжу сняла с руки кольцо, вынула жемчужину из оправы и отдала ее золотому дракону со словами:

— Мой отец подарил мне этот перл, чтобы я помнила, как губительны бывают весенние чувства. Но теперь, сама не знаю почему, я хочу отдать его тебе, мой добрый друг.

Золотой дракон был много опытней Минчжу и прекрасно понимал, что означает такой дар, и как опасно идти против Небесного Владыки, но сам успел влюбиться по уши и решил отдаться в руки судьбы. Так и случилось, что эти двое стали встречаться уже не как друзья, а как пара возлюбленных.

Не знаю уж, сколько они повстречались втайне — время относительно и тем более относительно время в мире бессмертных — может быть, год, а, может, и тысячелетие. Но, как я уже сказал раньше, во дворцах нет секретов, и всякая тайна там становится явной. Так что сначала стали шушукаться и хихикать по углам служанки Драгоценной жемчужины, потом зашептались придворные и кухонные служки, ну и уж совсем под конец, как это обычно бывает, обо всем узнал Небесный Владыка.

Ох, и разгневался же он! Повелел схватить золотого дракона и доставить пред свои светлые очи.

— Как посмел ты, ничтожный драконишко, обратить свой взгляд на мою дочь? А даже если и посмел, то почему не вздыхал по ней тайно, издали, как то подобает верному вассалу, а обнаглел настолько, что осмелился встречаться с ней и смутить ее сердце и помыслы?

Золотой дракон был горд и считал свой род славным и благороднейшим среди всех родов небесного царства, поэтому ответил повелителю дерзко. По правде сказать, вел он настолько неподобающие речи, что всем обитателям дворца под страхом смерти было приказано забыть их. А они послушны и боязливы. Так что я не могу рассказать вам правды о речах Золотого дракона. А врать не хочу, ибо по природе своей я честен и в историях своих ничего не придумываю. Знаю только, что в результате властелин повелел заточить дерзкого возлюбленного своей дочери в самый темный и дальний каземат, запереть его двери на четырнадцать замков, сработанных самыми искусными мастерами и поставить в охрану двести лунных дев, опытных в науке рукопашного боя.

А дочь он отселил подальше от каземата, в свои лунные земли. Небесный Владыка не отнял у Золотого дракона драгоценный дар любимой — жемчужину — ибо это оставалось тайной, известной лишь двоим (а только такие тайны и могут быть сохранны в нашем мире).

И опять прошло неизвестно сколько времени — ну, уж не год, это точно, потому что только я знаю эту историю вот уже триста тридцать лет и три года — и случилось невероятное: золотой дракон вырвался из темницы и сбежал на землю, где пребывает в тайном обличии.

Вот и все, что я должен был вам поведать об истории Лун Сюя и Минчжу — золотого дракона и Прекрасной жемчужины, и более мне добавить нечего.

Кот Баюн победоносным взглядом окинул сидевшую перед ним компанию Петуховых и К. За время его рассказа они стащили с себя куртки и покидали их небрежно на диван и кресла. Чай, заваренный мамой, был весь выпит, а шарлотка Кондратьевны подъедена до последней крошки. Нютка — скажем правду! — подвалилась под бочок к Семену Семеновичу и мирно дремала. Василий имел вид недовольный и скептический. Мадам Петухова выглядела так, будто только что сделала какое-то важное открытие, и сама не верит в его важность. Хэм взгрустнул. Бравый подводник и папа Петухов, съевшие больше всех шарлотки, сыто улыбались. Никто не выглядел равнодушным.

В общем, Баюн мог бы быть доволен произведенным впечатлением, если бы не Василий. Он неожиданно сказал ломким голосом:

— Да ну, чепуха какая-то! Нет на луне никаких дворцов и садов, там вообще даже атмосферы нет! И радуга вовсе не от жемчужин появляется! Это преломленные лучи солнца, каждый школьник знает! Это против законов физики и астрономии. Сказки все это!

Кот Баюн подпрыгнул до потолка.

— Сказки? — вскричал он громовым голосом, так что затряслись оконные стекла, а полдома подумало, что опять младший Петухов выкрутил колонки на полную мощность. — А что вы, позвольте спросить, имеет против сказок? Вы, приютившие шесть лет назад обратного оборотня? — он ткнул лапой в Василия, — Вы, сражавшиеся с вампиром, — он махнул в сторону Кондратьевны. — Родители молодой волшебницы и хозяева кота о семи жизнях? — указал на маму и папу, — Ходившие в тридесятое царство за плодами дерева жизни? — опять ткнул лапой в Василия. — Вернувшие городу лицо, видевшие мастеров гильдий, знакомые с Прекрасной дамой? — и кот патетически замолчал. Продержав паузу должное время, он сказал уже обычным тихим голосом:

— Признайтесь уже, что сказка живет вокруг вас, и перестаньте думать о физике и астрономии.

И тут мадам Петухова шумно всхлипнула:

— Лун Сюй! — сказала она и горестно повторила — Лун Сюй! И ручка вариатора!

— Да, — невозмутимо подтвердил бравый подводник. — Все ясно. Был у тебя, мать, автомобиль, а теперь, похоже, что и нету.

И тут, конечно, все всё поняли (надеюсь и ты понял, пытливый читатель), и бросили чашки и блюдца кто где, и похватали разбросанные куртки, и натянули их кое-как на ходу, и уже на лестнице наверчивали пестрые шелковые шарфики (естественно, только дамы) и сражались с молниями, а мама попутно еще умудрялась обувать Нютку, которая выскочила из квартиры, держа свои желтенькие непромокаемые сапожки в руках.

И — да! — на том месте, где был припаркован мадам Петуховой ее новый чудесный автомобиль, никакого автомобиля не наблюдалось. А лежал там довольно крупный, довольно симпатичный и очень обаятельный дракон, во лбу которого сияла дивным светом жемчужина размером с перепелиное яйцо, но, в отличие от яйца, идеально круглая. Но при этом никакого беспорядка во дворе не наблюдалось. Мамы на детской площадке мирно пялились в телефоны, пока малышня копалась в песочнице и качалась на качелях. Старушки на скамейке перемывали косточки всем, но только не дракону. А ведь скамейка стояла прямо под самым выпускающим клубы теплого воздуха носом заморского чудовища! Дворник Рахим волок груду картона к себе в дворницкую и не кричал: «Ай, шайтан!», указывая колкой метлой на волшебного пришельца. А виновница всего этого спокойно сидела на скамейке рядом с другими старушками и аккуратно вывязывала пяточки крохотных пинеток.

Это была Марья Михайловна собственной персоной. Дело в том, что час назад, когда взволнованные Петуховы подъехали к дому и гурьбой кинулись в свою квартиру, дворовая ведьма (которая так же, как добрая Кондратьевна, обладала волшебничьим слухом) немедленно прильнула к окну. Ей страсть, как хотелось, увидеть новую машину мадам Петуховой. А увидев ее, она тотчас заподозрила неладное и, влекомая безошибочным инстинктом вредной старухи, спустилась во двор и принялась рассматривать «Перлу» поближе.

— Что-то тут не так! — бормотала она, не выпуская из рук вязание. — Кто-то тут притворяется. Кто-то тут прячется. Но я выведу на чистую воду… — и, действительно, вывела. Дело в том, что у нас, в Петербурге, вредные старухи, а тем более, вредные ведьмы, обладают одним пренеприятным свойством: они видят суть вещей. Иногда, правда, они видят только темную суть вещей и совсем не замечают их добрую сущность. Но это только дуры. А Марья Михайловна дурой не была. Марья Михайловна была умной. И была ведьмой, а, значит, обращалась к магии так же естественно, как вязала сейчас пинетки. Поэтому никакое «ревилио» (кажется, так?) она произносить не стала, а просто сильно захотела узнать, что же не так с машиной мадам Петуховой. И вот уже перед ней лежит дракон. А поскольку, увидев дракона, она сильно испугалась возможного переполоха, китайский гость немедленно стал невидим для всех, кого мог напугать и удивить. Ну, то есть, для всех, кроме семейства Петуховых и компании.

И вот все свои стоят, любуются на дракона и шумно вздыхают, а Марья Михайловна спокойно встает со скамейки, подходит к Хэму и говорит:

— Ты тут, когда все закончишь, не уходи. Я для Даши гостинчик приготовила и вот, пинетки сейчас довяжу. — И правда, вязание почти готово, когда только успела, ведьма!

Хэм вежливо кивает головой, а сам думает совсем о другом. Думает он о том, что только кажется, что золотой дракон мирно лежит посреди двора. На самом деле тот напряжении и готов к схватке и вот — вот ринется на всех, потому что все сейчас кажутся ему врагами.

Самое время сказать по-китайски несколько слов.

— Лун Сюй, не волнуйся, — говорит Хэм мягко. — Мы не враги тебе. Мы тебе поможем.

Дракон шумно вздыхает и обращается в юношу. Хорошо, что оградительная сила дворовой ведьмы все еще делает его невидимым для других, потому что выглядит он чудно. На нем алый парчовый кафтан, затканный золотыми сосновыми ветками, малиновые шаровары, все расшитые крупными хризантемами, кушак, украшенный драгоценными каменьями, залихватская шапка странной формы, сапоги, инкрустированные яшмой, — словом дорогой средневековый китайский костюм.

— Ты переодеться-то можешь? А то в таком виде тебя далеко видно, — советует Хэм.

Юноша между тем оглядывает двор, замечает блеклые и некрасивые в сравнении с его нарядом одежды современных людей и преображается. Теперь он ничем не отличается от обычного городского парня.

Ну, разве что тем, что китаец. Хотя, с другой стороны, разве мало в Питере китайцев?

Ну, разве что тем, что на шее у него на шелковом черном шнурке висит крупная жемчужина. Хотя, опять же, разве мало в Питере парней носит бижутерию? А настоящий там жемчуг или поддельный — это вообще никто, кроме ювелиров, определить на глаз не в силах.

— Я попросил бы тебя отвести меня к вашему императору, о незнакомец, говорящий на странной разновидности кантонского наречия, но я уже пробыл в этой стране достаточно, чтобы понять, что у вас нет императора. К несчастью моему, я пробыл достаточно в этом новом мире, чтобы понять, что и в Китае теперь нет императора. И к кому смогу обратится я за помощью? Кто достаточно силен, чтобы бросить вызов Владыке Неба?

Хэм в замешательстве. Он не знает. И тут вступает Марья Михайловна. Строгим голосом, полным достоинства она произносит (я бы даже сказала возвещает):

— Я была бы очень признательна вам, молодые люди, если бы вы перешли на русский язык. Очень неприлично разговаривать так, что вас никто не понимает, особенно в присутствии детей и лиц пожилого возраста, тем более, дам.

— А могу и на русском, — неожиданно отвечает Лун Сюй, — изучить его мне, золотому дракону, не составило особого труда.

— И давайте уже, наконец, уйдем со двора, — предлагает мадам Петухова. — Мы привлекаем всеобщее внимание. — И, действительно, теперь, когда гость выглядит вполне по-человечески, нет нужды в охранных чарах, и вся наша компания стоит толпой посреди двора и, как верно заметила мадам Петухова, привлекает внимание старушек, сидящих на скамейке, молодых мам и ребятишек с детской площадки и дворника Рахима, который возвращается из дворницкой за новой партией картона.

Не будем осуждать Золотого дракона за то, что ему не понравился Санкт-Петербург. Во-первых, у всех разные вкусы. Во-вторых, примем во внимание подавленное настроение беглеца, отчаянно ищущего выход из непростой, прямо скажем, ситуации. В-третьих, Питеру Лун Сюй тоже не понравился. Но, как воспитанный город, Питер никогда бы не сказал ему это в глаза. Угощал бы его кофе с пышками, расспрашивал о жизни, посоветовал бы посмотреть новый фильм с весьма впечатляющей игрой актеров. Вуди Аллена, например. Ах, вам не нравится интеллектуальное кино? Ну, тогда рекомендую «Джокера». Все очень хвалят. И тому подобное, и так далее все с той же вежливой приятной улыбкой на лице.

Лун Сюй же в выражениях не стеснялся. Весь вечер он жаловался мадам Петуховой, неизменно называя ее «Матушка» на ужасную погоду, вялую растительность, блеклые дома, на варварские манеры людей, на излишнюю смелость и развязность женщин, на скудные одежды, на невкусную еду и даже на дождь, забывая о том, что сам же этот дождь и вызвал.

— Дождь мне нужен был, — пояснял он, уплетая за обе щеки тушеную с картошкой свинину, — чтобы потом навести радугу. Для радуги нужен хороший дождь, полноводный. У нас, в Китае, идут такие дожди, — тут мадам Петуховой поневоле стало стыдно за скудость дождей в Петербурге, — стеной, да неделями. Тут, конечно, не так. Но я постарался. И теперь мой разноцветный мост вышел на славу. Его точно было видно на самой Луне, и уж конечно Минчжу догадалась, что я уже на свободе.

Мадам Петухова и подводник несколько сомневались в том, что радугу может быть видно так далеко, но вежливо кивали, улыбались, а хозяйка подкладывала гостю еще коричного печенья (печенье, кстати, ему понравилось, и он даже согласился в душе, что кое-что эти бледнолицые умеют делать действительно хорошо).

А в голове у Лун Сюя между тем зрел коварный план. Он был, конечно, ошарашен своим недавним разоблачением и всей этой толпой народа, которая на него накинулась, куда-то его поволокла, чем-то его кормила и обещала невесть что — победить Небесного Владыку, надо же, придумают! Но не настолько был ошарашен Лун Сюй, чтобы не заметить, что семья, приютившая его, обладала драгоценной редкостью, невероятным сокровищем, какое встречается, может быть, раз в столетие и только раз в несколько тысячелетий дается в руки людям или богам. Имел он в виду Семен Семеныча, дивного кота о семи жизнях. Без сомнения, если предложить Небесному Владыке такой дар, он смилостивится и, возможно, даже вернет прелестную Минчжу ее пылкому возлюбленному.

Не будем осуждать золотого дракона! Он был дракон, он вырос в мрачные времена, и он привык достигать всего простыми и быстрыми путями. Короче, он почти было решил похитить волшебного кота, но вовремя вспомнил, что, возможно, украсть животное ему и удастся, но вот как удержать его взаперти, когда для котов о семи жизней не существует никаких запоров — ни в реальной жизни, ни в сказочной. Опять же Лун Сюй опасался могучей колдуньи, которая, как он заметил, была очень привязана к коту. Колдунья была молода, даже больше, она была почти неразумное дитя, но это-то и страшило: никогда нельзя знать, на что способны такие дети. В памяти немедленно всплыло давнее неприятное воспоминание, когда возмущенная чем-то трехлетка сожгла столицу Ханьского царства дотла, так что ни бревнышка, ни кусочка шелка не осталось от этого славного прежде города. Столицу пришлось перенести на новое благоприятное место, а трехлетку утешили пирожками с крабами.

Итак, золотой дракон решил униженно умолять семью Петуховых и, особенно, Нютку (сомневаясь в душе, что ее можно будет утихомирить с помощью пирожков, хотя бы даже и с крабами) помочь ему, несчастному влюбленному и отпустить кота о семи жизнях жить во дворец к Небесному Владыке, где его будут, без сомнения, холить и лелеять.

«Понедельник — день тяжелый» — так подумал бравый подводник в отставке, когда проснулся на следующее утро. За окном было пасмурно, хотя редкие лучики света все же пробивали млечно-серые тучи. Сильный ветер срывал листья с деревьев, так что у земли кружилась разноцветная поземка. Попав же на мокрый после ночного дождя асфальт, листья приклеивались к нему и образовывали пестрый ковер, который топтали торопившиеся на работу и учебу прохожие.

Подводнику торопиться было некуда, и от этого понедельник казался еще тяжелей. Пожилые люди предпочитают быть чем-нибудь занятыми — им важно чувствовать себя нужными, и в глубине души они считают, что будут жить, пока их руки заняты делом (кто знает, может, они и правы). В общем подводник проснулся не в духе, но, к счастью, быстро вспомнил, что у них гость — еще какой гость! — и сложная проблема, которую надо решить, и только принялся эту проблему решать в ванной, намыливая щеки и бреясь, как вдруг наступил завтрак, а за завтраком оказалось, что у Лун Сюя уже есть предложение.

— Нютка ни за что не согласится, — решительно заявила мадам Петухова.

— Но ведь можно же попробовать?

— Попробовать можно. Но ничего не выйдет. — Тем не менее, она позвонила Петуховым и договорилась, что сегодня заберет Нютку из детского сада и отведет домой.

Весь день золотой дракон маялся. Весь день он бегал по небольшой квартире, от чего та казалась еще меньше, и пренеприятно щелкал пальцами.

А потом понесся, постоянно забегая вперед, к метро, и понесся по метро, и опять по улице, едва не попав под автобус номер шестьдесят пять, выворачивавший с Обводного канала на Лиговку. Встречные старушки, хорошие знакомые мадам Петуховой, поздоровавшись с нею, долго смотрели вслед и строили самые фантастические предположения. Если бы я записала все версии появления странного дерганого китайца в жизни моей героини, которые обсуждались потом целую неделю на лавочках в окрестных дворах, получилась бы повесть куда толще этой, и, пожалуй, в чем-то даже интереснее. Но не правдивее, друзья мои, совсем не правдивее! Ибо то, что пишу я, чистая правда!

И именно так все и было. Например, было так, что нетерпеливый Лун Сюй прямо по дороге из детского сада обрушил на Нютку свой план. И Нютка, которая, конечно же, совсем не хотела расстаться с Семеном Семенычем, сначала решила заплакать, а потом, к счастью, увидела Кондратьевну, которая как раз развешивала во дворе очередную порцию свежевыстиранного белья. И они все рассказали доброй Кондратьевне, которая всегда попадается под руку, когда она нужна. И та сначала задумалась, а потом энергично кивнула головой и сказала:

— А мне кажется, выход есть.

И предложила выход.

Повелитель неба изнывал от скуки. Ничего интересного не происходило в подвластных ему землях. Современным Китаем он не интересовался. Гигантские корпорации сменили там столь милых его сердцу императоров и вельмож, драгоценный фарфор и шелка более не составляли большую часть его экспорта, а вместо того принялся Китай продавать иноземцам какие-то сложные механизмы, сущности которых Небесный Владыка не понимал. Не понимал он и песен, которые теперь пели в Китае, и танцев, которые там танцевали, да, честно сказать, более ничего не понимал он в современной жизни и только видел, что то, что было когда-то важно, стало теперь совсем незначительным, а вещи мелкие и пустые неожиданно заняли главенствующее положение.

И, замкнувшийся в тесном мире своего дворца, он, конечно же, отчаянно скучал. Минчжу могла бы развлечь его, но он сам сослал ее в свои лунные владения и она, запертая, но не сломленная, отказывалась вернуться, покуда не будет освобожден и прощен ее возлюбленный золотой дракон. Так что вдобавок к хандре, мучила Небесного Владыку еще и сердечная рана, нанесенная непокорной дочерью.

Так что он даже обрадовался, когда одна из небесных дев донесла ему, что Лун Сюй (наглец этакий) явился к нему во дворец собственной персоной и требует встречи.

— Достоин он только тюрьмы, а не монаршей аудиенции, — стараясь быть грозным, воскликнул повелитель неба, — однако истинно гуманный правитель должен сначала выслушать, а потом карать. Впустите его!

И в тронный зал развязной походкой вошел Лун Сюй. Ради такого случая он опять был одет в расшитый кафтан и штаны, а отвороты его инкрустированных яшмой сапог были украшены серебряными колокольчиками, звеневшими при каждом шаге. В руке же он нес обширную клетку, задрапированную зеленой парчой.

— Ну, с чем пожаловал, беглец? — горделиво спросил Небесный Владыка. — Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Сказать бы я мог многое, — дерзко ответил золотой дракон, но лучше покажу, — и он сдернул блистающую парчу с клетки. В клетке сидел Семен Семеныч и щурил зеленые глаза.

— Не может быть! — воскликнул, забывшись, Небесный Владыка. — Нет, не может быть. Это же не кот о семи жизнях!

— Как видишь, это он. И я готов принести его тебе в дар, а он готов все свои семь жизней прожить рядом с тобой, если ты согласишься отдать мне свою прелестную дочь, возлюбленную мою Минчжу!

Тут я должна на минуту остановить свою повесть, и кое-что вам объяснить. Видите ли, Небесный Владыка, хотя и был великим правителем, и управлял… уж и не знаю, как вы в это поверите, мои многоопытные читатели, самим небом, или, вернее, тем, что считали небом древние китайцы, сам на самом деле ничего не решал. Любое — все равно — важное или пустяшное — решение он принимал, только выслушав советы всех своих придворных мудрецов.

Именно они когда-то убедили его поместить золотого дракона в темницу. Хотя сам он склонялся к тому, чтобы превратить дракона в какую-нибудь незначительную речку (надо заметить, что китайские драконы, в отличие от драконов европейских, относятся к водной стихии, а не к стихии огня. Именно поэтому они легко превращаются в реки, умеют вызывать дожди, а также легко проникают в малейшие щели. Именно в такую малюсенькую щелку, образовавшуюся со временем в стене его темницы и утек Лун Сюй на волю).

Небесному Владыке очень хотелось заиметь такую диковину, как кот о семи жизнях. Ведь, если вы помните, каждая из этих жизней принадлежит особому существу.

Хэму, по правде говоря, не очень понравилось предложение Кондратьевны. Хэм, как вы все уже заметили за те почти пять историй, которые я о нем рассказала, был простодушен и честен до невероятности. А добрая волшебница предложила нечто, неприлично напоминающее обман. Поэтому обратный оборотень чувствовал себя неуютно. Настолько неуютно, что даже однажды вечером обратился в рыжего пса и погулял вместе с Дашей и сыном по мокрым осенним улицам, гордо неся в зубах палку. Но от беспокойства это не очень-то помогло, иначе никак нельзя объяснить, почему это ему приснился еще один странный сон. Какой сон? А вот такой сон.

И опять снилась Хэму какая-то ерунда.

Снилось ему, что он по какой-то причине оседлал грифона и парит сначала над городом, а потом над обширными полями, его окружающими. И видит он то, что нельзя назвать иначе, чем противостояние. Какую-то некрупную реку видит он. Может, Лугу, а, может Сестру.

И на одном ее берегу стоит войско Небесного Владыки. Алые и бирюзовые стяги развеваются на ветру, воины в полном вооружении стоят рядами и не шелохнутся, словно это сама знаменитая глиняная армия, сорок тысяч небесных дев (или около того, сосчитать-то нет никакой возможности) в роскошных нарядах замерли в причудливых позах, демонстрируя мастерство древнего боевого искусства. Сам повелитель небес в золотых с чернью доспехах стоит под расшитым знаменем, и на знамени этом ярко выделяются иероглифы «Порядок» и «Благоденствие».

С другой же стороны речки раскинулось другое войско. Множество кошек и котов поджали хвосты и уши и щерят зубастые пасти. Тучи птиц собрались над их головами и клекочут протяжно. Разнообразные волшебные твари: грифоны, сфинксы, гарпии и фурии, ангелы и демоны теснятся на другом берегу. Среди них особо выделяются атланты и кариатиды, поигрывающие мускулами на непривычно опущенных руках, и во главе этого войска стоит сам Петербург, одетый в скромную серую куртку, и Прекрасная Незнакомка с развевающимися на ветру волосами.

И вот сейчас должен начаться бой ни на жизнь, а на смерть. И всё из-за кого? Из-за Минчжу и Лун Сюя, из-за Драгоценной жемчужины и Золотого дракона. Но где они сами, где их любовь, которая могла бы смягчить сердце разъяренного Небесного владыки? Скрылись, сбежали, воспользовавшись суматохой, а теперь нам расхлебывать?

И два чувства разрывают сердце Хэма. С одной стороны, хочется ему присоединиться к своим и принять участие в битве. А с другой стороны, понимает он, что враждой ничего не решить.

«Нет, нельзя драться, нельзя!» — подумал Хэм и с этими словами проснулся.

Десятого октября Кондратьевна была не в духе. Да и с чего радоваться-то? Весь день льет дождь стеной, мокро, вязко — не продохнуть. Забегала к крестнице — Нютка сидит, насупившись, выпятив пухлые губки, и тоскует-переживает по Семен Семенычу, которого отдала в чужие руки. Хотела испечь рыбник — дрожжи кончились, а идти за ними в магазин в такую сырость не хочется. От этого китайского жениха, как окрестила Лун Сюя волшебница, пятый день весточки нет «Вот тебе и Покров — день!» — махнула, наконец, рукой старушка, и чуть ли не в восемь вечера улеглась спать.

А проснулась рано. Еще темно, но видно — небушко ясное. На западе садится полная луна, на востоке розовеет восход — его старушка видеть не может, но зато хорошо видит отблески восходящего солнца в окнах дома по улице напротив.

Ай! А не заглянуть ли самой, что там происходит во дворце Небесного Владыки. Налила в щербатую миску воды из-под крана, дунула на воду — побежали круги, а как бежать перестали, все увидела Кондратьевна: и что было, и что есть и даже немножечко, что будет.

Видит старушка: собрались гадальщики во дворе повелителя неба. Чертят схемы, сверяют звезды — рисуют гороскопы Минчжу и Золотого дракона. И по всему выходит, что это хорошая пара. Небесный владыка, с одной стороны, злится — не хочется ему признавать, что брак обещает быть удачным; с другой стороны, очень ему хочется заполучить кота о семи жизнях — никогда еще ни у кого в сказочном мире такого кота не было. И, хоть владеть им придется в тайне, распирает властелина от гордости и осознания своего величия.

Покончив с гороскопами, принялись бросать кости, изучать линии жизни, гадать по книге перемен — выбирать благоприятный день для свадьбы. А подходящий-то — вот он! Через пять дней всего торжество, и как тут все успеешь! Небесный владыка хлопнул в ладоши, созвал лунных дев, созвал мастеров и мастериц и повелел им в четыре дня изготовить для дочери приданое, какого не бывало еще в свете. Чтоб шелка были самые яркие, жемчуга — самые ровные, зеркала — самые гладкие, чтоб яшма и нефрит высились горами, а драгоценным фарфором были полны сундуки.

Скоро, скоро свадьба! За Минчжу уже послали в лунные владения, Лун Сюю уже справили новый богатый костюм. Небесный владыка уже выкрасил ногти в дивный лазоревый цвет с золотой каймой, лунные девы несметное количество раз повторили церемониальный танец. Все уверены — праздник будет на славу, не опозорятся.

Вздохнула Кондратьевна, вылила воду из миски и сказала грустно: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!».

Свадьба была, действительно, пышная. Казалось, все золото, жемчуг и прочие драгоценности, от которых ломились подвалы дворца, выставили на показ. Кощей бы не одобрил подобного расточительства! Всем сорока тысячам лунных дев, даже тем, которые охраняли отдаленные границы государства и никак не могли появиться на торжестве, пошили новые платья потрясающих разум расцветом. Всем дворцовым служкам справили праздничные наряды и сапоги. Доблестные воины сияли новейшими доспехами и потрясали украшенными алыми и золотыми шелковыми нитями с помпонами на концах копьями.

Столы ломились от яств. Оставляя в стороне сложные названия, там были свинина, не отличимая по вкусу от карпа, речная рыба, которую всякий бы принял за зайчатину, курица, искусно выдаваемая за феникса, баклажаны, пахнувшие, как грибы и грибы, не отличимые от кальмаров, множество фруктов во льду, рисовых колобков и масса разнообразных соусов, потрясавших воображение и небо. И, конечно, были там печень дракона (хотя, по-моему, это не слишком вежливо по отношению к Лун Сюю) и лапы барса (который тоже непонятно чем не угодил Небесному Владыке).

Молодые были разряжены в пух и прах. На них были костюмы из шелка чистейшего алого цвета, затканного золотыми хризантемами и фениксами, что означало пожелания долголетия и благоденствия. Лицо Минчжу было полускрыто множественными золотыми шнурами с жемчужинами на концах, которые крепились к изящному алому гребню, венчавшему ее сложную прическу. Вообще прекрасная дочь Небесного Владыки в этот день была необыкновенно хороша! Двигалась она изящно и горделиво, как журавль, улыбалась ласково и милостиво, как то и подобает высокородной даме, и скромно потупляла глаза долу, как следует добродетельной девушке. Посмотрели бы вы на нее, когда она вступила в празднично украшенный зал, окруженная служанками, каждая из которых несла овальное зеркало, в котором облик Драгоценной жемчужины множился и дробился, заполняя все пространство и восхищая простодушных зрителей!

Единственное, что смущало счастье Золотого дракона — это то, что до конца церемонии по строгим китайским обычаям ему нельзя было прикоснуться к Минчжу, не то, чтобы поцеловать в тщательно покрытые кармином уста, а даже и дотронуться до изящных пальчиков. Поэтому он ел мало, зато много пил, иногда принимался петь хвалебные песни в честь Небесного владыки, иногда задумывался — в общем, вел себя точно так же, как ведут все женихи на свадьбах — по-дурацки.

Сам же повелитель неба изредка бросал косые взгляды на золотую клетку, куда переместил грустного Семена Семеныча. Кот о семи жизнях был единственным, кто не принимал никакого участия в празднестве. Нет, он, конечно, съел кусок утки, но как-то походя и, казалось, совсем без аппетита. Небесный владыка вглядывался в кота с тревогой: ему мнилось что-то такое опасное и недоброе в недовольном мяуканье, которое то и дело раздавалось из клетки. Наконец, сердце правителя не вынесло, и он, открыв узилище, выпустил животное на волю. Случилось это как раз в тот момент, когда по всему государству прозвучали фанфары и гонцы объявили о бракосочетании Минчжу и Лун Сюя. Но громче фанфар, громче голосистых гонцов разнесся по залу рык Небесного владыки:

— Обманул, подлец!

Перед ним на шелковых подушках у изножья трона нахально потягивался самый обыкновенный кот. Правда, звали его тоже Семеном — это был, если вы еще помните, гулящий дикий отец Семен Семеныча, кот выдающихся качеств, но отнюдь не о семи жизнях.

Примерно в то же время Золотой дракон получил, наконец, право прикоснуться к руке теперь уже не просто возлюбленной, а законной жены. И едва он тронул прохладную ручку сидевшей рядом с ним красавицы, как чары спали, и он увидел, что рядом с ним сидит прелестная, но, увы, совсем незнакомая лунная дева. И еще раз разнесся по залу рык, теперь уже рык разъяренного Лун Сюя:

— Обманщик!

Ну, пока они там рычат друг на друга, а их раскрасневшиеся лица до невозможности похожи на японские маски Ханья (наверное, это страшное оскорбление сравнивать благородный лик самого Небесного Владыки с образиной какого-то демона, да еще и японского, ну, да ладно. Что Китай, что Япония одинаково далеки от нас, и нам сейчас главное, как это ни смешно, чтобы не было войны. Ну, конкретно, чтобы все это рассерженное китайское небесное воинство не ринулось войной на Санкт-Петербург)… Так вот, я что-то потеряла мысль. Пока в парадной зале дворца раздается рык, я вам коротенько объясню, что случилось. Хотя вы все, наверное, уже всё поняли. Хитрая Кондратьевна вместе с малолетней, но уже тоже хитрой Нюткой наложили чары на кота Семена так, чтобы он некоторое время был до чрезвычайности и по внешнему облику (это колдовство средней руки), и по внутреннему тоже (а вот это уже магия высшего класса) напоминал своего выдающегося сына. И одновременно волхователи повелителя небес наложили такие же чары на одну из лунных дев. И чары эти одновременно рухнули, когда Лун Сюй и Небесный Владыка решили, что достигли желанной цели.

Так часто бывает, мой добрый читатель. Мы строим козни и считаем себя самыми хитрыми, а в это же самое время кто-то строит козни против нас.

Но злить Небесного владыку опасно! Мигом забыл он о древнем и уважаемом обычае чуть что собирать совет мудрецов, и не успел никто и глазом моргнуть, как перенесся в квартиру на Обводном, где настоящий кот о семи жизнях безмятежно играл бумажным фантиком, которым управляла довольная Нютка. В ту самую квартиру, где, в ожидании родителей, мадам Петухова, Кондратьевна и Василий мирно пили чай с зефиром в шоколаде и особыми сухариками с орехами, которые так славно пекла добрая волшебница.

Небесный владыка, очутившись в этой миролюбивой квартире, немедленно ринулся к Семену СЕменычу и почти схватил его. Но в результате обнаружил, что сжимает в руке какую-то бумажную фитюльку, а желанная тварь уже в облике обезьяны сидит верхом на люстре и корчит обидные рожи.

— Эй, кто там! — громовым голосом воскликнул раздосадованный властелин, — Схватить его!

Но никто не откликнулся. Ибо произошла вещь странная и неприятная для любого колдуна: сам он переместился в пространстве, а вся его свита и, более того, вся его магическая сила осталась где-то там, по правде говоря, черт знает где осталась. Так что, когда троица, пившая чай на кухне ворвалась в гостиную, привлеченная неожиданных шумом (у Василия в руках зажата кружка с надписью «Босс», мадам Петухова держит наперевес мутовку, наспех выхваченную из кухонного шкафа, а Кондратьевна вытирает батистовым платочком пот с разгоряченного от чая лица), они увидели вовсе не грозного Небесного Владыку в окружении великого воинства. Пожилого усталого человека с удивительно длинными ногтями на холеных руках увидели они.

И тут во входную дверь позвонили. Василий поставил кружку на книжную полку и пошел открывать. Он-то думал, что мама или папа заявились, как всегда, не ко времени. Но за дверью, опираясь на суковатую палочку, такую тоненькую, что непонятно было, как она выдерживала вес его старческой руки, стоял седой, как лунь, обезьяна-даос.

Пришелец молча прошел мимо ошеломленного Василия в гостиную, вперился взглядом в Небесного Владыку и не долго думая сказал:

— Жемчуга и яшму предлагал ты мне когда-то, золота без счета и озера ртути, — при этих словах мадам Петухова хотела было протестовать, но слова застряли у нее в груди, — любые должности и званья сулил ты мне, если я утолю желание Персиковой косточки. — Повелитель небес судорожно сглотнул. — Я же в тот раз ушел, не получив обещанного. Но теперь настало время рассчитаться.

— Чего же ты хочешь?

— Немногого попрошу я. Всего лишь, чтобы ты выслушал этого отрока и эту старуху, — обезьяна-даос бесцеремонно ткнул палкой в сторону мадам Петуховой, которая опять хотела протестовать, и прегромко, но только моргнула левым глазом. Между тем палка, указывавшая в ее сторону, словно бы совсем без усилия со стороны своего владельца, описала в воздухе замысловатый знак, в котором Хэм, конечно же, опознал бы китайский иероглиф «Мир», и что-то, сдавливавшее ей грудь, отпустило. Мадам Петухова прокашлялась и сказала:

— Ну, в общем-то, мне нечего сказать, кроме того, чтобы выразить наше всеобщее возмущение столь бесцеремонным вторжением…

Небесный Владыка вздохнул и сел на диван. Семен Семеныч спрыгнул с люстры, подбежал к нему, залез на колени и принялся радостно искать в длинных волосах и окладистой бороде блох (Может, и нашел, кто знает), а мадам Петухова продолжала высказывать возмущение. Наконец, она остановилась. Мой дорогой читатель! Опасайся этих моментов, когда разгоряченная речью женщина замолкает. Есть нешуточная опасность, что именно в это время она начнет думать!

— Я так понимаю, — продолжила после короткого перерыва мадам Петухова, — что Вы и есть Небесный Владыка, отец Минчжу?

Тот покорно кивнул.

— Тогда скажите мне, какого жениха Вы бы желали для своей дочери?

— Благородного, мудрого и гуманного, — был ответ.

— Это замечательные качества. Но Вы не задумывались, что все эти чудесные свойства не будут значить ничего для Минчжу, если сердце ее будет молчать? Разве Вы не знаете, что не тот мил, кто хорош, а тот хорош, кто мил?

Небесный Владыка набычился:

— Вы, женщины, вечно приплетаете везде весенние чувства! А между тем, давно мудрецами доказано, что от них только разорение, беспорядок и разрушение гармонии.

— Неправда! — закричал взволнованный Василий. — Любовь может принести горе, она может сделать больно, но разве в этом ее суть? Она создана, чтобы творить, а не разрушать!

— Что ты можешь об этом знать, отрок? Погибшая луна свидетель моих слов!

— А что если, — вдохновенно вскричал юноша, — что, если это все только выдумки? Что если влюбленные луны не столкнулись, а слились вместе? Что если жемчужина — это символ вечного слияния лун и напоминание о том, как прекрасна и сильна любовь, как нелепы любые попытки ей противостоять? А радуга, которая возникает от блеска этой жемчужины — это мост, связывающий влюбленные сердца?

— Но мудрецы древности…

— Я сам в какой-то мере мудрец древности, — перебил Небесного Владыку обезьяна-даос. — И вот, что я тебе скажу: чего только не придумаем мы иногда ради красного словца.

— К тому же, — подхватила мадам Петухова, — насколько я знаю, в современном мире вообще нет жениха, которого ты счел бы подходящим для своей Минчжу. Кстати, тоже самое можно сказать практически о любом отце. Так чем же плох Золотой дракон? Я мало его знаю, но успела заметить, что он красив, сметлив и удачлив, а, самое главное, он любит твою дочь, а она любит его.

Небесный Владыка махнул рукой. Привыкший во всем слушаться советов мудрецов, он поневоле прислушался и к тем речам, что звучали вокруг него. А вдруг — озарила его голову крамольная мысль — а вдруг я устарел, и теперь вовсе не в моде порицать весенние чувства? Вдруг обезьяна-даос прав, и мудрецам древности нет никакой веры?

Между тем вышеупомянутая обезьяна семенящей походкой подошла к повелителю неба и аккуратно отвела от его волос и бороды проворные лапки Семена Семеныча. Кот (в облике обычной макаки) покорно прекратил искать блох, перекинулся в воробья и принялся ловко склевывать что-то с ковра.

— Современный мир, — с жалостью сказал обезьяна-даос, — мало подходит для нас с тобой. Ты же сам видишь, каким все стало вязким и неподатливым? Ты перенесся сюда сам, движимый жаждой мести, но ни единой лунной девы не смог прихватить с собой. Здесь тебе не место. И, может статься, здесь не место и мне, — раздался глубокий вздох. — Но Минчжу и Лун Сюй, вдохновленные любовью, смогут преодолеть тот барьер, которого тебе уже не перешагнуть. За ними будущее. Не стой у него на пути — оно все равно прорвется сквозь все преграды и умчится далеко вперед.

— Надеюсь, — тихо промолвил Небесный Владыка, — на это-то у меня хватит сил. — Он широко развел руки, так, что всем показалось, будто мир накрыл лазоревый шелк, а, когда рукава опустились, за ними стоял всем знакомый Золотой дракон и прелестная девушка.

— Да, раз уж мы сыграли свадьбу, то будем считать, что лунная дева была лишь заместительницей Минчжу на торжестве. А теперь я передаю тебе, Лун Сюй, свою дочь во плоти, и будьте счастливы!

Мадам Петухова прослезилась.

Между тем обезьяна-даос хитро посмотрел на Семена Семеныча, который опять обратился в кота, перебрался поближе к Нютке и довольно мурчал, потирая лобастую голову о колени девочки.

— Не жалей, что тебе не удалось заиметь диковинную редкость. В конце-концов, кот о семи жизнях не должен переступать границ сказочной реальности, и ему нет места на той стороне, на которой таким, как мы, только и есть место. — С этими словами обезьяна-даос поклонился, высоко отведя назад лапу с зажатой палочкой, и исчез.

И, недолго думая, вслед за ним откланялись и умчались доигрывать теперь уже настоящую свадьбу Небесный Владыка, Золотой дракон и Драгоценная Жемчужина.

— Довольно невежливо, — заметила мадам Петухова, — уходить вот так, не сказав спасибо. — Но тут ей пришла смс-ка. — Из банка, — удивилась мадам Петухова. — Ой, мамочки! — К ней вернулись все деньги, которые она потратила на покупку волшебной «Перлы».

Вы избавите меня, добрые читатели, от необходимости рассказывать вам, что вскорости отставной подводник вместе с женой отправились в широко известный в Петербурге автомобильный салон и купили новую машину самой обычной марки. Хорошую машину, не сомневайтесь!

Некоторое время спустя за выполнение особо важного задания кот Баюн получил от Кощея две меры золотых денег и алую наградную ленту, украшенную бриллиантом наивысшей чистоты. Сверх того, волшебный кот удостоился личного почесывания за ушком от правителя тридесятого. Старый маг склонился к крупной голове, на которой половина шерстинок была шелковой, а другая серебряной, и тихо-тихо прошептал в самое ухо:

— Главное, что мне удалось в этом деле сохранить нейтралитет и анонимность.

И кот важно кивнул, и никому-никому (даже мне) не рассказал о том… Впрочем, я и сама не знаю, о чем.