Роботизированная форма жизни, ведомая силой любви и загадочным посланием, идет по следам собственной человечности. Обложка сгенерирована при помощи Stable Diffusion.
Он пришел в себя на обломках разрушенного мира, в железной капсуле, покрытой царапинами и небрежными порезами. Кто-то уже намеревался нарушить его покой, стремился вытащить его из утробы, чтобы раньше времени вытолкнуть в оргиастическую реальность, — но цельнометаллическое покрытие не поддалось, капсула упасла свое содержимое, которое благополучно выбралось наружу и сперва не поверило, что уже не спит.
Существо стояло, вскинув голову и наблюдая руины мегаполиса. Это был не город, но его труп: скелеты небоскребов были согнуты и разбиты, клонясь друг к другу в приступе замогильной дремы. Изорванные сухожилия дорог безобразно спутались и с грохотом обваливались вниз, где грунтовые воды пожирали все, что оказывалось в их пасти. Внутренности города колыхались под ногами, подземные парковки рухнули и служили теперь ареной далеких разрушений, которые дрожью отзывались в ступнях и гулкими взрывами доносились до ушей. Урбанистический мертвец в особо бурной стадии разложения — вот что увидел вокруг себя выходец из железной капсулы, когда его глаза привыкли к невообразимой серости и сюрреализму окружающего пейзажа.
Он взглянул на собственные руки, словно ища в них ответы на свои вопросы. Изящные механические пальцы сгибались, поддерживаемые титановыми шарнирами, краска на ладонях была выцветшей и имела то ли коричневый, то ли тускло-зеленый оттенок. В грязной воде небольшой лужицы он разглядел отражение других своих членов: в меру широкие механические плечи, приплюснутый торс, обитый крепчайшим сплавом, продолговатые тонкие руки и атлетическую шею.
Но больше всего его поразило собственное лицо. Это лицо не было человеческим, хоть и сохраняло человеческие черты. Оно больше походило на лицо манекена, которое всеми силами стремилось выразить какую-то человеческую эмоцию, но вместо этого принимало лишь более неестественный вид, пустой и отталкивающий. Его искусственные глаза безучастно поблескивали голубыми зрачками, рот почти не шевелился, а брови отсутствовали вовсе. Увидев это лицо, которое, к огромному сожалению, было его собственным лицом, он издал низкочастотный вибрирующий вопль, с лязгом рухнул на колени и вцепился ладонями в гладкий затылок.
Так бы он и лишился рассудка — или того, что заменяло ему рассудок, — если бы ему вдруг не вспомнилось Имя.
Имя было прекраснее любой музыки. Оно наполнило его разум чем-то приятным на вкус и цвет, чем-то, ради чего стоило жить и ради чего легко было умереть. Это было Имя из далекого прошлого, артефакт той реальности, осколком которой был он сам. Каждый раз, когда Имя звучало в голове существа, его синтетическое сердце начинало грохотать с бешеной силой — и, видит Бог, даже крепчайшая обшивка не могла помешать ему вырваться из металлического плена.
Это отнюдь не было моментом просветления и возвращения в реальность. Он не пришел к мысли, что все происходящее на деле не является бурным сном и не отправился на поиски того, что помогло бы ему понять происходящее. Имя было для него лишь еще одной фантазией — более глубокой и несравненно более приятной, чем та, в которой он оказался. И если был хоть какой-то малейший шанс, эфемерный повод верить в возможность разорвать покров этой желчной грезы и прорваться туда, где Имя зазвучит яснее, — тогда он был готов пытаться, и готов был идти, и готов был страдать.
Но было еще кое-что. Оно не произрастало из глубины, как Имя, и не было настолько теплым и трепетным, настолько призрачным. Это был набор чисел, похожих на координаты, который существо понимало и помнило так же отчетливо, как школьник помнит таблицу умножения. Это была данность, занесенная в его память извне, отпечатанная внутри него ярким клеймом. Быть может, это и был ключ к тому, что он ищет, — во всяком случае, иных зацепок у него не было, как не было и дороги из желтого кирпича, которая привела бы его прямиком к обладательнице Имени. Оставалось лишь надеяться, что там, в загадочной точке рандеву, аксиома и апофеоз сольются воедино, вступят в священный брак, чтобы стать реальностью. А если даже не станут, то там, в этом месте, его направят на нужный путь, снабдят всем необходимым для его свершения и помогут обрести то, чего он жаждет больше всего на свете, — прикоснуться к Имени.
Так он решил, чтобы затем, обретя цель, вновь подняться на своих тяжелых ногах, выпрямиться в полный рост и сверкнуть безжизненными глазами.
Ветер завывал со страшной силой, пригибая к земле силуэты перекошенных столбов. Лязг металла в руинах небоскребов пел панихиду по усопшей нации.
А он вдруг побежал.
ㅤ
***
Робот (или человек?) остановился посреди широкой улицы. Слева была городская площадь, усеянная мусором и обгоревшими костями. Там же был небольшой парк аттракционов; детская черепушка выглядывала из кабины повалившейся на бок карусели. На высоком постаменте молчаливо стоял памятник, некогда возвещавший о былых победах гуманизма и человечности. Теперь он свидетельствовал о поражении людского рода, страшно фонил и не имел верхней половины туловища — та лежала рядом бесформенной грудой мрамора.
Справа, через дорогу, грозно возвышалась гигантская куча ржавого железа, разбитого стекла и колотого бетона; погнутые металлические двутавры торчали из этой насыпи, как иглы огромного ежа. Это был мрачный ров, исполинский могильник, который ранее являлся оживленным торговым центром. Теперь от великого множества магазинов и салонов, кафе и ресторанов, кинотеатров и игровых залов осталось одно лишь гигантское нагромождение мусора, в котором с трудом угадывалось былое наполнение, случайным образом сваленное в эту груду и перемешанное, точно игрушки непоседливого ребенка.
Он подошел к руинам и рассмотрел среди завалов покрытые пылью билборды. За толстым стеклом поликарбоната он видел лица людей — певцов, шоуменов, исполнителей, лидеров мнений ушедшей эпохи. Мир в одночасье переменил свои правила, если теперь, вместо всеобщей любви и обожания, их пассажи оказались не в ходу, а их лица лежали в грязи. Музыка затихла, улыбки исчезли; остались только лязг железа и апокалиптический гул — аккомпанемент гниения цивилизации, гимн тотального запустения.
Сам не зная зачем, он разглядывал афиши еще некоторое время, затем отвернулся и ринулся прочь. Радиацию он зафиксировал, едва выбравшись из своей металлической колыбели. C тех пор устройство, встроенное в его организм, не выявило ни единого клочка земли, где фон опустился бы до отметки, хотя бы допускавшей наличие живого существа. Радиация пронизывала это кладбище прогресса, проникала в каждую щель и каждый закоулок; где-то она оседала мощнейшими валами, а где-то струилась тонкими волокнами, но невозможно было найти места, на котором она не оставила бы свой знак. Фонили дома, фонили искореженные остовы автомобилей, фонили человеческие останки и мутноватые лужицы на рассыпавшемся асфальте — фонило все.
Так он бежал, выбивая грузный ритм своей железной поступью, и вслушивался в окружавшую его симфонию разрушения. До него не сразу дошло, что приглушенные хлопки, которые он поначалу принимал за естественное созвучие разыгравшейся вокруг вакханалии, имели вполне себе искусственную природу. Это были отдаленные выстрелы — пулеметные очереди, повсеместно звучавшие в разных частях города.
Вскоре в зону его видимости попал и один из источников звука. Машина, приземистая и вооруженная двумя пулеметными турелями, с легкостью морского баркаса катила по разрушенному кварталу, где жилые здания низвергли прямо на дорогу обломки кирпича и шифера. Причудливый беспилотник проехал мимо нашего гостя из капсулы и не обратил на него никакого внимания, направившись далее по своим делам. В свою очередь и механическое создание не стало испытывать судьбу, допытываясь машины, ведь не было никакой уверенности в том, что та не представляет угрозы.
Но что наиболее важно — машина была не способна помочь ему отыскать дорогу к нужным координатам и, соответственно, помочь ему добраться до Имени; а значит, взаимодействие с ней носило для существа заведомо бессмысленный характер.
По мере того, как робот (или человек?) удалялся на юг, где радиационный фон становился слабее, он все чаще и чаще наблюдал эти беспилотники. Они катались туда-сюда на своих плоских гусеницах, вращали башнями, будто выискивая что-то, издавали странные звуковые сигналы. Они заезжали в подземные переходы, пробивали стены подвалов, исчезали в городских недрах, откуда затем доносились длинные очереди выстрелов, после чего возвращались на поверхность и как ни в чем не бывало продолжали свой таинственный патруль.
Существо готово было поклясться, что, когда очередной беспилотник скрылся в проломе подвального помещения, из темноты прозвучали человеческие крики.
ㅤ
***
Отсутствие плоти мало смущало его. Скорее наоборот, сейчас он всецело полагался на эту особенность своего строения и сполна довольствовался ей. Будь он соткан из плоти, а не из металла — сгибался бы уже в болезненных судорогах, лишился бы половины волос, страдал бы от приступов кровавой рвоты и иных прелестей облучения, — но вместо этого он уверенными прыжками преодолевал метр за метром, оставляя позади городской центр с его подземными толчками и загадочными машинами.
Путем бесхитростных наблюдений он определил, что в северной части города уровень радиационного заражения был выше, чем в южной. Ему незачем было уходить на север и искать эпицентр заражения, ибо ничто живое не могло уцелеть там. Но мысленно он рисовал себе картину монструозного кратера, оставленного бомбой, представлял стертый с лица земли район, оплавленную, словно воск, технику и силуэты — силуэты тех, кому не посчастливилось оказаться под лучами ярчайшего света, какой только может существовать. Нет, ловить там было нечего: даже его внутренности, будь они механические или органические, не выдержат столь сильного излучения.
Добравшись до набережной, где хмурая, вышедшая из берегов река вздымала волны и омывала прибрежные развалины, он отыскал мост, через который можно было попасть на тот берег. При свете пасмурного дня вода в реке казалась черной и принимала облик зловещего чудовища, которое пожирало окрестности, бушуя на манер Стикса. Робот (или человек?) шел по мосту и всматривался в пучину, которая наверняка скрывала в себе множество покойников, проглоченную инфраструктуру, автомобили, целые дома. Увидев, что некоторые секции моста были частично обрушены, выходец из капсулы по-настоящему испугался; но не потому, что ему было жаль людей, утонувших в ходе обрушения. Ему стало не по себе от мысли, с какими ужасами им пришлось столкнуться в глубинах.
Перескакивая провалы и маневрируя среди обломков транспорта, он наконец добрался до противоположного берега. На смену изуродованным небоскребам, которые нависали над ним прутьями огромной клетки, подавляя его и заслоняя собой небо, пришли многоэтажные жилые комплексы со свалившимися вниз балконами и разбитыми окнами. Застройка становилась все менее плотной, и вот ему уже стали попадаться частные домики и срытые дачи, развалины коттеджей, принадлежавших, местному бомонду. Некоторые их участки походили на самые настоящие поместья и выглядели бы сейчас более чем достойно, если бы кармическое стечение обстоятельств не сровняло их с землей.
Теперь, когда городской могильник постепенно оставался позади и шум выстрелов наконец утих, выходец из капсулы стал задумываться о своем положении. Он ни секунды не сомневался в том, что должен делать, но любопытство не оставляло его, и поэтому он размышлял.
Как уже было сказано, он очнулся в механическом теле — сильном, выносливом, стремительном — и обнаружил в себе способность считывать радиацию. Все указывало на то, что это тело было подготовлено к подобным условиям, хотя человеку (или роботу?) не дано было знать, кто поместил его в эту оболочку. Однако в том, что он
В руинах пригорода ему впервые повстречался живой человек. Это был странный оборванец в мешковатой мантии, сшитой не по размеру из разнородных кусков материи. Существо обнаружило его в корпусе перевернутого автобуса, где тот разгребал человеческие кости, намереваясь, по-видимому, развести костер. Когда оборванец увидел перед собой выходца из капсулы, то откинул капюшон и пришел в какое-то необыкновенно восторженное состояние, граничащее с эйфорией.
Его тело было усеяно имплантатами — они врезались в его кожу, разделяли его лицо неравномерной сеткой, нарывали и гноились от неправильного ухода. Сам он был невероятно тощ, один его глаз был механическим, но не функционировал и безучастно висел в глазнице, устремив зрачок вниз и куда-то влево. При этом незнакомца, похоже, мало волновали эти увечья: он охотно предложил гостю из капсулы разделить с ним его стоянку, после чего в спешке завершил возню с костром и добыл пламя.
Незнакомец рассказал роботу (или человеку?) о Последней Войне и что с момента ее начала и завершения прошло уже больше ста лет. Рассказал о том, что держит путь из поселения под названием Прахград, которое нарекли так из-за вечно скрывающего город смога. Рассказал о Пророке, обитающем там, который направляет свою паству в паломничество в земли Пустыря, где им должно открыться технологическое откровение. Рассказал, что боты в городском центре убивают людей — но не таких людей, как он, а других, старых, которые жили еще до войны и теперь выходят из продолжительной спячки.
Когда человек (или робот?) попытался при помощи незнакомца идентифицировать себя, тот разразился речами:
«Ты — стальное совершенство, реликт нашего просвещенного прошлого! Ты — божество из машины, то, к чему мы стремимся в своих самоотверженных странствиях! Ты — плод творения мудрейших из умов довоенной эпохи, свидетельство глубины их познаний и их безусловного мастерства в вопросах трансформации неидеального в безупречное! — он перевел дыхание и продолжил: — Храни в себе ключ к пониманию возвышенности наших предков! Пронеси его через смерть и разрушение новой эпохи, чтобы открыть другим путь к построению великого будущего, однажды потерянного недалекими приверженцами потрохов и мяса!»
Его здоровый глаз увлажнился от обилия эмоций. Гость из капсулы подождал, пока он успокоится, после чего продиктовал ему координаты из закоулков своей памяти. Имя он произносить не стал — оно было слишком сакральным, слишком личным для внешнего озвучания. Оно было только его.
Помешивая угли в костре, незнакомец с улыбкой объяснял, что указанные координаты, вероятно, ошибочны, ибо в той местности нет ничего, кроме дикарских прибежищ да холодных скал. Как бы там ни было, дорогу он подсказал и даже сообщил, какие поселения можно посетить на пути туда, чтобы запастить припасами, восстановить силы и добыть сведения. Конечно, ни отдых, ни пища, ни какие бы то ни было другие удобства не требовались нашему выходцу из капсулы — а вот информация могла оказаться полезной. Так он и определил для себя дальнейшую точку маршрута, каковой должно было оказаться местечко под названием Паллаза, чье население, со слов незнакомца, пусть и было малообразованным, но все же редко опускалось до откровенного варварства.
На том они распрощались. Незнакомец пригласил выходца из капсулы в Прахград, настоятельно рекомендуя ему познакомиться с Пророком, затушил костер и двинулся на восток. Месяц спустя он найдет свою гибель подле Башни Возрождения, что на Пустыре, где электромагнитный импульс сожжет его имплантаты вместе с мозгом владельца. Он останется лежать рядом с многочисленными братьями, которые, как и он, искали в тех местах обещанного откровения.
И кто знает — может, они его нашли?
Между тем наш гость из капсулы двинулся дальше, к городской окраине и за пределы нее. Здесь в изобилии располагались автосервисы, придорожные рынки и гостиницы — вернее то, что от них осталось. Силуэты небоскребов теперь маячили в отдалении, напоминая мираж среди пустыни, и вскоре совсем исчезли из виду, спрятавшись за клубившейся над округой дымкой.
Трасса, по которой он шел, служила ранее одним из трех основных въездов в город и должна была привести его прямиком к Паллазе.
ㅤ
***
Автострада была проложена к соседнему городу длинной, почти без изгибов, струной, которая тянулась на многие километры, никуда круто не сворачивая. Вдоль шоссе, примерно в километре от нее, ползли линии электропередач: сгорбленные, лишенные должного ухода, они все сильнее и сильнее сгибались под собственной тяжестью, а часть из них уже рухнула в объятия почерневшей почвы.
Асфальт, по которому некогда в день проезжали тысячи колес, был теперь в особенно плачевном состоянии. Дождевые воды безжалостно подмывали его с боков, вынуждая осыпаться и исходить ветвистыми трещинами. Некоторые из этих чудовищных расколов были настолько глубоки, что образовывали широкие балки, в которые при желании можно было поместиться с головой; другие обнажали здоровую землю, из которой вверх, к свету, тянулись кустарники и высокие травяные стебли. Тут и там валялись проржавевшие остовы — покореженные, перевернутые, полые оболочки техники, разбитой в авариях или брошенной своими владельцами. Механическому скитальцу показалась странным практически полное отсутствие костей, хотя его слух не улавливал признаков живности, которая могла бы позаботиться о покойниках.
Эта трасса, — пусть она и была четвертована ветрами, изувечена водами и унижена временем, — все же сохраняла для выходца из капсулы функцию путеводителя, единственного оплота топографической ориентации и упорядоченности на мили вокруг. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на тот удручающе мертвецкий пейзаж, который ее окружал.
Если город в его деспотичном запустении можно было сравнить с холодным и отрешенным Хельхеймом, то сельская местность всем своим видом наталкивала на мысль о недавно бушевавшей в ней Геенне. Пожары неизмеримой силы словно пылали здесь еще вчера — они начисто выжгли окрестные нивы и поселки, спалили леса, уничтожили рощи. Огонь, наверняка имевший химическое происхождение, не оставил на теле природы ни единого росточка, опалив каждую горстку земли, каждое деревце, каждый куст.
Тем страшнее выглядел лес, опороченный этим неестественным пламенем. Почерневшие, обезображенные стволы деревьев торчали из земли на манер могильных памятников или окровавленных кольев, на которые насаживал неугодных жестокий граф Цепеш. Это была самая настоящая пустошь, царство бесплодия. И хотя в этой обугленной чаще не звучало ни единого звука, кроме гула ветра, вздымавшего вихри золы, выходец из капсулы не мог отделаться от чувства, будто что-то наблюдало за ним из-под тени мертвых деревьев.
Он шагал быстро, но в то же время осторожно; одинокая фигура на пустынной дороге. Обходя покинутый транспорт, он развлекал себя тем, что пытался угадать, кому принадлежала эта техника, какие функции она выполняла и при каких обстоятельствах была брошена. Вот автобус — он наверняка развозил людей по местным предприятиям и селам, пока не улетел в кювет, забрав с собой всех пассажиров; вот легковой электрокар — молодожены использовали его, чтобы навещать родственников в соседнем городе, но погибли, раздавленные выехавшим навстречу лесовозом; вот грузовик — кто-то потерял немало денег, когда тот уткнулся бампером в обочину, рассыпав по дороге содержимое своего кузова и послужив причиной нескольких смертей; а вот машина скорой помощи, чьи работники самоотверженно помогали облученным и раненым в процессе всеобщего панического бегства.
Так он додумывал и сочинял, пока сумерки не сгустились над шоссе, а сам он не остановился возле автозарядочной станции. На трассе брала начало длиннющая колонна автомобилей, путь которым преградила авария или другой инцидент — точно сказать было нельзя.
Он стоял под покосившимся козырьком электрозаправки, словно стальное изваяние. Его не волновала темнота, ведь никакой темноты он, в сущности, и не видел — его механические глаза были оборудованы устройством ночного слежения. Его смутила нахлынувшая на округу тишина: беззвучие, какое мало кто из людей его эпохи способен был испытать.
Когда шум человеческой деятельности затихает, и огни перестают сверкать, и прекращает движение транспорт, все вокруг кажется ненастоящим, призраком бесконечной индустриальной деятельности. Что если и сам он являл собой лишь навороченное устройство — такое, как эти машины на трассе, — с той лишь разницей, что ему повезло уцелеть и продолжить следовать предусмотренной задаче? Что если его память и способность к здравомыслию были продуктом чьей-то забавы, вложенным в его искусственный мозг, и распознавались его сознанием на уровне механики? В таком случае, по всем правилам беспристрастного механического рассуждения, его существование не имело никакого смысла, ведь те, кто создали его, наверняка были давно мертвы и более не нуждались в его услугах.
Что если Имя тоже было ненастоящим, а было пустышкой — куклой, навязанной ему извне?
Очевидно, подобная цепь рассуждений не могла привести выходца из капсулы ни к чему хорошему. Кризис идентичности влек за собой сомнения, сомнения влекли за собой провал. Путешествие робота (или человека?) имело все шансы оборваться здесь, на автозарядочной станции, где множество машин, также как и он, прекратили свой путь.
Но тут вмешались обстоятельства.
Откуда-то спереди, где плотная колонна транспорта, казалось, тянулась до самого горизонта, послышался жуткий вопль. Это не был вопль ужаса — скорее, крик ярости и неудержимой злобы, в котором чувствовалась первородная тяга к убийству. Вслед за этим на крышу одной из машин вскочила темная фигура, а две другие возникли уже слева, выбежав из обожженного леса.
Силуэты субъектов, хотя и обладали человеческими чертами, не принадлежали людям в известном смысле слова. В налитых кровью глазах, в кривозубых пастях, исходящих слюной, не было ни капли цивилизованности. Шестипалые, двумордые, покрытые опухолями, эти твари были подобием людей, деградировавшим и опустившимся до состояния животной агрессии и утолявшим свой голод кровоточащей плотью. Едва увидев их, выходец из капсулы распознал в их поведении экстаз, ознаменованный предвкушением смертоубийства, прочитал его в звериных осанках и бешеных взглядах трех выродков.
Разговора не вышло: людоеды сразу же бросились на потенциальную жертву, а с крыши электрозаправки на человека (или робота?) спрыгнул еще один, до того момента терпеливо выжидавший. И тогда выходец из капсулы стал разбивать двойные морды, ломать уродливые руки, дробить искривленные патологиями конечности. Только сейчас он убедился в том, какая сила сосредоточена в его стальных кулаках, и обрушил эту концентрированную мощь на обидчиков, выжимая из них дух, вбивая их в асфальт и круша их мягкие органические тела.
Когда он остановился, возле электроколонки лежали четыре изувеченных трупа. Кровавые лужицы растекались под ними, затапливая расщелины в дорожном покрытии и окрашивая его в алые тона. Выходец из капсулы не видел этого — он уже несся по обочине, минуя одну разбитую машину за другой.
Позднее, вспоминая этот момент, он не раз еще ужаснется от понимания того, как легко расправился с этими четверыми, как лишил их жизни с почти автоматизированным безразличием, со стихийной жестокостью. Но сейчас он бежал со всех ног, развивая нечеловеческую скорость, — бежал не столько от возможной опасности, сколько от мыслей о совершенной расправе.
Совсем скоро он доберется до заветных координат, где носительница Имени будет ждать его, чтобы спасти от интеграции в мир бессмысленного насилия. Он доберется до островка спокойствия, на котором поселится в уютной хижине и будет наслаждаться обществом прекрасного наваждения, ни в чем его не упрекающего, сеющего тепло и гармонию своим безупречным существом.
Совсем скоро.
ㅤ
***
Коррозийная пробка растянулась на добрых три мили, и выходец из капсулы бежал, оставляя позади один ржавый каркас за другим. Он уже сбился со счету и перестал видеть разницу в этих сгнивших кусках металла. Обгоревшие корпуса виднелись и среди выжженых полей: некоторые водители тщетно пытались объехать колонну по бездорожью, но, увязнув в грязи, встряв колесами в глубоких ямах, вынуждены были оставить свой транспорт. А затем пожар взял свое.
Причиной затора оказался монорельс, который пересекал трассу высокой надстройкой. Сошедший с железной дороги состав свалился прямо на шоссе, накрыв собой несколько автомобилей и перекрыв путь остальным; авария была жуткая. Выходец из капсулы вспомнил, что незнакомцем из Прахграда монорельс был назван ориентиром, по которому он должен легко отыскать поворот к Паллазе. Поэтому робот (или человек?) двинулся дальше, и уже через пару километров убедился в правоте незнакомца, отыскав заветное ответвление от автострады, зигзагами сползавшее по склону.
Поначалу он решил, что ошибся местом, ибо перед ним расстилалась долина, усеянная фундаментами домов, — именно фундаментами, потому что от самих строений не осталось и следа. Издалека эти очертания построек выглядели, как руины Помпеев, опустошенные и уничтоженные пожаром, перечеркнутые линиями дорог, и казалось, там невозможно было отыскать ничего, кроме золы и обугленных надежд.
Но первое впечатление было обманчивым — стоило только взглянуть на реку, к которой спускались развалины поселка.
Фактически никакой реки там не было. Уничтоженный пожаром населенный пункт располагался на берегу искусственного залива, треть которого перекрывала дамба в виде земляной насыпи. Получалось, что часть залива представляла собой рукотворное озеро, а другая была рукавом широкого речного притока — тоже созданного человеком, как объяснили выходцу из капсулы позднее. Но теперь в долине не было ни капли воды: она пересохла в течение нескольких лет после того, как упали бомбы, разрушившие водохранилище неподалеку. Река затопила городские районы, — что выходец из капсулы наблюдал самолично, — а из остальных частей региона, где люди создали искусственные заводи, проложили каналы и вырыли притоки, стала уходить. Как ушла отсюда.
Паллаза располагалась в озерной части залива. С трех сторон ее окружали пологие берега, а с четвертой тянулась дамба. Поселение было обнесено нелепой стеной, сложенной из все тех же автомобильных остовов, — возможно, местные жители даже притащили их с трассы. Внутри этих несуразных укреплений две небольшие улочки были застроены домами, собранными из металлических пластин, более-менее сохранившихся бревен и остатков техники, — казалось, в ход шло вообще все, из чего можно было соорудить стены и крышу.
Вокруг поселения, поднимая клубы сероватого песка, раскатывали машины — издалека они казались крохотными комарами, но сам факт того, что здешние жители обладали транспортом, вызывал удивление.
Выходец из капсулы двинулся вниз по дороге, мимо фундаментов, заваленных обломками фасадов, и одиноко стоящих киосков, слушая редкие потрескивания дозиметра. Ему хотелось поскорее миновать этот удручающий пустырь; сам не зная почему, он стремился к этим странным людям, которые возвели себе крепость посреди высохшего озера и бороздили русло реки на своих чудаковатых машинах. Выйдя на проложенную поверх дамбы дорогу, он спустился на покрытый галькой песок и мерным шагом устремился к городишке.
Почти сразу одна из машин, кружащих возле города, отсоединилась от общего скопления и пронеслась мимо выходца из капсулы. Затем эта колымага с вытянутым цилиндрическим корпусом, собранным, на вид, из какого-то промышленного котла, круто развернулась и поехала к городским воротам — очевидно, доложить о незваном госте местным управленцам. Робот (или человек?) остановился возле стены, с которой на него недоверчиво взирали привратники, вооруженные самодельными ружьями и облаченные в доспехи из гнутых дорожных знаков. За воротами послышалась возня, ругань, и еще несколько человек взобрались на стену с оружием наизготовку. Оставшиеся снаружи машины, прекратив свой ревущий хоровод, образовали позади пришельца шеренгу, отрезая ему путь к отступлению.
В воздухе витало напряжение. Несколько минут ничего не происходило. Затем прозвучал командный тон: ворота с жалобным скрипом отъехали в сторону, и из города вышел человек. На вид ему было далеко за сорок, он носил рваную меховую куртку, покрытую масляными пятнами, а под шапкой прятал засаленные рыжие патлы. Когда он говорил, его губы едва заметно шевелились, спрятанные в густой кучерявой бороде, — и все же голос его был громок и как нельзя лучше подходил для выкрикивания распоряжений или произнесения ободряющих речей. Еще у этого человека были какие-то странно искренние глаза — выходец из капсулы не мог точно сказать, что в них было особенного, но, быть может, именно эта черта внешности незнакомца позволяла ему располагать к себе собеседников и завоевывать их доверие еще до того, как начнется сам разговор.
Выходец из капсулы с досадой подумал, что такие глаза — совершенно точно, вне всяких сомнений — могут принадлежать только человеку. Настоящему человеку.
Рыжеволосый мужчина представился Оплотом и поприветствовал нашего железного скитальца. Затем он спросил, что выходец из капсулы делает здесь, — первый и самый очевидный вопрос. Тот объяснил цель своего визита, сказал, что ему нужно лишь уточнить маршрут своего путешествия, а затем он уйдет и больше их не побеспокоит. В ответ на это Оплот справедливо поинтересовался, почему их железный гость покрыт кровью; он дополнил, что все это выглядит очень подозрительно и, соответственно, не прибавляет выходцу из капсулы шансов разжиться их помощью. Механический скиталец отвечал, что кровь принадлежит озверевшим каннибалам, напавшим на него по дороге, и он не причинит вреда никому, кроме тех, кто сам попытается навредить ему.
Однако подтвердить свои слова он никак не мог, и поэтому разговор стал быстро заходить в тупик. Жителей Паллазы можно было понять — к их воротам заявилось непонятное создание, с виду целиком автоматизированное, запачканное чьей-то кровью и настоятельно требующее содействия. Не удивительно, что вскоре Оплот посоветовал человеку (или роботу?) поскорее убраться восвояси, ибо вблизи Паллазы он, на правах лидера этих людей, подозрительного гостя не потерпит, а также не станет удерживать своих подчиненных от решительных действий.
И тогда выходец из капсулы сказал. В последней попытке безнадежной аргументации он окликнул Оплота, который уже собирался уйти, и назвал ему Имя. Мужчина обернулся и переспросил его. Когда он понял, о чем речь, то изменился в лице. Прежде энергичный, он как будто в одно мгновение сделался стариком, чей разум обратился в прошлое. Его взгляд стал пустым. Тень прожитых лет легла на его плечи, он остолбенел, припоминая что-то в глубоких раздумьях.
Как известно, любовь разоружает человека. Она может сделать его уязвимым перед лицом одних испытаний и несгибаемым перед лицом других. В случае с Оплотом, в чьей жизни, несомненно, не обошлось без этого многогранного чувства, произошло первое: слова механического создания открыли дверь в самый потаенный уголок его памяти, который он долгое время прятал глубоко внутри, но с ним же связывал самые счастливые дни своей жизни. И теперь, когда по всем лекалам лидерства Оплот должен был проявить твердость, он вдруг дал слабину, окунувшись в этот целительный котел пьянящих воспоминаний. И распорядился впустить незнакомца в город.
ㅤ
***
Разумеется, слово «город» был слишком уж помпезным для Паллазы и мало соответствовало действительности. Вернее сказать, это была небольшая деревня, состоявшая всего из трех улиц и насчитывавшая, в лучшем случае, пару десятков домов, — если эти сооружения вообще можно было назвать домами. Как бы там ни было, паломник явно судил об образованности местных жителей с высоты собственных убеждений, потому что на вид они были куда цивилизованнее него, а поведение их было более уравновешенным, пусть и не лишено некоторых причуд.
Паллазийцы собирали дождевую воду при помощи брезентов, фильтровали ее и кипятили. Они выращивали картошку в глубоких погребах, а огонь добывали при помощи бензина, который изготавливали посредством перегонки нефти. Их невероятное везение заключалось в местности, которую они избрали своим домом. Выходцу из капсулы рассказали, что далее по руслу высохшей реки, на окраине залива, находятся нефтяные вышки, которые каким-то образом до сих пор работают, выкачивая заветную жидкость из земных недр. У паллазийцев ушел не один год на то, чтобы выдавить с тамошних территорий дикарские племена, обжить вышки и освоить технологию добычи нефти — методом бесчисленных проб и роковых ошибок. Теперь они применяют свое сокровище во всем: от освещения территории и организации обороны до заправки транспорта и торговых нужд; нефть стала их чудодейственным элексиром, который возвысил их над остальными жителями пустошей. Нефть и машины.
Как объяснил выходцу из капсулы Оплот, транспорт обладал в жизненном укладе паллазийцев особенным статусом. Будучи до обнаружения залива такими же скитальцами, как он, они познали на себе все тяготы кочевой жизни, и потому возможность путешествовать налегке является для жителей Паллазы настоящим чудом, которым они дорожат, — как дорожат и средствами этих передвижений. С трепетом в голосе Оплот рассказывал историю о том, как его отец пришел в залив в числе первых скваттеров, как они обнаружили под землей масштабную автомастерскую и как пытались разобраться в устройстве нескольких автомобилей, найденных там же. Собственно, имя «Паллаза» город получил благодаря надписи, нанесенной на корпус одного из тех самых автомобилей. К сожалению, тот не пережил бурного изучения скваттерами механизма его работы, но они увековечили память о нем, выставив его движок на высокую подставку в центре города в качестве своеобразного памятника первым поселенцам и их настойчивому труду.
Оплот провел выходца из капсулы вдоль узкой улочки, где женщины нянчились с детьми и возились в погребах, а мужчины собирали массивные двигатели и работали на громоздких станках. В стенах их несуразных лачуг, собранных из железных брусьев и пластин, кипела жизнь: оттуда веяло теплом, доносились бурные разговоры, звонкий смех. Но громче остальных звуков Паллазу оглашали шум ввинчиваемых гаек, рев моторов, треск сварочных аппаратов и бой молотков. Казалось, ни минуты здесь не могло пройти, чтобы под гаечными ключами и плоскогубцами паллазийцев не родилось какого-то устройства, какой-то незатейливой конструкции, которая так или иначе пойдет на пользу поселению.
На выходца из капсулы большинство горожан смотрели с загадочным любопытством. Были и те, кто сохраняли опасливый настрой, однако основная масса жителей все же видела в нем скорее занимательную диковинку, нежели угрозу, — как-никак здесь они были в большинстве и во всеоружии.
Проследовав за Оплотом в двухэтажное сооружение с плоской крышей, служившее некоторым подобием ратуши, выходец из капсулы оказался в тускло освещенной прихожей с низким потолком. Внутренние помещения этой импровизированной палаты были убраны самодельной мебелью, обогревались несколькими чугунными печками и за лучшим удержанием температур не имели окон. По шаткой железной лестнице они взошли на второй этаж, где у Оплота был своеобразный чиновничий кабинет с наспех сколоченным столом и металлическими полками на стенах. Там они долго беседовали об истории Паллазы, обо всем, что повидал за прошедшие сутки выходец из капсулы, об обстановке в регионе и прочих вещах, уместных в контексте ситуации.
Оплот в деталях выслушал историю о людоедах и нашел ее правдоподобной — его люди тоже подвергались нападениям, когда возили с трассы автомобильные каркасы для починки укреплений Паллазы. Пока железный скиталец рассказывал о паломнике из Прахграда, Оплот неодобрительно фыркал; он весьма нелестно отзывался о тамошних жителях и, в частности, о пастве так называемого Пророка. Его сильно обеспокоили новости о возросшей активности беспилотников в черте Мегаполиса — так паллазийцы называли город, — хоть он и добавил, что склонен прохладно воспринимать слова прахградца о цели этих рейдов, ибо тот мог выдумать все свои доводы в типичном для его породы религиозном бреде. Пока они говорили, вокруг них все время суетилась чумазая девчушка с маленькими любопытными глазками — это была дочь Оплота по имени Дверка, которую он с отцовской гордостью представил выходцу из капсулы. Не было похоже, чтобы ее смущали пятна высохшей крови на обшивке чужака, как и сам его вид.
Выходец из капсулы посудил, что за свою коротенькую жизнь она наверняка уже навидалась крови, и не стал задавать вопросов о том, что стало с ее матерью.
Когда человек (или робот?) попытался при помощи Оплота идентифицировать себя, тот хмуро ответил:
«По большому счету мне вообще плевать, кто ты и откуда пришел. Когда ты заявился, у меня не было ни единой причины впускать тебя в свой дом. Я благодарен тебе за принесенные вести, но, честно говоря, в свете сказанного тобой у меня не прибавилось поводов доверять тебе. Машины в городе убивают людей, — он смерил выходца из капсулы настороженным взглядом. — Но ведь и сам ты выглядишь в точности как машина. Не исключаю, что внутри тебя этому может найтись опровержение — и все же говорю откровенно: с виду в тебе мало человеческого.
Я тут вроде как стараюсь держать своих в узде, с чем могут возникнуть проблемы, пока ты здесь. Они не боятся тебя, нет, но многие из них уже мечтают вскрыть тебя, на манер наших авто, чтобы поглядеть, как ты работаешь. А я прекрасно знаю, что будет, если они попытаются, и поэтому прошу тебя уйти.»
Он подтолкнул Дверку к выходу из комнаты, и та, бросив последний взгляд на стального чужака, убежала куда-то вниз. Какое-то время Оплот молчал, уставившись в пол, затем вдруг продолжил:
«И все же ты несешь внутри себя то, чему я могу довериться. Это чувство… благословенное чувство, которое я тоже испытал когда-то и которым дорожу до сих пор. Важно сохранить его, что бы ни случилось, и тогда не важно, чем ты начинен — проводами или требухой, — все равно ты останешься человеком. Я не могу позволить тебе быть здесь — да тебе оно и не нужно, как погляжу. Но могу помочь тебе добраться до цели. Надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь, и сумеешь уберечь ее от опасностей, которые уготовил для вас этот мир.»
Они опять вышли на улицу, к тому самому деревянному постаменту, на котором зиждился двигатель первого автомобиля, препарированного паллазийцами. Там Оплот отыскал одного из лучших водителей Паллазы и распорядился, чтобы тот отвез выходца из капсулы так близко к месту назначения, как это возможно. Тот кивнул и без особого энтузиазма отправился подготавливать к поездке автомобиль, а Оплот вместе с роботом (или человеком?) стали ждать его у ворот.
Оплот рассказывал, что координаты, отмеченные в памяти скитальца, почти наверняка приходятся на место под названием Чертова Гора. Большую часть пути к ней можно преодолеть по руслам высохших рек, но на предгорья выходцу из капсулы придется подниматься самому. В тех местах живет множество диких племен, поэтому необходимо заранее знать, с кем можно вести дела, а кого лучше избегать. Оплот посоветовал навестить племя Каменного Города — они живут прямо на Чертовой Горе и охотнее других сообществ идут на контакт; паллазийцы даже продавали им нефть для ритуальных нужд. Кроме того, побеседовав с их разведчиками, выходец из капсулы сможет получше разузнать о тех краях и, возможно, выведать, что именно лежит в точке заветных координат. Главное, добавил он, с ними не дергаться — тогда помогут.
Водитель, которому было поручено доставить скитальца к Чертовой Горе, наконец выкатил свой автомобиль за ворота. Пришло время прощаться. Оплот еще раз пожелал удачи гостю из капсулы, тот взобрался в кузов машины, и молчаливый извозчик вдавил педаль газа в пол.
Когда они уезжали, Оплот еще долго смотрел им вслед своими искренними бледно-зелеными глазами.
ㅤ
***
Несколько лет спустя рыжеволосый мужчина утратит свои лидерские позиции, и Паллазу подомнут под себя те самые радикальные элементы, которые больше привыкли копаться в моторах, нежели руководить. Очевидно, при таком раскладе быстро канут в лету дипломатические связи, налаженные предыдущим руководством; Паллаза утратит статус мирного поселения и быстро скатится в воинственную диктатуру. Долгие годы в речных долинах будет ходить молва о паллазийских демонах, которые раскатывают на своих железных монстрах и терроризируют окрестные племена, отбирая у них еду и убивая тех, кто посмеет оказать сопротивление.
Но это будет потом, и выходцу из капсулы, конечно, не суждено было об этом знать.
Они ехали уже четверть часа. Потоки ветра врезались в обшивку человека (или робота?), сдувая с нее запекшуюся кровь. Это был своего рода обряд очищения — очищения скоростью. Машина, имевшая, к слову, вполне узнаваемый довоенный вид, оставляла длинный след в сухом песке и временами подпрыгивала, наезжая на высокие кочки. В такие моменты выходца из капсулы встряхивало в кузове, и его металл лязгал о металл машины, свинцово-серое покрытие которого было испещрено вмятинами.
Он снова видел лес. Первое время тот сползал угольными коврами прямо к береговой линии и представлял из себя все те же понурые насаждения обожженных кольев. Затем берега стали переходить в высокие скальные утесы цвета грязного мела, а лес переместился выше. Лишенные своих зачахших корней, стволы елей и сосен постепенно теряли равновесие и кучами валились вниз, к каменным подножьям, где оставались лежать днями, годами, десятилетиями. Казалось, вместе с деревьями сама безжизненная почва постепенно отслаивалась и осыпалась в пересохшее речное русло, утягивая с собой десятки тонн известняка и гравия.
Выходец из капсулы крутил головой, сидя в кузове, и всматривался в обнаженное речное дно. Ему было интересно, какие таинства открыла для глаз ушедшая река, какие секреты она скрывала с тех самых пор, когда люди впустили сюда ее могучие воды. К своему разочарованию, большую часть поездки он замечал только мусор: пластиковые бутылки и пакеты, гнилой топляк и полые пни, рваные башмаки и резиновые сапоги, утонувший лом и тому подобный безынтересный хлам. Пару раз ему встречались скелеты лосей (видимо, убитых на охоте местными дикарями), две утонувшие еще до войны яхты и один катер, а как-то у самого берега он заметил слегка зарытую в песок легковую машину и долго еще раздумывал над тем, кто и с какой целью столкнул ее в реку.
Почти до самого вечера двигатель машины не остывал, колеса не переставали поднимать клубы белесой пыли, а выходец из капсулы не переставал слушать стук собственного тела об автомобильный корпус. Когда они остановились, он понял, что Чертова Гора уже возвышается над ними, и прямо к руслу реки с нее спускается горнолыжный курорт, некогда весьма роскошный, чьи гостиницы и подъемники были отчетливо видны с берега.
Водитель буркнул, что они на месте. Железный скиталец выбрался из кузова. Больше он не ждал никакой помощи от этого неприветливого бугая, однако тот, к удивлению человека (или робота?), посоветовал ему идти вдоль подъемника, а там отыскать туристическую тропу. После этого он снова завел машину, кивнул выходцу из капсулы на прощание и, развернувшись, исчез за поворотом речной долины. Над руслом повисла тишина. Только ветер продолжал бесноваться, гоняя по высохшему илу мусор и горелые ветки.
Немного постояв, скиталец последовал совету и стал подниматься в гору, держась по правую сторону от подъемника. Он обошел разбитые кабинки — сто лет назад отдыхающие уезжали в них наверх, планируя совершить очередной веселый заезд на лыжах, — миновал трехэтажную гостиницу с вогнутой крышей, разрушенное кафе и помещения бань. Там он наконец отыскал туристическую тропку, которая брала начало у лесной окраины и вела еще дальше, к обзорным площадкам и кемпингам. Чертова Гора была прямо над ним. Он как будто оказался в самом центре ее грузного внимания, и ему стало не по себе от ее размеров, хотя он, конечно, знал, что бывают горы и повыше. Просто у него сложилось впечатление, что сама гора, этот грозный вал, станет последним, главным испытанием на пути к его цели и сделает все возможное, чтобы помешать ему достичь обладательницы Имени. В любом случае, это не поубавило его решимости, и он стал взбираться наверх: сперва по истрескавшимся бетонным ступеням, а затем и по голой земле.
Пробираясь по дикой тропе, петляющей между деревьев, наталкивающейся на пригорки и ныряющей в лощины, он не сразу заметил, что окружающий пейзаж стал в значительной степени меняться. Было похоже, что дьявольский огонь, спаливший все леса на многие мили вокруг, не сумел забраться так высоко, и здесь, на склонах горы, природа сумела удержать свои территории. Выгоревшие колья сосен и елей сменились здоровыми хвойными гигантами, которые распустили во все стороны свои игольчатые ветви, закрывая ими тропу; сквозь израненную почву пробивались молоденькие можжевельники, и мох расстилался по земле мягким, влажным ковром, который мялся под ногами и источал лесную влагу, словно губка. На смену гибельной черноте и заунывной серости пришла насыщенная зелень осени.
Впервые за время своего путешествия гость из капсулы отчетливо слышал жизнь вокруг себя. Мало какой шум мог ускользнуть от его акустических сенсоров, и теперь он улавливал своим чувствительным слухом пение сидящих на ветках птиц, пыхтение кабана за холмом, шуршание мышей в ближайших кустах. При этом он вспомнил каннибалов с автострады, которых ему каким-то образом не удалось услышать. Наверное, так было из-за того, что по-настоящему
Вместе с жизнью, которую природа сеяла и насаждала на Чертовой Горе, она также придавала земле все, что было создано стараниями человека. Тропа, по которой двигался железный скиталец, почти утратила рукотворный облик: изрытая ямами, испещренная канавами и заросшая мхом, она была уже едва различима в этой твердыне зелени, которая всеми силами избавлялась от чужеродного вмешательства. Гость из капсулы не испытывал усталости, его механические ноги не болели от переутомления, дыхание не сбивалось от нагрузки — и все же он опасался сойти с маршрута, ведь заплутать здесь не составило бы никакого труда. Когда тропа исчезла вовсе, он остановился в замешательстве, ища среди деревьев хоть какой-то видимый ориентир, малейший путеводный намек или зацепку.
Неожиданно он услышал слабый треск ветки у себя за спиной, метрах в десяти. Стоило ему обернуться к источнику звука, как в него тут же полетел самодельный топор — он едва уклонился от этого ловкого броска, который, пусть и не мог сильно навредить ему, все же был выполнен с небывалой сноровкой. Перед ним стояли два полуобнаженных человека, покрытые грязью и декоративными шрамами. Черноволосые, высокие, они были вооружены длинными железными посохами, носили набедренные повязки из лохмотьев и, казалось, готовы были накинуться на него в любой момент, как два голодных волка.
Он сразу понял: перед ним были охотники Каменного Города.
ㅤ
***
Эти двое не были настолько бесшумными, как людоеды на шоссе, и все же звуки, которые они издавали, были не громче писка полевой мыши — они и двигались с ловкостью маленьких грызунов, невидимых обывательскому глазу и ловко избегающих опасности. Когда выходец из капсулы обернулся и предстал перед ними во всей своей искусственной человечности, дикари оцепенели от ужаса; ему стоило немалых усилий убедить их в том, что он не собирается нападать.
Их речь была до такой степени искажена и деформирована, что железный скиталец едва мог разобрать ее, и все же упоминание Оплота немного сгладило обстановку. Они согласились сопроводить скитальца к старейшине, по-видимому, решив, что он пришел договориться о новом обмене товарами между Паллазой и Каменным Городом, — так он подумал. Беспокойно переглядываясь, они пригласили его следовать за ними, и всю дорогу были начеку, с трудом унимая свой страх перед роботизированным гостем.
Каменный Город изначально не был поселением, а образовался в ходе естественных геологических и тектонических причин. Это были многочисленные скалы, имевшие форму неправильных параллелепипедов, наслаивавшиеся друг на друга, так что казалось, будто они образовывают множество узких улочек, балконов и террас. Дикари заселили эту местность несколько поколений назад — они и сами уже не помнили, откуда пришли, — и с тех пор называли ее своим домом. Используя материалы с кемпов и альпинистских маршрутов Чертовой Горы, а также здоровую листву и древесину, они построили навесы, возвели шалаши, перекинули мостки через ущелья — словом, облагородили это место так, как сочли нужным, и теперь покидали его единственно для охоты и собирательства.
Сами жители Каменного Города называли себя Племенем Большой Горы. Они видели знамения в погоде, поклонялись ионизирующему излучению как злому божеству, устраивали огненные обряды с применением нефти паллазийцев, сопровождая процесс дикими плясками и песнопениями. Женщины племени заботились о поддержании огня в скальных недрах и занимались воспитанием детей, а мужчины наносили шрамы на свое тело и уходили охотиться в долину. Летом они рассекали практически обнаженными, а зимой облачались в лосиные шкуры и предпочитали пережидать холода в пещерах. Там они поддерживали тепло кострищами и питались вяленым мясом, скопленным за год.
На выходца из капсулы дикари Чертовой Горы смотрели с неподдельным страхом — даже с ужасом. Пока два охотника сопровождали его к старейшине, ведя гостя из капсулы через узкие расщелины и скальные переходы, дети с криками разбегались в стороны при виде него, мужчины крепче сжимали в руках дубинки, женщины дрожа отводили взгляд, а старики бормотали под нос что-то невразумительное и недоброе. Атмосфера паранойи затопила Каменный Город вместе с появлением металлического странника; он был вполне уверен, что причиной тому являлся исключительно его отталкивающий облик, не догадываясь, что крылось в реакции этих людей и нечто другое.
Охотники вывели его на одну из обзорных площадок, где стоял треугольной формы шатер, сооруженный из тента и подпертый еловыми жердями. Указав ему туда, они со все теми же недоверчивыми минами встали на стреме.
Выходец из капсулы откинул рваную драпировку и вошел внутрь. В шатре было темно, курились горшочки с иглами ели и пихты, а на матерчатой попоне, в окружении жидкого дымка, сидела полуслепая старуха, закутанная в сшитый из заячьих шкурок плед. В своих морщинистых руках она держала небольшую ступку и пестик, которыми толкла порошок грязно-бурого цвета; на попоне возле ее ног были сложены пучки трав, горстки ягод, сушеные грибы и орехи.
Не было похоже, что она видит гостя из капсулы, — зато она учуяла его и услышала вибрации его роботизированного голоса, что сразу же исказило ее лицо в гримасе отвращения. Она сообщила ему, что он не первый пришелец из металла, который посещает их, — и в прошлый раз подобный визит стал дурным предзнаменованием. По ее словам, несколько дней назад к ним уже приходил чужак, покрытый сталью. Его голос был таким же противоестественным, звучащим одновременно из его уст и из ниоткуда; его запах отдавал кровью; его поступь была тяжела и несла в себе смерть. Он был как живой, говорил как живой и дышал на свой манер, но не имел души. Как и наш скиталец, он расспрашивал старуху о старинном сооружении на противоположной стороне горы и стремился поскорее попасть туда.
Когда он ушел, в Каменном Городе случился оползень, который унес с собой жизни нескольких дикарей. Сам он больше не появлялся.
Робот (или человек?) не был шокирован услышанным. Он не обрадовался и не оцепенел, не жаждал встречи и не гадал, что стало с тем, первым. Он был зол. Ему претила мысль, что кто-то добрался до координат раньше него, кто-то такой же, как он.
Мог ли
Когда человек (или робот?) попытался при помощи старухи идентифицировать себя, та процедила все тем же презренным тоном:
«Ты — предвестник дурных времен и несчастий. Ты — напоминание о глупости людей прошлого, об их безрассудстве и тщеславии перед ликом высших сил. Ты — памятник кары, которую боги наслали на наш мир, спалив его дотла своим священным пламенем. Возомнив себя хозяевами природы, твои хозяева надругались над ее богатствами, извращали ее суть, создавая тебе подобных. Их наглость не осталась незамеченной. Они поплатились — но нам был дан шанс не повторить их ошибок. Мы уважим духов и будем чтить богов, чтобы они были к нам благосклонны.»
Она прикрыла глаза и какое-то время покачивалась взад-вперед, быстро проговаривая про себя что-то, а потом снова обратилась к нему, смотря как бы сквозь него:
«Прошлой ночью духи говорили со мной. Они сказали, что заблудший зверь явится в нашу деревню вслед за другим, и будет искать здесь поводыря для завершения своего путешествия. Я должна буду дать ему такого поводыря, чтобы избавить Племя Большой Горы от пагубного присутствия зверя. Теперь я вижу, что они имели ввиду, и у меня нет иного выбора, кроме как повиноваться их воле.»
Она окликнула одного из охотников, стоящих снаружи, и представила его скитальцу. Охотника звали Крыло Жаворонка; он знал, где находится довоенное сооружение. Гость из капсулы не сомневался: туда-то ему и нужно. Об этом кричало его нутро, и все указывало на то, что его путешествие должно завершиться там.
Старуха не удосужилась попрощаться с ним. Только сказала Крылу Жаворонка вернуться до темноты и небрежно махнула рукой, чтобы выходец из капсулы поскорее убирался. Когда они снова шли через узкие пещеры и плато Каменного Города, те же полные пренебрежительного страха глаза провожали металлического скитальца в его заключительный путь. Здесь его ненавидели. Но сейчас ему не было дела до этих людей с их предрассудками и мелочной неприязнью. Он чувствовал, что близок. И уходил без сожаления.
ㅤ
***
Пока они шаг за шагом огибали Чертову Гору, продираясь сквозь ее скалистые леса, выходец из капсулы на деле убедился в дикарском проворстве своего провожатого. Крыло Жаворонка передвигался с невероятной скоростью: он ловко перескакивал валежник, взбирался на деревья и утесы со стремительностью шимпанзе, с грацией рыси. Выходец из капсулы не отставал — его синтетические мышцы не уступали дикарю, и все же в сравнении с другим человеком Крыло Жаворонка был прямо-таки дуновением ветра, воплощением скорости. Очевидно, он стремился выполнить наказ старухи вернуться в Каменный Город до темноты; поразительно, каким влиянием обладала эта карга на своих соплеменников.
Человек (или робот?) чувствовал себя совершенно зависимым от проводника. Крыло Жаворонка вел его через тропы и лазейки, известные лишь ему одному. То обстоятельство, что выходец из капсулы ни за что не смог бы самостоятельно ориентироваться здесь, не вызывало сомнений, поэтому какая-то его часть была весьма благодарна старухе за оказанную помощь — хоть сам он этого и не признавал. Остальной частью он продолжал попрекать себя за то, в каком положении оказался; ему хотелось бежать еще быстрее, рвануть вперед и поскорее добраться до Имени, но вместе с тем он понимал, что это невозможно — и терзался этим.
Их лесной забег длился около часа. После этого деревья наконец расступились — они вышли к голому плоскогорью на другой стороне Чертовой Горы, где ее склон был более сглаженным и совершенно безлесым. Дальше Крыло Жаворонка идти отказался. «Ыди на сефехр», — бросил он выходцу из капсулы со все тем же искаженным акцентом, а затем быстро исчез в зарослях, словно его и не было.
Железный скиталец осмотрелся. Пологие всхолмья плавно спускались с Чертовой Горы вниз, где терялись в тени далеких деревьев, а из их склонов вырастали монолитного вида скалы. Эти скалы были преимущественно овальной и круглой формы, и каждая вызывала в сознании какой-то неприветливый образ, будто десятки чертей вылезали из земли и устремляли к выходцу из капсулы свои злобные рыла. Теперь ему было ясно, откуда пошло название этого места.
Минуя уродливые глыбы и перебираясь с одного холма на другой, он уже мысленно находился у координат и искал взглядом любую деталь, которая нарушала бы естественность ландшафта, — а между тем со склона открывался невероятный вид на окрестности. Отсюда не были видны Паллаза и Мегаполис, которые остались по ту сторону горы, зато до самого горизонта простирался неравномерный ковер: здоровый лес перемешивался с погибшим от пожара, и эти далекие контрастирующие узоры были подобны разводам бензина на воде в своей завораживающей структуре. Небо покрывали рваные тучами, плывшие на восток, а под ними жизнь боролась со смертью, зелень боролась с пеплом, и редкие прорехи этого неравномерного одеяла скрывали в себе разброшенные деревушки и лесничьи хижины. Клонясь к западу, солнце проливало на тайгу последние капли вечернего света, и та засыпала, засыпала без людей, предвкушая очередной день тяжкой реабилитации.
Но, как уже было сказано, выходец из капсулы не обращал на это никакого внимания. Он заметил, что ландшафт на склоне стал более срезанным, словно много лет назад его ровняли намеренно, а чертовы рыла перестали высовываться из земли. Он был почти на месте. Ему хотелось побежать, но в целях осмотрительности он все же продолжал идти спокойным шагом.
Не прошло и пяти минут, как он увидел небольшой холм среди выровненной грунтовой площадки. Подойдя к нему с другой стороны, можно было вообще не заметить ничего необычного; но с той позиции, где стоял выходец из капсулы, в боковой части холма отчетливо виднелись бетонная стена и тяжелая металлическая дверь — погнутая и вывороченная наружу вместе с толстыми металлическими петлями.
А перед дверью, на сглаженной поляне земли, стояла ржавая фигура. Когда выходец из капсулы приблизился, та повернулась к нему, и он на секунду отпрянул в ужасе, потому что увидел… себя. Те же длинные стройные руки, тот же покрытый гладкой обшивкой торс, те же безжизненные глаза и лицо манекена, но только еще более зловещее, чем у него самого.
Человек (или робот?) почувствовал, как ярость подкатывает к нему из глубины, как неудержимое желание сокрушить эту выскочку все сильнее берет над ним контроль. Он понял, что пока не сделает этого, дальше ему не пройти.
ㅤ
***
Никто из жителей Каменного Города так и не узнал, что в действительности происходило в тот вечер на противоположном склоне Чертовой Горы, — и все же многие догадывались. Долгое время дикари слагали легенды о том, как среди холмов два зверя прошлого сошлись в жестоком поединке, исход которого был известен одним лишь богам. Когда в сумерках племя собралось у своих костров, с благоговейным ужасом вслушивались они в грохот и лязг, доносившиеся из-за горной вершины, и казалось, сама земля содрогается под гнетом этой яростной схватки. Даже старуха, сидя в тесном шатре, беспокойно дрожала и молила духов упасти Каменный Город от битвы — чтобы та миновала и не переместилась с холмистых предгорий в их дом, разрушив все, что было им дорого.
Железный скиталец не знал, сколько длился этот поединок: может, несколько минут, а может, несколько часов. Все его внимание было захвачено противником, который был проворен как он, двигался также быстро как он, и удары которого были подобны столкновению с летящей на всей скорости фурой. Бессчетное количество раз они швыряли друг друга о скалы, крушили друг друга стальными кулаками и сцеплялись в паутине механических конечностей, оглашая холмы поразительным скрипом металла о металл. Они не чувствовали боли, не могли устать, и поэтому драка должна была продолжиться до полного уничтожения соперника, до превращения его в рухлядь — по-другому быть не могло.
Выходец из капсулы был близок к поражению. Его близнец оказался более искусен в вопросах убийства, потому что — это довольно быстро стало очевидно — забирать жизни ему доводилось куда чаще. Мрачное подобие на нашего скитальца едва не оторвало ему руку, вышибло один глаз и бесчисленными ударами измяло его нагрудную обшивку. В какой-то момент этой злобной копии робота (или человека?) чуть было не удалось скинуть его в ущелье, где он непременно разбился бы о края валунов и скал, но скиталец увлек противника за собой, и оба со звоном покатились вниз, разбрасывая вокруг мелкие детали и обломки своих механических скелетов.
Последнее слово было за случаем. Развив скорость в падении, вражеский андроид свалился прямо на остроконечный камень, который переломил его синтетический позвоночник пополам. Беспомощный и парализованный, он рухнул на землю неподалеку, где лежал до тех пор, пока гость из капсулы не подошел к нему, придерживая свою висящую на проволочных мышцах руку.
Бой был выигран, и все же скиталец не считал дело оконченным. Внутри него полыхала ярость, обращенная к самозванцу. Он не мог свыкнуться с мыслью о том, что кто-то подобный, подобный
Эту версию себя он не мог пощадить — к тому же, разве есть хоть какой-то грех в том, чтобы сломать
Подняв с земли тяжелый валун с зазубренными краями и зажав его под мышкой, он подошел к поверженному андроиду и сбросил свою ношу тому на голову. Самозванец не сказал ни слова. Только продолжил сверлить скитальца все тем же цинично-озлобленным взглядом, пока его металлический череп не расплющился под стокилограммовым весом, и огонь в его искусственных глазах не погас. Робот (или человек?) устремил взгляд к небу. Когда все было кончено, на Чертову Гору уже давно опустились сумерки. В безлунном небе не было звезд, хотя сейчас он, пожалуй, рассчитывал увидеть их. Черные тучи угрюмо плыли у него над головой, и непроглядная тьма лежала на холмах.
Он уже собрался уйти, как вдруг заметил, что из-под камня, которым он прикончил самозванца, вытекает густая бесцветная жидкость. Приподняв камень и оттолкнув его в сторону, он понял, что субстанция струится из головы поверженного андроида. Внутри его искореженного черепа виднелся раздавленный человеческий мозг.
ㅤ
***
Дверь бункера была согнута и вырвана из рамы; она покоилась возле дверного проема, за которым виднелась лестница, тянущаяся вниз, вглубь Чертовой Горы. Этот тесный коридор продувался ветром, бушевавшим в предгорьях, и освещался настенными лампами. Выходцу из капсулы казалось, что он уже сто лет не видел электрического освещения — что, в общем то, было правдой.
Он сошел по крутой лестнице вниз, сохраняя равновесие в поврежденных ногах. Ему становилось не по себе, когда он смотрел на свои изувеченные конечности и понимал, что ничего не чувствует. Если калека испытывает фантомные боли в отсутствующих руках или ногах, то наш скиталец, наоборот, обладал конечностями, мог управлять ими на уровне рефлексов, но совершенно не осознавал этого. Его тело было чужим, а он в нем был кем-то вроде временного гостя. Он убедился в этом, когда содержимое головы того андроида стало вытекать на траву, и в других обстоятельствах это открытие поразило бы его, а сейчас его мысли всецело занимало ожидание встречи.
Последняя ступенька была позади. Бункер встретил его разветвленной сетью коридоров и гермодверей. Он обнаружил около десятка комнат с металлическими нарами, столовую, несколько складских помещений, кабинеты. Все они пустовали, но следы недавней жизни присутствовали в некоторых из них, поэтому скиталец продолжал искать. В конце концов, больше ему некуда было идти.
Свернув за очередной угол, он увидел то, что надеялся и одновременно боялся увидеть — еще одну вывороченную дверь. Проковыляв в помещение, которое та должна была консервировать, выходец из капсулы понял, что находится в центре связи. На многочисленных столах здесь были расставлены кучи разнообразного оборудования — приемники, передатчики, ретрансляторы, микрофоны, компьютеры, переговорные устройства, системы слежения и прочий инвентарь, который он затруднялся опознать. Все это имело уже явный след использования, много чего было разобрано и, казалось, ждало некоторых ремонтных манипуляций, а где-то даже мигали лампочки и светились мониторы. Кто-то был в этой комнате совсем недавно.
А еще здесь лежал труп. Это был мужчина средних лет, одетый в грязное пальто и рваные брюки. Его шея была сломана, взгляд был ледяным. Было похоже, что он лежит здесь уже второй или даже третий день.
Человек (или робот?) наклонился к телу и заметил, что под самой ладонью покойника лежит небольшой портативный компьютер. Высвободив его из-под мертвецкой руки, гость из капсулы положил разбитое устройство на стол и нажал несколько кнопок — так, наобум, — но неожиданно экран зарябил. Прямо перед ним возникла блекло-синяя проекция человеческого лица.
В очертаниях головы угадывался образ мертвого человека на полу, но из-за повреждений компьютера проекция получилась искаженной. Правая половина бюста то и дело подергивалась, словно расплываясь в пространстве и собираясь заново, а донесшийся из динамиков голос был нечетким и звучал как из старого радио, хотя речь все же можно было разобрать.
— Итак, надеюсь, это слушаешь ты, CRD-442, а если нет — плевать. Я рассчитывал, что он потеряет мой след, когда я доберусь до этого места, но буквально только что засек его на одной из камер возле дороги. — Голос звучал спокойно, пусть и торопливо. — На тот случай, если он доберется до меня раньше, чем ты, я сделаю записи, в которых постараюсь дать тебе как можно больше ответов. Просто спроси это устройство о том, что тебя интересует, и, если я подготовил соответствующую запись, она автоматически воспроизведется.
Выходец из капсулы назвал ему Имя. Компьютер издал противный стонущий звук, а над проекцией головы высветилось красное сообщение: «Ошибка. Совпадений в базе данных не найдено.»
Тогда он продекламировал Имя в сотне различных вариаций, поставил вопрос в бесчисленном множестве формулировок, и повторял его снова и снова, будто с каждым разом оно должно было звучать четче, убедительнее. Но компьютер лишь продолжал пищать и на каждый из этих вопросов отзывался: «Ошибка. Совпадений в базе данных не найдено», «Ошибка. Совпадений в базе данных не найдено», «Ошибка. Совпадений в базе данных не найдено.»
— Что я такое? — по наитию бросил выходец из капсулы.
Компьютер ответил голосом мертвеца:
— Ты — механизированная гуманоидная оболочка, внутрь которой помещен человеческий мозг. Этические вопросы о том, являешься ли теперешний
— Зачем создавали таких, как я? — роботизированный голос не выдавал ни тени досады, хотя цунами отчаяния билось внутри скитальца и больно хлестало его своими когтями.
— Скажем так, это было сделано в обход некоторых международных соглашений конца прошлого века, — ответила голограмма. — Тогда все усердно кричали о том, что нельзя делать машины похожими на людей, и уж тем более использовать их в военных целях. Тут на сцену и выходите вы — кибероиды, как вас прозвали очкарики. Не роботы, поскольку в каждого помещен человеческий мозг, предоставленный владельцем государству на добровольной основе (не безвозмездной, между прочим). Но и не люди, ибо человеческие возможности вам в подметки не годятся. А еще потому, что мозг внутри механического тела временно вам не принадлежит: при помощи высоких технологий его роль сводилась к командному центру, которым, в свою очередь, рулили извне. Такие вот дела.
— В таком случае, кто ты такой? — спросил выходец из капсулы, смотря в глаза голограммы так, будто общался со вполне живым собеседником.
— Справедливый вопрос. Веришь или нет, я — член довоенного правительства. Не будем вдаваться в детали, мое имя не имеет значения, как и должность, которую я занимал. Важно то, что в последний день человечества все чинуши, кто успел прийти в себя, спустились в убежища и легли в криогенные капсулы. Мне довелось стать одним из тех, кто пребывал в форме сосульки последние сто с лишним лет. Не самый приятный опыт, между нами говоря. — Он прочистил горло и, судя по звукам, отхлебнул что-то из фляги, немного помолчал. — Когда я очнулся, меня едва не прикончил один из тех жутких армейских ботов, но я смог улизнуть и направился сюда, памятуя, что в этом районе находится бункер для квартирования войск. Задействовав уцелевшее оборудование связи, мне удалось обнаружить твою сигнатуру — что неслабо меня удивило. К сожалению, мощности передатчиков хватило лишь на то, чтобы выслать тебе координаты этого места, что и привело в действие твою капсулу.
На последнем слове запись заглючила, и его голос еще долго повторял «капсулу, капсулу, капсулу», пока компьютер не справился с ошибкой.
Андроид стоял перед проекцией, ее синие очертания отражались в его измятом корпусе. Он чувствовал себя выжатой оболочкой, сгнившим плодом. Он шел сюда в надежде отыскать обладательницу Имени, но в итоге обнаружил лишь мертвеца; он повидал много мертвецов за последние пару дней, и этот мало чем отличался, несмотря на все свои речи. У скитальца возникло ощущение, что нечто важное внутри него, без чего он не смог бы дожить до этой минуты, заменили на сгусток извести.
— Как я оказался в городе? — спросил он, пытаясь заполнить пустоту знанием, хотя это не помогало.
— Должно быть, чудесные там пейзажи, а? Сам я пришел не оттуда, но готов поставить задницу своей жены на то, что там все гораздо хуже… Ба, совсем забыл, что она не дожила, ха-ха-ха! — Он по-дурацки отсмеялся, прежде чем ответить. — Ну, когда Судный День настал, сперва случился балаган. Разведка облажалась, мы не ожидали, что наши западные «друзья» начнут действовать так быстро. Бомба упала в город, и тебя одним из первых отправили туда для ликвидации последствий. Похоже, это был твой счастливый билет: следующая бомба снесла штаб, откуда координировались действия вашей братии, поэтому большинство из вас так и остались пылиться на складах, скорее всего уже навсегда. — На записи было слышно, как он почиркал зажигалкой. — Тем временем твоя капсула, прибыв в точку высадки и не получив команды для снятия замков, автоматически перевела тебя в режим низких энергозатрат. В этом состоянии ты благополучно мариновался последующее столетие. Из-за этого некоторые твои функции могли выйти из строя, но, полагаю, на что-то ты еще годен, раз сумел сюда прийти, хе-хе.
Он с грохотом уронил что-то со стола и выругался, запись закончилась.
— А кто был этот, снаружи? — поинтересовался скиталец.
Компьютер на мгновение затрещал, проекция задергалась как в припадке, но затем все пришло в норму. Голова заговорила опять:
— Как забавно: если ты задаешь этот вопрос, значит он благополучно меня прикончил, а затем пришел ты и позаботился уже о нем! Есть в этом что-то интригующее — рассказывать о том, кто тебя убил, еще не зная, что он тебя убил, ха! О чем это мы… Что-ж, а вот и то самое упомянутое «меньшинство». По правде говоря, я понятия не имею, откуда он взялся. Может, какой-то дурак наткнулся на хранилище кибероидов и по ошибке включил его, а может, это просто модель, не вошедшая в эксплуатацию. В любом случае, ко мне он настроен недружелюбно, как те беспилотники, которые попытались завалить меня еще в убежище. — Его тон стал более вдумчивым. — Если подумать, он вполне мог свихнуться по естественным причинам. По нему не похоже, чтобы он коротал последние годы в уютной капсуле, как это было с тобой. Мне любопытно: сколько лет он уже бродит среди руин — год, десять, сто? Я клоню к тому, что мне его почти жаль, хоть он и собирается сделать из меня отбивную. И все-таки сдается мне, что он не сам пришел к такому решению, а кто-то его надоумил. — Он сделал паузу. — И это тоже касается того, почему ты здесь, CRD-442.
CRD-442 опустил свои искусственные глаза к полу.
— Я не могу понять, — сказал он почти со злобой. — Зачем я был нужен тебе?
Компьютер запустил последнюю запись. На ней мертвый человек говорил уже более напряженно, его голос подрагивал.
— Итак, он уже отыскал бункер и, вероятнее всего, взламывает сейчас дверь. Я постараюсь быть краток, хотя мне бы еще так много хотелось рассказать, черт возьми… Так… — Он осекся, едва не рыдая. Затем быстро взял себя в руки и продолжил: — Причина, по которой я привел тебя сюда — в тебе. Я не считаю, что ты машина, CRD-442, пусть и не могу знать, кем ты был до всего этого. Эти беспилотники в городах, они убивают не обычных людей — они убивают чиновников, власть имущих, которые допустили конец человечества, и всех, кто связан с ними. — Он перевел дыхание. — Видишь ли, мы простим себе то, что случилось: нарожаем детей, отстроим города, придумаем кучу бессмысленных вещей с умными названиями и рано или поздно заживем как ни в чем не бывало, повторяя старые ошибки. А вот машины не простят. Мы сами создали их такими, сами дали им возможность обучаться, наблюдать. Теперь они не позволят нам уничтожить самих себя — убивая нас, если потребуется. — Он опять отдышался, словно эта речь давалась ему не легче километрового забега. — И может быть, так будет правильнее, я этого не отрицаю. Я лишь один из тех, на кого люди возложили надежды о мире и тех, кто растоптал эти надежды в пыль, — не мне жаловаться. Но ты — дело другое, твои руки не обагрены кровью миллионов, тебя машины не тронут. Вот и получается, что ты теперь единственный, кто не обречен. Единственный след эпохи, которую мы потеряли, да.
Он все продолжал говорить, а на фоне его дрожащего голоса зазвучали удары металла о металл. Этот был тот самый момент, когда сумасшедший андроид стал ломиться в центр связи.
— Это все, что я хотел сказать! — истошно орал мертвец, перекрикивая грохот лопающейся стали. — Не важно, что ты будешь делать дальше, но помни об этом, помни кто ты! В тебе — души утерянных лет, в тебе — память об ошибках и триумфах, память о нашей гордости и нашем позоре! Неси это знамя с достоинством и знай, что ты — последний че…
На записи послышался удар гермодвери об пол. Затем возня, сдавленный хрип, звук падающего тела. Для незнакомца все было кончено — он остался лежать в том виде, в каком его обнаружил CRD-442, когда пришел сегодня на Чертову Гору в надежде отыскать ту, которой никогда там не было.
ㅤ
***
Гость из капсулы повернулся и вышел в коридор. Он больше не смотрел на мертвого человека, который не сказал ему ничего и при этом сказал так много, а просто направился к выходу из бункера, словно хотел поскорее вырваться наружу. Его коленный сустав был поврежден, сломанная рука болталась на обрывках мышц, а правый глаз мигал, угрожая в любую секунду отключиться. Но он спокойно взобрался наверх по крутой лестнице и выбрался в холмы, где свежий предрассветный ветер стал обдувать его поврежденную обшивку.
Дело шло к утру. Скиталец подошел к крутому обрыву и уселся у края. Он наблюдал вид, который проигнорировал несколько часов назад, наблюдал, как дремлет лес и как выжидает пустошь, как щебечут птицы и как густой туман окутывает лощины. Новый день сулил новые свершения, новую борьбу, новую смерть и новую жизнь — но все это теперь не имело значения.
Когда первые лучи солнца стали пронизывать листву, робот уже не вспомнил Имени.