Какие секреты хранит наша Вселенная – такая загадочная и неизведанная? Одни ли мы во Вселенной? Какие тайны подстерегают человека на Земле? Способен ли земной человек преодолеть пространство и время? Именно об этом рассказы, вошедшие в сборник. Близкие к научной фантастике, они просто и понятно открывают перед читателем завесу неразгаданного и неведомого… Финал каждого рассказа – это ключ к пониманию сюжета, который не только удивляет читателя, но и заставляет по-новому осмыслить события каждого произведения.
v1.0 Roland – pdf
© Данила Ботанцов, 2020
© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2020
Прохладный летний ветер приятно обдувал лицо, истомившееся от долгого и знойного августовского дня. В этих широтах конец лета всегда выдавался особенно жарким, что вполне устраивало Крамера, для которого рабочий день начинался после захода солнца. Всё дневное время, когда солнечные лучи не грели, а обжигали, он всё равно проводил дома – либо работая за компьютером, либо отсыпаясь в своей кровати после бессонной ночи.
Работа Крамеру не надоедала. С одной стороны, конечно, это скучно – сидеть и ничего не делать столько времени, ожидая щелчка затвора, однако умный человек всегда найдёт, чем заняться, о чём подумать. Вот, например, Сэму пора бы уже в школу с сентября записывать – а вот в какую, так и не решено, и Джулия никак не соглашается на Мэриленд. А чем, спрашивается, так плох Мэриленд? Всё одно уже решили, что переезжать будут, так и велика ли разница, в какой штат…
Ночь была удивительно тихой, и мрачную тишину нарушало лишь тихое и мерное гудение моторов. Телескоп медленно и незаметно поворачивался вслед за звёздами, убегавшими в течение всей ночи от его огромного двадцатидюймового глаза. Новейшая система плавного ведения и корректировки позволяла делать идеальные снимки с весьма длительной выдержкой, на которых ни одна из бесчисленного числа звёзд не смазывалась и не уползала.
Крамер сам не заметил, как его размышления плавно перетекли в сон. Какая-то ночная птица пролетела над самой его головой, но мужчина лишь повернулся на бок в своём кресле и подложил руку под откинутую голову.
Внезапно щелчок фотоаппарата вывел Крамера из сна, и он с усилием поднялся с кресла. Медленно мерцавшая лампочка на фотоаппарате погасла, и теперь её сменил ровно светящийся индикатор, показывавший, что снимок с выдержкой в 300 секунд завершён и в данный момент обрабатывается компьютером.
– Ну что ж, на сегодня хватит, – довольно пробормотал Крамер, откручивая камеру от переходного кольца. – Последняя ночь, и скоро я наконец-то смогу вернуться домой.
Джейкоб Крамер был ярым фанатом астрономии. Он с детства интересовался буквально всем, что так или иначе было связано со звёздами и межпланетными путешествиями. Уже много позже, когда он закончил колледж и почувствовал себя самостоятельным и взрослым, его увлечение окончательно оформилось и выразилось в тяге к астрофотографии. К тому времени он уже понял, что полёты на ракетах в дальние уголки космоса – это не более чем романтичная сказка древних писателей-фантастов, разбивающаяся о прозаичную картину суровой реальности. Равно как и детские мечты Джейкоба о том, как он будет сидеть в огромной обсерватории за многометровым телескопом, направленным, подобно гигантской пушке, в небо, и, переводя его с одной планеты на другую, открывать далёкие миры и внеземные цивилизации.
Всё это было в прошлом, и теперь молодой человек прекрасно понимал, что на самом деле настоящие открытия совершаются совершенно иными способами. Однако Крамер был слишком неусидчив для карьеры астрофизика-теоретика и испытывал патологическое отвращение к длинным и скучнейшим формулам.
Вид галактики Андромеды, когда Джейкоб впервые попробовал сделать снимок этого туманного пятнышка на небе с длительной экспозицией, поразил его до глубины души. Волшебным образом бледное и бесформенное пятно, тускло различимое в 90-миллимитровый школьный рефрактор, превратилось в смазанную, но легко узнаваемую правильную спираль, слегка наклонённую набок.
Этот первый опыт в фотографии перевернул все представления молодого человека и определил его дальнейшую судьбу. Осознание простых истин оптики и фототехники – то, что время открытого затвора имеет гораздо большее значение, чем размеры линз телескопа, – стало шоком для юного астронома и казалось каким-то волшебством. Крамер отдался своему увлечению целиком, начиная осваивать эту трудную и непростую сферу современной астрономии.
И вот уже который год Джейкоб работал в НАСА, занимаясь тем, что стало делом всей его жизни. Он мог часами изучать различные снимки, получен ные с разных телескопов и спутников, анализировать данные, проводить моделирования по проверке полученных сведений и проводить дни и ночи напролёт, обрабатывая за компьютером свои фотоснимки.
Именно астрофотография действительно открывала широкие горизонты для совершения шокирующих открытий – уверял своих родителей и знакомых молодой астроном. Все самые знаковые открытия последних лет, касающиеся близкого и дальнего космоса, были совершены именно посредством изучения фотографий звёздного неба, сделанных через телескоп, – да что там говорить, очень часто и вовсе любительских фотографий! Подавляющее количество комет, астероидов, сверхновых и прочих объектов, выявленных в нашей солнечной системе и галактике за последние десятилетия, были открыты именно астрономами-любителями, которые обнаруживали аномальные и необычные объекты на своих снимках. Это может показаться парадоксальным, что для открытия нового астероида вовсе не нужна огромная обсерватория, а всего лишь изрядный запас терпения и энтузиазма (ну, желательно ещё и чистое небо).
В данный момент Крамер заканчивал свою летнюю сессию фотографий небольшого участка созвездия Девы, которую он фотографировал каждую ночь на протяжении трёх недель. Сегодня эта работа наконец-то подошла к завершению, и Крамер готовился забить в программу компьютера последний кадр и начать обработку полученных снимков. Съёмка проходила с достаточно большим для астрофотографии увеличением, вернее, максимальным, которое позволяло 507-миллиметро-вое зеркало телескопа Джейкоба, при котором атмосферные потоки нагретого воздуха ещё не слишком сильно размазывали кадр. Целью являлось получение максимально подробных снимков чрезвычайно малой и до недавнего времени неизвестной кометы с номенклатурным номером X/2030 A2, названной в честь её первооткрывателя кометой Фридмаха.
Она внезапно вынырнула откуда-то из глубин Облака Оорта и вначале не обратила на себя особого внимания – учёные НАСА гораздо больше занимались завершением разработки плана первой пилотируемой экспедиции на Марс, в связи с его ожидающимся великим противостоянием, однако вскоре выяснилась одна интересная особенность. Данная комета очень стремительно приближалась к орбите Юпитера, и ожидалось, что она может пройти чрезвычайно близко от него – настолько близко, что либо окажется притянутой его гравитацией и станет одной из его бесчисленных лун, либо обрушится на его поверхность и развалится на части в бурлящем океане жидкого водорода. При любом раскладе участь кометы была незавидной, но и событие намечалось, по меньшей мере, весьма интересное.
Однако первичные расчёты пока не могли дать никакой точной информации, и поэтому Джейкоб Крамер и занимался фотосъёмкой, на основании которой можно было бы определить дальнейшую траекторию и скорость кометы.
Джейкоб загрузил все фотографии в программу и для начала включил простой обрабатывающий фильтр. Компьютер немного подумал и предложил оптимальный выбор соотношения цветов на фотографии; Крамер, подвигав немного вправо-влево ползунком регулятора цветовой гаммы, выбрал положение, при котором сторонние шумы и засветы на снимках были менее всего приметны, и нажал «Окей».
Теперь предстояла возня с «дарками» – тёмными снимками, необходимыми программе для обработки фотографий, а также прочей необходимой фотографической мишурой, без которой профессиональная астрофотография совершенно невозможна. Уверенно водя мышкой и постоянно внося различные корректировки в окно программы, Джейкоб, наконец, выбрал позицию «сложить выбранные кадры» и нажал ввод.
Астроном откинулся на спинку кресла и широко зевнул, рискуя вывихнуть челюсть. По сути, работа была выполнена, и больше от него ничего не требовалось; умники из орбитального отдела проанализируют снимки и доделают всю работу по вычислению траектории кометы без его помощи. Однако какой дурак будет отдавать в центр кадры, на производство которых ушёл почти месяц, даже толком не рассмотрев их?
Крамер решил провести стандартную процедуру по сложению и кадрированию снимков, затем расположил получившиеся из сложенных снимков изображения в последовательности съёмки и составил единую анимацию движения кометы. Джейкоб хорошо знал свою работу – комета Фрид-маха на всех кадрах была в кадре, и ни на одном из снимков не обнаруживалось ни малейшего смещения звёзд.
Подровняв края всем снимкам, Крамер запустил анимацию. Длительность составляла 7 секунд при частоте 3 кадра в секунду, после чего анимация проигрывалась заново. Так как телескоп на протяжении всех съёмок постоянно поворачивался вслед за звёздами, на каждом снимке звёзды были на одном и том же положении, однако комета медленно двигалась между ними из верхнего правого угла в нижний, описывая диагональ.
Хвост кометы, однако, был весьма жалок – настолько, что его было практически не видно. Это и неудивительно – по большей части хвостовая часть кометы представляет собой частицы замёрзшего газа, который тает по мере приближения к горячей звезде.
Крамер попробовал искусственно увеличить экспозицию кадров, сначала на две позиции, потом на все четыре, делая тёмные объекты более яркими в ущерб общему качеству снимков. Анимация продолжала прокручиваться, и вдруг астроном заметил интересную деталь – как будто в одном из участков неба, между двумя яркими звёздами, пиксели экрана стали более светлыми, чем окружавший их фоновый шум, и слегка передвигались на каждом кадре.
Это было настолько необычно, что Джейкоб даже не сильно удивился. Он вернул экспозиционную корректировку на ноль и сделал цифровое увеличение данного участка неба.
Теперь, когда он видел только этот кусок неба площадью менее чем одна десятая квадратной секунды, он отчётливо увидел, как какой-то объект, вернее, его размазанный трек двигается между неподвижно стоящими на фотографиях звёздами, с каждым кадром медленно смещаясь в сторону альфы Девы.
Что же это могло быть? По данным каталогов и программ, имеющихся у Крамера, на этом участке сейчас нет ни астероидов, ни малых планет. Значит, какое-то неизвестное тело?
Джейкоб вытер пот со лба и снова склонился над монитором. Возникло желание как можно скорее позвонить в свой отдел и заявить о своём открытии, но голос разума заглушил подобные мысли. Будь это более-менее крупный объект, его бы уже открыли или засекли бы по отклонению из-за его гравитационного поля; это не может быть ни малая планета, ни комета. Есть, конечно, соблазн предположить, что это далёкий-предалекий транснептуновый объект, по типу Эриды, который сейчас немного приблизился к Земле и стал заметен, но это предположение разбивалось о факт наличия у него высокой скорости движения: так может двигаться тело, только достаточно близкое к Земле. Скорее всего, это вшивенький астероид метров пятнадцати в поперечнике, однако…
Однако, в любом случае это открытие.
Крамер зашёл в почту и быстро набрал руководителю своего отдела сообщение о вынужденной задержке ещё на одни сутки.
Нужна была ещё одна ночь, чтобы сделать качественный снимок таинственного объекта.
Кроме атмосферы и погодных условий, астрофотография с Земли также сильно зависит от длительности ночи на той или иной широте. Так, здесь ночь августа длилась примерно восемь часов, однако клади полчаса на угасание Солнца после заката, да и завершить фотосъёмку нужно будет тоже уже до восхода Солнца. Поэтому выйдет очень неплохо, если удастся сделать хотя бы раза в два больше снимков для сложения, чем предыдущей ночью, и с более-менее солидной выдержкой, при которой объект ещё не начнёт ползти в стороны и размазываться.
Сначала Джейкоб рассчитал положение и прикинул относительную скорость неизвестного объекта в градусах на координатной сетке, чтобы определить, как следует сместить телескоп относительно его предыдущей позиции, чтобы таинственный объект попал ближе к центру; кроме того, это также позволит избежать превращения объекта на снимке в жирную линию. Наконец, фотограф настроил аппаратуру, сориентировал систему автонаведения телескопа по Веге, Бетельгейзе и Проциону и приготовился ждать удобного момента для начала съёмки. Увеличение было максимально допустимым при такой высоте наблюдения над уровнем моря.
Солнце понемногу закатывалось за горизонт. Крамер недовольно покосился на небольшую полосу туч, лениво плывущих по небу, однако пока что они не собирались пересекать угол обзора телескопа.
Джейкоб запустил программу съёмки и ушёл с площадки в беседку. Сначала астроном попытался снова немного вздремнуть в кресле, однако сон никак не шёл, все мысли крутились вокруг непонятного объекта. Крамер попытался прикинуть размеры и массу астероида, исходя из уровня его светимости и скорости, однако данных было очень мало, да и не был он особо силён в теоретических расчётах – гораздо лучше он разбирался в диафрагме и апертуре, чем в логарифмической прогрессии звёздных величин и тому подобной ерунде.
«Ну, предположим, что его яркость – что-то вроде двадцать второй звёздной величины… Хм… При этом астероиды все крайне тёмные и поглощают большую часть света… значит, если отражается около нескольких процентов света, то, стало быть, он может быть не таким уж и маленьким… ну, может, метров 70 диаметром… однако, тогда выходит, он должен быть совсем близко к Земле, раз я его засёк? Что же это такое?»
Джейкоб имел хорошее представление обо всех системах слежения и контроля НАСА и русского Агентства и знал, что так близко 70-метровый астероид к Земле незамеченным вряд ли бы подлетел. С другой стороны, не так давно мимо Земли пролетел 200-метровый астероид, который и вовсе открыли уже после прохождения им линии земной орбиты…
Когда первые звёзды с восточной стороны начали гаснуть, а небо светлеть, Крамер завершил съёмку. В этот раз астроном отснял максимально возможное количество кадров, которое позволяла ему длительность августовской ночи; сложив все снимки, Джейкоб надеялся получить максимально чёткое изображение объекта.
Проведя стандартную обработку кадров, астроном сделал дополнительное цифровое увеличение. Компьютер на несколько секунд повис и выдал обработанный снимок. Теперь полоска из чуть более серых, чем окружающий фон, пикселей оформилась в единый, вполне воспринимаемый объект неправильной, но совершенно определённой формы.
Крамер снял с носа очки, положил их на стол рядом с собой.
Похоже, это был не астероид.
– Пол, ради бога, – поморщился Ричард Симпсон, помощник первого заместителя руководителя НАСА, когда его секретарь снова попытался его перебить. – Прекрати ныть и лучше принеси мне кофе.
Пол демонстративно закатил глаза и, развернувшись, вышел прочь из кабинета.
– Мог бы и прикрыть за собой дверь, – недовольно пробурчал Ричард, снова пододвигая к себе файл с фотографиями.
«Что же это такое, – снова подумал он. – Может быть, ранее неизвестный спутник-геостационар? Предположим, его скорость совпадает со скоростью вращения земли, и он кажется висящим в небе… а на снимке с выдержкой, наоборот, превратился в линию. Чёрт, чёрт, где же эти олухи из центра? Они обещали подъехать ещё к двенадцати!»
– Что будем делать с этим? – мрачно кивнул Пол в сторону снимков, когда вернулся со стаканчиком кофе в руках.
– Не знаю, – устало покачал головой Ричард Симпсон. – Не похоже, чтобы это был астероид – орбита непонятная, да и близко он что-то к нам. Видимо, придётся собирать совещание, пусть отделы пораскинут мозгами.
– Большинство из вас уже знает цель нашего собрания, однако я всё же напомню некоторые события, которые произошли несколько дней назад. – Ричард внимательно оглядел сосредоточенные лица всех собравшихся в кабинете специалистов и продолжил:
– Позавчера наш астрофотограф обнаружил на сделанных им снимках кометы Фридмаха трек, оставленный объектом, двигающимся по траектории, отличной от траектории других звёзд и планет. Сделав более подробный снимок с высокой выдержкой, он смог получить изображение этого тела в статике с более высоким качеством. Вот этот снимок.
Ричард щёлкнул маленьким пультиком, и прикреплённый к потолку проектор негромко загудел. Затем на белом экране, висевшем позади спины выступавшего, появилась увеличенная фотография, сделанная Джейкобом Крамером. Объект, оказавшийся в самом центре, распадался на пиксели и в целом был похож на планету, однако его края были очень резкими, если не сказать – ровными.
– Как вы видите, это объект неправильной формы, и он не шарообразен, – продолжил Ричард Симпсон, когда разговоры и громкий шёпот, поднявшийся в кабинете после включения проектора, слегка утихли. – Мы не знаем на данный момент точные размеры, скорость и направление движения данного тела, равно как и его природу. Я поднимаю вопрос о дальнейшем, более глубоком исследовании этого объекта, в том числе, задействовании орбитальных телескопов. Однако сначала я хотел бы услышать ваше мнение, коллеги.
В зале повисло молчание. Джозеф Стивенсон, астроном-теоретик, задумчиво грыз карандаш.
– Можно ли точно определить направление и скорость движения этого тела по снимкам, которые у нас есть? – спросил Грегори Мэйсон.
Ричард вопросительно посмотрел на Стивенсона из Орбитального отдела. Тот пожал плечами.
– Ну, точную траекторию мы сразу сказать не сможем, конечно, но прикинуть её можно попробовать, – сказал он. – Кроме того, необходимо будет провести спектральный анализ, возможно, получить параметры по Допплеру… Хм… Что же касается дистанции, как и размеров объекта, то для этого нужно бы измерить его параллакс… а это, хм… ну, скажем, достаточно сложное и долгое занятие.
– По крайней мере, хоть что-то мы можем предположить с более-менее высокой степенью уверенности? – спросил Ричард Симпсон.
– Я бы сказал, что будь это классический астероид или метеороид, покрытый тёмной и малоотражающей космической пылью, то это тело имело бы диаметр близкий к 100 метрам, – медленно сказал Стивенсон. – Однако это может быть металлический метеор относительно недавнего происхождения, не успевший потемнеть, вследствие чего он так сильно блестит. Тогда его диаметр может быть и намного меньше, может, даже меньше, чем 10 метров.
– Ладно, – устало махнул Ричард.
– А откуда у нас вдруг взялся свежий метеорит из металла? – спросил кто-то из присутствующих.
– Ну, на спутнике Юпитера Ио до сих пор идёт бурная вулканическая активность, быть может, кусок вулканического продукта вылетел из атмосферы из-за слабой гравитации, и…
– Но речь идёт о металле, а не о пемзе, – язвительно заметил тот же голос.
– Да, а ты анализировал состав вулканических пород на Ио?! – огрызнулся на это Стивенсон.
– Так, всё, хватит! – поднял руку Ричард Симпсон. – Полагаю, никто спорить не будет, что данное тело – более чем странный космический объект, к изучению которого есть смысл подключить и другие отделы. Все согласны?
Собравшиеся в зале более-менее активно покивали головами, ожидая, что будет дальше.
– В таком случае, я жду ваши письменные соображения по данному поводу. Передадим эту проблему наверх и посмотрим, на что расщедрится наше начальство.
– И сколько времени может на это уйти? – недовольно заметил Лори Болден, первый заместитель руководителя НАСА.
– Я не знаю, вероятно, день-два, – ответил Ричард. – Смотря сколько времени уйдёт на отправление запросов, как быстро на них ответят, рассчитают все данные…
– Я надеюсь, что, по крайней мере, оно того стоит? – спросил мистер Болден. – Или нас снова подымут на смех, как в тот раз с сообщениями о вулканах на Венере?
– О нет, – ответил Ричард, покачав головой, – по этому поводу вы можете не сомневаться. Это действительно что-то очень любопытное, хотя я и не рискну даже предположить, что именно мы можем обнаружить.
– Хочется в это верить, – негромко процедил первый заместитель, поигрывая карандашом. – У них и так напряжённый график, да и собственный план наблюдений. Отвлекать отдел управления орбитальным телескопом от штатных задач из-за всякой ерунды совершенно ни к чему, да и потом ещё самим будет не отвертеться, если что-то пойдёт не так.
– В общем, «Джеймса Вебба» нам никто не дал, – ответил Ричард Полу, вешая трубку. – Однако «Хаббл» обещают развернуть в течение суток.
– Ну это тоже неплохо, – заметил секретарь.
– Да, неплохо, кроме того, что диаметр зеркала «Джеймса Вебба» почти в три раза больше диаметра «Хаббла», и это новейший телескоп из всех находящихся на орбите в данный момент, – проворчал помощник первого заместителя руководителя НАСА. – А «Хаббл» – старый мусор, по непонятным причинам задержавшийся на орбите уже бог весть на сколько лет после года своего официального выведения из эксплуатации.
– Ну, в конце концов, не бросать же в Атлантический океан рабочий телескоп, – пожал плечами Пол. – Да и потом, зеркало «Хаббла» в пять раз больше, чем зеркало телескопа Крамера, в который он впервые засёк тот объект. Плюс ещё отсутствие атмосферы, длительность выдержки, точность наведения, всё такое… В общем, думаю, мы получим прекрасное изображение.
– Дай-то Бог, – вытер вспотевший лоб начальник отдела астрофотографии.
Теперь уже целый отдел орбитальных аналитиков проводил вычисления на основании полученных с «Хаббла» снимков. Было уже очевидно, что неопознанное тело – ему было присвоено временное название Х-234/2030, или, более коротко, «Бродяга» – являет собой нечто, отличное от простого метеороида или иного подобного тела. Это был крайне маленький объект вытянутой формы, который отсвечивал ярким блеском неясного происхождения. И, что интересно, двигался он действительно быстро.
– Есть параллакс, – произнёс Генри Сименс, быстро записывая что-то в блокнот.
– Сколько? – быстро спросил у него Лори Болден, стоящий позади аналитиков.
– Э… если со всеми поправками, то до «Бродяги» что-то вроде двух миллионов километров. И да, его размер – метров пять-шесть, не больше, причём у него есть собственное вращение, период – примерно полминуты по часовой стрелке.
– Два миллиона! – вскочил Лори Болден. – Чёрт знает что, у нас совсем под носом! Какой тут ещё пояс астероидов? Это же почти в сорок раз ближе, чем до Марса!
– Диаметр очень мал, – пожал плечами Генри. – Тут нет никакой опасности. Да мы бы его не увидели, не будь он таким ярким. Его поверхность имеет поразительно высокий коэффициент отражения…
– А что траектория?
– Пока работаем над этим…
– Ты знаешь, куда он летит?! – было первое, что выкрикнул Стивенсон вошедшему в отдел Ричарду.
– Нет, откуда бы? А вы что, уже закончили расчёты?
– Да! То есть, не совсем. Но мы знаем, что «Бродяга» летит под углом примерно двенадцать с половиной градусов к нашей орбите и пересечёт её примерно через месяц.
– Что?! Он пересечёт земную орбиту? Сколько до него будет миллионов?
– Пока сложно сказать. Мы ещё не проектировали наше положение на этот момент, сейчас вычисляем точную скорость объекта.
– А когда будет готов расчёт?
– Я, собственно, закончил, – отъехал на своём кресле от компьютера Генри Сименс. – Конечно, ещё придётся поработать над анимацией, ну и в скорость придётся внести уточнение…
– Да чёрт с ним, каким будет минимальное расстояние до этой хреновины, и когда? – перебил его Ричард.
– Сейчас узнаем.
Генри нажал кнопку на клавиатуре, и на экране появился эллипс орбиты. По краям быстро замелькали какие-то цифры, и стало видно, как под острым углом к земной орбите приближается маленькая точка.
Генри начал комментировать:
– Я не стал вбивать земной эксцентриситет и прецессию в программу, так как всё равно…
– Помолчи, и так разберёмся, – поднял ладонь Ричард, напряжённо вглядываясь в тот момент, когда точка пересекла линию орбиты. Внезапно картинка замерла; табло с цифрами моргнуло и просигналило об окончании моделирования.
Внизу загорелась надпись: «Расстояние в момент апогея: 0,3».
– Это что? Ты считал в миллионах километров? – нахмурился Ричард.
Генри Сименс сидел с бледным как мел лицом.
– Нет, – выдавил он из себя. – В тысячах.
Как только буря голосов, поднявшаяся после объявления Лори Болдена, немного поутихла, а люди уселись на свои места, со своего кресла встал Ричард Симпсон и мрачно добавил:
– Мы немного подкорректировали данные. Объект пройдёт на расстоянии примерно 290 километров от Земли ровно через две недели.
– Ещё лучше, – покачал головой Лори Болден. Затем он снова обратился ко всем присутствовавшим в зале:
– Господа, вы все знаете, что мы публикуем все данные о наших расчётах и результатах нашей деятельности вообще. Но вместе с тем легко предугадать, что может начаться в мире после публикации подобных новостей. Вопрос состоит в том, какова действительно угроза, если она есть, и что мы можем успеть, в свою очередь, сделать?
Экстренное совещание проходило в конференц-зале. Здесь присутствовали представители всех подразделений НАСА, а также все сотрудники отделов, изначально занимавшихся «Бродягой».
Ричард Симпсон снова поднялся с места.
– Мои парни считают, что всё не так плохо, – начал он. – Генри закончил полное моделирование и говорит, что спутник будет обладать слишком большой скоростью для того, чтобы успеть затормозить и упасть на Землю.
– Это действительно так? – обратился к Генри руководитель НАСА.
Тот развёл руками:
– По сути да, он делает не меньше трёх десятков километров в секунду. Когда он будет пролетать мимо Луны, то сделает сильный виток, пролетев у самой поверхности… после чего сильно сбросит свою относительную скорость и под острым углом полетит к Земле. Расстояние всё же достаточно велико, чтобы он мог упасть; хотя, конечно, траектория его круто изменится, примерно градусов на пятьдесят. Правда…
– Что?
– Я не уверен, но он может стать спутником Земли.
В зале снова поднялся шум.
– Что ни день то новость, – устало выдохнул Лори Болден. – Но он точно не упадёт на Землю?
– Вероятность падения, на данный момент, меньше одного процента, – ответил Генри Сименс.
– Это слабовато, – заметил первый заместитель руководителя НАСА. – Мы готовим к запуску на орбиту спутник с оборудованием для «Джеймса Вебба». Быть может, нам стоит ускорить подготовку и послать его навстречу «Бродяге» с зарядом на борту?
Со своего кресла поднялся Грегори Мейсон.
– Я предполагаю, что это не так уж необходимо, – начал он. – Если я не ошибаюсь, диаметр объекта – не более трёх с небольшим метров, значит, его объём – не более двадцати пяти кубометров. При средней плотности метеоритных пород его масса вряд ли превышает сотню с небольшим тонн. Это, конечно, немало, но такие тела, как правило, в большей своей части сгорают при вхождении в атмосферу. Причём если принять во внимание скорость его падения и параболу, которую он при этом опишет, то можно смело говорить о том, что большая часть его вещества останется в атмосфере.
– Но он не сгорит без остатка, – возразил кто-то.
Мейсон ответил:
– Да, но я не думаю, что это событие стоит так сильно раздувать. Тем более два против трёх, что падение произойдёт и вовсе где-нибудь над океаном.
Лори Болден прошёлся вдоль кресел.
– Итак, как я понимаю, причин для особого беспокойства нет, – медленно начал он. – Даже в случае падения тела на Землю вероятность причинения им сколько-нибудь серьёзного вреда близка к нулю. Что ж, это определённо хорошие новости. Моё мнение следующее: мы публикуем данную информацию с заверениями, что ситуация находится под контролем и нам ничто не угрожает. Мы ничего не утаим, при этом избежим неприятной шумихи.
– А как быть с… – начал Ричард Симпсон.
– А по поводу всех странностей, связанных с формой и структурой «Бродяги», распространяться совершенно ни к чему, – отрезал Лори Болден. – Достаточно будет сказать, что это метеороид неизвестного нам на данный момент происхождения.
– И какая была реакция? – спросил Пола Ричард, отбрасывая в сторону газету.
Его секретарь махнул рукой:
– Ничего особенного. Я думаю, ближе к делу появятся какие-нибудь глупости в соцсетях, но на данный момент всех больше интересует Африканский кризис, а конкретно любители астрономии пребывают в ожидании эпопеи с падением кометы на Юпитер.
– Мда, – задумчиво произнёс Ричард. – Ну что ж, тем лучше. Посмотрим, что будет дальше. А пока что попробую поверить, что этот инцидент исчерпан.
Два дня спустя дверь, ведущая в кабинет руководителя Орбитального отдела, была чуть не сорвана с петель мощным ударом Генри Сименса. Астроном-теоретик ворвался в помещение подобно марсианской буре и едва не стал причиной преждевременной смерти Ричарда, пытавшегося в тот момент разгрызть гранат. После длительных процедур по приведению Ричарда в чувство Генри хлопнул по его столу какой-то папкой и с выпученными глазами заявил:
– Угадай, что я выяснил?
– Что? – устало спросил Ричард своего коллегу, тяжело дыша и вытирая с глаз выступившие слёзы.
– Мы с парнями из отдела решили уточнить его скорость, для чего направили в эту сторону коротковолновик. Нас насторожили отклонения в данных, и мы…
– Подожди, о чём это ты? – за несколько дней ситуация с «Бродягой» несколько улеглась, и Ричард снова перешёл к более рутинным просчётам, касающимся оптимальной площади солнечных батарей на марсианской орбитальной станции, и не сразу сообразил, о чём идёт речь.
– Я про наш таинственный планетоид. Короче, не буду тебя грузить и утомлять, но смысл таков: мы увидели, что нашему радиосигналу мешает какой-то другой, на схожей частоте, и попытались настроиться на неё. Мы подобрали диапазон и обнаружили, что наш «Бродяга» сам по себе излучает радиоволны.
Ричард удивлённо уставился на Генри.
– Какие?…
– Направленные. Причём с определённой периодичностью, с интервалом в десять с маленьким минут. Мы проверили – импульсивность сигналов всё время одинакова.
– Ну, знаете, это может быть не только он… – неуверенно начал Ричард.
– Нет. Мы проверили волны на допплерово смещение – их источник двигается как раз со скоростью «Бродяги» и по его траектории. К тому же, это направленные волны, и они передаются в очень узком направлении. И засечь их также можно, только напрямую направив антенну передатчика. Но и это ещё не всё, – и Генри возбуждённо подмигнул своему начальнику.
– Ну что там ещё? – безнадёжно выдохнул Ричард Симпсон.
– По сути, если объект не излучает волны по всему диапазону, то он мог бы излучать их перед собой. Однако, он излучает их по несколько другой траектории, с отклонением ровно в 12,5 градусов от своего курса, или примерно на 11 часов.
– То есть как раз так, чтобы…
– … чтобы мы могли их принять.
На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Затем Ричард Симпсон медленно поднял трубку телефона и произнёс:
– Что ж, во всяком случае, я думаю, теперь нам дадут воспользоваться «Джеймсом Веббом».
Конференция собралась на следующее утро под председательством Лори Болдена в главном конференц-зале НАСА в том же составе, как и неделю назад.
– Господа, вы уже знаете цель нашего собрания. Однако буквально только что к нам поступили снимки с орбитального телескопа «Джеймса Вебба», качество которых позволяет сделать вопрос о «Бродяге» гораздо более приоритетным, чем все наши остальные программы.
Руководитель НАСА прошёлся вдоль большого экрана и, взяв в руки пуль управления проектором, остановился сбоку, чтобы не загораживать свет.
По залу прошёл негромкий шёпот, который быстро утих.
Напряжение достигло предела.
– Внимание на экран, господа.
Раздался щелчок открывающегося файла.
Аудитория шумно выдохнула.
– Данные части, скорее всего, являются солнечными панелями, – обвёл маркером Грегори Мейсон две симметрично выступающие в обе стороны от запечатлённого на снимке объекта пластины. – А вот назначение данного экрана не совсем понятно.
– Может быть, это и есть радиоконтур? – предположил кто-то.
– Возможно, он действительно служит антенной. Впрочем, сейчас это не так важно. Несомненно то, что мы имеем дело с каким-то техническим сооружением, тут нет никаких сомнений, – повернулся Грегори к угрюмо молчавшему Лори Болдену.
– У нас день, максимум два, – едва слышно прохрипел он. – А после этого весь мир узнает, что к Земле летит спутник, созданный инопланетной цивилизацией.
Болден озвучил то, что было в мыслях у всех, но никто пока не осмеливался произнести вслух. Все молча и растерянно смотрели друг на друга, не зная, что делать – радоваться или держаться так же торжественно и мрачно, как их руководитель.
– Я не берусь даже предполагать, какие последствия это вызовет в обществе, – растерянно покачал головой Лори Болден. – Понятно только одно: этот день войдёт в мировую историю, и мы все с вами прямо сейчас открываем новую страницу в истории всего человечества. Мир больше не будет прежним. Теперь нам доподлинно известно, что мы не одни.
– Это какой-то апофеоз, – устало выдохнул Пол, плюхаясь в глубокий и мягкий диван своего начальника. – Такое ощущение, что мир просто рехнулся.
– Я не уверен, что это не так, – заметил Ричард Симпсон.
– Да пусть, но, чёрт возьми, это уже невозможно! Нельзя перейти улицу, не услышав что-нибудь по этому поводу. Такое ощущение, что в мире просто больше ничего не происходит. Все газеты пишут только об этом. По телевидению на всех каналах только и крутят сюжеты про инопланетный корабль! Каждый разговор, причём с кем угодно, неизбежно переходит на тему инопланетян. И ладно бы, обращались к нам за разъяснениями и обсуждали бы адекватно. Так ведь нет! Изо всех щелей, как тараканы, повылезали мракобесы со своими проповедями и накачивают народ темами по поводу иноземного вторжения. У меня больше нет никаких сил. – Пол раскинул руки, немного сполз по спинке дивана и демонстративно закрыл глаза.
Ричард Симпсон подпёр свою голову и устало вздохнул. Мир действительно сильно изменился за последние дни. Прошедшая пять дней назад мировая пресс-конференция, на которой перед мировой общественностью были продемонстрированы все данные, касающиеся «Бродяги», буквально взорвала всё человечество.
– Ладно, – произнёс он. – Всё когда-нибудь кончается. Пройдёт какое-то время, и мир снова успокоится. Лучше расскажи, что с подготовкой миссии «Гермеса»?
– Ребята на МКС уже почти закончили. Мы связались с русскими и нашими коллегами из Китая в КНКУ, пришлось провести целую международную конференцию. На ней утвердили план по преобразованию нашего общего спутника для исследования транснептуновых объектов в зонд для перехвата.
– А это реально будет проделать на орбите? У нас, считай, каждые сутки на счету, орбита Гермеса по определению будет нестабильна. Предположим, апогей с его скоростью у него выйдет хороший, но орбита получится очень вытянутой, и в перигее он каждый раз будет тереться о верхние слои атмосферы, то есть сбрасывать скорость…
– Всё вполне реально. Аналитики в срочном порядке перепрошивают борткомпьютер «Гермеса», а в русском Агентстве работают с начинкой аппарата, в том числе над проблемой с манипуляторами – приходится модифицировать все подвижные элементы зонда для надёжной состыковки с «Бродягой». Первичные инструкции по монтажу уже выслали астронавтам на орбиту.
– Ладно, вникать в подробности сил у меня уже нет. А есть уже план самой миссии по спуску «Бродяги» с орбиты?
– В принципе, да. Когда «Бродяга» выйдет на стабильную орбиту, наши ребята отстыкуют «Гермеса» от МКС. Зонд начнёт понемногу его догонять, и через восемь с половиной витков «Бродяга» подойдёт вплотную к «Гермесу». Тогда он начнёт программу по его перехвату, после чего включит тормозные двигатели и в жёсткой сцепке с объектом упадёт в атмосферу.
– Падение в атмосферу… – поморщился Ричард.
Пол пожал плечами.
– План проработан до мелочей, – сказал он. – Чтобы избежать повреждений «Бродяги» при трении о воздух, «Гермес» начнёт торможение уже в мезосфере. Первые парашюты вытянутся ещё тогда, когда скорость объектов будет близка к первой космической. Примерно при десяти-пятнадцати Махах дополнительно включится небольшая реактивная ступень, которая затормозит падение зондов и превратит их в просто очень быстрый спуск. Главные же парашюты вытянутся уже при вхождении в стратосферу… в общем, надеюсь, посадка будет максимально мягкой.
– Ладно, понял. А со скоростями накладок не возникнет?.. Скорее всего, менять орбиту спутника придётся прямо по ходу развития событий. Тем более, что этот зонд был предназначен для полёта к Облаку Оорта, а не орбитального перехвата, и я не до конца уверен в том, что он сможет достаточно жёстко захватить объект более трёх метров в диаметре. Ваши ребята справятся?
– По поводу корректировки проблем не будет. На зонде стоит очень высокоточная аппаратура, и в случае любой непредвиденной ситуации «Гермес» сможет выйти на пересечение с «Бродягой». Другое дело – сама стыковка, вернее, «сцепка». На «Гермесе», как Вы помните, есть манипуляторы для захвата мелкогабаритных объектов. Сейчас над ними колдуют наши астронавты, чтобы приспособить их для возможности удержания более крупного тела неправильной формы. Разумеется, на практике могут, конечно, возникнуть и различные трудности, но мы стараемся просчитать все подобные вероятности… Эх, жаль, что у нас не осталось ни одного самого завалящего «Шаттла»!..
– Ну кто же знал? – развёл руками Пол – У Китая, кстати, тоже нет в наличии никаких подходящих по размеру кораблей. С русскими мы связывались, но их таинственный новый супер-«Союз» пока существует лишь на бумаге, а все «Бураны» сгнили в ангарах ещё задолго до того, как мы окончательно отказались от «Шаттлов».
– Мда, если так подумать, то было бы неплохо держать на такой случай какой-нибудь корабль под парами… – задумчиво проговорил Ричард.
– Такой – это какой? – поинтересовался его секретарь. – На случай пролёта мимо инопланетного корабля?
– Ладно, – махнул рукой Ричард. – Давай-ка лучше ещё раз пройдёмся по плану захвата.
Спустя несколько дней «Бродяга» на скорости чуть более восьми километров в секунду пересёк линию земной орбиты, пролетев почти в тысяче километров перед планетой, и, немного замедляясь, начал отклоняться. Пролетев по широкой дуге, объект немного отдалился от Земли, затем развернулся, описал широкую параболу и начал своё вращение вокруг планеты на вытянутой орбите.
Миссия «Гермеса» стартовала. Астронавты орбитальной станции запустили зонд, и началась корректировка его орбиты.
Теоретики из центра полётов НАСА отследили максимально точные орбитальные данные «Бродяги», и теперь оставалось только ждать.
Ричард Симпсон снова прохаживался вдоль компьютерных мониторов аналитического центра, поглядывая на экраны и спрашивая иногда, что происходит с зондом в данный момент.
– Так… отделение от состыковочных панелей…
– Переход двигателей в автономный режим…
– Начало продувки… Отладка системы наведения…
В напряжении прошло примерно полчаса. Наконец аналитики объявили, что орбита является удовлетворительной и дальнейшую корректировку смогут завершить бортовые системы по ходу движения.
– Теперь ждём 11 часов и начинаем операцию по захвату объекта, – повернулся в сторону начальника Генри Сименс и, расцепив бледные руки, напряжённо выдохнул.
– Мы с вами становимся свидетелями уникального события. Этот момент войдёт в историю всего человечества как первый официальный контакт с иноземной цивилизацией! Меньше чем через полчаса наш зонд, находящийся на одной орбите с инопланетным объектом, состыкуется с ним и спустится на землю, чтобы позволить нам провести его подробные исследования. Весь мир замер, наблюдая за тем, как развиваются события в центре управления полётов! – исходился слюной диктор, и Пол, устало вздохнув, отключил радио.
Далеко не все каналы и печатные издания сохраняли подобную объективность. В одной из газет была опубликована заметка какого-то фантаста, который считал, что этот зонд – не что иное как межпланетный корабль пигмеев-колонистов; особой популярностью и уважением в обществе пользовалась мысль о начале инопланетного вторжения. Кто-то полагал, что никакого зонда вовсе не существует и это подделка учёных, сфабрикованная для привлечения интереса к своей деятельности и роста финансирования.
С пафосной речью выступил Папа римский, в обтекаемых фразах призывая католический мир к смирению и готовности к любым неожиданностям. В городах устраивались обширные демонстрации, работа учреждений и контор приостановилась – все знали, что совсем скоро люди встретятся с инопланетным аппаратом, и постоянно листали всё время обновляющиеся сводки различных таблоидов. То тут, то там вспыхивали митинги, правительство обвиняли в фальсификации и попытках отвлечь общественность от других проблем, подпольные лидеры сомнительных движений призывали граждан раскрыть глаза и увидеть правду. Бывшие диванные фантасты и любители стареньких космо-боевиков очень оперативно переквалифицировались в безумных пророков, собиравших целые армии школьников, проповедуя идеи о том, что на самом деле к Земле летит целый инопланетный флот, и совсем скоро наступит апокалипсис.
В то время, как весь мир понемногу сходил с ума и заражался безумием, в Хьюстоне кипела работа. Аналитики и техники сбились с ног – давненько не приходилось решать такие объёмные и сложные задачи в столь короткий срок. Права на ошибку ни у кого не было, второго такого шанса просто не будет, ведь при расстыковке «Гермеса» с «Бродягой» после включения тормозных двигателей «Бродяга» бы непременно сгорел в атмосфере. Это понимали все, и напряжение в ЦУПе достигало апогея. Кофейные автоматы не успевали заправлять. Аналитики, учёные, конструкторы и инженеры космического агентства работали круглосуточно, спали прямо на своих рабочих местах.
Ричард, державшийся в последние дни исключительно на кофеине, с мешками под глазами притащился в набитый до отказа центр управления полётов. Все, кто не занимался расчётами, смотрели на многочисленные экраны и дисплеи, отслеживая происходящие события и отпуская негромкие комментарии.
– Одна минута до начала захвата, – произнёс в микрофон Генри Сименс. Зал оживился.
– Расстояние до объекта – полтора километра, – сказал Генри и нажал какую-то клавишу на блоке управления. – Начинаем подготовку средств захвата.
Это означало, что на «Гермесе» активировались подвижные части его захватывающих элементов, изготавливаясь для осуществления стыкования.
– Расстояние до объекта – тысяча метров, – произнёс Генри Сименс. Процесс подготовки был завершён.
Два куска металла, до смешного крошечные по сравнению с Землёй, в абсолютной тьме и тишине мчались на высоте нескольких сотен километров над её поверхностью со скоростью свыше тридцати тысяч километров в час, медленно догоняя друг друга.
– Расстояние – пятьсот метров.
Были включены маленькие двигатели торможения, и скорость «Гермеса» стала резко падать. Обратная перегрузка была более чем десятикратная. Теперь корректировка курса проводилась примерно двести пятьдесят раз каждую секунду борткомпьютером, который постоянно подправлял направление полёта и удерживал аппарат с помощью маневровых мини-сопел нацеленным точно на «Бродягу». К моменту, когда расстояние между зондами сократилось до ста метров, скорость сближения упала уже до примерно десяти метров в секунду.
Весь персонал НАСА следил за показаниями телеметрии. Вот-вот должна была начаться состыковка. Данный этап запустился бы и автоматически, как только расстояние между объектами стыковки станет меньше, чем три метра, но Генри Сименс всё равно держал руки на элементах ручного управления, готовый в случае отказа автоматики переключиться на них с автоматического режима.
– Началась автоматическая стыковка, – выдохнул Генри и опустил руки с джойстиков на брюки. Затем снова поднял их и сцепил бледные пальцы на уровне груди, не отрывая глаз от дисплея.
Где-то на расстоянии примерно одиннадцати тысяч километров от Хьюстона полуторатонный зонд «Гермес» на скорости около десяти сантиметров в секунду мягко врезался в «Бродягу», одновременно сомкнув на нём свои стальные элементы.
Захват произошёл. Теперь оба тела оказались в жёсткой сцепке и двигались по единой орбите, понемногу закручиваясь от ударного импульса.
– Выполняется проверка сцепки, – произнёс Генри Сименс и запустил проверочную программу. Зонд включил поворотные сопла и несколько раз провернулся вокруг своей оси сначала в одну, потом в другую сторону. «Бродяга» держался прочно.
– Начинайте первый этап спуска с орбиты, – сказал наконец Ричард, кивая Генри. Тот сразу же скомандовал:
– Включить систему лунной ориентации!
Находящийся на тёмной стороне Земли «Гермес» быстро уловил одним из своих многочисленных оптических визиров яркий свет Луны и начал вращение по фиксированной оси. Как только второй «глаз» оказался направлен точно на Вегу, двигатели ориентации отключились, а зонд вместе с захваченным объектом оказались развёрнуты точно против своего вращения вокруг Земли.
– Включить тормозные двигатели!
В противоположную движению состыкованных объектов сторону сработала мощная реактивная струя. Скорость полёта объектов начала резко падать, и уже через несколько секунд стала ниже первой космической. Теперь импульса тел уже не хватало на то, чтобы постоянно ускользать от земной гравитации и находиться в постоянном падении, удерживаясь на орбите; оба зонда начали стремительно приближаться к Земле, разгоняясь с каждой секундой.
Началось медленное вхождение в атмосферу. Хотя номинально атмосфера Земли простирается примерно на тысячу километров в высоту (астрономы же обычно ведут отсчёт космоса уже со ста километров), почти весь воздух сконцентрирован в пределах десятка километров от земной поверхности, так что на данном этапе падение состыкованных зондов почти не замедлялось разряженными газами.
Прошла минута. Индикаторы стали показывать разогрев.
– Температура начинает плавно возрастать, – произнёс Генри. – Приближается стратосфера.
Был выпущен маленький контрольный парашют, который должен был замедлить падение и не допустить хаотичное вращение аппаратов. На скорости около пяти-шести километров в секунду состыкованные аппараты, всё сильнее разогреваясь, наконец вошли в высокие слои, и тут же сработала система реактивного торможения, стремительно снижая скорость падения.
– Разогрев в пределах нормы… – негромко проговорил Генри, не отрывая глаз от многочисленных экранов.
Считанные секунды, и аппараты окунулись уже в толщу плотной атмосферы. Почти сразу среагировали системы конечного торможения, выбрасывая три огромных парашюта.
Несколько секунд сигнала не поступало. Наконец, радиоантенна, установленная на стропах главного парашюта, передала слабый сигнал.
– «Гермес» осуществляет плавное падение на скорости примерно 10 метров в секунду, – выкрикнул кто-то из радиотехников.
– Запросите геолокацию, – быстро скомандовал Ричард.
Дальше пошли длительные минуты ожидания, пока зонды опускались к самой поверхности. За несколько секунд до касания сработала последняя тормозная ступень, перпендикулярно к Земле выбрасывая всё оставшееся в баках топливо и сводя скорость падения практически к нулю. На долю секунды «Гермес» завис в воздухе, не достигнув до земли примерно двух метров, чуть качнулся вбок и резко обрушился на какую-то поляну рядом с шоссе.
– Мягкая посадка, – спустя несколько мгновений отрешённо произнёс Генри Сименс и посмотрел на коллег. Зал тут же отозвался громкими криками радости и аплодисментами.
Все кинулись поздравлять друг друга, а Ричард подошёл к Генри:
– Нам нужно как можно скорее организовывать спасательную операцию, – сказал он сквозь окружающий шум.
– Они уже должны выезжать, – громко прокричал Генри. – Я только что отправил полученные координаты.
На следующий день в один из исследовательских ангаров НАСА въехал крытый грузовик, сопровождаемый несколькими автомобилями с тонированными стёклами. Для того чтобы разместить объект, из центрального ангара были убраны почти все разрабатываемые в данный момент агрегаты и аппараты; сотрудники всех отделов столпились рядом со входом.
Наконец, автомобиль остановился рядом с подготовленным помостом. Несколько сотрудников НАСА выскочили из его кабины и начали раскрывать задние двери грузовика. Все присутствовавшие инстинктивно подались вперёд, стараясь разглядеть что-либо в тёмном пространстве кузова.
Задвигались лебёдки, приводя в действие погрузочную платформу, и из глубин грузовика начало медленно выступать какое-то непонятное тело.
Все резко выдохнули. Это был «Гермес», сильно повреждённый в атмосфере, с безжизненно висевшими белыми куполами парашютов.
Аппарат продолжал выползать из кузова, и наконец все увидели нечто, зажатое стальными манипуляторами «Гермеса». Это было продолговатое тело металлического цвета, покрытое пылью и радужными разводами от резкого перегрева. В две стороны смотрели какие-то погнутые экраны матового цвета, покрытые разводами, напоминавшими битое стекло.
– О боже, – проговорил Лори Болден. – Я до этого момента и не осознавал, что же мы такое изловили.
– Я и сейчас это не очень понимаю, – так же тихо пробормотал ему в ответ Ричард Симпсон.
– Что ещё? – деловито спросил Лори Болден.
Ричард разложил ряд документов на столе перед собой.
– Техники продолжают вскрывать корпус. Сплав точно не определён, но, похоже, там очень много титана и алюминия. Маршевые двигатели на объекте отсутствуют; вероятно, была изначальная ступень, которая вывела зонд на нужную траекторию и отсоединилась за ненадобностью. В боковых частях есть небольшие раструбы – вероятно, это маневровые, возможно, ими бортовая система могла контролировать полёт зонда на различных этапах полёта, в том числе, и на подлёте к Земле. Впрочем, пока об этом ещё рано говорить.
– Так, ладно. А какие соображения по поводу боковых плат?
– Солнечные батареи, как мы и предполагали. Сильно битые и, судя по всему, уже очень давно вышедшие из строя. Там почти такая же электросхема, как и на нашей МКС.
Лори Болден покачал головой.
– Что такое?…
– Мы даже не представляем, кто и откуда послал нам этот зонд, но уже знаем, что эти гуманоиды знают электричество и разбираются в постоянном токе. Поразительно.
– Кстати, о гуманоидах. Размеры зонда сопоставимы с размерами наших аппаратов, поэтому аналитики предполагают, что средний рост представителей цивилизации-отправителя схож с человеческим.
– А можно ли признать их антропоморфными?
– С уверенностью, нет. Однако этот зонд очень напоминает любое наше устройство, и сложно представить себе какого-нибудь спрута, собирающего такой аппарат. Впрочем, оставим этот вопрос для биологов.
– Так. А что по поводу несущей информации? Вы что-то говорили об этом.
– Да… Мы обнаружили капсулу из тонкого металла, с пристёгнутой крышкой. С ней пришлось повозиться – тем более, что все манипуляции с «Бродягой» приходится осуществлять дистанционно в специальной вакуумной камере – но в конце концов мы разобрались в этих инопланетных премудростях и смогли вскрыть её. Внутренность капсулы представляла собой безвоздушное пространство с большим количеством тонких посеребрённых пластин и небольшой полый платиновый цилиндр.
– И что это, по-вашему, такое?
– Пока сложно сказать. На пластинах были обнаружены остатки каких-то химвеществ; одним из специалистов было высказано предположение, что нам отправили пачку фотографий.
– Серьёзно?! – руководитель космического агентства подался вперёд от возбуждения. – И там на них что-нибудь видно?
– Абсолютно ничего. Если что-то и было, то наши адресанты не рассчитали устойчивость покрытия к космической радиации – за неимоверно долгие годы полёта она начисто сожгла все изображения. Там только пустые пластины.
Лори Болден стукнул кулаком по столу:
– Чёрт! Ладно, продолжайте работу с другими устройствами. По поводу осторожности я, конечно, напоминать вам не буду, но хочу вас попросить воздержаться от каких-либо комментариев о своей работе перед представителями прессы. Я знаю, что они разбили бивуак рядом с нашими ангарами и регулярно предпринимают вылазки, но вы не должны поддаваться на их провокации. Это уже моя забота, и любая информация в СМИ в любом случае должна предварительно проходить через Болдена.
– Конечно, сэр, – кивнул головой Ричард, поднимаясь.
Джейкоб Картер уныло сидел в своём шезлонге, глядя на небо. Из-за плотных туч звёзд было не видно, но астрофотограф всё равно смотрел вверх с какой-то опаской.
– Боже мой… – проговорил он, устало закрывая глаза и поднося к губам банку с пивом.
Какая находка, какое открытие в астрономии – да и в любой другой науке – могло бы сравниться с тем, что обнаружил Джейкоб? Разве это не мечта любого астронома, любого учёного? Да и, по сути, обнаружить следы инопланетной цивилизации – разве не к этому, скрыто или явно, стремилось человечество последние десятилетия? Лучше всего такое желание землян вступить в контакт с представителями чужих цивилизаций продемонстрировано золотыми пластинами «Вояджеров» и «Пионеров»… так почему же теперь Картер испытывает такое странное чувство пустоты?
Немного поёрзав в шезлонге, Картер сам себя одёрнул: не пустоты, а самого настоящего страха. А ведь как удобно было быть единственными разумными существами во Вселенной!..
Что же теперь будет? Раз с нами смогла связаться одна раса – сможет связаться и другая… а кто-то, возможно, нанесёт и визит. Кто знает, каков современный уровень развития существ, отправивших к Земле свой исследовательский зонд ещё несколько десятков тысяч (ну или сколько там?!) лет назад?
Ни новая должность начальника отдела, ни солидный гонорар от руководства НАСА и почётное членство в различных обществах и клубах, ни участие в популярных телепрограммах и вечерних шоу как первооткрывателя «гостя из иных миров» не доставляли Джейкобу радости. Более того, астрофотограф больше не мог снимать небо – это занятие наскучило ему и стало казаться уже каким-то бессмысленным.
И хотя в этом Джейкоб не признавался даже себе, всё чаще астроном ловил себя на мысли, что больше всего ему хотелось бы, чтобы всё было как раньше – когда были только мы, люди, всесильные и единственные в своём роде.
– В общем, ситуация такая, – начал свой доклад Грегори Мейсон, как только Ричард вошёл в отдел. – На «объекте А» …
– Где? – не понял тот.
– «Объект А». Это рабочее название платинового цилиндра, извлечённого из капсулы «Бродяги».
– Понятно. Продолжай.
– Так вот, на нём мы обнаружили микроскопические борозды.
– Так, – задумался Ричард. – И какие у вас возникли предположения?
– Вы помните, что мы отправляли с «Вояджером»? – неожиданно спросил начальника Грегори.
– Ну да, – удивился Ричард. – Золотую пластину, диск…
– Вот именно, – значительно поднял палец теоретик. – Мы решили, что платиновый цилиндр – не что иное, как аналог нашего золотого диска с записями приветствия и звуками Земли. Сам по себе он очень похож на объёмную пластинку для допотопного граммофона.
– И вам удалось что-нибудь получить?
– Пока нет. Но мы уже начали разрабатывать проигрыватель для этого устройства.
Ричард Симпсон устало провёл ладонью по своим волосам.
– Господи, – проговорил он. – Я бы никогда не подумал о том, что буду заниматься такими вещами.
– Это ещё не всё. Техники извлекли из корпуса начинку и начали анализ внутреннего оборудования. Среди прочего на борту имелось нечто вроде камеры – оптическая труба с присоединённой платой, на которой предположительно находится цифровая матрица. Вообще, весь зонд покрыт микротрещинами, часть деталей износилась, в частности, металл местами сильно повреждён от микрометеоров и различных частиц, поэтому далеко не всегда удаётся точно восстановить назначение той или иной детали.
– А что по поводу радиопередатчика? Мы можем установить, откуда прилетел зонд?
– Работаем над этим. Сейчас предполагается провести радиоуглеродный анализ внутренних частей корпуса для точной датировки аппарата. Далее по направлению и скорости движения мы вычислим исходное положение зонда.
– Сколько на это потребуется времени?
– Я думаю, не больше, чем день-два.
– У нас есть свежие новости, – сказал вместо приветствия Ричард.
Лори Болден посмотрел на него исподлобья:
– Пришли данные анализа?
– Лучше, – улыбнувшись, ответил Ричард Симпсон. – Наши парни взломали микросхему. Она построена не на кремниевых пластинах, а на каком-то органическом пластике, но сути дела это не меняет. Мы теперь знаем программу этого зонда.
– Да-а? Ну и что же там? Порабощение человечества?
– Представьте себе, нет. Зонд стартует со своей планеты, летит к Земле, посылает радиосигналы и выходит на её орбиту. Затем происходит фотографирование планеты со всех ракурсов и сход с орбиты. После этого зонд должен был вернуться на свою планету. Правда, мы до конца не разобрались с коррекционными двигателями – судя по всему, остатки горючего, необходимого для возвращения зонда, за годы его странствий бесследно распались.
Лори Болден покивал:
– Отлично. То есть ты хочешь сказать, что мы запороли всю миссию наших собратьев по галактике? Прекрасное начало для межзвёздного сотрудничества. Президент будет доволен.
Ричард развёл руками:
– Ну кто же знал? Тем более что мы как хозяева планеты проявили себя вообще не очень-то гостеприимно. Вместо ответа на сигнал, начали разворачивать деятельность по тарану инопланетного зонда.
– А как вообще ему хватило бы импульса для возвращения? – удивился руководитель космического агентства. – Там ведь совсем крохотные баки.
– Пока самым разумным объяснением представляется значительно более продвинутая система прокачки топлива по сравнению с нашими технологиями, – пожал плечами Ричард. – Скорость выброса газов из сопел «Бродяги» гораздо выше, чем на любой нашей ракете, отсюда и чрезвычайно высокая тяга… В этой связи даже более интересно, каким образом «Бродяга» рассчитывал определить жизнь на Земле. Судя по программе, он планировал нам спустить капсулу с барабаном и пластинами прямо на поверхность – скорее всего, нам надо было просто ответить на той же частоте, что он сам излучал. Хотя тут программисты пока ещё разбираются.
– Спустить на Землю? – удивился Лори Болден.
– Да, тоже мутная технология, – согласился Ричард. – Капсула так и осталась на «Бродяге», а сама техника предполагаемого спуска тоже не ясна – скорее всего, парашюты, сделанные из более мягких материалов, чем корпус и прочие детали, распались в ходе путешествия…
Учёные ненадолго замолчали, представив, как при почти абсолютном нуле градусов, год за годом, столетие за столетием, покрывая астрономические единицы, световые года и парсеки, «Бродяга» упорно летит вперёд через пространство. Космическая пыль, микрометеориты, миллион различных опасностей и более или менее вероятных невероятностей угрожали ему, однако ведомый таинственной и невероятно мудрой программой зонд одолел все препятствия. Не стал чьим-нибудь спутником, не превратился в космический мусор.
Тысячелетия полёта переходили в десятки тысячелетий, и, наконец, «Бродяга» достиг Земли.
– … Ладно, не страшно, пошлём им новый зонд, ещё лучше прежнего – и со своим посланием, – сказал наконец Ричард. – Уверен, им будет приятно получить что-то более существенное, чем несколько фотографий с орбиты и слабую уверенность в том, что в Солнечной системе кто-то живёт.
Оба учёных предпочитали не вдаваться в вопрос о том, кто именно подразумевался под местоимением «им».
Лори Болден вздохнул.
– Делать больше всё равно ничего не остаётся. Ладно. Надо всё это переварить в голове, а пока продолжим исследования аппарата.
– Это Глизе 876 d, – уверенно произнёс Генри, пристально рассматривая какую-то диаграмму.
– Что, прости? – оторвался от отчёта аналитиков Ричард Симпсон.
– Зонд был отправлен с экзопланеты Глизе 876 d. Это одна из ближайших к нам планет, поэтому неудивительно, что наши собраться решили отправить свой зонд в сторону Земли.
– А почему Земли, а не Юпитера, например? Он же больше похож на Глизе; если я не ошибаюсь, она раз в семь-восемь больше нас по массе.
– Не знаю. Вполне возможно, что их технологии позволяют провести анализ атмосферы на таком расстоянии лучше, чем это можем сделать мы. Мы и сами-то совсем недавно научились достаточно уверенно открывать экзопланеты…
– И сколько до неё?
– Пятнадцать световых лет. При крейсерской скорости «Бродяги» это будет что-то около сорока двух тысяч лет полёта.
– Так… А что даёт датировка?
– Здесь всё хуже. Радиотехники говорят, что зонду точно не меньше тридцати тысяч лет и не больше сотни, но сузить эту область невозможно из-за длительного действия радиации на зонд. Он слишком долго был в открытом космосе. Но это подходит под версию с миссией с Глизе!
Ричард наморщил лоб.
– Я помню, когда только открыли Глизе – а это была одна из первых открытых экзопланет – все сразу начали кричать, что там может быть жизнь. Неужели правда?..
– Тебе нужны другие доказательства?
– Да нет… – устало вздохнул Ричард. – Я просто не уверен, что теперь, после стольких лет поиска, когда мы наконец-то получили, казалось бы, неопровержимые данные о наличии инопланетного разума, я чувствую себя счастливым и довольным. Ты знаешь… скорее наоборот. Какая-то тревога…
Ричард бросил взгляд на Генри и увидел в его глазах абсолютно те же эмоции.
– Да уж, это надо осмыслить, – негромко ответил Генри. – Я тоже пока не привык. Но, похоже, мы и вправду не одиноки…
– Само по себе устройство интегральных плат очень интересное, – начал Грегори. – Очевидно, что цивилизация на Глизе существенно обогнала нас в своём техническом развитии, однако отдельные узлы нам представляются достаточно примитивными. Вот, например, диодные мосты на микросхемах…
– Погоди, – перебил его Ричард. – Ты сказал, что вы до конца разобрались в программе «Бродяги». Что там нового?
– Мы отследили его маршрут по данным компьютера, вернее, его показателей. Исходя из траектории, он стартовал с Глизе 876 d и полетел в сторону Земли для выполнения своей миссии по обнаружению разумной жизни. Есть, правда, один момент, который мы ещё не разрешили – странное устройство, аналога которому нет на наших зондах. С ним мы ещё будем разбираться.
– Ладно. – Ричард отложил карандаш в сторону. – Факт № 1: на Глизе есть жизнь. Вернее, точно была тысяч эдак сорок лет назад. Факт № 2: с их стороны была попытка вступить в контакт с нами. Вывод: исходя из элементарной межпланетной вежливости, мы должны направить в направлении к Глизе свой зонд. Возражения?
Генри Сименс поднял руку.
– Мне кажется, что ждать сорок тысяч лет, пока наш зонд долетит к Глизе, не вариант. Тем более что я не уверен, сможем ли мы достигнуть таких скоростей и такой воистину снайперской точности, как у «Бродяги». Вернее, уверен, что не сможем – даже «Бродяга», и тот, судя по всему, не раз корректировал свой маршрут по ходу полёта. И потом ещё сорок тысяч, чтобы получить ответ. Есть возможность более быстрой связи – радиосигнал. Мы можем для начала элементарно продублировать записанный нами сигнал «Бродяги» и послать на Глизе. Он пролетит туда за 15 лет, так что ещё на нашем с вами веку мы получим ответот наших соседей!
Лори Болден кивнул:
– Принимается, надо будет связаться с аналитиками, занимающимися расшифровкой радиопослания. Возложим это дело на них.
Секретарь Ричарда задумчиво и отрешённо сидел на собрании, молча подперев щёку рукой.
«Поразительно, сорок с лишним тысяч лет эта штуковина летела в абсолютно пустом пространстве, чтобы долететь до нас, – думалось ему. – Это же такой огромный срок, что нам его просто не представить…»
Мировой энтузиазм сказывался буквально во всём. Казалось, что даже люди на улице стали более приветливы и уже меньше старались оттоптать ноги друг другу в автобусах.
Всемирные конфликты, кризисы и противостояния теперь казались какими-то мелочными, более того – недостойными землян, внезапно оказавшихся объектом внимания чужой цивилизации. Люди, возможно, впервые за всю историю своего бытия стали с удивлением осознавать, что все они – человечество, единая семья, живущая на одной планете, и те, кто может в любое время лично прилететь и вступить с ними в контакт, именно так и будут их воспринимать – без каких-либо разделений по странам, убеждениям, расе.
То, что всегда всем казалось фантастикой, сбылось. Теперь никто уже не мог взглянуть на ночное небо так, как раньше, видя лишь холодный и безжизненный блеск звёзд.
– Я тут кое-что прикинул, – сказал Генри. – Если взять окружность с радиусом в 15 световых лет – как до Глизе – и построить сферу, то получается, что на почти полторы тысячи кубических световых лет приходится примерно две формы разумной жизни. Грубовато, конечно, но определённая логика есть, согласен?
– И что? – ответил Ричард, уже не ожидая ничего хорошего.
– Тогда получается, что в одной только нашей галактике планет с разумной жизнью многие миллионы, а в обозримой вселенной – квадриллионы.
– Генри… Ты знаешь, я и так уже никогда не смогу по-старому посмотреть на звёзды. Теперь, когда я стою с биноклем у себя на веранде, мне всё время кажется, что с каждой звезды на меня кто-то смотрит. Ужасное чувство, если честно. Пока мы были одни во вселенной, я чувствовал себя куда уверенней…
И оба учёных вздохнули.
– Вы уже слышали обращение президента Франции? – спросил Пол Ричарда Симпсона, бросая на стол сложенную вдвое газету, ещё пахнущую типографской краской. – Он предлагает какую-то невероятную идею по отправке криокамеры с человеком к нашим галактическим соседям.
– Нет, и мне уже надоели все эти дурацкие речи. Что там с радиоцентром?
– Сигнал был отправлен. Работы по дешифровке продолжаются. Техники также рассчитывают характеристики зонда для отправки к Глизе, уже была создана международная рабочая группа из теоретиков НАСА, русского Агентства и КНКУ. В ближайшие несколько лет мы отправим огромный зонд с большим количеством самой разнообразной информации на множестве носителей, а также запасом топлива для самостоятельного маневрирования и корректировки маршрута в течение всего многотысячелетнего полёта.
– Я не уверен, что такая миссия увенчается успехом, – покачал головой Ричард. – Мы никогда не делали ничего подобного. Сам знаешь, у нас иногда спутник и до соседней планеты не долетает, а мы собираемся отправить зонд в другую звёздную систему.
– Да, а что с ним случится? Будет себе лететь в межзвёздном пространстве…
– Ну про первый «Вояджер» мы тоже так думали. А в итоге всего через пятьдесят с малым лет после запуска – смехотворно малый срок! – совершенно неожиданно для всех какой-то жалкий астероид пролетел перед самым носом нашего зонда и сделал его своим спутником. Скажи спасибо, что попросту не размазал в металлическую стружку. Кто даст гарантию, что такое не произойдёт снова?
– Такое случается один раз на миллион. И потом, сейчас у нас совсем другой уровень техники! Мы можем установить очень мощный компьютер, который будет точно просчитывать траекторию полёта на многие годы вперёд и в случае любой подобной ситуации совершит все необходимые манёвры, используя топливо зонда. Я, правда, стал задумываться немного о другом…
– О чём же? – спросил Ричард.
– Мы примерно представляем, каков был уровень развития цивилизации на Глизе около сорока тысяч лет назад. Но что там сейчас? И что там будет, когда долетит наш зонд? И вообще мы затрагиваем только сугубо техническую сторону вопроса, а если подумать о возможной политической, социальной системе, о том, как меняется общество на протяжении даже столетий…
Ричард провёл ладонью по холодному лбу.
– Да, это действительно очень сложно представить себе… Кстати, а как обстоит дело с радиосигналами? Что мы можем выжать из них?
– Дайте время, в отделе работают день и ночь. Аналитики сказали, что уже обнаружили несколько однотипных групп в общем радиошуме и смогли даже выделить единичные сигналы. Я уверен, что в самое ближайшее время у нас уже будут конкретные ответы, – ответил Ричарду его секретарь и направился к выходу.
Была уже глубокая ночь. Ричард Симпсон сидел в своём кабинете, засыпая над отчётом техников по поводу зонда «Глизе-1», и поэтому не услышал, как бесшумно открылась дверь, и какая-то серая тень проскользнула в помещение.
– Кто здесь? – спросил он, услышав шаги.
– Это я, Генри, – отозвался учёный каким-то странным голосом и сел на стул рядом с рабочим столом Ричарда, попав в освещённое лампой пространство. Только тут Ричард увидел, что его сотрудник выглядит каким-то потерянным.
– Тебе надо больше спать, – заметил Ричард. – Это ни к чему хорошему не приведёт. Ты уже сделал всё, что мог, а теперь оставь эту работу астрофизикам и техникам…
– Скорее историкам и археологам, – негромко отозвался Генри, отрешённо глядя куда-то в сторону.
– В смысле? – не понял его Ричард, переворачивая очередную страницу отчёта.
– В прямом. Техники вскрыли и разобрались в назначении того приспособления внутри «Бродяги», помнишь? Так вот, это что-то вроде его «чёрного ящика». Он записывал все действия, произведённые зондом, в течение всей его миссии.
– Ну и что же?
– И то. Мы смогли определить точную длительность полёта и выполнение зондом своих задач на разных его этапах. С точностью до нескольких лет.
– Так и что же? Я тебя не понимаю, что…
– Вы знаете, сколько наш так называемый «Бродяга» находился в полёте? Вовсе не сорок два тысячелетия, нет.
– Как это? А сколько же?
– Восемьдесят четыре. И согласно программе полёта, ровно неделю назад его миссия полностью была завершена.
Ричард Симпсон медленно отклонился от стола и поднялся на ноги. Воротник давил горло и не давал дышать.
Учёный развернулся и кинул взгляд на окно. Там, в чистом августовском небе, уже горели россыпи ярких звёзд. Далёких, таинственных… и бесконечно мёртвых.
Ри-чен медленно пробирался сквозь заросли высокой травы, стараясь ступать по мелководью как можно тише. Если ему удастся поймать хотя бы ещё одну такую же крупную рыбину, как утром – то сегодня можно будет забыть об охоте. И наконец-то, впервые за много дней, все они смогут отдохнуть – и Кац, и Адис, и Стун, который вообще уже слишком стар для охоты и большую часть времени проводит с Адис у костра, помогая с разделыванием шкур и поддержанием огня.
Заточенная палка беззвучно взвилась в воздух, на мгновение зависла и молнией стремительно обрушилась в воду, пригвоздив ко дну длинную щуку. Торжествуя, Ри-чен издал победный клич и прыгнул в воду, прижимая животом ко дну свою добычу.
– Эухиии! Баррра! – громко закричал охотник, оглашая лес своим зовом. Где-то вдалеке раздались ответные возгласы:
– Эухуу! Иуу!!
Ри-чен подхватил щуку под жабры и, пригнувшись, быстрым бегом направился в сторону, откуда донёсся крик.
Язык, на котором Ри-чен общался со своими соплеменниками, был крайне прост. Складывался он из нескольких десятков звуков, подкрепляемых жестами и интонацией; каждый отвечал за какой-то предмет или абстрактную категорию.
– Радость? – вопросительно поглядела Адис на охотника, поднявшегося на невысокий пригорок, где находилась их стоянка.
– Да, еда! – громко воскликнул Ри-чен и бросил щуку на большой плоский камень рядом с кострищем.
– Радость! – согласно кивнули Стун и Адис, глядя на добычу, после чего Стун направился к хижине за острым камнем, чтобы разделать щуку. Ри-чен устало опустился на одну из постеленных перед огнём шкур.
– Как? – кивнула в сторону камня Адис, подсаживаясь рядом с Ри-ченом.
– Здорово! – весело мотнул головой охотник. – Река. Иду, копьё! – Ри-чен не удержался, вскочил и начал показывать, как он крался вдоль реки, потрясая воображаемым копьём.
«Рыба. Радость, еда, хорошо», – думал Стун, счищая со щуки чешую куском кремния.
Мысли Стуна, как и его соплеменников, не отличались глубиной, однако при последовательной связке различных категорий ему подчас удавалось продумывать довольно сложные логические схемы. При этом, хотя выразить языком свои выводы Стун никогда бы не смог, сам охотник хорошо понимал, что он имеет в виду. Сейчас, например, Стун мечтательно подумал о том, что если и Кац принесёт что-нибудь – то сегодня впервые за много дней они смогут наесться досыта, и даже останется немного закусить перед сном.
Однако иногда, как правило, перед сном, в голове пожилого охотника начинали метаться обрывки каких-то непонятных воспоминаний, образов, которые сознание Стуна воспринять не было способно – и тогда он начинал беспокойно ворочаться под шкурами, пытаясь прогнать беспокойные мысли прочь.
Так случилось и сейчас. Покончив со щукой, Стун медленно отложил камень в сторону и опустил руки на свои колени.
Перед глазами Стуна вдруг появился белый и чрезвычайно яркий свет. Какие-то громкие и непонятные шумы наполнили голову охотника… Казалось, ещё чуть-чуть, и Стун вспомнит что-то очень важное – но нет. Как и во все прошлые разы, мысли охотника так же внезапно успокоились, оставив в покое его первобытный рассудок.
Стун медленно поднялся, тщательно вымыл в реке руки от склизкой чешуи и понёс добычу Ри-Чена обратно к костру. Взгляд его был задумчив и грустен одновременно.
Каким-то глубинным чувством – хоть он и не знал таких слов, чтобы объяснить это – Стун догадывался, что его беспокоит.
Его беспокоила неизвестность.
Неизвестность, о которой молодые головы его соплеменников, постоянно занятые мыслями об охоте и выживании, пока ещё не задумывались.
Его беспокоило то, что он не знал, что было с ним раньше. Стун помнил вчерашний день, день перед ним, день, когда их хижину затопило, день, когда от костра загорелся лес и им пришлось спасаться бегством; он помнил, что было в прошлый сезон жары, в прошлый сезон холода – но что было до этого, Стун не знал. Не помнил. Два сезона – и всё. Предел.
Слов в языке Стуна не хватало для осмысления этой проблемы, но внутренним чувством он догадывался, что ни Кац, ни Адис, ни Ри-чен также не помнят ничего, кроме их скитаний по этому лесу.
И вновь, и вновь охотник безмолвно спрашивал сам себя, что же за образы начали появляться у него в голове.
День пролетал за днём, и забот у небольшого племени было более чем довольно. Шкур всё ещё было недостаточно для периода холода, неумолимое приближение которого становилось всё заметнее.
В один из последних дней сезона жары Кац сидел рядом со Стуном, помогая ему затачивать дротик. Из прочных стволов молодых елей получались очень крепкие копья, но, чтобы ими можно было проткнуть крупную рыбину – или кролика, если повезет – их необходимо было заточить до невероятной остроты.
С учетом того что в распоряжении охотников были лишь куски кремния, дело предстояло довольно кропотливое.
Кац раскалил на огне кромку камня и с силой прошёлся по свежесрезанному стволу. Острая грань с шипением снимала дерево слой за слоем, превращая кусок древесины в орудие.
Стун, переворачивая на деревянной рукоятке свой кусок кремния в огне, посмотрел на широкий шрам на тыльной стороне своей ладони.
Охотник нахмурился.
Этот шрам был также одной из причин его волнений – его сознание смутно догадывалось, что сам по себе такой след на руке появиться не мог (хотя в этом Стун тоже уверен не был), но когда и как он появился – охотник не имел ни малейшего понятия.
Забыв про кусок кремния, Стун молча вглядывался в свою руку, беззвучно шевеля губами. Внезапно острая боль от ожога пронзила его ладонь – и охотник непроизвольно вскрикнул.
Кац удивлённо посмотрел на него:
– Что?
– Огонь, – буркнул Стун, показывая взглядом на свою руку.
– Плохо, – покачал головой молодой охотник, умудрившись выместить в этом лаконичном замечании одновременно сочувствие, удивление и предложение пойти отдохнуть и предоставить выполнить всю оставшуюся работу ему.
Стун мотнул головой.
– Нет, – ответил он. – Делаю.
Стун приготовился продолжить обтёсывать ствол, как вдруг он снова почувствовал боль в руке. С удивлением посмотрев на руку, охотник понял, что это за ощущение: его воспоминание о том, как он получил свой шрам.
Вновь в голове пожилого охотника закрутились непонятные образы.
Морщась и хмурясь, Стун смотрел на свою руку, пытаясь понять, что за картины возникают у него в голове.
Стун увидел, как он стоит посреди… чего? Что-то очень светлое… большое… и вдруг боль в руке. Огонь. Какой-то странный огонь – не такой, как в костре. Он…
Стун вдруг понимает, на что похож этот огонь. Он уже видел его несколько раз на небе. Только тут он был гораздо меньше, и…
Охотник уже не понимал, явь это или опять какой-то из его многочисленных беспокойных снов. Картинки в голове сменялись одна за другой, но что они означали, Стун понять не мог. Зато он знал другое: он вспомнил, как он здесь появился – они вышли из этой светлой пещеры.
Вскочив на ноги, Стун начал метаться из стороны в сторону вокруг костра, перепугав Каца, отложившего в сторону недоделанное копьё и в изумлении глядевшего на безумную пляску своего соплеменника.
Бессильно махнув рукой, Стун всхлипнул и вдруг сорвался с места, помчавшись вглубь леса, в сторону от реки, туда, где дымил огромный вулкан. Тяжело дыша, охотник мчался сквозь дремучие заросли, оправдывая своё имя: стун – шум, грохот.
Понятия времени и расстояния у Стуна и его собратьев не было или было совершенно смутным: как более-менее чёткая единица времени воспринимался один световой день, поэтому охотник не мог даже примерно представить, сколько времени он бежал по лесу. Наконец, окончательно выдохнувшись, Стун перешёл на шаг и вышел на открытую поляну.
Хватаясь за свою голову, Стун медленно брёл среди высоких зарослей. Ступни его были сбиты в кровь, а руки устало болтались у пояса. Бессильно сжимая и разжимая кулаки, охотник шёл, с шумом вдыхая и выдыхая воздух, что-то бормоча и периодически издавая горестные крики.
Зато охотник хорошо знал, куда ему надо идти – вверх, в гору, вдоль тоненького и извивавшегося между соснами ручейка, прямо по звериной тропе.
Пройдя так ещё какое-то время и вновь углубившись в чащу, Стун насторожился. Тут и там стали попадаться поваленные деревья, многие из которых были просто-напросто переломлены пополам. Удивлённо оглядывая изломанные в щепки толстые стволы, торчавшие из земли, охотник медленно продвигался вперёд, озабоченно оглядываясь.
И тут он её наконец-то увидел.
Пещеру. Ту самую, из своих видений.
И ту, откуда они все пришли.
Стун медленно и осторожно приблизился к ней и заглянул в круглый вход. Охотник с удивлением оглядел пещеру: подобных образований ему встречать ещё не приходилось. Боязливо глядя внутрь тёмного отверстия, Стун поднял руку и прикоснулся к стенке.
Стена была холодной и поразительно гладкой. Поверхность напоминала камень, но это явно было что-то совершенно другое.
Внезапно раздался тихий треск, как будто где-то в лесу сломалась сухая ветка, и перед глазами Стуна вновь вспыхнул тот же самый странный огонь – тот, который он уже видел в своих воспоминаниях.
Завороженно глядя перед собой, Стун слегка приоткрыл рот. Лишь едва мигнув, загадочный огонь снова исчез.
Не задумываясь, охотник протянул руку вперёд, чтобы дотронуться до места, порождавшего необычное голубое пламя – и в ту же секунду острые дротики пронзили её от пальцев до самого плеча, парализовав все тело. Яркие огненные брызги рассыпались во все стороны разноцветным водопадом, а в воздухе запахло каким-то незнакомым запахом. Стун замер на несколько мгновений, а затем как подкошенный рухнул на сырой мох.
Джи-Эр Тета медленно раскрыл глаза и, приподнявшись, сел на обломок скалы, обхватив голову и массируя виски. Голова гудела и стучала, а рука ныла так, как будто её пытались вырвать с корнем.
Мужчина огляделся – он находился рядом с их посадочным модулем. Похоже, это Замия.
Замия!..
Почему он ничего не помнит?
Сколько времени уже прошло? И какой сейчас уже период?
Джи-Эр нахмурился и заглянул в кессон. Стенки, панели и кнопки покрывала странная зеленоватая плесень.
Что здесь произошло? Где все остальные?
Мысли Джи-Эр путались. Ему вдруг вспомнился какой-то костёр, река, лес…
Тут только мужчина заметил, что он практически голый, не считая какой-то накинутой через плечо грубо выделанной шкуры. Что за наваждение?!..
Джи-Эр Тета бросился к люку, вывернул заслонку и втиснулся в капсулу. Встав боком, он понемногу продвинулся вперёд и занял широкое кресло с высоким изголовьем, после чего оглядел кабину.
Непонятная плесень покрывала ровным слоем практически все щитки и приборы.
Мужчина щелкнул большим тумблером.
Стены капсулы замигали разноцветными огнями, у потолка заискрились какие-то кабели. На различных табло появились и стали мигать различные символы.
– Отец! – громко позвал Джи-Эр, вглядываясь в большой экран перед собой. – Ты функционируешь? Что произошло? Каков статус миссии?
Экран прекратил мигать и отобразил какой-то график.
– Миссия завершена три Касивных периода назад, – донёсся откуда-то сверху металлический голос. – За это время Замия сделала два с половиной оборота вокруг своей звезды.
– Три наших периода! – воскликнул Джи-Эр, подскочив в кресле и ударившись головой о панель. – Три! Что произошло, Отец!? Флот летит сюда? Почему мы не проснулись согласно программе?
Голос так же бесстрастно продолжил:
– Полет проходил строго по плану. После покидания системы Касии экипаж был введен в анабиоз и находился в гиперсне в течение полутора тысяч оборотов Замии вокруг своей звезды. Все системы были в гибернации, реактор работал нормально, на минимальной мощности.
После выхода на высокую орбиту Замии, экипаж был выведен из гиперсна. Однако произошёл сбой. Мой анализ показывает наиболее вероятной версию анабиозной амнезии.
– Что?..
– Никто никогда не находился в анабиозе так долго, и в совокупности с длительным воздействием повышенной радиации у всех членов экипажа произошла полная амнезия, с абсолютной дисфункцией вплоть до базовых рефлексов. Возможно, ключевую роль сыграла сверхновая звезда, вспыхнувшая в нашем рукаве галактики примерно двести периодов назад, излучение которой непрерывно бомбардировало корабль в течение почти целого оборота Замии вокруг своей звезды.
Первые несколько дней экипаж находился на стадии новорожденных младенцев – практически слепых и не воспринимавших окружающий мир. Я давал императивные команды бортовым системам жизнеобеспечения, чтобы не позволить вам умереть от голода и жажды.
– Почему я ничего этого не помню??
– Вероятно, эти дни полностью стёрты из вашей памяти – вернее, они даже на неё не записывались, так как мозг ещё не привык вновь это делать. В таком состоянии уши способны различать только шумы, а глаза различают лишь контуры предметов. Посадка была произведена в автоматическом режиме, но при входе в плотные слои атмосферы сильно пострадал технический отсек. Пожар уничтожил практически все системы. К этому времени экипаж вновь приобрёл способность произносить звуки и самостоятельно шевелить частями тела и сразу же после отстрела люка покинул посадочный модуль в неизвестном мне направлении. До сегодняшнего дня я больше ни разу не наблюдал никого из членов экипажа.
Голос умолк, и Джи-Эр, оцепенев, молча глядел в пустое табло.
– На планете есть жизнь? Когда подан сигнал? – хрипло спросил он наконец.
– Мой визуальный анализ подтверждает наличие жизни, в том числе прямоходящих позвоночных, очень близких к вашему виду по своей анатомии. Их интеллект гораздо более развит по сравнению с остальными животными на этой планете.
Что касается сигнала, то спутник связи, оставленный на орбите, не был рассчитан на столь длительный срок работы и около одного периода назад сгорел в верхних слоях атмосферы Замии. Самостоятельно передать такой сигнал о наличии биосферы на планете я не мог, для автономного управления это слишком ответственное действие.
– Подожди… – прошептал Джи-Эр. – Это значит, никто к нам не прилетит??
– Подтверждаю, – ответил голос. – Программа была нарушена. Согласно плану после передачи сигнала о наличии жизни экипаж вновь вводится в гиперсон до прибытия остального флота. На данный момент возможность передать сигнал утрачена.
– Как, как такое могло произойти? – вскричал Джи-Эр. – Почему ты ничего не предпринял?! Не получив от нас сигнала, больше никто из Дионцев сюда не полетит, а мы же теперь погибнем на этой планете!
– Ответ отрицательный, – монотонно ответил голос. – Вы не погибнете. На планете мягкий климат и достаточно богатый природный мир. В нашем модуле нет практически никакой техники, но у меня сохранен доступ ко всем информационным базам. Основным навыкам земледелия и примитивной технологии я смогу вас научить, это заложено в моей программе. На основе этих знаний вы сможете создать простые орудия, возглавить группы тех примитивных прямоходящих, которые встречаются на Замии, и положить начало цивилизации.
– Это… это просто невозможно! – обхватил руками голову Джи-Эр. – Я не верю, что произошла такая нелепость!
Компьютер умолк, пытаясь переварить последнюю фразу своего собеседника. Затем продолжил:
– Обстоятельства таковы. Я уверен, что при минимальном потреблении моих изотопов хватит на то время, пока ваша цивилизация не окрепнет в достаточной мере. Эта планета велика, здесь есть шесть континентов и огромные запасы воды. Ресурсы звезды исчерпаны всего лишь наполовину, и в системе есть по меньшей мере несколько планет с твёрдой поверхностью – потенциально пригодных для колонизации. Кроме того, есть газовые гиганты со множеством спутников, богатых редкими элементами. У цивилизации на этой планете может быть большое будущее. Тебе надо собрать остальных членов экипажа.
Голос замолчал. Джи-Эр долго сидел, закрыв глаза. Затем вновь открыл их.
– Нет, – сказал он наконец. – Я вспомнил всё, и реальность ужасна. Я был готов к чему угодно – разгерметизации, ошибке курса, астероиду или черной дыре, но не к такому глупому концу. Мы должны были либо ждать корабли колонистов, либо возвращаться домой в гиперсне, но никак не поднимать цивилизацию в набедренных повязках. Чему я смогу научить остальной экипаж? Как я объясню Ди-Эр, что она, вообще-то, заслуженный планетолог и дипломированный штурман космических кораблей на квантовой тяге, а не охотник за полевыми крысами?..
Пусть остальной экипаж продолжает пребывать в неведении относительно своего прошлого. Что же касается меня… – тут голос мужчины дрогнул. – Я не в силах это вынести. И начинать всё с нуля – не слишком ли серьёзная ноша для горстки людей?..
– Я не понимаю, – признался голос.
– Тебе и не понять. Я не хочу так жить. Крах нашей собственной планеты, то, что мы с ней сделали… нет, стоит дать шанс этой прожить свою собственную историю самостоятельно.
Заканчивая свою речь, Джи-Эр одновременно снимал панель с большого металлического блока за своей спиной.
– Что ты делаешь? Это опасно, – повысил интонацию компьютер.
– Я знаю, – равнодушно ответил Джи-Эр. – Хочу избавить себя и других от соблазна. А заодно и стерилизовать эту планету от всяких инородных тел.
– Ты умрёшь, – ответил голос.
– Я этого даже не почувствую, – пожал плечами мужчина, доставая длинный стержень откуда-то из глубин модуля и кладя его рядом с собой.
– Я не смогу контролировать реакцию! – сказал голос.
– Знаю, – снова кивнул Джи-Эр и, откинувшись в кресле, закрыл глаза. – Давай просто помолчим.
В модуле повисла тишина.
– Никогда не понимал вас, – раздался голос, и, как показалось Джи-Эр, в нём появилась какая-то грусть.
– Ну… – начал было мужчина, чувствуя, как в ожидании термоядерного взрыва по телу побежали мурашки. «Скорее бы всё кончилось», – подумал он, представив, как всё вокруг озаряется белым светом, и он вместе с посадочным модулем и несколькими гектарами лесного массива мгновенно превращается в излучение.
Внезапно раздался какой-то громкий треск, освещение в кабине мигнуло, и вдруг наступила темнота. Свет Танис, уже заходящей за горизонт, проникал через маленький иллюминатор, отбрасывая причудливые тени на приборную панель.
– Отец? – позвал Джи-Эр. – Что случилось?..
В ответ было лишь молчание. Мужчина поднялся из кресла и в удивлении переводил взгляд с одного датчика на другой.
Неизвестно, какие связи, условия и логические вентили судорожно замыкались в электронном мозгу бортового компьютера за мгновение до его технического самоубийства. Несомненным было одно: главная цель миссии – занести разумную жизнь Кассии на Замию любой ценой – оказалась в приоритете перед всем остальным. Блокировка электрических цепей была единственной возможностью включить аварийную механическую заглушку ядерной реакции, протекавшей под титановыми и свинцовыми кожухами в глубинах модуля.
Все эти мысли пронеслись в голове Джи-Эр, когда он трясущимися руками попытался откинуть кресло второго пилота. Его взору предстала литая панель, запертая на пироболты, без единого шанса на то, чтобы её вскрыть; где-то глубоко под ней находился реакторный блок с заваренными лазером заклёпками из вольфрама…
Мужчина откинул кресло обратно и медленно вылез из посадочного модуля, ставшего теперь совершенно бесполезным. Бледный и безжизненный спутник Замии висел высоко в чистом небе, словно наблюдая за действиями чужака, столь бесцеремонно вторгшегося в их дом.
Стоя рядом с развороченным и мёртвым кораблём, напоминавшим вскрытую консервную банку, Джи-Эр закрыл глаза руками.
Над лесной чащей прокатился громкий крик.
– Ну, как тебе? – прошептал Гаськов, показывая пальцем на монитор своего компьютера.
– Что это? – удивлённо пробормотал Рогов, его коллега.
Гаськов щёлкнул мышкой и остановил анимацию.
– Ты сам всё видел, – развёл руками астроном. – Выводы делать не нам. Хотя у меня уже есть некоторые соображения, но без спектрального анализа всё равно говорить о чём-то конкретном ещё рано.
– Ну-ка, покажи ещё раз, – попросил Рогов.
Астроном нажал несколько клавиш на клавиатуре.
– Пожалуйста!
На экране вновь замелькали кадры.
– Вот, – показал пальцем на монитор Гаськов. – Это первый снимок 2036 SS35. Он поступил нам примерно месяц назад, и тогда никто не заметил ничего необычного. Потом нам поступали ещё фотографии, но разобраться с ними мне всё было недосуг; эксцентриситет и орбиту 2036 SS35 – кстати, тогда кто-то и придумал назвать его «Гирру» – к тому моменту уже установили с высокой точностью, и, поскольку никакой угрозы для Земли астероид не представлял, про него уже все успели позабыть.
– А как же ты тогда отыскал вот это всё? – качнул головой в сторону компьютера Рогов.
Астроном сложил руки на груди и откинулся на спинку компьютерного кресла.
– Когда папка с фотографиями превысила терабайт, волей-неволей пришлось её чистить, – сказал Гаськов. – Вот тогда-то я и обнаружил эти интересные вспышки на поверхности Гирру.
– Кстати, что за название-то такое дурацкое? – поморщился его собеседник.
Гаськов пожал плечами:
– В честь какого-то древнего божка, как я понял, только не помню, из чьей мифологии. Кажется, древних шумеров… В общем, я сначала принял это явление за обычный дефект съёмки – ну знаешь, артефакты камеры и всё такое – но, изучив остальные изображения, понял, что речь идёт о чём-то другом.
– Ну, а из-за чего такое может происходить? – поправив очки, снова уставился на экран Рогов. – Не может же быть на нём вулканической активности…
Оба учёных на некоторое время замолчали, разглядывая сменявшие друг друга фотографии астероида.
– Этот, например, – снова остановил анимацию астроном. – Вот, очень чётко видно…
Яркая белая вспышка заметно выделялась на сером фоне поверхности астероида, и не заметить её было невозможно.
– Качество фотографий, конечно, оставляет желать лучшего, – заметил Рогов. – Тут даже края этого Гирру… или как он там? В общем, сам астероид-то едва различим на фоне неба.
– Согласен… – пробормотал астроном, сосредоточенно щёлкая мышкой. – Это же так, пристрелочные снимки с «Бруно». Вот если бы сфотографировать Гирру с орбиты, был бы совсем другой разговор!
– Ну, для этого обычно нужны веские основания… – задумался Рогов. – А что ты думаешь увидеть нового на более детальных снимках?
Учёный почесал голову.
– Я, если честно, даже и не знаю, – ответил Гаськов. – У меня есть предположение, что эти вспышки – не что иное, как обычные солнечные блики, отражаемые от каких-то пород или минералов на поверхности астероида при его вращении.
– Вроде вспышки иридума? – задумался Рогов.
– Ну что-то такое, да, – кивнул астроном. – Только я не знаю, что вообще может так отражать на поверхности астероида? Мы никогда ещё не сталкивались с подобными феноменами…
– Может быть, это кристаллы льда или какой-нибудь сплав? – предположил Рогов.
– Кто знает, – хмуро ответил Гаськов и поднялся из кресла. – Я собираюсь выступить с докладом в понедельник. Тебя ждать, или ты как обычно?..
– Ну, раз такое дело, загляну, – зевнул учёный. – Ты домой? Уже восьмой час вообще-то, – и астрофизик пощёлкал пальцем по стеклу наручных часов.
– Да нет… – буркнул Гаськов и прошёлся взад-вперёд по своему кабинету. – Я тут ещё посижу.
– Ну, тогда увидимся уже после выходных! – И Рогов, ответив на вялое рукопожатие коллеги, направился к двери.
Астроном ещё несколько раз прошёл вдоль своего стола и остановился рядом с окном. Окинув задумчивым взглядом разложенные по всему столу фотографии и копии отчётов, Гаськов снова обречённо упал в своё кресло.
«Возможный астероид обнаружен 16 сентября обсерваторией им. Стивена Хокинга… ориентировочный диаметр – два с половиной километра… вероятностная угроза Земле по классу S-VI…» – вновь принялся проглядывать астроном первые сводки об открытии Гирру.
«Сверка по параллаксу дала корректировку по дистанции и размеру тела…» – это был уже следующий, уточнённый отчёт. «Размер тела – около трёх километров в поперечнике, форма неправильная, типа IRR-med… обнаруженный астероид № 2036 – полное наименование – (692831) 2031 SS35 – получил имя Гирру… максимально возможное сближение с земной орбитой – не более, чем четыре миллиона километров…»
Дальше шёл длинный ряд цифр, описывающих параметры установленной орбиты астероида, его эксцентриситет, альбедо, предполагаемый состав и прочие характеристики.
«По первому впечатлению – самый заурядный космический булыжник», – подумалось астроному. «Таких уже три четверти миллиона открыто по всей Солнечной системе. Но ведь нигде, ни на одном из них не наблюдалось ничего похожего на эти вспышки…».
Гаськов отложил документы и обречённо вздохнул.
Примерно через девять месяцев после выступления астронома Юрия Гаськова об аномалиях, наблюдаемых на поверхности Гирру, автономный модуль «Гершель-8» вышел на устойчивую орбиту вокруг Солнца между Землёй и Венерой.
К этому времени о Гирру уже были собраны тонны самых разнообразных сведений, но природа загадочных вспышек на поверхности астероида сих пор оставалась непонятной.
Одной из задач «Гершеля-8» был тесный пролёт мимо Гирру и подробная съёмка его поверхности в различных спектрах. На основе полученных данных планировалось создать объёмную карту астероида и составить план-схему с обозначением всех гор и впадин на его поверхности.
Олег Журавлёв, уже более двух десятков лет подряд бессменно занимавший пост директора Агентства, имел на Гирру особые виды. Аномалии на поверхности 2036 SS35 не были похожи ни на что, с чем астрономам ранее доводилось сталкиваться. Целые отряды аналитиков штурмовали спектральные и позиционные данные, засматривали до дыр постоянно поступающие с «Джеймса Вэбба» новые фотоснимки Гирру, сделанные в высококачественном разрешении – однако астероид, прозорливо названный в честь древнего аккадского бога огня, упорно не желал раскрывать людям свои секреты.
– Период вращения Гирру вокруг своей оси: 24 минуты, 15 секунд. Полный оборот вокруг Солнца, по-видимому, занимает примерно двести с небольшим лет: дуга, которую описывает Гирру, очень вытянута… – монотонно бубнил кто-то из очередных спецов. Журавлёв кивал, слушал, давал поручения и собирал совещания, но вскоре всем становилось ясно: никакие удалённые исследования не позволят раскрыть загадку феномена Гирру.
Пролёт «Гершеля» был лишь первым штрихом. Журавлёв уже не надеялся, что простые фотографии, пусть и очень качественные, смогут пролить свет на природу аномальных бликов астероида. Основная цель была иная.
Дело в том, что в одной из точек Лагранжа системы Земля-Солнце ещё несколько лет назад Агентством были законсервированы два исследовательских модуля поколения «Эол» – межпланетных исследовательских станций. Изначально линейка из МИС-5,6 и 7 предназначалась для исследования предположительно богатых редкоземельными элементами астероидов Главного пояса, однако после их вывода на заданную траекторию Агентство приостановило проект. МИС-6 направили на Диону, а последние две модели, седьмая и восьмая, с почти полным запасом топлива были отбуксированы на точку неустойчивого гравитационного равновесия L1, где и находились по настоящее время.
Прошло пять лет, и теперь Журавлёв решил разыграть этот уже позабытый многими козырь. Так, в случае, если данные «Гершеля» будут удовлетворительными, один из модулей вполне реально отогнать к Гирру и высадить на его поверхность – на аппарате имелся небольшой транспортёр, без манипуляторов, но с хорошими камерами и даже миниатюрным буром.
Общий вес всего научного оборудования, без учёта горючего – меньше сотни килограммов, а значит, с движками МИСа весь путь до астероида не займёт больше месяца. Вполне выполнимая задача…
– У нас почти нет опыта посадки станций на тела со столь незначительной гравитацией, – заметил один из консультантов Журавлёва, когда тот высказал ему свою идею. – Велика вероятность просто потерять модуль, разбив его о поверхность…
– … либо промахнувшись мимо, – закончил фразу директор Агентства. – Однако МИСы – очень высокотехнологичные аппараты, на них ставилось самое современное оборудование. Если кто и сможет приоткрыть завесу над тайной Гирру, то только наши межпланетники.
Межпланетные исследовательские станции также часто называли межпланетниками, подразумевая их исключительную автономность и многофункциональность. Очень экономичные во всех отношениях, «МИСы» легко разгонялись до нескольких десятков километров в секунду и способны были с относительной лёгкостью покрывать расстояния между внутренними планетами Солнечной системы. Двигатели торможения были совсем миниатюрными, но при должном расчёте позволяли посадить аппарат на какое-либо космическое тело, не имеющее атмосферы.
А «Гершель-8» тем временем упорно продвигался всё дальше и дальше по своей вытянутой гелиоцентрической орбите, приближаясь к точке максимального сближения с Гирру. Относительно Солнца скорость астероида была невелика, поэтому аналитики Агентства решили прогнать космический аппарат впритирку к Гирру, на дистанции не более сотни километров. Ввиду размеров астероида опасности для станции в этом никакой не было, однако по данному поводу в орбитальном отделе Агентства разгорелись нешуточные споры.
Часть специалистов полагала, что имеющееся на «Гершеле» горючее необходимо применить для торможения и снизить максимальное расстояние пролёта с Гирру вплоть до нескольких километров. Другие возражали, что после подобного манёвра дальнейший потенциал «Гершеля» станет фактически равным нулю: космический аппарат будет дрейфовать в открытом космосе со столь незначительной скоростью, что использовать его для каких-либо исследований уже не будет представляться возможным.
– В конце концов, изначальная миссия «Гершеля» – спектральный анализ скальной породы на Дактиле, а не этот обломок! – горячился кто-то из планетологов. В ответ ему возражал астроном Гаськов:
– Цель «Гершеля» – проведение актуальных исследований! Сейчас удобнее всего исследовать Гирру именно с помощью «Гершеля», так почему нам надо от этого отказываться?..
Когда пошла речь об окончательной корректировке траектории модуля, руководством Агентства было принято промежуточное решение – скорость космического аппарата снизить, но при этом сохранить половину от всего оставшегося топлива, чтобы в дальнейшем «Гершелю» вновь можно было придать ускорение.
– Миссия к астероидной паре Ида-Дактиль была ориентирована примерно на два года, – постучал карандашом по распечатанному расчёту Журавлёв. – Ну что ж, вместо двух лет на неё уйдёт пять – зато мы получим фотографии Гирру с расстояния примерно в два десятка километров. Меня, на самом деле, волнует несколько другое.
На оперативном совещании присутствовали руководители из нескольких отделов Агентства, а также несколько астрономов и конструкторов, занимавшихся разработкой «Гершеля-8».
– Дело в том, что в непосредственной близости от Гирру наша станция будет лишь считанные часы, – продолжал Журавлёв. – Затем расстояние вновь станет стремительно расти, и спустя всего двое суток камеры «Гершеля» уже не позволят делать хоть сколько-нибудь интересные для нас снимки.
– Времени вполне хватит, чтобы провести все необходимые исследования, – заметил один из специалистов.
– Да, но дело не только в фотографировании поверхности, – и Журавлёв указал пальцем на разложенные перед ним фотографии астероида. – Выявить какую-либо закономерность в периодичности и локализации вспышек на Гирру до настоящего времени нам не удалось, а значит, приходится надеяться на простое везение.
– В каком смысле? – кто-то переспросил директора.
Журавлёв вздохнул.
– Я уверен, что фотоснимки поверхности Гирру ничего существенного нам не дадут. По-настоящему интересно было бы увидеть проявление феномена в динамике – либо хотя бы просто получить снимки поверхности, сделанные до и после вспышек, для дальнейшего исследования данных участков.
– Вспышки происходят в среднем одна в сутки, – заметил Юрий Гаськов. – Но это лишь то, что касается крупных, которые нам удавалось регистрировать издалека. Есть предположение, что на самом деле их гораздо больше, но мы видим только самые значительные.
– Ну, вот «Гершель» это и выяснит, – мрачно подвёл итог директор Агентства.
– Что с телеметрией, разобрались?..
Журавлёв хмуро прошёлся вдоль ряда мониторов и остановился.
– Временные помехи, Олег Дмитриевич… – ответил кто-то из техников, и в кабинете снова повисла тишина.
– Точка сближения – двадцать два с половиной километра, с поправкой на пятьдесят метров! – раздался чей-то энергичный голос. – Время до максимума – двадцать два часа и сорок минут.
– Пока ничего интересного? – повернулся директор к руководителю технического отдела. Тот отрицательно помотал головой:
– Я велел операторам дать команду на непрерывную съёмку. Пока что – ни одной вспышки…
Потекли длительные часы ожидания. От «Гершеля» начали непрерывно поступать всё новые и новые данные, одну за другой на мониторы выводили новые фотографии.
Было отчётливо видно, как из тьмы навстречу космическому зонду начинает выступать огромная скала. Сначала Гирру был виден как небольшое пятнышко, затем пятнышко приобрело форму, объём, на нём стали легко различимы множество мелких деталей – обрывы, сколы, куски некогда застывшей породы, длинные и зигзагообразные борозды.
Расстреливаемый в упор двенадцатидюймовым объективом главной камеры зонда, загадочный астероид величественно проплывал мимо, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и унося свою тайну в глубины космоса. Вот уже перестали быть видны небольшие ударные образования на его поверхности, вновь сливаясь в единую серую картинку…
Журавлёв молча пыхтел, листая на своём компьютере одну за другой поступавшие непрерывным потоком фотоснимки. Ничего, ничего… снова пусто. Абсолютно ничего!
Сбывались худшие ожидания директора Агентства – ни на одной из фотографий Гирру не было ни малейшего намёка на какие-либо вспышки.
– Вот дьявол… – стукнул Журавлёв кулаком по деревянной столешнице и тут же, охнув, принялся энергично растирать ладонь.
– Олег Дмитриевич, новые данные по плотности и гравитации! – занёс в кабинет целый ворох каких-то только что отпечатанных бумажек один из астрофизиков и тут же убежал обратно. Директор хмуро покивал и, даже не глядя на принесённые бумаги, стал наворачивать круги по своему кабинету.
Как так? Почему вдруг такое невезение?.. Или же…
Директор задумался, а затем решительно направился обратно в центр управления полётами.
– Так, Антон, мне будут нужны композиционные снимки, – ещё с порога начал давать указания директор. – Максимальное разрешение, причём во всех спектрах. Также понадобится объёмная карта – и как можно скорее. К понедельнику успеете?
– Камушек-то крохотный, – пожал плечами Антон Дронов, один из ведущих программистов Агентства. – Сделаем в лучшем виде.
– Тогда утром в понедельник – все отделы ко мне, – обвёл руками Журавлёв всё помещение ЦУПа. – Устроим небольшой мозговой штурм. Пора заканчивать со всеми этими тайнами.
– Есть, Олег Дмитриевич! – упав без спроса на диван в приёмной, Дронов победно смотрел на Журавлёва, ещё не успевшего даже снять пальто.
– Ну? – вопросительно остановился перед программистом директор Агентства.
– Пришлось повозиться, но на предельном увеличении нам удалось засечь вспышки, – сказал Дронов и снова вскочил с дивана – видимо, на месте ему всё же не сиделось.
– Ага! – зажглись азартом глаза Журавлёва.
– Всего мы слепили больше тысячи кадров и каждый досконально изучили. За двое суток пролёта «Гершеля» мимо Гирру на поверхности астероида произошло пять вспышек, из них одна – на затемнённой стороне.
– Что-нибудь удалось разглядеть?
– К сожалению, ни одна из вспышек не произошла в момент наибольшего сближения, – развёл руками программист. – Самое лучшее изображение получено с расстояния в семьдесят километров; вспышка видна очень чётко, но что-либо конкретное в этом месте на поверхности разглядеть нам не удалось. Порода как порода – силикаты, повышенное содержание железа, никеля… – Дронов умолк, и Журавлёв задумался.
– Вот что, – начал директор Агентства. – Скидывай мне всё, что вы накопали. Надо будет тщательно изучить на предварительных снимках те участки, где потом произошли вспышки… К сегодняшнему совещанию уже нужна максимально подробная информация, хорошо?
– Сделаем что успеем, Олег Дмитриевич! – программист кивнул и сразу же двинулся к выходу из приёмной директора.
Обсуждение уже подходило к концу.
– … Ну что же, во всяком случае, это точно не карликовые гуманоиды, – прокомментировал один из конструкторов, разглядывая очередной передаваемый по кругу фотоснимок. – А вот зря смеётесь, я и такой вариант уже прочитал в интернете.
– Олег Дмитриевич, у нас тут данные скорректированы, – откашлялся Зорькин – руководитель орбитального отдела. – Не очень существенно, но вообще это странно. Дело в том, что вращение Гирру не совсем стабильно…
– В каком плане? – нахмурился директор Агентства, а остальные присутствовавшие на совещании специалисты сразу же повернулись к говорившему.
– Судя по измерениям, он двигается какими-то рывками, – сказал Зорькин. – На большом расстоянии это не заметно, но изучая данные, полученные с «Гершеля-8», мы выявили небольшие колебания орбитального движения.
– Насколько небольшие? – сразу стал серьёзным Журавлёв, а несколько присутствовавших на совещании астрономов переглянулись – нестабильные астероиды всегда несли потенциальную угрозу.
– Крайне незначительные, – отрицательно помотал головой специалист и продолжил:
– По последним из обработанных нами данных «Гершеля» мы установили небольшое ускорение Гирру при закручивании. При этом общее же изменение скорости настолько мало, что существенное смещение со стабильной орбиты могло бы произойти не ранее, чем через пятьсот витков, а с его периодом обращения – это не меньше десяти тысяч лет. И всё же мы такого пока ещё не наблюдали, – закончил Зорькин. – Понятно, когда вследствие какого-нибудь столкновения метеороид или астероид закручивает, но Гирру постоянно меняет своё положение по всем осям.
– У кого-нибудь ещё есть что добавить? – поинтересовался Журавлёв. – Если нет, то я подведу краткий итог.
Директор поднялся со своего места и подошёл к небольшой кафедре с установленным на неё микрофоном.
– Как и ожидалось, «Гершель-8» дал много новой, местами весьма интересной информации о Гирру, но к разгадке феномена вспышек на его поверхности никак нас не приблизил. Наиболее подробные фотоснимки астероида не выявляют никаких аномалий; на поверхности Гирру определённо нет ничего, что могло бы самостоятельно излучать свет.
Даже самые дикие версии – про радиоактивные элементы, выбросы газа и так далее – были нами проработаны и откинуты. В астероиде нет ни полостей, ни какой-либо разнородной внутренней структуры; это обычный вытянутый камень размером примерно две на три тысячи метров.
И сейчас он находится на расстоянии примерно в одну десятую астрономической единицы от Земли.
Присутствовавшие сосредоточенно слушали Журавлёва, пытаясь угадать, к чему он подводит свою речь.
– Как вы должны помнить, у нас есть две межпланетные разведывательные станции, седьмая и восьмая, которые находятся в режиме гибернации в полутора миллионах километров от Земли. Одну из них, например, МИС-7, вполне возможно использовать для высадки на поверхность Гирру и взятия образцов с его поверхности. У нас есть окно примерно в месяц, пока астероид не подойдёт слишком близко к Солнцу.
– Станции хватит времени догнать Гирру? – спросил Гаськов, прищурившись.
– Более чем, – повернулся к астроному кто-то из техников. – Наши «МИСы» планировалось оперативно перебрасывать сразу за несколько астрономических единиц, поэтому одним из основных достоинств этой линейки является повышенная мобильность.
– При желании высадиться на Гирру можно уже через неделю, – веско сказал директор Агентства и, не сдерживая своего волнения, снова поднялся со своего места. – Мне уже предоставили предварительный отчёт из технического отдела, но для запуска миссии этого недостаточно.
В совещательном зале началось оживление.
– Ого! – заметил кто-то. Двое техников сразу же принялись прикидывать в своих ежедневниках какие-то расчёты, поминутно сверяясь друг с другом. Один из астрономов, Сергей Зубарев, нервно скрестил руки на груди и заметил:
– А почему это, когда у нас был прекрасный вариант исследовать 3Х/Косарева-Зубарева, мы не использовали «МИСы», а из-за какого-то астероида сразу же готовы лететь сломя голову к чёрту на рога? – возмущённо заявил он.
– Сергей, да ты же и без той высадки защитил свою кандидатскую, – усмехнулся директор Агентства и продолжил:
– У кого-нибудь есть возражения против беспилотной миссии? Я имею в виду существенные возражения, а не реплики в стиле «это слишком опасно», – усмехнулся Журавлёв. – Космос, знаете ли, вообще шуток не любит.
Спустя два дня после совещания на внешнюю антенну МИС-7, дрейфовавшей в открытом космосе на расстоянии примерно полутора миллионов километров от Земли, поступил короткий электромагнитный импульс.
Прошла крохотная доля секунды, пока сигнал раскодировался процессором, и затем, словно по взмаху волшебной палочки, космическая станция ожила после пятилетней спячки.
Механические шестерни, сокрытые глубоко в пластиковом кожухе зонда, пришли в движение, разворачивая в сторону Солнца панели солнечных батарей; заработала система солнечной и лунной ориентации, приводя в действие реактивную установку маневрирования.
МИС-7 последовательно включила все датчики и камеры; компьютер проверил работоспособность бортовых систем, позиционирование станции, после чего передал на Землю, в ЦУП, сигнал о полной готовности аппарата к работе.
– … Есть, – воскликнул Нестеренко, ведущий специалист технического отдела и один из операторов МИСов. – Пришёл сигнал от семёрки, Олег Дмитриевич. Всё оборудование нормально функционирует, со всех показателей идёт подтверждение.
– Запускай программу полёта, – кивнул Журавлёв и навис над монитором Нестеренко, где в реальном времени выводились все основные показатели космического аппарата.
Нестеренко нажал клавишу ввода, и спустя примерно пять секунд, когда сигнал мощной антенны ЦУПа достиг межпланетной станции, МИС-7 начал медленно разворачиваться на месте.
– Программа запрашивает начало первого цикла, – сказал программист и облизнул сухие губы.
– Запускай… – процедил сквозь зубы директор Агентства, и Нестеренко ввёл в окне программы полёта какую-то короткую команду.
Межпланетная станция, неподвижно висевшая в пространстве на взаимном притяжении Земли и Солнца, бесшумно выплюнула небольшую порцию углекислоты из миниатюрного сопла и сорвалась с места, устремляясь в погоню за Гирру.
– Уровень топлива – около семидесяти процентов, – пробормотал кто-то из отдела управления.
– Дойдём примерно до пятидесяти и начнём торможение, – сказал Нестеренко, поворачиваясь к директору Агентства. – На такой скорости мы догоним астероид примерно за двести десять часов полёта, даже с учётом его собственного ускорения при приближении к Солнцу.
– Можно было бы и быстрее… – недовольно проворчал Журавлёв.
– Смысла спешить нет, – подошёл с какими-то расчетами к нему Гаськов. – Всё равно астероид ещё не успел достаточно разогнаться, наша станция гораздо мобильнее. А каждый грамм горючего нам ещё может понадобиться при маневрировании во время посадки, взлёте и так далее…
– Да знаю, знаю, – отмахнулся Журавлёв и снова уставился на главный монитор ЦУПа. Затем потоптался за спинами техников и с видимым сожалением потянулся к выходу из зала.
– Докладывайте мне постоянно о статусе миссии. И по каждой команде, которую подаёте станции, тоже предварительно запрашивайте подтверждение! – указал напоследок Журавлёв и прошёл к лифту.
– Волнуется старик, – вполголоса заметил Нестеренко, не отрывая пальцев от клавиатуры. Его сосед заметил:
– Ещё бы! Он ведь скоро на пенсию. А знаешь, что с ним сделают в министерстве, если вся эта авантюра не выгорит?..
Нестеренко вздохнул:
– Это понятно. А ведь посадить на Гирру нашу станцию будет не просто… это даже не на Деймос сажать, наш астероид на порядки меньше.
– Справимся, – лаконично ответил Гаськов, останавливаясь рядом с техниками. – И не на такие обломки сажали аппараты.
– Сколько ещё? – спросил Нестеренко.
– Всего минута, – ответил кто-то, наблюдавший за монитором общего статуса миссии. – Сейчас станция включит двигатели посадки.
Примерно за четверть часа до этого МИС-7 развернулась вокруг своей оси, направив сопло своего двигателя прямо на стремительно приближающийся астероид. После включения полной тяги станция начнёт быстро терять скорость, и к моменту полного контакта взаимная скорость сближения станет равной нулю.
– А если станция отскочит, прежде чем буры полностью войдут в породу? – пробормотал Гаськов.
– Мы это предусмотрели, – ответил Нестеренко. – Сразу после контакта на несколько секунд прижмём МИС к поверхности с помощью реактивных двигателей ориентирования, пока свёрла будут проводить сцепку с Гирру.
– Так! – Журавлёв, до этого времени молча следящий за показателями станции, резко вскинулся и подошёл к командному пульту. – Сейчас должна сработать автоматика…
– Есть зажигание! – крикнул Нестеренко, и показатели количества горючего сразу же стремительно побежали вниз.
– Данные радаров? – повернулся к техникам директор Агентства.
– Сверяемся непрерывно, – кивнула Ольга Гуляева из техсектора, помогавшая Нестеренко отслеживать показания мониторов. – Скорость сближения уже не больше сотни метров в секунду и продолжает падать.
– Дистанция – два и два километра, – сказал Нестеренко. – До контакта меньше тридцати секунд.
Снова стук клавиш, нервное покашливание директора Агентства, негромкие переговоры программистов – и резкий голос астронома Зубарева:
– Вышли на ноль!
– Контакт, – резко сказал Нестеренко и щёлкнул каким-то тумблером на управляющей панели. – Сейчас программа должна перевестись на стыковку…
– Стоп, стоп, – нахмурился Журавлёв. – Это ещё что такое?..
Директор Агентства ткнул пальцем на монитор, куда выводились технические показатели МИС-7.
– Куда делась вся телеметрия?!
Нестеренко стал проверять одно за другим окна программы, подавая запросы на подтверждение статуса миссии. Несколько техников вскочили со своих мест и понеслись к дублирующему командному пульту; кто-то побежал на контрольный пункт управления связи, проверять соединение с передатчиком.
– «Ошибка: статус миссии установить не удалось», – прочитал Журавлёв. – Что у нас с антенной?!
– С антенной всё в порядке, – растерянно ответила Гуляева. – Это не в сигнале дело, что-то с автоматикой…
– Компьютер сгорел, что ли? – выругался Гаськов и заложил руки за спиной.
Один из программистов помотал головой:
– Нет, тогда бы сразу же включился запасной процессор, у нас на всех МИСах каждый узел продублирован минимум дважды. Может быть, от удара…
– Какого удара! – отмахнулся астроном. – Мы были на нулевой скорости за полсекунды до всей этой ерунды, всего лишь и оставалось включить сопла ориентации и прижать модуль вплотную к астероиду. – С этими словами Гаськов сам уселся за один из пультов и начал яростно листать одно за другим окна состояния миссии.
– Больше сигналов так и не поступило, – проверил Нестеренко. – Самое печальное, что мы даже не знаем, что случилось с нашей станцией…
На директора Агентства было страшно смотреть. Все присутствовавшие притихли, ожидая, что сейчас разразится гром, но Журавлёв махнул рукой и молча поплёлся к выходу из ЦУПа, негромко сказав:
– Постоянно проверять сигнал. Несколько человек должны неотлучно дежурить у пультов. Все остальные вместе с самой подробной инструкцией МИС-7 и последними снимками Гирру, которые станция сделала перед столкновением, – ко мне в кабинет, через час. Совещание будет закрытое.
Снимки поверхности астероида, сделанные в упор, абсолютно ничего не дали – равно как и подробный анализ и перебор всех комплектующих межпланетной автоматической станции. Спустя несколько часов непрекращающегося спора заместитель директора Агентства Фролов Андрей объявил совещание оконченным и распустил всех специалистов.
Сам директор ещё за час до окончания совещания покинул его.
– Всё равно никаких фактов, – угрюмо сказал Журавлёв. – Работать не с чем, нормальных версий ни у кого нет.
Фролов зашёл в кабинет Журавлёва.
– Техники настаивают, что единственное, что могло бы мгновенно и полностью оборвать всю связь с МИС-7 – это возгорание остатков горючего, – развёл он руками, присаживаясь на диван.
– Мы раз сто просмотрели все показатели приборов за секунду до аварии, – возразил Журавлёв. – Не наблюдалось ни падения давления, ни каких-либо перебоев в электрических цепях или скачков напряжения… ни единого намёка на короткое замыкание! Станция работала как часы! – И, выругавшись, директор с силой бросил о стол свою тяжёлую ручку.
Наступила тишина.
– На снимках, которые снимала станция, есть вообще что-нибудь интересное? – устало спросил Журавлёв спустя полминуты.
Фролов качнул головой из стороны в сторону.
– Вообще ни одной вспышки за всё время сближения, – сказал заместитель директора.
– Вот что… – сделал глубокий вдох директор Агентства и посмотрел на своего заместителя. – Давай-ка дадим программистам переписать программу полёта. Я не хочу так просто отступать.
Увидев, как вопросительно поднялись брови у Фролова, Журавлёв кивнул:
– Да. Я предлагаю использовать вторую станцию, МИС-8.
– В принципе, это возможно, – возбуждённо говорил Нестеренко. – Мы сожжём почти всё топливо, какое ещё оставалось на межпланетнике, но зато разгоним аппарат примерно до тридцати километров в секунду – а такая скорость позволит ему догнать Гирру.
– Где-то через месяц Гирру достигнет апогея, – заметил Гаськов. – Тогда астероид подойдёт максимально близко к Солнцу. Нам надо успеть до этого момента…
– Примерно три недели полёта, с учётом такого разгона, – кивнул один из программистов. – Остаток горючего уйдёт на торможение; к этому времени относительная скорость самого астероида будет уже очень высока, почти к третьей космической…
Журавлёв провёл карандашом линию между Гирру и Солнцем, грубо нарисованными на тетрадном листе:
– Речь о возврате не идёт, я правильно понимаю?
– Горючего на обратный путь не будет, – кивнул Фролов. – Припаркуемся на астероиде и займёмся его изучением, а там уже сориентируемся, как быть дальше.
– Я беру на себя Комитет и Министерство, – мрачно сказал директор Агентства. – Времени у нас в обрез, сами понимаете. Расчёты все подготовить прямо сейчас. Как только программа будет готова – сразу же реанимируем МИС-8 и даём полную тягу…
У Гаськова было ощущение дежавю – к ненавистному астероиду вновь летела межпланетная станция, а они стояли в помещении ЦУПа и следили за телеметрией. Но многое в этот раз было и по-другому: например, на зонде теперь постоянно работала камера, передавая изображение на Землю; орбитальный телескоп «Лаплас» был развёрнут точно на место встречи Гирру с межпланетником – на этом настоял лично Журавлёв.
– Посмотрим теперь, кто кого, – постоянно бормотал директор Агентства, заряжая своим фанатизмом прочих сотрудников. Помимо обычного интереса теперь у Журавлёва были к астероиду личные счёты – гибель космической станции безо всяких видимых причин совершенно выбила директора Агентства из колеи.
Утрата МИС-7 прошла для Агентства относительно спокойно – поскольку никаких сведений о том, что именно с ней случилось, у сотрудников не имелось, новость о потере связи со станцией не слишком потрясла научное сообщество. Некоторые оптимисты продолжали ожидать сигнала с МИС-7, но Журавлёв на собственном опыте знал, что означают такие внезапные исчезновения в космосе, и не питал по этому поводу лишних иллюзий.
Теперь, когда на штурм Гирру отправился уже второй по счёту аппарат, в помещении ЦУПа было не протолкнуться.
– У наших астрономов новая теория, – раздвинув локтями строй учёных, протиснулась к Журавлёву оператор отдела астрономического контроля Лена Стрельникова. – Возможно, Гирру содержит большое количество твёрдого газа под поверхностью, и по мере приближения к Солнцу этот газ начинает испаряться, просачиваясь через микротрещины…
– Нет там никакого газа, – буркнул Фролов. – Равно как и каких-либо полостей. Астероид просвечен на всех частотах вдоль и поперёк ещё «Гершелем»…
– Поступил сигнал о начале торможения, – перебила их Гуляева, и в зале сразу же началось заметное оживление.
– Тяга девяносто процентов, – прокомментировал выводимые на монитор показатели Нестеренко и повернулся к остальным сотрудникам. – Еще где-то полминуты, господа…
– Дистанция? – хрипло спросил Журавлёв.
– Пятьсот метров, – бодро отрапортовал Нестеренко.
Вдруг из другого угла командного мостика раздался чей-то взволнованный голос:
– Олег Дмитриевич, кажется, вспышки!
Директор Агентства, опережая своих сотрудников, быстрыми шагами понёсся к пульту контроля оборудованием.
– Да вот… – показал пальцем на телекамеру Абрамов Сергей, один из техников, контролирующих показания телекамер МИС-8.
– Да там, похоже, и не одна вспышка… – пробормотал Фролов, вместе с остальными сотрудниками вглядывавшийся в дрожащее изображение поверхности Гирру.
– Скорость упала уже до двадцати, дистанция – двести метров, – повернувшись к экрану состояния миссии, сказал Нестеренко.
– Это приближение?.. Дай-ка реальный вид, – сказал Абрамову директор Агентства, вглядываясь в монитор.
Техник пощёлкал клавишами, и сотрудникам Агентства открылся вид на стремительно приближающийся астероид.
– Сто пятьдесят, – прокомментировал Нестеренко. – Скорость – десять в секунду.
Тяга двигателей постепенно уменьшалась – догорали последние килограммы горючего МИС-8.
– Я не понимаю… как будто какие-то вспышки были, нет? – прищурившись, спросил у своих коллег Фролов и, сняв очки, начал вглядываться в видеоизображение Гирру, занимавшее уже целый экран.
– Были… – рассеяно ответил ему Нестеренко, отстраняясь от пульта, и добавил:
– Дистанция – сорок, скорость – пять метров…
Внезапно по залу прокатился громкий вздох, и все полсотни сотрудников, толпившихся в ЦУПе, разом заговорили:
– … Что это?!
– Смотрите, смотрите!
– Вот, видишь, а я говорил!..
Все возгласы смешались в единый гул, а Журавлёв, не отрывая взгляда от экрана, обхватил голову руками.
На экране было видно, как внезапно вся поверхность астероида под космической станцией ярко вспыхнула белым светом. Секунда – и экран окутало белой непроницаемой пеленой, скрыв от взоров учёных поверхность астероидов.
– Телеметрия?!.. – простонал директор Агентства.
Сглотнув, Нестеренко выкрикнул:
– Нормально! До контакта две секунды, топливо в ноль…
Журавлёв, не веря, что МИС-8 ещё продолжает штатно функционировать, резко повернулся к общему пульту.
– Где? – прохрипел он. Программист, с бледным как мел лицом, молча стоял рядом, глядя на продолжавшие бесстрастно мерцать мониторы.
Все показатели были пусты – информации от аппарата в ЦУП больше не поступало.
– Как он? – Стрельникова с мрачным лицом посмотрела на заместителя директора Агентства. Фролов только отмахнулся.
– Давно уже как уехал, – проворчал он и вздохнул. – Ни о чём разговаривать не хочет.
От такого страшного удара, как потеря двух перспективных космических станций последнего поколения друг за другом меньше чем за месяц, Агентству придётся ещё долго оправляться. С момента предполагаемого контакта прошло уже несколько часов, и связь с МИС-8 установить так и не удалось. Такой промах уже не сможет остаться незамеченным, и это понимали все сотрудники.
– Что-то ещё удалось разглядеть на снимках или на записи? – помолчав, спросил Фролов. – Может, с «Лапласа»?..
Лена нахмурилась, затем повернулась к своему собеседнику.
– Я в этой истории уже ничего не понимаю, – произнесла женщина. – Сейчас до Гирру уже далеко, поэтому качество записи с телескопа оставляет желать лучшего, но всё же на ней отчётливо видно, как за несколько секунд до контакта с нашей станцией астероид начал светиться.
– Что? – выдохнул Фролов.
– То же самое, что мы наблюдали в ЦУПе. – Стрельникова внимательно посмотрела на заместителя директора Агентства. – Это точно был не сбой камер.
– Гирру теперь вне досягаемости – сейчас астероид уже внутри орбиты Меркурия, – подытожил дискуссию Фролов. – Через несколько месяцев Гирру снова пройдёт мимо Земли, после чего направится в сторону облака Оорта, и в ближайшие несколько столетий мы его не увидим.
Состояние у всех присутствовавших было подавленное. Совещание проходило в отсутствие директора Агентства, и присутствовало на нём меньше десятка человек – руководители всех отделов и отдельно приглашённые заместителем директора Гаськов с Нестеренко.
– Кстати, – устало заметил Зорькин. – В нашем отделе до сих пор так и не разобрались с орбитой Гирру. Каждый раз, когда программа даёт траекторию астероида, приходится делать какие-нибудь незначительные поправки… например, по последним данным «Лапласа», после эпизода с МИС-8 астероид сильно закрутило по горизонтали.
– Это, кстати, косвенно подтверждает версию о газе, который парит и создаёт реактивные струи, которые и вертят астероид в разные стороны… – вяло кивнула Стрельникова.
Больше никто ничего не высказал, и Фролов разумно решил, что на сегодня пора заканчивать.
– Итак, – начал он, положив локти на стол. – Как я понимаю, никаких реальных версий, идей и конструктивных предложений больше ни у кого нет…
– А какие ещё могут быть версии? – огрызнулся со своего места Нестеренко. – Горючее у МИС-8 на момент потери связи отсутствовало, взрываться было совершенно нечему. Кроме того, сигнал со станции шёл ещё несколько секунд после того, как камеры зафиксировали вспышку.
– Но это же явно не совпадение, – заметил Фролов.
– Конечно, нет, – буркнул программист. – Только я пока что никакой связи не вижу.
– Ладно. – Махнул рукой Фролов и поднялся. – Давайте-ка заканчивать наше совещание. Подождём, когда будет готов подробный технический отчёт, полномасштабные снимки… в общем, возможно, появятся ещё какие-нибудь сведения о Гирру, а сейчас не будем гадать.
Сотрудники Агентства в задумчивости расходились. Нестеренко на секунду задержался рядом с Гаськовым и, повернувшись к собиравшему со стола свои бумаги астроному, спросил у него:
– Юра, ты веришь, что технический отчёт хоть как-то приблизит нас к разгадке феномена Гирру?
Тот с совершенно отсутствующим взглядом едва заметно качнул головой и двинулся к выходу.
– Я вообще не верю, что загадка этого астероида когда-то будет раскрыта, – негромко произнёс Гаськов, после чего ускорил шаг и покинул кабинет директора Агентства.
Журавлёв медленно шёл по коридору Агентства. Он вообще не понимал, благодаря чему кресло директора до сих пор всё еще сохраняется за ним – на памяти Журавлёва, Министерство легко смещало сотрудников с должностей и за гораздо меньшие промахи.
С момента потери станций МИС-7 и МИС-8 прошло уже три месяца, и многим начало казаться, что всё в Агентстве теперь снова идёт по-прежнему. Однако на самом деле это было далеко не так.
Журавлёв, некогда державший железной хваткой все отделы и лично контролировавший каждый проект, теперь словно отошел от дел, передав большую часть работы своему заместителю. Поговаривали, что после очередной пятилетки бессменный директор уйдёт в отставку; злые языки утверждали, что Журавлёв утратил к космосу всякий интерес и даже перестал приезжать в офис.
На самом деле, это было не так. Но если раньше директор Агентства мог заниматься одновременно огромным количеством различных задач, то теперь все мысли Журавлёва были направлены лишь на одно.
И как только директор Агентства опустился в своё обширное кресло, в его голове вновь завертелись безумные прожекты новых миссий.
«Непременно два модуля…» – зажмурившись, снова и снова повторял про себя Журавлёв. «Постоянно поддерживать видеосвязь с ЦУПом, на подлёте – один аппарат оставить для подстраховки, с включёнными камерами…»
Каждый день директор выдумывал всё новые способы, как подобраться к ненавистному астероиду – один раз он дошёл до того, что всерьёз стал подумывать взорвать Гирру водородным зарядом и посмотреть, что из этого выйдет.
Однако директор Агентства прекрасно понимал, что всё это – лишь его стариковские фантазии. Никаких больше миссий не будет; космические станции больше никогда не полетят с миссиями к Гирру, и в ближайшие три сотни лет больше ни в одной обсерватории мира никто не сможет пронаблюдать таинственные вспышки на его поверхности.
Спустя считанные недели астероид промелькнёт мимо земной орбиты и унесёт свои загадки в бездонные глубины космоса. В том числе, и безвестную тайну гибели двух лучших из когда-либо созданных людьми космических аппаратов…
Журавлёв бессильно сжимал и разжимал кулаки, но поделать ничего не мог. Астероид оказался сильнее; в схватке с человеческой тягой ко всему неизведанному Гирру вышел победителем.
Поскольку космос в последние годы редко баловал широкую публику какими-нибудь интересными открытиями или сенсациями, новость о таинственном исчезновении двух исследовательских станций была подхвачена многими любителями околонаучных теорий и космических заговоров. Даже возникла какая-то секта, лидер которой, брызгая слюной, активно продвигал через интернет версию о том, что Гирру – это не что иное, как портал в другое измерение.
Директор Агентства лениво пролистывал еженедельные отчёты руководителей отделов, утверждаемые его подписью, когда его телефон внезапно зазвонил.
– Олег Дмитриевич! – радостно завопил динамик, заставив Журавлёва на секунду отдёрнуть руку от уха.
– Да, Миша, я тебя слушаю, – ответил устало директор Агентства, на секунду удивившись, с чего бы вдруг Земляков – командир очередного экипажа «Федерации»-3М – решил вдруг ему позвонить.
– Тут такое дело, понимаете… – начал Земляков. – Вы ведь знаете, что я изучал исследование Агентства по Гирру.
– При чём тут Гирру? – тут же вскинулся Журавлёв.
Космонавт немного стушевался.
– Да вот, появились тут некоторые соображения у меня… Смотрите, через три с половиной недели Гирру проходит мимо Земли всего в двух миллионах километров – так?
– Ну вроде, – неопределённо промычал директор Агентства, хотя на самом деле каждый день изучал уточнённую траекторию пролёта астероида.
– Так вот, да, – замялся космонавт. – Стало быть, рядом совсем будет… ну, так и мы тоже рядом как раз! Может…
– Ты с ума сошёл? – зашипел на него в трубку Журавлёв. – Или ты невнимательно читал отчёт? Никто в жизни не даст согласия на такой полёт! В первую очередь, я сам не дам!
– Да погодите, Олег Дмитриевич, – быстро заговорил Земляков. – Это же наш последний шанс! Буквально один на столетия! Вы сможете спокойно спать после того, как мы окончательно упустим этот астероид?..
Журавлёв уже давно не мог спокойно спать, но, пересиливая себя, всё же ответил:
– Гирру уже дважды обломал нам зубы. Хватит, пусть следующие поколения его штурмуют, нам он пока не под силу. Я не буду рисковать ни тобой, Миша, ни кем-либо другим!
– Да почему мы так боимся всего, что дальше орбиты? Нам предстоит вшивый облёт Луны, а шумиху подняли, как будто отправляемся в космическую одиссею!
– Миша… – Журавлёв помолчал, понимая всё негодование своего собеседника, на которого не давил груз лишних тридцати лет опыта. – Миша, да потому и боимся, что настоящий, открытый космос – это совсем не то, что орбита! Никто не знает, какие ещё гадости могут встретиться нам в межпланетном пространстве – а последние события прекрасно демонстрируют нашу неподготовленность к таким серьёзным проектам…
– Олег Дмитриевич, – сказал космонавт после небольшой паузы. – На самом деле, мы уже кое с кем в Агентстве обсудили возможность подобной миссии, и большинство нас поддержало – в том плане, что «Федерации» как раз по силам такой перелёт…
– Что! – задохнулся директор Агентства. – Так вы уже всё спланировали за моей спиной?! И кто это «мы»?
– Я с Терещенко и Добровольцевым, – ответил Земляков. – И мы поговорили-то всего лишь с несколькими сотрудниками, так что никто ничего не знает. Просто… если бы Вы нас поддержали…
– Так, Земляков, – тяжело задышал Журавлёв. – Никому ни слова больше об этом. У вас через три месяца облёт Луны…
– Да шут с ним, облётом! – перебил космонавт, – там окно на старт такое, что хоть каждый день на Луну летай! А когда мы ещё сможем посетить Гирру?
– Да пойми ты, дурья твоя голова, – чуть не плакал Журавлёв, – нет у нас ещё такого опыта работы! Ты бы ещё какую-нибудь глупость предложил, например, на солнечном парусе полететь!
– На «Федерации» нам всего неделя туда и обратно, – зашептал в телефон Земляков. – Скорректируем траекторию… Вы же сами рассказывали, что это самый совершенный в мире корабль, предназначенный для любых манёвров и даже длительных перелётов?.. Я выйду наружу, мы исследуем астероид, возьмём парочку проб… Ну и что, что риск! Я, в конце концов, Герой России! Зато представляете, какой это будет бесценный материал?..
Журавлёв хорошо это представлял. Каждое слово Миши Землякова, старого друга директора Агентства, к которому он всегда относился по-отечески, хлёстко било по сознательности и здравомыслию директора Агентства, бередя его старые раны и заставляя вновь выстраивать в своей голове невероятные фантазии.
– Вот что, Герой России… – буркнул Журавлёв и, уже не соображая, что он сам говорит, добавил:
– Завтра в девять у меня, поговорим.
Директор Агентства вновь, как в былые времена, проводил оперативное совещание с руководителями отделов. Заключительная часть была посвящена пролёту «Федерации» рядом с Гирру – вокруг этого головокружительного проекта дебаты среди сотрудников Агентства полыхали уже который день.
Поскольку все испытательные полёты «Федерации» прошли успешно, технических затруднений с миссией не предвиделось.
– Разгоним корабль до максимально допустимой скорости, рядом с Гирру – развернёмся и синхронизируем движение… расстояние подгадаем совсем небольшое, а вплотную сблизимся уже на маневровых, вручную. Скажем, метров до тридцати. С борта экипаж будет проводить наблюдения, а один из космонавтов выйдет наружу и приблизится к астероиду на страховке.
Фролов на секунду задумался.
– Не рискованно ли подходить к астероиду на высокой скорости? – спросил Нестеренко.
Журавлёв посмотрел в сторону программиста:
– Обратно полетим предельно медленно, на остатках горючего. Заодно проверим в боевой обстановке систему жизнеобеспечения корабля – мы ведь рассчитывали его на тридцать суток автономного полёта, вот у нас как раз почти столько же в сумме и выйдет.
… Совещание закончилось. Директор Агентства, заложив руки за спину, стоял у окна, погружённый в мысли о дерзкой экспедиции к Гирру. Прошло всего шесть часов, как третья ступень «Феникса», штатно отработав, вывела «Федерацию» на высокую геоцентрическую орбиту; теперь, после выполнения проверок всех бортовых систем, корабль будет наведён по окончательно скорректированной траектории полёта и отправится в открытый космос…
Мысли Журавлёва прервались вибрацией телефона во внутреннем кармане. Рассеянно поднеся телефон к уху, директор Агентства услышал возбуждённый крик астрофизика Лаврищева.
– Эврика! – завывал он в трубку. – Я понял!
– Что ты понял? – поморщился Журавлёв, недовольно отворачиваясь от окна.
– Я закончил анализ последних записей с МИС-8. Помните, как нам не давала покоя эта ерунда с кувыркающейся траекторией Гирру?
– Ну, – проворчал в трубку директор Агентства.
– Так вот, из всего массива фотографий я отобрал несколько, где были заметные крошечные вспышки на астероиде. Я сравнил места, где наблюдались вспышки, с временем и вектором изменения движения Гирру на трёхмерной компьютерной модели, и знаете, что оказалось?.. Каждая вспышка точно соответствовала точке приложения силы! – торжествующе закончил астрофизик.
– Ближе к делу, Лаврищев, – посмотрел на часы Журавлёв. – Я пока не очень понимаю, к чему ты клонишь. Мы же уже обсуждали, что никакого внутреннего газа…
– Это антиматерия, Олег Дмитриевич, – перебил его учёный. – Наш Гирру – гость совсем из другого уголка Вселенной! При столкновении с обычным веществом, даже самой крошечной и нерегистрируемой никакими телескопами пылинкой, происходила аннигиляция с мощным выбросом фотонов, которую мы и наблюдали в виде обычного света. Вот они, вспышки-то наши!.. Сами понимаете, сколько в космосе всякой пыли летает. И при этом, в полном соответствии с ньютоновской механикой, каждый такой взрыв немного поворачивал астероид в ту или иную сторону…
– Подожди, подожди, ты хочешь сказать… – начал бормотать Журавлёв, но Лаврищев снова не дал ему договорить:
– Это заодно объясняет и яркое свечение астероида, как только наша станция приблизилась к его поверхности – ведь продукты сгорания горючего начали активно взаимодействовать с антивеществом. А когда станции касались поверхности астероида…
– Боже, – прошептал директор Агентства и резко повернулся на месте. – Это что же, наши станции превратились в излучение?!
– До последнего нуклона, Олег Дмитриевич, – радостно подтвердил астрофизик. – При касании объекта, состоящего из антиматерии, у любого тела шанса вырваться уже нет – он резко проваливается в него, как в чёрную дыру, и полностью превращается в свет.
– То есть… – начал говорить директор Агентства и вдруг бешено зарычал, широко распахнув глаза, – … вот дьявол! Да у меня же сейчас к нему ребята летят!..
И Журавлёв резко кинулся к выходу из своего кабинета.
Рабочий день начался как обычно – мы запустили все базовые циклы программ, контролирующих фотосинтез, и приступили к проверке функционирования системы жизнеобеспечения.
Это была скучная, но необходимая часть нашей работы, поскольку в случае даже малейших сбоев в подаче кислорода, углекислоты, азота, либо нарушений любого параметра системы давления плоды всех наших трудом пошли бы насмарку.
Сверку, в общем-то, на самом деле производил я – у Ольги на это явно ушло бы больше времени. Поэтому я просто предоставлял ей сведения по каждому из наших образцов, а Ольга уже подчёркивала карандашом те показатели, которые казались ей наиболее подозрительными.
– … Ну-ка, Антон, а что это у нас в восьмом блоке с температурой ночью творилось? – водя карандашом по распечатанной раскладке, спросила девушка.
Я обратился к базе и быстро прошёлся по всей температурной ленте.
– Изменения незначительные, – ответил я. – Один-полтора градуса, не более. На росте растения это никак не отразится.
– Ну-ну… – рассеяно протянула Ольга, уже листая следующий отчёт.
Примерно так и проходила всегда первая часть дня, пока не появлялся начальник лаборатории – Тирольцев Василий Павлович, доктор биологических и ботанических наук.
В нашем отсеке он редко задерживался; если у Ольги не было никаких вопросов по форсированию фотосинтеза или каким-то проблемам в блоке, то Тирольцев после нескольких дежурных вопросов быстро убегал во второе крыло, где курировал исследования дендромутаций.
На меня же наш шеф обращал до обидного мало внимания – судя по всему, воспринимая мою скромную помощь как само собой разумеющееся. Да и вообще, в отличие от Ольги, с которой у меня за несколько месяцев сложились почти заговорщические отношения, другие лаборанты редко когда снисходили до общения с мной.
Разумеется, если речь не шла о том, чтобы в чём-то помочь – в таком случае учёные не брезговали замучить меня какими-нибудь бестолковыми вычислениями.
С другой стороны, а так уж ли нужно мне выслуживаться перед Тирольцевым? Напрашиваться на повышение? Так он, чего доброго, отправит меня в другой отдел или вовсе к рукам приберет – а я бы не хотел расставаться с нашей лабораторией…
Да ладно уж, чего греха таить – и с Ольгой тоже. Скорее, как раз с ней, в первую очередь, я расставаться бы и не хотел – ну, и с нашими работами, разумеется. Из первой группы подвергшихся индуцированным мутациям выжило лишь несколько экземпляров, но зато весь оставшийся материал был бесценен для дальнейших экспериментов. Разумеется, для практического применения результатов наших исследований необходимо проделать ещё большую работу – но уже сейчас потенциал нового мутагена был очевиден.
Не для всех, конечно – за место под солнцем отечественной биологии и ботаники боролось много учёных, и зачастую даже разгорались нешуточные баталии, можно сказать, шли лабораторией на лабораторию.
Один из таких подлых ударов – разгромная статья в каком-то журнале, автор которой прошёлся и по нашим исследованиям, и по индуцированным биомутациям вообще – очень сильно разозлил Ольгу. Она боролась за каждую копейку, вкладываемую институтом в нашу лабораторию, а подобные выпады могли существенно подорвать авторитет кафедры в глазах руководства Института. Дела и так шли не гладко: большая часть оборудования лаборатории была устаревшей, а заявки на переоснащение уже который год подряд не утверждались в министерстве. Здесь, похоже, был бессилен даже Василий Павлович.
– Антон! – раздался голос старшего лаборанта. – Присмотри, пожалуйста, за модулем, пока я схожу в основной блок. Надо проверить, готовы ли вчерашние анализы.
– Без проблем, – ответил я и активировал камеры слежения нашего испытательного модуля. Затем проверил, что там творится с атмосферой, выставил уровень радиоактивного фона и перевёл всё управление на автоматический режим.
Сам Тирольцев со своими коллегами занимался продуцированием новых ботанических видов путём не только многофакторного воздействия на растения, например, посредством радиации, но и имбридингом с животными клетками. Иными словами, в лабораториях профессора на клеточном уровне проводили эксперименты по скрещиванию двух царств.
Я хоть и не был полноправным сотрудником лаборатории, но зато имел доступ ко всей информации об исследованиях, проводившихся в ней, и мог целыми днями напролёт анализировать её, делая необходимые для последующих экспериментов выводы.
В общем-то, это тоже относилось числу основных моих обязанностей – поскольку на обработку такого количества информации у Ольги никакого времени не хватило бы.
Часто между нами разгорались жаркие споры по поводу необходимости введения тех или иных корректировок в алгоритмы, управляющие мутациями. Вот и сейчас, когда старший лаборант вернулась, на меня снова посыпались упрёки:
– Я сколько раз говорила, чтобы ты без моего подтверждения не изменял интенсивность облучения?
Выпад Ольги отчасти был справедлив, однако я так просто сдаваться не собирался.
– Но в прошлые разы, когда облучение достигало двух рентген, а затем переставало возрастать, мутации сильно замедлялись, – ответил я. – Я смоделировал варианты стимулирования дальнейшего роста клеток и пришёл к выводу, что оптимальным выходом может стать постоянное повышение радиационного облучения объектов.
– Да, только в один прекрасный момент такие дозы вовсе убьют клетки, – жёстко сказала старший лаборант, сосредоточенно переключая тумблеры на панели управления испытательного модуля. – Что мы будет делать, если их деление остановится?
– Это маловероятно, – заметил я. – И в любом случае, сразу они не отомрут – на этот процесс уйдёт какое-то время. А ты же знаешь, что я постоянно контролирую состояние…
– Да это неважно, что ты контролируешь, – сердито перебила Ольга. – Мне не нравится то, что ты сам принимаешь такие решения! В конце концов, кто из нас здесь главный после Василия Павловича?..
Я постарался придать голосу максимально обиженную интонацию.
– Конечно, ты! Ты ведь всегда говоришь, что мне делать, и не слушаешь моих советов. А ведь все они основаны на наших предыдущих неудачах, – едко закончил я.
– Да ну-у! – протянула старший лаборант. – Стало быть, твои советы – это непогрешимый кладезь мудрости? И с каких это пор у тебя такая жажда власти?
Вот это было уже совсем несправедливо, о чём я не замедлил сказать.
– Во мне говорит лишь стремление оптимизировать нашу работу и предостеречь от повторения ошибок.
– Ладно! – завершила пререкание Ольга. – Мы можем так вечно продолжать, но делу это никак не поможет. Наши экземпляры до сих пор не полностью жизнеспособны.
– Они жизнеспособны, просто не автономны, – возразил я. – Вы же сами помните, что первые экземпляры вообще не приживались.
– Это довольно безрассудно – использовать неконтролируемые мутации вообще, – отрезала Ольга. – А радиоактивное воздействие ещё и крайне пагубно влияет на побочные гены.
– Но способ это крайне действенный, – не удержался и вставил я.
– Антон, – устало выдохнула Ольга. – Так! Каков текущий фон?
– Два и пять рентген, – с готовностью ответил я.
– Давление?..
– Ноль один, чуть больше килопаскаля. Вначале наблюдалась негативная реакция, но к атмосферному давлению все экземпляры показывали удивительно высокую приспосабливаемость, – отметил я. – Поэтому с этим показателем у нас проблем не будет.
– Ладно, хорошо. А площадь листьев?..
В блоках наших лабораторий выращивались самые удивительные виды – в том числе, недавно полученная помесь хлорелл и цианобактерий, способных получать воду даже из очень плотной и раскалённой среды – например, в верхних слоях венерианской атмосферы. Подопечным же Ольги было предназначено работать в несколько иных условиях – на холодных и пустынных равнинах Марса.
Когда автоматическими станциями наконец-то будет налажена поставка перемёрзшего и слежавшегося за миллионы лет льда из-под ржавой маггемитовой поверхности красной планеты, в грунте нашего неприветливого соседа планировалось начинать попытки разведения плантаций генно-модифицированных мхов. Так, согласно расчетам, всего одна тонна земной почвы, распределённая тонким слоем по поверхности Марса и смешанная с его грунтом, сможет создать настоящую биосистему. Дополнительно мутируя под воздействием высокого уровня радиации, мох будет распространяться по планете, перерабатывая углекислоту в кислород и создавая слой плодородной почвы.
Идея была не нова, но переосмысление идеи терраформирования других планет произошло после недавнего фиаско с экспедицией на Венеру. Конструкторам в своих КБ пришлось вновь затянуть пояса и убрать в далёкий ящик проекты межпланетных экспедиций, а за дело принялись специалисты из совсем других сфер.
Штурмы планет были отложены, а автоматика вновь, как и сотню лет назад, вышла на космический фронт. Космические Агентства решили подбираться к иным мирам Солнечной системы тихой сапой, неторопливо оборудуя на наших ближайших соседях автономные исследовательские базы, попутно запуская на них долгосрочный процесс терраформирования.
Первыми на очереди стояли Венера (как самое близкое к Земле небесное тело, не считая Луны) и Марс (по поводу его освоения разгоралось немало споров: низкая гравитация, относительная удалённость и отсутствие магнитного поля были серьёзными контраргументами). Поступали, впрочем, предложения начинать и с более экзотичных вариантов: например, создать микрофауну в солёном океане подо льдами Энцелада.
Всего в нашем институте экспериментальной ботаники было два десятка лабораторий, и почти все они занимались проблемой ксенозоинга – приспособлением земных организмов к инопланетным условиям существования.
– Мы до сих пор не можем нормализовать процесс фотосинтеза в установочных условиях, – сказал я.
Для получения необходимого количества света от далёкого Солнца площадь листьев должна быть максимально большой, но заставить их вырастать до необходимых размеров нам никак не удавалось. Вероятно, проблема была в изначальном гене – основой наших экземпляров являлись редкие виды мхов.
– И на сколько процентов нам приходится завышать показания? – спросила Ольга.
– Примерно на восемьдесят.
– Это не дело, – устало сказала старший лаборант и откинула карандаш на стол. – Грош цена нашим исследованиям, если мы не можем решить проблему фотосинтеза. Получение кислорода из углекислой среды в условиях пониженного атмосферного давления и низкой температуры – вот наши главные задачи…
– Со светом проблем всё равно меньше, чем с температурой, – сказал я. – Мы планируем заселять зону экватора, где температура днём стабильно держится выше нуля и даже зимними ночами почти никогда не опускается ниже пятидесяти градусов мороза. Но и такой перепад всё же очень существенен – нам не удаётся сохранить жизнедеятельность при таком холоде. Нужно вырабатывать новый, совершенно особый механизм…
– А как же последний экземпляр? Какие у него сейчас показатели?
– Я проверил соотношение кислорода и углекислого газа в экспериментальном модуле и нашёл, что результат очистки атмосферы не так уж и плох.
– Вот видишь, – сказала Ольга. – Скрещивание с УС-64 принесло свои плоды. Зачем нам дополнительно облучать объекты? Покажи-ка теперь, что у нас с клетками…
В лабораторию зашёл кто-то из коллег Ольги.
– Нам нужна центрифуга! – с порога заявил какой-то мужчина, которого я не смог опознать. – Михевич там какую-то реакцию мутит, жуткий осадок с неё пошёл, сейчас отсеивать будем.
– Бери… – рассеянно сказала девушка, листая длинный автоматический отчёт, который я скинул на её компьютер. Количество клеток растения, которые не смогли приспособиться и погибли, явно превышало все разумные пределы.
– А как у вас? – поинтересовался наш гость, и я уловил в его голосе какие-то ироничные нотки.
– Нормально, – коротко ответила Ольга, не желая отвлекаться.
– Как твои мутанты поживают?
– Это вы там у себя дендромутантов развели, а у меня – действительно актуальное исследование, – отрезала моя начальница и всё-таки закрыла отчёт. – У вас-то есть прогресс?
– Ну, такое… – стушевался мужчина. – В общем-то, не очень. Наша контрольная группа неожиданно целиком вымерла, а у других экземпляров и близко нет такой приспособляемости, как у первых.
– И что же вы теперь делаете? – удивлённо спросила Ольга.
– Да ничего. Занимаемся второй группой. А как у тебя с Антоном? – в этот раз я чётко различил в голосе учёного иронию, на что вполне обоснованно рассердился.
– Ой, шутник, – сказала старший лаборант сердитым тоном. – Пошутил! У меня времени на твои глупости нету. Забирай, что ты там хотел, и не мешай нам работать.
– Да ладно, ладно, – примиряющее сказал учёный. – Просто вы так много времени проводите вместе, вот мне и интересно, продолжаете ли вы так же ссориться друг с другом…
– Лаврентий, – железным тоном протянула Ольга, и я услышал какой-то булькающий звук. Видимо, это был смех.
– Между прочим, у нас в модуле, по меньшей мере, два перспективных и вполне жизнеспособных экземпляра, – не удержался и вставил я.
– Ого! – снова отчего-то развеселился учёный. – Вот видишь, он тебя ведь защищает!
Почему эта мысль привела его в такое эмоциональное состояние, я так и не понял, но вот Ольга в этот раз рассердилась уже серьёзно.
– Пошёл вон! – прикрикнула она. – Люди работают, один ты всё ходишь, чем заняться не знаешь! Сейчас заставлю тебя таскать списанное оборудование из старого блока на склад, Тирольцев уже давно говорит освободить там место!
– Да ладно, ладно, – засуетился молодой человек и уже через секунду скрылся за дверьми лаборатории.
Выдворив нашего назойливого гостя, Ольга снова вернулась к отчёту:
– Что у нас с клетками происходит?
– Поражение ядер, – ответил я. – Даже если выдерживает ядро, цитоплазма застывает.
– Давай смоделируем другой вариант, – предложила девушка. – Можешь составить зависимость скорости отмирания клеток от уровня температуры?
– Нет проблем…
Мы продолжали заниматься до самого вечера. Работа меня захватывала; мы чертили разные графики и схемы, составляли проекты, я программировал новые алгоритмы по выработанным нами установочным планам.
Мысль моя работала как никогда чётко и ясно. А вот интересно всё-таки, что Ольга обо мне думает?.. Ей так нравится работать со мной только потому, что я хорошо считаю, или же здесь что-то другое?
Каждый раз в своих размышлениях я упирался в этот странный ребус. Впрочем, меня вообще легко ставило в тупик всё, что не имело отношения к формальной логике; в этом отношении оценить отношение Ольги ко мне (равно как и наоборот) оказывалось для меня непосильной задачей. Не знаю, почему раньше я не задумывался о таких вещах; мне кажется, все мои волнения начались с того момента, когда я вдруг начал ставить самого себя в центр своих размышлений.
День, тем временем, уже заканчивался. Ольга закрывала модули; я прошёлся по всем панелям, по очереди внося необходимые параметры и корректируя заданные прежде установки.
Завтра будет такой же напряжённый день – наши эксперименты подходят к своей ключевой фазе. Основной вопрос, касающийся вегетативной системы, всё ещё оставался открытым – а если его удастся решить, то можно считать, что по крайней мере три четверти всей работы уже выполнено. Ближайшие дни покажут способность наших растений передавать свои гены потомству; от нас с Ольгой потребуется максимум научной смекалки и весь наш накопленный опыт по генетическому модифицированию.
Наконец, я притушил основное освещение лаборатории, оставив свет только в самих модулях с нашими растениями, и закрыл все файлы.
Наш рабочий день закончился.
Рабочий день закончился. Ольга отключила свой ноутбук и, встав из-за стола, направилась к шкафу, в котором висело её пальто.
«Каждый день ходим по кругу», – горестно подумалось девушке. Работа по-прежнему была ей интересна, но ежедневное решение новых, всё более сложных проблем высасывало из Ольги все силы. Лаборатория была маленькая, и поэтому работать приходилось в одиночку – по штату на неё полагался всего лишь один специалист, и из-за этого вся нагрузка ложилась на плечи девушки.
Закрыв дверь на магнитный замок, девушка покинула свою лабораторию.
В это же самое время в противоположном крыле института двое молодых мужчин стояли на небольшом балкончике и курили.
Первым вечернюю тишину прервал тот, кто был повыше ростом; звали его Лаврентий Ставкин.
– … Ты так ничего ей и не сказал? – спросил он, хитро прищурившись и выдыхая из лёгких дым.
Второй мужчина, так же улыбаясь, помотал головой.
– Неа. Ты же сам понимаешь, это повлияло бы на чистоту эксперимента, – ответил он. Это был Валерий Громов, руководитель отдела программирования Института. – Она думает, что я всего лишь загрузил в ноутбук расширенные словари с эмоциональным окрасом речи.
– И каков результат? Есть уже какие-то изменения?
– Скорее да, чем нет. Факт в том, что задачи, которые ставит непосредственно Ольга, «Антон» выполняет гораздо быстрее, чем прочие. Я пока ещё не решил, каким образом перестроить его ядро, чтобы оптимизировать работу… – ученый задумался и умолк.
– Не боишься, что компьютеры начнут проявлять настоящие эмоции?..
Громов немного постоял, выпуская большое облако сизого дыма.
– С чего бы? – ответил наконец он. – Я всего лишь немного подправил базовый код, на котором основана ПУЛ – программа-помощник управления лабораториями. О каких-то реальных чувствах тут нет и речи, компьютер лишь синтезирует подобие наших эмоций, выстраивая сложную внутреннюю иерархию лиц и действий, с которыми ему приходится взаимодействовать. Фишка в том, что программа сама постоянно корректирует и дополняет эту структуру, делая её архитектуру всё более совершенной.
– А какой практический смысл в этом всём? – заинтересовался Лаврентий.
– Мы уже давно привыкли доверять все вычисления компьютерам, но ведь подчас перед нами встают задачи, непосильные для обычных машин. Интуиция, собственные предпочтения, предугадывание – я всегда считал, что эти свойства были даны человеку природой неспроста. Впрочем, полагаю, о конкретных преимуществах можно будет говорить только после окончания эксперимента, – уклончиво ответил Громов, туша сигарету и поворачиваясь к своему собеседнику.
– В последние годы, конечно, человечество совершило мощный скачок в сфере разработки искусственного интеллекта, – продолжил программист. – Однако осознать себя как личность, чтобы строить независимые суждения от первого лица, компьютерная программа не сможет никогда.
Вдавив окурки в маленькую гипсовую пепельницу, стоявшую на широких перилах, оба молодых человека покинули балкон.
Германцы, похоже, наконец-то отстали.
Непрекращающееся гудение гнуса над головой сливалось в единый шум. Комары лезли в уши, глаза, ноздри, забирались в щели между пластинами доспеха, но на такие мелочи никто уже давно не обращал внимания.
Отряд, от которого из полусотни осталось не более дюжины человек, брёл по болоту уже третий час, но только сейчас лай германских псов наконец-то затих.
– Привал, – громко прохрипел центурион и первым повалился на землю.
Секст Абулений был последним из оставшихся в живых центурионов. За его плечами была Парфянская и Иберийская кампании; измерив своими ногами Империю от солнечных пальм Гадира до мрачных равнин Каледонии, Секст полагал, что в этой жизни он познал всё, что только дано испытать смертным.
А затем его перевели в гарнизон провинции Великая Германия.
Великая, мать её!..
Сплёвывая кровавой слюной, рядом с ним друг за другом попадали на сырой мох легионеры. Обозный погонщик, писец, легионный повар – солдаты из всех трех легионов после трёхдневной кровавой резни вперемешку бежали в эту гибельную топь лишь с одной целью: выжить.
Бой закончился почти восемь часов назад, но избиение продолжалось до сих пор. Одержимые от безоговорочной победы, германцы резали всех римлян, которые попадались у них на пути. Больше всего доставалось чиновникам и военачальникам; в этом плане их командир Квинтилий Вар поступил более чем мудро, упав на собственный меч ещё тогда, когда заварушка только начиналась.
Секст пытался вывести остатки своей центурии, теснимой очередной волной безумных херусков, из-под основного удара. Уже отступая и оставляя за своими спинами корявые ветви Тевтобургского леса, легионеры видели, как в священной роще принесли в жертву сенатского трибуна их легиона.
Провинция Великая Германия. Римская провинция…
Центурион скрипнул зубами от злости и вытянул ноги.
Семьдесят часов почти непрерывной битвы, а после ещё несколько часов бега сначала через чащу, а потом через непроходимые болота окончательно подкосили тех немногих, кому повезло спастись. Расчёт центуриона оказался верен – не рискнув лезть глубоко в топь за беглецами, херусские и хавские воины наудачу забросали отступавших в панике римлян стрелами, после чего стали понемногу возвращаться обратно к месту основного побоища.
Ведь делить добычу куда приятнее, чем бегать по болотам за какими-то оборванцами.
Оборванцами, которые ещё позавчера были хозяевами этих земель.
– Легион, – с трудом переводя дыхание, процедил центурион. – Слушай мою команду. Сейчас поднимаемся и рвёмся дальше на север, к реке. Если Марс повернётся к нам лицом, и мы успеем добраться до Везера, то у нас появится хоть какой-то шанс. Во всяком случае, на севере нас уж точно никто не догадается искать.
– Нам туда не дойти, – хмуро ответил Марк Вирций, опцион – помощник и заместитель Секста, единственный из отряда, кому удалось отделаться относительно легко: свинцовый шарик, выпущенный из германской пращи, оставил лишь вмятину на щитке его шлема. Вся правая сторона головы теперь гудела так, как будто по ней размеренно били кузнечным молотом, но, по крайней мере, опцион почти не хромал и ещё способен был драться.
– Отставить, – отрезал Секст, поворачиваясь к своему помощнику. – Мы ещё живы, и с нами всё ещё Он, – тут центурион махнул в сторону сидевшего в отдалении солдата, прижимавшего к груди какой-то грязный мешок.
– Гай, Торгус, смените ребят, – мрачно прикрикнул центурион, чуть покосившись на лежавшее среди болотных кустов безжизненное тело, рядом с которым отдыхали двое измученных солдат.
Однако первое впечатление было обманчивым – распластанный на земле человек ещё был жив. Германская секира, проломившая несколько пар рёбер, не смогла рассечь сам панцирь, и благодаря этому обстоятельству молодой трибун, бывший некогда командиром третьей и пятой когорты Девятнадцатого Морского легиона, был ещё жив.
– Привал окончен! – прокричал Секст, с трудом вставая на ноги. – Отряд, за мной!
Солдаты один за другим поднимались с травянистых кочек и устремлялись за своим командиром дальше, вглубь бесконечной топи. Большинство уже не чувствовало ни ног, ни боли от ран; измученные легионеры действовали машинально, не задумываясь над происходящим – настолько события последних нескольких дней отбили у них жажду к жизни.
Наверное, даже если бы им сейчас навстречу выскочила очередная орда германцев – «гемов», как римляне их пренебрежительно называли – ни у кого не было бы даже сил удивляться. И, скорее всего, никто, кроме центуриона и его помощника, даже не попробовал бы поднять свои мечи…
А ведь всего несколько дней назад всё было ещё совсем по-другому.
Уже несколько дней моросил мелкий и промозглый сентябрьский дождь. Осень 761 года от основания Города[1] в провинции Великая Германия выдалась не только студёной, но и невероятно дождливой. Когорты, впечатывая шаг, одна за другой переваливались через холмы Ализонской долины, оставив уже далеко позади свой старый лагерь – Кастра Ветера.
Великая Германия – новоприобретённая провинция могучего Рима – была окончательно прибрана к ногтю. Вести, поступавшие ото всех племён, населявших эти дремучие борейские земли, наконец-то перестали тревожить Рим: Германия смирилась с его владычеством.
Марк Вирций никогда не доверял германцам – по-настоящему. Для них, во всяком случае, для того поколения, которое видело, как железные римские легионы проходят через их деревни и развешивают их жителей по крестам – Рим всегда будет ненавистен. Другое дело, что ко всему можно привыкнуть – и когда повсюду будут проложены удобные дороги, выстроены большие города с крепкими стенами, то Германия как самостоятельная территория просто перестанет существовать. Она сольётся со всей остальной Империей, как уже давно стала римской некогда непокорная Галлия.
И вряд ли высшее командование провинции – Публий Квинтилий Вар, да и сам Божественный Октавиан – сильно обнадёживалось донесениями о том, что германцы начали в угоду новым хозяевам выдавать за них своих дочерей, а сыновей отправлять на военную службу во вспомогательные войска. Главное во всех этих донесениях было то, что «гемы» смирились.
Как говорил Марк Анней Сенека, ошибаться – удел человека.
Но если за одни ошибки ты платишь бронзовыми ассами из своего кошелька, то за другие ты рискуешь потерять десятки тысяч людей. И целую провинцию.
Ну, и свою жизнь – в довесок.
Сейчас опцион уже не смог бы припомнить всю последовательность событий того рокового дня. Затея изначально казалась безумной, с точки зрения любой стратегии – все военные силы римлян, которые находились в Германии, объединились в единый отряд, который растянулся длинной змеёй на многие мили. Семнадцатый Морской легион шёл в авангарде, и вместе с ним ехал сам наместник со своей свитой, а также вся верхушка провинции – претор, квесторы и целый сонм их секретарей. Следом двигался легион Марка – Девятнадцатый, тоже Морской, сопровождавший обозы и легионную казну.
Замыкал колонну Восемнадцатый Ливийский, а с ним ещё шли вспомогательные когорты иноземцев-ауксиляриев – итого более двадцати тысяч солдат – и это, не считая мощного кавалерийского крыла.
Первая атака германцев, хлынувших из-за самодельного земляного вала на растянувшиеся центурии легионов, была достойно отражена. Солдаты привычно смыкали щиты, образовывали стены и строились в ровные ряды, выполняя свою обычную работу – ту, которую они привыкли делать каждый день, год за годом.
После первой захлебнувшейся атаки на плотно прижатые друг к другу римские скутумы накатила вторая волна, затем третья. Мелкий дождь перерос в настоящий ураган, полностью остановивший дальнейшее продвижение легионов. Отдельные центурии дрогнули, и в рядах римлян оказалась брешь – правильный же строй, с полностью развёрнутыми линиями когорт, построить на узкой лесной дороге представлялось немыслимым; место для засады было выбрано с умом. И теперь уже было не сложно догадаться, кто смог так хитро её организовать.
Марк часто встречал молодого германского царя в лагере, и тот никогда не отказывался от приглашений на бесконечные пиры Вара. Так было и в последний раз, перед самым выступлением легионов из Старых лагерей.
Теперь же яростные глаза Арминия смотрели на Марка с нескрываемой злостью и ненавистью – царь херусков мечтал поквитаться за всё, что римляне творили на его земле. Человек, который не раз жал руку Вару и воевал в едином строю вместе с римскими легионами, поднял против них армию всей Германии.
Очень скоро стало ясно, что правильный бой вести не получится. Варварские орды посекли легионы на маленькие отряды, которые теперь последовательно и методично уничтожались.
Первой новостью, которая заставила дрогнуть римлян, было позорное бегство префекта кавалерии со всей конницей. Нумоний Вала, не участвовавший в общей свалке, не рискнул кинуть свои конные сотни на десятки тысяч германцев – и кавалерийские турмы римлян, не вступая в бой, умчались на запад, к Рейнию, сопровождаемые проклятиями обречённой пехоты во имя Гадеса.
А после того как был потерял первый Орёл – Орёл Восемнадцатого Морского, и наместник Квинтилий Вар, получив лёгкое ранение стрелой, бросился на собственный меч, в войске началась уже настоящая паника. С этого момента, а был это вечер второго дня, битва превратилась в избиение. Один за другим командиры убивали сами себя, желая спастись от позорного плена. Оставшиеся без командования легионеры целыми центуриями бросали оружие; сопротивление теперь оказывали уже лишь единичные отряды. Префект лагеря Семнадцатого с двумя когортами прославленной римской морской пехоты окопался на небольшом отроге и почти двое суток скидывал накатывавшие орды хаттов, батавов, гельветов и марсов – самых кровожадных из всех германских племён.
Вокруг Орла Восемнадцатого из ветеранов своего легиона организовал круговую оборону Марк Целий, центурион-примипил. Марк видел, как хавский вождь секирой снёс центуриону голову, и первым схватил воткнутое в землю древко с золотым Орлом. Бросил свой гладий и сдался префект легиона Марка – Луций Цейоний; легат Девятнадцатого, Луций Эггий, последовал примеру Вара и предпочёл зарезать себя сам.
Трибун Марка, Гней Лерий Флакк, до последнего пытался прорваться к остальным силам легиона, однако херуски теснили когорту римлян в сторону от дороги, к самой кромке болот. Первый центурион пятой когорты, жертвуя собой, встал насмерть со своими бойцами у лесной развилки, не давая варварам продвинуться дальше, и выиграл несколько минут для отхода основных сил когорты. Когда же херуски наконец настигли основные силы Гнея Флакка, он принял решение дать бой.
Варвары не ожидали столь яростной атаки и подались назад. Полсотни измученных легионеров, оставшихся в живых из насчитывавших более тысячи солдат двух когорт, с бесстрашием обречённых кидались на германские топоры и мечи; центурион Тит получил стрелу в глаз, а сам трибун пал в схватке с херуским вождём, и его бездыханное тело чудом удалось вынести из самой гущи схватки. Легионеры гибли десятками, но варвары не выдержали напора и отступили к дороге.
Поняв, что это их единственный шанс, Секст Абулений, оставшийся старшим после ранения трибуна и гибели первого центуриона, дал команду рваться дальше в сторону болот, надеясь, что пока варвары придут в себя, их отряд будет уже вне досягаемости.
Это была здравая мысль, но, оказавшись на открытом пространстве, без возможности прикрыться, легионеры стали лёгкой добычей для вражеских лучников. Их могли бы спасти щиты – но к этому времени тяжёлые скутумы были давным-давно брошены. Более того, у многих и вовсе не было доспехов: желая выжить, легионеры срывали с себя всё, что хоть как-то могло замедлить их бегство.
К тому моменту, когда погоня наконец-то оторвалась, в отряде центуриона оставалось всего лишь двенадцать человек – считая его самого, опциона Марка, и смертельно раненого трибуна.
После привала легионеры шли молча – да и о чём им было говорить? О предательстве Арминия уже всё было сказано ещё два дня назад, когда это стало неожиданностью для римлян; обсуждать же что-либо ещё уже не было сил.
Только когда в воздухе отчётливо потянуло гарью и дымом, Секст Абулений, возглавлявший небольшую колонну, остановился и предупреждающе вскинул руку.
– Дым, там, – отрывисто сказал он и махнул рукой вперёд.
– Я никогда здесь не бывал, – подошёл к нему опцион. – Пожарище, или что?..
– Нет. Скорее, это деревня, – покачал головой центурион и присел на корточки. Остальные последовали его примеру, и тут до ушей легионеров донёсся далёкий собачий лай.
– Точно… – протянул Марк Вирций, вглядываясь через редкие деревца. – Обойдём с севера?
– Подожди, – нахмурился командир. – У нас что-нибудь осталось из провизии?
– Ну… – задумался опцион.
Вопрос был задан верный. Несмотря на всю опасность такой вылазки, добыть хоть какую-то пищу было сейчас жизненно необходимо – все те крохи, которые ещё оставались у легионеров к исходу битвы, сейчас были уже либо растеряны, либо съедены.
– Так, – решил центурион. – Тит!
– Я, – тут же отозвался и подполз к своему командиру один из легионеров.
– Ты кто? – удивлённо посмотрел на незнакомого солдата опцион.
– Тит Атидий, декан, первая центурия, восьмая когорта, – вполголоса доложил легионер. – Восемнадцатый Ливийский, разведка.
– Я его знаю, – кивнул Секст. – Сколько тебе потребуется времени?
– В четверть часа управлюсь, – ответил Тит и, пригнувшись, быстро пополз вперёд через редкие кусты.
– Может, лучше устроили бы вылазку? – повернулся к центуриону Марк Вирций. – Всё-таки мужчин там явно сейчас нет…
– Рискованно, – процедил Секст. – Если там есть хоть что-то, чем можно поживиться, то этот парень без добычи не вернётся, клянусь Меркурием. А соваться в незнакомое селение, где каждая тварь мечтает выпустить нам кишки, я без крайней необходимости не собираюсь.
Опцион мрачно оглядел солдат. Трибун, разумеется, был не в счёт – как и двое тащивших его мальчишек из обоза, зелёных юнцов, совсем недавно присягнувших Орлу и чудом уцелевших в этой кровавой мясорубке.
Сам опцион и центурион, в случае необходимости, ещё были готовы постоять за себя. То же самое Марк мог бы сказать про легионера Луция Артория из Равенны, тоже разведчика, как и Тит Атидий; остальные солдаты были либо слишком измучены, чтобы участвовать в бою, либо имели серьёзные раны.
И все смертельно хотели есть.
Опцион вспомнил, что последний раз горячую пищу (грязный кусок куриного бедра, плохо поджаренный на кончике сломанного пилума) он ел более двух суток назад, во время небольшого затишья между варварскими атаками. Тогда под началом его командира было ещё около полусотни бойцов.
– Готово, – раздался громкий шёпот, и шагах в десяти от замечтавшегося опциона на лесную подстилку мягко грохнулся декан из Девятнадцатого легиона. Немного отдышавшись, он торжествующе тряхнул объёмистой кожаной сумкой.
– Молодец, – кивнул ему центурион и придвинулся ближе. – Сейчас обходим деревню и идём до заката – нам надо убраться как можно дальше. Ужинать будем уже перед сном, нам всем понадобятся силы, чтобы стоять на часах ночью.
Однако на этот раз удача, до этого момента благоволившая отряду Марка, отвернулась от беглецов. Уже отойдя на сотню шагов от варварской деревни, Секст услышал какие-то крики за спиной и резко обернулся.
Несколько человек бежали в их сторону, а один стоял около развилки и махал рукой в их сторону.
– «Гемы», – злобно прошипел Секст и резко рванул вперёд. – За мной, уходим!
Вероятно, им удалось бы оторваться от своих преследователей, если бы не трибун, который так и не приходил в сознание. Опцион вприпрыжку бежал рядом с Луцием и Виктором, которые несли Гнея Флакка на плечах, и постоянно оглядывался на догонявших их германцев.
– Сдохните, ромляне! – с ужасным акцентом пролаял один из преследователей и широко манул своей секирой.
Опцион резко развернулся и сделал быстрый выпад.
Лезвие у римского гладия чрезвычайно прочное и широкое, но при этом очень короткое. Если бить им сплеча или пытаться рубить, как топором, то ничего не выйдет – замах будет слишком слабым, а масса клинка недостаточной для того, чтобы нанести действительно мощный удар. Гладий уже изначально создавался как строевой меч, идеально подходящий именно для уколов из строя и коротких блоков.
В умелых руках гладий был страшным оружием.
Меч всего на мгновение вошёл в грудь германца и так же быстро из неё вышел. Марк крутанулся на месте и, не оглядываясь, припустил дальше, а сзади раздались ещё более ожесточённые крики.
Дело, между тем, обстояло плохо. Виктор, и без того едва живой от усталости, подвернул ногу, и теперь он вместе с Луцием и трибуном свалились в кучу посреди дороги. Опцион с мечом наголо встал перед ними, заслоняя своего начальника; рядом с ним тут же откуда-то вынырнул Тит Атидий и ещё один, незнакомый ему легионер.
– Ну что, опцион, – усмехнулся разведчик и придвинулся ближе к Марку. – Сейчас покажем им, что такое римский морской десант.
Почти всё время в легионе Марк занимался боевой подготовкой с новобранцами. С утра – занятия с деревянными мечами либо бег до потери сознания в полном обмундировании; днём – строевая подготовка, когда выучка солдат доводится до автоматизма и ещё до того, как из твоей глотки вылетает «cursim!..», солдаты уже начинают бежать в нужном направлении. Поэтому Марк по праву считался лучшим бойцом когорты и одним из лучших фехтовальщиков легиона – это признавали даже эвокаты из личной охраны легата, псы войны, не один десяток лет оттачивавшие искусство боя на мечах.
Кстати, интересно, где они сейчас, эти непобедимые ветераны?..
Да, Марк действительно отлично владел мечом. Но то, что вытворял Тит, не поддавалось никакому описанию.
Он орудовал сразу двумя мечами – только сейчас опцион заметил у разведчика вторые ножны, болтавшиеся с правого бока. Ни доспех, ни щит ему были ни к чему – они бы только сковывали его движения.
Декан первой центурии восьмой когорты был похож на змею, которая извивалась между своими противниками, успевая каждого укусить за то место, где тот ждал этого меньше всего. За считанные секунды разведчик разделался с двумя, тремя, четырьмя германцами – и больше всего напоминал сейчас какого-то неистового бога войны, залитого кровью и требовавшего всё новых и новых жертв.
Опцион подавил тошноту – голова всё так же продолжала гудеть, и коротко взмахнул мечом, отражая пробный удар варварского топора. Это было тяжёлое и неповоротливое орудие, но воин, орудовавший им, явно не один год учился им драться. И у него это здорово получалось.
«Быстрый, Гадес его побери», – подумал Марк, резко приседая и невольно отступая назад. Острое лезвие прошелестело по плюмажу его шлема и унеслось в сторону, однако германец не подставил свой бок под удар и резко отскочил в сторону вслед за своим топором.
Римлянин с германцем закрутились друг вокруг друга на дороге, примериваясь для следующего удара, однако внезапно варвар осел, и топор выпал из его рук.
– Скучал, опцион? – хрипло спросил центурион, с видимой скукой выдёргивая гладий из тела германца. – Ну-ка, а теперь давайте все вместе…
Центурион возвышался над Марком почти на голову и был даже выше, чем некоторые из варваров. В отличие от Тита, Секст не полагался на технику фехтования и предпочитал действовать грубой силой, нанося страшные разящие удары направо и налево.
В какой-то момент опцион решил, что они победили. Шутка ли – целых шесть профессионалов против… сколько было этих деревенщин? Что, всего лишь дюжина?
Стрела вошла сквозь кольчугу в бок центуриона и застряла где-то между рёбер. Секст удивлённо посмотрел на неё, а затем повернулся к своему заместителю.
– Значит так, – скомандовал он. – Ну-ка, бери ребят, и гоните подальше отсюда, как мы тогда и договаривались, к Везеру. А мы тут ещё немного задержимся.
Воздух со свистом выходил изо рта центуриона, и, скосив глаза вниз, Марк увидел, что кольчужные кольца начали окрашиваться красным.
– Цен, я с тобой, – хмуро ответил опцион и сглотнул. «Юпитер, как же гудит эта голова!..»
Центурион помотал головой:
– Парням нужен командир. И помни, что главное – это сохранить Его. – Секст махнул рукой куда-то вперёд.
Рядом с древком торчащей из тела командира стрелы появился и лопнул отвратительного розового цвета пузырь. Стараясь не смотреть рану, Марк кивнул и поскорее отвернулся.
Перехватив меч поудобнее, опцион побежал вперёд, не чувствуя под собой ног. Посечённое стрелами тело Тита валялось поперёк дороги, а над ним с несколькими германцами рубился Виктор… из какой он когорты? Какая, впрочем, теперь уже разница…
Оторвавшихся вперёд беглецов Марк догнал только через полчаса. Это были Луций Арторий с Квинтом – они несли трибуна, новобранец (повар, Брут Целест, вспомнил опцион) и ещё трое незнакомых легионеров – видимо, из других когорт.
– Мы остались одни, – вместо приветствия сказал опцион лежавшим без сил на траве солдатам. – И нам надо двигаться дальше.
К хутору они вышли уже к самому закату.
Густые переплетения дубовых ветвей расступились, и отряду открылся вид на небольшое подворье: хижина с небольшим огородом, плетёная изгородь, покосившиеся ворота.
Дом был один и совсем небольшой, поэтому опцион, не таясь, подошёл к двери и загромыхал рукоятью гладия по деревянному косяку. Таиться и прятаться от хозяев в планы Марка не входило – а если бы кто-то вдруг имел что-то против их вторжения, офицер без раздумья пустил бы меч в ход.
К счастью для хозяев, дома их не оказалось. Еды, правда, тоже не было, да хижина и не производила впечатления, что тут можно чем особо поживиться.
Деловито перевернув все горшки, опцион разложил на большом дощатом столе остатки от добычи Тита, достал поясной кинжал-пугио и с сосредоточенным видом стал кромсать на части хлебные ломти.
Брут на правах новобранца был отправлен добывать дрова для очага; Квинт, буцинатор[2] из легиона Марка, но какой-то другой когорты, уселся на пол и начал осторожно снимать с бесчувственного трибуна измятый металлический панцирь.
– Осмотрите раненых вместе с Луцием, – кивнул ему опцион. – А я пока проверю ещё раз участок.
Дом был холодным, но это ничего не значило – хозяева могли вернуться в любой момент. Вернувшись в дом вместе с Брутом, тащившим огромную охапку сухих веток, опцион вставил широкую доску поперёк дверной ручки, и теперь дверь снаружи открыть стало невозможно. Затем, когда огонь уже разгорелся, а солдаты с кусками грубо смолотого хлеба заняли места на лавке и постеленной на полу медвежьей шкуре, Марк решил провести перекличку.
– Луция и Брута я знаю, – кивнул он легионерам. – А вы откуда, парни?
Бывший легионный трубач передёрнул плечами, протягивая руки к огню:
– Я – Квинт Панноний, буцинатор второй когорты, Девятнадцатый Ливийский.
– Корвус Серпентий, тессерарий первой центурии девятой когорты, Семнадцатый Морской, – поднял ладонь в приветствии молодой легионер. У него почти не было ран, но ещё в первый день битвы германская стрела выбила Корвусу глаз, поэтому всё его лицо было перемотано кровавой повязкой. Всю дорогу тессерария тошнило и шатало, и было настоящим чудом, что он смог самостоятельно добраться до хутора вместе с остальным отрядом.
– Руфус Когенс, шестая центурия, четвёртая когорта, Восемнадцатый, – лаконично пробурчал сидевший рядом с ним солдат, не отрываясь от своего пайка. – С нами был ещё знаменосец из моей когорты, Анквиринний. Его кто-нибудь видел?
– Он остался там[3], – мрачно махнул головой куда-то в сторону леса другой полулежавший на медвежьей шкуре легионер. – Сигнифер шестой когорты, Восемнадцатый. Гай Кассий.
– Итак, – подвёл итог опцион, оглядывая своё небольшое воинство. – Нас всего восемь. При этом среди нас есть несколько тяжелораненых, мальчишка, который ещё не умеет держать меч, и Гней Флакк, который… кстати, как он? – повернулся Марк к Луцию.
– Дышит, – пожал плечами разведчик. – Я же не лекарь… Но панцирь ему точно больше ни к чему, – кивнул легионер на сваленную в углу хижины окровавленную груду металла.
– Будем надеяться, он придёт в себя. – Опцион поворошил угли. – Луций!
– Я, – отозвался легионер.
– Он в порядке? – вопросительно посмотрел на солдата Марк.
Вместо ответа легионер протянул руку к мешку, лежавшему рядом с ним, и бережно развязал стягивавшие его тесёмки. Затем разведчик развернул ткань и благоговейно выложил лежавший внутри предмет на стол.
– Ух-ты… – прошептал Брут, непроизвольно потянувшись вперёд и широко распахнув глаза.
– Никогда не видел его так близко, – пробормотал Руфус.
На грубых досках лежал золочёный Орёл – священный символ легиона, срезанный с древка.
– Это Девятнадцатого, – молча пояснил опцион. – Последний из трёх. Секст подхватил древко у аквилифёра, когда того убили. Сейчас для нас самое главное, чтобы Орёл оказался в Риме. Остальное – не важно.
Все взгляды были прикованы к золотой поверхности Орла. Всполохи пламени из очага отсвечивали яркими бликами на его грубо отлитой поверхности, и в душе каждого из солдат возникало какое-то до боли знакомое чувство единства и воинского братства. Легионеры вдруг перестали чувствовать себя израненными и бежавшими с поля боя недобитками, а вновь осознали себя как единый отряд – небольшой, но вполне боеспособный, готовый выполнить любую поставленную командиром задачу.
– Опцион, – сказал Луций. – Командуйте. Вы единственный офицер, и до момента, пока трибун не встанет на ноги, вы наш командир – командир всего Девятнадцатого.
Марк, осознавая торжественность момента, с серьёзным лицом кивнул разведчику.
– Благодарю за верную службу, солдаты, – ответил он. – Мы не знаем, выжил ли кто-нибудь ещё в этой бойне, и что происходит сейчас с нашими гарнизонами на юге и западе. Поэтому будем считать, что мы единственные римляне на территории провинции Великая Германия. Главная задача, которая стоит перед нами – любой ценой доставить Его домой. – Опцион выставил указательный палец в направлении стола, на котором лежал Орёл.
– Отныне все мы – единый отряд; отныне мы все – Девятнадцатый легион, Морской, Галльский, постоянно Верный. Под этим славным именем мы все теперь будем драться. И помните. – Марк повысил голос, – у нас всё ещё есть наш Покровитель. Пока мы будем достойны Его, нам нечего бояться, сколько бы нас ни было. Сегодня мы переночуем в этом доме, но с первыми лучами солнца нужно будет покинуть этот хутор. Если бы не раненые, то оставаться в доме было бы слишком рискованно, но сейчас нам всем нужен отдых. Брут отвечает за очаг; Луций и Гай – на вас раненые. Тит, – повернулся Марк к разведчику, – тебе я доверяю организацию караулов.
Тот кивнул.
– Всем остальным отдыхать, – скомандовал опцион.
Вместо того чтобы вернуться с запасом дров на ночь, как приказал командир, Брут Целест широко распахнул дверь и с широко распахнутыми глазами ворвался в дом.
– Что? – рявкнул Марк, спустя мгновение уже стоявший на ногах с гладием наголо, – «Гемы»?..
– Нет, – покачал головой легионер. – Там, это… не знаю кто! Какие-то голоса…
– Холод Тартара! – выругался опцион. – Так, Луций, остаёшься за старшего. Руфус, ты как?..
– Нормально, – процедил солдат, поднимаясь со скамейки и проверяя, легко ли выходит меч из ножен.
– Ты тоже идёшь с нами, – ткнул гладием в сторону новобранца Марк, – покажешь нам, где ты их услышал.
Троица вышла наружу. Солнце село примерно час назад, и во дворе было уже по-осеннему темно – если бы не луна, то, пожалуй, дальше собственной вытянутой руки увидеть что-либо было бы вовсе невозможно.
– Ну? – вопросительно прошептал опцион, вглядываясь в темноту.
– Я не знаю, – так же тихо ответил Брут, вздрагивая от холода. – Я услышал их, когда стоял у самой ограды…
– Ты хоть что-нибудь понял из того, что услышал? – спросил его Марк, осторожно продвигаясь вперёд, к краю огородов. Двое легионеров также разделились: Руфус двинулся вдоль небольшого поля, а Брут остался стоять на месте, продолжая беспомощно смотреть на своего командира.
– Нет… но это не было похоже на речь германцев, – помотал головой легионер. – Это вообще…
– Что? – нахмурился опцион и посмотрел на новобранца.
– Это вообще были очень странные звуки, – обескураженно пробормотал Брут. – Люди так не говорят…
При этих словах Руфус Когенс слегка опустил свой гладий и повернулся к командиру.
– Ты что-нибудь понял из бреда этого ошалевшего от страха сопляка? – повысив голос, крикнул он.
– Нет, но… – тут Марк словно подавился собственными словами и резко замолчал. Затем обратился к своим товарищам:
– Вы что-нибудь слышали?
– Нет, – удивлённо ответили солдаты.
Опцион открыл рот, чтобы что-то им ответить, но вместо этого резко вскрикнул, подпрыгивая на месте:
– Кербер и Тартар! Что это за морок?!
– Что случилось?! – не на шутку перепугавшись, кинулись к командиру Брут с Руфусом. Тот отскочил в сторону от них и ошалело завертел во все стороны головой.
– Юпитер Капитолийский, да ты можешь толком объяснить? – громко зашептал Руфус, на всякий случай держа меч наготове, и вдруг сам замер на месте.
Несколько секунд воины стояли, глядя на оцепеневшие лица друг друга, после чего одновременно бросились в сторону приоткрытой двери.
Ворвавшись в дом, опцион скинул с головы шлем и обхватил себя за голову. Брут, привалившись к стене, стал хватать себя за волосы, тихо скуля.
– Что произошло? – в один голос закричали легионеры, подрываясь со своих мест. Руфус в два прыжка оказался рядом с Брутом и схватил его за шкирку:
– Ты почему не сказал сразу? Почему не предупредил, а?
– Что, что я бы сказал! – пытался защититься от него новобранец, размахивая руками.
– Руфус? – подошёл к легионеру Луций.
Солдат отпустил Брута и устало выдохнул.
– Я не знаю, как это объяснить, – начал он, – и тем более, как в это поверить. Так вот, это место – проклято. Какие-то духи, они… они проникали в наши головы, – вздрогнул легионер. – И они кричали. Кричали, прямо внутри моей головы.
В доме повисла гнетущая тишина. Солдаты пытались осмыслить услышанное. Поверить в это, и правда, было невозможно – но не более невозможно, чем в то, что их офицер, прослуживший двенадцать лет, вдруг решил так подшутить.
– Когда я служил в Двадцатом, на севере, то мне доводилось немало слышать про магию друидов, – задумчиво проговорил Руфус. – Мы могли зайти на священное место… не забывайте, что мы на земле, где правят чужие боги. Германцы решили скинуть всех римлян со своих земель – что, если их жрецы натравили на нас и своих злых духов?..
– Здесь друидов нет, – мрачно ответил опцион. – Это Германия, а не Британия. И потом, что-то я не припомню, чтобы духи могли общаться с живыми…
– А может быть, мы уже мертвы? – тихо спросил Брут, однако после его слов в комнате наступила резкая тишина.
– Так! – рявкнул Марк и смачно сплюнул на пол, – Отставить разговоры!
Затем он медленно опустился на скамейку и положил меч себе на колени.
– Слушай меня, – прорычал он. – Сейчас мы сделаем факелы и выйдем наружу. Если это чья-то подлая уловка, то мне жестоко заплатят за такое. А если… – опцион не договорил и, поднявшись с пола, начал выламывать ножку у скамьи.
– Я не уверен, что это хорошая идея… – начал было Руфус, но Луций его перебил:
– Нет, ну почему же! Быть может, кто-то, и правда, готовит нам засаду? Мы в любом случае должны быть уверены, что мы тут одни, если собираемся ночевать на этом подворье.
Страх понемногу уступил место любопытству. Солдаты принялись изготавливать факелы по примеру Марка, обматывая подручными тряпками или мешками деревянные палки.
– Вперёд, – процедил опцион. Разведчик нахмурился, но ничего не сказал и вышел на улицу вслед за командиром.
– Рассредоточиться по полю, вдоль изгороди! – размахивал мечом Марк Вирций. – Если кто-то увидит что-нибудь необычное, сразу кричите!
Глаза опциона горели безумием, и Луций все более убеждался, что их командир становится одержим. В таком состоянии лучше с ним не спорить, но, если вовремя Марка не удержать, весь их отряд может попасть в беду.
– Командир! – раздался удивлённый возглас Квинта, и все тут же повернулись к нему. – Вон, смотрите!
Легионный трубач показывал рукой на небо.
– Ты о чём? – растерянно пробормотал опцион.
– Да вон же, – вёл пальцем по небу Квинт. – Видите, звезда падает?
– Такое бывает, я сам не раз видел… – сказал Луций, но умолк. Потому что то, на что показывал Квинт, никак не было падающей звездой.
– Разве такое… бывает? – пробормотал легионер, от удивления открыв рот. Все остальные солдаты в таком же оцепенении смотрели, как через весь небосклон медленно летит яркая звезда. Вот она пролетела мимо Сириуса, слегка дрогнула и, наконец, скрылась за горизонтом.
– Вот это да, – выдохнул разведчик. – Сказать кому – ни за что не поверят. Неужели так передвигаются боги?..
– Ерунда, – неуверенно отозвался опцион. – Боги живут за небесной сферой, но не висят там по полночи на одном месте, и увидеть их невозможно. Я слышал, как об этом рассказывал один греческий медик.
– Лучше бы нам вернуться, – сказал Луций и ткнул в землю палку с догоревшей на ней тряпкой. – Дежурить будем в две смены, чуть что – поднимаем остальных. Первым на вахту заступлю я, со мной Брут и Квинт. Согласен? – повернулся он к Марку.
Тот вздохнул и повернулся к разведчику.
– Хорошо, – ответил Марк. – Я полагаюсь на вас.
Ночь прошла относительно спокойно, если не считать того, что у нескольких раненых началась сильная лихорадка, и к утру говорить о немедленном выступлении дальше на север не приходилось.
– Надо остаться хотя бы ещё на один день, – упрямо твердил Луций, и опцион в итоге сдался.
– Хорошо, – буркнул он. – Но завтра мы в любом случае покинем это место.
Хорошей новостью стало то, что трибуну Гнею Флакку наконец-то стало лучше, и он даже ненадолго пришёл в сознание. Воспользовавшись моментом, Квинт покормил офицера бульоном, в котором был проварен залежалый кусок свиного окорока. На этом запасы отряда иссякли, и Марк отправил солдат на разграбление хозяйского огорода.
– Попробуйте посмотреть, может быть, там что-то ещё не снято из урожая, – сказал он. – По крайней мере, в земле могли остаться какие-то плоды.
Легионеры вышли из дома, а Марк прилёг на лавке, рассчитывая наконец немного вздремнуть после караула. Однако вскоре опцион услышал на улице какую-то возню и поспешил к своим подчинённым.
– Командир! – раздался пронзительный крик одного из легионеров. – Идите сюда!
Опцион остановился рядом с домом и увидел, как Корвус и Брут идут через поле в сторону дома. Вместе с ними шёл какой-то старик, замотанный в оборванные тряпки и шкуры; выглядел он чрезвычайно взволнованным и возбуждённым.
– Это его дом, судя по всему, – сказал Корвус, подходя к командиру. – Мы остановили его, когда он вышел из леса. С ним было это, – и бывший тессерарий ныне не существующего Семнадцатого легиона бросил к ногам Марка кожаную сумку.
Внутри были какие-то узелки, травы, несколько маленьких горшков, от которых шёл резкий запах.
– Куда его? В расход? – лениво спросил Корвус.
– Погоди, – нахмурился опцион. – Ты кто? – повернулся наконец Марк к старику.
Тот поднял глаза и совершенно отсутствующим взглядом посмотрел на римского офицера.
– Ты из Хавков? Марсов?.. Ты живёшь здесь? – за два года службы в провинции Великая Германия опцион, как и большинство римлян, выучил несколько десятков фраз и слов на местном наречии.
Взгляд варвара стал более осмысленным, и он на неожиданно приличной латыни спросил:
– Ромляне?
– Римляне, римляне, – усмехнулся Марк. – А ты кто такой?
– Я Маробод, – ответил он. – Ходил в Хундунбург, за травами. А рода своего у меня больше нет.
Старик, широко раскрыв глаза, безо всякого страха смотрел в упор на Марка и лишь иногда озирался по сторонам.
– Оставь его, – махнул рукой опцион, но старик вдруг снова заговорил:
– Вам нужно уходить отсюда. Как можно скорее…
– С чего б это? – хмыкнул Корвус, но старик посмотрел на него и с испуганным лицом продолжил:
– Это место проклято. Здесь никому нельзя оставаться!
– Ну-ка, – дёрнулся Марк и, схватив варвара за плечи, резким движением развернул к себе. – Что ты такое несёшь?
Только сейчас Марк увидел, что под капюшоном голова варвара совершенно лысая. Кроме того, на теле старика, под шкурами, было множество каких-то непонятных язв или ожогов.
– Духи болота живут здесь, – прошептал старик. – Они не велели никого пускать сюда!..
– Кому? – презрительно спросил Брут.
– Мне, – ответил Маробод. – Я – хранитель.
– Хранитель чего?
– Силы. Мне духи доверили, – гордо сказал старик и посмотрел на солдат.
Те переглянулись, и Марк, прищурившись, спросил:
– Какой ещё силы?
– Магического обруча, в котором заключена сила, – с готовностью пояснил Маробод. Его должен был хранить наш род до прихода духов… однако они почему-то так и не вернулись. С тех пор уже много лет мы оберегали оставленную нам Силу, чтобы передать её духам, когда они вернутся за ним.
– Клянусь Тифоном, что за дичь? – воскликнул Руфус, который успел подойти к опциону и услышал несколько последних фраз старика.
– И где же этот обруч? – спросил Марк.
Маробод метнул быстрый взгляд в сторону своего жилища.
– Он под домом, закопан, – сказал старик. – Духи велели спрятать его как можно дальше от людских глаз. Чем больше людей увидят Обруч, тем большие беды нас постигнут… мои соплеменники не верили в силу болотных духов, и в течение всего нескольких лет все они умерли. Остался лишь я один, – и при этих словах явно обезумевший старик вновь гордо распрямился.
– Веди-ка нас туда, – скомандовал вдруг опцион и повернулся в сторону жилища Маробода. Луций предупреждающе положил руку на плечо своего командира, но тот ответил:
– С меня хватит этих тайн, я хочу во всем разобраться. Если это и правда опасно – мы сейчас же покинем это место.
– А если вся эта история про обруч и духов брехня, то я всажу старому пердуну гладий между рёбер, – мрачно добавил Луций.
Старик в сопровождении солдат подошёл к своему дому.
– Это было тут, – указал пальцем на пол старик, испуганно глядя на Марка и его солдат. – Но я прошу вас, лучше уходите!
– Уйдём, уйдём, не беспокойся… – пробормотал Руфус, поднимая грубо обтёсанные брусья и обнажая земляной пол.
Копать практически не пришлось – смахнув земляной слой, легионеры увидели потемневшую от времени поверхность какого-то небольшого ящика или сундука.
– Доставайте, – приказал опцион, и Брут с Руфусом потянули таинственный предмет из земли на себя.
Сундук оказался на удивление тяжёлым, однако ни замка, ни какого-либо иного запора на нём не было. Поддев кончиком своего ножа приржавевшую к кромке металлическую крышку, Марк распахнул таинственный ящик.
Стало понятно, почему он был таким тяжёлым: все стенки сундука были из нескольких слоёв сплошного металла, каждый не меньше пальца в толщину.
– Надо сказать, я не ожидал, что мы и правда что-то найдём, – растерянно почесал затылок Луций и повернулся к командиру. – Что это за металл? Не серебро?
– Не-а, – медленно протянул опцион. – По цвету похоже, но я никогда не видел, чтобы серебро само светилось…
На металлическом днище сундука лежало небольшое кольцо из светлого металла, источающее мягкий и ровный свет. В его мерцании было что-то очень завораживающее, и солдаты против воли застыли, глядя на необыкновенный артефакт.
Скрипучий голос Маробода, про которого все уже успели к тому моменту позабыть, вернул Марка к реальности.
– Теперь вы мне должны поверить, – взмолился он. – Уходите отсюда, как можно скорее! Духи могут не простить вам то, что вы смотрели на их святыню!
– Мы уйдём, – сказал опцион, резким движением захлопывая сундук. – Но не раньше утра. У нас есть раненые, поэтому мы остаёмся на ещё одну ночь. А ты, старик, если не хочешь отправиться к своим соплеменникам на берега Стикса раньше своего срока, позаботишься о нашем ужине.
Тихий и вкрадчивый стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда солдаты принялись усаживаться за стол, готовясь к вечерней трапезе.
– Ты же говорил, что живёшь один, – беззвучно проскрипел зубами опцион, сжимая в ладони свой кинжал с наколотым на него куском хлеба.
Старик помотал головой:
– Я не знаю, кто это, ко мне давно никто не ходит! – при этих словах варвар мелко затрясся от страха.
– Тихо всем! – негромко рявкнул Луций, поднимаясь на ноги и беззвучно доставая из ножен гладий.
И тут дверь, издав тихий скрип, медленно отворилась.
В хижину вошли двое.
– Добрый вечер, – улыбнувшись одними губами, сказал первый и, пройдя к столу, остановился перед сидящим за ним опционом.
Тело Марка наполнила какая-то слабость, и он почувствовал, что его ноги наливаются свинцом. Меч тут же показался неподъёмным, и опцион, не понимая, зачем он это делает, положил его на пол перед собой.
Второй мужчина тоже подошёл к столу и пристально посмотрел на притихших солдат.
«Лангобарды? Гермундуры?..» – лихорадочно соображал опцион, вспоминая, какие ещё дикие племена живут к востоку от границ империи. Самыми далёкими были Бургунды и Гутоны, и Марку никогда не доводилось с ними сталкиваться. Но что-то подсказывало офицеру, что это были отнюдь не Гутоны.
Удивительные варвары были в необычной, обтягивающей тело одежде с нашитыми на неё тонкими пластинами, покрытой множеством разноцветных рун, и в странных по форме шлемах из какого-то тёмного металла. Было не очень понятно, как подобные доспехи, особенно шлемы, защищали бы их в битве, поскольку большая часть тела варваров оставалась неприкрытой.
Марку вспомнились дикие «мужи Вотана», которые грызли свои щиты в нетерпении схватки и шли в бой с голой грудью, однако на безумных германцев вошедшие были похожи меньше всего.
Между тем незваные гости, казалось, совершенно утратили интерес к легионерам. Один из них достал какую-то небольшую, судя по всему, костяную табличку и принялся что-то на ней рассматривать.
Никто из римлян не произносил ни звука. Опцион попробовал взять меч, но руки не слушались его и продолжали лежать на столе бесполезными колодами.
Незнакомцы обменялись какими-то непонятными фразами, и затем первый из них снова повернулся к солдатам:
– Мы знаем, что он находится где-то здесь, у вас. Поверьте, мы будем очень благодарны, если вы нам вернёте то, что мы когда-то тут оставили.
Опцион почувствовал, как волшебные узы, сковывавшие его язык, исчезли, и в этот же миг старик завопил:
– Вот! Вот он, Обруч силы! Я знал, что вы вернётесь, и хранил его все эти годы!
Солдаты тоже зашевелились, кто-то пробовал подняться с места – судя по всему, морок, наведённый незнакомцами.
Повалившись на колени, старый варвар вдруг зарыдал и протянул к незнакомцам кованный сундук.
Один из мужчин присел и откинул крышку сундука одетой в перчатку рукой. Незнакомцы переглянулись, после чего тот, который был ниже ростом, аккуратно подцепил серебристый обруч одним пальцем и убрал его в висевшую через плечо сумку.
В тот же миг Марк почувствовал, что в его голову вновь кто-то проник. Голос молчал, но незримое присутствие ощущалось почти материально; ещё не выздоровевшая голова опциона вновь загудела и налилась неподъёмной тяжестью, как свинцовый котёл.
Тут оба незнакомца замерли и одновременно повернулись к солдатам.
– Мы вынуждены извиниться, – всё так же механически улыбаясь, сказал высокий. – Вас, вероятно, пугает наш обычный способ общения. Дело в том, что на больших расстояниях нам приходится разговаривать именно подобным образом. Мы постараемся больше так не делать в вашем присутствии.
При всей своей правильности речь незнакомцев была, пожалуй, всё же слишком правильной, как определил Марк. Отсутствие малейшего акцента, как и интонаций, не выдавало чувств говоривших; казалось, что им вообще всё равно до того, что происходит вокруг. Более того, хотя офицер прекрасно понимал их речь, слова и чрезмерно вежливые фразы варваров создавали какое-то ощущение нереальности всего происходящего… как будто все эти фразы появлялись прямо в голове Марка, а не произносились вслух.
Опцион попробовал сделать шаг и почувствовал, что ноги по-прежнему отказываются его слушаться.
– Как вы это делаете? – одними губами прошептал он.
– Это сложно объяснить, – наклонив голову, сказал высокий. – Наш народ овладел многими секретами природы.
– Вы… хотите нас захватить? – спросил Марк.
– Захватить?.. Но зачем? Нет, – ответил варвар, похоже всё-таки несколько удивившись. – Просто нам пришлось оставить на этой земле одну вещь, за которой мы теперь вернулись. К сожалению, у нас были некоторые… проблемы, из-за которых мы не смогли прийти раньше.
– Но… кто вы такие? – выдохнул Луций Арторий. – Вы и правда духи?
На этот раз незнакомец замолчал на несколько секунд, прежде чем ответить разведчику. На некоторое время в доме повисла абсолютная тишина; казалось, что даже ветер перестал поддувать через приоткрытую деревянную дверь, которую незнакомцы за собой так и не закрыли.
– Да.
Оцепенение спало с солдат так же неожиданно, как и появилось. Первым в себя пришёл Марк, и на подогнувшихся ногах опцион привалился к бревенчатой стене. Брут, трясясь от страха и возбуждения, метался от угла к углу и что-то вскрикивал; один лишь Маробод вдруг успокоился и, всё так же стоя на коленях, тихо бормотал какие-то молитвы или заклинания.
Незнакомцы покинули хижину всего несколько минут назад. Марк обескураженно разглядывал горсть золотых ауре-ев, которые варвары оставили на столе в награду за сохранение непонятного Обруча силы.
– Неужели это были боги? – прошептал Квинт, благоговейно перебирая золотые монеты.
– Не похожи они на богов, скажу я вам, – устало ответил опцион.
– Вы тоже заметили, что когда он с нами разговаривал, то даже не раскрывал рот? – негромко заметил Руфус.
– А может быть, это даймоны? – пробормотал Луций.
– Но уж точно не маркоманы, – сплюнул Марк. Затем он тоже взял в руки монеты и стал их разглядывать.
Только сейчас опцион заметил, что, судя по всему, все они выполнены из золота крайне высокой пробы. Через его руки, правда, прошло не так много ауреев, но всё же Марк никогда не видел, чтобы золото блестело так ослепительно.
Опцион пригляделся и увидел, что маленький скол на гурте одного аурея – едва различимая глазу промашка кузнеца – точь-в-точь повторяли сколы всех других монет.
Создавалось впечатление, что все монеты вообще были одинаковые, каким-то магическим образом сделанные по подобию какой-то одной.
Марк Вирций отложил монеты в сторону и поднялся со скамьи.
– Давайте-ка собираться и уходить с этих болот…
– А ведь я сначала и не поверил, когда индикатор неожиданно показал сигнал, – заметил Инритон. – Кто бы мог подумать, что люди сохранят наш замыкатель!
– Вот что значит правильная мотивация, – ответил ему Рабрек. – У меня уже давно было предчувствие, что нам предстоит не банальный облёт. Ещё повезло, что в тот момент, когда люди извлекли в атмосферу замыкатель, мы успели заметить показания датчика… Кстати говоря, ты пока не проверял степень распада изотопа?
– В этом нет необходимости, – покачал головой Инритон. – При таком уровне светимости замыкателя контура, очевидно, что ядерная активность сохранилась на более чем высоком уровне.
– Хорошо, что сознание людей до сих пор находится в низкой стадии, – сказал Инритон после небольшой паузы. – Иначе у нас могли бы возникнуть проблемы с их контролем.
Рабрек наконец-то повернулся в сторону своего компаньона.
– Ты же знаешь, что возможность внушения в гораздо большей степени зависит от способностей субъекта, чем от воли объектов воздействия.
– Это так, – коротко ответил напарник Рабрека, и на некоторое время они умолкли.
– Странная планета… – пробормотал Инритон. – Сколько невразумительных историй с нашими тут уже произошло!
– Но это очень удобный полигон для наших исследований, – невозмутимо ответил Рабрек.
– Всё равно, многие из испытаний явно не оправдывают себя. Вспомни только нелепую смерть Загора, и сколько проблем для нас это повлекло – с учётом того, что он оставил здесь новорожденного сына. Мне кажется, наш командир поступил не слишком гуманно в этом случае.
Рабрек посмотрел на Инритона.
– Ты же сам понимаешь, что взять младенца на корабль не имелось никакой возможности, а Загор сам виноват в том, что у него появился ребёнок от земной женщины. Земляне действительно очень похожи на нас, но наша нервная система развита гораздо сильнее, и результат такой смеси геномов совершенно непредсказуем.
Инритон вспомнил ту непроглядную ночь девять земных лет назад, когда, забрав тело Загора, они, высвечивая во все стороны ультра-прожектором, целый час висели в аварийной капсуле над каким-то сараем с домашней скотиной, ожидая, чтобы хоть кто-то из людей пришел на их аутосомнический зов.
Дождь непрерывно хлестал по обшивке, а ураган беспощадно задувал в дюзы реактивных двигателей, рёву которых аккомпанировал вой одуревших от непогоды животных. Когда, наконец, на свет прожектора пришли трое каких-то оборванных пастухов, они сделали им легкое внушение по поводу ребенка, силовым полем спустили младенца прямо в сарай, к овцам и коровам, и на запредельных скоростях покинули систему.
Инритону ещё повезло – он тогда был всего лишь младшим оператором рубки, а вот Рабрека, как командира, после того случая почти на два года отстранили от полётов.
– Как ты думаешь, у ребёнка Загора могут тоже проявиться какие-нибудь способности? – спросил, немного помолчав, Инритон. – Ему ведь сейчас должно быть уже около девяти лет.
– Едва ли… – рассеянно ответил Рабрек. – С чего бы вдруг связь с земной женщиной сохранила у плода особенности нашей нервной системы? Даже при правильном обучении – постоянной медитации и особой психической подготовке, как в наших школах – вряд ли ребёнок Загора сможет когда-нибудь научиться хотя бы просто читать мысли других землян, не говоря уже о таких редких даже для нас способностях, как, например, восстановление повреждённых тканей… Для этого всего нужно особое самосознание, которое воспитывается нашими учителями в ученике в течение многих лет. Уверяю тебя, он вырастет обычным человеком, как и все земляне.
– И всё же в нём дремлют зачатки наших умений, – задумчиво возразил Инритон. – И если он вдруг догадается, что люди, которые его воспитывают, не его настоящие родители…
– Инритон, – устало возразил Рабрек. – Ну как, скажи мне, он мог бы об этом догадаться?
В ту же ночь они навсегда покинули Солнечную систему.
… Среди своих коллег Рабрек слыл одним из наиболее квалифицированных специалистов по Земле и землянам, однако он даже не представлял, насколько сильно ошибся в этом споре со своим другом.
Кикин мрачно вздохнул и закрыл папку. Допрос Воронцова, как он и боялся, не дал ровным счётом ничего – но самое обидное было в том, что на этот раз у старшего следователя совсем ничего не было, чем можно было бы прижать Ворона. Оставлять его на подписке, с другой стороны, тоже нельзя – явно ведь снова начнёт балагурить или вовсе съедет от своей тётки, где он даже не прописан, и ищи его потом.
А если арестовывать – значит, придётся снова в суд ехать, в город, а дел в отделе выше крыши, да и вообще, не день, а дрянь какая-то, причём с самого утра.
Кикин сел в свой видавший виды «БМВ» и задумался. Проблемы были даже не столько в ситуации с Воронцовым – как ни крути, это дело он всё равно в суд направит, рано или поздно. Но само количество дел, которые сейчас находились в производстве у старшего следователя, уже превышало все допустимые лимиты и приводило Кикина в ужас.
В их районном отделе работало всего пять следователей, причём сразу двое из них, по случаю лета, находились в отпуске. О том, чтобы заниматься чужими делами, Кикин и не думал – со своими бы разобраться. А ведь на сегодня ещё и дежурство выпадает…
Впрочем, жаловаться на свою горькую судьбу было некому, да и не любил старший следователь пустое нытьё. Кикин помотал головой и сделал несколько глубоких вдохов, после чего привычно постарался накидать в голове план ближайших действий.
«Так, первым делом – в Боровичи, забрать заключение из морга. Там же заглянуть в экспертный центр к баллистикам, получить, наконец, данные по стволу Грушевицкого.
К обеду вернусь в отдел, подпишу у шефа продления по делам, а там, глядишь, как раз начнут подтягиваться свидетели по последнему разбою, их по очереди и допросим. Затем…»
Размышления Кикина прервала вибрация в нагрудном кармане куртки. Чертыхаясь, следователь достал телефон и снял трубку.
– Костя! – донёсся из динамика громкий вопль. – Только не говори, что ты уже из Рябкино уехал! Я тут под солнцем стою и пекусь, у больницы! Ты же наверняка сейчас в свой отдел возвращаешься?
– Ну да, – мрачно согласился следователь. – Только смотри, я тороплюсь, так что ждать тебя не могу, если…
– Да о чём речь! – снова раздался крик. – Ни секунды на меня лишней не потратишь!
Развернувшись, Кикин выехал на главную улицу села и покатил в сторону больницы. Звонил Серёга Кочкин – его давний приятель, недавно устроившийся в местную психиатричку. Познакомились они ещё несколько лет назад, когда Кочкин работал в морге и проводил для Кости и его отдела медицинские экспертизы.
Действительно, как только старший следователь подъехал к стационару и замедлил ход, к машине подскочил тщедушный возрастной мужчина в старомодной широкополой шляпе и энергично запрыгнул в салон.
Дождавшись, когда машина снова выедет на трассу и немного наберёт скорость, Кочкин резко повернулся к водительскому креслу и, улыбнувшись во весь рот, прокричал:
– Здорово! Ты не представляешь, как я рад, что ты заезжал к нам – а то опять пришлось бы на автобусе трястись домой! Кстати, чего случилось-то тут у нас?
– Да так… – неопределённо махнул рукой Кикин, не горя желанием обсуждать с приятелем свои рабочие проблемы, но от него этого и не требовалось.
– По работе? Понятно, – сам же ответил за следователя врач и продолжил, – у нас тоже денёк ещё тот выдался! Одного с белой горячкой привезли из Ярцево – ну, это ещё бывает, обычным делириумом у нас в деревнях никого не удивишь. А вот к обеду подъехал ещё один субчик – вот это, я тебе скажу, ого-го! – и Кочкин умолк, многозначительно посмотрев на приятеля.
– А чего с ним? – обречённо вздохнув, задал следователь ожидаемый от него вопрос. Всё равно до Любытино было ехать ещё не меньше получаса, а за болтовнёй Сергея хоть не так скучно в дороге будет.
– Да вот! – радостно продолжил врач. – На вид – обычный бомжара, бородища метлой, в рубище каком-то драном, на босу ногу, впрочем, сейчас жара, может, он так из дому и вышел. Его подобрали на шоссе рядом с лесом, у Сосновки – он там рядом с автобусной остановкой околачивался и народ распугивал. В общем, приехала бригада, посмотрели, что вроде наш клиент, и ну и доставили в стационар. Кто такой – чёрт его разберёт, ни денег при себе, ни документов.
Мы с ним стандартно пообщаться попытались, но сразу стало ясно, что он то ли темнит, то ли совсем с катушек съехал. На вопросы вразумительно не отвечал, да и вообще вёл себя очень странно. Что удивительно, в крови не нашли ни наркотиков, ни алкоголя. По синдромам, кстати, сразу же заподозрили шизофрению – напуган этот дед был до жути, всё от чего-то шарахался, голоса слышал… – врач о чём-то задумался и умолк, глядя перед собой. Некоторое время ехали молча.
– И чем всё закончилось? – поневоле заинтересовавшись, спросил Кикин спустя пару минут.
– А? – вскинулся Сергей. – Да-а, в общем-то, ничем, пока так и валяется у нас в отдельной палате. Проверяли по вашему ведомству – но говорят, что вроде об исчезновении заявлений не поступало, ну и к нам тоже никто не звонил… так что будем ждать, проверять стандартные реакции, проводить тесты и так далее. Через день-два, может, этот дед хотя бы немного придёт в себя и расскажет, как его зовут и где он живёт.
– Мда, занятно там у вас… – пробормотал следователь.
Спустя пятнадцать минут Кикин свернул с шоссе на просёлочную дорогу и остановил машину.
– Мне дальше по прямой, а ты как, сам уже доберёшься?
– Конечно! – ответил врач, пожимая руку следователю. – Мне тут не больше километра осталось. Думаю, на неделе ещё увидимся, да и вообще, заглядывай!
– Бывай! – крикнул в ответ следователь и надавил на газ. Машина, подняв клубы пыли, помчалась дальше по песчаной дороге, а Кочкин, немного потоптавшись на месте, двинулся к своему посёлку.
Не успел старший следователь доехать до поворота на Любытино, как его телефон снова требовательно завибрировал. Негромко выругавшись, Кикин опять полез расстёгивать нагрудный карман.
– Это Михайлов, – пробасил в трубке чей-то заспанный голос, – участковый из Крестецкого. У нас тут, это, труп, в общем.
– Какой ещё труп? Где? – скривился Кикин. Надежда на то, что дежурство пройдёт спокойно, растаяла, как дым.
Кикин рассерженно стукнул кулаком по обитому кожей рулю. И так уже есть в производстве несколько материалов трупных, но вот – снова. А ведь день уже был распланирован! Похоже, снова все следственные действия коту под хвост.
– Да тут, у Сосновки, – ответил участковый. – Попа нашли, который на погосте Николаевском служил. Там у церкви и валялся, прямо поперёк дороги. Его местные обнаружили…
– Мда, дела, – проворчал Кикин, но от сердца немного отлегло: всё-таки старый человек, кому надо такого убивать? А если труп не криминальный, то, стало быть, и возиться особо не придётся. Так, туда-сюда, осмотреть место, опросить, кто под руку попадётся, и сразу же в отдел. Как только придёт предварительная медицина – сразу выписать постановление, ну а в Сосновке работы как раз где-то до обеда.
«Сосновка», – на секунду задумавшись, Кикин вспомнил, где он уже слышал сегодня про это село: там подобрали психа, о котором рассказывал Кочкин.
– Не многовато ли приключений в Сосновке для одного дня… – пробормотал старший следователь и, вздохнув, заложил крутой разворот.
– Да вот, тут, – размахивал руками перед самым лицом Кикина пожилой грибник. – У самой тропы он, значит, лежал, а я как увидел – сразу подошёл, думаю, может, плохо ему стало. Смотрю – а по всему уже видно, что мертвяк, я даже трогать не стал, а сразу же к Захар Степанычу побежал.
Здоровяк Михайлов со скучающим видом топтался в стороне и широко зевал, прикрывая ладонью рот.
– Никого рядом не видели? Подозрительных звуков, следов не замечали, пока шли к церкви? – монотонно спрашивал Кикин, одновременно осматривая поляну. Судя по всему, отец Андрей – в миру Николай Иванович Доронин – шёл в сторону церквушки, однако, не доходя около десятка метров, внезапно скончался. Или, что более вероятно, он уже пришёл в церковь – двери-то открыты – и умер, когда по какой-то надобности отправился к кладбищу.
– Да нет, вроде не было такого… – удивлённо пробормотал грибник.
Больше ничего путного из него выбить не удалось. Пока ждали криминалиста и эксперта, Кикин поверхностно осмотрел труп. Видимых ран на теле не обнаружилось, но следователя поразили вылезшие из орбит глаза умершего – они как будто до сих пор ещё жили и смотрели куда-то вдаль, за облака.
Кикин помотал головой, избавляясь от неожиданного наваждения, и, распрямившись, снова взглянул на тело.
Действительно, было что-то дьявольское в выражении лица настоятеля, и Кикину это здорово не понравилось. Рот старика был перекошен, а на разбитой губе алел засохший подтёк крови.
Кикин отошёл от тела и осторожно прошёлся взад-вперёд вдоль тропинки. Следов вокруг было много, но все они были старые и смазанные.
Старший следователь аккуратно присел на корточки рядом с глубокой отметиной от подошвы. Затем он потрогал пальцем мягкую почву и задумался.
Подняв голову, Кикин проследил за направлением следов. Стало очевидно, что священник выбежал из церкви, энергично пробежал по тропинке, а затем вдруг рухнул замертво. Судя по расстоянию между следами, а также их глубине и форме, отец Андрей и правда увидел в церкви нечто невероятное.
– Так… – нахмурился следователь и резко выпрямился. Дело принимало более серьёзный оборот: вполне может статься, что настоятель, например, увидел в церкви вора, перепугался, побежал за помощью, но взял да и умер от волнения – сердце не выдержало. Тогда, чтобы только установить, пропало ли что-нибудь в церкви, уйдёт несколько дней…
– Михайлов! – подозвал Кикин участкового. – Ты заходил в церковь?
– Да нет, – пробубнил тот и подошёл к следователю. – А зачем? Она же, вроде как, в стороне.
Против этой железной логики было сложно поспорить, так что Кикин только вздохнул. Затем он осторожно обошёл следы, оставленные отцом Андреем, и вышел обратно на тропинку.
Что могло так испугать священника, кроме вора? Может ли так статься, что то, что напугало отца Андрея в буквальном смысле до смерти, до сих пор там?
С этими мыслями Кикин подошёл к широкой железной двери и медленно раскрыл одну створку.
Николаевская церковь была заложена ещё несколько веков назад и за прошедшие годы не раз выгорала до самого подклета. В девяностые годы её полностью реконструировали, и с тех пор церковь содержалась в хорошем состоянии – так что следователь не удивился, когда хорошо смазанные двери даже не скрипнули.
Кикин подошёл к самому алтарю и осмотрелся. На первый взгляд, было всё в порядке – иконостас, подсвечники, никаких следов борьбы или беспорядка. Следователь прошёл в боковой неф небольшой церквушки и задержался перед стоящим у стены саркофагом. Следователь обошёл кругом украшенную серебрением и позолотой раку, но не заметил ничего необычного.
Вообще внутри церкви было порядочно хлама: ящики с цементом, инструменты, бухты с толстыми тросами и проводами, ведра из-под краски, даже несколько автомобильных аккумуляторов, но ничего подозрительного следователь не заметил.
Ещё раз осмотревшись, Кикин вышел наружу.
– Ишемическая болезнь сердца. Сердце сдало, – толком и не взглянув на тело, констатировал судмедэксперт из Любытино и стянул перчатки. – Разволновался он сильно, а скорее – испугался очень. Вот и помер. Конечно, наверняка станет понятно только после секционного исследования, но я тебе сразу говорю: умер он сам, без чьей-либо помощи. Предварительную медицину я хоть сейчас выпишу.
– Вот и хорошо, – обрадовался Кикин, к которому после осмотра Николаевской церкви снова вернулось хорошее настроение. Протокол осмотра места происшествия он уже почти оформил, так что через полчаса, глядишь, и в отдел можно будет. Вроде, пронесло…
На следующее утро Кикин забрал предварительные результаты медицинского исследования трупа и отправился в отдел выписывать отказное постановление. Ни ранений, ни каких-либо механических повреждений на теле отца Андрея эксперт вполне ожидаемо не обнаружил, поэтому старший следователь рассчитывал разобраться с материалом в течение получаса.
Однако его планам не суждено было сбыться. Едва Кикин раскрыл на компьютере файл с «рыбой» трупного постановления, как лежавший на столе телефон начал вибрировать.
– Серёга? – удивился следователь, увидев, что ему снова звонит врач из психиатрического стационара.
«Странные дела, – подумал Кикин, снимая трубку. – Надеюсь, его не надо опять откуда-то вытаскивать…»
– Здорово! – выкрикнул Кочкин своё обычное приветствие, но по его голосу следователь сразу понял, что тот звонит не из праздного интереса или по какой-нибудь ерунде, как обычно.
– Ага, – устало кивнул Кикин.
– Ты это, слушай… настоятель из Николаевской церкви на тебе ведь, да? – как-то смущённо спросил Сергей.
– Ну да, – удивлённо ответил следователь.
– Знаешь, мы тут немного разговорили нашего бомжа, ну про которого я тебе рассказывал. Так вот, он всё про церковь что-то болтает. Как я понимаю, оттуда он и пришёл, других же церквей нет у нас тут… Может, это связано как-то с отцом Андреем? Я про него от наших узнал, тело-то в городской морг привезли.
– Может, и правда связано, – кисло согласился Кикин и, не удержавшись, чертыхнулся. Ох, рано радовался он, что пронесло. Можно, конечно, закрыть глаза и забыть, но если потом что-то всплывёт, то дело запахнет совсем тухло. Лучше уж убедиться, что клиент Кочкина не имеет никакого отношения к Николаевской церкви и смерти отца Андрея.
А стало быть…
– Так, Серёга, ладно, – вздохнул старший следователь. – Я к тебе. Раз такое дело, задам пару вопросов твоему товарищу. Ждите.
– Ну давай, веди меня по вашим лабиринтам, – следователь на ходу ответил на рукопожатие приятеля, встретившего его у самых дверей стационара.
– Ты его только сильно не беспокой, – наставлял врач своего друга. – Он и так весь дёрганый, чуть что – сразу начинает нести какую-то ересь, а потом впадает в прострацию. И ещё, очень уж слаб этот дед – удивляюсь, как он вообще по лесу там бегал. Так что постарайся не долго с ним.
– А кто он такой, вы так и не разобрались?
Кочкин помотал головой:
– Нет. Правда, судя по его речи и поведению, это явно какой-то свихнувшийся отшельник, может, постник, ну или как это у них там называется?.. Сбежал откуда-то и начал у нас тут куролесить. В общем, сейчас сам увидишь.
Мужчины поднялись по узкой лестнице, полностью забранной мелкой металлической сеткой, и вышли в просторный коридор. Кочкин уверенно подошёл к одной из палат и прислонил к электронному замку свою карту.
– Заходим, – мотнул он головой и пропустил следователя вперёд.
Палата была совсем крошечная – явно на одного человека. Из мебели в комнате был лишь маленький столик, стоявший у самой стены, стул и кровать. Свет в палате был притушен; в узкое окно, расположенное под самым потолком, ярко светило летнее солнце.
На кровати лежал древнего вида старик с длинной бородой и совершенно седыми волосами. Сбоку от каркаса кровати свисали ремни, и старший следователь с удивлением посмотрел на друга.
– Приходилось пристёгивать. Он иначе бегать всё начинал по комнате, как бесноватый, – шёпотом пояснил врач.
Бессмысленно смотревшие в потолок глаза старика скосились на следователя, и он сразу же испуганно дёрнулся. Врач остановился у двери и жестом показал следователю, чтобы тот не подходил ближе.
С испугом переводя взгляд с Кочкина на Кикина, старик ждал, что будет дальше.
– Кхм… – откашлялся Кикин и сделал шаг вперёд. – Здравствуйте, я – старший следователь следственного…
– Сгинь, сгинь! – вдруг жалобно выкрикнул старик и отвернулся, задёргав руками. – Пошто ворожишь!
Кикин оглянулся на врача, и тот беспомощно развёл руками.
– Мы все для него тут черти, – сказал он.
– … иже еси на небеси, да приидет царствие твое… – бормотал старик молитву. Следователь задумался и попробовал сделать ещё одну попытку:
– Извините, мне сказали, что Вы рассказывали что-то про церковь. Можете, пожалуйста, сказать мне, откуда Вы пришли, и действительно ли были вчера в Николаевской церкви?
Немного успокоившийся было старик от слов следователя снова начал биться, как от электрического тока, и причитать какими-то молитвами.
– Твоя одежда, кажется, пугает его, – заметил врач. – К нашим халатам он всё же немного попривык, да и потом, мы здесь все в белом…
– Ладно, попробуем с ним по-другому, – протёр взмокший лоб следователь и, сделав ещё один шаг вперёд, осторожно присел на стул, стоявший у самой кровати. Старик снова умолк, с испугом глядя на Кикина.
Тот наклонился поближе к старику и, отчётливо проговаривая слова, начал медленно зачитывать:
– И рече Бог: да будет свет. И бысть свет. И виде Бог свет, яко добро, и разлучи Бог между светом и между тмою…
– Ты кто еси? – хрипло спросил старик.
– Ээ… – задумался Кикин. Ещё раз пытаться представляться по форме, судя по всему, смысла не имело, поэтому он просто сказал:
– Я Константин… Николаевич, Кикин. Я очень хотел бы узнать: откуда Вы пришли в Сосновку? И были ли Вы рядом с Николаевской церковью?
Старик непонимающе оглядывал следователя.
– Не ведаю, сыну, о чём речеши, – выдохнул наконец он устало и откинулся на кровати.
– Откуда Вы пришли? – не унимался следователь.
Тот, напрягшись, пытался вникнуть в вопрос Кикина.
– Со скиту есьм… там бях… не памятствоваю… опосля зрю: во церквушке аз, домовина некая бысть ошую… – путанно стал говорить старик, и было видно, что он сам не понимает, как и откуда он здесь появился, хоть и пытается вспомнить.
– Может, украинец он или поляк какой-нибудь? – наклонился к следователю Кочкин. – У них язык похожий вроде.
– Да нет, – пробормотал следователь. – Это старославянский… я же в деревне рос, у меня бабка всё время псалтырь читала старинный, оттуда даже и ко мне что-то прицепилось. Видимо, этот дед и правда в каком-то скиту жил, только непонятно, как он вдруг у Сосновки оказался.
– Но…
– Погоди, – прервал друга Кикин и снова наклонился к старику:
– Вы из какого города? Или Вы из села? Из Боровичёва? Или из Новгорода?
Старик снова повернулся к следователю, и его взгляд стал немного осмысленным.
– С Новагорода бежах, – кивнул старик, после чего выдал какую-то длинную тираду, смысл которой следователь совершенно не уловил.
– Так, вот что, – сказал Кикин, махнув рукой, когда старик наконец умолк. – Надо бы переводчика сюда.
– Какого? Мы же не знаем, кто он такой, – возразил врач.
– Да хоть какого. По славянским языкам, в общем, а до этого момента с этим товарищем говорить смысла особого нет.
– Так он всё же связан как-то с церковью, думаешь? – покосился на следователя Кочкин.
– Да кто его разберёт. С другой стороны, про «церквушку» он всё же болтает какую-то, а там как раз Николаевская рядом. В общем, хочешь-не хочешь, а разузнать у него надо, чего он там видел и что вообще в церкви делал. Только где же мы такого специалиста достанем? Попробовать, что ли, на филфак к Новгород позвонить… – задумчиво почесал затылок Кикин.
– О, слушай! – вскинулся врач. – Может, их и правда двое там было, в церкви? Этот дед – какой-нибудь лютый верой схимник или столпник. Зашёл к отцу Андрею по их схимническим делам, а тут, как ты и говорил, вдруг что-то невероятное случилось и их перепугало. Может, молния шаровая из креста полезла, к примеру. Один сразу с испугу помер, а второй вот рассудка лишился и через лес к шоссе сиганул, – довольный своей теорией, посмотрел на приятеля Кочкин.
Старший следователь скептически помотал головой.
– Да нет, тут что-то не то…
Старик в это время лежал с прикрытыми глазами и что-то бормотал, едва шевеля губами.
– Послушайте… – начал Кикин, собираясь с мыслями. Старик приоткрыл глаза.
– Церковь, которая там рядом с дорогой стоит… были Вы в ней? Церковь, понимаете?
– В экклизии, церкви сиречь, бях, – склонил голову старик, что-то припоминая.
– Высокой такой, деревянной, да? – допытывался следователь.
– Древянной, точно, возрядной, небесовысокая быше, – снова согласно кивнул старик и добавил: – Токмо не памятствовах, кде зрях ея…
– Так, так, погоди, – прервал его Кикин. – А что там в церкви-то было? Кто-нибудь кроме Вас там находился? Ну, люди какие-то, может быть, священник?
Секунд десять старик переваривал вопрос следователя, после чего возбуждённо затараторил:
– Бяста, бяста! Сугубы мужей узрях, вскрай ся. Первый кричал есть, сие аз не уразумел, иный же убегах отвернь… – и снова речь старика стала совершенно непонятна.
– Так, значит, был кто-то в церкви, – стал соображать следователь. – А как выглядели они? Ну, вот эти мужи, которых ты узрел? – попытался более доходчиво объяснить Кикин. Старик, по-видимому, понял, о чём его спрашивают, и охотно пояснил:
– Перший мршав бях, высокий, приодеяние аки монаха али инока, двоенной же аки бес бях, поршни да покройница срамные, аки у тебе, и виду сатанинскаго.
– Ты его понимаешь? – спросил Кочкин у приятеля, с интересом слушая их беседу.
– Общую канву, – наклонил вбок голову следователь. – Смысл, по-видимому, такой: было в церкви двое, один – это наш отец Андрей, ещё живой, а второй – кто-то неизвестный, в срамной одежде… То есть, скорее всего, одежда-то нормальная как раз была, так что это не зацепка. А что дальше-то было, друг мой? – обратился вновь к старику Кикин.
– Что опосля творилось во церкви? – попытался помочь Кочкин.
Старик вроде сообразил и продолжил рассказывать:
– Возопил перший и убежал есть, сугубый же кричаше таче… более не памятствоваю… аз таче бежаше отвернь…
– Так… а сначала-то откуда ты бежаше, из Новагорода? Когда? Ты там жил? Почему убежал? – следователь всё пытался примерно хотя бы узнать, где дом этого явно безумного старика.
Тот попытался ответить, хотя по нему было видно, что от такого напряжения он уже сильно устал:
– Тридесять лет ужо… понелико царь град мой истоща…
– Погоди, – оторопел следователь. – Какой ещё царь?
– Царь Иоанн… пред Фёдором котрый бяше…
Старик явно угасал – силы его покидали, дыхание участилось, и к концу фразы он уже бессильно лежал на подушке, приоткрыв рот, и то ли дремал, то ли был в беспамятстве.
– Бред какой-то, – констатировал Кочкин. – В любом случае, сейчас ему нужен отдых.
Они с Кикиным отошли от кровати. Старик не шевелился.
– Что ты обо всём этом думаешь? – негромко спросил следователь у приятеля.
Тот пожал плечами.
– Бред, помешательство на религиозной почве… несколько десятков лет затворничества и строгого поста, наверное, могут и не такое сделать с человеком, во всяком случае, если у него есть предрасположенность к различным маниям и фантазиям. Начитался святых житий, вот и мнит себя теперь их участником. Кстати, очень интересный материал для исследований, – усмехнулся Кочкин.
– Ну да, ну да… – покивал головой Кикин, глядя куда-то в сторону.
– Это, кстати, и объясняет, почему этого старика и не ищет никто. Он, может, уже бог весть сколько лет в лесу отшельничествует.
– В нашем веке не очень-то поотшельничествуешь, – покачал головой следователь. – От цивилизации не скроешься, как ни крути. У нас тут хоть и медвежий угол, конечно, но всё-таки не тайга, люди обязательно со временем прознали бы. Надо поспрашивать…
– Поспрашивай. – Кочкин устало вздохнул. – Или ты поверил, что он провалился к нам из времён смуты? – улыбнулся врач.
– Путешествия во времени невозможны, – отмахнулся следователь. – Но я верю, что вся эта дикая история объясняется гораздо проще.
Кикин действительно съездил в Сосновку и не поленился расспросить с десяток местных жителей – однако никто ничего полезного сообщить не смог. К Николаевской церкви в последние дни никто не ходил, на дорогу, ведущую к погосту, никто из жителей села также не наведывался. Посторонние в деревне в последнее время не появлялись. Несколько озадаченный, следователь пошёл из Сосновки в сторону церкви – вдруг удастся обнаружить ещё что-нибудь интересное.
Так никого и не встретив по дороге, Кикин вышел на уже порядком заросшее кладбище. Деревянная звонница возвышалась над кустами, и следователь двинулся в её сторону.
«В прошлый раз я пришёл сюда с другой стороны», – заметил следователь, петляя между невысокими оградами могил и безуспешно пытаясь найти какую-нибудь тропу, по которой можно было бы наконец подойти к самой церкви.
«Грязно тут», – подумалось Кикину, и он резко остановился. То, что следователь принял было за простую тряпку, при более пристальном осмотре оказалось скорее каким-то одеянием или ризой.
Повертев в руках свою находку, следователь разглядел вышитые золотой ниткой кресты на краях ветхого отреза ткани.
«Неужели ветром отнесло?» – посмотрел в сторону церкви Кикин и двинулся к месту, где был обнаружен труп отца Андрея.
«Двое, значит…» – задумался Кикин. «Первый, положим, и правда был отец Андрей, но второй-то откуда взялся? И делся куда? Дед сказал, что они вроде как в разные стороны разбежались. Надо попробовать поискать следы…»
Кикин сантиметр за сантиметром обследовал всю поляну, на которой стояла Николаевская церковь, и несколько раз прошёлся взад-вперёд по тропинке. Всё было безрезультатно – похоже, что таинственный незнакомец «сатанинскаго вида» не оставил ни единой зацепки. Если он вообще существовал.
– Ну всё, пострадали ерундой, и хватит, – сплюнул старший следователь и поднялся на ноги. Оставив найденную им старую ризу на пороге церкви, Кикин направился к трассе, где стоял его автомобиль.
«Как ни крути, а от чего умер отец Андрей? Да сердце у него остановилось. Об этом и бумажка соответствующая имеется. А уж был там кто-то ещё в церкви или нет – дело десятое».
С этими мыслями старший следователь завёл свою «бмв» и рванул вперёд.
Прошло две недели. Кикин успел разобраться с двумя мелкими делами – одно удалось прекратить по примирению, второе успешно ушло прокурору, так что настроение старшего следователя немного улучшилось. Обстоятельства проверки смерти настоятеля Николаевской церкви уже успели вылететь из его головы, и Кикин почти не вспоминал про странного старика, который объявился рядом с Сосновкой.
Следователь, позёвывая, раскладывал листы уголовного дела, думая о предстоящих выходных. Через полчаса обед, затем съездить на выемку, провести несколько допросов, а там уже и конец дня. А завтра – суббота… И наконец-то два настоящих выходных подряд, безо всяких ночных выездов – Виталик Дубков наконец-то вернулся из отпуска, и график дежурств стал немного более человечным.
«Эх, на речку бы сейчас, – мечтательно прикрыл глаза старший следователь. – Как мы тогда на майских, с палаткой… Серёга, конечно, опять всё испортить может, но если проследить, чтобы он больше не вздумал брать с собой коньячную канистру, мы…»
Приятные мысли старшего следователя прервал ворвавшийся в кабинет Дубков. По загорелому и усталому лицу Виталика было видно, что у него дела явно обстоят более паршиво, и возвращению из Анапы он совершенно не рад.
– Ты чего так врываешься? – пробурчал Кикин, недовольно косясь на коллегу и снова придвигая к себе расшитый том.
– А? – откликнулся Дубков. – Да вот, пытаюсь сдать дело с теми хмырями деревенскими. Опера сегодня одного шкета притащили, он им явку дал… – и следователь начал раскладывать на столе файлы с протоколами и прочими документами, выуживая их по одному из своего дипломата. – А ты как?
– Ну, сегодня похвастаться нечем, – вздохнул Кикин, с тоской глядя в окно. Дубков внезапно отложил свой портфель и воскликнул:
– Слушай, совсем забыл! Я же утром в Вишерский отдел ездил, дело забирал, которое они нам скидывают, так у них там настоящее чепэ. Их менты ночью какого-то дурака сельского задержали, который в монастырь влез. Зачем – совершенно непонятно, но у него там целый рюкзак всякого оборудования изъяли, какие-то кабели, верёвки… В общем, товарищ явно с какими-то отклонениями в голове. Сказали, что при задержании участковому всё лицо расквасил…
– Действительно, странная история, – согласился Кикин. – И что он, признаёт?..
– Отпирается. То есть сначала отпирался, а потом… ха, ну, в общем, какую-то ерунду несёт. Я же, как дело получил, сразу обратно поехал, – пожал плечами Дубков и наклонился, включая компьютер.
– Погоди… – прищурился Кикин. – А как этот тип выглядел?
Следователь задумался:
– Да обыкновенно… молодой, белобрысый. Я вообще его самого мельком видел, ну, с виду лет тридцать, лицо, в общем-то, ничем особо не приметное.
«На того старика не похож вроде…» – подумал старший следователь, решивший уж было, что объявился ещё один такой же сумасшедший отшельник.
– Но говорит-то он как, по-русски? – допытывался Кикин.
Дубков удивлённо посмотрел на него:
– Ну а как ещё, по-китайски, что ли? Но я же говорю, он в основном молчал. Или кричал, это да…
– Постой, постой, ты сказал, у него рюкзак с какими-то кабелями изъяли, верно? – насторожился Кикин, внезапно вспомнив бухты с проводами в Николаевской церкви.
– Да там вообще много чего было… даже аккумулятор от автомобиля! И как он только на себе такую тяжесть тащил. Ещё свёрла всякие, как будто он иконостас весь собирался разбирать.
– Аккумулятор? – вздрогнул Кикин и повернулся к приятелю. Дубков пожал плечами:
– Ну, да, точно помню! А чего?
Старший следователь взволнованно вскочил с кресла.
– Так, – лихорадочно соображал Кикин. – А сейчас этот тип где?
– Да откуда мне знать, – удивлённо посмотрел на приятеля Дубков. – Но, уверен, с ним ещё и завтра в отделе работать будут. А тебе он зачем?
– Да есть кое-какие мысли, – задумчиво сказал Кикин.
– Ну, попробуй позвонить в Вишеру, уверен, что с ним и завтра действия ещё проводиться будут, можешь приехать и сам на него взглянуть, – пожал плечами Дубков, включая компьютер. – Только зачем тебе это всё?
– Да надо бы парочку вопросов задать, – пробормотал Кикин. – Можешь скинуть мне номер заместителя из Вишеры?
– Без проблем, – пожал плечами Дубков, доставая из кармана мобильный телефон. – Наслаждайся…
На следующее утро Кикин ровно в девять подъехал к Вишерскому следственному отделу.
– Ох, надеюсь, не зря я проделал такой крюк, – пробормотал старший следователь и вышел из машины.
На проходной его уже ждал Конев – следователь из Вишеры, с которым он вчера договорился о встрече.
– Да, пожалуйста, говори с ним сколько влезет, – махнул рукой следователь. – Всё равно он ничего путного по делу не говорит. Если есть, чем его припереть – мы только за, – тут Конев вопросительно посмотрел на своего коллегу, но Кикин промолчал.
– Ну, вот, – следователь остановился перед кабинетом, у которого сидел и играл телефон сотрудник конвойного подразделения.
Конев открыл дверь и пропустил своего коллегу вперёд.
– Толя, ты закончил? – обратился он к молодому следователю, сидевшему за длинным столом. Рядом с ним на низком и протёртом диване сидел белобрысый парень. Подняв на секунду глаза и посмотрев на вошедших, он снова опустил их вниз и продолжил с безразличным видом рассматривать паркетный пол.
«Высокий, тощий, белобрысый… лет тридцати. В общем, как и описывал Дубков, – подумал старший следователь. – И ничего общего с тем стариком из психушки…»
– А, Константин? – посмотрел сидевший за столом следователь на Кикина и поднялся, протягивая руку. – Липкин, Анатолий.
Поздоровавшись, мужчины отошли в противоположный конец кабинета, а Конев остался стоять рядом с задержанным.
Впрочем, тот даже и не повернулся в их сторону.
– Я так и не понял, чем он тебя так заинтересовал, но, если сможешь из него что-то вытянуть, буду благодарен, – негромко сказал молодой следователь Кикину. – Вчера он хоть на какие-то вопросы нам отвечал, а сегодня сразу в отказ… Кстати, знаешь, кто он? – кивнул следователь в сторону белобрысого. – Утром по нему документы пришли.
– И кто же?
– Некто Фокин, Павел Антонович. И между прочим, москвич, доцент кафедры оней… онейрологии какого-то там института, – следователь поморщился, выговаривая незнакомое слово. – Что бы это ни значило…
– А сюда его как из Москвы занесло?
– Иди, спроси, – мрачно покосился на белобрысого следователь. – В общем, у тебя есть минут десять, пока монастырские не приехали на очную ставку, – глянул он на часы и вышел из кабинета.
Конев отошёл от задержанного и встал у самого окна, повернувшись к Кикину спиной. Тот, наоборот, подошёл к дивану и сел рядом с задержанным, собираясь с мыслями.
– Я – старший следователь Кикин, Константин Николаевич. Если Вы не против, я хотел бы задать Вам несколько вопросов.
Фокин немного покосился на следователя, но ничего не ответил.
Кикин подождал несколько секунд, после чего, прищурившись, решил напрямую задать вопрос, который его занимал больше всего:
– Это Вы были в Николаевской церкви две недели назад?
Белобрысый снова промолчал, но, как показалось Кикину, уже с некоторым интересом взглянул на него, явно ожидая, будет ли какое-то продолжение.
– Я знаю, что Вы там были, – продолжил старший следователь, осторожно подбирая слова. – Я проводил проверку по факту смерти отца Андрея на Николаевском погосте. Тогда Вы смогли скрыться, но сейчас Вам не настолько повезло. Вы же учёный, Павел Антонович! И зачем только понадобилось всё это? Поделитесь со мной, и тогда, возможно, я смогу помочь, – вкрадчиво проговорил Кикин, ожидая, как на его слова отреагирует доцент непонятной кафедры.
Белобрысый неопределённо качнул плечами.
– Вы же на самом деле вовсе не собирались ничего похищать из монастыря? Тогда зачем оказывали сопротивление?
Из-за этого у Вас теперь будут большие проблемы, – продолжал старший следователь.
Парень слегка зашевелился и устало посмотрел на следователя:
– Вам всё равно не понять…
Кикин напрягся, понимая, что надо выложить что-то ещё, чтобы заинтересовать и разговорить задержанного, и безразличным голосом возразил:
– Ну, почему же. Я ведь поговорил с тем стариком…
Эти слова оказали на задержанного магическое воздействие. Расслабленно сидевший до этого момента на диване доцент резко подскочил и повернулся к оторопевшему следователю:
– Он жив? Что с ним, где он? Он может говорить?
Кикин с удивлением смотрел на возбуждённого учёного.
– Говорит. А почему Вы сомневались в том, что он жив? Вы хотели его убить?
Раздался такой громкий хохот, что Конев в испуге развернулся и уставился на задержанного, широко распахнув от удивления глаза.
– Что? Убить? Не-ет… Ничего Вы не понимаете, Константин Николаевич, – язвительно сказал Фокин. – Эх, сглупил я тогда… терпения не хватило. Ничего, зато теперь точно хватит. Подожду, сколько нужно будет, а потом все про меня узнают, – мечтательно посмотрев куда-то в потолок, произнёс парень. – Теперь я точно знаю, как отличать таких, как тот старик. И их великое множество… Вот именно, что я учёный, как Вы и сказали. И я уже больше десяти лет занимаюсь вопросами кататонии, агрипнии, лета… – тут учёный осёкся и, плотно сжав губы, словно боясь произнести что-то лишнее, с какой-то злобой посмотрел на Кикина.
Старший следователь хмуро молчал, глядя перед собой. Конев неуверенно подошёл к дивану:
– Я что-то не очень понял…
– Потом расскажу, – отрешённо ответил Кикин. Тут в дверь просунул голову Липкин:
– Эти, ну, попы приехали, в общем, – громко прошипел он. – Надо начинать.
Кикин тут же поднялся с дивана.
– Я уже ухожу, – крепко пожал он руку сначала Коневу, а потом Липкину. – Спасибо большое, мужики. Как и договаривались, созвонимся вечером, надеюсь, смогу вам больше объяснить…
Конев молча развёл руками:
– Пожалуйста…
Чем больше думал Кикин о словах Фокина, тем сильнее путались его мысли. Что-то во всех этих событиях не состыковывалось. Однако связь между ними явно была, да и белобрысый, в общем-то, не пытался отрицать, что знает старика. Опросить, что ли, ещё раз того деда? Да только что он нового скажет?
Тем не менее, в голове старшего следователя начала привычно выстраиваться какая-то неопределённая цепочка. Боясь спугнуть мысль, Кикин медленно ехал по правой полосе шоссе в сторону Боровичёво, не обращая внимание на придорожные знаки.
Вдруг что-то зацепило внимание следователя. Скосив глаза в сторону, он, на секунду поколебавшись, затормозил автомобиль и негромко пробормотал:
– Сосновка…
От трассы в лес уходила просёлочная дорога, ведущая к селу. Именно здесь две недели назад началась вся эта странная история. Может быть, тут она и закончится?
Кикин решительно свернул в лес.
– Фокин, Фокин, ну что же ты там такое делал, на погосте… – задумчиво проворчал следователь, беспощадно вдавливая в пол педаль газа. Синусоида сельской дороги доводила до инфаркта трансмиссию старенького автомобиля, но Кикин, не понижая передачу, гнал вперёд. В считанные минуты покрыв расстояние до Сосновки, следователь свернул к Николаевскому кладбищу, не обращая внимание на хлеставшие по ветровому стеклу ветки кустарников, растущих вплотную к дороге.
Вместо отца Андрея временно присматривать за Николаевской церковью был поставлен отец Михаил, приехавший из самого Новгорода. Именно он и встретил следователя, удивлённо глядя на вылезающего из своего «бмв» Кикина.
После того, как Кикин представился, отец Михаил сделал скорбное лицо и участливо спросил:
– Вы же в связи со смертью отца Андрея? Но я думал, что…
Кикин замялся:
– Да нет, не совсем… я зайду? – и качнул головой в сторону деревянного храма.
Отец Михаил удивлённо моргнул.
– Да, разумеется…
Следователь зашёл в Николаевскую церковь и внимательно посмотрел по сторонам, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь зацепку.
– Что же здесь не так? Чего особенного на этом богом забытом кладбище? – прошептал Кикин.
Отец Михаил неловко переминался с ноги на ногу, удивлённо наблюдая за следователем.
– Скажите… – спросил тот, думая, как бы ему лучше сформулировать свой вопрос. – А чем вообще примечательна эта церковь?
– Чем примечательна? – отец Михаил задумчиво окинул взглядом иконостас. – Ну, церковь, конечно, неоднократно перестраивали, но сам погост здесь ещё с самого начала семнадцатого века. Только церкви тогда ещё не было, так, часовня небольшая. Но я точно не знаю, я же временно тут, – развёл руками священник. – Помню только, что первый сруб поставил старец Тихон, известный своей праведностью схимник. Скит у него был на этом месте…
– Схимник… – задумался Кикин.
– … точная дата смерти старца не известна, но, когда оказалось, что мощи Тихона нетленные, на деньги местных купцов и была выстроена первая церковь, – закончил свой рассказ отец Михаил. – Пожалуй, больше я ничего сообщить не могу. А мощи эти – большое достояние нашего района. Подобные им, кроме Новгорода, во всей области только в Свято-Никандровском монастыре есть…
– Постойте, – оцепенел следователь. – Мощи, нетленные? Здесь? И в монастыре, под Вишерой который?
– Да, – кивнул отец Михаил. – Здесь-то людей немного, а вот к Вишере многие ездят приложиться…
Следователь уже не слушал его и набирал телефон Кочкина.
«Ну же, бездельник, снимай же трубку, когда это так важно», – судорожно думал Кикин. Не отрывая телефон от уха, он повернулся к отцу Михаилу:
– А можно на них посмотреть?
– Как это? – оторопел тот.
– Ну, мощи эти, где они? – нетерпеливо спросил Кикин, жестикулируя от нетерпения рукой.
– Вот она, освящённая рака со святыми мощами! Закрыта она, сами видите, – испуганно пробормотал отец Михаил, показывая в сторону бокового нефа церкви.
– Вижу, вижу, – кивнул следователь и уверенно направился в сторону саркофага. – Ну а внутрь-то заглянуть можно как-нибудь?
– Да как же это? – снова испугался священник. – Нельзя, да и невозможно! Закрыта она, на болтах…
Старший следователь уже стоял вплотную с ракой, пристально вглядываясь в искусную серебряную резьбу средневековых мастеров. Затем он постучал по поверхности саркофага, несколько раз провёл рукой по его краям, поскоблил ногтем какой-то выступ. Отец Михаил испуганно следил за манипуляциями следователя, не зная, что и думать.
– Болты, говорите, – удовлетворённо кивнул наконец Кикин, демонстративно постучав пальцем по аккуратно срезанным заклёпкам. Теперь всё встало на свои места. Головоломка, наконец-то, сложилась в единую картинку, и разгадка – безумная, но единственно возможная и до гениального простая – окончательно сложилась в голове старшего следователя.
Священник тихо ахнул и отступил на шаг назад.
– Алло! – неожиданно крикнул в трубку Кочкин. – Ты чего трезвонишь?
– Привет, – быстро заговорил Кикин, тяжело дыша в трубку. – Ты не представляешь, что тут за дела… в общем, мне снова надо поговорить со стариком вашим. Как он? Ничего, если я прямо сейчас туда к вам приеду?
– Так это… – голос врача вдруг стал каким-то безжизненным. – Умер он, Кость. Ещё вчера…
– Как умер? – оторопел Кикин.
– Да очень просто. Он за несколько дней весь осунулся сильно, как будто лет на двадцать постарел, и не ел почти ничего, только молитвы бормотал… а вчера с утра помер. Старый же он был… Алло? Эй, Кость!..
Кикин молча скинул вызов и мрачно посмотрел на крышку раки. Затем схватился за её край и резко поднял.
Отец Михаил издал громкий стон.
Внутри было пусто – если не считать небольшого лоскута какой-то полуистлевшей ткани. Как будто в тумане, заторможенно, Кикин припомнил, что кусок точно такого же савана он нашёл на кладбище, рядом с церковью, две недели назад.
Когда голубая планета заполнила собой весь угол обзора небольшого иллюминатора, система управления полётом запустила автоматическую программу торможения и выхода на стабильную орбиту. Несмотря на более чем длительный перелёт, траектория сближения практически не нуждалась в корректировке. Монотонно загудев, двигатели мягко повернули корабль к планете и почти сразу же отключились. На девятьсот двадцать второй год полёта или двенадцать тысяч триста седьмой год новой эпохи программа полёта к соседней звёздной системе вошла в свою заключительную фазу.
Штурман откинулся в кресле. Работа была закончена, ради этих нескольких секунд управления, по сути, он и участвовал в данном полёте. Спуск на саму планету проведут и без него вторые пилоты, он же останется контролировать стабильность орбиты здесь, наверху.
– Учёные анализируют уточнённые данные, – раздался за спиной штурманского кресла негромкий шелест, – Они, конечно, тоже не отличаются высокой точностью, но это всё же лучше, чем снимки с наших телескопов и спектральные замеры. Гравитация – три четверти наших, как мы и рассчитывали. Анализ изображений, уже полученных с орбиты, показывает богатый растительный и животный мир, как мы и предполагали.
– Животный мир?.. Это хорошо, – рассеянно пробормотал в ответ штурман, изучая показания бортового информатора. Он никогда не любил внезапные появления своего помощника Раимпэта, но сейчас ему в особенности хотелось побыть одному. Штурман углубился в изучение данных о состоянии систем корабля, надеясь, что Раимпэт сейчас уйдёт.
Его помощник продолжал стоять.
– Ты рад? – наконец произнёс он. – Мы довольно долго летели сюда, и я знаю, что ты очень хотел узнать этот мир. Но я не могу прочитать твои эмоции. Какие они?
– Если тебя это интересует, я рад, – ответил штурман, не отрывая взгляд от перфоленты с хаотично расположенными на ней отверстиями, скользящей через его сжатые пальцы. Для того чтобы уметь считывать информацию на такой скорости, нужно довольно долго ставить руку и развивать свои тактильные рецепторы, но при должной сноровке это выходило гораздо быстрее, чем примитивное выведение информации на шестерни с буквами и цифрами. Конечно, штурман не мог сравниться в своих навыках с лучшими операторами счётчиков и анализаторов своей звёздной системы, но среди пилотов, для которых программирование – лишь дополнительная обязанность, был одним из лучших. При хорошей концентрации за момент времени ему удавалось проводить около пяти рядов перфоленты, на каждом – от нуля до восьми дырок в ряд, то есть сорок единиц информации.
Раимпэт вышел, опустив гидравлический рычаг за собой. Дверь с шипением поползла вверх, герметично закрывая проход в рубку корабля из остальных отсеков.
Штурман выдохнул воздух из лёгких, только сейчас заметив, что он не дышал уже по меньшей мере полминуты.
Голубая планета загадочно светила прямо в лицо приятным и необычным голубым цветом.
– Наконец-то, – сказал он. – Наконец-то.
– Через четверть оборота начинаем расстыковку с кораблём, – сказал невысокий человек с короткой стрижкой, стоящий у большого пульта со множеством шестерней и рычагов. Немного позади него в креслах сидели ещё два человека, одетые в одинаковые тёмные комбинезоны.
– Наши данные подтверждаются с каждым новым изображением поверхности планеты, – кивнул один из них. – Флора и фауна Гебии очень разнообразна. Тарис, звезда этой системы, оказалась ещё ближе, чем мы думали, поэтому с климатом проблем не будет. Вода на планете имеется в большом изобилии; когда возьмём пробы, станет ясно, понадобятся ли нам фильтры, но, думаю, при любом раскладе мы сможем добывать лёд с полюсов.
С атмосферой ситуация немного хуже. Очень низок уровень углекислот – сказывается большое количество растений. Кроме того, кислорода довольно много, примерно в два раза больше, чем было на нашей планете в момент нашего отлёта. Но всё в рамках нормы.
– Значит, мы сможем развернуть базу, – довольно кивнул невысокий человек с короткой стрижкой. – Сейчас это самое главное. Надо высаживаться как можно скорее и приступать к запуску нашей программы.
Высадка произошла в одном из наиболее зелёных регионов планеты, недалеко от экватора, у самого морского побережья. Рядом в море впадала широкая река, протекавшая из самых глубин континента, которую Ий-мэхотеп приметил ещё с орбиты.
Громоздкое оборудование перекочевало из недр спускаемого аппарата на поверхность пока ещё неизведанной планеты, и за считанные дни посреди тропического леса вырос огромный лагерь, обнесённый стеной из полученного на месте гидро-бетона.
– Геосъемка показала, что рядом с нашим лагерем есть огромное плато, уходящее в недра материка, – доложил Ий-мэхотэп старшему по званию учёному. – Мы предполагаем собирать первый, самый массивный генератор именно в этом районе, я уже отдал распоряжение переносить туда всё необходимое оборудование.
– Хорошо, – согласно кивнул его собеседник и прикрыл глаза. – Ты горд тем, что тебе выпал такой шанс?
– Разумеется, – ответил Ий-мэхотеп. – Наша планета уже не такая, какая была. Огромная удача, что именно мы переселились сюда и сможем исследовать этот новый мир.
– Да… – задумчиво ответил учёный. – Мы много тысячелетий занимались технологиями, совсем забыв о проблемах своей планеты.
– Мы не должны допустить такого же и на этой планете, – заметил Ий-мэхотэп. – Ни в коем случае не должны.
После строительства центральных зданий, необходимых для проживания, из наиболее плотной и спрессованной массы под руководством Ий-мэхотепа было заложено основание для главного научного комплекса. Постройка корпуса основного консолидатора – будущего источника энергии для всей цивилизации – по плану должна была занять несколько лет, но уже через несколько месяцев его можно будет запустить в эксплуатацию. Рядом с основным корпусом оставалось место для по меньшей мере ещё двух дополнительных консолидаторов – пусть и не таких больших, но также способных предохранять окружающую среду от смертоносных лучей.
– Ий-мэхотэп, – обратился к инженеру один из его помощников. – Мы установили короб для стабилизатора потоковых частиц. Теперь осталось доставить плотный материал для постройки скользящего механизма и после установки стабилизатора и его запуска опустить монолифт в нижнюю позицию.
Орбитальная съёмка выявила большой массив неизвестной плотной породы розового цвета, которую мы планируем доставить для укладки центрального узла. Все остальные части консолидатора – внешнюю оболочку – будем отливать, используя в качестве сырья местный песок.
– Это хорошие известия, – прошелестел в ответ инженер. – Не возникло проблем с корректирующими отсеками?
Особенности строения гортани в сочетании с чрезвычайно плотной атмосферой чужой планеты превращали и без того негромкую речь космических путешественников в грубоватый шелест – как будто кто-то ворошит сухие листья.
– Нет, мы планируем расположить их стандартно, согласно расчётной схеме, и провести к ним соответствующие вытяжки. Из главной шахты уже проложены кабели в соседний комплекс, где позже установим преобразователь тока для последующей отправки другим распределителям.
– Массу внешнего корпуса консолидатора не придётся корректировать? – спросил инженер.
– Проблем с изготовлением материала нет. Предварительные расчёты показывают, что сырья для всего комплекса хватит с избытком. В случае возможной катастрофы, даже при полной потере стабильности, вся энергия частиц уйдёт на то, чтобы поглотить корпус стабилизатора, превратив его в пыль, и он безвредно рассеется в атмосфере. Бедствие не распространится дальше этого плато.
– Мы сильно перестраховываемся, поэтому отстаём от графика, – покачал головой Ий-мэхотэп. – Я думаю, проекты следующих консолидаторов придётся составлять уже без корректирующих отсеков. Реактор нашего модуля уже не справляется с энергетическими потребностями разрастающейся базы, нам срочно нужно вводить в эксплуатацию новый источник питания.
– Мы работаем над этим, – кивнул его помощник. – Я думаю, Гебия сделает не более четверти оборота вокруг своей звезды, как главный стабилизатор начнёт преобразовывать всю направляемую в него энергию в электричество.
– Ты уверен? – спросил Мерту-инра у своего командира. – Мы никогда не запускали корректирующие элементы без предварительных проверок всей механики.
– Запускай, – скомандовал Ий-мэхотэп. – На полную проверку у нас уйдёт ещё один световой день, а мы уже не может ждать так долго. Если в схеме что-то не работает – пусть мы узнаем об этом прямо сейчас.
Помощник инженера повернул небольшой рычаг на массивном механизме, стоявшем перед ними на треноге. Огромная, многократно перекрученная ленточная пружина начала медленно раскручиваться, приводя в движение многочисленные шестерни. Два больших металлических шара на длинных спицах сблизились друг с другом, и раздался сухой треск. В воздухе запахло озоном, а механизм остановил свою работу.
– Проверь, соответствует ли дозировка норме, – раздался негромкий голос инженера.
– Всё в порядке, – кивнул его помощник. – Если энергия будет распределяться не точно, либо в каких-то каналах пойдёт перекос силового поля, система тут же всё замкнёт.
– Прекрасно, тогда останавливай корректор, – кивнул Ий-мэхотэп. – Теперь нам осталось установить оба механизма в камеры. Надеюсь, до них дело не дойдёт, но, если что, мы хотя бы получим волновой сигнал об энергетическом переизбытке внутри стабилизатора, а реакция частиц вовремя заглушится.
– Я отдам команду об установке, – почтительно наклонил голову Мерту-инра и повернулся, чтобы уйти. Ий-мэхотэп вскинул руку, останавливая его:
– Проверь дополнительно герметичность камер, прежде чем запускать механизм. Нам не нужны ложные сигналы, тем более что в случае переустановки и повторной отладки корректоров придётся останавливать работу всего стабилизатора. И дополнительно убедись в прочности самой конструкции – мы ни в коем случае не можем допустить самопроизвольного раскручивания пружинного маховика. При высокой частоте электромагнитных импульсов, задаваемых стабилизатором, в шахте, находящейся под главной камерой, начнётся неуправляемая реакция. Конструктивные особенности камеры таковы, что перемещение топливных элементов после их закладки уже невозможно, поэтому стабилизатор будет являться ключом к этой мине медленного действия до тех пор, пока стоит сам консолидатор.
– Я обещаю, с этим проблем не возникнет, – прикрыл глаза младший инженер и удалился в сторону рабочего посёлка.
Высокие деревья, растущие рядом с плато, шелестели своими густыми кронами, осыпая листьями всё пространство перед главным инженером. Ий-мэхотэп задумчиво стоял рядом с огромной грудой блоков, глядя вдаль, словно прозревая будущее. Но всё же он был смертен, как и всё живое, и по-настоящему видеть будущее не мог. Он мог лишь гадать.
«Как сложится судьба этой планеты? – покачал он головой, улыбнулся и прикрыл глаза. – Мы будем осторожны, гораздо осторожнее, чем наши предки когда-то на Ишарии. Но пусть даже так, никто из нас не предугадает, что будет здесь через тысячу, сотню тысяч лет… А в целом, история повторяется… да, повторяется…»
Ий-мэхотэп медленно двинулся вслед за своим учеником. Лучи очень близкой и непривычно тёплой звезды до костей прогревали старое тело инженера. Богатый кислородом воздух с непривычки всё ещё обжигал лёгкие, иногда заставляя голову кружиться. В такие минуты мысли у учёного начинали беспорядочно крутиться в голове, выстраиваясь порою в какие-то нелепые суждения.
Ий-мэхотэп, неожиданно разволновавшись, окинул тревожным взором плато с возвышавшимся на нём гигантским строением. Ощущение какой-то смутной загадки или тайны, связанной с его возведением, охватило инженера.
– Видимо, я совсем старею… – горько вздохнул Ий-мэхотеп. Однако предаваться унынию было некогда, и инженер, насупившись, бодро зашагал вдоль технических корпусов. Впереди было много дел.
Над плато поднималась яркая Тарис.
– Чёрт побери, Фрэнк, кто просил тебя так его скручивать! – проворчал программист, распутывая длинный провод. Наконец, Жан бросил заплетённый в клубок кабель прямо на каменные плиты и слегка отступил назад.
– Ладно тебе, потом разберёмся, – махнул в его сторону учёный, не отрывая глаз от экрана ноутбука. – Иди лучше сюда, наш «Шепси» уже подходит к самому концу шахты!
– Ну, чего там у нас? – программист придвинулся вплотную к плечу своего товарища.
– Давай, здесь лучше вручную, – пробурчал Фрэнк и передал ноутбук Жану Эрману, программисту и робототехнику, а также главному конструктору полуавтоматического исследовательского робота «Шепси».
– Ага… – Жан оценивающим взглядом просмотрел показатели механической установки, затем увеличил окно выведения онлайн-изображения с камеры робота и положил руку на джойстик.
– Давай, ещё немного вперёд, – азартно зудел над его плечом археолог, сам не замечая, что он почему-то говорит шёпотом. – Так, а теперь остановись, пусть он там получше закрепится!
– Не мешай… – так же тихо ответил программист, сосредоточенно наклоняя джойстик поочерёдно во все стороны. Изображение на экране сильно дрожало, но было заметно, что робот понемногу продвигается в узкой шахте, медленно переваливаясь через известняковую крошку и мелкие обломки, и подходит вплотную к каменной заглушке.
– Есть, – сказал наконец Жан и вытер пот со лба, – Готовлю сверло!
Он набрал неуловимую комбинацию кнопок на клавиатуре, и маленький робот вновь пришёл в действие. С его верхней части отделился небольшой манипулятор и медленно придвинулся вплотную к известняковому блоку.
– Запускай, – еле слышно выдохнул Фрэнк.
Микробур быстро набрал обороты и впился в породу. Робот находился в самой толще каменных блоков, поэтому до исследователей, сидевших на раскладных стульях у самого входа в шахту, никакие звуки не долетали. Фрэнк с Жаном, затаив дыхание, следили через дисплей ноутбука, как толстое металлическое сверло в полной тишине медленно утопает в известняковом блоке.
– Твёрдая порода, – покачал головой программист, глядя на индикатор изменения температуры сверла. – Сделаем небольшую паузу, а потом прибавим обороты.
Прошла минута, и Фрэнк снова запустил мотор электродрели. Напряжение росло; археолог ежеминутно вытирал лоб, ругаясь на духоту камеры и отсутствие нормальной вентиляции.
Блок сдался только после третьего подхода. Гусеницы робота немного сдали назад, и на экране ноутбука показалось небольшое и аккуратное отверстие.
– Вот это да, – пробормотал Жан. – Давай, направляй туда камеру!
– Погоди ты, – негромко ответил программист. – Надо немного разгрести завал от взорванных обломков предыдущей стенки, иначе мы рискуем повредить гусеницы.
– Побыстрее давай, – буркнул археолог.
Впрочем, Жан Эрман, археолог и египтолог, положивший несколько десятилетий на исследования Великой пирамиды, понимал не хуже своего друга, что в их деле торопиться нельзя. Одно неверное движение – и «Шепси» застрянет в узкой «вентиляционной» шахте, а проект по продолжению опыта «Упуата», с таким трудом пробитый в затяжных боях с руководством Академии, снова встанет на неопределённый срок.
Археолог бредил таинственными шахтами Великой пирамиды уже не одно десятилетие. Когда Гантенбринк сделал своё знаменательное открытие при помощи «Упуата» – «открывающего двери» – и показал всему миру видеозапись с таинственной дверцей на самом конце «вентиляционной» шахты в недрах пирамиды Хуфу, Жан потерял покой. Долгие годы ушли на то, чтобы воплотить в жизнь его мечту, но это всё было в прошлом.
Теперь проход вперёд был открыт.
Сам замысел был очень дерзок и груб: «Шепси» (с египетского – «полезный», «благородный»; название придумал сам Жан, и оно ему очень нравилось) насверлил множество небольших отверстий в дверце Гантенбринка для закладки в них точечных пороховых зарядов. После детонации тонкая перегородка была начисто снесена, а несколько метров шахты оказались забиты маленькими камушками и осколками.
Робот осторожно перевалился через каменный мусор, и Фрэнк дал команду выдвинуть камеру вперёд.
Телескопическая трубка начала медленно вытягиваться, и тёмный круг только что просверленного отверстия на экране постепенно увеличивался. Наконец, камера прошла внутрь блока, и экран полностью потемнел.
– Так, готово, – сказал Фрэнк. – Я включаю фонарь.
Археолог в нетерпении протёр рукавом своей куртки запотевший от их дыхания экран ноутбука.
– Ну, что ты возишься?
– Сейчас, сейчас, – закусил губу программист, и монитор вдруг залило ярким светом. Тут же сработали автоматические регуляторы светочувствительности, и картинка постепенно стала адаптироваться к нормальному уровню освещения.
Наступила тишина, которую нарушало лишь вращение кулера ноутбука.
Наконец, исследователи громко выдохнули. Стало понятно, что за блоком находится небольшое помещение. Жан пристально вглядывался в изображение. Вот уже стали видны какие-то красные охряные разводы, небольшая трещина, пробегавшая через внутренний блок таинственной камеры сверху вниз, груда пыли…
– Сейчас сделаю общий обзор, – прохрипел Фрэнк и начал с помощью джойстика медленно поворачивать камеру слева направо.
Из темноты выступил какой-то тёмный и бесформенный предмет.
– А ну-ка… – пробормотал археолог, и программист послушно остановил камеру. Нано-линзы в объективе автоматически перефокусировались, настраиваясь на минимальное расстояние до объекта, и стало понятно, что в центре камеры стоит что-то тёмное и массивное.
– Приблизь-ка ещё, – выдохнул Жан. – Попробуй повысить светочувствительность!
Камера приблизилась вплотную к неизвестному предмету, и перед глазами исследователей предстал какой-то рукотворный агрегат. Под толщей пыли и каменной крошки проступали какие-то шестерёнки и рычаги. Весь этот механизм был упрятан в металлический каркас, похожий на клетку, в основании которого виднелся длинный и узкий лист металла, напоминавший перекрученную пружину.
Жан сглотнул и, отстранившись от монитора, уселся прямо на каменный пол. Вековая пыль мгновенно облепила его белоснежные брюки, но археологу было не до того.
– Уж не знаю, – медленно покачал он головой, что это за артефакт, но мы точно будем покруче Говарда Картера.
– Хеопс был не дурак, кто знает, вдруг это какая-то ловушка… – обескураженно пробормотал программист и задумчиво почесал нос. – Может быть, не стоит трогать это устройство?
Жан возбуждённо отмахнулся.
– Это явно одно из тех приспособлений, с помощью которых древние египтяне возводили свои колоссальные памятники архитектуры, – уверенно заявил археолог. – Вполне возможно, перед нами какая-то хитроумная лебёдка или ворот, с помощью которой рабочие втаскивали блоки по внутренним пандусам к самой вершине пирамиды. Теперь у нас в руках ключ к тайнам самого невероятного строения из всех, когда-либо возведённых на Земле…
Впереди было много дел. Над плато Гиза поднималось яркое Солнце.
Если Толя не ошибался – а ошибался этот признанный гений математики весьма редко – задача, над которой последние несколько лет билась вся троица друзей-выпускников Первого ФГУ, была наконец-то решена. «Меркурий» сверкал, как новенькая кастрюля. Даминов, вытирая по локоть чёрные от масла руки, стоял рядом с довольным видом и курил сигарету.
– Ну что? – перекинулся Сергей через перила второго этажа их небольшой мастерской.
– Готово, – буркнул Толя Карпенко и бросил окурок в мусорное ведро, стоявшее под огромной картой-схемой, занимавшей половину стены. Дима поднялся со складного стула и подошёл к своему приятелю, на ходу убирая в карман мобильный телефон.
Серёга, прыгая через две ступеньки, спустился вниз, и трое друзей, затаив дыхание, обступили огромный агрегат, занимавший почти всё свободное место старого гаража, временно переквалифицированного в конструкторскую лабораторию.
Троица эта вообще была довольно колоритна, поэтому стоит остановиться на них немного поподробнее.
Толя Карпенко был мозгом этой странной компании, да и весь проект был плодом исключительно его фантазии. Вообще, именно про таких как он обычно и говорят, что в тихом омуте черти водятся – потому как догадаться, что за мысли скрывались за толстыми стёклами очков этого чудаковатого вундеркинда, было совершенно невозможно.
Серёжа Харитонов, в противоположность медлительного Карпенко, был очень активным и суетливым; все его мысли, желания и стремления лежали на самой поверхности. Однако ни ночные клубы, ни литры выпитого алкоголя не влияли на невероятную способность Сергея в считанные секунды установить и исправить поломку любого прибора – начиная от бабушкиного будильника и заканчивая материнской платой какого-нибудь навороченного суперкомпьютера.
Ну а Дима Даминов просто был сыном владельца двух крупных ресторанов, со всеми из этого проистекающими – поэтому само собой получилось, что ему пришлось взять на себя роль спонсора всего проекта «Меркурий» (так друзья называли между собой всю их странную затею, причём ещё задолго до того, как дело дошло до строительства самого аппарата).
Постороннему человеку и в голову бы не пришло, что что-то вообще может объединять столь непохожих друг на друга по характеру, воспитанию и образованию молодых людей. Вместе с тем, достоинства и недостатки этой троицы эта очень удачно дополняли и восполняли друг друга, и, глядя на их совместную работу, сложно было бы представить более слаженную команду.
Строго говоря, сама история началась ещё года два назад, когда в ходе исправления магистерской диссертации Харитонова о суперструнах между её автором и Толей Карпенко, выступавшего в роли строгого цензора, произошла пространная дискуссия о свёртывании пространства-времени. Итогом этой дискуссии стало то, что Сергей, пожав плечами, исправил параграф про суперсимметрию в соответствии с замечаниями своего премудрого друга, а сам Карпенко в задумчивости отправился в институт, на кафедру прикладной физики.
Двухчасовой спор с бывшим научным руководителем молодого математика (между прочим, личностью почти легендарной и хорошо известной далеко за пределами ФГУ) не изменил позиции Карпенко, и из института он вернулся ещё более задумчивым. Проведя над своей записной книжкой целые выходные, утром в понедельник, ещё до пар (они как раз заканчивали магистратуру), Анатолий отвёл в сторону своего приятеля и поделился собственными выкладками из последствий теории Алана Гута…
Харитонов, к удивлению Карпенко, не только поддержал выводы своего друга-теоретика; его более практичный ум тут же сообразил, как можно попробовать реализовать выводы уравнения, предложенного Анатолием. Пока тот ещё морщил лоб, Сергей уже развернул перед своим приятелем перспективы их возможного мероприятия и предложил ввести в курс дела своего одногруппника Диму Даминова – пусть и оболтуса, не способного отличить струны Виттена Эдварда от гитарных, но зато верного товарища, к тому же с бездонным кошельком.
Начиная с этого момента роли спонтанного научно-технического трио автоматически распределились. Карпенко дорабатывал теоретическую сторону вопроса, Харитонов же согласно его инструкциям и чертежам без устали сверлил, пилил, сваривал и снова беспощадно разрезал железные листы в любезно предоставленном под лабораторию дачном гараже Димы.
Особенность этого гаража была в том, что оккупированный физиками дачный участок Даминова, хотя и был в часе езды от города, стоял на высоком и одиноком утёсе посреди леса, где ещё до сих пор местами попадались старинные пещеры средневековых соледобытчиков. В более поздние времена в этом карьере добывали песок; сейчас же вокруг не жило ни души на добрый десяток километров, что совершенно устраивало друзей.
Даминов неплохо разбирался в мотоциклах, поэтому работал на подхвате у Сергея. Через несколько месяцев непрерывной работы – почти все выходные троица проводила на Диминой даче, к этому времени окончательно превращённой в научно-исследовательский полигон – в глубине ангара появился некий агрегат, суливший, в случае успеха, прославить имена своих создателей на века.
Назначение этого устройства базировалось на практических выводах уравнения Карпенко. Согласно его решению, устройство, способное образовывать в любом направлении складки пространства-времени необходимой протяжённости, могло бы мгновенно переноситься практически в любую точку вселенной.
За эти замечательные (пусть и гипотетические) свойства аппарат получил звонкое и гордое наименование «Меркурий».
На практике же первое испытание «Меркурия» едва не закончилось пожаром – состав, гордо поименованный Харитоновым чёрным порохом, вместо мгновенного взрыва начал медленно гореть, прожигая, подобно термитной смеси, металлическую поверхность капсулы с горе-испытателями внутри.
Едва успев выскочить из раскалённой добела кабины, друзья, отплёвываясь и протирая глаза от едкого сернистого дыма, стали думать над доработкой системы запуска «Меркурия».
На этот раз Карпенко не доверил своему другу изготовление взрывчатой смеси и взялся за это дело сам. Проведя неделю над большой стеклянной посудиной, в которой в особом составе из ацетона и ещё какой-то гадости вымачивались куски пластика и пенопласта, Анатолий принёс в лабораторию небольшой пакетик с каким-то желеобразным веществом. На вопросы друзей Карпенко мрачно ответил, что это тротил.
От дальнейших расспросов приятели воздержались, и Харитонов, успевший за прошедшую неделю подлатать пострадавший от пожара «Меркурий», оседлал кресло «мехвода», как он в шутку называл центральное сидение аппарата, напротив которого располагались все контролирующие рычаги.
Сам «Меркурий» представлял собой сферу диаметром немного больше двух метров, с проложенными стекловатой герметичными стенками из нескольких последовательных слоёв нержавеющей стали, жести и листов алюминия. Внутри, помимо небольшого блока управления, стояло несколько перископов-триплексов с бинокулярными глазками, компактная электрическая печка, небольшой запас с едой и водой. Сразу за креслами располагался блок из нескольких последовательно соединённых автомобильных аккумуляторов, питавших всю электрическую начинку аппарата, в том числе светодиодные лампы, расположенные по стенкам «Меркурия».
Наружу также выводилась фара, снятая с мотоцикла – как заявил Даминов, «на всякий случай». Карпенко с Харитоновым пожали плечами, но спорить с главным спонсором и без того, по меньшей мере, сомнительного проекта не стали.
Незадолго до второго испытания «Меркурия» между Сергеем и Анатолием произошёл короткий разговор.
Задумчиво склонившись над развороченным листом внешней обшивки, Сергей повернулся к Карпенко:
– А не опасно ли использовать такой мощный заряд?
Карпенко, протерев очки, ответил:
– Нам нужно использовать не менее десятка килокалорий, причём высвобождаемых менее чем за одну десятую секунды. Мне кажется, тротил – оптимальный вариант, хотя вначале я думал и над нитроглицерином. Понимаешь, в этом же и состоит прорыв нашей теории – что, оказывается, можно переместить саму область пространства, которую мы хотим занять, в наше местоположение – и после резонирования внешнего контура аппарата мы окажемся там, куда направлен наш ориентатор. До сих пор никто не понимал, каким образом можно осуществить такое на практике – так как было даже неясно, куда надо направить энергию для такого перемещения. Моё же уравнение показывает, что для переноса необходимо использовать тепловую энергию, поэтому взрыв подходит лучше всего.
– Досадно, что нам даже не испытать толком на практике всю эту теорию… – задумался Сергей.
По этому поводу Карпенко уже не раз спорил с Харитоновым, но как математик ни вертел свои уравнения, вывод был неумолим: свёртывание пространства менее двух метров в диаметре было просто невозможно. Карпенко пытался объяснить, каким образом возникает такое ограничение, но Сергей так ничего и не понял – только то, что это как-то вытекает из значений скорости света и числа «пи» в нашей Вселенной. Однако факт оставался фактом – телепортировать можно было только крупный объект, причём на большое расстояние; а так как проводить такой эксперимент с пустой сферой было крайне опасно, по меньшей мере, даже с точки зрения секретности, то вывод об обязательном личном участии самих изобретателей в полевых испытаниях «Меркурия» напрашивался сам собой.
– Энергия затрачивается лишь единожды, – объяснял своим друзьям Карпенко, водя карандашом по исчерченным формулами страницам ежедневника. – Мы перенесёмся примерно на тысячу километров по направлению, перпендикулярному земной гравитации, то есть прямо вверх, проболтаемся там не более пяти минут. Всё, что нам нужно – хороший видео- и фотоотчёт всего эксперимента, и Нобелевская у нас в кармане.
Харитонов негромко кашлянул.
– Ты хочешь закинуть нас в космос? – вполголоса спросил он.
Анатолий вздохнул.
– Другого варианта у нас всё равно нет, – покачал он головой. – Во-первых, это наиболее эффектный способ демонстрации нашего изобретения, а во-вторых, только в космосе шанс столкнуться с каким-либо объектом будет действительно мал. А мне не хотелось бы замещать собой область, заполненную пусть даже очень разреженным газом…
– А мы быстро полетим? – неожиданно спросил Даминов.
Карпенко подавил улыбку и ответил:
– Ну, технически, скорость есть отношение пройденного пути к затраченному времени, так что с такой точки зрения мы действительно помчимся очень быстро. Но фактически, двигаться мы не будем вовсе – мы просто займём нужную нам область пространства, пододвинув его к нам, и на весь перенос уйдёт лишь один квант времени.
– Понятно, – зевнул Дима.
На минуту воцарилось молчание, которое прервал Карпенко:
– Я всё просчитал – никакой реальной опасности такое путешествие для нас представлять не будет. Пара минут, и регерессивный скачок вернёт нас в исходную точку пространства, вернее, пространство просто вернётся в исходное положение, и мы опять-таки даже никуда фактически и не переместимся. Энергии для этого скачка уже не потребуется.
– А Земля в это время не улетит? – поднял бровь Сергей, решив вдруг вспомнить законы Кеплера.
Карпенко удивлённо посмотрел на друга.
– Улетит, конечно, но ведь и мы вместе с ней, – пожал математик плечами. – Мы же будем в единой инерционной системе, и покидать её не собираемся.
После длительных и многократных проверок на герметичность и термоустойчивость (во время которых Харитонов наполнял «Меркурий» водой под давлением и следил, не будет ли где-либо протечки, а также разжигал под кабиной костёр, после чего заливал кабину жидким азотом) друзья признали, что несколько минут космического вакуума «Меркурий» должен перенести достойно.
Второе испытание закончилось, так и не начавшись. Взрыв тротилового заряда сотряс до основания утёс, на котором стоял ангар незадачливых изобретателей, но электрическая цепь, которая должна была запустить ориентатор, не замкнулась. Наглотавшись пыли, друзья раскрутили люки и вылезли наружу, после чего с угрюмым видом уселись на землю вокруг «Меркурия» и уставились на сверкающую поверхность аппарата.
Карпенко доработал чертежи, а Харитонов на пару с Даминовым снова перепаяли часть электросхем. Заменив для верности ещё и все предохранители, Харитонов провёл дотошный осмотр всей электронной начинки «Меркурия», провозившись в его жестяном нутре целую ночь с фонариком в зубах, после чего, изнемождённый и довольный, заснул прямо на досках рядом с аппаратом.
– Ну так что, по местам? – посмотрел на друзей Сергей.
Карпенко задумчиво кивнул, и оба они посмотрели на Даминова. Тот пожал плечами и сделал шаг к аппарату.
– Поехали, – усмехнулся Дима и первым залезая в люк.
Харитонов положил руки на кнопки основного блока управления.
Направление перемещения, строго говоря, выбрать было нельзя – «Меркурий» перемещался строго обратно силе притяжения, действующей на аппарат, причём только на то расстояние, которое мог обеспечить заряд энергии.
Поэтому как таковое управление «Меркурию» и не требовалось – нужно было лишь запустить реакцию.
Щелкнув главным тумблером, Харитонов подал питание на все системы и зажег освещение в кабине. Лица троих исследователей, столь разных по темпераменту, светились одинаковым безумием; возбуждённо переглядываясь, молодые люди заражались друг от друга ещё большим азартом.
– Вентиляторы, печка, лампы включены, – пробормотал дрожащим от возбуждения голосом Харитонов, щёлкая остальными выключателями. Сердце билось всё быстрее, и что-то подсказывало молодому человеку, что сегодняшний пуск должен наконец-то увенчаться успехом. – Аккумуляторы тянут… – покосился Сергей на амперметр. – Общие цепи показывают контакт…
– Люк? – вопросительно повернулся к нему Карпенко.
– Герметичен, – ответил Сергей. Ещё после первого «запуска» Харитонов озаботился распихать электроды по контуру всего люка, чтобы контролировать его состояние, и в случае размыкания хотя бы одного контакта зелёная лампочка менялась на красную.
– Так… – сосредоточенно задумался математик. – Что оборудование?
– Вроде всё функционирует, – глянул Сергей на различные индикаторы, вмонтированные в основную панель, и положил руки на колени. – Видеосистему включил, съёмка пошла со всех четырёх сторон.
– Ну что ж… – замялся Карпенко, задумчиво почесав нос ногтем. – Запускай, что ли…
Под такое не слишком бравое напутствие Харитонов повернул основной переключатель, подававший электричество на взрыватель, вставленный в компактный тротиловый заряд (вернее, уже вторую его версию).
Загорелась красная лампочка.
– Контакт, – раздался хриплый голос Сергея, и в ту же секунду он быстрым движением вдавил в панель небольшую чёрную кнопку.
Раздался грохот, и вновь исследователей, как и в прошлый раз, слегка подбросило. Затем все внутренности друзей поджались кверху, и с «Меркурием» стало что-то происходить.
– Твою ж… – только и успел произнести никогда не матерившийся Карпенко, ощутив резкую и непривычную лёгкость. Отметив краем взгляда, как шнурки Серёги медленно отрываются от пола и плывут кверху, в голове математика пронеслась мысль – «невесомость!..», после чего он резко провалился в какую-то бездну.
Тягучий и противный вой сирены пульсировал где-то вдалеке, но с каждой секундой становился всё ближе. Наконец, когда звук этот стал совсем невыносим, Харитонов резко открыл глаза и увидел залитую всё тем же ровным и безжизненным светом кабину «Меркурия».
Рядом, приходя в себя, охали Толя с Димой.
– Что это за чёрт? – пробормотал Сергей, одновременно хлопая рукой по рубильнику, отключавшему сирену.
– У нас что, повреждён корпус? – нахмурился Карпенко, склоняясь над панелью.
– Чёрт его знает, ничего не ясно, – пробурчал Харитонов. – Датчики показывают какую-то ерунду… Раз включилась сирена, значит, с корпусом какие-то нелады, но где именно поломка, нам так не установить.
– Да что вообще произошло? – спросил Дима, вертясь в своём кресле. Затем, прильнув к перископу, он присвистнул:
– Что за..!
Оба его товарища тут же прильнули к триплексам, ожидая увидеть что угодно, но всё равно к подобному зрелищу они оказались не готовы.
– Какая-то ерунда, – растерянно пробормотал Карпенко и отстранился от перископа.
Сергей был менее сдержан и вскрикнул:
– Сучий потрох!..
Во всех окулярах была полная пустота. Абсолютная тьма обступала Меркурий со всех сторон.
Убедившись, что все окуляры показывают одно и то же, Карпенко нахмурил лоб, а затем скомандовал:
– Включи-ка свой прожектор…
Даминов молча щёлкнул тумблером.
Вновь прильнув к перископам, друзья убедились, что за бортом по-прежнему ничего не видно.
– Таак… – стал собираться с мыслями Карпенко.
– Вот же бля, хорошие дела! – вскрикнул Харитонов. – Куда это нас занесло?!
– Хороший вопрос, – покачал головой Карпенко. – Мы точно не на высокой геоцентрической орбите, как это планировалось, потому что не видно ни звёзд, ни Солнца, ни Луны, ни Земли. И в то же время мы, что очевидно, явно не в ангаре. Ну-ка, что у нас с датчиками?..
Блок ориентатора был замкнут, и все лампочки горели зелёным, показывая состоявшееся перемещение «Меркурия».
– А перенос точно произошёл? – неуверенно подал голос Даминов.
– Ты что, дурной? – повернулся в его сторону Сергей. – Или твой сарай выглядит вот так? – он демонстративно махнул рукой, показывая на триплексы.
– В самом начале была невесомость, но потом что-то случилось, – стал вспоминать Анатолий. – Сейчас мы, видимо, двигаемся с постоянным ускорением, приданным «Меркурию» какой-то накладкой с тротиловым зарядом, поэтому больше невесомости не чувствуем, хотя… а, чёрт! – вскрикнул математик. – Вы тоже замечаете, как нас тянет в сторону? – повернулся он к приятелям.
– Есть немного, – хрипло отозвался из своего угла Дима.
– Видимо, нас закрутило, – мрачно прокомментировал Карпенко, оглядываясь по сторонам. – Центробежная сила… И наша тошнота, видимо, тоже как раз этим и объясняется.
– Классно, – кивнул Сергей. – Мы хрен знает где, с нам хрен знает что, и хрен знает как нам вернуться обратно. И я же правильно понимаю, что раз мы уже сдвинулись с изначальной точки, обратно в то же место, где мы были, нам уже не попасть?..
– Правильно, – процедил математик. – Но вот где мы…
Вновь прильнув к окулярам, Карпенко долго вглядывался в беспросветную тьму.
– В своих расчётах я рассчитывал ориентировать «Меркурий» по двум телам: Земле, как наиболее близкому, и Солнцу – наиболее массивному и яркому. Гравитационный пеленг, основанный на Земле и Солнце, чисто в теории способен сориентировать нас в пространстве, даже если мы отдалимся от Солнечной системы на добрый десяток световых лет – пока гравитация Солнца окончательно не рассеется на фоне искажения пространства-времени, идущего от других объектов. Однако, – почесал затылок математик, – какие-либо данные на пеленгаторе отсутствуют, как если бы мы… – тут Карпенко резко оборвал фразу и задумался.
Взяв в руки блокнот со своими выкладками, Анатолий начал листать страницы, гоняя формулы из одного уравнения в другое и подставляя в них различные значения.
– Серёга… – сглотнул наконец математик. – А ты же как, при переносе учитывал показания «цэ»?..
– А при чём здесь скорость света?
– При том… кажется, лоханулись мы с формулой-то, – посмотрел математик на своего друга и медленно снял очки.
– Я вообще «цэ» не трогал… оставил как есть, – задумался Харитонов и закусил губу.
– Бляха муха, – устало выдохнул математик и откинул карандаш с блокнотом. – Я умножал на скорость света, а надо было делить. Чёрт, чёрт! – закричал он. – Да как вообще можно было так ошибиться?! В одной частице материи заключена огромная энергия, а я там какие-то десятые килограмма насчитывал! Ещё бы нам теперь не удивляться!
– Да что, что случилось?! – непонимающе уставились на Анатолия Сергей с Димой.
Математик застонал.
– Заряд… энергия, которую мы использовали, была колоссальна. Нам нужны были нанограммы материи!.. Знаете, где мы теперь?!
Даминов вжался в кресло и обхватил подлокотники, чувствуя, как под футболкой тоненькой струйкой стекает холодный пот.
– За пределами галактики, – едва слышно прошипел Карпенко. – Нас вышвырнуло к чёрту из Млечного пути, поэтому мы не видим даже звёзд! Понимаете?! А может быть, мы уже и не в Местной группе галактик, раз даже в отдалении нет ни Андромеды, ни Млечного пути, хотя, конечно, сейчас для нас этот вопрос уже не принципиален.
– Подожди, подожди… – залепетал Харитонов. – Да как это вообще может быть?!
– Наша теория… – горько усмехнулся математик. – Энергии, высвобожденной в ориентатор тротиловой шашкой подобной массы, с лихвой хватило, чтобы на один квант времени по направлению общих струн сжать пространство необходимого объёма в единую точку и вновь вернуть его в исходное положение – но с «Меркурием» уже на другом конце. По сути, расстояние тут не играет вообще никакой роли… – математик умолк.
– И чего же нам делать? Разве нам… не вернуться? – тихо спросил Дима.
– Аппаратура почему-то не работает, – мрачно ответил Карпенко. – Мы бы уже автоматически вернулись в исходную точку. Может быть, это последствия взрыва, повредившего внутренние платы электроконтуров. Сука!..
До последней секунды сохранявший какие-то остатки спокойствия математик в ярости ударил по приборной панели. Все трое молодых людей сидели, глядя на металлические стенки своего изобретения, и не произносили ни слова.
Харитонов медленно поднёс руку и положил её на блестящую металлическую обшивку «Меркурия».
– Подумать только… – задумчиво произнёс он. – Сразу за моей рукой, за несколькими миллиметровыми перегородками, находится абсолютная пустота – не межпланетная, и даже не межзвёздная. Мы абсолютно одиноки, и даже никогда не упадём на какую-нибудь планету или звезду – ни одного космического тела вокруг нас нет на целые миллионы световых лет. Путешествие сквозь межгалактическую бездну… – Сергей замолчал и опустил руку на колено.
– Это просто полный пипец… – наконец тихо произнёс Карпенко. – Кислорода у нас тут минут на двадцать от силы. Даже аккумуляторы не успеют сесть.
– Да теперь-то уже не больше пяти минут ждать осталось, – так же тихо выдохнул Харитонов.
– Э, ребят, ну это… – задёргался Дима, оглядываясь то на Карпенко, то на Сергея. – Вы что, хотите сказать, что мы вот так просто и подохнем тут?!
Математик угрюмо склонился над приборной панелью, ещё раз заглянул в окуляры, затем покачал головой.
– У нас нет ни единого шанса. Спасти нас мог бы обратный скачок, но все платы, видимо, погорели в момент переноса… Хотя…
– Что? – выдохнул Сергей.
– Всё равно непонятно, почему мы не возвращаемся, – сокрушённо покачал головой математик. – Ведь чисто физически наш скачок просто обязан произойти с возвратом, сжатие пространства обеспечено распадом материи, но не закреплено через… хотя… учитывая аварию, кто знает…
Карпенко начал бормотать что-то невразумительное, незаметно впадая в полудрёму. Наступила гнетущая тишина. Хронометр неумолимо отсчитывал секунды, и с каждым выдохом дышать становилось всё труднее. Тяжёлый углекислый газ, накапливавшийся в крошечной капсуле, поднимался всё выше, затуманивая сознание молодых людей.
– Чёрт… – закашлялся и тут же подавился Дима и, отстегнув ремни, начал, пошатываясь, медленно вставать с кресла, сразу заняв почти всё свободное пространство.
– Эй, ты чего? – сонно пробормотал Карпенко, повернув к нему голову.
– Я не могу… – пробормотал Даминов. – Не могу я! Сволочь ты, Толя, редкая! – заорал вдруг «мажор» и резким рывком подскочил к люку.
Математик непонимающе задрал голову, но Сергей среагировал быстрее, моментально покинув ложемент и оказавшись рядом с Димой.
– Ты что, гад, делаешь? – уставился на Даминова Сергей, глубоко вдыхая лёгкими отравленный воздух.
– Я пас, – злобно прошипел Дима. – Идите вы к чёрту со своими экспериментами, мы всё одно умираем в этой жестянке!
– Возможен реверсивный скачок, – таким же безумным шёпотом прохрипел инженер-механик. – У нас есть шанс – пусть мизерный, но есть, а если ты откроешь люк, мы почти сразу погибнем от разгерметизации!
– Да идите к чёрту! – закричал Даминов и схватился за ворот люка. Харитонов обхватил его сзади, но тот, уже не тратя время и кислород на разговоры, просто развернулся и въехал кулаком в скулу Сергея.
Тот мгновенно обмяк и осел на пол капсулы.
Окинув взглядом тесное пространство «Меркурия», Даминов увидел, как хрипит с посиневшим лицом Карпенко. Наконец, с дрожащим от судорог ртом математик замер в неподвижности.
Белые круги начали вращаться перед глазами Димы, и он, навалившись всем весом на ворот, с трудом отвернул герметизирующие заслонки.
Сбоку, на панели, ядовитым алым цветом вспыхнул светодиод, сигнализируя о потере контакта на крышке люка.
Попытавшись вдохнуть воздуха для последнего рывка, Даминов понял, что кислорода в капсуле попросту уже не осталось. Тщетно пытаясь собрать воздух хоть на один глоток, Дима в судорогах разевал открытый рот, чувствуя, как где-то в глубине груди трепещет диафрагма.
Издав бесшумный стон, Даминов, вслепую, докрутил наконец до упора ручку люка и навалился на него всем весом.
Пол тут же ушёл из-под ног Димы, и его летящее куда-то в бездну тело пробрали иглы смертельного холода. Вместе с телом Даминова ухнуло вниз и его сердце, навсегда оборвав его мысли, метавшиеся в полностью лишённом кислорода мозгу.
– Дьявольщина какая-то, – беспомощно пожал плечами Габарян. – Мне ничего не понятно.
Несмотря на поздний вечер, сотрудники аварийно-спасательной бригады и не думали расходиться. Обступив завал, молодые люди стояли на краю небольшого обрыва и совещались.
– А что говорят врачи? – повернулся к начальнику бригады Мохов, вернувшийся от автомобиля с бухтой альпинистского троса.
– У двоих асфиксия, – мрачно ответил Габарян. – Третий – остановка сердца. Это предварительно… В общем, ни черта не ясно, что здесь произошло.
На дне провала, на глубине примерно пяти метров, поблёскивала выступающая из земли металлическая поверхность какого-то странного агрегата, напоминавшего большое и завалившееся на бок яйцо.
На верхней части яйца крепился полуоткрытый люк, откуда только что вылезли двое медиков. Ещё ниже, на самом дне старинной пещеры, в которую провалился агрегат, лежал накрытый полиэтиленом труп.
– Какого чёрта они там делали? – спросил кто-то. – И раз они могли выбраться, то почему так и не открыли люк?
– Я в дежурку уже позвонил, скоро подъехать должны, – зевнул Габарян, откидывая в сторону перчатки. – Вот пусть и разбираются…
– Тут что, повсюду пещеры под землёй? – удивился один из подошедших к спасателям врачей.
Габарян пожал плечами.
– Тут в районе бывает иногда, что кто-то проваливался под землю. Один раз какой-то парень на велосипеде навернулся в старую штольню, сам нам звонил, выбраться не мог… Но такое – впервые. Нас вызвали из посёлка по поводу какого-то взрыва, думали, что это газ на старой колонке, а когда мы приехали посмотреть, то нашли вот это. Сам шар пришлось несколько часов раскапывать, он почти полностью в землю ушёл. Видимо, сарай этих умников стоял прямо над старой пещерой, а они ещё и умудрились здесь какие-то испытания проводить. В общем, доигрались…
Когда бригада, встретив следователя из области, уже отъезжала, Габарян бросил прощальный взгляд в сторону завала.
Аппарат был уже почти полностью выкопан, очищен от земли и песка и готов к подъёму на поверхность. На переднем жестяном листе в лучах уже клонившегося к закату солнца переливались радужные разводы то ли от взрыва, то ли от какого-то перегрева. Хорошо было видно стенки металлического яйца, распёртые и перекошенные по сторонам, словно после вакуумной камеры. Непонятный аппарат, завал, мучительная смерть в темноте…
Спасателю вспомнилось, как он только откинул тяжёлый люк. С каким ужасом взирали на него два мертвеца, по таинственным причинам сгинувшие в средневековой пещере в полуметре от своего спасения! Как, почему и зачем понадобилось им умирать подобной смертью?
Безумие, сплошное безумие…
Первые лучи солнца пробились сквозь невесомую ткань, укрывавшую ложе, и упали на изящный столик с резными ножками, стоящий у противоположной стены. Человек на кровати устало раскрыл глаза и сделал тяжёлый вдох.
Каждое новое утро приносило фараону новую боль. Ночь была единственным утешением старика, тем временем, когда физические и духовные страдания правителя отступали и даровали ему недолгий покой. И чем легче было засыпать Се́ти, тем ужаснее было очередное пробуждение.
Первые солнечные блики, играющие на царской посуде, будили фараона. Дворец просыпался и начинал жить своей жизнью – грохотать, скрипеть, где-то играла музыка, слуги вели на задние дворы кричащих животных, и только лишь в покоях престарелого владыки Верхнего и Нижнего Египта – «тростника и пчелы», некогда грозного и всеми почитаемого фараона, царил сумрак и покой. Однако это не была мирная тишина, которая сопровождает спокойную и размеренную жизнь счастливого человека, нет. Это было зловещее и гнетущее молчание, затишье перед сильной бурей, которая должна была уже вот-вот разыграться.
Се́ти чувствовал это. Он уже давно знал, что умирает и что жить ему остаются считанные недели, быть может, даже дни. Но сегодняшний день был особенным – взглянув на лучи, протягиваемые богом Ра всем живущим на земле, фараон понял, что до вечера он не доживёт.
С тихим стоном опустилась и вновь поднялась грудь нераздельного господина Двух земель. Сухие губы что-то прошептали, однако рядом не было никого, кто мог бы его услышать. Вот уже почти месяц, как ноги не держали царя, и он почти не покидал своей постели, лишь изредка приказывая вынести себя на носилках в сад или на балкон.
Рука Се́ти согнулась и сжала тяжёлый амулет, висевший на его шее. Сухие и немощные пальцы погладили изображение солнечного диска, отбрасывавшего золотые блики на цветной потолок.
– О, Ра, пребудь со мною, – прошептал царь. – Не оставь меня перед порогом своего царства…
Спёртый полупустынный воздух, продувавший помещение через окна, заставлял дополнительно страдать больное тело фараона. Се́ти часто дышал, и капли пота выступали на его лице, оставаясь в седых волосах.
Каждое утро начиналось с того, что фараон вспоминал о своей беспомощности, и каждое утро ему приходилось её заново осознавать. Ведь во сне всё было так хорошо, так спокойно, он был молод, здоров, силён и красив. Вот мать его, Херуме́рит, жива и держит его за руку. Он играет и убегает в заросли лотоса, растущего в углу сада. Его мать улыбается и не может его найти; где же он, куда подевался? В восторге мальчик хлопает в ладоши и бесшумно смеётся, затем раздвигает растения и высовывает свою голову. Теперь Херуме́рит бежит за ним, пытаясь догнать, а Се́ти бежит к небольшому пруду и пугает ибисов. С шумом хлопая крыльями, птицы разлетаются во все стороны.
А вот приезжает его отец, Рамсес. Он вернулся из похода и очень устал, а скоро вновь отправляется бить нубийцев. Проходит пышная церемония встречи, а затем и проводов фараона и его войска, и Рамсес водит Се́ти смотреть на колесницы и захваченных в диких землях слонов.
Затем отец вновь уезжает, а потом Се́ти говорят, что он больше не приедет. Се́ти не понимает – как он может не приехать? Ему отвечают, что его отец теперь пребывает в другом месте, и ему сейчас хорошо. С ним его верные слуги, и он ждёт, чтобы сын его продолжил начатое, а потом, много лет спустя, они вновь увидят друг друга.
Потом он уже вспоминает мать, как она лежала на своём ложе, а он стоял рядом. Мать гладила его волосы и что-то шептала слабым голосом, рядом стояли её слуги и врачи. Ему почему-то запомнилось большое медное блюдо для воды с изображённой на нём головой Тота – бога знаний и мудрости, строго смотревшего в глаза мальчику, – в которое жрецы обмакивали тряпки и прикладывали их к голове царицы.
В тот момент маленький фараон впервые понял, что есть что-то более важное, чем то, чем он жил до этого, более важное, чем его игры и развлечения. Лежавшая без сил на кровати мать пыталась что-то сказать, передать ему; он не понимал ничего. Слёзы катились из красных и воспалённых глаз царицы, и у неё не было сил говорить.
После смерти родителей Се́ти понял, что он что-то тогда недоговорил, недопонял. Ему стало видеться, что вся жизнь его до этого момента, которая, как ему казалось, очень долго тянулась и была совершенно беспечной и безмятежной, прошла совершенно впустую, что он не использовал то время. Ему хотелось что-то сделать, чтобы его запомнили, что-то изменить, однако он не знал, с чего начинать. Се́ти слушал своих придворных, жрецов, он участвовал в праздниках и торжественных церемониях и постепенно увлёкся кутежами.
Молодой фараон начал вести бурную жизнь. Его постоянные увеселения и празднества в огромной компании своих сверстников из числа детей вельмож и сановников разоряли опустевшую после войн казну. Крестьяне были недовольны, армия негодовала. Честные воины – ше́мси – роптали на офицеров за неуплату жалованья, те роптали на своих начальников и командиров, они, в свою очередь, обращались к жрецам и первым советникам. Те пожимали плечами, давали обещания, но не предпринимали ничего, чтобы пресечь беспутства молодого правителя. Городская беднота и нищие деревенские неджесы поднимали мятежи по всей стране, Божественный Гор, сын Ра, развлекался с храмовыми танцовщицами и пил кувшинами красное вино и ячменную брагу – хе́нкет.
Потом царя настигла болезнь. Лекари с трудом смогли поставить на ноги Се́ти и категорически запретили фараону вести его предыдущий образ жизни. Ему следовало ограничить себя ради собственного здоровья и благополучия его подданных. Однако на царя мало влияли мнения придворных лекарей, и он вновь устремился в пучину разврата. Но вскоре случилась беда: на Чёрные земли, родной Египет, напали кочевники Шасу.
Се́ти увлёкся войной и проявил себя бесстрашным, отважным и проницательным полководцем. Владыка двух земель разбил вероломного врага, а затем отправился в завоевательные походы. Народ чествовал своего божественного правителя.
В походах была захвачена богатая добыча, и Се́ти по просьбам жрецов выдал огромные суммы на строительство храмов. Смелые архитектурные замыслы Свурихенкета воплотились в жизнь близ Абидоса, огромные стены массивного храма появились в Карна́ке. Имя фараона было вписано в историю.
Затем Се́ти пытался вновь найти прибежище в разгульной жизни, потом – в празднествах, очередных походах. Но зрелому правителю уже не доставляли радость бесконечные пиры и развлечения. Се́ти чувствовал, что ему нужна какая-то настоящая деятельность, что он должен что-то сотворить – нет, не велеть заложить ещё один храм, а сделать нечто большее, гораздо большее, что-то, за что его с благодарностью вспомнят потомки. Дни фараона проходили в постоянной душевной муке, порою становившейся совершенно невыносимой – и правитель пытался искать ответа у жрецов.
Однако религия ещё больше отвращала от жизни царя. Никто не давал ему прямых ответов, но служители абсолютно всех храмов и культов, словно сговорившись, стремились получить как можно большие пожертвования в свои храмовые сокровищницы, ничего не отдавая взамен. Се́ти знал, как обманывают народ жрецы, как они выдают многие свои фокусы за магию и чудеса, знал секреты «божественных голосов», которые говорили с неба или через стены во время публичных церемоний, когда жрецы взывали к богам. Однако фараону хотелось узнать – быть может, они смогут поведать ему нечто большее, чем то, что скрывается за всеми этими фокусами для толпы, смогут раскрыть смысл жизни, помогут найти своё место в мире Ра?..
Нет, никто ему не помог. Единственное, что извлёк молодой и амбициозный фараон из своих бесед с жрецами – это то, что богов нет, и мы одни в этом мире. Никто нам не поможет, никто не отворит двери в Дубт и не проводит нас на суд Осириса, и не будет вечной жизни. Не будет ничего.
Всё это было страшно, но тем не менее молодого царя не испугала мрачная неизвестность будущего. Смерть, в любом случае, наступит нескоро – настолько нескоро, что об этом не стоит сейчас даже заботиться. Се́ти пришёл к выводу, что пока он жив, смерти нет, а когда она наступит – его уже не будет, а раз им никогда не суждено встретиться, то есть ли причины для беспокойства?
Так думал молодой царь. Сейчас старому фараону было смешно над своей собственной глупостью. Неужели можно было надеяться, что смерть наступит мгновенно и не принесёт никаких страданий? Быть может, сама смерть и не страшна, но страшно её ожидание, когда ты уже ничего не можешь изменить и сделать, а счёт, всегда казавшийся бесконечно долгим, неожиданно начинает идти на дни и даже часы.
Мысли, которые будут тебя раздирать на смертном ложе – вот то, что воистину страшно, то, чего действительно стоило бояться.
Когда понимание этого пришло к стареющему фараону, в его душе проснулся дикий, невыносимый ужас, доселе дремавший где-то в глубинах сознания, и начал терзать его разум. Каждый человек знает о своей смертности, о том, что он не вечно будет жить, но кого это волнует, пока он здоров? А час страданий, рано или поздно, наступает в жизни каждого смертного.
Как счастливы бессловесные твари, живущие по своим простым законам, добровольно соблюдающие установленный природой порядок и не терзающиеся ни чувством приближающегося конца, ни вопросами выбора! Они не отвечают ни перед кем и ничем никому не обязаны, их судьба – случайность, а смерть – необходимость, и нет у них ни страданий, ни угрызений от осознания упущенных возможностей. Порою Се́ти малодушно мечтал о безумии, которое могло бы к нему прийти и положить конец его мукам. Но, в отличие от тела, сознание дряхлого царя сохраняло свою ясность.
Сильная боль, зарождавшаяся в теле Се́ти, отдавала ему в голову и заставляла старого правителя морщить от страданий лицо. Когда он был молод, разве не знал он, чем потом отзовутся ему его бездонные кувшины вина? Не раз его предупреждали знахари и целители об этом, но фараон не придавал этому значения. Он царь, ему всё дозволено, для него верные слуги несут целые караваны из изысканных яств и старинных вин…
И вот теперь царские лекари ничего не могут сделать с тем огнём, который разъедает фараона изнутри.
Когда проходили детские дни Се́ти, они тянулись так долго, как будто это были целые месяцы. Позже, подрастая, фараон отмечал, что время стало идти быстрее, и он не успевал оглянуться, как уже пролетал сезон ше́йму[4] и наступали холодные месяцы. А в зрелом возрасте Се́ти понял, что жизнь летит поистине быстрее, чем упряжь нубийских коней – когда он отправился в многолетний поход, а после возвращения понял, что отсутствовал по своим ощущениям не больше месяца.
Это было обидно, это было досадно. Чем мудрее становился правитель, чем больше всего он хотел и мог делать, тем быстрее летело время. Как тянулись бездарные пиры во времена юношества Се́ти! За одну ночь молодой царь успевал посмотреть выступление акробатов и фокусников, сходить к своему верному другу Сйнимперу послушать темнокожих музыкантов и певцов, затем посидеть на празднестве в своём пиршественном зале за кувшином вина и сплавать к береговой крепости на своей парадной ладье! После этого наступал рассвет, и ничуть не утомившийся фараон встречал вновь воссиявшего Ра новыми развлечениями.
Когда же, много лет спустя, Се́ти задумал строительство нового дворца, то ему показалось что он лишь сел раздумывать вместе с архитекторами и инженерами над предложенными чертежами. На самом же деле прошло три месяца, за которые ничего по сути не было сделано – разве что исписан один папирус, и потом ещё не один год ушёл на воплощение мечты в быль…
Как всё казалось мелочным и пустым в этой жизни умирающему фараону, и как же ему хотелось всех простить, поговорить со всеми, кого он несправедливо осудил или упрекнул. Вся его жизнь предстала перед Се́ти чередой нелепостей и безумств; ведь, в самом деле, как можно представить, чтобы человек, наделённый неземной властью, мог так тратить свои годы? Однако он действительно откладывал всё на завтра, на следующий сезон, перекладывал на советников и жрецов – а после возмущался, что никто ничего не делает, выслушивал льстивые похвалы своих приближённых и успокаивался.
Теперь наступил час расплаты – те самые сановники, его верные бау, делили между собой казну и номы. Номархи требовали от жрецов денег, жрецы требовали от номархов территорий для расширения храмовых полей. Никого не волновал фараон, не способный даже позвать своих слуг, не знавших о его раннем пробуждении. Всю жизнь Се́ти что-то пытался сделать, сотворить, как-то утвердиться в памяти потомков, но он не сделал того, что было куда как более важным – не было никого, кто подошёл бы к нему и помог, кто искренним сочувствием поддержал бы его. С самой смерти своих родителей Се́ти был абсолютно одинок; он думал, что своими деяниями заслужил любовь народа и уважение вельмож – но на самом деле он получал просто лицемерные похвалы, и лишь до тех пор, пока мог дать что-то взамен.
Сухая слеза выступила на лице фараона и скатилась по щеке. Он искал смысл жизни? Нет никакого смысла, и не может быть, просто нужно достойно жизнь свою прожить, не упуская тех возможностей, которые даёт тебе судьба.
Три ночи назад у Се́ти неожиданно потемнело в глазах, и он упал с носилок. Когда он очнулся, то велел позвать Мере́нра – своего первого жреца.
Со слезами на глазах фараон, проживший всю свою жизнь в глумлении и презрении к религии как к прибежищу рабов и крестьян, просил рассказать жреца о том, что ждёт его за вратами Дуата.
Всхлипывая, Се́ти переспрашивал Мере́нра, не понимая от усталости и боли половину того, что тот ему отвечал, но успокаиваясь от того, как спокойно и уверенно жрец вещал про царство И́нпу, чертоги мрачного Анубиса.
– Но ведь никто наверняка не знает, есть ли там что-то, – жалобно возражал фараон, чтобы услышать ответ жреца и успокоить себя.
– Мы, жрецы, знаем то, что сокрыто от непосвящённых, – качал головой Мере́нра. – Ничто из тайных знаний не потеряно жрецами и хранится в наших свитках. Кроме того, некоторым из нас доводилось переступать черту и возвращаться обратно. Благодаря этому опыту наши могущественные предки составили Книгу о выходе в день[5]. Не стоит бояться этого путешествия, владыка, ибо Ра и потусторонние духи сопроводят тебя, а наши заклинания и талисманы уберегут и от чудовищ, и от иных бед. Не сомневайся, господин – в сопровождении могущественного хранителя Шаи твоя душа попадёт на Поля И́ару[6].
Сети согласно кивал и снова всхлипывал, не в силах сдержать своего облегчения. Как он мог думать, что мудрые жрецы, хранители вековых тайн и сокровенных знаний, могут быть обманщиками? Ужели стали бы его великие предки слушать их на протяжении тысячелетий, если бы не было правдой всё то, что они говорят? И не раз ведь приносили их заклятия победу оружию египетскому, не раз случалось всё так, как они говорили, и когда солнце угасло на небе, и вся земля погрузилась во мрак среди ясного дня, разве не жрецы помогли Ра победить злого змея Апопа, чтобы он вновь воссиял на небе?
Кто мешал фараону веровать ранее? Не наставляли ли жрецы божественного Се́ти на путь истинный во время его молодости? Или только страх скорой смерти может заставить уверовать человека, так изменить его?
– Ты скажи мне, пожалуйста, – шептал фараон своему жрецу, впиваясь рукой в его локоть, – ведь я буду жить и далее, когда дух мой вновь обретёт тело моё, вами сохранённое?
– Конечно, царь, – отвечал жрец. – Наши заклинания не дадут осквернить Хат[7] сына Ра, а пески красной земли задушат всякого, кто посягнёт на его святой дом[8]. Да пошлют тебе, владыка, жизни, здоровья и могущества наши Боги…
Луч солнца дошёл до фигуры Рамсеса, отца Се́ти, искусно изображённого на фреске на стене напротив царского ложа. Фараон снова закрыл глаза, а когда открыл, то увидел тёмное пятно на стене. Он снова моргнул, но пятно не исчезало, оно росло и увеличивалось в размерах…
Внезапно страшная боль парализовала тело правителя. Се́ти резко выдохнул и замер на кровати, не в силах пошевелить рукой.
В глазах окончательно потемнело, а уши улавливали лишь слабый стук сердца, гоняющего флюиды по сосудам и жилам[9]. Все звуки и чувства отступили на второй план, а Се́ти вдруг перестал чувствовать боль и своё тело вообще. Это было так неожиданно и так приятно, что фараон впервые за многие недели спокойно вытянулся на постели и вздохнул полной грудью, чувствуя, что больше не ощущает жёсткости кровати, руки не чувствуют сухости и ломоты, а сам он словно поднимается куда-то. И Се́ти понял, что это душа его, наконец, покидает больное тело.
Фараон попытался разглядеть мир, в который должна была перенестись его Ка, и окинуть прощальным взором своё царство, свой дворец, своё смертное ложе. Однако он ничего этого не увидел. Се́ти видел лишь мрак, который был уже не перед глазами, а наваливался внутрь него и всего его сознания, проникал в рассудок правителя и наполнял его остановившееся сердце.
Се́ти попытался с силой сжать глаза, которых он уже не чувствовал, но это не помогало, тьма была не только в его глазах, она была повсюду. Страшный ужас от своего одиночества, от всего этого обмана сковал умирающее сознание фараона. В этот последний миг жизни он понял, что тьма – это небытие, чистая пустота, свободная от сознания и существования, то, что ждёт на самом деле всех умерших, и ни Дуата, ни Полей Иа́ру нет, и жизнь наша – пустой поиск несуществующих истин, придуманных нами от нашего же страха перед смертью.
Тело Се́ти погибло. Сознание его угасло, и лишь какой-то последний кусочек рассудка, словно не желая исчезнуть, не поняв до конца сути смерти, цеплялся за свет. Какие-то несколько мыслей беспорядочно метались по этому живому уголку, пытаясь выстроиться в какую-то идею.
Он искал смысл бытия? Да вот же он – в том, чтобы умереть. Ведь жизнь, не имевшая конца, не имела бы и смысла, какой смысл что-то делать, если ты всегда это успеешь? Лишь ограниченность времени ставит перед нами выбор – делать одно или делать другое. И именно это делает всех людей столь различными и непохожими друг на друга…
Внезапно флюиды, порождавшие мысли фараона, замерли, словно окоченев, зажатые подступившей тьмой. И словно чудо, из морока и небытия возникла неожиданная мысль, последняя мысль старого царя, и в тот же неуловимый миг мрак окончательно поглотил разум Се́ти. Уже начавшее коченеть, остывающее тело наконец было свободно от высоких помыслов и стремлений некогда пребывавшего в нём сознания.
Что понял царь в свой последний миг? Какие тайны открылись ему?
Никому из живых познать этого не дано. Однако несомненно, что познанная Се́ти истина смогла утешить и успокоить старого фараона, и он понял, что всё же не зря прожил свою жизнь. Ибо когда слуги пришли почтить с утра своего больного владыку, на лице его, изборождённом в последние дни морщинами старости и невыносимой боли, застыла последняя улыбка.
И пусть никто не знает наверняка, что же именно постиг фараон перед смертью, фатальная прелесть любого сознательного бытия – это то, что когда-нибудь мы все приобщимся к этой тайне.
– … Антон, дай-ка мне Лёшу, – вдруг раздался в наушниках мягкий голос Саврасова.
Казанцев вздрогнул от неожиданности – внезапное желание директора Агентства поговорить с ним вряд ли могло сулить что-то хорошее. Мозг тут же услужливо подсунул целую плеяду мыслей о том, что случилось дома (с мамой, с дедом?..), но Алексей быстро их отогнал. Если и произошло бы что-то серьёзное, то Саврасов всё равно не стал сообщать об этом сейчас – во всяком случае, уж точно не до старта ребят.
– Я здесь, Сергей Борисович, – после секундной паузы отозвался Казанцев.
– Лёша, – задушевно начал шеф. – Вы же уже закончили установку на обшивке Алмазовского комплекса?
– В целом, закончили, – ответил Алексей. – Там ещё что-то по мелочи осталось, но это уже в штатном режиме доработаем, после разгона станции и спуска ребят на Землю.
– Заканчивайте всё сегодня, до спуска, – отрезал Саврасов. – Я правильно понимаю, что кроме тебя на станции никто с начинкой ЛИСа на справится?
Казанцев внутренне напрягся – слова шефа всё же звучали довольно тревожно, и было неясно, в чём заключается такая спешка.
– Вообще комплекс новый, мы же такие ещё сюда не забрасывали, – немного помедлив, осторожно сказал Казанцев. – Поэтому я и хотел лично убедиться, что установка и все первичные настройки будут выполнены корректно…
– Вот и настраивай, – согласился Саврасов. – Часов пять вам ведь хватит, наверное?
– Хватит, конечно, но для чего так торопиться? – Алексей умолк в ожидании ответа и услышал в наушниках тяжёлое дыхание своего шефа.
– Лёша, завтра утром полетишь вместе с ребятами, – ответил Саврасов. – А комплекс уже без тебя испытают.
– Как это, на Землю? – сердце Казанцева сделало несколько предательских прыжков в груди, надёжно спрятанной под многослойной гермооболочкой. – Я же должен быть по плану ещё четыре месяца на орбите!
– Опыты проведёт Глеб в одиночку, он и сам справится с лабораторией, если ты всё ему настроишь. А ты нам сейчас срочно нужен для другого дела, – тон шефа был категоричным, но тем не менее Алексей с удивлением уловил в его голосе какую-то неуверенность.
– Что-то случилось, Сергей Борисович? – всё-таки спросил Казанцев и нервно сглотнул.
– Не совсем, – уклончиво ответил Саврасов. – Всё в порядке, не переживай, просто тут некоторые обстоятельства изменились, и твоё участие гораздо предпочтительнее в совершенно другой миссии. Если ты, конечно, согласишься…
– Другой? – удивлённо спросил Алексей. За всё время его пребывания в отряде он не помнил случаев, чтобы кого-то вот так вот за здорово живёшь снимали с задания и возвращали до срока на Землю. Более того, что это вообще за миссия, которая организуется так внезапно, без какой-либо подготовки? – Вы имеете в виду, что планируется какой-то полёт?
– Да, – коротко сказал директор Агентства. – Я объясню позже, почему это всё так срочно и почему мы именно тебя возвращаем со станции. Предстоит совершенно нештатный полёт.
Казанцев на секунду задумался, вспоминая, какие системы ему доводилось отлаживать за последние несколько лет на тех или иных станциях и искусственных спутниках. Снова проблемы на «Антаресе»? Но там справился бы и ребёнок… Может, у французов опять проблемы на «Орионе»?
Штука хитрая, спору нет, и программу для этого радиотелескопа, способного различать компоненты атмосферы экзопланет, разрабатывали программисты пяти стран, но всё же вряд ли его отладка может требовать такой спешки.
– Надо лететь к точке Лагранжа? – осторожно поинтересовался он у Саврасова, решив, что, возможно, какая-то беда произошла с Джеймсом Вэббом, который находится ни много ни мало в полутора миллионах километров от Земли, и ему требуется срочный ремонт.
– Нет, Лёша, – ответил директор Агентства после секундной заминки. – Ещё дальше, во внутреннюю систему.
И поскольку Казанцев ничего не ответил, Саврасов продолжил:
– Лёша, возможно, что мы ошибаемся, но похоже, что «Афродита» объявилась.
На этот раз тишина в эфире продлилась не дольше десятой доли секунды.
– Я готов, Сергей Борисович, – ответил Казанцев.
Алексей добросовестно проверил работу лабораторного комплекса ЛИС-2 во всех режимах и остался доволен результатом.
– Глеб, ты тут смотри, – наставлял он напоследок биолога, – если система опять начнёт хандрить и показывать, что не может подключиться к термодатчикам, не паникуй, просто принудительно перезагружай весь комплекс, и всё нормально будет. Ну, а с режимами ты уже понял, ничего сложного нет, просто следи, чтобы настройки соответствовали твоим вводным.
– Да ладно, ладно, я понял, – кивал Глеб, щёлкая клавишами компьютера и переключаясь между окнами управления комплекса. ЛИС-2 был второй, усовершенствованной моделью космической лаборатории для проведения экспериментов по выращиванию растений в условиях повышенного радиоактивного фона и микрогравитации, которая предоставляла самые широкие возможности для проведения любых экспериментов. Программу для её управления разрабатывал Казанцев, и по первоначальному плану он должен был обеспечивать её нормальное функционирование (а также и всех прочих бортовых систем) в течение всего пребывания текущего экипажа на орбитальной станции.
– Окно на спуск меньше чем через семь часов, – подлетел к программисту Антон Дубов, командир станции. – Закругляйтесь уже, надо готовить «Родину» к полёту. А ты, Глеб, лучше запроси нам свежую сводку по прогнозу, а то опять непонятно что у ребят по посадке будет.
Указанием руководителя полёта экипаж был переформирован: Казанцев летел домой, а вместо него на орбите оставался астрофизик Колокольцев. Ему придётся ждать ещё две недели транспортника, который прибудет специально за ним, а заодно пополнит запасы на станции.
Экипажи собрались в центральном пролёте и зависли друг напротив друга.
– Я связался с ЦУПом и получил окончательные данные по посадке, – сказал командир станции. – Как только займёте ложементы, загрузите программу посадки и проведёте сверку всех цифр. Денис, жду доклада, и сразу после сверки запускай отсчёт.
Космонавты принялись жать друг другу руки.
– Ну, ну, полегче! – весело прикрикнул на товарищей Алексей, безуспешно пытаясь отстраниться от дружеских похлопываний по плечу.
– Мягкой посадки вам, ребята, – широко улыбнулся Дубов и крепко пожал руки каждому из возвращавшихся на землю космонавтов. Затем повернулся к программисту, и улыбка на его лице немного померкла.
– Осторожнее там, Алексей, – негромко сказал командир Казанцеву. – Кто знает, что там тогда произошло…
– Нормально всё будет, Антон, – кивнул командиру Алексей. – Прилетим, разберёмся что к чему, и обратно, домой.
Вопросов у всех членов экипажа станции было немало, но поднимать щекотливую тему никто не хотел. Повисла неловкая пауза; откашлявшись, Громов – пилот «Родины» – позвал экипаж занимать свои места в корабле.
– Глеб, только не как в прошлый раз, я прошу… – начал Колокольцев, но тут же подавился: Громов пихнул его кулаком в бок.
– Сидеть тихо, балласт, – скомандовал он и выдвинул из панели маневровые джойстики. Затем пилот отщёлкнул тумблерами управления, электропитания и жизнеобеспечения корабля.
– Проверил систему, порядок! – бодро крикнул он в микрофон, и тут же из динамика радиостанции раздался голос Дубова:
– Отлично. Связывайтесь с ЦУПом и ждите подтверждения. Потом можете отстыковываться.
Казанцев устало прикрыл глаза. «Родина», конечно, была просторным кораблём, но большую часть свободного пространства пришлось загрузить разными агрегатами разобранных модулей, которые необходимо было вернуть на Землю для ремонта или доработки. В голове вертелись мысли о предстоящей экспедиции, но сейчас Алексей даже не хотел напрягаться по этому поводу – всё равно никакой точной информации, кроме той, что вкратце успел пересказать ему Саврасов, у него пока что не было.
Пилот «Родины» хорошо знал своё дело, и Казанцев с Колокольцевым даже задремали в своих ложементах, пока Громов связывался с Землёй, получал новые вводные, направлял различные запросы и получал разрешения. Наконец, корабль отстыковался от станции, и Глеб включил систему солнечной ориентации.
– Так, просыпаемся, – пробормотал Громов, наблюдая через оптический коллиматор за линией земного горизонта. – Сейчас будем начинать торможение.
– Мы тут, – зевнул Колокольцев. Казанцев немного сместил скафандр и развернулся к иллюминатору.
– Корабль сориентирован, проверяю положение… – доложил в ЦУП пилот. Через несколько минут из микрофона донеслось подтверждение всех координат и пожелание удачной посадки.
– Даю отсчёт, – угрюмо пробормотал Глеб. – Десять, девять, восемь…
Реактивная струя хлестко ударила из сопла, тормозя космический корабль. Казанцеву уже неоднократно приходилось садиться, поэтому он просто продолжал смотреть в иллюминатор. Для астрофизика эта посадка была вторая по счёту, поэтому он инстинктивно вцепился в подлокотники и начал вертеть по сторонам головой.
– Подтверждаю отключение двигателя торможения, – доложил в ЦУП пилот, и программист почувствовал, как перегрузки вновь исчезли, зато корабль начало понемногу закручивать.
– Теперь держитесь, – откинулся в кресле Громов, – пару минут тошниловки – и мы дома.
«А для меня-то приключения ещё даже не начались», – подумалось Казанцеву. «Интересно, а с кем меня поставят? Хорошо бы, если с кем-нибудь из моего набора. Хотя много ли из них сейчас на Земле?..»
Корабль, мелко вибрируя, начал вхождение в атмосферу.
Собрание предполагалось провести в усечённом составе: основное совещание по «Афродите» прошло уже несколько дней назад, без участия космонавтов. Сегодняшнее же заседание было организовано по инициативе Саврасова именно с целью посвятить непосредственных участников экспедиции во все детали и ответить на их потенциальные вопросы.
А вопросов по поводу предстоящего полёта не могло не возникнуть.
По дороге в корпус Агентства Казанцев, решив немного развеяться и поехав на собственной машине, вспоминал и прокручивал в своей голове всё, что он слышал и помнил про «Афродиту».
Это была тёмная, мрачная и, пожалуй, самая таинственная страница в истории мировой космонавтики, упоминать вслух о которой в Агентстве уже много лет считалось дурным тоном.
К путешествиям к другим мирам человечество готовилось долго и упорно. Высадки на Луне почти столетней давности в счёт не шли: для полёта на Луну кораблям не приходилось покидать магнитосферу Земли, а сам полёт длился смехотворные несколько суток. Конструкторы понимали, что высадить человека на другую планету и вернуть его после этого обратно на Землю – задача, на порядки более трудная, чем полёт к нашему естественному спутнику.
Первый старт к Марсу был запланирован в НАСА на великое противостояние начала тридцатых, однако по ряду причин, связанных с финансированием и урезанием бюджета, старт каждые два года переносился и в итоге был окончательно отложен на неопределённый срок.
Параллельно с американскими разработками в российском космическом Агентстве полным ходом шла проработка концепции полёта к Венере.
Такой выбор был обусловлен рядом причин: во-первых, руководство Агентства (в то время его директором был ещё Виталий Григорян) обоснованно сомневалось, что наши конструкторы сумеют посадить человека на Марс раньше, чем американцы, а высаживаться вторыми в подобной ситуации было едва ли лучше, чем вовсе не высаживаться.
Венера же была планетой, обычно не рассматриваемой учёными как потенциально пригодная для высадки и какого-либо дальнейшего освоения, поэтому и шансы сделать высадку на неё первыми были значительно выше.
Кроме того, полёт к Венере имел ряд других несомненных плюсов. Относительная близость Солнца значительно облегчала вопрос питания электроэнергией корабля от солнечных батарей во время подобной экспедиции, да и орбита Венеры позволяла сократить длительность самого полёта сразу на целые месяцы, по сравнению с марсианской экспедицией.
Однако все эти плюсы с лихвой компенсировались агрессивностью венерианской атмосферы, плотность которой местами в сотню раз превышала земную. Гигантские температуры, способные расплавить свинец и олово, а также чрезвычайная кислотность среды делали практически невозможным посадку какого-либо аппарата на поверхность Венеры.
И тем не менее план по высадке человека на вторую по счёту от Солнца планету было решено реализовать.
Со старыми двигателями, на которых совершались высадки на Луну и пролёты к «Джеймсу Уэббу» и точкам Лагранжа, подобная миссия бы даже и не обсуждалась. Мощным скачком в ракетостроении стала разработка в одной из частных космических компаний принципиально нового ракетного топлива, обладавшего огромной скоростью расширения при сгорании. Параметры нового горючего не шли ни в какое сравнение со старенькими стандартными типами ЖРТ на основе керосина или гептила. Времена «Федераций» ушли в далёкое прошлое; инженеры конструкторских бюро Агентства разработали линейку новейших РД-750, способных развивать тягу, кратно превышающую мощность своих предшественников.
Вооружившись новыми движками, мировые космические организации впервые ощутили, что глубокий космос – во всяком случае, внутренняя система Солнца – становится реально доступной площадкой для работы не только автоматов, но и непосредственно человека.
Несколько лет ушло на разработку корабля, способного доставить венерианский посадочный модуль к планете, и ещё целое десятилетие – на разработку самого модуля. Подъём на орбиту и сборка частей корабля, получившего закономерное название «Афродита», занял почти год – после чего ещё больше года шла его погрузка, настройка всех бортовых систем и заправка горючим.
Трудно переоценить тщательность, с которой конструкторы КБ Агентства подошли к проработке посадочного модуля для высадки на Венеру. Десятки слоёв сверхпрочных сплавов и пластиков вперемешку с керамическими термоустойчивыми пластинами надёжно защищали небольшую жилую капсулу, рассчитанную для проживания двух человек. Однако даже все эти предосторожности не могли гарантировать полной безопасности пребывания «Голиафа» – таково было название посадочного модуля – на Венере. Согласно программе полёта, в случае удачной высадки модуля на планету он должен был покинуть её не позднее, чем через 12 часов. Это был предельный срок, который давали конструкторам планетологи и специалисты по венерианской тектонике. Дальнейшее пребывание посадочного модуля на поверхности Венеры грозило вплавить его в поверхность планеты, либо расплавить и повредить дюзы маршевых двигателей.
Первые несколько часов после посадки отводились космонавтам на изучение почвы, атмосферы и погодных условий, чтобы определить примерные сроки дальнейшего пребывания на планете, а также оценить возможность совершения вылазки. По поводу этого этапа венерианской миссии в Агентстве было немало споров: некоторые специалисты считали, что риск выхода человека на венерианскую поверхность неоправданно велик, другие, наоборот, полагали, что это и является единственно главной целью полёта, и в противном случае вообще нет смысла посещать данную планету. Не меньше споров разгоралось и по поводу того, как можно гарантированно защитить человека от гигантского атмосферного давления и воздействия температуры, превышающей четыреста пятьдесят градусов по Цельсию, да и можно ли вообще создать подобный костюм.
По итогам нескольких лет работы был создан прототип скафандра для работы на поверхности Венеры. Он напоминал несколько соединённых друг с другом гигантских консервных банок и лишь с определённой условностью позволял космонавту самостоятельно передвигаться. После ряда доработок, в том числе, оснащения скафандра ранцем со сжиженным азотом для циркулярного охлаждения, потенциальный космонавт получил возможность находиться в атмосфере Венеры примерно двенадцать-пятнадцать минут с относительно низким риском быть расплавленным в кислотных парах или раздавленным атмосферным давлением. За это время он должен был установить на поверхности радиоуправляемую портативную мини-лабораторию, по расширяющемуся концентрическому кругу обойти несколько раз посадочный модуль, с помощью небольшого электромеханического манипулятора взять образцы породы в контейнеры, закреплённые на скафандре, сфотографироваться на фоне посадочного модуля и вернуться на борт.
Отработанный скафандр космонавты должны были оставить в модуле и вернуть обратно на Землю в целях изучения воздействия на него венерианской атмосферы. После различных экспериментов, направленных, в основном, на изучение атмосферного строения Венеры, на дополнительной подъёмной ступени «Голиаф» должен был стартовать с планеты и состыковаться с «Афродитой». Затем корабль ещё несколько недель находился на высокой венерианской орбите, продолжая изучение планеты – в том числе, верхних слоёв её атмосферы. Далее в один из расчётных дней межпланетный корабль включал свою последнюю ступень и возвращался к Земле. По мере достижения им земной орбиты с ним должна была синхронизироваться космическая станция; космонавты переходят на неё и возвращаются на Землю уже на стандартной «Родине».
Расчётное время полёта было ровно в два раза меньше, чем запланированная НАСА марсианская экспедиция. Кроме того, НАСА собиралось отправить на Марс шесть человек; в Агентстве же подобное количество космонавтов считалось нецелесообразным, тем более, что «Родина» – прекрасный, надёжный, чрезвычайно маневренный и быстрый корабль – был рассчитан всего на троих космонавтов.
После того как миссия НАСА была в очередной раз бесславно отсрочена, конструкторы и инженеры, до этого момента потихоньку занимавшиеся подготовкой венерианского проекта, ощутили себя на коне. Руководство Агентства дало отмашку временно приостановить или свернуть прочие проекты, и все силы и средства были брошены на завершение «Афродиты».
Иностранной прессе почему-то очень нравилось называть первый межпланетный корабль «космическим крейсером», хотя по своей массе и объёму он ощутимо уступал даже древним космическим станциям, некогда работавшим на земной орбите, не говоря уж о китайской космической лаборатории.
Если основной целью полёта «Афродиты» было утверждение первенства страны в высадке человека на другую планету, то задачи у экипажа «Афродиты» были более приземлённые, конкретные.
В первую очередь, необходимо было оценить возможность и риски самой отправки человека в глубокий космос, проанализировать все этапы данного путешествия и дать итоговое заключение о возможности проведения дальнейших экспедиций к другим планетам.
Во-вторых, учёные Агентства рассчитывали наконец-то получить исчерпывающие сведения о составе всех слоёв венерианской атмосферы – а это был первый этап утопической, но оттого не менее грандиозной идеи о терраформировании Венеры – то есть превращения её во вторую Землю.
Сама идея была не нова, однако в двадцатом веке она ещё никем не рассматривалась всерьёз. Лишь спустя много десятилетий, когда Венера была изучена достаточно подробно, в лабораторных биокомплексах приступили к выведению особого грибка, способного существовать в узкой прослойке венерианской атмосферы. Её сверхвысокая плотность навела планетологов на мысль о создании специальных «дирижаблей», которые могли бы длительное время дрейфовать в высоких слоях и распространять споры грибков, непрерывно производимые на них в особых «фермах». Среднее время жизни каждой споры составляло бы от нескольких минут до нескольких часов, когда атмосферные потоки опустят её наконец в более низкие и плотные слои; в течение всего этого времени грибок бы непрерывно поглощал молекулы углекислоты, выделяя кислород.
Мнения учёных о выполнимости подобного проекта сильно разнились. Кроме того, даже те специалисты, кто соглашался, что распыление грибка в венерианской атмосфере способно со временем глобально изменить климат на поверхности планеты, предполагали, что какие-либо заметные изменения в масштабе планеты будут заметны лишь спустя тысячелетия.
Биологи, занимавшиеся выведением грибка, не соглашались с подобными оценками. По их мнению, при грамотном распространении пор по планете уже через несколько десятилетий плотные облака из углекислоты заметно рассосутся, что, в свою очередь, благотворно скажется на климате планеты и поспособствует снижению температуры.
Последнее слово, разумеется, было за планетологами, которые должны были оценить плотность верхнего слоя венерианской атмосферы, в котором температура и давление позволяли порам грибка вести активную жизнедеятельность. Учёные повторно изучали свои графики и схемы, проводили спектральные анализы, сканировали атмосферу, однако никакого окончательного заключения дать не могли.
По результатам нескольких совещаний руководство Агентства постановило: если удастся доказать, что венерианская атмосфера позволит существовать каждой отдельной поре в среднем хотя бы час – вопрос о терраформировании планеты будет переведён в практическую фазу. Согласно исследованиям, поглощение грибками ряда компонентов атмосферы Венеры и их выпадение на поверхность планеты в виде пепла вызовет как снижение парникового эффекта, так и существенное снижение атмосферного давления. С учётом того, что Венера – в отличие от того же Марса – имеет собственное магнитное поле, а также обладает ускорением свободного падения на поверхности почти таким же, как Земля, наша ближайшая соседка сразу же становилась очень перспективным вариантом для дальнейшего осваивания и колонизации.
Гравитация Венеры, правда, имела и обратную сторону: плавно спустить, а затем снова поднять на орбиту этой планеты посадочный модуль с двумя космонавтами для многих конструкторов представлялось почти невыполнимой задачей. На этом фоне высадка на Марс с его разряженной атмосферой и гравитацией, составлявшей всего треть от земной, выглядела куда проще.
«Голиаф» был прекрасно защищён от всех возможных видов воздействия – термических, химических, атмосферных. В частности, по этой причине во время полёта на Венеру все трое космонавтов должны были ночевать именно в спускаемом модуле, защищённом от радиации несколькими слоями толстых свинцовых обмоток. Также «Голиаф» планировалось использовать на случай внезапных солнечных вспышек, чтобы экипаж мог переждать мощные выбросы радиации в относительной безопасности.
Тем не менее, многие астрофизики крайне скептически относились вообще к идее покидания людьми магнитосферы Земли. Действительно, многочисленные лунные экспедиции показали, что радиационный фон на расстоянии даже около тысячи километров от Земли значительно превышает излучение, которому постоянно подвергаются космонавты орбитальных станций с более низкими орбитами.
Миссия «Афродиты» же предусматривала не только полное покидание земного магнитного поля, но и полёт в сторону Солнца – а значит, колоссальный рост гамма-излучения, которое будет непрерывно воздействовать на корабль и экипаж. Тем не менее, спецы из конструкторских бюро давали гарантию, что защитные слои «Голиафа» смогут с достаточной эффективностью сдерживать практически любое излучение, которому могут подвергнуться космонавты во время столь близкого пролёта у Солнца. С этим же расчётом, разумеется, строился и корпус «Афродиты», но по понятным причинам покрыть достаточным слоем свинца весь корпус огромного крейсера не представлялось возможным.
Наконец, «Афродита» была полностью укомплектована и в расчётный срок сошла с земной орбиты, взяв курс на вторую от Солнца планету. Через сутки корабль пересёк лунную орбиту, и человек впервые оказался так далеко от Земли.
Дни шли за днями, ЦУП напряжённо изучал отчёты участников экспедиции, медики с тревогой следили за непрерывно возрастающими показателями счётчиков радиации, однако полёт проходил в штатном режиме и точно согласно плану. Сразу после разгона, «Афродита» под острым углом направилась в венерианской орбите, уверенно пересекая миллион за миллионом километров космического пространства.
Когда до Венеры оставалось не больше трети пути, навигаторы в центре управления немного расслабились – миссия проходила без малейших накладок. ЦУП проводил последние вычисления и в очередной раз уточнял параметры движения Венеры, готовясь передать на «Афродиту» скорректированные данные для оптимального захода на орбиту планеты.
Внезапно на корабле стало происходить что-то непонятное. В один из дней связь с кораблём исчезла на много часов, хотя технически корабль продолжал работать на приём. Поначалу в ЦУПе не придавали этому большого значения – при высокой солнечной активности физики допускали вероятность проблем с прохождением радиосигнала на таких больших расстояниях. Однако радиомолчание затягивалось; текстовые сообщения «Афродитой» так же принимались, но никем не читались.
На связь корабль вышел почти через сутки, и командир «Афродиты», Александр Еремеев, передал сообщение, что ему пришлось отстранить пилота Голенева от управления кораблём и взять маневрирование на себя. Оператор центра связи не успел даже задать вопрос о том, что случилось на «Афродите», как связь вновь оборвалась – причём на этот раз уже окончательно.
Между тем, подходило время для передачи на корабль вводных для корректировки курса и выхода на высокую венерианскую орбиту. Агентство в экстренном порядке инициировало совещание, на котором был поднят вопрос о возможности продолжения миссии при подобных обстоятельствах. Директор Агентства настоял, что экипаж «Афродиты» надо в срочном порядке возвращать домой, и специалисты по орбитальной механике в спешке рассчитали гравитационный маневр вокруг Венеры.
Однако к тому времени было уже слишком поздно – принимать параметры нового курса на «Афродите» было некому. ЦУП попробовал было совершить манёвр в автоматическом режиме, однако «Афродита» больше не работала на приём. Когда же спецы из конструкторского бюро решили перевести корабль в пилотируемый режим и императивно взять контроль на себя, выяснилось, что доступ к «Афродите» заблокирован.
Подобная ситуация означала, что командир «Афродиты» распечатал пакет с секретными кодами управления и получил возможность управлять всеми узлами корабля напрямую, минуя ЦУП и центральный компьютер «Афродиты».
Радиопередатчики наперебой пытались достучаться до корабля, но космический крейсер упорно хранил молчание. Почти сразу же после получения тревожного сообщения от командира, по телеметрии удалось зафиксировать многократные сигналы о повороте корабля. Складывалось впечатление, что космонавты зачем-то пытались переориентировать корабль в пространстве.
Руководство Агентства в панике собирало каждодневные совещания, на которые приглашались физики, астрономы, врачи, психологи, космические инженеры и иные специалисты в самых различных областях науки. Вновь и вновь изучались показатели жизнедеятельности космонавтов, которые поступали на Землю до момента обрыва связи, и строились догадки о том, что могло случиться с космическим кораблём на подходе к орбите Венеры.
Весь мир, затаив дыхание, следил за новостями об «Афродите», которые ежедневно публиковало Агентство.
Последним штрихом в этой истории стало неожиданное получение сигнала об отстыковке «Голиафа». На тот момент точное положение «Афродиты» уже не фиксировалось, но по компьютерной симуляции и так было понятно, что корабль находится уже очень далеко от орбиты Венеры, и речи о высадке на планету быть не могло.
Григорян рвал и метал от ярости. Никто из занимавшихся подготовкой полёта отделов не собирался брать на себя ответственность за провал экспедиции, и все валили вину друг на друга. Заседания, проводимые под председательством руководителя Агентства, не приносили никакого результата, поскольку новой информации с «Афродиты» уже не поступало, а связь была безвозвратно утрачена.
Техники провели ряд тестов и установили, что передатчики на космическом корабле, судя по всему, выведены из строя. Если до этого кто-то ещё хранил иллюзорную надежду на возможность возвращения «Афродиты», то теперь стало ясно, что миссия окончательно провалена, а космонавты обречены на гибель.
Астрономы пытались какое-то время отследить «Афродиту» с помощью крупнейших телескопов, однако ни одна из попыток засечь космический корабль не увенчалась успехом – область поиска была уже слишком велика, а блеск корабля на фоне близкого к нему Солнца, слишком мал.
Около года шумиха вокруг первой межпланетной экспедиции не утихала. Всё новые и новые гипотезы о причинах катастрофы появлялись как грибы после дождя, однако ни одна из них не опиралась на хоть сколько-нибудь весомые доказательства. Иностранные космические организации принимали участие в научных симпозиумах, кто-то даже заикнулся о международной спасательной экспедиции, однако очень скоро тема «Афродиты» себя изжила. В первую очередь – просто потому, что те сведения о полёте к Венере, которые имелись, были чрезвычайно скудны и не несли в себе ничего интересного, а никакой новой достоверной информации о межпланетном корабле получено не было.
Мнения о дальнейшей судьбе «Афродиты» разделились. Специалисты по орбитальной механике считали, что без корректировки курса корабль должен был в скором времени упасть на Солнце. Некоторые склонялись к мысли, что раз курс корабля корректировался, космонавты могли дополнительно ускорять его в каком-либо направлении и вывести на гелиоцентрическую орбиту с огромным апогеем. Теоретически, «Афродита» двигалась с достаточной скоростью, чтобы при правильной траектории и вовсе покинуть Солнечную систему.
Если бы экипаж межпланетного корабля сгорел в атмосфере Венеры или изжарился под беспощадными гамма-лучами Солнца, гибель экспедиции была бы не менее трагична, но хотя бы понятна. В таком случае можно было бы проанализировать слабые места корабля, усовершенствовать радиационную защиту или системы компьютерного маневрирования.
Однако неизвестность пугала и парализовала научную мысль космических конструкторов. Большое количество долгосрочных межпланетных проектов отправилось на полку; в НАСА, откуда за миссией «Афродиты» следили особенно пристально, на марсианской программе поставили жирный крест.
Шли месяцы, годы, фантазия учёных и фантастов иссякала, и общественный интерес к «Афродите» понемногу угас. Агентство так и не рискнуло делать какое-либо окончательное заключение по поводу данного инцидента; ситуация с «Афродитой» осложнялась тем, что списать провал её миссии на чисто технические проблемы не представлялось возможным. Большая часть конструкторов считала, что космонавты, по непонятным причинам утратив связь с Землёй, предприняли какую-то авантюрную попытку починки корабля, с чем и была связана отстыковка посадочного модуля. После того как их попытки не увенчались успехом, корабль потерпел катастрофу, сгорев в атмосфере Венеры – либо же, стремительно теряя скорость, понемногу приближался к Солнцу и был разорван приливными силами нашего светила. Впрочем, кто-то допускал возможность того, что безжизненные остатки первого межпланетного крейсера до сих пор продолжают дрейфовать где-то в холодных и тёмных глубинах открытого космоса.
Саврасова Алексей встретил у входа в малый конференц-зал Агентства.
– Проходи, – крепко пожал руку глава Агентства космонавту. – Ты последний остался. Знаешь уже, что Дежнёв тоже тут?
– Да, он мне уже звонил, расспрашивал, – кивнул Казанцев. – Вы его тоже пока в подробности не вводили?
Шеф вздохнул.
– Да подробностей мы и сами толком не знаем. Так что и вам пока тоже голову забивать не стали. Ну, а утверждённый план полёта до вас двоих доведём уже сегодня.
– Двоих?..
Саврасов посмотрел на космонавта поверх очков:
– Было решено, что вас двоих будет вполне достаточно для этой миссии.
Тут разговор прервался – директор Агентства подошёл к небольшому овальному столу и начал представлять Алексея руководителям различных отделов. Большинство сотрудников Агентства Казанцев, по крайней мере, хотя бы помнил в лицо, но по роду своей службы ему редко приходилось напрямую общаться с техниками или, тем более, астрономами.
После взаимного обмена рукопожатиями Алексей занял место напротив импровизированного президиума, на котором председательствовал Воронов – главный конструктор Агентства. Рядом с ним сидели астроном Ларина, Драгомиров из техотдела и ещё какой-то незнакомый Казанцеву спец по орбитам.
Самое крайнее место на этом синедрионе занимал некий Касаткин – представляя его, Саврасов не назвал его должность, так что Алексею оставалось лишь гадать о причинах его участия в закрытом совещании.
И наконец, рядом с Казанцевым сидел Артём Дежнёв – Артём, с которым у него было налётано бог весть сколько часов совместных полётов, выходов и стыковок. Приветственно пихнув друга локтем, Дежнёв, не отрываясь, внимательно изучал лица руководителей отделов Агентства.
Сам Саврасов демонстративно занял место у самого края стола, кивком головы отдав бразды правления главному конструктору. В тот же момент Воронов прервал свою беседу с Драгомировым и повернулся к космонавтам:
– Я полагаю, что хоть и без подробностей, но всё же Сергей Борисович уже обозначил вам вкратце сложившуюся ситуацию. Информация имеет статус неподтверждённой и ещё не просочилась в прессу, но уже через несколько дней мировая общественность будет знать, что «Афродита», возможно, обнаружена. У нас было время приготовиться – но тем не менее чем меньше людей будет знать о предстоящем полёте на текущем этапе, тем лучше.
Если вкратце, то ситуация обстоит следующим образом…
Тут конструктор сделал небольшую паузу и скосил взгляд к каким-то бумагам, разложенным перед ним на столе. Казанцев, до этого момента со скучающим видом разглядывавший стоявший на столе макет космического корабля, заметно оживился и подался вперёд – было интересно послушать, как же удалось найти «Афродиту».
– Как вы знаете, в орбитальном контроле на постоянной основе регистрируются и отслеживаются все космические тела, которые удаётся засечь в Солнечной системе. Они каталогизируются, их орбиты вычисляются и постоянно корректируются, ведётся их полный учёт. С целью проведения более точного поиска мелких и плохо регистрируемых астероидов был сконструирован «Циолковский» – радиотелескоп, предназначенный именно для поиска мельчайших космических тел, в настоящее время работающий на лунной орбите.
Около десяти дней назад «Циолковский» передал в Агентство очередную порцию данных. Почти сразу же наши аналитики обратили внимание на необычное космическое тело с высочайшей степенью отражения видимого спектра – но при этом очень низкой массой, что-то около полутора сотен тонн. Для сравнения, средний астероид с таким блеском весил бы не меньше десятка тысяч тонн – и при этом был бы куда большего диаметра. Аналитики нашли угловой параллакс объекта и вычислили его траекторию, после чего провели спектральный анализ. Он-то и показал, что это никакая не порода… – Воронов на некоторое время замолчал, и Дежнёв тут же этим воспользовался:
– Если у нас есть параллакс, то значит, нам известно и точное расстояние до этого объекта?
Воронов кивнул:
– Двадцать два миллиона километров на момент регистрации. Сейчас предполагаемая «Афродита» нас догоняет, и край её орбиты находится внутри земной. Через некоторое время она вновь начнёт ускоряться и отдаляться от Солнца, уходя всё дальше вглубь Солнечной системы. Мы попробовали получить изображение с «Исаака», но объект на таком расстоянии очень плохо разрешается – не видно никаких деталей.
Казанцев прищурился:
– В «Джеймс Вэбб»-то, поди, станцию было бы видно гораздо лучше?..
Тут в диалог встрял доселе молчавший Саврасов:
– Мы не хотели привлекать к этому делу «НАСА», – нехотя признался он. – Да и потом, пока мы проводили все эти первичные вычисления, объект оказался уже очень близко к линии между нами и Солнцем – и, следовательно, стал практически невидим для оптических телескопов.
– Собственно, поэтому мы вас так и вызвали срочно, – хмуро добавил Воронов. – Сейчас объект находится в перигее орбиты, и у нас есть около месяца на то, чтобы добраться до него и вернуться на Землю. Дальше же скорость объекта начнёт очень быстро расти, и где-то через полгода он станет абсолютно недосягаем для нас.
– Хм, – задумчиво пробурчал Казанцев, переваривая услышанное. – Но какова вообще вероятность, что это – именно «Афродита»?
– Мы уверены, что засекли именно её, – подключился к разговору один из учёных. – На это указывают расчётное соотношение массы-объёма, степень блеска, спектральный отклик. Есть, правда, очень маленькая вероятность, что это какая-нибудь из последних ступеней американского «Суперджета», но та должна была упасть на Юпитер, да и по показателям средней плотности не очень похоже. Впрочем, надо быть готовым к любым неожиданностям.
– В особенности, если это действительно «Афродита», – кивнул Воронов. – Я думаю, нет необходимости напоминать обстоятельства её… исчезновения.
На несколько секунд в зале повисло молчание, которое прервал Саврасов:
– Старт состоится через неделю – позже, к сожалению, никак. Полетите на облегчённой модификации «Родины» с дополнительными разгонными блоками, после выхода на орбиту сразу же дадим вам точный курс, и вы почти целиком прожжёте ещё одну ступень. Дальше чуть больше трёх суток идёте по касательной к орбите объекта и включаете торможение. Сближаетесь до ста метров, проводите полномасштабную съёмку «Афродиты», после чего ожидаете дальнейших инструкций.
– Важно будет понять, насколько аварийное состояние у корабля, – добавил Воронов. – Таких прецедентов ещё не было, поэтому полагаться на автоматику «Афродиты» ни в коем случае нельзя. Если там будет работать хоть что-то – уже хорошо. Стыковку с кораблём проведёте в автоматическом режиме, если понадобится – дадите компьютеру параметры собственного вращения станции. Затем стабилизируете движение, попробуете сориентировать батареи и перейдёте через на станцию через шлюз. В скафандрах, разумеется…
– Долго на станции задерживаться нельзя, – перебил конструктора директор Агентства. – Быстро осмотрите все блоки, скопируете данные с борткомпьютеров – и обратно, на «Родину».
– Погодите, – недоуменно переглянувшись с Дежнёвым, спросил Казанцев. – Мы думали, целью нашего полёта является установление причин… ну, того, что случилось с «Афродитой»?..
– Нет, друзья, – покачал головой Саврасов. – Мы не можем допустить, чтобы вы долго находились на таком отдалении от Земли, а быстро вы с «Афродитой» всё равно не разберётесь. Основная ваша цель – доставить корабль на земную орбиту.
Казанцев, впечатлённый таким неожиданным поворотом, умолк, и инициативу перехватил Дежнёв:
– Но ведь у «Афродиты» гигантская масса?.. сколько времени у нас уйдёт на обратный путь?
Директор Агентства покивал, признавая довод космонавта:
– Да, ваша скорость упадёт примерно в шесть раз, и с учётом расстояния, на которое к тому времени сдвинется станция, вам предстоит около месяца перелёта.
– Хм-гм, – невразумительно проворчал Казанцев, сразу же вспомнив тесноту бытового отсека «Родины» и внешний санузел. И это ещё хорошо, что только вдвоём лететь…
– Разумеется, в случае, если обшивка «Афродиты» не повреждена и система жизнеобеспечения не успела выйти из строя, во время полёта вы сможете пользоваться также и объёмом главного шлюза станции. От посещений же внутренних узлов «Афродиты» вам придётся воздержаться; восстанавливать события, произошедшие на корабле, будем потом, когда все данные будут проанализированы, а до этого момента необходимо избегать любого контакта с жилыми отсеками корабля.
– Понятно, – задумчиво кивнул Дежнёв, – а что дальше?
– А дальше уже всё просто, – пожал плечами Воронов. – После разгона «Афродиты» отстрелите последнюю ступень и пойдёте прямо к пересечению с земной орбитой. Уже на подходе вас примет кто-нибудь на «Родине» и займётся стабилизацией орбиты «Афродиты», ну а вы на своём корабле в автоматическом режиме вернётесь на Землю.
– Если по общей концепции полёта вопросов нет, то я хотел бы сразу перейти к другой немаловажной части, – сказал Саврасов и поднялся со своего кресла. – Прошу вас выслушать очень внимательно то, что я вам сейчас скажу.
Космонавты синхронно повернулись к своему шефу: Саврасов не любил говорить попусту, и было интересно узнать, что же директор Агентства считал таким важным в предстоящей миссии.
– Вы знаете, что официального заключения о причинах неудачи миссии Агентство тогда так и не дало, – негромко начал Саврасов. – Журналистская версия с невообразимыми гамма-всплесками на Солнце и гибелью космонавтов от скоротечной лучевой болезни хороша только для досужих писак и диванных исследователей. Все датчики и сканеры «Афродиты» работали ещё несколько часов после того, как начались первые признаки грядущей катастрофы, но технические показатели оставались в пределах нормы. Мы сошлись на том, что погубил экспедицию именно человеческий фактор, но что же именно это было – массовое помешательство, какой-то конфликт или что-то ещё, чего мы даже не можем себе представить – установить так и не удалось.
Вы должны понимать, что никто ещё не был так далеко от Земли, как предстоит вам – вернее, никто ещё не возвращался из такого дальнего полёта, – тяжёлым взглядом посмотрел директор Агентства на Дежнёва и Казанцева.
– После лунных экспедиций люди несколько раз летали к точкам Лагранжа, расположенным в полутора миллионах километров от Земли, но ваша цель находится почти в двадцать раз дальше. Да, полёт продлится не слишком долго – около сорока дней, но вы должны быть предельно осторожными и внимательными в течение всей экспедиции. О любых, даже самых незначительных сбоях в работе систем корабля или собственных недомоганиях, необходимо немедленно докладывать в ЦУП.
Директор Агентства прошёлся вдоль стола и остановился рядом с космонавтами, собираясь с мыслями.
– Да, Артём, – кивнул он Дежнёву, – ты прав: ваша основная цель – разобраться с причинами катастрофы на «Афродите». Именно поэтому вам придётся идти на лишний риск, делая вылазку на корабль. Гораздо надёжнее было бы просто состыковаться с кораблём и доставить его к Земле, но вдруг по каким-то причинам нам не удастся вывести его на орбиту, или что-нибудь ещё пойдёт не так?.. Поэтому самое главное – изъять с корабля данные с центрального компьютера и бортжурналы. А «Афродита»… – к этому моменту Саврасов дошёл, наконец, обратно до своего кресла и занял своё место с краю от президиума. – А «Афродита», в конце концов, всего лишь большой кусок металла. Если она создаст хотя бы малейшую опасность для миссии, или, например, вас надо будет срочно эвакуировать на Землю – без малейших колебаний отстыковывайте эту громадину. Всё равно на ней уже никто летать не будет.
– И наконец, последнее, – поднял палец Саврасов, снова призывая космонавтов к вниманию. – Аналитики полагают, что экипаж «Афродиты» пытался вернуться на Землю с помощью посадочного модуля, однако потерпел неудачу. На самом деле, это маловероятно: «Голиаф» не предназначался для полётов в открытом космосе, и ребята отлично знали, что на нём им до земной орбиты не дотянуть. В любом случае, посадочных кресел в модуле всё равно было только два…
Шеф поднял взгляд на своих подопечных и закончил:
– Во всяком случае, лично я думаю, что по крайней мере одно тело вы на «Афродите» обнаружите. Будьте готовы и к этому. Никто не знает, что может произойти с человеческим телом после двух десятков лет в невесомости, повышенной радиации и невероятных перепадов температур – с учётом того, что контроль климата на корабле явно уже много лет как не функционирует, но воздушная среда с пониженной влажностью должна была сохраниться.
Подождав, не захочет ли директор Агентства добавить что-то ещё, Воронов раскрыл две лежавшие перед ним небольшие папки и обратился к Казанцеву с Дежнёвым:
– Очень вероятно, что для ориентации корабля, а также и для каких-либо других маневров будет необходимо прибегать к активации и ремонту отдельных узлов «Афродиты». Поэтому мы и выбрали именно вас в качестве оптимального экипажа: пилот, имеющий навык пилотирования больших станций, способный в случае необходимости брать управление кораблём на себя, и опытный техник-программист – знакомый, в том числе, со старыми схемами «Квантон» и программным обеспечением, которые как раз и стоят на «Афродите». Кроме того, мы специально позвали на сегодняшнюю встречу Анатолия Борисовича, чтобы он мог вас проконсультировать о конструктивных особенностях корабля.
Только тут Казанцев сообразил, что этот непонятный Касаткин, которого Саврасов представил ему только по имени-фамилии, и есть конструктор «Афродиты» – этим объясняется и его почтенный возраст, и то, что он уже не занимает никаких должностей в Агентстве.
Все повернулись к человеку, разработавшему первый в истории человечества межпланетный корабль. Казанцев не знал подробностей жизни полулегендарного конструктора, но было очевидно, что вряд ли его жизнь и карьера удачно сложились после всего, что случилось с его главным детищем.
– Позже мы обсудим с вами некоторые отличия электроники «Афродиты» от тех кораблей, на которых вы привыкли сегодня летать, – негромко начал Касаткин. – Сейчас я хотел бы сказать только одну вещь, которую говорил и двадцать лет назад: корабль абсолютно исправен. Мы не знаем, что случилось с экипажем, но моё мнение с тех пор не изменилось – автоматика совершенно ни при чём. Я уверен, что в случае успешной стыковки вы сможете воспользоваться системой жизнеобеспечения и циркуляции воздуха, установленной на «Афродите», как и любыми другими модулями…
Слушая тихий голос пожилого конструктора, явно не привыкшего выступать перед аудиторией, Казанцев подумал, что их полёт способен оправдать Касаткина в глазах его коллег и снять с него то клеймо, которое было на него наложено после исчезновения «Афродиты». Никто из руководства Агентства вслух не ругал Касаткина, и ни одно из проведённых разбирательств не установило признаков каких-либо недоработок с его стороны. Однако после того как инженеры и руководители различных отделов умыли руки и отошли в тень, всю волну критики, упрёков и открытой брани, обрушившейся непрерывным потоком от прессы и общественности на Агентство, принял на себя именно главный конструктор.
Завершил совещание Саврасов, в нескольких словах подытожив имеющиеся на текущий момент сведения об «Афродите», после чего призвал космонавтов хорошенько отдохнуть и с завтрашнего дня приступить к изучению конструкции межпланетного корабля. Все схемы, макеты, подробные чертежи и даже тренировочные модули были уже доставлены из архивов Агентства в тренировочный блок, и в ближайшие дни Алексею с Артёмом предстояло разобраться во всех тонкостях управления «Афродиты», выучить расположение всех блоков, панелей и систем на корабле, узнать его слабые стороны.
– Что думаешь об этом всём?
Всё время после совещания, пока космонавты прощались с директором Агентства и его коллегами, а затем спускались из конференц-зала в главный холл, Артём с Алексеем даже не смотрели друг на друга, но, выйдя на улицу, Казанцев сразу же повернулся к своему другу.
Дежнёв пожал плечами.
– Старик волнуется, – коротко сказал он, – ну, это ведь и понятно.
– Да я не о том, – перебил его Алексей. – Что вообще про наш полёт думаешь?
Артём пожевал губами и сплюнул на асфальт.
– Да чего тут думать, – негромко ответил он, – лететь надо. Там видно будет. По сути, миссия-то плёвая, выведение и сборка на орбите «Добрыни» была куда сложнее, а ведь втроём справились и всего за неделю, помнишь?
– Так это на орбите… – задумчиво возразил Казанцев. – В этом-то всё и дело. Наши премудрые руководы не разводили бы такой огород и таинственность вокруг полёта, если бы нам предстояло подняться до орбитальной станции, а не за семьдесят лунных орбит. Шутка ли!
– Это да, – согласился Дежнёв. – Я кстати даже успел уже побывать на нашем учебном комплексе, мы там завтра будем тренироваться арканить «Афродиту». И успели же натащить столько старого барахла из подвалов…
– Стало быть, у нас есть время до завтрашнего утра, – понимающе кивнул своему другу Алексей. – Напомни, сколько мы с тобой не виделись?..
Утром, когда петушиный крик из динамика телефона заставил Казанцева оторвать чугунную голову от подушки и вспоминать, как он оказался в незнакомой ему квартире, мысль отметить дружескую встречу уже не казалась Алексею такой удачной.
В комнату засунул голову Артём и широко зевнул.
– Саврасов вроде говорил нам до девяти подойти к начальнику комплекса, – сказал он, протирая глаза. – Шевелись, а то опоздаем.
– Не опоздаем, – вскочил Алексей. – Тут пять минут на машине, а позавтракаем потом, между занятиями.
Спустя восемь часов почти непрерывных лекций, когда головы космонавтов начали пухнуть от количества технических подробностей, касающихся «Афродиты», в учебный комплекс спустился директор Агентства и незаметно приблизился к Казанцеву и Дежнёву.
– Устали? – участливо посмотрел он на друзей.
– Грызём гранит, – лаконично ответил Артём.
Саврасов кивнул.
– Это правильно, никто не знает, что вам может понадобиться в полёте. Чем больше вы будете знать об «Афродите», тем выше шанс успеха всей миссии.
Директор Агентства прошёл немного вперёд и аккуратно опустился на скамейку рядом с Дежнёвым. Тот покосился на Саврасова, а затем так же незаметно перевёл взгляд на Алексея. Тот, не поворачивая головы, удивлённо пожал плечами, но сделал вид, что продолжает рассматривать свои тренировочные ботинки.
Некоторое время мужчины сидели молча. Наконец, директор Агентства слегка наклонил голову вбок и спросил:
– Думаю, вы ведь не успели вчера спросить всё, что хотели?
Артём задумался, а Казанцев тут же выпалил:
– На «Афродите» должно было оставаться неиспользованное горючее. Почему план миссии не предусматривает его использование для нашего возвращения?..
Саврасов покачал головой:
– Без крайней необходимости вы не будете использовать никакие из элементов «Афродиты» – в особенности, её двигатели. Чем меньше времени вы пробудете на ней – тем лучше. Во-первых, несмотря на все уверения Касаткина, первопричина катастрофы так и не была установлена… Впрочем, это даже не главное. Дело в том, что в случае запуска маршевых двигателей крейсера вам придётся маневрировать с помощью контрольного пульта «Афродиты», а никаких гарантий, что процессор, гироскопы и вообще все системы контроля и управления до сих пор нормально функционируют, нет. Да и потом, наши химики считают, что за два с лишним десятилетия составляющие топлива уже вполне могли начать распадаться.
– Понятно, – безучастно ответил Казанцев.
Тут Саврасов наконец-то повернулся к космонавтам.
– Как вы вообще оцениваете значение своего полёта?
Вопрос был задан с обычной, свойственной директору Агентства мягкой интонацией, но Казанцеву хорошо была известна манера общения своего шефа. Скосив взгляд на большое и грузное лицо Саврасова, Алексей отчётливо увидел, что тот пребывает в необычайном волнении.
Недомолвки и секреты были чужды в отряде – Сергей Борисович всегда относился к космонавтам, как к собственным детям, и любой знал, что кто-кто, а шеф всегда готов тебя выслушать в любое время, помочь советом или делом.
Именно поэтому подобное поведение директора Агентства показалось Алексею по меньшей мере странным.
– Мы должны понять, что случилось с «Афродитой» – прищурившись, медленно ответил на вопрос Саврасова Артём.
– Нет, – покачал головой директор Агентства.
– Вернуть крейсер к Земле, – пожал плечами Казанцев. – И попутно решить вопрос о возможности межпланетных путешествий для человека.
Саврасов несколько раз помотал головой.
– Это всё косвенные, второстепенные задачи, – проговорил он. – На самом деле, от вас требуется только одно – просто вернуться.
Казанцев и Артём незаметно переглянулись, а шеф продолжал:
– Да, вернуться – здоровыми и желательно на исправном корабле. И чёрт с ней, с «Афродитой» и даже с её так называемой загадкой… – устало закончил Саврасов. – Вы хоть понимаете, что сейчас полёты в космос – настоящий космос – висят на волоске? За последние два десятилетия человек лишь несколько раз покидал термосферу, и всего лишь один раз НАСА предприняло миссию к первой точке Лагранжа? Черт возьми, речь уже даже не идёт о других планетах – мы и на Луну вернуться боимся!
К концу своей речи директор Агентства заметно разгорячился и резко замолчал, не желая ещё больше раздражаться. Немного помолчав, Казанцев заметил:
– Но ведь мы проводим глубокую разведку Солнечной системы. Благодаря зондам и телескопам, запущенным людьми в течение последних тридцати лет, мы знаем практически всё обо всех объектах крупнее одного километра в поперечнике в пределах облака Оорта.
– Да, но это всё обычные, эмпирические сведения, – хмуро заметил Саврасов. – Всё время своего существования человечество накапливает багаж таких, в общем-то, достаточно бесполезных знаний. Нам надо заставить работать теорию на себя – мёртвый груз фактов о кометах, астероидах и планетоидах Солнечной системы малоприменим в нашей повседневности.
После небольшой паузы Саврасов продолжил уже более спокойным тоном:
– На последней совместной конференции мы приватным образом обсуждали с НАСА перспективы совместных межпланетных полётов. После «Афродиты» американцы тоже присели на одно место и самостоятельную программу уже проводить не хотят – ну, правда, там им ещё демократы хвост накрутили, в очередной раз урезав бюджет.
– Так значит, всё же планируется миссия на Марс? – взволнованно переспросил Дежнёв.
Саврасов усмехнулся:
– Да, во всяком случае, такая возможность нами обсуждалась. У американцев есть практически готовые корабли и посадочные модули – к тому моменту, когда марсианская программа была окончательно заморожена, НАСА уже готовились к окончательной сборке, так что комплектующие до сих пор хранятся где-то в их ангарах. На проверку всех систем, перепрограммирование, доработку и сборку корабля уйдёт не более одного года. Мы, в свою очередь, можем заменить их устаревшие двигатели на наши новые разработки с «Горгоны», а также обеспечить подъём корабля на орбиту на наших сверхтяжёлых носителях.
С этой точки зрения, полёт к Марсу можно было бы осуществить с минимальными финансовыми, сырьевыми и временными затратами – по сути, ничего нового изобретать вообще нет необходимости, можно брать уже готовые детали.
Но даже при всей своей заманчивости на сегодняшний день такой полёт всё равно невозможен… – протянул Саврасов.
– … До тех пор, пока мы не слетаем в глубокий космос и не вернёмся обратно, – задумчиво продолжил Казанцев. – Верно?
– В общих чертах, – медленно кивнул шеф Агентства. – Я даже не рассчитываю, что вам удастся – во всяком случае, достаточно оперативно – разобраться в произошедшей катастрофе. Но большим успехом будет даже просто ваше благополучное возвращение на Землю. Далеко не все разделяют моё мнение о том, что провал «Афродиты» – это частность, совершенно невероятная и нелепая случайность, но отнюдь не закономерность. Очень многие, даже весьма опытные, учёные крайне скептически относятся к идее межпланетных путешествий человека и не считают возможным длительное поддержание жизнедеятельности человека вне земного магнитного поля.
На этот раз все трое мужчин погрузились в молчание. Саврасов с бесстрастным лицом продолжал смотреть на пол, а Казанцев пытался представить, что должны были чувствовать космонавты, медленно сходящие с ума от голода и безысходности на борту нерабочего космического корабля, удаляющегося с каждой секундой на десятки километров всё дальше от Земли.
– Нам пора, – коротко сказал Дежнёв другу, и Алексей молча кивнул.
Синхронно поднявшись со скамейки, космонавты повернулись к своему шефу.
– До встречи, – коротко скользнув взглядом по лицам Казанцева и Дежнёва, директор Агентства грузно встал на ноги и медленно зашагал к выходу из комплекса.
– И что ты об этом всём скажешь? – риторически пробормотал Казанцев.
– Неужели Агентство что-то скрывает от нас? – Артём повернулся к нему. – Тебе не кажется, что наш старик всё время хочет что-то нам сказать, но никак не может на это решиться?
– Ты и правда думаешь, что Саврасов знает об обстоятельствах катастрофы больше, чем говорит? – Казанцев остановился и удивлённо посмотрел на друга.
– А чёрт их знает… – устало вздохнул Дежнёв. – Ладно, пошли лучше проработаем ещё раз стыковку.
Старт был назначен на поздний вечер – поэтому в этот день тренировок уже не было, и Дежнёв с Казанцевым смогли наконец-то выспаться.
– Чувствуешь себя готовым к космическим победам? – спросил друга Артём, набивая рот гречкой.
– Главное, чтобы корабли удалось синхронизировать, – задумчиво проговорил Казанцев. – Я очень сомневаюсь, что «Афродита» даст нам отклик на радары и позволит провести автоматическую стыковку.
– Ерунда, – беспечно махнул рукой Дежнёв и потянулся. – Ты же не забыл, кто пилот? С такими компьютерами и системами лазерной корректировки, как на «Родине», мы могли бы при желании пристыковаться даже к консервной банке.
– Да в тебе я и не сомневаюсь… – пожал плечами Казанцев, после чего прошёлся по выделенной им с Артёмом квартире и прилёг на диван.
На территорию стартового комплекса они прилетели вчера. Алексею было просто: дома и так знали, что у него совсем скоро новый полёт, так что он просто заскочил накануне к матери, пожал на прощание руку её отцу и с лёгким сердцем отправился в аэропорт.
Дежнёву было сложнее: Алексей хорошо знал Женьку, жену его друга, и представлял, что она ему могла устроить за срыв запланированного отпуска. Тому чудом удалось спастись от неё, и последние две недели он жил вместе с Казанцевым при учебном корпусе, лишь изредка забегая домой. В день вылета на космодром Дежнёв появился в общем зале за десять минут до объявления посадки, и его помятый вид и мешки под глазами красноречиво говорили о том, как происходило расставание с семьёй.
Квартира, где космонавтам суждено было провести половину ночи и половину дня, чтобы в одиннадцать часов вечера по местному времени отправиться на стартовую площадку, находилась в общем жилом комплексе космодрома. Иногда космонавты заезжали сюда заранее, подолгу сидели на карантине и сразу несколько групп могли пересекаться друг с другом. Однако сейчас комплекс был пуст, в ближайший месяц запланированных полётов не было, так что Артём с Алексеем маялись от тоски и с нетерпением ждали последнего медосмотра, после чего им уже предстояло отправиться на пункт переодевания и готовиться к выходу на бетонное полотно космодрома.
В дверь их «номера», как любил выражаться Дежнёв, постучали. Алексей удивлённо повернулся в сторону прихожей: все напутственные слова уже были сказаны, а последний инструктаж им передаст по радиосвязи Саврасов уже перед самым полётом.
Артём открыл дверь и невольно отступил назад. За ним, грузно ступая, в прихожую вошёл главный конструктор Агентства.
Воронов приветственно улыбнулся, но было видно, что для его визита есть какие-то более весомые причины, чем просто желание пожелать удачи.
После взаимных приветствий, когда Дежнёв пригласил конструктора пройти в общую комнату (совмещавшую функции кухни и гостиной), конструктор опустился на широкий диван и, не говоря ни слова, достал из кармана небольшой бумажный конверт.
– Мы отрабатывали вариант, что вы будете заново перегружать компьютеры на «Афродите», – начал Воронов. – Для этого у вас есть и необходимые коды безопасности, и программное обеспечение. При необходимости будете полностью перепрограммировать систему и самостоятельно контролировать все бортовые системы – если вам вдруг понадобится делать действия, которые не одобрит центральный процессор.
Конструктор сделал паузу, после чего протянул зажатый в руке бумажный конверт Дежнёву.
– Здесь – те же самые коды и системные команды, но от «Родины», – проговорил Воронов.
Артём взял конверт и медленно кивнул.
– Скажу честно, – помедлив, сказал конструктор, – я был против того, чтобы давать вам их – с учётом того, что произошло на «Афродите». Но Саврасов настоял – он считает, что вам может потребоваться брать на себя полный контроль по управлению кораблём, а вариант с дистанционным контролем из ЦУПа на таких расстояниях не слишком-то надёжен. Задержка по времени будет около двух минут, да и гарантировать непрерывную и качественную связь на таком большом расстоянии мы тоже не можем. Наш шеф считает, что вам может быть необходимо оперативно решать какие-то задачи, в том числе – при отсутствии постоянной двусторонней связи.
– Мы не подведём вас, Андрей Анатольевич, – сказал Казанцев. – Я очень хорошо знаю системы, которые стоят и на «Родине», и на «Афродите», и уверен, что коды нам не понадобятся.
– Надеюсь на вас, – вздохнул конструктор и слегка развёл руками. – Стало быть, до вечера…
Воронов медленно поднялся, но уходить не торопился.
– Скажите… – воспользовавшись тем, что конструктор пока не уходит, повернулся к нему Дежнёв. – После того, как командир «Афродиты» связался с ЦУПом… сеансов связи с кораблём больше не было?
Воронов удивлённо вскинул брови.
– Нет, – покачал он головой. – Конечно же, нет, вы ведь сами изучали подробный отчёт об экспедиции. А с чего вы вдруг о таком подумали? – посмотрел конструктор на космонавтов.
– Да просто, – почесал голову пилот и сделал безразличное лицо. – Подумалось…
Воронов пристально посмотрел на Артёма, но ничего не ответил и вышел.
В полной тишине Дежнёв с Казанцевым повернулись друг к другу.
– Ты всерьёз думаешь… – еле слышно пробормотал Алексей и замолчал на полуслове.
– Да ну, нет, – смущённо помотал головой пилот. – Это я так… Просто, подумалось. А то Саврасов тоже начал туман наводить, и все эти тайны… Если бы у Агентства была информация о том, что на борту кто-то ещё жив, мы бы тоже уже знали об этом. И вообще, невозможно это всё…
Космонавты немного помолчали. Дежнёв повертел в руках конверт, полученный от Воронова, и посмотрел на товарища:
– Думаешь, поэтому Саврасов так мялся, когда разговаривал с нами? Или это он в последний момент так передумал вдруг?
– Кто его знает, – устало махнул рукой Артём. – Конечно, Агентство страхуется на все возможные случаи. Впрочем, сценарий с наступлением у нас с тобой безумия мы на тренажёрах не отрабатывали…
– Нет, – улыбнулся Алексей. – Не отрабатывали.
После сотни полётов на симуляторе – во время которых неизменно случались какие-то поломки и накладки – настоящий старт и выход на орбиту показался Казанцеву обыденным и скучным. Самым утомительным, как и всегда, было двухчасовое ожидание в ложементах (Казанцев даже вздремнул), пока каждая из систем корабля проходила последние проверки.
Затем – четыреста с копейками секунд до орбиты, полминуты невесомости, пока Дежнёв контролировал автоматический поворот «Родины» по траектории к «Афродите», ускорение (вся разгонная ступень была сожжена за минуту) – и вот уже корабль, вырвавшись из поля земного притяжения, стремительно летит к Солнцу.
– Ну всё, теперь ждём, – зевнул Артём, исполнявший обязанности пилота корабля, и отстегнул ремни. – Пара дней – и мы у цели.
«Родина» была сориентирована относительно Солнца, и в коллиматор виднелось вращающееся электронное изображение нашего светила. Во избежание чрезмерного перегрева обшивки корабля по одной стороне, Дежнёв придал «Родине» небольшое вращение, однако для сидевших внутри космонавтов оно было совсем незаметным.
Итоговая скорость корабля оказалась даже немного выше расчётной – сказывалось то, что техники перестраховывались с объёмами горючего, да и загрузка у корабля была минимальной. Если бы не радиационные защитные щиты – на их установке настоял главный конструктор – то корабль мог бы развить почти сотню километров в секунду.
После прохождения первой точки Лагранжа экипаж передал полный отчёт о работе бортовых систем «Родины», собственном самочувствии, а также выслал результаты масштабного психологического теста, который должен был выявить малейшие отклонения в психическом здоровье космонавтов.
– Интересно, а что будет делать ЦУП, если я, например, утвердительно отвечу на вопрос, мучает ли меня в последнее время ночной энурез, – задумчиво проговорил Дежнёв. – Не высадят же меня, верно?
– Можешь проверить, – пробормотал Казанцев, безостановочно щёлкая компьютерной мышкой. – А что, полечу дальше один…
– Не верю я во все эти тесты, – поморщился Дежнёв, а затем покосился на друга. – Слушай, ну хватит уже щёлкать! Чего ты там всё время делаешь?
– Не мешай, – ответил Алексей. – Я поставил себе на ноутбук коммандер для управления такой же системой, как на «Афродите». Вот, понемногу осваиваю. Архитектура у программы, конечно, очень древняя и непривычная, но весь функционал очень похож на современные.
– И зачем нам это? – апатично спросил Артём.
– Ну, надо будет нам, например, развернуть вручную электробатареи на корабле, – задумчиво ответил Казанцев – Вот с помощью пульта и будем манипулировать. Или, например, застрянем…
– Ладно, понятно, – отмахнулся от него Дежнёв. – Не представляю, как ещё месяц обратной дороги вытерпеть тут в пяти кубах пространства рядом с таким умником, как ты.
– Слетай в бытовой отсек, проверь электронику, – предложил ему Артём, не отрываясь от ноутбука.
Пилот только вздохнул и обратно пристегнулся к креслу.
– Лучше ещё посплю, – проворчал он. – Разбудишь, когда подойдёт время сеанса.
Чем ближе было расчётное время торможения, тем больше нервничали операторы и техники ЦУПа, чуть ли не ежеминутно требуя отчётов о состоянии систем гироскопов, звёздной ориентации, а также уровне солнечной радиации.
Наконец, Дежнёв не выдержал и на прямой линии сказал Саврасову, что перед сближением и стыковкой с «Афродитой» им нужно хотя бы пару часов отдыха.
Директор Агентства попросил техников с медиками временно отстать от космонавтов и разрешить им немного поспать.
До «Афродиты» оставалось меньше миллиона километров.
– … Она это, Сергей Борисович, – убеждённо заявил пилот «Родины», вглядываясь в коллиматор.
– Да дай, дай ты уже мне посмотреть, – пихал его в бок Алексей и, как только Дежнёв наконец отодвинулся в сторону, надолго прильнул к оптическому глазку.
– Изображение получили, – раздался голос кого-то из техников. – Ждём обработку.
Прямо посреди мутноватого прицела, расчерченного градусной сеткой по вертикали и горизонтали, Казанцев увидел подрагивающее изображение какой-то небольшой белой сигары, зависшей в кромешной тьме.
На таком расстоянии оптика «Родины» не позволяла различить какие-либо детали корабля, но сам контур ярко освещённой «Афродиты» на фоне бездонной черноты космоса был виден очень отчётливо.
– Так, – произнёс Воронов, назначенный шефом Агентства руководителем полёта. – Приступайте к переориентации корабля и начинайте торможение.
Дежнёв проверил просчитанные бортовым компьютером координаты и дал команду на разворот «Родины». Теперь космонавтам предстояло погасить огромную скорость, которую они развили при старте, и уже с помощью маневровых двигателей медленно сблизиться с «Афродитой».
– Пуск через три, две, одну…
Казанцев привычно утонул в кресле, ощущая, как дрожит корпус их корабля. Перегрузки стремительно росли – сказывалась избыточная мощность движков разгонной ступени, не рассчитанных на «Родину».
Наконец, Алексей почувствовал, как тяга двигателей стала понемногу снижаться, и его тело снова приподнимается из кресла.
… – Выключение!
Алексея слегка тряхнуло, после чего снова всё стихло. Программист придвинулся к мониторам:
– Система подтверждает готовность к сближению. Развернёшь?
– Ага… – Дежнёв несколько раз качнул джойстик маневровых двигателей, и «Родина» медленно стала поворачиваться вокруг своей оси.
– По радару нам ещё около двух километров, – пробормотал пилот, просматривая телеметрические данные. – Сейчас немного поддам газу, а ты контролируй смещение…
– Принял, – кивнул Алексей, продолжая наблюдать за координатной сеткой на экранах.
Дежнёв наклонил маневровые джойстики вперёд. Мягко качнувшись, космический корабль поплыл через космическое пространство, медленно набирая скорость.
– Три с половиной метра в секунду, – сказал Казанцев, и Артём отпустил джойстики.
– Нужна корректировка?..
– Пока нормально, – ответил Алексей, – главное, не уплыть вверх или вниз, ну а по рысканью мы, если что, и в последний момент можем подправить траекторию.
В наушниках зашумел голос Огнёва, конструктора технического блока Агентства:
– Есть сведения по вращению корабля?..
Пилот «Родины» несколько секунд молчал, вглядываясь в окуляры, после чего ответил:
– Видимое вращение у объекта отсутствует. Во всяком случае, относительно нас «Афродита», судя по всему, практически неподвижна.
Казанцев зачарованно смотрел, как навстречу «Родине» из тьмы медленно выступают части корпуса космического крейсера. Мелькнули на солнце тоненькие линии раскинутых солнечных батарей, показались стыковочные узлы сверхпрочной обшивки.
– Торможу, – негромко произнёс Дежнёв, снова взявшись за джойстики. «Афродита» неподвижно зависла перед взором космонавтов, молча разглядывавших ярко освещённую солнечными лучами половину корабля.
– Представляешь, и она вот так вот уже больше двадцати лет висит в пустоте, – задумчиво проговорил Казанцев. – Призрак. Летучий голландец…
– Начинаем фокусировку и фотографирование, – передал Дежнёв и запустил программу управления съёмочной аппаратурой, после чего отстегнул ремни.
– Неужели это и есть она… – прилипнув носом к иллюминатору, пилот всматривался в яркую поверхность космического корабля. С такого расстояния уже различались небольшие отверстия мутных иллюминаторов «Афродиты»; по огромным солнечным панелям, медленно поворачивающимся в пространстве вместе с корпусом самого корабля, гуляли тусклые солнечные блики.
– Как думаешь, долго нам так перед ней торчать придётся? – придвинулся к нему Алексей.
– Ну, сначала ЦУП получит все фотографии, рассмотрит их, проанализирует, потом ещё проведёт какое-нибудь собрание…
– Как будто стоило сюда лететь с тем, чтобы на расстоянии ста метров от «Афродиты» вдруг решить, что это слишком рискованно, развернуться и улететь обратно, – проворчал программист. – Ладно, в любом случае, ждать нам, видимо, придётся долго. – С этими словами Казанцев отстегнул ремни и, цепляясь на поручни, выбрался из кресла.
– Ты куда? – повернулся к товарищу пилот «Родины».
– Есть предложение перекусить это дело, – донёсся приглушённый голос Алексея из бытового отсека. Через небольшой люк к Дежнёву медленно выплыл сначала шлем Казанцева, а затем завёрнутый в фольгу набор питания.
– А если нас будут вызывать? – с сомнением спросил пилот, провожая взглядом проплывающий мимо бутерброд.
В люке показалась голова Казанцева.
– Да ну их к чёрту! Включи громкую связь, не пропустим.
К тому времени, когда космонавты завершили свой скромный обед, компьютер закончил сложение и обработку сделанных фотоснимков. Казанцев отобрал наиболее удачные кадры, сделанные с разным увеличением и экспозицией, после чего сжал их и поставил на передачу в центр управления.
– С нашей скоростью передачи придётся ждать почти час до завершения загрузки, – озадаченно заключил программист. – Это ещё при том, что снимки сильно сжаты, чтобы избежать потерь – мы же почти в двух световых минутах от Земли.
Только к вечеру (на борту корабля отсчёт вёлся по московскому времени) ЦУП наконец-то вышел на связь. Поскольку временнбя задержка была уже очень значительной – между фразами приходилось ждать около трёх минут – для общения использовали не прямую связь, а сразу записывали одно большое сообщение со всей необходимой для передачи информацией.
Дежнёв прослушал сообщение из центра управления полётами дважды, одновременно застёгивая скобы половинок скафандра.
– Занимаем места, – негромко скомандовал Артём, пристёгиваясь.
– Что говорят? – спросил Казанцев.
– Воронов передаёт, что видимых изменений с кораблём за это годы не произошло. Никаких повреждений или ненормальных отклонений на фотографиях не видно, кроме разве что сильного загрязнения иллюминаторов и панелей солнечных батарей… В общем, на стыковку дают добро. Сейчас сблизимся – а рядом со стыковочным узлом попробуем включить автоматику, по маячкам. Если «Афродита» не откликнется – продолжу сближение вручную, а ты будь готов меня, если что, корректировать. После стыковки – как отрабатывали…
«Родина» небольшими рывками стала приближаться к мёртвому космическому крейсеру. Дежнёв старался держать корабль максимально прямо, не выпуская стыковочный блок «Афродиты» из перекрестья оптического коллиматора, и не придавал «Родине» слишком большого ускорения.
– Не смещаемся? – процедил пилот сквозь зубы, когда радар показал меньше десяти метров до контакта с кораблём.
– Прямо ведёшь. – Казанцев следил за сближением сразу по нескольким мониторам. – Сейчас дам команду «Афродите».
Раздался негромкий писк, после чего индикаторы на панели стыковки загорелись красным.
– А ты думал, всё так просто будет? – усмехнулся Дежнёв. – Фиг тебе. Сейчас ещё поближе подрулим, будь готов…
Казанцев тоже не особо рассчитывал, что радары «Родины» смогут сориентироваться на стыковочный шлюз межпланетного корабля и самостоятельно подвести её к «Афродите», но всё же испытал разочарование. Похоже, на этом корабле и правда все системы давным-давно вышли из строя.
– Метр, – предупредил товарища Артём и начал плавно тормозить корабль. Датчики сближения показали минимальное значение, но контакта пока ещё не произошло.
– Ты полностью остановил? – вопросительно повернулся к пилоту Алексей. Дежнёв бросил взгляд на монитор:
– Минимальная скорость… сейчас будет касание.
На несколько секунд повисла тишина, и вдруг из бытового отсека донёсся какой-то скрежет. Корабль завибрировал, как будто кто-то провёл по обшивке молотком, после чего индикаторы стыковки загорелись зелёным. Казанцев тут же нажал на стыковочные тумблеры и почувствовал, как вакуумные системы стягивают два корабля в одно целое.
– Готово. – Дежнёв отпустил джойстики и только теперь посмотрел на показатели борткомпьютера. – Как там?
– Вроде, в норме всё. – Казанцев по поручням выбрался из командного отсека и завис перед люком.
– Полная стыковка, – доложил он и постучал по металлу.
– Я передал на Землю об успешной стыковке с «Афродитой», – пилот по пояс завис в проёме между командным и бытовым отсеком, откинув колпак скафандра и вытер лицо перчаткой.
Ответ пришёл минут через десять. ЦУП давал добро на проведение вылазки на «Афродиту» и предупреждал о необходимости оперативного забора и анализа проб с корабля-призрака.
– Значит, так. – Дежнёв подлетел к Алексею и зацепился одной рукой за торчащую из стенки раму. – Я задраиваюсь в командном отсеке и слежу за тобой. Ты понижаешь давление, после чего открываешь люк. Сразу не иди, подожди хотя бы немного, осмотрись – на станции явно кромешная темнота, а иллюминаторы совсем крошечные.
– Да тренировались же столько, я там с закрытыми глазами прекрасно ориентируюсь, – проворчал Казанцев и, включив светодиодные фонарики по обеим сторонам шлема, занял позицию у стыковочного узла.
Пилот с размаху захлопнул люк. Зашумели винты, затем всё стихло, и в бытовом отсеке наступила полная тишина.
– Можешь приступать, – раздался в наушниках голос Артёма. Алексей взялся за фиксирующий механизм и с силой провернул ворот.
Рычаг на удивление легко провернулся, и космонавт навалился на люк.
– Давай подниму давление в отсеке, – предложил пилот. – Мы же не знаем, что там с воздухом на корабле, может быть, получится просто продавить люк внутрь, если там была разгерметизация…?
– Погоди, – пропыхтел в микрофон Казанцев, пытаясь и так и этак упереться в стенку отсека. – Сейчас, если не получится, попробую простучать края…
Наконец, программисту удалось зафиксировать ботинок на скобе и привалиться спиной к люку. Сначала Алексей подумал, что люк переклинило слишком сильно и открыть его не удастся, но внезапно он почувствовал, что металл подаётся назад, и космонавт по инерции влетел в проём.
– Люк открыт, – сообщил Казанцев, повиснув на рычаге фиксатора, после чего вернул его в исходное положение и развернулся.
За десятилетия, проведённые космическим кораблём в космическом вакууме, люк «Афродиты» запросто могло намертво приварить к обшивке, и в таком случае космонавтам пришлось бы проникать на корабль через открытый космос, путём отстрела аварийного люка. На Земле они отрабатывали и этот вариант, но по понятным причинам он считался крайне нежелательным.
– Ну, что там? – нетерпеливо спросил пилот.
– Плохо видно, – отозвался Алексей и осторожно пролетел по длинному отсеку корабля. – Сейчас, попробую проверить электропитание…
По пыльной поверхности отсека заметались блики фонарей. Светодиоды вырывали из тьмы пульты управления, кислородные баллоны, кабели; словно гигантский распустивший щупальца кальмар, неподвижно висели в невесомости отстёгнутые кем-то крепёжные ремни.
Среди причудливых теней в воздух взвились тысячи пылинок, покрывавших густым слоем пол, стены и потолок межпланетного корабля.
Немного покопавшись в электрощите, куда выводилось управление всей бортовой электроникой, Казанцев безнадёжно махнул рукой:
– Тут сходу не разберёшься, на вид всё в норме, но скорее всего уже сдохли все батареи и электроэлементы. Придётся либо тянуть кабель с «Родины», либо пробовать сориентировать панели на Солнце.
– Ладно, с этим потом, – отозвался Артём. – Важнее проверить состояние систем жизнеобеспечения и посмотреть, что там вообще с воздухом творится. Берёшь пробы?
– Ага. – Казанцев включил портативный газоанализатор на рукаве скафандра и поставил его на проведение забора воздуха.
– Ну, – сообщил он спустя примерно минуту. – С учётом того, что хоть ты и откачал смесь из бытового отсека, вместе со мной на «Афродиту», видимо, просочилось какое-то количество кислорода. Тут вполне приличная смесь – что-то около десятой части углекислого газа, есть кислород, куча азота… давление – примерно треть от нормы, видимо, герметичность корабля и правда нигде нарушена не была, за двадцать лет совсем немного стравило в пространство. Примесей тоже вроде нет никаких… кадаверины, путресцины и прочие трупные гадости, кстати, тоже по нулям. Но даже не знаю, хорошо ли это… – кисло заметил Алексей. – В общем, при большом желании здесь можно даже и дышать.
– Мы такой ерундой заниматься не будем. – Дежнёв включил настройку блока жизнеобеспечения и начал выставлять параметры. – Сейчас подкачаем азота, а потом включим фильтры, чтобы почистить атмосферу от углекислоты и всего остального, что там может быть. А что по температуре?
– Чуть ниже сотни, – отозвался Артём. – Включай печки тоже на полную мощность. Мы хоть и недалеко от Солнца, но внутренняя часть корабля почти не прогревается.
Казанцев ещё раз огляделся по сторонам. Из-за непривычной темноты складывалось впечатление, что он находится не на борту космического корабля, а в каком-то заброшенном мусорном коллекторе.
«До сих пор не верится, что это и есть загадочная «Афродита, – подумалось Алексею. – И мы с Артёмом здесь, у неё на борту – первые за двадцать с лишним лет!..»
Тут какая-то нехорошая мысль шевельнулась в голове у Казанцева.
«… Что там нам говорили про космонавтов?»
Словно подслушав мысли своего товарища, Дежнёв спросил:
– Корабль пустой?
Немного помедлив, программист ответил:
– Во всяком случае, в главном пролёте и каюте никого нет. – Алексей переместился в хвостовую часть космического корабля, с силой оттолкнувшись от обшивки.
Где-то в подсознании всплыл голос инструктора и занятие, посвящённое выходу в открытый космос через шлюзовые системы «Родины».
«… и помните: даже незначительное повреждение слоёв скафандра спровоцирует резкое падение давления, что приведет к потере сознания ещё до того, как вы останетесь без запасов воздуха… Без скафандра же человек может прожить в открытом космосе не больше нескольких секунд – и то лишь благодаря шоковому эффекту…»
Сглотнув, Алексей сообщил напарнику:
– В хранилище осталось два скафандра. Командира «Афродиты» Еремеева…
Алексей расправил покрытый инеем рукав второго костюма.
– … и пилота Голенева.
Ноги космонавта гулко ударились о тонкую переборку между отсеками.
– Принято, – через несколько секунд коротко сообщил Артём.
– Надо будет запустить освещение, а то в темноте мы здесь ничего осмотреть нормально не сможем.
– Отсеки все задраены?
– Я проверяю. – Казанцев пролетел над несколькими люками, ведущими в общий бытовой отсек, каюту и рубку управления. – Рубка задраена! Открываю?
– Давай, – согласился Артём.
Люк в командный отсек открылся на удивление легко. Космонавт завис перед тёмным проёмом и заглянул внутрь.
– Тут тоже пусто, – через секунду доложил Алексей. – Похоже, на «Афродите» и правда никого не осталось.
– Ладно, – динамик отозвался гулкими помехами, и часть фразы пилота утонула в фонящем шуме, – … считать, что первичный осмотр проведён. Возвращайся в шлюз, сейчас я себе накачаю отсек, и будем выравнивать давление по всему кораблю.
Запасы кислородно-азотной смеси на «Родине» были большие, так что насосы достаточно быстро подняли давление в состыкованных кораблях до необходимого уровня. Сложнее было с температурой: в бытовом и командном отсеках уже перевалило за сорок градусов по Цельсию, а в дальних отсеках «Афродиты» ещё висела местами тонкая плёнка инея углекислого газа – не справлялись даже работавшие вовсю вентиляторы, гнавшие из «Родины» разогретый воздух.
– Пора прекращать это баловство, – вылез с откинутым колпаком скафандра из рубки Казанцев, вытирая вспотевший от жары лоб. – Устроили тут душегубку. Давай, погнали в приборный модуль «Афродиты», попробуем хоть печки на ней запустить. С ними-то что могло случиться!.. Заодно и кабель кинем.
– … Ну, хорошо, – буркнул Дежнёв и вслед за своим товарищем закрыл колпак шлема. – Сейчас передам на Землю, что приступаем к проверке электросистем корабля.
Алексей размотал бобину с силовым кабелем и, подключив его к узлу питания на «Родине», с зажатым в перчатке вторым концом кабеля пролетел в рубку «Афродиты».
– Так, Касаткин говорил, что наиболее оптимально будет запитать корабль через внешний узел, – пробормотал программист. Алексей выкрутил металлические барашки, снял плиту, закрывавшую доступ в электрощит космического корабля, и начал уверенно копаться внутри.
– Ну, вот, – торжествующе вытащил программист из глубин электрощита какой-то кабель и разъединил его. – Страви-ка ещё немного! – крикнул он, вытягивая на себя провод, подсоединённый к узлу питания на «Родине».
– Если я прав, то мы сейчас подадим ток прямо на кабель, идущий от солнечных панелей, – пробормотал Алексей, подплывая к командной рубке «Родины», – и запитаем Афродиту от нашей батареи.
– Надо рассчитать, на сколько хватит заряда, когда включим печки. – Дежнев раскрыл на компьютере табло индикатора батарей. – Сейчас у нас по максимуму, потому что наших панелей вполне хватало на маленькую Родину, но как только пустим ток на крейсер, никакие панели не потянут такую нагрузку.
– Освещение можно и притушить, – кивнул программист. – Компьютеры потребляют по минимуму. Много будет уходить на атмосферу – система «Циклон» довольно прожорливая – но после того, как мы полностью осмотрим «Афродиту», можно будет задраить все люки обратно, оставив только главный пролёт.
– Даю ток. – Дежнёв повернул ручку на пульте «Родины».
– Ага, – радостно сказал Алексей. – Всё-таки кое-что на корабле еще работает, – он постучал пальцем по загоревшемуся зеленым небольшому индикатору. Затем, протерев пыль на центральной панели управления, программист повернул ручки управления освещением.
В первые несколько секунд ничего не происходило. Затем раздался сухой треск, в темном пролёте что-то заискрило, замерцало, послышались громкие хлопки и звон разлетающегося стекла.
– Что у тебя? – влетел через стыковочный узел пилот и завис на крепёжном ремне посреди длинного коридора.
– Да вот, видимо, лампы не выдержали, – с досадой пробормотал Алексей.
Помигивая неровным и тусклым светом, медленно разгорались газовые трубки, с трудом освещая широкий и темный пролёт.
– Мда, – протянул Дежнев, – видимо, за долгие годы газ из ламп понемногу вышел, так что теперь даже от тех, что не лопнули от напряжения, уже мало толку.
– Ничего, у нас на корабле есть запасной комплект, несколько ламп заменим, а остальные выкрутим, – деловито сказал Казанцев. – Нам ведь не надо сильно всё тут освещать. Главное, что сама цепь работает.
– Ладно, тогда я пока что отключу напряжение, – крикнул Дежнёв и оттолкнулся ногами по направлению к кабине «Родины».
После того, как Алексей выкрутил из своих гнёзд все лампы и вставил на их места четыре новые газовые трубки, космонавтам наконец удалось более-менее осветить главный пролёт «Афродиты».
Одна из электропечек сгорела при включении, но остальные работали вполне исправно и понемногу поднимали температуру на корабле.
– Теперь можно приступить к более тщательному осмотру корабля, – довольным голосом сказал Казанцев, столкнувшись в стыковочном шлюзе со своим командиром.
– Я уже пролетел по отсекам, нигде ничего необычного не заметил, – задумчиво сказал Артём. – У нас осталось меньше суток, после чего начнем торможение наших кораблей и выправление курса.
– Но мы же ничего не нашли, даже и поискать не успели толком… – возразил Алексей.
– Это и не была наша первоочередная задача, – мягко возразил ему пилот. – Если ты забыл, старик хочет, чтобы мы пригнали «Афродиту» к Земле, ну и сами успешно приземлились, а что касается корабля – тут другие умники уже разбираться будут.
– Да погоди, – испуганно дернулся Казанцев и, пролетев по инерции полметра вверх, чуть не приложился головой об обшивку.
Зацепившись за раскрытый люк «Родины», космонавт перевернулся вверх ногами и, придвинувшись обратно к своему напарнику, сказал:
– У нас достаточно времени, чтобы, как минимум, исследовать бортовые записи команды и скачать всю информацию с носителей.
– Тогда давай поторопимся с этим, – кивнул пилот. – Я отправлюсь передавать в ЦУП обстановку, а ты займись компьютерами «Афродиты». Как только нам пришлют новый курс, надеваем скафандры и выжимаем из движков «Родины» максимум. Если нам разрешат, после ускорения продолжим исследования Афродиты, но пока что с этим повременим.
– Ладно, договорились, – мрачно ответил Казанцев. Космонавты разлетелись в разные стороны: Алексей отправился в рубку, а пилот занял своё кресло в «Родине» и начал настройку передатчика на волну центра управления.
Казанцева ждало разочарование: даже после перезагрузки всей электросистемы и замены штатных предохранителей, центральный бортовой компьютер «Афродиты» отказывался включаться. Более того, на внутренней панели управления корабля не горели даже индикаторы тока. Программист снял все панели, которые было возможно, и полез внутрь электроузла с мультиметром в зубах. Чудом избежав короткого замыкания, с большим трудом Алексей смог найти хвосты командных кабелей борткомпьютера и вытащить их из общей связки проводов.
– Черт знает, что наворотили… – ругался программист и вызвал по рации напарника:
– Артём, ты на «Родине»?
– Да, – тут же прошумели динамики. – Требуется помощь?
– Притащишь мой ноут с корабля? Хочу его подсоединить к кораблю. Если здесь ещё хоть что-то пашет, то сможем хотя бы повернуть к солнцу батареи.
– А что бортсистемы, не включаются?..
– Да черт их разберёт, – пожаловался Алексей. – Может, комп от перегрузки сгорел, или его вообще специально пожгли, кто знает. Я достану жесткие диски и заберу на Родину, их потом можно будет списать на мой ноутбук, а железо хоть сейчас на помойку.
– Ну ладно, это ты же у нас спец, – ответил Дежнёв. – Уже лечу к тебе.
Прикрутив крепление бортового кабеля к порту ноутбука, Казанцев перегрузил программу и на всякий случай даже постучал рукой по соединению. Экран мигнул, и через секунду в командном окне появились характеристики космического корабля.
– О, ну вот это уже что-то, – радостно сказал Алексей и пробежался пальцами по клавиатуре. – Обнаружены рубки, отсеки, посадочный модуль отсутствует… так…
Программист выбрал ручное управление солнечными панелями и нажал несколько раз на стрелку вперед.
Послышался какой-то механический гул, скрип, и легкая вибрация сотрясла весь корабль.
– Ну-ка! – крикнул Казанцев и изогнулся, пытаясь что-то увидеть через маленькое окошко иллюминатора.
Дежнев подлетел к стеклу и, прижавшись к нему лицом, усмехнулся:
– Работает!
Огромные и раскиданные в противоположные стороны панели солнечных батарей, словно лапы какого-то космического великана, пришли в движение и начали медленно вращаться по часовой стрелке.
– Так, так… ещё немного, – корректировал Дежнёв, наблюдая за вращением панелей. – Ну, давай ещё на пяток градусов!..
– Хватит? – высунулся из рубки Алексей.
– Вроде, прямо попадает, – удовлетворённо сказал пилот, глядя на заигравшие на синем стекле солнечные блики. – Сможем теперь нормально печки врубить?
– Да, я думаю, с энергией теперь проблем не будет, – кивнул Алексей и впился в экран ноутбука. – Повреждение панелей оценивается примерно в двадцать процентов, это, конечно, порядочно, но с учётом радиоактивного генератора на «Родине» нам всё равно хватит с избытком. Плюс – батареи, плюс – свои панели… в общем, мёрзнуть и сидеть в темноте по дороге домой нам уже точно не придётся.
– Отлично. – Дежнёв заглянул через плечо друга в монитор компьютера, висевшего в воздухе перед космонавтами, и поинтересовался:
– А что насчёт жёстких дисков, пока не вынимал их?
– Вот сейчас как раз и займусь, – проворчал Алексей и, закрепив на настенные липучки ноутбук, пролетел к «Родине». Через несколько секунд он вернулся с инженерной сумкой через плечо и спросил у напарника:
– Из ЦУПа пока не присылали новый курс?
Дежнёв мотнул головой:
– Сеанс был полчаса назад. Сейчас доложу, что смогли подключиться напрямую к компьютеру и переориентировать солнечные батареи.
Пилот отправился в рубку, а Алексей снова расположился в командном отсеке «Афродиты», напевая какую-то бессмысленную мелодию, прицепившуюся ещё в гостинице на Земле и до сих пор крутящуюся в голове.
Работа спорилась. Легко сняв боковые панели, программист выгреб из системного узла груду пыли, осевшей на кулерах, и приступил к разборке системного блока центрального компьютера космического корабля.
– Земля одобрила наши действия, но Воронов полагает, что мы уже выполнили свою миссию, – раздался в наушниках голос Дежнёва.
Алексей отложил шуруповёрт и с раздражением переспросил:
– Что значит – «выполнена»? Мы до сих пор не имеем ни малейшего понятия о том, что произошло на корабле! Нам необходимо хотя бы проанализировать все записи на дисках, кроме того, согласно плану полёта, команда должна была вести дневники в личных компьютерах…
В наушниках было хорошо слышно, как Дежнёв тяжело вздохнул.
– Лёша, – устало сказал пилот, – заканчивай давай уже с дисками и живо дуй в ложемент. Это приказ.
– Курс есть? – мрачно спросил программист.
– Будет минут через десять, когда всё перепроверят. Не доверяют, – с усмешкой заметил Артём.
– Стало быть, десять минут у меня есть?
– Алексей!
– Да погоди, погоди ты, – засипел в микрофон Казанцев и облизнул пересохшие губы. – Тут не всё так просто оказалось, плата в глубине блока сидит, до неё дотянуться совершенно нереально. А снять, как назло, нельзя: не пускают направляющие, которые какой-то умник запроектировал прямо через всю обшивку из технического блока.
– Ну так и чего?..
– Я сейчас быстренько залезу в техблок, мне только четыре болтика отвернуть, и сразу же обратно. Я прямо с материнской платой диски вытащу, для скорости…
– Лёха!
– Артём, – мрачно ответил товарищу Казанцев. – Артём, ну я прошу тебя. Пока ты ещё проверишь курс, пока заложишь его в компьютер… Артём!
На несколько секунд в эфире повисла тишина.
– Быстро давай, – буркнул наконец пилот, и шипение динамиков резко оборвалось: Дежнёв выключил внутреннюю связь. Затем командир «Родины» включил главную радиостанцию, раскрыл пульт построения программы полёта и начал вызывать ЦУП.
Казанцев пролетел через главный пролёт межпланетного корабля и завис над неприметной металлической панелью.
– Так… – пробормотал программист и, сняв перчатку, провёл пальцами вдоль шва. Нащупав небольшое углубление, Казанцев вставил в него штангу от многофункциональных «крокодилов» и мягко нажал.
Панель прогнулась, внутри раздался какой-то жалобный хруст, и перед космонавтом предстал тёмный и узкий лаз в пространство между внутренней и внешней обшивкой корабля.
Техотсек был совсем небольшой – около двух метров в длину и полуметра в толщину, но шёл вокруг всего цилиндра корпуса «Афродиты». Внутри пролегали кабели ряда внутренних систем корабля и хранились баллоны со сжатым кислородом. Также техотсек предполагался как дополнительная буферная зона на случай любых нежелательных взаимодействий обшивки с внешней средой – например, при неудачной стыковке «Афродиты» с посадочным модулем.
Прикинув ширину отсека, Казанцев поморщился и разъединил поясной крепёж скафандра. Он бы, конечно, поместился между переборок и в скафандре, но вот развернуться внутри уже точно бы не смог.
Закрепив части скафандра на настенной липучей ленте, программист начал осторожно влезать внутрь отсека. Расправив попавшиеся на пути кабели, Алексей наконец перенёс обе ноги вперёд и на секунду остановился перевести дух.
«Да, Артёму, похоже, придётся подождать, – подумал Казанцев и оценивающим взглядом посмотрел на крепления внутренней перемычки. – Но тут уж ничего не поделаешь».
Техотсек был разделён на три герметично перекрытых сектора, к каждому из которых можно было добраться, либо миновав переборки остальных частей отсека, либо раскрутив щиты с внешней стороны.
«То есть, со стороны космоса…» – подумал Казанцев и вдруг в глубине его мозга вспыхнула какая-то непонятная искорка.
Нахмурившись, Алексей попытался понять, что же его так взволновало.
– Технический отсек… Переборки, – задумчиво пробормотал космонавт, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и он поймёт что-то очень важное, возможно, даже тайну исчезновения экипажа «Афродиты».
«Секунду…»
Казанцев дрожащими руками начал скручивать со стальных штифтов барашки, крепившие переборку, ведущую в соседний сектор – тот, где должны были стоять стальные направляющие, не позволяющие скрутить материнскую плату центрального компьютера космического корабля.
Откручивая одновременно сразу несколько зажимов, Алексею казалось, что ему в нос уже бьёт глухой трупный запах.
«Какой может быть запах? Двадцать один год прошёл…»
«… Ну а бактерии? Трупные мухи, или кто там ещё бывает… откуда бы им взяться на «Афродите»? Да и потом, кто вообще знает, как может проходить разложение на стерильно чистом космическом корабле без доступа свежего кислорода…»
Космонавт ускорил свои движения. Кувыркаясь в воздухе, вывернутые барашки сталкивались друг с другом и разлетались, однако наблюдать эффект Джанибекова было некогда, и Алексей просто отмахивался от освободившихся зажимов, как от роя назойливых мух.
Как только последний из восемнадцати штифтов оголился, Казанцев навалился на переборку. Почти сразу Алексей почувствовал, как тонкий лист нержавеющей стали поддаётся и проваливается вперёд. Как только между краем листа и обшивкой корабля появился небольшой зазор, программист отпустил переборку, чтобы не провалиться вперёд, и начал аккуратно расширять отверстие тонкой инженерной монтировкой.
Медленно отставив полностью отошедший лист металла в сторону, космонавт, достав из нагрудного кармана небольшой ручной фонарь, осторожно заглянул в отсек.
Из темноты выступали переплетения каких-то кабелей, гофрированные кислородные и вентиляционные трубы обволакивали корабль, словно гигантские черви. Вся обшивка изнутри была покрыта толстым слоем пыли, однако больше в техотсеке не было ничего.
Казанцев почти минуту стоял, осматривая несколько кубических метров пространства и не веря, что его предположения не сбылись. Шаря по всему отсеку ручным фонарём, он упорно вновь и вновь переводил взгляд с одного предмета на другой, пытаясь понять, что же здесь не так, словно ища какой-то подвох, который, как ему казалось, непременно должен был здесь присутствовать.
И он его нашёл.
Приблизившись к внешней части обшивки – за тремя миллиметрами которой находился уже открытый космос. – Казанцев под лучами фонарика разглядел крошечную россыпь металлической стружки, выпирающей из обшивки, с радужными и слегка оплавленными краями.
Это были следы давней сварки.
«Вот это новости», – подумал Алексей и осторожно провёл пальцем по острой поверхности металлических иголочек, направленных точно в сторону внутренней части обшивки. «Стало быть, на «Афродите» проводили аварийный ремонт…»
Казанцев провёл рукой вдоль тонкого и короткого сварочного шва и через десять сантиметров упёрся в соседний, последний сектор технического отсека.
«Что бы это ни было, разгадка находится именно там», – подумал Алексей и начал скручивать барашки с третьей переборки, при этом лихорадочно соображая.
«Если мы ничего не знаем о ремонте, то, стало быть, это происходило сразу же после того, как с кораблём потерялась связь. Значит… значит, корабль получил какое-то повреждение, после чего космонавты заварили образовавшиеся микрощели в обшивке… а потом… и что же случилось потом?»
Но Казанцев не успел додумать эту мысль. Отозвавшись басовым гулом, переборка, освободившись от последнего крепёжного барашка, утонула в темноте третьего сектора.
Пролетев по инерции вперёд, космонавт зацепился рукой за край обшивки и, нелепо расставив ноги, завис между двумя узкими отсеками.
Жизнь в Альтендорфе всегда протекала спокойно и неторопливо.
Рядом с этой затерянной в Брокенских лесах деревенькой никогда не проходили никакие торговые пути, а до большой дороги от старого Альтгеймского тракта было без малого двадцать миль. Поблизости от Альтендорфа не было ни богатых рыбных озёр, ни рудников, и единственным богатством местных жителей были широкие поля да густой лес.
Этот лес и кормил Альтендорфских крестьян. В нём они охотились, его они рубили с разрешения магистрата, а доски и брёвна отправляли на продажу в Бург.
Впрочем, хотя в Альтендорф никогда и не заезжали шумные ярмарки, нищими его жителей назвать было нельзя – благодаря твёрдой, но справедливой руке магистрата Дитмара, надзиравшего за благосостоянием деревни, крестьяне имели возможность спокойно и честно зарабатывать себе на хлеб.
Насколько себя помнил деревенский староста Рупрехт, так было всегда. За все шесть десятков лет своей жизни он не припоминал ни одного случая, чтобы в Альтендорфе возникали какие-то волнения или затеивались массовые драки. И тем удивительнее было ему видеть, как большая толпа крестьян, с гулом и криками, идёт мимо двора и подступает к его дому.
Бросив свою обеденную похлёбку, Рупрехт накинул на голову шапку и выскочил из избы на крыльцо.
– Смотрите, смотрите! Тут староста! – тут же раздались голоса, и крестьяне стали останавливаться и оборачиваться к нему.
– Староста, староста вышел!..
– Здесь Рупрехт! Скажите ему! – поддержали другие. Староста деревни медленным взглядом обвёл собравшихся перед ним людей, пытаясь уловить, в чём причина такого внезапного волнения, однако ничего не смог разобрать. Ему показалось, что большая часть крестьян, скорее, чем-то напугана, чем недовольна.
– Рупрехт! – выкрикнул кто-то из толпы. – Поговори с Куртом, кузнецом!
– Да, пусть кузнец расскажет! – наперебой заголосили крестьяне, и, поскольку толпа несколько расступилась, староста увидел в её центре деревенского кузнеца.
Курт был чрезвычайно возбуждён, и, встретившись с ним взглядом, староста невольно содрогнулся. Глубоко дыша, кузнец подошёл к Рупрехту и, глядя куда-то вбок, пробормотал:
– Там, в урочище, за старым трактом… – после чего повернулся куда-то в сторону и внезапно замолчал.
– Что такое? – с трудом разбирая, что говорит Курт, сердито поторопил его староста.
– Я видел там дракона, – широко раскрыв глаза, негромко сказал кузнец и опустил глаза к земле.
Староста облегчённо выдохнул – если всё дело заключалось лишь в этом, то поводов для особого беспокойства нет.
– Курт, – строго посмотрел на него Рупрехт, – ты же ведь никогда раньше не пил. Тебе не совестно перед соседями?
Толпа внезапно загудела, и из неё выступили двое каких-то мужиков, которых с первого взгляда староста опознать не смог.
– Погоди, староста, – пробасил один из них. – Курт не пьян. Мы с Уве, – тут крестьянин кивнул на стоявшего рядом с ним крестьянина, – как раз ехали с подводой с вырубки. Так вот, мы тоже слышали этот рык драконий, про который кузнец рассказывал…
Тут толпа зашумела ещё сильнее, а староста, замотав из стороны в сторону головой, поднял вверх правую руку:
– Тише, тише вы! Какой ещё рык? Что именно вы слышали? Ральф? – Рупрехт посмотрел в упор на стоявшего рядом с Уве крестьянина. Тот испуганно вжал голову в плечи и, сняв шапку, ответил:
– Мы ничего не видели, – покачал он головой, – но громкий рокот слышали взаправду – точь-в-точь, как рассказывал Курт… – и покосился в сторону кузнеца.
– Так, – ответил староста, на секунду задумавшись. С одной стороны, история этих ребят казалась полным бредом, каким она, в общем-то, наверняка и являлась. С другой стороны, трое свидетелей – это всё же не один, да и потом, эти молодцы уже умудрились людям головы замутить.
– Вот что, – громко сказал Рупрехт. – Идите-ка вы все по своим домам, не о том у вас, я погляжу, заботы. С драконом я разберусь и без вас. А вы трое, – староста повернулся к стоявшим отдельно мужчинам, – заходите ко мне в избу, я с вами отдельно потолкую.
Крестьяне, громко переговариваясь, стали понемногу расходиться – своего старосту альтендорфцы уважали, и, рассказав ему историю про загадочного дракона, люди сразу почувствовали себя увереннее.
Рупрехт жестом пригласил трёх молодых людей сесть на длинную лавку, стоявшую у него в доме, а сам же уселся напротив них на большой деревянный сундук.
– Ну, – строго посмотрел он на кузнеца, – и что это взбрело тебе мутить головы соседям?
Уве с Ральфом переглянулись, а Курт, сглотнув, ответил:
– Рупрехт, ты же знаешь меня! Я никогда не пил вина, да и сказами тоже никогда не увлекался!
– Так откуда ты взял тогда этого дракона? – рассердился староста.
– Я видел его, – упрямо ответил кузнец, понизив голос и опустив взгляд к полу. – Шёл проверять свои силки, отошёл от тракта… ну… в общем, когда шёл уже обратно, вдруг почудилось мне, что гром какой-то с неба идёт.
Я смотрю – небо ясное, на небе ни тучки. Думаю, откуда же грому-то в такой погожий день взяться? Только о том подумал, как слышу, что гром-то уж очень необычный: не раскатами доносится и затихает, а наоборот, всё громче и громче становится…
Крестьяне, затаив дыхание, внимательно слушали рассказ кузнеца. Нахмурившись, Рупрехт вглядывался в лицо Курта, но ни малейшего признака лжи на нём разглядеть не смог – было видно, что кузнец и сам изрядно напуган.
– … и вдруг я чувствую, что гром уже переходит в какой-то громкий рёв, и так страшно стало мне, что я от испуга мешок с силками из рук выпустил, и сам не понял, как на земле очутился, – продолжил Курт.
– Ну а потом что? – не вытерпел староста.
– А потом как пронеслась прямо надо мной, чуть деревья не задевая, какая-то зверюга! – вдруг выдохнул кузнец и мрачно посмотрел на собеседников. – Ничего я толком и не успел приметить, однако могу сказать точно: размера она изрядного была, ну, что твой дом, без сеней и крыльца если.
После этого уже не помню, как, но я оказался на тракте, и прямо поперёк телеги Уве выскочил… – закончил своё повествование Курт.
– Мы двое не видели ничего, – почесав голову, подал голос Уве. – Едем, едем, уже поворот к Альтендорфу проехали и вдруг слышим, как кто-то на небе реветь начал. Всё громче, громче…
– И тут прямо на нас, чуть на лошадь не запрыгнув, из лесу выбежал кузнец, – проворчал Ральф. – Сразу и начал про дракона нам кричать… ну, мы все и помчались к деревне.
Рупрехт задумался. История представлялась какой-то ярмарочной сказкой, однако тот факт, что у кузнеца были свидетели, которые подтверждали, что слышали какой-то рёв, не позволял отнестись к ней как к обычной деревенской выдумке.
Да как вообще в таких случаях стоит поступать? Наверняка, магистрат Дитмар точно знал бы, что предпринять…
– Вот что, – подумав, сказал староста. – Вы двое возвращайтесь на поля и занимайтесь там своими работами. А ты, Курт, отправляйся к отцу Штефану и расскажи ему про всё, что видел. Он человек книжный, посмотрим, что он о твоей истории скажет.
– Занятно… – задумчиво протянул отец Штефан, выслушав уже успокоившегося Курта, в очередной раз рассказавшего о своей лесной встрече с неведомым зверем. – А уверен ли ты, сын мой, что всё так и было, как мне о том сказываешь?
– Штефан, скажи мне, ради Бога, – и порядком уставший за сегодняшний день кузнец без сил привалился на длинную лавку. – Я хоть раз тебя обманывал?..
Священник отложил в сторону псалтирь и внимательно посмотрел на Курта, словно пытаясь что-то прочитать на его лице.
– Нет, – сказал он наконец. – Нет, такого я не припомню.
– В таком случае, именем Господа святого и сына его, смерть мученическую за грехи наши принявшего, клянусь, что только правду тебе только что поведал, – тут же проговорил скороговоркой кузнец, широко перекрестившись.
Отец Штефан в раздумье поднялся со своей скамьи.
– Так… – проговорил он. – Вижу… вижу, что сердцем чист ты и искренне веришь в свои слова. Но кто послал тебе видение сие – Господь ли, али Диавол – и с какой целью, пока не ведаю. Так значит, ты настаиваешь, что именно так всё и было, как ты повествуешь? – строго посмотрел на кузнеца священник.
– Истинно так! – воскликнул Курт, тоже поднимаясь на ноги.
– В таком случае, тебе, прежде всего, совершенно не следует смущать умы других, рассказывая всем подряд об увиденном тобой в лесу, – строго сказал отец Штефан. – С чего ты вообще решил, что это был именно дракон? Как он выглядел?
– Ну, это… – запнулся мужчина. – А кто ещё мог летать по небу, такой здоровый? Большая, огромная тварь, и шкура тёмная…
– Это я уже понял, – перебил священник. – А что ещё?
Кузнец добросовестно попытался вспомнить ещё хоть какую-то деталь, но у него ничего не вышло.
– Ну вот видишь, – так же строго продолжил отец Штефан. – Ты и сам ничего толком не разглядел. Так что отныне никому больше не хвастайся историями про дракона.
Священник на минуту задумался.
– И ты говоришь, что Уве с Ральфом тоже слышали рёв этого монстра?..
– Именно так, святой отец, – подтвердил кузнец.
– Ладно, ступай и помни, что я тебе сказал, – закончил беседу отец Штефан, жестом показывая кузнецу на дверь. —
Я буду молиться и за тебя, и за всех нас. В воскресенье мы ещё раз обсудим с тобой твоё видение. Главное – будь крепок в вере и не забывай молиться Господу нашему.
Напутствуя кузнеца таким образом, отец Штефан выпроводил его из своего дома, а сам задумался.
«Вообще-то Рупрехт не дурак, – подумалось ему. – И уж если он направил этого блаженного ко мне, значит, счёл дело достаточно серьёзным».
Но священник тут же сам себе возразил:
«Что значит – серьёзным? Не могли же у нас в самом деле завестись драконы?»
Или всё-таки могли?..
Отец Штефан заходил из стороны в сторону по своей горнице. Его познания в демонологии не были особенно обширны, но всё же ему доводилось читать про монокеросов, сиречь единорогов, горбатых камелопардов, бегемотов – болотных свиней ростом с колокольню, морских левиафанов, выпускающих фонтаны воды до самых небес… Когда-то, по-видимому, существовали и драконы – во всяком случае, их гигантские кости иногда попадались старателям в глубоких шахтах. Но откуда взяться дракону в Альтендорфском лесу?!
Так ничего и не надумав, отец Штефан решил не торопить события.
«Вот приедет из Бурга пресвитер Теодор, надо будет ему рассказать. Вдруг что посоветует», – подумал священник и со вздохом вышел на улицу.
Кузнец честно попытался исполнить волю отца Штефана и больше не вспоминать про дракона, однако это оказалось не так-то просто.
Первым в кузню к Курту заглянул Густав, живший на противоположном краю деревни. Для вида спросив о том, не успел ли кузнец починить его косу, Густав стал допытываться о том, кого же он увидел в лесу.
Курт отвечал односложно, всем своим видом показывая, что он сильно занят, и Густав вскоре ушёл, так ничего от него и не добившись. Однако сразу вслед за ним пришёл Гуго и на правах соседа сразу же с порога спросил кузнеца, правда ли, что на него напал дракон.
– Нет, – коротко и угрюмо ответил Курт и, подойдя к кадке с водой, опустил в неё щипцы с зажатым в них железным костылём.
Раздалось громкое шипение. Гуго на некоторое время замолчал, с интересом наблюдая за работой Курта.
Кузнец отложил получившийся у него длинный металлический гвоздь в большую кучу других уже готовых костылей.
– Ну, так а всё-таки, чего там было? – снова спросил Гуго. – Сегодня все только и гово…
– Мало ли, о чём все говорят, – сердито перебил своего соседа Курт и положил кузнечные щипцы на невысокий деревянный верстак. – Я же говорил, что ничего толком разглядеть не успел.
– А крылья? – сорвалось с языка у Гуго.
Крестьянин встретился взглядом с кузнецом и немного смущённо пожал плечами:
– Просто Ральф говорит, что ты сначала что-то говорил об огромных крыльях, ну я и подумал, что раз там был дракон, то…
Тут кузнец уже по-настоящему рассердился.
– Послушай, я не говорил ни о каких крыльях! – прикрикнул он. – А Ральфу передай, что я ему при встрече язык укорочу щипцами! Убирайся из моей мастерской, или я тебе помогу! Ты дашь мне работать или нет?
– Да перестань так сердиться! – миролюбиво поднял руки Гуго, однако на всякий случай отступил на несколько шагов назад, к двери, ведущей из кузницы на улицу. – Просто ты сам представь – у нас, с Альтендорфе, вдруг завелись драконы…
Кузнец хотел снова грубо ответить, но заметил, что его сосед не подшучивает над ним, а говорит вполне серьёзно.
– Не знаю я ничего ни про каких драконов, – негромко буркнул он и стал собирать в холщовый мешок разложенные на верстаке железные гвозди.
– Курт, – проникновенно сказал Гуго. – Ты говоришь, что ничего разглядеть и не успел, только какую-то огромную тень. И что же, тебе совсем не интересно узнать, кто это был?..
В мастерской снова повисла тишина: Курт затягивал на мешке узел, а Гуго молча стоял, глядя прямо ему в глаза.
Кузнец закинул через плечо мешок со свежевыкованными костылями и направился к выходу из кузни.
– Может быть, и интересно, – отрезал он. – Только у меня есть дела поважнее, чем выслеживать драконов. Пусть этим занимаются рейтары магистрата, если ему это будет угодно.
Гуго вышел вслед за кузнецом и направился к изгороди, отделявшей его участок от участка Курта. Остановившись перед небольшой калиткой, он на секунду словно замялся и в нерешительности снова обернулся к своему соседу.
– А всё же, представь, что у нас взаправдашний дракон в лесу обитает, – задумчиво сказал он и вопросительно посмотрел на Курта. Тот сделал вид, что не расслышал его, и Гуго, вздохнув, скрылся за зарослями орешника.
Однако на этом злоключения кузнеца не кончились – уже после полудня, когда он погасил огонь в кузне и трапезничал у себя в избе, к нему заглянул деревенский староста.
Дверь ему открыла Ирма, молодая жена кузнеца.
Она недолюбливала Рупрехта за его высокомерие и нисколько не обрадовалась его визиту, хоть и не подала этому и виду. Проводив гостя к супругу, Ирма сделала вид, что ей что-то нужно в кладовой, и оставила мужчин наедине.
Вежливо отказавшись от приглашения присоединиться к трапезе, староста опустился на лавку и обратился к хозяину:
– Курт, ко мне подходил сегодня отец Штефан. Он очень обеспокоен тем, что ты сегодня мне рассказал…
Кузнец насупился, но промолчал.
– Ты же признаёшь, что не видел самого дракона – ни хвоста, ни крыльев? – внимательно посмотрел на него староста.
– Не видел, – медленно покачал головой Курт и отставил свою миску в сторону.
– Тому, что Уве с Ральфом что-то услышали, не стоит придавать большого значения, – задушевным тоном сказал Рупрехт. – Мало ли что им могло почудиться, особенно после того как ты внезапно выскочил на дорогу из леса и начал кричать про дракона? Сейчас они уже и сами верят, что слушали драконий рёв…
Кузнец молча слушал, опустив глаза.
– Поэтому будет лучше для всех, если мы решим, что никакого дракона у нас в Альтендорфе нет, – продолжил староста. – Тебе просто что-то показалось – возможно, и правда очень крупная птица, вот ты и перепугался. Не стоит беспокоить жителей деревни, – с нажимом закончил Рупрехт и поднялся с лавки.
Курт вскинулся:
– Я никого не беспокою! Ко мне теперь сами постоянно соседи ходят и донимают своими расспросами!
Староста усмехнулся:
– А ты чего хотел? У нас не Бург, ничего более интересного, чем очередной мордобой в подвальчике у Густава, в Альтендорфе никогда не происходило. И вдруг вы трое заваливаетесь с утра пораньше и начинаете возле каждого двора завывать: «Дракон! Дракон!». Конечно, сразу толпу такую собрали! И не стыдно? – укоризненно посмотрел Рупрехт на собеседника.
– Мне стыдиться нечего, – негромко, но твёрдо ответил Курт, и тут же добавил, – я сегодня планировал ещё поработать в кузне, так что…
– Да я, собственно, уже ухожу, – сразу понял намёк Рупрехт и пошёл к двери.
Кузнец молча проводил старосту к выходу из своего жилища и ещё долго стоял у маленького оконца, глядя ему в спину.
Может быть, староста в самом деле так и не поверил ему. Да и отец Штефан, в общем-то, имел все основания усомниться в рассказе какого-то кузнеца, увидевшего пролетающего над Альтендорфским лесом дракона…
Но сам Курт точно знал, что гигантский зверь, с грозным рёвом пролетевший над самыми кронами деревьев, никак не мог ему померещиться.
Разговор сначала с соседом Гуго, а потом и со старостой вновь распалил любопытство кузнеца. Промаявшись с полчаса у своей наковальни, Курт наконец бросил кусок сыромятного железа обратно в кучу лома и отошёл от мехов.
– Надоели… – пробормотал он, вспоминая сегодняшний день. Затем прошёлся взад-вперёд по кузне и выглянул на улицу.
Было ещё светло; до наступления сумерек оставалось, по крайней мере, часа два.
Приняв решение, Курт надел на голову шапку и быстрым шагом двинулся по тропинке в сторону леса.
«Надо бы сказать Ирме… – мелькнула мысль у него в голове, но кузнец тут же отмахнулся, – ничего, я ненадолго. Да и не будет она меня искать – знает же, что я у печи…»
При выходе из деревни Курт воровато оглянулся: ему не хотелось, чтобы кто-то из односельчан его заметил.
– Будут знать, как делать из меня дурака, – сердито проговорил кузнец, подойдя к Альтендорфскому лесу, и на секунду замедлил шаг.
Стоял август; солнце было ещё высоко, и лес, как и всегда, приветливо шумел. Хорошо знакомая тропинка петляла между деревьями, и трудно было представить, что где-то в глубине леса может обитать летающее чудовище размером с дом.
«В конце концов, я ведь и правда не видел, что это был именно дракон, – осёк сам себя кузнец. – Но кто-то ведь пролетел прямо над моей головой, так?.. Значит…» – кузнец задумался. А что же он рассчитывает найти в лесу? Зачем он вообще снова сюда вернулся?
Мотнув головой, Курт решительно зашагал вперёд.
Полянку, на которой он стоял, когда услышал приближающийся рёв, кузнец нашёл почти сразу. Густые кусты обступали небольшой пятачок, покрытый толстым слоем мха, и скрывали поляну от стороннего наблюдателя, делая её почти не видимой с дороги.
Курт внимательно осмотрелся, затем медленно обошёл по кругу весь свободный от деревьев участок и остановился на его окраине.
Разумеется, никаких следов дракона нигде не было видно. Курт ещё раз огляделся, а затем посмотрел вниз.
Прямо под ногами кузнеца на мху виднелось небольшое и вытянутое тёмное пятно – примерно два шага в длину и шириной почти с ладонь. Чёрные сгустки были разбрызганы по земле и невысокой траве.
Сердце Курта тут же учащённо забилось.
«Да перестань, – одёрнул он сам себя, – мало ли что это может быть?» Однако Курт поспешно нагнулся и стал пристально рассматривать пятно.
Это была какая-то жидкость, по цвету похожая на чернила отца Штефана, только очень густая. Повертев головой вправо-влево, Курт отломил с какого-то сухого куста небольшую ветку и осторожно опустился на корточки.
Ткнув несколько раз в чёрный сгусток и посмотрев, как странная жидкость медленно стекает с ветки и капает на землю, кузнец подумал, что таинственное пятно скорее напоминает какой-то жировой подтёк: такое же тягучее и липкое.
– Кровь! – вскрикнул вдруг Курт и резко отскочил. Как он сразу не догадался?! Это же кровь того самого дракона, который пролетал над его головой!
«Кто же мог ранить его? – обескураженно почесал затылок кузнец. – Не другой же дракон?..»
Теперь для Курта со всей очевидностью стало ясно, что дракон – это никак не его выдумка, что он действительно существует и не далее, как сегодня утром, пролетал прямо тут, над его головой.
Кузнец даже не понял, как у него в руках оказался его нательный медный крестик. Бормоча малопонятные и полузабытые слова «Ave Maria», Курт несколько раз размашисто перекрестился во все стороны и лишь после этого немного успокоился.
Лес оставался таким же ясным и приветливым, и ни одного дракона поблизости видно не было. Кузнец повернулся в сторону солнца: оно уже клонилось к закату, и в лесу начинало темнеть.
Курт посмотрел в сторону, откуда летела та огромная тварь. А затем, сам не понимая, зачем он это делает, Курт двинулся вперёд, напрямую через лес, всё быстрее и быстрее.
Примерно через минуту кузнец решил, что сбился с пути – но тут же увидел на листве засохшего куста большое маслянистое пятно с резким запахом.
– Вот дьявол… – прошептал кузнец и снова испуганно замер.
В лесу тем временем уже смеркалось. Курт пристально посмотрел вперёд, но ничего необычного не увидел.
«Ирма уже наверняка ходила к кузне и теперь повсюду ищет меня, – подумал кузнец и сплюнул с досады на землю. – Главное, чтобы не помчалась с этим к соседям, особенно к болтуну Гуго…» – с этой мыслью Курт вздохнул, но всё же развернулся и быстрыми шагами пошёл обратно к деревне.
Махнув рукой вскочившей при его появлении жене и даже не заходя в избу, кузнец, срываясь на бег, сразу помчался к дому Рупрехта. Уже у самого двора старосты Курт на минуту остановился, переводя дух, после чего, громко топая, поднялся на крыльцо и несколько раз с силой постучал.
В доме что-то загромыхало, послышались чьи-то голоса, после чего Курт услышал знакомые шаги старосты.
– Кто так поздно? – пробасил Рупрехт, остановившись в сенях.
– Это я, Курт, – нетерпеливо ответил кузнец. – Выгляни на минуту, у меня есть кое-что интересное.
Несколько секунд староста молчал, а потом закряхтел и поднял деревянную балку, запиравшую входную дверь.
– Только давай побыстрее, – негромко проговорил староста и вышел на крыльцо. За спиной старосты мелькнуло испуганное женское лицо:
– Кто там, Рупрехт?..
– Это кузнец, – коротко ответил староста и бросил через плечо. – Эрика, поднимись к себе! – после чего прикрыл за собой дверь и повернулся к кузнецу.
– Гляди, – лаконично сказал тот и протянул Рупрехту сорванную им в лесу ветку.
Тот бросил на неё короткий взгляд и снова посмотрел на кузнеца.
– Что это? – спросил он.
– Та тварь, которую я видел сегодня утром, оставила целую кучу таких следов у нас в лесу, – просто ответил Курт и поднял ветку так, чтобы староста тоже увидел чёрные подтёки.
Несколько секунд староста молча смотрел на ветку, затем поднял руку и сделал движение, как будто он хочет дотронуться то тёмной жидкости, но тут же одёрнул её обратно и сглотнул.
– Как это так? – прошептал Рупрехт. Кузнец еле заметно усмехнулся и ответил, пожав плечами:
– Не знаю. Скорее всего – его кровь.
Староста замер, продолжая глядеть на зажатый в руке Курта куст, а потом сказал:
– Выходи на дорогу, я через минуту тебя догоню. Надо показать это отцу Штефану.
Пока крестьяне добирались до дома священника, на деревню опустилась ночь. Дом отца Штефана был виден издалека – в отличие от других домов, небольшие оконца святого отца были закрыты тоненькими слюдяными пластинками, через которые пробивался тусклый свет.
Штефан открыл дверь сразу и запустил поздних гостей к себе в натопленную избу. Судя по всему, он ещё не готовился ко сну и читал при свете большой лучины, стоявшей над ушатом с водой.
– Курт, покажи, – коротко кивнул своему спутнику головой деревенский староста и сел на сундук в углу комнаты. Сам хозяин дома сидел на скамье; кузнец же прошёл на середину комнаты и протянул священнику сломанную им ветку.
– Вот… – неуверенно произнёс он. – Это я там, в лесу сломал…
На несколько секунд в доме повисла тишина, пока отец Штефан, приблизившись к кузнецу, разглядывал испачканный в чёрной крови куст. Внезапно священник резко отстранился, вскочил со скамьи, грозно посмотрев на кузнеца, воскликнул:
– Зачем ты на искушения эти поддался?! Или не предостерегал тебя я?
После этих слов отец Штефан несколько раз прошёлся мимо оторопевших Рупрехта и Курта и снова заголосил:
– Глупец, неразумный и зазнавшийся в своей гордости! Ужели ты возомнил себя драконоборцем? Почему не посвятил себя молитве и работе, а дерзко решился идти по дьявольскому следу?
Курт что-то неразборчиво проговорил, в испуге отстранившись от священника и отступив назад, а затем вскинулся на старосту:
– А зачем надо было приходить ко мне и выставлять каким-то выдумщиком и дураком?
Не успел Рупрехт ответить кузнецу, как священник подскочил к ним и резким движением выхватил ветку их рук Курта.
– Эта кровь – следы нечистого, от которых необходимо избавиться как можно скорее, – строго произнёс он и подошёл к печи.
Огонь в топке уже почти погас, и лишь изредка из груды красных углей пробивались небольшие всполохи синего пламени. Священник наклонился и, размахнувшись, забросил внутрь испачканную в крови загадочного чудища ветку.
Куст, ещё не успев даже коснуться углей, ярко взорвался голубым пламенем, на мгновение озарившем затемненную избу, и заставил всех троих мужчин от неожиданности и испуга отскочить в сторону.
Тут же по всей избе распространился едкий и вонючий запах, а отец Штефан, крестясь, начал громко читать молитву:
– Pater noster, tu es in caelis…
Кузнец ошарашенно заглянул в топку и тут же боязливо отступил назад. Деревенский староста стоял с бледным лицом, не зная, что предпринять.
Наконец, священнослужитель решил, что с нечистью в его доме покончено, и снова повернулся к своим гостям:
– Теперь вы видите, на что способно это дьявольское семя?.. Или вы желаете смерти себе и другим?
Курт молчал, глядя в дощатый пол избы. Рупрехт испуганно подошёл к отцу Штефану и склонил голову:
– Благослови, святой отец!
– Во имя отца, и Сына… – энергично перекрестил его, а затем и кузнеца священник. – Очищаю вас от скверны дьявольской и от искусов… – продолжил он.
В заключение, уже немного успокоившись, отец Штефан им сказал:
– Дьявол искушает тех, кто не крепок духом и не твёрд в вере. Если не желаете чёрной погибели своей душе – отрекитесь от богопротивных промыслов и занимайтесь честным трудом.
В смятении мужчины покидали дом отца Штефана. Курт думал о том, что зря он пошёл показывать эти кровавые следы старосте – ничего путного из этого не вышло, а вот если священник теперь наболтает об этом пресвитеру из Бурга…
Кузнец был далеко не робкого десятка, да и идти поперёк воли других ему было не в первой – однако при мысли о том, его заподозрят в каких-либо связях с дьяволом, Курту стало дурно. А ведь достаточно просто, чтобы кто-то упомянул про дракона… теперь вот ещё чёрная кровь…
Курт помотал головой, пытаясь отогнать от себя страшные мысли. Уже у самого дома он чуть не столкнулся со своей женой, которая стояла у калитки и выглядывала его на дороге.
– Откуда ты? – укоризненно спросила его Ирма, но, посмотрев на лицо мужа, сразу осеклась.
– Мы были у отца Штефана, – хмуро ответил ей Курт и прошёл в дом. Ирма, покачав головой, вздохнула и последовала за ним, но задавать какие-либо вопросы и снова расспрашивать про дракона не решилась.
Перед сном Курт долго ворочался, вспоминая всё, что приключилось с ним за этот злополучный день. Наконец, он заснул, но даже во сне кузнец никак не мог успокоиться: несколько раз за ночь он вскакивал в холодном поту, но что именно ему снилось, Курт вспомнить никак не мог.
Утром Курт встал с первыми лучами солнца и сразу же направился в свою мастерскую, с твёрдым намерением не покидать её до самого вечера. Сначала в дверь долго и упорно стучался сосед Гуго, делавший вид, что хочет проверить заказанный им хомут для бочки; затем к кузнецу пыталась пробиться Ирма и передать хоть что-нибудь на обед.
Курт не обращал внимания на настойчивые стуки в дверь и безостановочно лупил своим молотом по заготовкам для подков. Груда готовых изделий всё росла, но Курт работал без передышки и лишь иногда прерывался, чтобы подкачать меха и раздуть берёзовые угли.
Наконец, Курт достал из кадушки с водой последнюю подкову, ещё дымящуюся от жара, и отбросил её к остальным. Металлические болванки закончились, и кузнец в изнеможении присел у верстака.
«Дракон, – тут же застучало у него в голове. – Дракон в нашем Альтендорфском лесу…»
Курт помотал головой, отгоняя мысли об увиденном им вчера чудище из головы. Затем, отдышавшись, он поднялся на ноги и внезапно почувствовал дикий голод. Возвращаться домой ему не хотелось, работать с пустым желудком было бы просто невозможно, поэтому Курт решил вернуться к дому.
Уже у своего крыльца кузнец услышал голос Гуго, который, очевидно, пытался узнать у его жены, когда вернётся Курт.
– А, вот ты где! – радостно воскликнул сосед, увидев кузнеца. – Ты чего так заработался? Сегодня же суббота, а ты так грохочешь у себя там, что даже не слышишь, как к тебе стучат…
– Тебе чего? – неприветливо перебил его Курт, совершенно не расположенный к болтовне со своим словоохотливым соседом.
Не заметив грубость кузнеца, Гуго хитро посмотрел на него:
– На самом деле, я просто хотел узнать, доделал ли ты обводы под мои бочата. Сам понимаешь, урожай уже пора собирать…
– Доделал, – ответил кузнец, понадеявшись, что таким образом он сможет избавиться от нежеланного гостя малой кровью. – Сейчас отдам.
Гуго увязался за кузнецом, и, как только они отошли от Ирмы, сосед тут же у него поинтересовался:
– Ты больше не ходил туда, в лес?..
Кузнец повернулся к нему:
– Тебе нужны твои обводы или какие-то сплетни про драконов?
– Сплетни? – вытаращил глаза Гуго. – Ты же сам нам рассказал про него! Ну, что видел этого дракона собственными глазами!
– Не видел я никаких драконов, – упрямо ответил кузнец. – Какая-то огромная тень промелькнула над деревьями, вот и всё.
Гуго замолчал, обдумывая сказанное кузнецом. Воспользовавшись этим, Курт вручил своему соседу выкованные им железные дуги и выпроводил его из своей кузни, после чего накинул на дверь деревянный засов и уселся рядом с верстаком.
Ирма ждала его на обед, но кузнецу отчего-то неожиданно расхотелось есть. Прокручивая вновь и вновь в своей голове сцену, произошедшую вчера утром с лесу, Курт пытался припомнить ещё хоть какую-нибудь подробность.
«Ни чешуи, ни крыльев видно не было, это я хорошо запомнил, – думал Курт. – Ну а что ещё?… Был рёв… а шея? Была ли шея у этой твари?»
Кузнец устало вздохнул и начал ходить по кузне кругами. Затем остановился погреть руки над уже остывающей угольной жаровней и, прищурившись, перевёл взгляд на разложенные вдоль верстака инструменты.
– … Эй, драконоборец! – откуда-то с улицы раздался весёлый голос. – Ты дома или снова чудищ ловишь?..
Крик перешёл в весёлый гогот – смеялось, по меньшей мере, человек пять, и явно с хмельной головы по случаю субботнего вечера. Если историю про драконью кровь станут так же пересказывать друг другу, то тут уже может стать не до веселья…
Ну, а когда Штефан расскажет магистрату про поползновения Курта достать драконью кровь – а ведь он должен докладывать ему о всём необычном, что происходит в деревне! – то вскоре архидьякон Бурга явно заинтересуется Альтендорфским кузнецом.
Курт почувствовал, как сердце в его груди сильно забилось.
«Как быть?» – отчаянно метались мысли в голове кузнеца. Доказать, что дракона не было… или наоборот, что это не его выдумки?! Где вообще может быть логово такой твари? И кто мог ранить такую зверюгу…
Курт помотал головой, чтобы отогнать наплывшие один за другим вопросы. Устало посмотрев на потухшие в жаровне угли, он медленно направился к выходу из кузни.
Оказавшись на свежем воздухе, кузнец немного постоял на крыльце, глядя на небо.
«Ты обезумел, Курт», – сказал он сам себе и покачал головой. Однако делать уже было нечего – кузнец понимал, что, оставив всё как есть, он окончательно изведётся от беспокойства и просто сойдёт с ума.
«А в деревне теперь никогда не забудут, что мне мерещатся драконы», – с горечью усмехнулся Курт. Нахмурившись от этой мысли, кузнец деловито направился к своему дому. Успокоив жену и строго ей наказав, чтобы она не вздумала его искать, Курт подпоясался кожаным ремнём с широким охотничьим ножом и отправился к Гуго.
Спустя продолжительное время, которое заняли расспросы любопытного соседа о намерениях кузнеца, Курт выехал с его участка на старой кобыле. Клятвенно заверив Гуго, что он вернётся из Вортхейма ещё до наступления сумерек, кузнец выехал из Альтендорфа и действительно направил свою кобылу в сторону соседней деревни.
Вортхейм располагался всего в паре миль от бургского тракта, однако Курт почему-то не выехал на него, а двинулся прямиком, в сторону леса. Сначала кузнец ехал медленно, делая вид, что нисколько не торопится, а как бы даже скучает; однако стоило лошади ступить в тень берёз, сменивших полевые кустики, как Курт пришпорил кобылу и пустил её рысью по дороге, ведущей через Альтендорфский лес.
Вскоре дорога перешла в тропинку, на которой обычной телеге было бы уже непросто проехать; именно отсюда Ральф с Уве ехали с дровами, когда на них выскочил кузнец. Курт остановился, посмотрел по сторонам и решительно направил кобылу Гуго в лес.
Вот поляна, где над ним пролетело то жуткое чудище. Следы… да, на траве всё ещё темнели таинственные пятна с резким и необычным запахом. Что удивительно, над ними не клубились мухи, да и не похоже было, чтобы эти кровавые подтёки хотя бы немного подсохли.
«Может быть, прав отец Штефан, и это какие-то дьявольские отметины? – боязливо подумалось Курту. – Вон и не засыхают на солнце эти следы поганые…»
Кобыла, подгоняемая кузнецом, неохотно двинулась дальше, мимо густо растущих сосен и берёз. Скоро, впрочем, лес немного расступился и стал как-то свободнее – деревьев было совсем немного, и в основном Курту приходилось объезжать лишь невысокие заросли густого кустарника.
«Та тварюга летела примерно оттуда», – думал тем временем кузнец, рассеянно поглядывая по сторонам в поисках очередных кровавых следов. Лес, однако же, казался совершенно лишённым каких-либо чудовищ; солнце, как и всегда, приветливо светило через редкие кроны молодых берёз.
Лесной мох сменился низкой травой, и Курт снова пустил кобылу рысью. Лошадь с укором косилась на своего седока, явно не понимая, с чего ему вдруг вздумалось забираться так глубоко в лес.
Пролетая мимо какого-то сухого дерева, кузнец успел разглядеть широкие брызги чёрной крови и резко осадил лошадь.
– Вот оно… – прошептал Курт и перевёл взгляд вперёд.
Насколько хватало глаз, впереди были лишь невысокие деревца да кустики – ничего, что могло бы сойти за драконье логово.
Оглянувшись, кузнец сплюнул, и ему вдруг отчаянно захотелось повернуть лошадь обратно, к деревне.
«Да и что я собираюсь найти?» – с какой-то непонятной тоской подумал он, потянув уздечку направо. Курт всегда отличался от своих односельчан излишней любознательностью, но в этот раз любопытство завело его как никогда далеко.
Словно чувствуя колебания своего седока, кобыла тихонько заржала, явно предлагая вернуться домой.
– Пошло оно всё… – злобно проговорил кузнец, но так и не двинул кобылу обратно к дому. Таинственные чёрные следы, попадавшиеся тут и там на земле и деревьях, явно означали, что Курт идёт по правильному следу.
«А вот куда они меня приведут?..» – подумал Курт. Ему вспомнилась родная деревня, Ворхейм, лицо Ирмы, мать, которая уже несколько лет как была похоронена за старой церковью…
Не склонный к сентиментальным размышлениям, кузнец задумчиво нахмурился и почесал затылок. Невнятная тоска навалилась на мужчину, и в голову пришла внезапная и непривычная мысль, что он может потерять всё, что ему дорого.
Решительно вскинув поводья, кузнец с силой ударил пятками по бокам лошади.
Кобыла недовольно всхрапывала, всем своим видом выказывая несогласие с действиями кузнеца, но Курт безжалостно гнал её всё дальше на север, туда, куда явственно вели чёрные следы.
Наконец, кузнец выехал на какое-то широкое поле и в удивлении остановился. Бург и соседние деревни лежали в противной стороне; сюда, на север, не вела ни одна из дорог, и никто из односельчан не задавался вопросом, что же лежало за Альтендорфским лесом. Все знали, что самые жирные зайцы водятся к югу от деревни; дорога, которая шла сюда, на север, заканчивалась большой вырубкой, и никому из крестьян никогда не приходило в голову заезжать дальше неё.
«Мы двигаемся уже по крайней мере час», – подумал Курт и прикинул, что он отъехал от Альтендорфа примерно на десяток миль.
Десять миль! И где же конец этого леса?..
Мимо проплыло очередное тёмное пятно.
Идти по следам становилось всё проще; Курт отметил, что теперь эти пятна стали попадаться чаще. Понемногу они превратились в единый, тянувшийся через лес след, прерывавшийся не более чем на несколько шагов.
Неужто чудовище истекало кровью?..
Кузнец попытался заставить кобылу снова пуститься рысью, но уставшая от долгой скачки по лесу крестьянская лошадь не была готова к такому подвигу и лишь устало мотала головой. Мужчина скосил взгляд на солнце: оно стояло ещё довольно высоко, но тени от деревьев начинали понемногу удлиняться.
Курт уже потерял ощущение времени. Сколько он ещё проскакал миль к северу? Пять? Или пятнадцать?..
Внезапно Курт вылетел на очередную большую поляну и удивлённо огляделся.
Сначала кузнецу показалось, под копытами лошади голая земля – однако это было не так. Приглядевшись, Курт в испуге шарахнулся в сторону: почти вся опушка была залита густыми и чёрными, как дёготь, подтёками. Трава и невысокие кусты были примяты; на земле тут и там виднелись какие-то отметины, как будто кто-то проехал здесь на телеге.
Кузнец осторожно слез с лошади и, стараясь не наступать на тёмные пятна, подошёл к центру поляны. Затем Курт осторожно присел и тут же замер: на земле виднелась отчётливая цепочка следов человеческих ног – по меньшей мере, двух человек, а может быть, и больше.
Обуты эти люди были в сапоги, причём с очень удивительной рельефной подошвой – в отличие от грубых и гладких кожаных сапог кузнеца, обувь незнакомцев как будто была подбита какими-то подковами.
Кто, когда и зачем мог здесь проходить?
Внимательно проследив направления следов, Курт озадаченно заозирался. Следы кружили вокруг поляны, но затем обрывались – как будто те, кто их оставил, внезапно исчезли.
Да и откуда они вообще появились на этой опушке?
Курту снова стало не по себе. Мужчина выпрямился и отошёл к краю поляны, внимательно осматривая деревья и кусты.
Однако попытки обнаружить ещё какие-либо следы ни к чему не привели: ни чёрных подтёков, ни следов кузнецу обнаружить не удалось. Немного в стороне, на самом краю поляны, виднелся примятый сухим берёзовым стволом кустарник. Судя по всему, дерево погибло уже много лет назад и медленно загнивало, но лишь недавно, во время какого-то ненастья, повалилось на землю.
Курт прошёл вплотную к кустарнику.
«Кто же это мог быть? – думал Курт, косясь на видневшиеся на поляне человеческие следы. – Может быть, императорские ландскнехты или стража магистрата? Но как они здесь оказались?»
Кузнец готов был склониться к мысли, что городская стража одолела невиданного дракона и забрала с собой его тело, однако это не объясняло, каким образом эта стража исчезла с лесной опушки. Да и потом, насколько Курту было известно, во всей округе, по меньшей мере на двадцать миль, не было ни крупных трактов, ни каких-либо городов, откуда бы они могли прийти.
Оглядев примятые сухим деревом кусты, кузнец убедился, что ни драконьих, ни человеческих следов рядом с ними нет, и, вздохнув, развернулся на месте, чтобы вернуться к устало стоявшей на опушке лошади.
Что произошло в следующий момент, Курт так и не понял – ему показалось, что земля ушла у него из-под ног, и он летит куда-то вверх. Мир завертелся колесом в голове у кузнеца; последним, что увидел мужчина, прежде чем потерять сознание, был стремительно приближающийся к его лицу толстый берёзовый ствол.
Вокруг была кромешная темнота. Кузнец резко дёрнулся и, почувствовав, что он лежит на сырой листве, моментально вскочил на ноги.
Всё тело сильно гудело; мышцы на ногах сводило судорогой, и они отказывались слушаться. Курт с трудом разогнулся и огляделся по сторонам в поисках одолженной у Гуго кобылы.
– Вот чёрт… – пробормотал кузнец, собираясь с силами. – Неужели придётся возвращаться пешком?
Голова Курта закружилась, и он схватился за ствол какого-то дерева, чтобы не упасть.
«Что со мной? – сквозь сильную головную боль подумал он. – Что произошло?»
Глаза кузнеца немного попривыкли к темноте, и он увидел впереди, за деревьями, отблески каких-то огней.
«Деревня!» – подумалось Курту, и он быстрыми прыжками понёсся вперёд – по-другому на несгибающихся ногах передвигаться не получалось.
«Это не может быть Вилфрик, – соображал Курт. – Может быть, Нордорф? Но она гораздо правее… да и ближе».
От быстрой ходьбы его ноги понемногу пришли в себя, и Курт, уже не так хромая, вышел из леса на какое-то широкое поле.
Тут кузнец замер.
Прямо напротив него стояла поразительная изба, горящая огромным количеством огней, которые Курт сначала и принял за деревню. Кузнец прикинул расстояние до избы и понял, что размерами она явно превосходила даже дом магистрата, который Курт лишь однажды видел в Бурге.
«Чьи же это могут быть тут палаты в лесу?..» – пронеслось в голове у кузнеца, и он почувствовал, как его ноги снова начали немного дрожать – но уже не от боли, а от страха. Курту вдруг припомнилась какая-то сказка, которую ему ещё в детстве рассказывала мать, про ведьму, живущую в глубине леса.
Помотав головой, чтобы отогнать из головы подобные мысли, кузнец сделал несколько шагов вперёд. Только сейчас он заметил, что вдоль леса в обе стороны от него шла широкая дорога – идеально гладкая и твёрдая, как будто сделанная из камня. Мужчина осторожно ступил на неё и посмотрел по сторонам – оба конца удивительной дороги уходили куда-то в темноту и пропадали из виду.
«Может быть, это какой-то новый тракт в Бург?» – задумчиво озирался Курт. Перейдя дорогу, кузнец в нерешительности остановился: таких домов ему точно никогда раньше видеть не приходилось.
Огромные окна палат, казавшиеся, на первый взгляд, пустыми, сверкали яркими разноцветными бликами. Приглядевшись, кузнец заметил, что в оконных проёмах вставлены какие-то прозрачные тончайшие пластины – навроде слюдяных листов, но гораздо чище и больше.
– Неужели стекло? – выдохнул Курт и, не сдержав любопытства, подошёл ещё ближе к зданию. Протянув руку, кузнец робко дотронулся указательным пальцем до больших пластин, вставленных в окна.
– Вот это да… – пробормотал кузнец. До этого ему приходилось видеть лишь стеклянные бусы на ярмарке – но даже маленькие бусинки никогда не бывали настолько прозрачными, чтобы сквозь них можно было что-нибудь разглядеть.
Через эти же листы Курт с лёгкостью мог разглядеть всё, что находилось внутри таинственных палат. Более того, их вообще было почти не видно!
Внутри странного дома виднелась огромная зала. Почти всё пространство было заставлено длинными скамьями и креслами, сделанными, судя по всему, из тончайшего дерева и раскрашенными в различные пёстрые цвета.
В одном из кресел сидел какой-то длинноволосый мужчина и что-то пил из небольшой чаши. Когда глаза кузнеца попривыкли к яркому свету, Курт приметил ещё нескольких человек, дремавших прямо на своих скамьях, подложив под головы руки.
Вообще, весь дом выглядел настолько необычно, что Курт даже не испугался – наоборот, ему становилось всё более и более любопытно.
«Чьё же это такое жилище?» – поражался кузнец, оглядывая стены и крышу здания. Над чудными палатами горели какие-то разноцветные светильники в виде длинных линий, некоторые из которых как будто бы складывались в какие-то буквы и слова, но что там было написано, Курт разобрать не смог.
«Может быть, здесь обитает какой-нибудь из принцев императора Августа? – озадаченно думал кузнец. – Но почему же тогда не видно ни стражи, ни прислуги? Не могут же эти палаты быть просто так здесь построены!»
Курт отошёл от застеклённых окон. Ему, конечно, никогда не доводилось бывать ни в княжеских, ни в королевских палатах, но всё же он понимал, что перед ним что-то совершенно иное.
Во всём княжестве не было нигде таких гладких каменных дорог – как не было ни гигантских прозрачных стекол, ни светящихся дворцов среди леса.
«Куда я попал? – ошарашенно отступал обратно к дороге кузнец. – Что это за место?»
Тут Курт увидел, как вдали, у самого горизонта, вспыхнул едва заметный огонёк. Сначала кузнец даже обрадовался:
если это едет кто-нибудь из крестьян, то он сможет попроситься к ним в телегу или хотя бы разузнает, куда его занесло. Однако уже в следующее мгновение Курт понял, что это не крестьянская подвода: светящаяся точка стала стремительно расти и вскоре превратилась в два ослепительных огня, с рёвом несущихся ему навстречу.
Сил кричать у кузнеца уже не было. Взмахнув руками, мужчина развернулся и кинулся в противоположную сторону по дороге. Всё вокруг залило светом; судя по всему, тварь, преследовавшая его, была уже совсем рядом, и Курт в отчаянии бросился вбок, в небольшую канаву.
Накрыв голову руками и вжавшись в сырую траву, кузнец с ужасом ожидал, что будет дальше. Однако, на его удивление, к нему никто не приближался: судя по звукам, привидение пронеслось мимо и остановилось где-то рядом с диковинными палатами. Затем шум немного утих, послышались какие-то хлопки, несколько негромких фраз, которые Курту разобрать не удалось, после чего всё стихло.
Примерно минуту кузнец лежал, не шевелясь, и боялся даже приподнять голову. Затем он осторожно убрал руки от головы и посмотрел в сторону палат.
По летнему времени уже начинало светать, поэтому Курт без особого труда смог разглядеть небольшую повозку на четырёх толстых колёсах, стоявшую на краю дороги. Ни людей, ни лошадей видно не было, и кузнец на дрожащих ногах поднялся с земли.
Курту вдруг стало со всей очевидностью ясно, что он уже давным-давно не в Альтендорфском лесу, да и вообще не в том мире, где он родился и вырос.
– Пречистая Дева… – быстро шептал слова молитвы кузнец, затравленно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.
«Что это за земли, в которых по земле и небу носятся ревущие твари? Где я, в конце концов, очнулся?..» – Курт вертелся во все стороны, задирал голову вверх и вглядывался в небо, однако окружающая природа была всё так же спокойна, и больше никаких чудищ нигде видно не было.
Курт с тоской посмотрел в сторону леса, откуда он вышел на каменную дорогу. Если бы он был в своём мире, то у него был бы шанс вернуться домой, в Альтендорф, пусть даже пешком… пусть даже это заняло бы ещё день, два дня… но кузнец был уверен, что в этом мире – мире, где он проснулся сегодня – не было ни его деревни, ни Ирмы, ни магистрата Дитмара, ни их князя Вернера фон Холла.
Курт, тяжело дыша, прикрыл глаза: ему вдруг вспомнились рассказы отца Штефана о геенне огненной и адских чудовищах…
«Неужели так выглядит ад?» – подумалось кузнецу, и вдруг он услышал чей-то окрик:
– Эй, ты! С тобой всё в порядке?
Вздрогнув от неожиданности, Курт оглянулся на голос и увидел, как из открытой двери палат к нему навстречу выходят мужчина и женщина. У мужчины в руках была какая-то полупрозрачная бутыль, откуда он что-то пил на ходу, а женщина несла странного вида суму из яркой, явно чем-то подкрашенной кожи.
– Подожди, Вольф, – перебила своего спутника женщина, – это же вроде бы тот самый…
Тут она произнесла какую-то длинную фразу, махнув при этом рукой в сторону дороги, смысл которой кузнец разобрать не смог.
Однако мужчина внимательно посмотрел на Курта и вскрикнул:
– Точно! Ты в порядке, дружище?
Говорили незнакомцы по-немецки – и вроде бы даже без акцента, но всё равно кузнец почему-то понимал их с трудом. Многие слова в их речи были непонятны, а какие-то куски фраз Курту вообще не удавалось разобрать.
Кузнец был напуган, однако он видел, что эти двое вроде бы зла ему не желают, поэтому рискнул задать им вопрос, занимавший его в настоящее время больше всего:
– Где я?
Мужчина, которого, судя по всему, звали Вольфом, переглянулся со своей спутницей и, пожав плечами, непонятно ответил:
– На сороковом километре от Баркендрейна, по пятнадцатому шоссе. Слушай, я тебя точно не задел? – тут он ступил вперёд и протянул руку, чтобы дотронуться до плеча Курта, но тот, словно очнувшись, испуганно дёрнулся назад.
– Да ты погоди! – сказал мужчина и, оглядев мокрую одежду кузнеца, предложил:
– Давай-ка, пошли с нами! Тебе хоть есть, где остановиться?
Курт перевёл взгляд с Вольфа на женщину и молча качнул головой.
– Идём, – категорично сказал мужчина и, показав жестом, чтобы Курт следовал за ним, двинулся обратно к двери в яркие палаты, откуда они только что вышли.
Немного помедлив, кузнец решительно выдохнул и направился вслед за незнакомцем. Женщина почему-то с сочувствием посмотрела на Курта и тоже последовала за ними.
У самой двери Курт испытал внезапную робость. Но внешний вид незнакомцев, даже несмотря на их малопонятный говор (быть может, саксонский?) и чудные платья, почему-то вызывал доверие, и кузнец, пересилив себя, шагнул через невысокий порог.
И тут же с непривычки прищурил глаза: с потолка огромной залы (крупнее, пожалуй, чем весь придел кирхи в Бурге) свисала по меньшей мере дюжина ярчайших светильников.
«Вроде лампад, но гораздо ярче, – подумалось ему. – Может, на китовом жире? Говорят, ярчайшая штука, горит, как солнце…»
– Эй, Мартин! – крикнул тем временем мужчина, обращаясь к какому-то стоявшему в отдалении человеку, и бросил несколько непонятных слов.
– Вы – франки? – настороженно спросил Курт, уступая настойчивому предложению Вольфа и садясь радом с ним на длинную лавку. Франков он никогда вживую не видел, но знал, что их земли соседствуют с княжеством фон Холла.
– … Что? Нет, – удивлённо ответил Вольф. – А ты сам откуда? И как тебя занесло в окрестности Баркендрейна?
Тут к столу, за которым они сидели, подошёл мужчина, которого Вольф назвал Мартином, и поставил на него несколько кружек с тёмной пенящейся жидкостью. Курт удивлённо смотрел на прозрачные стенки стаканов, сквозь которые было видно, как со дна поднимается кверху и бурлит бесчисленное множество пузырьков. Тем временем, Вольф со своей спутницей что-то оживлённо обсуждали, постоянно переводя взгляды то на Курта, то на его одежду.
«Да это же корчма», – обескураженно подумал кузнец, несмело оглядываясь по сторонам. Курт никогда даже не представлял, что таверны могут быть такими; подобной чистоты кузнец не видел даже у отца Штефана.
– У старины Мартина прекрасное пиво, – довольно произнёс Вольф, поднимая свой стакан и делая несколько больших глотков. На удивление, эту фразу Курт понял и, не желая обижать своих неожиданных спутников, осторожно взял кружку в руки и поднёс к губам.
Пиво – как назвал Вольф этот напиток – оказалось необычайно мягким на вкус. После кисловатого эля, которым обычно потчевал альтендорфцев в своём подвале корчмарь Густав, это пиво казалось настоящим нектаром.
Так же аккуратно отставив кружку с пивом, Курт посмотрел на Вольфа:
– Мне нужно попасть в Альтендорф… Вы знаете, где это?
– Альтендорф? – задумался мужчина и внимательно посмотрел на кузнеца. – Это уже за Дрезденской развязкой?
Курт отрицательно помотал головой.
– Это там… за лесом, – показал он рукой в сторону дороги. – Около тридцати миль на юг.
Вольф усмехнулся и медленно, чтобы Курт его понял, ответил:
– За шоссе нет никаких городов. После развязки можно свернуть к Дрездену либо на Бремен, а больше здесь никто не живёт. Сразу за шоссе начинается закрытая эко-зона, но там только леса и озёра.
– Просто мы работаем в Дрездене, так что часто здесь проезжаем, – добавила женщина, удивлённо рассматривая Курта.
Кузнец подавленно молчал, собираясь с мыслями. Судя по тому, что сказали незнакомцы – если он правильно понял все их слова – нигде поблизости нет никаких селений.
«И что теперь делать? Бежать обратно?»
Вольф снова начал что-то обсуждать со своей спутницей, при этом женщина всё время повышала голос, а Вольф как будто бы оправдывался и пытался её успокоить, приговаривая:
– Подожди, Марта, подожди…
Наконец, хмуро посмотрев на Курта, мужчина спросил:
– Ты уверен, что здоров?.. Ты нигде не лечишься… не лечился? – и взгляд Вольфа снова невольно скользнул по куртке и поршням Курта.
Кузнец с трудом разобрал вопрос и непонимающе посмотрел на мужчину. Затем, устало вздохнув, Курт закрыл ладонями лицо.
– Где мы?.. Куда я попал? – прошептал он. – Какой сегодня день? Вторник? Или уже среда?..
– Пятница, – удивлённо пробормотал Вольф. – Сегодня пятница, двадцатое июля.
– Июля? – раскрыл глаза Курт. – Но ещё вчера было третье число месяца августа!
Тут сидевшая рядом с Вольфом женщина (очевидно, Марта) разразилась длинной и громкой руганью – во всяком случае, так показалось кузнецу. Она что-то яростно доказывала своему спутнику и открыто тыкала пальцем в сторону Курта.
Вольф бессмысленно смотрел на кузнеца. Тот вслушивался с слова женщины, но всё равно не мог разобрать ни единого слова. Вольф немного дёрнул уголком своего рта и медленно спросил:
– Кто ты? Ты знаешь, где находишься?
А Марта добавила:
– Скажи-ка, а какой вообще сейчас, по-твоему, год?
Курт чуть-чуть помедлил и начал отвечать, с трудом шевеля от волнения губами:
– Меня зовут Курт, кузнец Курт Альбенмайстер из Альтендорфа, княжества его величества Вернера фон Холла… Вчера днём я выехал из своей деревни, и было это третьего августа, лета одна тысяча пятьсот двадцать второго от рождества Христова.
После слов кузнеца в таверне на несколько секунд наступила абсолютная тишина.
Вдруг раздался какой-то ужасающий рёв, и Курт, вскрикнув, чуть не опрокинул кружку с пивом. За окном вспыхнули яркие красно-синие блики, и кузнецу показалось, будто вся таверна погрузилась в хаос из яростного воя и тысяч ослепляющих фонарей и ламп, направленных прямо на него.
Марта с Вольфом удивлённо уставились на вскочившего на ноги Курта. Тот затравленно озирался по сторонам и отметил двух мужчин в тёмной одежде, быстрыми шагами заходивших в корчму.
У вошедших не было ни доспехов, ни мечей – однако по их поведению Курт почему-то сразу решил, что это стражники. На секунду помедлив, кузнец оглянулся по сторонам, прикидывая, удастся ли ему выбраться из корчмы. Нет, похоже, мимо стражников ему не проскочить.
Один из мужчин показал на него пальцем и что-то выкрикнул, а второй почему-то схватился за бедро.
Кузнец успел разглядеть какой-то маленький тёмный предмет – возможно, короткий кинжал, висевший на поясе у мужчины, там, где рейтары и кнехты обычно цепляли ножны, после чего развернулся и бросился бежать через проход между столами.
Душераздирающий вопль, похожий на стоны какого-то огромного раненого зверя, то утихал, то вновь становился громче. За спиной у Курта раздались громкие голоса, что-то испуганно закричал корчмарь, но кузнец уже не оглядывался. Пробежав вокруг длинных рядов пустовавших столов, кузнец стал судорожно вертеться в поисках какой-нибудь запасной двери и через стук собственного сердца услышал топот стражников.
– Стой! – раздался за спиной кузнеца громкий крик, и Курт инстинктивно повернулся через плечо на голос. В то же мгновение он почувствовал, как его руки и ноги становятся ватными и бессильно опускаются. Стены таверны качнулись и завертелись перед глазами Курта, после чего он с удивлением понял, что смотрит уже не на стены, а на потолок.
– Околдовали… – еле слышно пробормотал кузнец, после чего окончательно потерял сознание и погрузился во тьму.
Дитрих отложил стопку с документами на край стола и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку кресла.
Йенс сидел напротив своего коллеги и терпеливо ждал.
Наконец, Дитрих Петер расцепил руки и положил их на подлокотники кресла, после чего перевёл взгляд на своего приятеля и спросил:
– Ток пущен уже по всем участкам?
Йенс немного поиграл карандашом, лежавшим на столе у Петера, и ответил:
– Да, на всех участках. После того, как Поль с Максом начудили во время ремонта, я велел проверить весь периметр.
– Ну да… – поморщился Петер, – так и как же это вышло с тем кузнецом?
– Оо, – хмыкнул Йенс и встал с кресла. – Из-за этого самого кузнеца наш Герман с самого утра сходит с ума. Представь: у нас показывает пробой на одном из участков после грозы, по камерам видно, что какое-то дерево упало на ограду и повредило часть проволоки. Ладно, ситуация штатная, направили к месту пробоя бригаду. И что ты думаешь? Сразу после вылета у вертолёта обнаружилась течь в баке. Как, почему – загадка. И это ещё хорошо, что Поль вовремя заметил утечку топлива!
– Да уж, – мрачно буркнул Петер. – И после этого он запаниковал и срезал путь через участок леса прямо над объектом, совершенно наплевав на чистоту эксперимента.
– Зная этих ребят, нам надо ещё их благодарить, что у них хватило ума не сесть посреди какой-нибудь деревни прямо на территории, – фыркнул Йенс и продолжил, – в общем, протечку они кое-как залатали, когда приземлились уже у самой границы. А через два дня нам вдруг из отдела наблюдения сообщают, что какого-то крестьянина током грохнуло на том же участке, где был пробой. Герман сообщил в нашу службу, ребята выехали к шоссе, ну, и дальше ты сам знаешь…
Оба учёных замолчали и погрузились в свои мысли.
Петера Дитриха и Готфрида Йенса соединяла ещё ранняя университетская дружба. Тем не менее, Петер был на два года старше своего приятеля, и к тому моменту, когда Йенсу предложили присоединиться к проекту, Петер уже руководил одним из отделов симуляционного исторического комплекса.
Отношения между старыми приятелями продолжали оставаться дружескими, и Дитрих, при всём своём опыте, в сложных ситуациях никогда не гнушался советами друга.
Петер, прищурившись, посмотрел на коллегу.
– Ну, и чего ты теперь от меня ждёшь?.. Давай уж, говори.
– Отдай его мне, Петер, – тут же откликнулся Йенс. – Этот кузнец – просто мечта! Ты хоть представляешь, какой это бесценный материал?
Мужчина устало вздохнул.
– Сейчас им уже занимаются в нашем отделе. Поверь, ты далеко не единственный, кто заинтересован в этом мужике. Тем более, что таких случаев у нас раньше ещё не было…
Йенс недовольно молчал, и поэтому его приятель через небольшую паузу продолжил:
– За все годы, что Герман курирует проект, у нас не было ни одного случая полного покидания зоны. Нет, бывало, конечно, когда объекты просто выходили за территорию, а однажды к нам наоборот забрели какие-то туристы… Но вот так вот, нарушив все императивы… – покачал головой Петер. – Насколько я знаю, сейчас беднягу обрабатывают наши психологи, и пока они не решат, что он больше для них интереса не представляет, никто тебя к этому Курту не подпустит.
– Да на нём же можно докторскую защищать, – со стоном вздохнул Йенс. – Такой случай…
Учёные снова замолчали. Йенс устало отбросил в сторону шариковую ручку Дитриха, которую он вертел в руках, и уставился в окно.
Основополагающим принципом проекта была полнейшая тайна и обособленность всех зон. Сам проект возник вскоре после знаменитой бескровной экологической революции, когда всё представление человечества о сфере массового производства и потребления кардинальным образом изменилось. Весь мир разделился на эко-защитников и консерваторов, и планету пришлось поделить на экологически открытые и закрытые зоны. Именно тогда какому-то чудаковатому историку и пришла в голову мысль создания отдельных регионов, абсолютно изолированных от остального мира, в которых могли бы проживать энтузиасты и поборники натурального хозяйства. За прошедшие годы количество таких регионов выросло до десятка раскиданных по всему миру зон, и проект, который начинался как небольшой локальный эксперимент с участием реконструкторов и фанатиков, разросся в глобальную межпланетную программу. Количество внутренних наблюдателей и координаторов в каждом регионе с каждым годом всё сокращалось, и со временем изолированные не только в пространстве, но и во времени зоны превратились в саморегулирующиеся системы.
– Ты никогда не интересовался, сколько лет наш Герман уже сидит на этом проекте? – задумчиво спросил Йенс.
Дитрих пожал плечами.
– До него вроде бы сидел какой-то Макс Штирнер, но я его уже не застал, это было лет десять назад. А Германа перевели к нам, в Германию, из центрального Бюро – говорят, до этого он возглавлял блок проекта в Египте…
– Я читал что-то об этом, – рассеянно кивнул Йенс. – Кажется, Герман и придумал эту классическую схему: небольшой городок и вокруг него десяток деревень…
Дитрих вздохнул и поднялся со стула.
– Ладно, – разочарованно сказал учёный. – Не буду тебя больше задерживать. Но всё равно, когда с кузнецом уже закончат, вышлешь мне все результаты по нему, хорошо?
– Договорились, – махнул рукой товарищу Дитрих. Йенс собрал со стола свои бумаги, которые он принёс с собой, после чего стремительно покинул кабинет руководителя.
Дитрих внимательным взглядом проводил своего товарища, после чего отъехал на кресле от рабочего стола и погрузился в воспоминания.
Он знал Йенса уже более десятка лет, и, строго говоря, у него не было таких тайн, которые он не мог бы открыть своему другу. Однако даже Йенсу Дитрих никогда не рассказывал историю своего поступления в Лейпцигский колледж, равно как никогда и ни с кем не делился воспоминаниями о своём детстве, своих родителях или своём родном доме.
Дитрих давно привык переводить на отвлечённые темы любые подобные расспросы. Происходило это настолько естественно, что учёный даже не считал свои уловки каким-то враньём.
Ведь всё, что происходило с Дитрихом до его встречи с Штирнером, давным-давно уже представлялось молодому человеку какой-то чужой жизнью, отделённой от настоящей действительности – как будто прежний он умер, а теперь в его теле живёт кто-то совершенно другой.
И, по сути, почти так оно и было.
У Петера Дитриха действительно были очень весомые причины не распространяться о том, кто и как устроил его в колледж, дал направление в университет и взял на должность в отдел. Насколько учёный знал – до сих пор он был единственным в своём роде, и никто, кроме Штирнера и Германа, не знал правды о его происхождении.
Во всяком случае, Дитрих плохо себе представлял, как его коллеги по лаборатории могли бы воспринимать человека, до тринадцати лет считавшего себя сыном римского магистрата из древнего патрицианского рода, родившимся в четвёртый год консульства Публия Виниция.
Откуда прилетела эта планета, астрономам достоверно установить так и не удалось. Кто-то полагал, что это один из многочисленных транснептуновых объектов Солнечной системы, однако большинство учёных склонялось к мысли, что Гадес относится к там редчайшим планетам-скитальцам, которые по каким-то причинам потеряли свою родную звезду.
Название планеты напрашивалось само собой: даже самые грубые, предварительные расчёты давали примерную оценку температуры поверхности Гадеса, равной не более двух десятков градусов по Кельвину – то есть ниже, чем на Плутоне.
Первые признаки, косвенно указывающие на вторжение во внутреннюю часть Солнечной системы какого-то относительно массивного тела, начали проявляться ещё задолго до открытия Гадеса. Некоторые астрономы ссылались на лёгкие искажения орбит малых планет; некоторые обсерватории публиковали снимки, на которых блеск далёких звёзд на короткие промежутки времени резко падал – как будто их заслонял какой-то объект.
Тем не менее, в течение нескольких лет подобные сообщения не вызывали у научного сообщества особого беспокойства. В памяти были лишком свежи воспоминания о скандальной эпопее, развернувшейся не так давно в связи с «обнаружением» Нибиру, так называемой десятой планеты, и поэтому до некоторых пор все необычные феномены списывались на влияние неизвестных астероидов и планетоидов пояса Койпера.
Так продолжалось до тех пор, пока межпланетный исследовательский модуль нового поколения «Тифон», занимавшийся составлением подробной карты поверхности Титана, не передал на Землю фотоснимки какого-то крупного тела, пересёкшего орбиту Плутона.
По установленным координатам в спешном порядке был развёрнут Большой Телескоп, и вскоре стало ясно, что тело, стремительно продвигающееся по совершенно неправильной орбите между Ураном и Нептуном, является не просто крупным астероидом.
Интернет запестрил сообщениями о том, что «десятая планета» наконец-то найдена, однако профессиональные астрономы были очень озадачены. Дело в том, что все вычисления направления пролёта Гадеса сбивали астрономов с толку – новоприобретённая планета упорно не желала следовать законам Кеплера.
Тогда-то и было высказано предположение, что Гадес не имеет никакого отношения к «планете икс» и впервые попал в область притяжения Солнца, транзитом пролетая через Солнечную систему.
– Скорее всего, планета миллионы лет назад была вырвана со своей орбиты каким-то крупным телом, после чего началось её вечное скитание по галактике, – дал комментарий официальный представитель космического Агентства.
Дальнейшие наблюдения за галактическим скитальцем позволили установить примерные характеристики загадочного объекта. Так, Гадес был типичной планетой земной группы, с массой примерно в одну десятую от земной и примерно в пять раз меньше Земли по диаметру.
– Астрономический отдел дал вероятную траекторию пролёта Гадеса через нашу систему…
Ввиду предстоящего сближения с необычной планетой между руководителем межпланетных полётов Агентства, Георгием Пудовым, и его заместителем, Фёдором Узляковым, состоялся конфиденциальный разговор.
Сложив руки на груди, Пудов в упор смотрел на Землякова и продолжал:
– … Гадес вошёл в плоскость Солнечной системы под углом примерно в двадцать восемь градусов, – тут руководитель межпланетных перелётов кинул беглый взгляд на лежавшие перед ним бумаги. – Примерно через два года он пройдёт мимо Сатурна, максимальное сближение будет около трёх астрономических единиц. Затем, не пересекая линию его орбиты, планета начнёт удаляться из Солнечной системы…
Руководитель межпланетных полётов сделал небольшую паузу и пролистал пальцем какие-то файлы на сенсорном экране своего моноблока. Затем он вновь перевёл взгляд на Узлякова:
– Скорость движения Гадеса – почти двадцать километров в секунду, что, разумеется, позволит ему преодолеть гравитацию нашей звезды. Тем не менее, орбитальный отдел дал некоторые корректировки его траектории с учётом того, как на Гадес повлияет Солнце, а также Уран, Сатурн и Юпитер…
– Что-нибудь значительное? – внимательно посмотрел на своего начальника Узляков.
Тот отрицательно покачал головой:
– Нет, хотя итоговая скорость Гадеса относительно Солнца снизится на несколько процентов. Дело же состоит вот в чём…
Руководитель межпланетных полётов поднялся со своего кресла и подошёл к демонстрационному экрану. Нажав несколько клавиш на пульте управления, он жестом пригласил Узлякова подойти поближе.
На экран была выведена упрощённая карта Солнечной системы в реальном времени с разбросанными по всей её плоскости яркими точками. Приблизив одну из них, Пудов сказал:
– Как ты знаешь, изначально основной миссией «Громовержца» было создание надёжной базы для последовательного исследования спутников Юпитера, в противовес американской программе «Арес».
События были давнишние, Узляков тогда ещё даже в школу не ходил. Истоки этой истории уходили к той эпохе, когда отечественная космонавтика наконец-то добралась до пилотируемых полётов на Луну (а произошло это лишь к концу тридцатых); в штатах в это время уже полным ходом шли заключительные испытания перед марсианской экспедицией. Затем в мировой космонавтике случилась заминка продолжительностью в несколько десятилетий, когда о полётах человека к другим планетам никто вслух не высказывался, а идея о путешествии через глубокий космос казалась окончательно и бесповоротно дискредитированной.
Уже после выхода из этого застоя, когда пилотируемая космонавтика вновь стала активно набирать обороты, НАСА достало из архивов уже порядком запылённые планы по высадке человека на Марс. Российское же Агентство, не желая повторять ошибки ещё советской космонавтики, оперативно переориентировалось на изучение спутников планет-гигантов, и уже менее чем через пятнадцать лет на высокой орбите Юпитера были состыкованы первые три автономных блока «Одиссея», став основой для легендарной космической станции «Громовержец».
За последние два десятилетия «Громовержец» значительно вырос в размерах: помимо ещё нескольких больших блоков с лабораторным оборудованием, станция обзавелась огромным жилым модулем, аварийными капсулами, универсальными планетоходами с возможностью их высадки на любом их спутников системы Юпитера.
Последним штрихом, который превратил «Громовержец» в не просто уникальную, а по-настоящему передовую космическую базу, стали новенькие, специально разработанные для этой станции пилотируемые аппараты «Эол».
Изначально их было только два, но уже в следующее противостояние Земли и Юпитера к «Громовержцу» пристыковались ещё три «Эола», доставленные на одном сверхтяжёлом носителе класса «Циклоп». Это были миниатюрные, манёвренные корабли с небольшим запасом хода, но оснащённые сверх всякой меры самым различным исследовательским оборудованием. Каждый «Эол» рассчитывался на двух человек, но при желании модуль мог принять до трёх космонавтов; кроме того, «Эолы» работали и в автономном режиме, следуя заданной программе, а также могли управляться дистанционно.
Несмотря на простоту, эти исследовательские модули обладали высокой конструктивной прочностью, и их можно было без опаски сажать практически на любой из спутников планет-гигантов. В этих целях каждый «Эол», помимо небольших маневровых двигателей, имел две небольшие ступени – для посадки и взлёта соответственно. Кроме того, на каждом из аппаратов стояли компактные радиоизотопные термоэлектрические генераторы тока. Эти РТГТ-модули последнего поколения давали до нескольких киловатт энергии и не требовали дополнительного питания в течение многих лет.
– … Я полагаю целесообразным задействовать все доступные нам ресурсы для исследования Гадеса, пока он будет находиться в поле нашей досягаемости, – закончил свою короткую речь Пудов и прошёлся вдоль стола. Затем снова сел в своё кресло и перевёл взгляд на экран. – Под исследованием я подразумеваю высадку на его поверхность наших космонавтов и проведение полного комплекса стандартных исследований – как мы уже отрабатывали на спутниках Юпитера.
– Насколько я помню, сейчас на «Громовержце» припаркованы три «Эола» и стандартный аварийный модуль, – прищурившись, посмотрел на своего шефа Узляков, пытаясь сообразить, что тот задумал. – Но ведь даже со скоростями «Эола» до орбиты Сатурна ему лететь месяцев девять?
– Почти одиннадцать, – усмехнулся Пудов. – И это только в одну сторону. Но нам столько ждать не потребуется…
Начальник межпланетных полётов раскрыл на экране объёмную модель «Громовержца».
– Смотри. – Пальцы Пудова стали быстро перемещаться по сенсорным панелям, и модель исследовательской станции тут же распалась на отдельные модули и отсеки; ловко передвигая и меняя их местами, Пудов быстро собрал из них какую-то длинную конструкцию и указал на неё своему заместителю.
– Мы не зря всегда настаивали на том, чтобы каждый узел всех наших аппаратов был максимально унифицирован друг под друга, – сказал Пудов. – В первую очередь, это очень облегчает даже самый сложный аварийный ремонт. Но сейчас нам это может значительно помочь в ином ракурсе.
Тут начальник межпланетных полётов приблизил собранную им модель и вновь разъединил её на составляющие модули.
– Одинаковые стыковочные агрегаты на всех элементах станции позволяют нам, по сути, собрать абсолютно любую конструкцию из имеющихся на «Громовержце» компонентов, – сказал он. – Конкретно сейчас нам необходим хорошо оборудованный и просторный жилой отсек, приспособленный для длительного перелёта трёх космонавтов – а также компактная научно-исследовательская лаборатория.
При этих словах Пудов продемонстрировал стыковку бытового отсека «Эола» со спасательным модулем.
– Итого у нас получается два помещения, с огромной – для троих человек – кубатурой и очень хорошим техническим оснащением.
Пудов вывел на экран параметры получившегося модуля с указанием его массы и прочих характеристик.
– Мы можем убрать все лишнее агрегаты и превратить аварийный корабль в отсек для длительного пребывания экипажа, – продолжил он, – после чего займёмся двигателями.
– Но с этим дело будет обстоять гораздо сложнее, – заметил Узляков. – Стандартный движок «Эола» такую массу уже не потянет.
– Я предлагаю оставить ступени «Эола» для пилотируемого полёта непосредственно на Гадес. – Пудов обвёл пальцем небольшие двигатели модуля. – Повысим давление в баках с помощью горючего, которое используется в разгонном блоке «Громовержца», и с учётом низкой гравитации Гадеса нам этого вполне хватит.
«Громовержец» находился на высокой орбите Юпитера – примерно в десяти тысячах километрах от верхних слоёв его атмосферы, но, тем не менее, его движение регулярно корректировалось с помощью небольших бортовых двигателей. Кроме того, раз в год станции стандартно придавалось дополнительное ускорение с помощью специально созданного в этих целях разгонного блока.
– Но мы не можем сливать топливо со станции, – возразил Узляков. – В случае чего, у нас не будет возможности скорректировать орбиту, и тогда мы рискуем потерять и станцию, и космонавтов.
– Риск можно свести к минимуму, – руководитель межпланетных полётов отошёл от монитора и сел за свой стол. —
С нашими двигателями, если старт назначить на ближайшее окно, путь до Юпитера займёт примерно полтора года. Многовато, конечно, но отнюдь не критично. С учётом того, что мы совсем недавно ускоряли «Громовержец», его орбитальная скорость за какие-нибудь полтора года не успеет значительно упасть. Он ведь находится в совершенно разреженных слоях, по сути – в открытом космосе.
Что касается нашего модуля для полёта к Гадесу, мы используем двигатели аварийной капсулы и второго «Эола», последовательно отработав все их ступени, что даст нам хорошее ускорение.
– Предположим, на трёх двигателях мы долетим до Гадеса, – кивнул Узляков. – Высадимся, взлетим, состыкуемся – а возвращаться на чём будем? На гравитационной праще?..
– Отнюдь, – щёлкнул пальцами Пудов и снова начал рыться в бумагах на своём столе. Затем, подняв одну из них, он пробежался по ней глазами и поднял взгляд на своего заместителя:
– Мне уже просчитали возможность необходимого нам пролёта с Земли до Гадеса. Используем «Родину» в комплектации с дополнительной разгонной ступенью – и путь домой обеспечен!
Узляков задумался:
– Подогнать второй корабль к Гадесу как раз в ту точку, где ребята на «Эоле» взлетят с его поверхности?..
Пудов ответил:
– Нет, можно поступить ещё хитрее. С «Громовержца» до Гадеса лететь придётся почти три месяца; положим, ещё неделя на Гадесе, итого – через три с небольшим месяца нам уже понадобится трансферт до Земли.
– За три месяца нам «Родину» никак не подогнать к Гадесу, – мрачно заметил Узляков. – Даже если сожжём сразу две разгонные ступени подряд.
– Знаю, – усмехнулся Пудов. – Только ступени нам понадобятся для возвращения на Землю. А вот дополнительно ускориться нам поможет Церера – она очень удачно будет проходить совсем рядом с нужной нам траекторией. Если аккуратно пройти впритирку рядом с ней, это поможет значительно поднять нам скорость совершенно задаром, и тогда путь до Гадеса займёт уже меньше полугода.
– Заманчиво, конечно… – задумался Узляков.
– Ещё бы, – кивнул руководитель межпланетных полётов. – Мы же будем первые и единственные, побывавшие на космическом теле из другой звёздной системы! А какой материал для наших геологов и планетологов могут дать исследования… – и Пудов многозначительно закатил глаза к сверкающему белизной потолку.
– Да больно навороченный получается план, – перебил его Узляков. – Если хоть на одном из этапов миссии что-то пойдёт не так…
– Значит, придётся постараться, чтобы всё шло как надо, – отрезал Пудов. – Или ты не хочешь организовать высадку на Гадес только потому, что это сложно или опасно? Мы ведь можем это сделать, согласись. Ты же понимаешь всё стратегическое, нет – даже политическое значение такой экспедиции? – засунув руки в карманы, руководитель межпланетных полётов остановился в одном шаге от своего заместителя.
– Понимаю, – согласился тот. – Очень даже хорошо понимаю. Вы уже связывались с «Громовержцем»?
– Ещё нет. – Пудов тяжело вздохнул и направился к выходу из кабинета, жестом позвав Узлякова следовать за ним. – В ребятах я уверен, но кто именно лучше всего подходит для такой миссии, я не решил. Надо поручить отделам разработку планов…
Оба учёных, возбуждённо переговариваясь, вышли из кабинета.
Едва космонавты успели расположиться в ложементах, как в наушниках раздался бодрый голос Регимова:
– Готовы, парни?
– Всегда готовы, – отозвался за всех Терещенко, проверяя ремни. Убедившись, что всё в порядке, командир экипажа щёлкнул тумблером внешней связи:
– Программу уже запустили?
– Выставили на автоматический запуск, – ответил ему командир «Громовержца» и дал команду на отстыковку модуля.
– Подтверждаю, – пробормотал в микрофон Терещенко, увидев, как на панели командного пульта «Орфея» загорелся жёлтый индикатор, и вдавил пальцем в панель одну из множества находившихся перед ним кнопок.
Раздалась лёгкая вибрация и покачивание, после чего всё снова стихло.
Командир «Орфея» придвинул к себе джойстики управления маневровыми двигателями.
– Отвожу корабль от станции, – доложил он, несколько раз наклонив к себе один из джойстиков.
– Дима, доложи обстановку, – донеслось до Терещенко спустя минуту.
Командир «Орфея» ответил:
– Дистанция сорок, удаляемся от станции. Включил систему автоматической ориентации.
И через несколько секунд добавил:
– Корабль стабилизирован.
Это означало, что теперь «Орфей» направлен точно в ту точку, где месяц спустя ему предстоит выйти на орбиту Гадеса.
– Даю обратный отсчёт… – прошелестело в наушниках у Регимова.
– Дима, Глеб, Игорёк, слышите! Удачи вам! – прокричал командир станции. – Теперь только на Земле увидимся!
– … два, один, зажигание! – голос Терещенко потух в громком гуле, и всех троих космонавтов вдавило в кресла.
– Ерунда, два с половиной «же», – пробормотал, поворачиваясь к нему, Глеб Сотников, сидевший по левую руку от командира. – Сколько так нам ещё?
– Сорок секунд… – ответил ему Терещенко сквозь сжатые зубы. – Потом ещё две маленькие ступени, и можем расслабиться на целый месяц.
Отбор в экспедицию не прошёл для космонавтов безболезненно. Всего на «Громовержце» обитало восемь человек, и из них однозначно отпадал лишь Виктор Регимов, командир станции, хотя даже он несмело заикался Пудову о том, что его навыки могли бы пригодиться при полёте к Гадесу.
Из остальных кандидатур, после долгих раздумий и споров, Агентство забраковало планетологов Соколова и Тищенко, астронома Дубкова и геолога Антонову. Причём последнюю, несмотря на все протесты и угрозы, руководитель межпланетных полётов без малейшего смущения отмёл сразу же.
– … Я тебе повторяю, «Громовержец» – это одно, а полёт на Гадес – совсем другое, – долго спорил с ней Пудов по видеосвязи. – Тем более, тут тебя скоро Зорькина сменит, ты уже полгода в открытом космосе, а если ещё и к Гадесу полетишь? И ты сама же призналась, что Круглов смыслит в геологии нисколько не хуже тебя…
Испортив отношения с половиной экипажа космической станции, Пудов сумел отобрать трёх человек для полёта на «Орфее»: отличного инженера и по совместительству опытного терапевта Терещенко Диму, астронома и астрофизика Сотникова Глеба и геолога-планетолога Игоря Круглова.
Название для корабля предложил заместитель руководителя межпланетных полётов:
– В конце концов, именно Орфей ведь спускался в Гадес, то есть царство мёртвых, – прокомментировал Узляков свой выбор.
– Не слишком успешно, кстати говоря, – заметил Пудов, но всё же название одобрил.
На составление полного плана всей миссии ушло несколько недель, после чего на орбите Юпитера меньше чем за сутки космонавтами был собран «Орфей». Ещё несколько дней ушло на укомплектование новоявленного корабля всем необходимым и его окончательную подготовку к долгому полёту.
Пудов неоднократно запугивал по очереди всех космонавтов опасностями такой экспедиции, напирал на то, что в общей сложности им придётся провести больше года в тесном «Орфее», однако никто из всей троицы не желал ничего слушать.
– Всё сделаем в лучшем виде, Георгий Игнатьевич, – бодро отвечал в камеру Терещенко. – Мы же уже столько раз высаживались на разные спутники!
Пудов вздохнул и нажал кнопку записи ответа – сигнал до «Громовержца» доходил в среднем за пару часов.
– Да, мы научились уверенно пилотировать корабли на орбите Юпитера, но это всё были детские игрушки по сравнению с тем, что вам теперь предстоит. Гадес – это не Луна, не Каллисто и даже не Марс.
Когда вечером Пудову на коммутатор поступил ответ, руководитель межпланетных полётов увидел усталое лицо Терещенко:
– Я всё понимаю. – Командир «Орфея» помолчал, потом всё же спросил:
– Вы уверены в своём решении насчёт Сотникова?..
Тема была больная для всех троих – ведь высадиться на поверхность Гадеса смогут лишь два человека, и кому-то из них придётся в одиночестве остаться на орбите.
– Дима, – проникновенно сказал начальник межпланетных полётов. – Я знаю, что ты отлично разбираешься в планетологии и для тебя возможность высадки на такой уникум, как Гадес – как быку красная тряпка. Но ещё ты – лучший инженер на «Громовержце», так же как Сотников – лучший пилот «Эолов». Поверхность Гадеса может представлять собой всё, что угодно – а сажать модуль придётся в условиях очень низкой освещённости. Мы никогда не проводили высадку в такой удалённости от Солнца и Земли. Никто не знает, как поведут себя наши системы навигации при посадке, и очень возможно, что управлять «Эолом» придётся вручную. Я прошу тебя, Дима, чтобы и ты, и весь экипаж глубоко осознали всё значение вашей миссии…
Руководитель межпланетных полётов сделал небольшую паузу.
– Вам предстоит побывать на экзопланете. Первым, и, вероятно, также и последним… Я знаю, что смелости и отваги никому из вас не занимать, но самое большое, что вы можете сделать для человечества – это вернуться живыми. Всё остальное – второстепенно… Поэтому, Дима, – повысил голос Пудов, – высаживаться будут именно Глеб с Игорем.
Пудов отправил запись на «Громовержец», а сам весь день промаялся у себя в кабинете, не зная, за какую работу браться – мысли о Гадесе и невероятной миссии, которую Агентство дерзнуло провернуть, не лезли у него из головы.
Ответ Терещенко был коротким.
– Я всё понял, Георгий Игнатьевич, – ровным голосом ответил командир «Орфея». – Можете быть спокойны насчёт нас с ребятами. К отстыковке отсеков и конструированию «Орфея» приступим завтра утром, сегодня Регимов уже гонит нас всех спать. До завтра!
Настроение в ЦУПе было приподнятое. Буквально несколько минут назад поступил сигнал с компьютера «Орфея», сообщивший, что корабль вышел на стабильную низкую орбиту вокруг планеты.
Костюков, заведовавший всем программным обеспечением миссии, Пудов и Узляков сидели за отдельным контрольным пультом, наблюдая за показателями приборов «Орфея».
Теперь, когда корабль с космонавтами вышел на устойчивую орбиту вокруг Гадеса, исследователи смогли наконец-то провести подробное исследование необычной планеты.
– Судя по фотографиям, поверхность планеты довольно грязная, – заметил заместитель руководителя межпланетных полётов. – Однако вся эта пыль, очевидно, просто следствие того, что Гадес длительное время летит через пространство, собирая различный мусор по всей галактике. По оценкам астрономов, слой пыли на планете составляет в среднем не больше десяти-пятнадцати сантиметров; сама же планета покрыта слоем льда.
– Из каких газов? – спросил у него Пудов.
– Сложно сказать, нормальный спектральный анализ не провести. Но под слоем льда планета более плотная – вероятно, каменистые породы, либо какие-то металлы. Ядро, судя по всему, ещё тёплое – что удивительно само по себе. Магнитное поле пока точно измерить не удалось.
– Интересно… – задумался руководитель межпланетных полётов.
– Есть и ещё кое-что необычное. Недавно с «Орфея» нам передали подробные снимки, – сказал Костюков. – На них отчётливо видно, что Гадес представляет собой практически идеальный шар – ни горных цепей, ни трещин, ничего подобного. Кстати, как мы и предполагали, сейчас, когда планета подлетела относительно близко к Солнцу, на солнечной стороне Гадеса заметны газовые пары, – программист раскрыл на мониторе одну из схем планеты, составленной из множества фотографий, снятых через специальный фильтр. – Вот, поглядите…
– Это не затруднит посадку «Эола»? – спросил Пудов.
– Нет, газ чрезвычайно разрежен, – ответил Костюков, – и никак не повлияет на пилотирование нашего модуля. Кстати говоря… – программист посмотрел на часы. – По плану, «Эол» с Сотниковым и Кругловым как раз сейчас должен отделяться от «Орфея».
Трое учёных помолчали: настолько непривычно было им играть второстепенную роль в контроле миссии. Однако удалённость Гадеса диктовала свои условия, и поэтому вся техническая поддержка «Орфея» легла на плечи сотрудников «Громовержца». Земля же выступала только как зритель.
– Пойду, пройдусь, – хмуро буркнул Пудов, вставая из-за пульта контроля. – Всё равно ещё полчаса ждать сигнала.
– Проверь ещё раз по Солнцу, – настойчиво повторил в микрофон Терещенко.
– Да перестань, Дима, – отозвался Сотников из «Эола». – Компьютер уже дважды проверил ориентацию корабля, положение просто идеально. Ты готов, Игорёк?
Корабль был уже отстыкован от «Эола», в котором находились Сотников с Кругловым. Терещенко оставался на «Орфее» и наблюдал за действиями Игоря через иллюминатор.
– Готов. – Игорь располагался в соседнем с Глебом кресле. Третье, за ненадобностью, выкинули ещё на «Громовержце», но всё равно в «Эоле» было тесновато: почти всё место занимало различное оборудование, кислородные баллоны, системы поддержания жизнеобеспечения и прочая аппаратура.
– Даю зажигание, – раздался голос Сотникова, и командир «Орфея» крикнул:
– Увидимся через неделю!
Сопла «Эола» озарились ярким синим пламенем, и, быстро ускоряясь, миниатюрный корабль устремился прочь от «Орфея».
– Три, два, один… – отсчитал Сотников, сверяясь с часами, и гудение двигателей резко оборвалось.
– Точно по программе идём, – довольно заметил Круглов. – Слышишь, Дима?
– Слышу, слышу, – отозвался Терещенко. – Вы там готовьтесь, сейчас пару минут вас ещё поболтает, а потом падать начнёте. Заранее присмотритесь, куда садиться будете!
– Да чего тут смотреть, – пробормотал Сотников. – Лёд и лёд кругом…
– Высота пятьдесят километров, – доложил Круглов. – Снижаемся…
«Эол» медленно вращался вокруг своей оси, падая по вытянутой параболе на планету. Космонавты молча наблюдали за тем, как огромной ледяной стеной поверхность Гадеса поднималась перед их взором и снова уходила куда-то назад. Благодаря невесомости вращение корабля совершенно не ощущалось, и казалось, что это планета вращается вокруг «Эола».
– Приготовились… – негромко скомандовал Сотников, и почти сразу после его слов включились мини-сопла маневровых двигателей, выравнивая «Эол». – Запустилась программа посадки! – передал он Терещенко.
– Высота – тридцать пять, – сверился с альтиметром Круглов. – Включился главный двигатель, мощность тяги – ноль-один, начинаем гасить скорость падения.
– Выравнивание почти полное… – передал на «Орфей» пилот.
В наушниках раздался треск помех, и голос командира «Громовержца» продрался сквозь пространство:
– Дима, ребят не отвлекай! Сами разберутся! – станция находилась уже в нескольких световых минутах от Гадеса, и поэтому напутствие Регимова пришло с запозданием.
Так как на планете атмосфера начисто отсутствовала, торможение «Эола» происходило исключительно благодаря реактивным двигателям разведывательного модуля. Создавая небольшую постоянную тягу, они постепенно замедляли «Эол», плавно опуская корабль на поверхность ледяной планеты.
– Высота – двадцать, – доложил Сотников. – Начинаю выбирать место для посадки…
При разработке плана высадки на Гадес планетологами рассматривалось несколько возможных участков, но все учёные склонялись к тому, чтобы высадка произошла как можно ближе к экватору. Само по себе вращение планеты было практически нулевым: один оборот примерно за два месяца, поэтому тёмная сторона Гадеса заведомо исключалась.
Что же касается конкретного места для посадки «Эола», тут планетологи были озадачены отсутствием какого-либо разнообразия на поверхности планеты. Гадес представлял собой практически идеальный и абсолютно одинаковый со всех сторон ледяной шар диаметром две с небольшим тысячи километров.
– Радар показывает почти идеальную плоскость. – Сотников сверился с показаниями навигационной системы. – Продолжаем снижение, скорость – триста метров в секунду…
Бортовой компьютер «Эола» продолжал контролировать скорость падения корабля на Гадес, удерживая его при этом в строго горизонтальном положении. Уже у самой поверхности планеты Сотников переключил режим программной посадки корабля на полуавтоматический, направив «Эол» в сторону по вертикали.
– Вон, видишь, – прокомментировал он Круглову. – Там что-то темнеет, километрах в десяти отсюда. Сядем поближе к этому месту, – и космонавт немного наклонил посадочный модуль вбок.
– Высота – два километра, – сказал Круглов. – Пора переходить к заключительной стадии.
Заключительная стадия посадки предполагала, что модуль окончательно выравнивается по горизонтали, а из корпуса выдвигаются гидравлические посадочные распорки. После перехода на эту стадию любые манёвры корабля были крайне нежелательны; дальнейший спуск и приземление проводились в автоматическом режиме программой мягкой посадки.
– Подтверждаю команду, – ответил Сотников. – Высота – полтора километра…
Модуль несколько раз слегка наклонило, после чего двигатель, до этого момента работавший на минимальной тяге, увеличил мощность, снижая скорость «Эола» до нуля.
– Тангаж, рысканье по минимуму, – сверился ещё раз с приборами Сотников.
Вдруг раздался голос командира «Орфея»:
– Ухожу на тёмную сторону. Выйду на связь через девять минут, жду вашего сообщения о том, как прошла посадка! Удачи!
– Принято, – ответил Круглов. – Продолжаем снижение.
– До контакта пятнадцать секунд. – Сотников проверил ход выполнения программы. – Идём чётко по плану компьютера, высота – сто пятьдесят метров…
В обзоре небольшого иллюминатора, расположенного прямо над командным пультом управления «Эола», появилась бесконечная ледяная равнина.
– А помнишь, как мы высаживались на Каллисто? – пробормотал Круглов.
– Помню, – коротко ответил штурман, не отрываясь от монитора главного бортового компьютера. – Так, приготовились!
Двигатели «Эола» взревели, и оба космонавта почувствовали перегрузку от резкого торможения. Космический аппарат завис над самой ледяной кромкой, после чего мягко коснулся поверхности планеты.
Раздался громкий хруст, и растопыренные лапы-стабилизаторы соскользнули вбок, утонув в пыльной поверхности Гадеса, из-за чего аппарат немного накренился. Почти сразу же включилась гидравлическая система, выравнивая «Эол»; все двигатели космического аппарата заглохли, и, не считая мерного шума кулеров бортового компьютера, в космическом корабле наступила абсолютная тишина.
Откашлявшись, Сотников отстегнулся от кресла и выпрямился.
– Через три минуты на связь выйдет Терещенко, – сверился он с часами. – Давай, проводим стандартную процедуру. Не первый раз уже высаживаемся.
– Ты знаешь, Глеб, – раскорячившись, начал медленно вылезать из своего ложемента Круглов, – я готовился ко всяким гадостям, а ведь эта посадка, пожалуй, была самая приятная из всех, которые я помню.
– Ну, последний раз на Рею садились тоже вроде без особых приключений, – заметил Сотников, проверяя уровень давления в посадочных баках. – Так, а вот горючее практически всё ушло… Сейчас выкачаем остатки и дозаправим ими нашу подъёмную ступень. Образцов на борт придётся брать самый минимум: не более десятка килограмм, чтобы не возникло проблем с выходом на орбиту.
Космонавты поочерёдно проверили все рабочие узлы корабля, работоспособность жизнеобеспечивающей системы; провели полную проверку герметичности корпуса «Эола», небольшого шлюза и каждого из скафандров в отдельности, после чего записали подробный отчёт и направили его на «Громовержец».
– … Вижу вас через бортовой перископ. Красиво сели, – прокомментировал с орбиты Терещенко. – Сейчас завершу полномасштабную съёмку и отправлю вам композиционную трёхмерную карту. Когда планируете первый выход?
– Через час, примерно, – ответил Круглов. – Пока что ждём ответа с Земли. Заодно и твою карту подождём, чтобы не идти вслепую.
Первый выход по плану должен был занять не больше пяти минут. В первую очередь, специалисты Агентства переживали за то, как скафандры смогут выдержать чрезвычайно низкие температуры Гадеса – до сих пор космонавтам ещё не доводилось высаживаться на такие холодные планеты. Хотя линейка скафандров «Кондор», которыми комплектовались все «Эолы», являлась нестандартной – её создавали специально для проведения межпланетных исследований – никто не знал, как будут функционировать их системы при температуре, близкой к абсолютному нулю.
Большая часть планетологов всё же сошлась на том, что на момент высадки на Гадес экваториальная температура на планете должна подняться примерно к двумстам сорока градусам по Цельсию ниже нуля – то есть, будет как раз на гране допустимой для «Кондора». Но, во избежание лишнего риска, космонавтам строго-настрого было запрещено отходить от «Эола» больше, чем на десять метров, и покидать друг друга из поля видимости.
Спустя примерно полтора часа Сотников, а за ним и Круглов покинули «Эол» через внешний люк, спустившись на поверхность Гадеса по миниатюрной лестнице. Гравитация на планете была почти в десять раз ниже земной, но после месяца пребывания в невесомости обоим космонавтам всё равно было непросто привыкнуть к ощущению собственного веса.
Игорь с Глебом встали рядом с посадочным модулем и огляделись по сторонам. Вокруг, на сколько хватало обзора, простиралась безжизненная тёмная пустыня; не было видно ни крупных камней, ни холмов. Отсутствовали даже кратеры – поскольку Гадес странствовал в межзвёздном, а не межпланетном пространстве, вероятность столкновения с мало-мальски крупными планетоидами ему не грозила. Составляя подробную карту поверхности, астрономы Агентства смогли выделить не больше десятка кратеров примерно километрового диаметра; каких-либо более крупных образований на поверхности Гадеса не имелось.
– «Орфей», ты на связи? – спросил Сотников в микрофон. Терещенко почти сразу отозвался:
– Пролетаю над светлой стороной. Как вы? Что скафандры?
– Показатели стабильные, – ответил пилот «Эола». – Температура – минус двести тридцать два на солнце…
Сотников почувствовал, как через многослойную ткань «Кондора», несмотря на работавшие в полную силу электрообогревательные элементы, пробирается смертельный космический холод.
– Пока нормально, – ответил он. – Но надо следить за уровнем заряда батарей, иначе тут не продержишься и минуты. Под ногами какая-то пыль или крошка… – Глеб несколько раз топнул ногой по поверхности планеты и слегка подпрыгнул.
– Внешне напоминает вулканические породы, – вставил Круглов. – Вперемешку со льдом и космической пылью. Я возьму образцы…
Космонавт выдвинул миниатюрный электрический совок с герметичным отсеком и зачерпнул в него порошкообразную почву Гадеса.
– Под слоем пыли наблюдаем лёд, – сказал Сотников, аккуратно зачистив небольшой участок поверхности Гадеса с помощью лопатки. – Толщина неопределённая, цвет тёмно-синий. Верхний, пылевой слой планеты, судя по всему, колеблется от нескольких десятков сантиметров до метра.
– Как видимость? – спросил Терещенко.
– Плохая, – отозвался пилот «Эола». – Солнце практически не освещает поверхность. И ещё, кажется… Игорь, ты видишь туман?
– Не понял, Глеб! Повтори, что ты видишь? Какой ещё туман?
Словно не расслышав вопроса командира «Орфея», Круглов задумчиво произнёс:
– В самом деле, очень похоже… – и ответил уже Терещенко:
– Наблюдаю пары какого-то газа. Судя по всему, он выходит из-под поверхности планеты.
Глеб сделал несколько маленьких прыгающих шажков вперёд и огляделся по сторонам.
– Видимость несколько затруднена из-за струй этого газа. Кстати, видим тебя, пролетаешь прямо над нами…
Оба космонавта подняли головы и проводили взглядом маленькую тусклую звёздочку, закатывающуюся за горизонт.
– Выхожу из зоны связи, – ответил Терещенко. – Не задерживайтесь там, возвращайтесь обратно на борт! – голос командира «Орфея» резко затих и сменился лишь треском помех.
– Устанавливаю «МИМ» на поверхности, – сказал Глебу Круглов. – Чувствуется, что скафандр уже здорово промёрз. Погнали обратно? Седьмая минута пошла.
– Пошли, – согласился Сотников и, слегка оттолкнувшись ногами от поверхности планеты, совершил пятиметровый прыжок в сторону «Эола».
– Ты скоро?
– Сейчас, сейчас… – ответил Круглов. – Дождусь, когда модуль подтвердит установку.
Космонавт выпрямился и несколькими небольшими прыжками догнал своего командира.
– Запустил, – сказал он Сотникову, который уже открывал люк шлюза. – Сейчас будем сидеть, отлаживать «МИМ» через компьютер.
«МИМ» – межпланетный исследовательский модуль – представлял собой аппарат, предназначенный для исследования внешней среды других планет. Благодаря огромному количеству различных датчиков, установленных на нём, «МИМ» был способен измерять мельчайшие изменения в составе атмосферы, уровне давления, радиации, температуры; кроме того, модуль также оборудовался точнейшими сейсмо-датчиками, камерами различных спектров и прочей исследовательской аппаратурой.
Питался модуль от компактного радиоизотопного блока, срок работы которого при среднем потреблении рассчитывался примерно на пятнадцать лет; после установки на планете «МИМ» мог дистанционно управляться и, таким образом, постоянно собирать новые сведения о планете или спутнике.
Уже находясь в шлюзе, Сотников почувствовал, как всё его тело дрожит от озноба. Тепловые электроэлементы пылали жаром, но всё равно не могли достаточно согреть промёрзший насквозь скафандр.
– Накачиваю атмосферу, – прозвучал в наушнике голос Игоря, и стрелка давления в шлюзе медленно поползла. Накал бортовых батарей показывал максимум – вместе с космическим вакуумом в шлюз «Эола» вошёл мороз межпланетного пространства.
Стягивая с напарника верхнюю часть скафандра уже внутри бытового отсека «Эола», Сотников заметил:
– Не знаю, как тебе, а для меня наша прогулка вызвала очень смешанные ощущения. Американцы садились на Марс, мы уже высаживались на различные спутники, но впервые кто-то приземлился на такой нестабильный объект, как Гадес. Только подумай, что мы находимся на самых задворках Солнечной системы, на планете, летящей бог весть откуда и куда, и с каждой секундой удаляемся от нашего Солнца…
– Я стараюсь думать не об этом, – передёрнул плечами от холода Круглов. – Надо провести весь перечень стандартных анализов взятой породы, настроить «МИМ»… да кучу всего сделать, нам на всю неделю работы хватит!
– Когда всё отладим, стоит перекусить, а затем измерим температуру и ляжем поспать, – прервал его напарник. – Следующий выход устроим не раньше, чем через сутки.
– Не знаю, как ты, а я в полёте отлично отоспался, – отозвался Круглов и закрепил скафандры на борту «Эола». – Весь месяц ждал, когда наконец нормально спину распрямлю.
– Ну ладно тебе, – покачал головой Сотников. – Ты-то ещё не застал по-настоящему тесные корабли, как мы с Терещенко.
– Борисыч на стажировке мне как-то рассказывал, как он в молодости облетал Луну на «Федерации», – ответил Игорь. – По тем временам это корыто, кстати говоря, считалось ещё очень даже неплохим. Но, как Борисыч мне сам признался, наши «Молнии» и «Аяксы» отличаются от той же «Федерации» примерно так же, как галеон от рыбацкой шхуны.
– Тогда на корабли ставили ещё старые движки, – мягко возразил Глеб. – Поэтому даже облёт Луны занимал относительно длительное время, а речь о более грандиозных экспедициях и не шла. Давай-ка лучше проверять, как там твой модуль работает.
Модуль работал, и очень скоро компьютер «Эола» переполнился кучей различных сведений о возможном внутреннем строении «Гадеса», его температурных и прочих показателях.
Круглов загрузил частицы пыли с поверхности планеты и колбу с газовыми парами в анализатор, после чего, потирая от удовольствия руки, принялся один за другим изучать отчёты «МИМа».
– Интересно, – постучал пальцем по крупномасштабной карте Гадеса командир «Эола». – Видишь, рядом с нами проходит какая-то широкая тёмная ложбина, по форме похожая на речное русло…
– Давай туда сходим, – равнодушно ответил Круглов, погружённый в отчёты.
– Можно назвать эту ложбину Ахероном, – повернулся к напарнику Глеб. – А всё плато, к которому эта «река» прилегает, долиной Миноса, в честь судьи загробного мира. Как тебе?..
– Погоди, – перебил его Круглов. – Тут очень странные показатели по тектонике Гадеса. Я сейчас настрою модуль на тонкое восприятие… – и космонавт-планетолог начал копаться в параметрах «МИМа» через дистанционный пульт.
– Вот, нашёл, – наконец сказал Игорь и перевёл взгляд на монитор. – Гляди-ка!
На секунду в посадочном модуле наступило молчание, после чего командир «Эола» резко откашлялся:
– Вот это да, – и Сотников наклонил сенсорный дисплей в свою сторону. – Получается, на Гадесе до сих пор не угасла тектоническая активность?
– Не похоже… – пробормотал Игорь, разглядывая ползущую по монитору кривую. – Во-первых, для движения литосферных плит это какие-то уж слишком слабые толчки. А во-вторых, слишком они… странные, – развёл руками планетолог. – Я таких показателей ещё никогда не видел.
– Ну а что тогда? – показал пальцем на экран Глеб. – Может быть, это сотрясение поверхности от метеоритных ударов где-то вдалеке?
– Нет, точно нет, – отрицательно покачал головой Игорь. – Это выглядело бы совсем по-другому, да и нет здесь никаких метеорных роёв, даже до троянцев отсюда будет больше трёх астрономических единиц. Видимо, ядро Гадеса и правда до сих пор активно… – задумался космонавт и снова уставился на экран.
Возиться с образцами космонавты закончили только к вечеру, после чего полный отчёт о первом выходе на поверхность Гадеса был наконец-то отправлен на «Громовержец».
Анализ газа показал удивительно высокое содержание азота в ледяной корке планеты – приблизившись к Солнцу, промёрзшая насквозь за время межзвёздного путешествия планета начала понемногу оттаивать, и через слои слежавшейся за тысячелетия пыли стала просачиваться затвердевшая некогда атмосфера.
– Интересно, какая всё же внутренняя структура у Гадеса, – задумчиво пробормотал Узляков, изучая отчёты Сотникова и Круглова. На его вопрос отозвался заведующий отделом планетологии Константин Строгов, стоявший рядом с ним и рассматривавший график вероятной плотности ядра таинственной планеты:
– Мне представляется, что мы имеем дело с обычной планетой земной группы, на которой до сих пор происходит движение литосферных плит. На этом фоне, кстати, весьма интересен факт полного отсутствия у Гадеса магнитного поля. Подземные толчки наблюдаются с регулярностью от нескольких часов до суток, после чего «МИМ» регистрирует длительное затухание, пока колеблется кора самой планеты. Эти колебания незначительны, но факт их наличия заставляет задуматься.
– Ну, раз на планете не идут геодинамические процессы, значит, ядро… – пожал плечами заместитель руководителя межпланетных полётов, но Строгов его перебил:
– Мы никогда не сталкивались с подобными колыханиями во внутренней тектонике, но речь идёт об очень небольшой планете, не стоит этого забывать. Я думаю, что эти микроземлетрясения – не что иное, как проявление глубинных процессов остывания и, как следствие, затвердевания плотных пород…
На этот раз договорить не дали уже планетологу – в исследовательский центр, тяжело ступая, вошёл Пудов и с порога объявил:
– «Орфей» зарегистрировал гамма-всплеск прямо под нашим модулем!
– Как так? – удивлённо вскинулся Строгов. – Да быть этого не может!
– Может, – устало ответил Пудов и бросил тонкую папку на стол перед своим заместителем. – Вот, тут всё есть.
Выброс радиации продлился примерно минуту. Счётчик Гейгера, установленный на «МИМе», выдавал заоблачные показатели; с помощью аппаратуры «Орфея» Терещенко с достаточно высокой точностью смог локализовать место повышенной радиоактивности.
Руководитель межпланетных полётов со своим заместителем молча смотрели на маленькое пятно, чернильной кляксой расползавшееся по трёхмерной проекции поверхности Гадеса.
– Насколько это опасно? – негромко спросил Узляков у своего шефа.
Тот ответил:
– Медотдел наводит панику, но аналитики утверждают, что пока сильно волноваться подводов нет. Наши ребята, слава богу, в момент гамма-вспышки были внутри «Эола», да ещё и в скафандрах. Но мы уже передали команду Глебу и Игорю быть готовым экстренно покидать Гадес – риск слишком велик, и не факт, что в следующий раз всё так легко обойдётся. Кстати говоря, судя по переданной «МИМом» информации, в момент выброса радиации подземные толчки на Гадесе значительно усилились.
– Да, дела… – расстроился Строгов. – Когда мы получим полный отчёт с «Орфея» о произошедшем?
Пудов задумался:
– Сигнал пойдёт через «Громовержец», потому что прямую связь с Терещенко и ребятами поддерживает именно Регимов. Ну… я думаю, к вечеру мы уже будем иметь полную картину произошедшего. Предварительно жду всех к шести в конференц-зале – попробуем вместе разобраться, что там происходит на Гадесе.
Вернее, под ним…
Данные с «Громовержца» поступали постоянно, однако ничего нового они в себе не несли. Планетологи, геологи, астрофизики и прочие специалисты Агентства бились над вопросом о странной радиации на Гадесе уже вторые сутки, но ни к какому однозначному выводу прийти не смогли.
– Вопрос, по сути, сводится к следующему, – устало сказал Узляков, отставив в сторону стопку распечатанных файлов с разнообразными сведениями по геологии Гадеса. – Какие процессы под корой планеты в принципе могут привести к таким последствиям?
Пудов мрачно развёл руками.
– Сегодняшний мозговой штурм явно показал, что мы что-то упускаем из виду. Может быть, ядро у Гадеса сделано из более тяжёлых металлов, чем мы предполагали, и при смещении внутренних пластов происходят какие-то ядерные процессы?..
– Это всё же планета, а не звезда, – помотал головой Узляков. – Откуда ядерные процессы?
– Ну так значит, мы просто не так хорошо разбираемся в экзопланетологии, как нам казалось, – хмуро отрезал руководитель межпланетных полётов.
Была предложена новая, «ядерная» модель структуры Гадеса – однако она не удовлетворяла ни планетологов, ни астрофизиков, в один голос утверждавших, что такая маленькая планетка просто по определению не может иметь в своём ядре температуру и давление, обеспечивающие возможность протекания ядерных реакций.
Кроме того, эта модель расходилась и с теми данными, которые продолжали поступать от высадившихся на Гадес космонавтов. С того момента, как Сотников с Кругловым высадились на эту планету, больше ни одной, даже самой незначительной вспышки радиоактивности больше не наблюдалось.
Покидали планету космонавты с тяжёлым чувством.
– Грустно осознавать, что больше никто и никогда на эту планету не высадится, – пробормотал Игорь Круглов, проверяя давление в баках с горючим и подготавливая «Эол» к взлёту.
«МИМ» оставался на поверхности планеты – и в течение ближайших лет он будет продолжать передавать данные о Гадесе на Землю.
– Согласен, – мрачно ответил Сотников и сверился с программой полёта. Слегка повернув голову в сторону товарища, пилот сказал:
– Давай, занимай своё кресло. Пора.
Оба космонавта уже были в скафандрах. Компьютер показал готовность корабля ко взлёту; программа полёта выполнялась тоже автоматически, и, если никаких накладок не возникнет, вмешательство Сотникова при подъёме и стыковке с «Орфеем» также не потребуется.
– Ну как вы? – раздался в микрофонах голос Терещенко.
– Соскучились, – ответил пилот «Эола». – Сейчас полетим к тебе.
– Давайте. Я выхожу на дневную сторону, программа ориентирует вас на взлёт через две минуты…
– Видим. Ладно, до встречи на орбите!
– До встречи!
Динамик умолк. Сотников откинул крышку ручного контроля и выдвинул вперёд два джойстика управления маршевыми двигателями. Затем он нажал кнопку расстыковки ступеней: теперь нижняя ступень «Эола», опустошённая во время посадки, была никак не связана со своей верхней частью. Израсходованной ступени, как и исследовательскому модулю, было суждено навсегда остаться на Гадесе, как напоминание о когда-то совершённой на него людьми высадке.
– Ждём, – негромко проговорил Сотников. Игорь молча кивнул, с грустью наблюдая в иллюминатор за поверхностью Гадеса.
Планета продолжала дымиться; едва заметными струйками газ просачивался сквозь пыль, превращая поверхность Гадеса в вязкое болото из метеоритной крошки и плавящегося метана, кислорода и углекислоты.
Уже через несколько недель Гадес достаточно удалится от Солнца, что газ прекратит парить. Затвердев, азот вновь выпадет на поверхность адской планеты ледяными хлопьями, и на Гадесе снова на долгие тысячелетия установится практически абсолютный ноль.
Двигатели «Эола» взревели, отрывая от поверхности удивительной планеты модуль с космонавтами. Крошечная капсула устремилась ввысь, навстречу «Орфею».
– Курс автоматически корректируется… – комментировал показания компьютера Сотников. – Четверть горючего уже отработали…
Первая космическая скорость Гадеса была совсем низкой: сказывалась незначительная масса планеты. Благодаря этому, даже небольшого запаса топлива «Эола» вполне хватало, чтобы чуть больше чем за минуту вывести модуль на низкую орбиту.
– Ещё несколько секунд… – произнёс Сотников. Тряска в кабине «Эола» вдруг резко прекратилась. Двигатели заглохли, а посадочный модуль, получив необходимое ускорение, продолжал по гиперболической траектории лететь вперёд, прочь от планеты.
– Я вас наблюдаю в фронтовой коллиматор, – раздался голос Терещенко. – Между нами что-то около километра. Как у вас с топливом?
– Сожгли подчистую, – отозвался Сотников. – Сейчас подрулю к тебе на маневровых.
Стыковка тоже происходила автоматически – компьютеры «Эола» и «Орфея» блестяще справились со своей задачей. После взаимных приветствий после недельной разлуки космонавты перенесли на «Орфей» все добытые на Гадесе образцы и приготовились к отстыковке ненужного теперь «Эола» – при возвращении домой его масса будет теперь лишь помехой.
– Отстрел, – коротко скомандовал Терещенко, и «Эол» начал медленно отделяться от корабля.
– Эх, славно полетали на нём, – заметил своему напарнику Игорь. Все трое космонавтов замерли, глядя, как посадочный модуль исчезает в темноте космического пространства.
Впрочем, далеко улететь ему не было суждено: выйдя на орбиту Гадеса, «Эол» станет сопровождать планету в её дальнейшем путешествии сквозь Млечный путь в качестве искусственного спутника.
– Будет забавно, если однажды какие-нибудь гуманоиды выловят наш посадочный модуль, – пробормотал Круглов. – Придётся им поломать над этим голову.
– Ерунда, – так же негромко ответил Терещенко. – У «Эола» слишком низкая орбита. Однажды наш модуль пройдёт слишком близко к Гадесу, и тот притянет его к себе… Ладно, пора лететь домой, – отвернулся от иллюминатора командир и скомандовал:
– Занять свои места!
«Орфей» уже был сориентирован в направлении к Солнцу. Горючего в баках аварийного модуля было совсем немного, но через месяц корабль состыкуется с БРС-2 – большой разгонной ступенью сверхтяжёлого носителя «Циклоп», которая поможет набрать ему необходимую для возвращения на Землю скорость.
– Устраивайтесь поудобнее, ребята, – сказал командир корабля после того, как последний килограмм горючего «Орфея» был израсходован и, расстегнув крепления, отбросил в сторону ремни. – Всего шесть месяцев, и мы будем дома.
Пудов и Узляков молча глядели на груду документации о миссии «Орфея», сваленную на столе у руководителя межпланетных полётов.
Экспедиция прошла без сучка, без задоринки – но общее впечатление было удручающим. Ни одной из загадок Гадеса так и не нашлось вразумительного объяснения; тайна неожиданной вспышки радиации осталась нераскрытой, структура планеты, таинственные колебания её поверхности – всё это продолжало сводить планетологов с ума.
– Подождём возвращения Терещенко и его ребят, – пожал плечами заместитель руководителя межпланетных полётов. – Может быть, образцы породы Гадеса смогут пролить свет хотя бы на какие-нибудь из его загадок…
Пудов покачал головой.
– Ты же знаешь, сам Гадес покрыт ледяной коркой газа. А камни и пыль, собранные экспедицией – это всего лишь обычный космический мусор.
– А ведь, должно быть, удивительный мир скрыт от нас под его льдами, – вдруг произнёс задумчиво Земляков. – Только представь, что Гадес когда-то был сорван со своей орбиты какой-то крупной планетой или астероидом… Медленно, по всё более расширяющейся спирали, он удалялся от своей звезды, Температура становилась всё ниже, причём очень стремительно, атмосфера лишь немного тормозила остывание… Вся вода, вся жидкость, какая могла быть на Гадесе, вскоре замёрзла; дольше всего, пожалуй, могли бы продержаться глубокие океаны, такие как Тихий или Атлантический на Земле. А затем, когда температура на Гадесе опустилась ниже двухсот градусов, атмосфера начала сжижаться. Сначала дождём выпал азот, конденсатом оседая на поверхности; а затем уже и весь воздух Гадеса превратился в огромный океан, покрывший всю его поверхность и похоронивший в своих глубинах всё, что когда-то существовало на этой планете. Поэтому Гадес и стал таким ровным – ни гор, ни впадин, ничего. А когда планета промёрзла насквозь до самой мантии, этот океан тоже затвердел, и Гадес превратился в мёртвый и безжизненный мир вечного холода и мрака…
– Хочется верить, что эта планета всё же всегда была мёртвой, – проговорил Пудов. – Иначе даже страшно представить, какой ужасной смертью должны были погибать все её обитатели…
И учёные умолкли, продолжая смотреть на большую карту Гадеса, висевшую на стене кабинета руководителя межпланетных полётов.
В этот день Кар-чек проснулся с тяжёлым сердцем.
Обычно будни правителя Таурона проходили праздно и беспечно, но в этот день потомок династии древних царей Верхнего царства почему-то с самого утра чувствовал сильную хандру.
Сердито отозвав слуг, Кар-чек самостоятельно оделся и тяжёлой поступью прошёлся по скромным палатам своего дворца. Несколько больших спальных помещений, тронный, приёмный зал – и вот уже правитель Таурона стоит у входа на свой царский балкон.
Широкая площадь раскинулась перед его взором. Все улицы Таурона сходились к ней; со своего балкона правитель мог наблюдать сразу за всем городом, и с царского холма можно было разглядеть даже далёкие стены Холода – конец обетованной земли.
Царство Кар-чека пребывало в упадке. Правитель знал, что ещё во времена его прадеда предпринимались походы в заброшенные тоннели Предков – таинственные и тёмные дороги, по которым, как гласят легенды, люди некогда пришли в обитаемую долину Таурона, под защиту Асториса.
Асториса, Светлого бога, который даровал людям Таурона тепло и свет…
Те немногие, кто вернулся из этих походов, рассказывали об удивительных вещах, которые им довелось повидать за стенами Холода.
За спиной царя раздался шум. Кар-чек обернулся: к царскому балкону с топотом подбежал отряд дворцовой стражи, возглавляемый верховным жрецом Староксом.
Царь вздохнул. Вот оно, из-за чего он с самого утра сам не свой…
– Что случилось? – грозно спросил он жреца, уже догадываясь, что тот ему ответит. Служитель Асториса замедлил шаг и, степенно приблизившись к царю, с поклоном ему ответил:
– Великий, горестные известия…
Кар-чек вздрогнул. Он хорошо помнил, что раз в несколько десятилетий Асторис требовал жертвоприношения – но всё равно каждый раз гнев бога падал на Таурон неожиданно.
– Асторис пробуждается, повелитель, – продолжил Старокс. – Жрецы уже собрались у храма.
– Я иду с тобой, – гордо подняв голову, ответил Кар-чек. – Прикажи служителям подготовить всё необходимое для ритуала.
Тяжёлые створы ворот медленно раздвинулись.
Уже на подходе к храму царь отчётливо почувствовал, как Асторис тяжело ворочается в своём каменном ложе. Земля вздрагивала бесшумно, и лишь изредка откуда-то издалека доносились глухие удары камней, обрушивающихся с огромных каменных сводов.
Возглавляемое царём Таурона шествие жрецов вступило в зал Асториса.
– Приготовьте пищу для бога у створок, – распорядился Кар-чет, останавливаясь перед огромным металлическим кольцом, окружавшим алтарь солнечного бога. Страшный красный глаз ярко вспыхивал и угасал в тёмной вышине храма, грозно глядя прямо на царя.
Оробев перед бесстрастным взором Асториса, Кар-чет склонился в низком поклоне. Вслед за царём на землю опустились и жрецы храма.
– Светлый бог… – прошептал правитель. – Не гневайся на смертных, владыка! Мы приносим тебе в дар божественную пишу, и да продлишь ты свою милость к нам в веках. Молим тебя, Асторис, о тепле и свете, о воздухе и пище! – произнеся магическую формулу, Кар-чет немного успокоился и поднялся с колен.
Гулкий рокот доносился из глубин земли, куда уходили длинные металлические стержни алтаря. Буквально каждые несколько секунд металлическое кольцо вздрагивало, сотрясая землю; от сильной вибрации становилось уже сложно удерживаться на ногах.
Царь знал, что до тех пор, пока жертвы не будут принесены, Асторис будет всё сильнее сотрясать свод всего города. В обычные дни бог тоже часто вздрагивал в своём божественном сне, но такие толчки были не опасны, и жители Таурона к ним уже давно привыкли, перестав обращать на них внимание.
На памяти Кар-чека таких случаев не было, но отец рассказывал, как однажды, когда дары не были вовремя принесены, храм едва не был разрушен разгневанным богом. В тот раз страшное землетрясение едва не сокрушило весь Таурон; как утверждают старики, по всему городу был слышен громкий рёв Асториса, доносившийся из храма. Лишь с большим трудом жрецам удалось умилостивить всесильное божество, и с тех пор, как только кровавый глаз Асториса вновь загорался под сводом храма, жрецы уже не смели задерживать ритуал.
Вот и сейчас служители Асториса суетились, поднося на золотых подносах к алтарю небольшие слитки божественного серебра – добытого с большим трудом серебристого металла, пищи бога.
Главный жрец взмахнул рукой, и целая толпа прислужников начала вращать большой металлический ворот. Зазвенели цепи, уходящие под землю, и где-то в глубине раздалось громкое шипение.
Медленно, со скрипом, из глубин алтаря начал подниматься длинный металлический стержень… и вот уже выступила из пола сверкающая зеркальным блеском камера для подношения, и клубы белого обжигающего пара распространились по всему храму.
В полумраке храма было видно, как отсвечивает призрачным светом нижняя часть стержня. Под непрекращающийся речитатив молитв, царь торжественно и с почтением вложил в небольшую нишу божественное серебро, после чего отступил назад, к жрецам.
– Вкуси божественную пищу, Великий! – склонились в земных поклонах жрецы, а служители храма начали быстро вращать ворот в обратную сторону. Громыхая и лязгая, металлический стержень опускался обратно под землю.
Гигантское кольцо алтаря продолжало гудеть, сотрясая землю. Томительно шли секунды, и наконец у всех собравшихся людей, включая царя, вырвался вздох облегчения: красный глаз Асториса погас.
– Ты услышал нас, Великий бог… – процессия служителей мелкими шагами отступала к выходу из храма. Хор низших жрецов начал читать благодарственные заклинания, восхваляя бога Асториса за его снисхождение к смертным.
– Царь, – поклонился правителю Старокс. – Стража передаёт, что жители волнуются – подземные толчки слишком заметны в городе. Нужно выйти к народу и успокоить его.
– Я сделаю это, – кивнул Кар-чек. – А ты подтвердишь, что Асторис, как и всегда, принял наш дар с благосклонностью.
Шествие жрецов двинулось к выходу из храма.
Ли-дон, всё ещё возбуждённый после церемонии, преданно следовал за своим учителем Староксом, неся в руках целый ворох свитков с заклинаниями Асториса. Верховный жрец, запахнув свой плащ и спрятав руки в его глубоких складках, быстрыми шагами двигался к внутренней части храма.
– Старокс, – почтительно наклонил голову Ли-дон, ускорив шаг и почти поравнявшись со своим учителем. – То, что царь сегодня умилостивил Асториса… это надолго?
Верховный жрец чуть заметно улыбнулся и ответил:
– Я думаю, лет на десять хватит. Сегодня мы поднесли очень щедрые дары – наши служители смогли добыть много божественного серебра.
– Верховный жрец, – перебил своего учителя Ли-дон и благоговейно спросил:
– А что вообще такое это божественное серебро?
На этот раз Старокс уже не улыбался. Немного помолчав, жрец ответил:
– Ты ведь знаешь, что наши рабочие добывают в шахтах различные металлы. Железо, медь, иногда серебро – или золото, если очень повезёт. Но в одной из копей, сокрытых глубоко под храмом, содержится совсем иная порода. Наши прислужники каждый день проводят по многу часов в этой шахте, добывая и обрабатывая эту сверхтвёрдую породу в поисках вкраплений особого божественного серебра. Оно гораздо тяжелее обычного серебра, и расплавить его невозможно ни в одной из наших печей. Как тебе известно, для простых смертных прикосновения к божественному серебру губительны, и в скором времени вызывают страшные и смертельные язвы. Тех, кто не пожалел отдать свою жизнь ради служения ему, Асторис первыми принимает в сонм своих божественных спутников… – старый жрец умолк и задумался. Некоторое время учитель и ученик шли молча, но вскоре Старокс продолжил свой рассказ:
– Предки оставили нам секрет добычи и очистки божественного серебра. Более того, уже много веков мы, верховные жрецы, передаём от одного поколения к другому секрет проведения ритуала умилостивления Асториса. Я поднимал самые старые свитки, которые хранятся в архивах дворца, и обнаружил, что по крайней мере восемь столетий назад ритуал уже существовал и проводился точно так же, как мы и сейчас его проводим…
Ты знаешь, что Асторис обитает под городом и дарует его земле своё божественное тепло. Если же подниматься выше Таурона по древним тоннелям, то с каждым шагом будет становиться всё холоднее и холоднее. В разные времена правители предпринимали дерзкие попытки изменить или отменить ритуал, но всякий раз это заканчивалось неминуемыми бедствиями для города. Одна из легенд гласит, что, когда в период междоусобной смуты, предшествующей воцарению нынешней династии, восставшие не принесли жертв Асторису, свет во всей земле Таурона стал меркнуть, а земля сотрясалась так, что дома не могли устоять на земле и один за другим превращались в руины.
Лишь мы, жрецы, способны останавливать пробуждение Асториса. Даже сам царь не в силах самостоятельно умилостивить гнев нашего светлого бога… Запомни это, Ли-дон!
Ученик, подавленный величием развернувшейся перед ним картины, благоговейно молчал и больше не смел ничего спрашивать у верховного жреца.
А Старокс уже погрузился в свои думы. Очень много странного и удивительного удалось найти ему в своё время, изучая древние архивы старого дворца и храмового подвала, где жрецы тысячелетиями накапливали свои знания… Со священным благоговением и даже страхом читая пергаменты тысячелетней давности, верховный жрец узнал о дерзких попытках смертных спускаться вглубь алтаря, туда, где день и ночь великий Асторис сотрясал землю. Вернувшиеся из этих глубин люди рассказывали о гигантских шестернях и колёсах, светящихся комнатах, длинных и толстых железных змеях, оплетавших стены коридоров, но нигде не видели бога…
С ещё большим удивлением старый жрец нашёл короткую древнюю запись, сделанную на старом языке, о том, как один из потухших светильников был заменён служителями храма на последний из уцелевших. Смысл этой фразы Старокс понять не мог – ведь если речь шла о божественных светильниках, находящихся на самой вершине каменного свода, под которым находился весь город, то получается, что эти светильники сотворены людьми, а не богом?..
Много сомнений закрадывалось в сердце старого жреца – сомнений, которыми ему не с кем было поделиться. А став верховным жрецом, Старокс получил доступ к тайному храмовому склепу – месту, о существовании которого не знал даже правитель Таурона.
В этом мрачном и тёмном месте находилось огромное множество различных удивительных диковин. Покрытые ржавчиной и паутиной, разваливающиеся от ветхости на части, таинственные аппараты понемногу растаскивались жрецами на металл, но даже те из машин, которые всё ещё хранились в склепе, повергали Старокса в трепет.
Что делали и для чего были сконструированы эти аппараты, никто не знал. Как гласили архивные записи, все эти странные машины, многие из которых были похожи на какие-то огромные повозки, были сделаны Древними ещё до обретения Таурона и призваны были служить им.
Всё это было непонятно и страшно, а потому находилось под глубоким запретом ещё с давних времён – настолько дремучих, что никто из историков, чьи труды дошли до Старокса, не мог назвать даже примерной даты заселения людьми Таурона. Единственное, на чём сходились все древние авторы – это то, что когда-то давно люди жили не на земле Асториса.
Легенда о гневе богов и потере, а потом обретении людьми новой обетованной земли была очень туманна и запутана. Более того, многие слова и образы, использованные авторами этих древних свитков, были совершенно непонятны – как было непонятно, например, что это за гигантский небесный огонь, вокруг которого когда-то якобы обращался мир людей.
Что такое высь, в которой жили боги Древних, тоже было неясно. Понятно было лишь то, что в один день боги прогневались на людей, посмевших зажечь огонь, по силе не уступавший небесному. В наказание за свою дерзость боги обрушили землю людей в «тёмную бездну», и она стала стремительно удаляться от божественного огня, согревавшего её.
Все летописцы описывали быстрое угасание жизни на земле людей, её замерзание и погружение во тьму. За несколько месяцев таинственный божественный огонь превратился в крошечную точку, которая уже не давала тепла, после чего весь край людей погиб.
Легенды описывают долгие скитания горстки храбрецов, отправившихся в далёкий край на поиски новой обетованной земли. В древних текстах этот край именовался тёмной и мрачной страной, «той, что под людьми». Разбирая их, Старокс не мог понять, куда именно отправились люди, и, что более интересно, откуда же они изначально пришли – но, в конце концов, уцелевшие герои нашли долину Таурона. Так гласила официальная версия легенды об обретении обетованной земли; однако в дословном значении древний текст подразумевал, что люди наконец-то нашли «богатую землю». Что имелось в виду под богатством, жрецу было неясно, но в этом тексте Старокса заинтересовал ещё один интересный отрывок.
Автор легенды рассказывал о каком-то грандиозном строительстве, непонятных огромных устройствах, встроенных в стены гигантского свода Таурона; описания этих машин были очень туманны, поскольку при их составлении сам автор, в свою очередь, уже опирался на какие-то старинные мифы. Тем не менее, древний летописец честно попытался изобразить на пергаменте схему устройства, «порождавшего свет, тепло и воздух», добросовестно перерисовав её с какого-то другого рисунка.
Рисунок был невзрачным, малопонятным и очень грубым; ржавые линии древних чернил, въевшихся в выделанную кожу, уже сильно выцвели за прошедшие столетия. И всё же Старокс отчётливо видел, что верхняя часть этой машины ему очень хорошо знакома.
Блок, дословное название которого переводилось на современный язык народа Таурона как «поглощающий активный металл», выглядел в точности, как алтарь Асториса.
– Славка! – прокричала Соня, усаживаясь перед тлеющим костром. – Куда опять унёсся, гад? Твоя ведь очередь посуду мыть!
– Сейчас, сейчас! – раздался крик откуда-то со стороны реки. – Я всё помню. Вернусь через минуту!
– Знаю я твоё вернусь, – сокрушённо покачала головой девушка, собирая в стопку грязные алюминиевые тарелки. – В прошлый раз так же говорил, в итоге мы с девчонками всё мыли.
– Ты чего там бормочешь-то? – весело спросил высокий и худощавый парень, подбегая к костру и стряхивая с лица капли холодной речной воды. – Ух, хорошо-то как!..
– Держи, герой! – притворившись сердитой, протянула ему собранную посуду девушка и, не отвечая, пошла в сторону палаток.
– Ребята уже на раскопе? – спросила Света, вылезая ей навстречу.
– У реки плещутся, – ответила Соня. – Сейчас все вместе возьмём оборудование и тогда уже двинем.
– Окей, – кивнула девушка, зевая и прикрывая рот ладонью. – Я скоро.
– Так, внимание! – закричал Слава, поднимая одну руку. – Раз Ирина Владимировна говорила, что вернётся только завтра утром на электричке, то сегодня мы копаем одни. Идти дальше вглубь материка смысла не вижу, так что предлагаю расширять раскоп к северу. Вечером дополним отчёт и покажем руководителю. Все согласны?
– А тебя, значит, главным оставили? – хитро прищурившись, спросила Света. – Я вот такого не помню.
Слава поднял руки, делая вид, что сдаётся, и попытался отшутиться:
– Ну что вы, мы здесь все самостоятельные, каждый сам за себя. Но это же тема именно моей работы, правильно? Вот я и…
– Ладно, ладно, – замахал руками Дима. – Мы всё поняли. Бери лопату и не тормози.
Группа из шести ребят вышла на идущую вдоль реки тропинку и двинулась вверх по течению. Поднявшись на поле, ребята остановились на краю небольшого раскопа, внутри которого виднелись воткнутые в землю флажки с цифрами.
– Ну, чего стоим? – спросила Соня и пихнула локтем Диму, задумчиво чесавшего затылок. – Вперёд! – девушка спрыгнула вниз, на ходу скидывая рюкзак. Усевшись на кучу утрамбованной земли с самого краю раскопа, Соня стала неторопливо выгружать из рюкзака лопатки, совки и конспекты.
Остальные ребята также разошлись по раскопу, доставая инструменты. Молчание нарушил Слава:
– Я думаю, вот эти два квадрата снимать сегодня будем. Где-нибудь за часик дойдём до материка, а там уже аккуратненько возьмёмся за слои, и так до самого раннего неолита. Стоянка наверняка простиралась и дальше к северу, судя по положению кострищ, она имела строго вытянутую форму… – он вопросительно поглядел на Диму и Марка, стоящих рядом с ним.
Те пожали плечами.
– Чего не знаю – того не знаю, – отрезал Марк. – По мне, так тут всё поле можно перепахать, везде какая-нибудь дребедень попадается.
– Ну, знаешь, не скажи, – возразил ему Дима. – Мы всё-таки не средневековый жальник ковыряем или селище какое-нибудь. Там-то всё просто, хорошо видны границы, а здесь мы наугад почти копаем.
– Я так понимаю, возражений нет, – прервал его Слава. – Тогда начнём снимать дёрн?
Ребята рассредоточились на поле с северной части раскопа, оставив за своими спинами серебристые изгибы Назымки, и начали срезать верхний слой земли. Работа шла не так быстро, как этого хотелось бы – дёрн был очень плотный, то и дело лопаты упирались в корни сосен, стоявших в перелеске неподалёку. Тем не менее, яма становилась всё шире и шире, и в некоторых частях уже показался слой рыхлого чернозёма.
Ребята вели раскопки уже вторую неделю. Вообще такие древние стоянки человека на территории Сибири были редкостью, тем более – эпохи раннего неолита. По сути, в чём-то данный раскоп был даже уникальным – первичная датировка некоторых находок позволяла говорить о середине седьмого тысячелетия до нашей эры. Пусть сами по себе наконечники стрел и каменные молотки ничем не отличались от других артефактов такого же типа, некоторые из найденных фрагментов керамики уже заставляли сдвинуть периодизацию заселения человеком Сибири как минимум на пол тысячелетия. Ряд обнаруженных в Назымском раскопе наконечников уже был передан в город на радиоуглеродный анализ, и поэтому ребята не без оснований были довольны результатами своей практики.
Спустя примерно полтора часа землеройных работ ребята отбросили в сторону лопаты, и Слава, достав из нагрудного кармана карту, гордо заштриховал два квадрата, находящихся рядом с раскопом.
– Ну вот, – довольно сказал он. – Как насчёт передохнуть?
– Сами как-нибудь определимся, командир, – отмахнулась Света, подходя к большой шестилитровой бутыли с водой.
– Эх, вот бы найти какое-нибудь орудие сохранившееся, – мечтательно произнёс Слава. – Или там что-нибудь из керамики, сосуд какой…
– Мало тебе черепков? – ухмыльнулся Дима, поигрывая совком. – Вспомни, как мы на Волхове ковырялись с этими горшками битыми. Два дня как бомжи всю эту труху из земли выковыривали, а потом ещё неделю от земли чистили и склеивали. Теперь вот зато пылятся где-нибудь в подвале местного музея краеведческого.
– Да, кислая была практика, – кивнул Слава. – Немудрено, что мы с тобой слились в деревню на третий день, на базу, там в самом раскопе, по-моему, только Соня с девчонками и осталась до самого конца… У меня до сих пор печень болит, когда вспоминаю те деньки.
– Вы там о чём? – подозрительно спросила Соня, стряхивая чернозём с перчаток и подходя вплотную к ребятам.
– «Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они», – процитировал Слава с серьёзным видом.
– Очень умно, – кивнула Соня. – Когда к материку приступим?
– Давай, – тут же подался вперёд Слава. – Я только за!
Слава бодро подхватил с земли свои перчатки и в несколько прыжков подскочил к свежему раскопу.
– Эй! Чего расселись? Давайте, разбираем инструмент и погнали! – закричал он.
– Мы с Соней возьмём левый край, – сказала Света. – А вы берите центр и правую часть.
– Договорились, – кивнул Слава и начал разрыхлять совком слой черной земли. Женя с Марком отодвинулись к самому правому краю и начали равномерно наполнять вёдра чернозёмом, выгружая затем его в общую кучу.
– Однако в центральном раскопе мне больше нравилось копать, – заметила Света. – Здесь какая-то труха попадается, дерево, а до неолита ещё далеко. В южной части материк гораздо чище.
– Там, скорее всего, после неолитической стоянки больше и не было никаких построек, а здесь, может быть, лет сто или двести назад какой-нибудь сарай стоял. Вот и попадаются тебе его части сейчас, – пожал плечами Дима. – Ты же сама знаешь, как…
– Какие двести лет? – покосилась на него Света. – У нас глубина лет на пятьсот, а то и больше.
– Ну тем более! – отмахнулся Слава, пытаясь вытянуть из земли длинный корень. – Вытащил какой-нибудь сибирский охотник свой челн на берег – уровень воды-то ведь повыше был как раз – и он тут и сгнил. А ты теперь остатки его фелуки и отыскала.
– Постой, – остановился Женя. – Здесь и не на пятьсот лет глубина уже. Мы ведь не в дёрне, мы в материке ковыряемся, тут уже скоро и эпоха нашей стоянки будет. Покажи-ка, что ты там нашла?
– Да ничего особенного, – развела руками девушка. – Такая гниль, что даже в руки не взять. Если бы не слой глины, ничего бы и не осталось.
– Так, ну-ка, – придвинулся к ней Женя. – Слушайте, а здесь и правда было что-то! Только не лодка, факт.
– А что? – без особого энтузиазма спросила Соня, садясь рядом.
Остальные ребята тоже подошли к Светиному раскопу.
– Находка века? – подмигнул Слава девушке. Та фыркнула и отстранилась от него. Слава перевёл взгляд на слой материковой части земли и наклонил голову набок. – Тут что-то прямоугольное лежало, деревянное, судя по всему. Видите, потемнение? – он показал на землю.
На фоне остального чернозёма небольшой прямоугольник – примерно метр на полметра – действительно выглядел значительно темнее, чем остальная его часть.
– След сгнившего материала, – пояснил Слава. – Возможно, что-то ещё могло остаться? – задумчиво спросил он сам себя, и наугад поковырял рукой в земле.
– Прозвоним? – спросил его Марк. – Вдруг там что есть.
– Валяй, – согласился Слава и поднялся с земли. – Металлоискатель рядом с рукомойником вроде лежал, честно говоря, не думал, что он ещё нам понадобится.
Марк выбрался из раскопа, а Слава достал рулетку.
– Глубина, однако, – присвистнул он, сверяя показатели рулетки с предыдущими записями дневника экспедиции.
– Ну, что там такое-то? – устало спросил Дима.
– Знаете… – покачал головой Слава. – Вообще, тут глубина тысячи на полторы лет. Или даже побольше…
– Побольше?! – выкатила глаза Соня. – Это каким же образом? Неужели тут и до христианской эпохи какие-то селения были? Про этот район таких данных не было!
– Ну, значит, раньше не было. – Раздражённо вложил в тетрадь карандаш Слава и отложил записи на стоявший рядом складной стул. – Что ты прицепилась? Сама посчитай, ну! Вы все отлично знаете, что верхний относительно толстый слой дёрна может нарасти уже за несколько лет, а вот потом нарастание почвы происходит равномерно, плавно, в соответствии с особенностями местности и состава грунта… То есть, добравшись до материка, мы можем, начиная примерно с середины двадцатого века, вполне уверенно отвечать за каждый сантиметр. И вот эта глубина соответствует, относительно глубины неолитической стоянки, примерно началу нашей эры.
– То есть, примерно Иисус Христос? – с излишне серьёзным видом уточнил Женя. Остальные ребята заулыбались.
– Не знаю! – огрызнулся Слава. – Думаю, века на полтора позже. А что вы в меня въелись так? Или не знаете основ археологии?
– Ох, Вареников, – строго произнесла внезапно Света, мастерски пародируя излюбленную фразу одного из преподавателей факультета. – Вечно ты со своими идеями!
Ребята дружно захохотали, и обстановка немного разрядилась. Не обращая внимания на приятелей, Слава отступил в сторону от раскопа и терпеливо ждал Марка. Наконец, тот подошёл и включил металлоискатель. Женя и Соня подошли к нему, остальные остались сидеть у краёв ямы, ожидая, что будет дальше.
– У тебя среднечастотная катушка? – уточнил Слава. – Там ведь явно ничего крупного не будет.
– Нуу, мы вроде и не меняли, с прошлого раза, – ответил Марк. – Частота – семь с половиной, стандарт.
– Окей. Ставь мощность пониже, чтоб без шумов всяких. И грунт тоже отстрой, здесь фон наверняка…
– Да знаю я, знаю, – проворчал Марк, быстро вводя необходимые корректировки в настройках поиска, после чего нажал большую клавишу меню и начал водить катушкой над землёй, медленно продвигаясь вперёд.
– Поиск на все металлы? – подал голос Женя.
– Угу… – пробормотал Марк, не отрывая глаз от небольшого дисплея.
Гудел негромкий фон, Марк медленно двигался вдоль всего только что раскопанного квадрата, но ни один посторонний сигнал на экране не появлялся.
– Похоже, ничего, – заметил Марк, вновь проводя катушкой над самым центром тёмной части материка. Внезапно раздалось громкое низкое гудение, по экрану запрыгали разные цифры, а гудение резко сорвалось на высокочастотный визг.
– Ого! – Слава склонился над экраном. Ребята тут же повскакивали с мест и обступили Марка.
– Классический образец того, когда благородный металл с высокой электропроводностью покрывается ржавой окисью, – прокомментировал Слава показания металлоискателя. – В таком случае появляется характерный дублирующий низкочастотный сигнал, и…
– Помолчи, профессор! – прикрикнул Женя, надевая перчатки и склоняясь над землёй. – Как будто мы в полях в первый день работаем и металлоискателя в глаза не видели. Можешь найти точное место? – повернулся он к Марку.
Тот переключил режим с общего поиска и немного поводил катушкой над землёй.
– Вот, – коротко ответил парень, приподнимая металлоискатель от земли.
Женя грубо сгрёб небольшую кучку чернозёма и провёл руки под катушкой. Динамик молчал.
Молодой человек молча повторил эту процедуру несколько раз, пока наконец металлоискатель вновь не отозвался громким писком.
– Ну-ка, – произнёс Женя, медленно просеивая грунт. Внезапно писк прекратился, и из ладоней Жени на землю упал небольшой металлический предмет.
Остальные ребята, давно уже стоявшие прямо за Жениной спиной и дышавшие ему в затылок, склонились над находкой.
– Что это? – выдохнула Соня.
– Похоже на пряжку… или просто лист металла… – удивлённо рассматривал находку Марк. Затем он передал её другим ребятам.
– Железо, кажется, – заметил Дима. – Что-то нехарактерное для неолита… хотя какой к чёрту неолит? Это вообще чёрт-те что, в такую эпоху и в таком месте!
– Не горячись, – остудил его Слава. – Без радиоуглеродного анализа я вообще не рискнул бы что-либо предполагать о возрасте этой находке. Но, может быть, здесь есть ещё что-нибудь в этом слое?
– Погодите, погодите, – пробормотал Дима, поворачивая находку во все стороны. – Тут вроде бы какая-то надпись!
Все снова склонились над небольшой металлической пластинкой.
– Совершенно чёткая H, P… или там ещё S? – покосился на Славу Дима. – Не могу разобрать, слишком земля набилась…
– Так, – задумался Слава, забирая находку у Димы. – Надо погрузить в слабый раствор и попробовать протереть кисточкой. Когда отойдёт закись, попробуем прочитать буквы, а пока предлагаю проверить металлоискателем весь слой вокруг нашей находки. Соня, ты зафиксировала?
– Зафиксирую, не беспокойся, – процедила девушка сквозь зубы и, переглянувшись со Светой, закатила глаза.
Марк с Димой на полной мощности прозванивали металлодетектором всю местность вокруг раскопа, девушки уселись за самодельный столик с разложенными на нём документами, касающимися их раскопок, а Женя со Славой отправились к палаткам. Там, под импровизированным навесом, на расстеленном брезенте лежали образцы ранее найденных ребятами находок.
Приятели подошли к широкой чашке Петри и присели на корточки.
– Точно не повредим находку? – посмотрел на Славу Женя, заливая смесь.
– Да не-е, – помотал тот головой. – Ничего ей не будет. Мы же ненадолго…
Взяв пластинку за край пинцетом, Слава осторожно опустил её в кислотный раствор. Затем он немного поводил пинцетом в разные стороны, положил пластинку на дно склянки и задумался.
– Может быть, ничего такого и нет в нашей находке, – медленно проговорил он. – Просто железяка под слоем дёрна. Всякое ведь бывает, верно?
– Это да, – ответил Женя и задумчиво почесал нос. – Помнишь, как нам рассказывали про тот случай, в шахте-то?
– А-а, – прищурившись, ухмыльнулся Слава. – Про инопланетный знак? Как же, помню…
История была старая, и преподаватели не уставали пересказывать её каждому новому поколению факультета. Дело в том, что ещё много лет назад в феноменально глубокой шахте вместе с образцами породы на поверхность был извлечён камень с оттиснутым на нём непонятным иероглифом. Было очевидно, что такой находке не могло быть менее чем несколько сотен миллионов лет – и поэтому сразу встал вопрос об инопланетном вмешательстве. Подняли голову сторонники альтернативных теорий, раздувая всё более невероятные концепции палеовизита. Однако, как и всегда в таких случаях, правда оказалась гораздо прозаичнее – иероглиф был ничем иным, как зеркальной проекцией номера сверла, нанесённого на его поверхность и под большим давлением оттиснутого на одном из образцов плотной породы.
– Смотри-ка, – показал Женя пальцем на чашку Петри. Слава повернулся и увидел, что кислотный раствор потемнел, а от поверхности пластинки начали понемногу отваливаться небольшие кусочки ржавчины. Показались неровные и проржавевшие насквозь края когда-то правильного прямоугольника, ныне более походившего на обкусанный кусок сыра.
– Слуушай… – медленно протянул Женя и поднял пластинку со дна миски. Затем протёр её насухо рваной тряпкой, валявшейся рядом, и стал внимательно вглядываться в её поверхность.
– О, боги, – внезапно произнёс он хриплым голосом. – Неужели… тот самый?!
Слава поднял одну бровь и непонимающе уставился на одногруппника. Женя повернул к нему побледневшее лицо и как-то криво улыбнулся.
– Пошли к ребятам, – махнул он рукой Славе. Тот молча покачал головой и пошёл вслед за приятелем.
– Народ! – крикнул Женя, сложив руки рупором, – Все сюда!
Ребята понемногу подтянулись на его зов и обступили столик, за которым со скучающим видом сидела Соня.
– Смотрите. – Женя вырвал один листок из общего блокнота и крупно вывел на нём:
– Какие мысли по этому поводу?
Ребята молча переглянулись.
– Похоже на какой-то амулет или оберег, – пожала плечами Света. – Что угодно. Я не помню предмета быта такого характера и не думаю, что латинская транскрипция здесь уместна… Быть может, мы не совсем верно рассчитали скорость нарастания культурного слоя, и эта находка более поздняя? Тогда S превратится в старорусское «зело», другие буквы тоже не такие уж и чёткие…
– Ерунда, – отрезал Женя. – Сама знаешь, что датировка здесь правильная, плюс-минус столетие, если тебе угодно. В общем, я уверен, что эти буквы правильно восстановлены, потому что я, кажется, знаю, что это такое.
– И что же? – спросила Соня.
– Эмблема со щита, – ответил Женя и резко выпрямился.
– Всего-то? – выдохнула Соня, недовольно поморщившись. – Я уж решила, и правда что-то необычное.
– Всё дело в том, какого именно щита, – сказал Женя, приняв пафосную позу и значительно подняв палец вверх. – Я имею в виду римский скутум, – скромно добавил он и пояснил, – это была его часть, что-то вроде умбона.
– Что? – только и выдохнули девушки, недоумённо переглядываясь. Слава скептически скривился и почесал затылок.
– Если я дополню это вот таким образом, то всё встанет на свои места, – завершил свою довольно бессвязную, на первый взгляд, речь Женя, дописав ещё две буквы на листок:
– Кто-нибудь понимает, что он хочет нам сказать? – повернулась Света к ребятам. Слава снова поморщился, но всё же ответил:
– Кажется, начинаю понимать. Женя предполагает, что по территории Сибири некогда прошёлся древнеримский легион.
– Э… – округлила глаза Соня, но Женя не дал ей договорить:
– Послушайте, вы! Я ведь писал исследование про Семнадцатый Морской и разгром Вара! Это же мой конёк!
Света встряла в спор:
– Очень хорошо, но я не вижу никакой связи между римскими легионерами и какой-то жалкой аббревиатурой…
– Это не простая аббревиатура, а специальное обозначение легионов, – злобно перебил её Женя. – Такие сокращения наносились, например, на штандарты или на римские щиты – скутумы. Их размер был как раз примерно метр с небольшим на полметра… Полное написание сокращения – Legio IX Hispana, Девятый Испанский легион. Их вообще было много у римлян, например, популярная легионерская наколка – Legio patria nostra, «легион наша родина». Я могу гарантировать, что перед нами действительно остатки древнеримского щита, и это – стопроцентный факт! – срываясь на крик, закончил Женя и немного отступил от ребят.
– Успокойся, Жень, – негромко и даже как будто испуганно произнёс Слава, кладя ему руку на плечо. – Мы тебя поняли, и я, пожалуй, тебе поверю. Другого объяснения я не вижу.
– Спасибо, – пробормотал Женя, тяжело дыша. Затем он взъерошил свои волосы и отошёл в сторону от стола. Воцарилось молчание.
– Полный бред, – сказал Марк. – Дальше Скифии легионы никогда не поднимались. Сарматы, Боспор… это ещё ладно. Да и потом, это когда ещё, а вот во втором-третьем веке?..
– Ладно, отложим этот вопрос, – поднял ладонь Слава. – Забудем на время о нашей находке и просто попробуем поискать рядом. Марк, металлоискатель показал что-нибудь ещё?..
– Ничего, даже на всех металлах, – отрицательно мотнул головой Марк.
– Надо пытаться ещё, – упёрто сказал Женя. – Должны быть ещё какие-то доказательства, что-то ещё…
– Доказательства чего? – спросила Света.
– Чего угодно, – огрызнулся Женя и взял металлоискатель. Настроил максимальную чувствительность, убрал режим отсеивания ржавчины и медленно двинулся по материку.
Остальные молча следили за ним. Слава что-то обдумывал, косясь на лежащую на столе пластинку. Соня отрешённо смотрела на ребят.
– Есть ржавчина, – вдруг хрипло откликнулся Женя. – Много.
В такой же прострации подошли к своему приятелю.
ребята
– Вот, примерная область залегания, – негромко сказал Марк, обводя катушкой небольшой овал. – Поможете мне или просто будете стоять?
Дима и Слава так же в тишине взяли по лопате и стали снимать слой за слоем. Вскоре вместе с чернозёмом стали попадаться какие-то бурые продолговатые щепки, похожие на небольшие пластинки.
– Стойте, это ржавчина, – сказал Женя и присел. Достав совок, он начал счищать слои земли с обнажающегося металлического каркаса кофейного цвета. Соня села рядом и стала помогать ему кистью.
Огромный комок чернозёма, облепивший очередной спрессованный кусок ржавчины, отошёл вместе с огромными оксидными наростами, обнажая пепельно-серую преграду. Немного счистив с неё землю, все увидели обнажившуюся лобную кость.
– Вот, – запнувшись, произнёс наконец Женя, поднимаясь.
– Трупоположение? – очень неуверенно произнесла Света. – В данной местности…
– Какое ещё трупоположение, – злобно процедил Женя. – Ты что, не видишь, что перед нами римский легионер в классической сегментированной лорике?! Судя по всему, он погиб в бою, здесь где-то рядом должен быть и его меч, а вот эта спрессованная ржавая дребедень – кассис, типичный римский шлем с характерной пластиной для дополнительной защиты затылка и шеи… Ну, что ещё тебе нужно, чтобы ты поняла, что мы здесь уже не неолитическую стоянку копаем?!
– Так, брейк! – крикнул Слава. – Ну, давайте ещё и драку тут устроим!
– А чего все смотрят на меня, как на придурка? – взвился Женя.
– В самом деле, ребят, – потупился Слава и оглядел своих друзей. – Походу, это именно то, о чём говорит Женя. Римский легионер. Как он мог попасть сюда – даже и не спрашивайте, но, если мы продолжим раскопки, возможно, сможем что-то понять. В любом случае, наша находка – новое слово в отечественной, да и, в общем-то, мировой истории, – негромко завершил Слава свою речь и, не зная, что ещё добавить, спросил, – согласны?
Ребята стояли вокруг Славы и Жени, молча переглядываясь. Наконец, Марк не выдержал и махнул рукой:
– Ладно. Уж не знаю, что именно мы обнаружили, но я за то, чтобы продолжить копать в этой части раскопа.
– Вот и договорились, – выдохнул Слава.
К вечеру из многовекового плена были освобождены остовы уже нескольких воинских доспехов. Аккуратно зачищенные кисточками, из земли выступали проржавевшие римские панцири с заключёнными внутри костями. И хотя металлоискатель то и дело показывал различные высокочастотные сигналы, было решено ничего в раскопе не трогать и оставить как есть до приезда руководителя практики… и, вероятно, специалистов по Древнему Риму. Если, конечно, кто-нибудь поверит нескольким практикантам, что они нашли стоянку древних римлян в Сибири.
Ребята сидели у костра. У каждого в голове носился вихрь самых различных мыслей, но все сидели молча – ни сил, ни желания спорить о происхождении сегодняшних находок ни у кого уже не было.
Густые клочья тумана, выползая из леса, в несколько минут окутали стоянку молодых археологов. На палатках начали оседать небольшие капельки влаги. За полчаса туман стянулся плотным кольцом вокруг костра, оставив открытой совсем небольшую полянку.
Уже поужинав, Света всё же не удержалась от вопроса по поводу их находок:
– А чем вообще примечателен этот Испанский легион, если уж на то пошло? Про него вообще что-нибудь известно? Ведь даже если мы предположим, что в начале нашей эры им был совершён марш-бросок в сторону Урала – хотя это и глупость – об этом должны были бы сохраниться какие-то исторические записи, отметки. Что вообще происходило с этим легионом, например, в третьем веке?
– Ничего с ним не происходило, – усмехнулся Женя. – Очень правильный вопрос, кстати. Я как-то и забыл сразу сказать, слишком разволновался… В том-то вся и соль, что этот легион просто-напросто исчез с карты Римской империи где-то в начале второго столетия нашей эры. Как будто его и не было.
Повисло неловкое молчание.
– А, это тот самый легион? – кивнул Слава, прищурившись. – Да, я где-то читал про него. Одна из неразгаданных загадок истории. Случай так называемого массового исчезновения, вроде как с «Марией Целестой» или племенем инуитов на озере Ангикуни…
– Как это исчез? – не поняла Света и помотала головой. – Легион, насколько я помню, не маленький отряд. Куда он мог пропасть? И ведь его тогда должны были бы искать? Да и потом, может быть, его просто-напросто уничтожили в бою?
Женя поковырял палкой костёр и подкинул в него несколько сухих веток.
– В этом всё и дело, что отнюдь не маленький отряд. Да, чисто технически, уничтожение одного легиона, особенно потрёпанного и измотанного – дело не такое уж и сложное, если он стоит на отшибе Империи на самом севере Британии, где, собственно, и было место последней дислокации Девятого Испанского. Если вспомнить катастрофу Вара в Тевтобургском лесу – так там было уничтожено целых три легиона. Но, повторяю, уничтожены, а не потеряны. С этими легионами была устойчивая почтовая связь, сохранилось большое количество хроник и записей, по которым мы, в частности, очень много знаем об их последней битве. Что же касается Девятого, то ситуация совсем другая.
Случай вообще сам по себе уникальный: из тысяч людей не смог выжить буквально ни один, ни один солдат не вернулся и не поведал о том, что именно с ними произошло. Более того, поисковые отряды тоже не смогли отыскать никаких следов битвы или чего-либо подобного… Целый легион просто канул в небытие.
Тут лежавший поперёк костра берёзовый ствол внезапно со снопом искр распался пополам, и все ребята, как по команде, вздрогнули.
– И… и на этом его история заканчивается? – полуутвердительно спросила Соня спустя несколько минут.
– Видимо, не совсем, – усмехнулся Женя и едва заметно мотнул головой в сторону их утреннего раскопа. – Вероятно, мы немного и приподняли завесу над этой тайной. Вопрос в том, станет ли от наших находок что-то более понятным…
Над рекой висел густой туман. Пламя костра весело колыхалось, отбрасывая пляшущие тени и блики на застывшие лица сидевших вокруг костра ребят.
Резкий и пронзительный звук утренних буцин заставил Марка вздрогнуть. Скинув с себя одеяло, центурион уселся на деревянной кровати и обхватил голову руками.
– Ну какого Юпитера, вроде только что заснул! – коротко выругался он. Затем мужчина потянулся и покосился на своё смятое ложе.
«К Аиду все эти ночные посиделки с кувшинами альбанского, – пришло на ум центуриону. – А префект-то, подлец, сам почти и не пил».
С видимым сожалением Марк поднялся на ноги стал надевать свой чешуйчатый панцирь. Как бы ни хотелось спать, но к тому моменту, когда его помощник, Гай, построит центурию, надо уже быть полностью одетым и во всеоружии.
Откинув полог палатки, Марк Спурий скорчил недовольное лицо: весь лагерь оказался завален снегом, который, видимо, выпал ночью и к утру схватился в тонкую ледяную корку. Подышав на руки, первый центурион когорты быстро зашагал к шатру своего трибуна.
Лагерь просыпался на глазах. Мимо Марка непрерывным потоком сновали отряды солдат его и соседних когорт, разбирая свои панцири и помогая их друг другу застёгивать.
– Командир! – вскинул руку Марк, увидев идущего навстречу ему Сергия Целеста – трибуна-ангустаклавия их пятой когорты.
– Марк, – кивнул ему Сергий. – У нас новый приказ от легата. Строй людей, проведи утренний смотр и будь готов выступить по команде, а я пока иду на совет в преторий.
– Мы сворачиваем лагерь, командир? – нахмурился центурион.
– Пока не знаю, – сморщился трибун. – Скоро всё станет ясно. У верховного руководства какие-то проблемы с сенатом, судя по всему. Выполняй приказ, солдат!
– Служу Риму! – вытянулся Марк и скорым шагом двинулся к своей центурии.
– Ну что, черти, разжирели тут на одном месте сидеть? – поприветствовал он своих солдат, кивнул опциону Гаю и скомандовал общее построение. Отвесив удар ножнами зазевавшемуся гастату, Марк оглядел своё бравое войско.
– К нам поступил новый приказ, – начал он, прохаживаясь вдоль строя. – Будьте готовы, что мы снимемся с места и в самые короткие сроки сделаем длительный марш-бросок. Начистите доспехи, запасите хлеба и ототрите британскую грязь со своих щитов. Я не хочу, чтобы про вас шла молва как про самую разболтанную и вонючую центурию легиона.
– Всем ясно? – крикнул Гай.
Легионеры ответили нестройным криком.
– Не слышу, – процедил опцион.
На этот раз солдаты крикнули более браво, и Гай дал приказ разойтись. Строй распался, и опцион, хмурясь, подошёл к своему командиру.
– Что за вести, Марк? – посмотрел он на него. Они были призваны на службу в один год, и уже много лет вместе служили в Девятом, поэтому Гай мог позволить себе подобные отношения с центурионом – разумеется, наедине.
– Аид их разберёт, – покачал головой центурион. – Начальству виднее. Судя по всему, срываем лагерь и топаем куда-то. Да к этому всё и шло: сначала выступили из Эборакума, потом соединились когортами, теперь готовимся к наступлению. А на кого и в каком хотя бы направлении, узнаем сегодня вечером от трибуна.
– Не похоже на стандартный карательный поход против бригантов или пиктов, – заметил Гай. – Но с другой стороны, куда ещё нам идти?.. И зачем? Новое массовое строительство? Так взяли бы Двадцатый, к примеру.
– А с чего ты взял, что мы пойдём именно на юг?
Опцион внимательно посмотрел на лицо Марка.
– Ты думаешь?..
– Я ничего не думаю, – буркнул центурион. – Но иначе никак не объяснить весь этот переполох. Просто будем ждать вечера.
Высокий и статный воин, в белом доспехе с небрежно перекинутым через плечо багровым плащом, задумчиво склонился над разложенной на столе картой. Это был командир Девятого Испанского легиона, герой и ветеран недавней
Дакийской войны, легат Гней Флавий Урсус. Небрежно поглаживая ножны висевшего у пояса гладия, он говорил, периодически бросая внимательные взгляды на обступивших его трибунов и прочих высших офицеров легиона.
– … На данный момент дела обстоят именно так, – подытожил он свою речь и бросил стилос на пергамент. – Кто провёл этот приказ – мне неизвестно, равно как и то, знает ли вообще Публий Элий Адриан – да продлит его годы Юпитер – об этих замыслах сената. Но завтра на рассвете нас уже не должно быть на этом месте.
– А что в это время будет делать Шестой? – угрюмо отозвался центурион-примипил откуда-то сбоку. Подойдя в числе последних, он незаметно пристроился в самом углу командирского шатра и в течение всей речи Гнея Флавия молча рассматривал сверкающие на собственной кольчуге фалеры. Однако стоило легату умолкнуть, как первый центурион тут же задал вопрос, волновавший всех присутствовавших на этом совете людей – и больше всего, пожалуй, самого Гнея Флавия.
Все взоры устремились на легата.
Гней молча помотал головой.
– Шестой Победоносный остаётся на своём месте. – Поджав губы, легат отошёл от стола и прошёлся вдоль стенки шатра. Затем подошёл к жаровне и погрел ладони над углями – зима в Британию пришла как никогда быстро – и добавил:
– Шестой остаётся на месте, так же, как и Двадцатый. Разведывательная экспедиция полностью возложена на нас, вернее, на то, что осталось от Девятого Испанского после всех этих напастей с эпидемией и бригантскими восстаниями. Тем не менее, наш долг и наша обязанность – выполнить все приказания Рима, даже если для этого придётся умереть. Или кто-то со мной не согласится? – с вызовом, внезапно раздражившись, спросил легат. Ему, как и его подчинённым, было непонятно, зачем самому измотанному легиону в Британии необходимо в таком срочном порядке выдвигаться со своих обжитых мест на север, в Каледонию, туда, где обитает великое множество никому не известных племён.
В шатре наступила тишина.
– Все свободны. – Гней повернулся спиной ко входу и сделал вид, будто интересуется тем, как висит его боевой панцирь на своём крюке.
– Командир, – раздался чей-то неуверенный голос сзади.
Гней повернулся. Перед ним стоял совсем юный трибун-латиклавий, Крикс Мелий Капут, его первый заместитель.
– Да? – устало проговорил Гней.
Крикс замялся, явно не зная, как лучше начать.
– Легат, я не уверен, что этот поход… – неловко пробормотал он и осёкся, увидев каменное лицо легата. Тогда сенатский трибун понял, что не стоит ходить вокруг да около, и резко выпалил:
– Командир, мне кажется, что нам следует оставить хотя бы одну когорту в лагере. Кто знает, что будет потом, быть может, легиону придётся отступать, и…
– То есть ты хочешь остаться в лагере? – понимающе кивнул легат. Сенатский трибун слегка покраснел, но помотал головой:
– Я просто хочу, чтобы мы были готовы к…
Легат не дал трибуну договорить и бесстрастно продолжал:
– И ты не хочешь идти вперёд, на север, сражаться с дикими варварами во славу Рима? Выполнять приказ Империи?
– Я…
– Ты не задал вопроса, мой юный друг, но я всё же тебе отвечу: нет. Ты пойдёшь с нами, потому что когорта, в которую тебя поставили командиром – первая, сдвоенная когорта! – будет нужна в нашем походе. Клянусь Марсом, я не разрешу тебе остаться в лагере даже с одной центурией, потому что в тех местах, куда мы пойдём завтра, нам понадобится каждый человек, каждый воин будет на счету.
Легат шагнул вперёд, Крикс невольно отступил.
– А тебе я советую крепко запомнить, что, когда отдаётся приказ, его следует выполнять – быстро, чётко и беспрекословно. Никто, никто в моём легионе не может отказаться от выполнения приказа, которого я сам не смею ослушаться. Я ясно выразился?
Гней холодно и отчуждённо смотрел в злые и застывшие глаза девятнадцатилетнего сына сенатора.
Трибун несколько секунд стоял молча, глядя на плащ своего командира. Легат терпеливо ждал. Наконец, Крикс небрежно хлопнул себя по груди, резко повернулся спиной к Гнею и быстрыми шагами вышел из шатра.
Лицо легата тут же исказила гримаса усталости. Сняв шлем, Гней взъерошил волосы, в которых уже начинала пробиваться седина, и еле слышно пробормотал:
– Боги и даймоны… надеюсь, они там понимают, что делают.
Мерно чеканя шаг, одна за другой когорты выходили из преторских ворот и поворачивали к старой пиктской тропе. Путь лежал на север, мимо Катарактония, в те дебри, где безраздельно правили неведомые варварские племена и их дикие вожди.
– Гней хоть как-то объяснил смысл всей этой затеи? – мрачно спросил Марк своего трибуна. Тот немного помолчал, покосился на маршировавшую мимо него центурию во главе с опционом, и негромко ответил:
– Наши разведчики и патрули часто ходят по самым разным маршрутам, ты же знаешь. Без этого никак не уследишь за перемещениями всех этих орд и племён как внутри Империи, так и на её границах. И очень часто наши патрули попадают в различные засады, это тоже самое обычное дело. В таком случае посылается когорта-другая, которая разбирается в ситуации и налаживает мир и порядок в необходимом регионе.
Военный трибун замолчал и снова задумался. Подъехав вплотную к своему командиру, его первый центурион вежливо ждал.
Наконец, Сергий продолжил:
– Однако в этот раз произошло что-то другое. Обычно мы узнаём о том, что наш разъезд, застава или патруль подверглись атаке, когда кто-то из выживших приносит нам соответствующие сведения. Но на этот раз никто из легионеров не вернулся – они все исчезли. Как будто их и не было.
– Как? – непонимающе моргнул Марк.
– Две недели назад застава на дороге, ведущей на север из Лугуваллиума, исчезла, так же, как и патруль, который они высылали вперёд, в окрестности. Всего два контуберния, шестнадцать легионеров и опцион. Дело было мелкое, и ему не придали особого значения. Но, чтобы восстановить связь со своим разъездом, был выслан гонец, который и принёс известия, что разъезда больше нет – лишь потухшие кострища и брошенные палатки… Как нет и следов битвы. Тогда местный трибун поднял полную центурию и отправил её на север во главе со своим командиром разведки.
– И что они рассказали? – напряжённо спросил центурион.
Смачно сплюнув на землю, трибун ухмыльнулся и ответил:
– Они не вернулись.
За весь день легион сделал только два коротких привала – Гней гнал легион на север, как будто за ними кто-то гнался.
– Думаю, завтра вечером мы уже будем у границ, – подошёл к своему трибуну Марк.
Сергий устало качнул головой.
– Этим походом руководит легат. Пусть он и следит за нашим продвижением, а я буду следить лишь за своей когортой.
Со стен только что построенного лагеря доносились негромкие перекрикивания часовых. Военный трибун прохаживался неподалёку от квестория, поглядывая в сторону шатра легата.
– Почему не отправили Шестой?
Вопрос центуриона был справедлив – Шестой Победоносный стоял совсем у границ империи, и именно его люди, в конце концов, и пропали.
– Я не знаю, – выдохнул трибун. – Легат что-то говорил о том, что наместник не собирался посылать целый легион для подавления небольшого мятежа. Только я не думаю, что это мятеж – ты сам знаешь, обычно они выглядят совсем не так.
– Да, командир.
– Пару когорт под неизвестно чьим командованием, видимо, тоже посылать не хотели. Шестой Железный – гордость Империи, как-никак легион божественного Юлия, покоритель Галлии. А мы в глазах Сената и прочих высоких стратегов всего лишь обычные недобитки – так, самый заурядный легион… Не думаю, что сейчас Девятый насчитывает хотя бы две трети от нашего первоначального состава.
– Это так, командир…
Трибун с центурионом умолкли, глядя на медленно поднимавшуюся над соснами луну. Над лагерем сгущались тени.
– Надо толкнуть Гая – пусть начнёт обход дежурных и раздаст пароли тессерариям, – проворчал наконец центурион, неловко потоптался на месте и двинулся в сторону своего манипула.
Трибун остался стоять в одиночестве.
На молодого офицера накатила какая-то доселе незнакомая ему тоска. В памяти Сергия Целеста промелькнуло всё, что было с ним до этого момента: детство, затем юность в Таренте, потом первый поход, несколько лет непрерывной службы, Германия, Британия… Какое-то нарастающее беспокойство засело в голове молодого офицера. На мгновение его посетила мысль, что вот это всё, к чему он так привык: и звёздное небо, и костры, горящие по всему лагерю – всё это он видит в последний раз в жизни. Тряхнув головой и отгоняя наваждение, командир когорты поправил пояс с висевшим на нём небольшим ножиком и двинулся в сторону своего шатра.
– Придёт же на ум… – пробормотал трибун и скрылся за толстым тканевым пологом.
Миновав огромное, казавшееся бесконечным поле, легион наконец-то завершил свой переход через Лиотскую долину и вплотную подошёл к лесу.
Здесь заканчивалась Империя. Впрочем, на равнине никто не проживал, и она являлась промежуточной зоной между силами Рима и племенами, у которых даже не было названий. Ни один римлянин в здравом уме ни за что бы не полез в этот лес, равно как ни один варвар не рискнул бы пересечь долину.
Впрочем, видимо, кто-то всё же рискнул. Или нет?..
Легат, медленно продвигавшийся вперёд на коне в сопровождении своих эквитов, остановился. Замерла легионная конница, и вслед за ней остановились когорты.
– Слишком хорошее место для засады, – проворчал центурион-примипил, показывая рукой вперёд, в узкий проход, где дорога уходила вглубь тёмной лесной чащи. С обеих сторон к дороге подходили пологие откосы, покрытые мощным кустарником вперемешку с высокими соснами.
– Надо перестроить легион, – отдал приказ Гней, поворачиваясь к своим помощникам. Кто-то из трибунов тут же сорвался с места и поскакал назад, вдоль строя.
– Аgmine composito ire![10] – тут же послышались команды, отдаваемые центурионами по всему легиону. Солдаты начали перестроение, меся грязь британского поля тяжёлыми калигами. Равнину тут же заполнил грохот от стучащих друг о друга скутумов и звенящих доспехов.
Несколько секунд – и вот легион вновь стоял в тишине, ожидая следующего приказа.
– Cum ordine sequere! Addo gradum![11] – раздались голоса, и прямоугольники центурий, ощетинившиеся короткими копьями, медленно двинулись в сторону леса.
Один за другим входили в лес подразделения легиона. Вот уже зашёл последний, третий манипул десятой Парфянской когорты, и его вторая центурия разведчиков, назначенная замыкающей, скрылась за деревьями. Декан последнего контуберния оглянулся назад, поддавшись внезапному чувству смутной тревоги. Ещё несколько секунд – и больше на поле людей не осталось.
* * *
– Не нравится мне всё это. – Трибун мрачно окинул взором обступивший колонну лес. Первый манипул их пятой когорты – две центурии принципов, по большей части уже «арматура», опытные воины – шёл впереди командира, гулко гремя на ходу большими щитами с изображениями быка и поднимая пыль. Сзади шли новички и небольшой манипул ветеранов.
– Почему мы не высылаем сапёров и дозоры вперёд? – спросил центурион.
Где-то в глубине чащи заухал филин. По лесу шли уже больше часа; дорога петляла между склонов небольших, но очень крутых холмов и несколько раз круто сворачивала то в одну, то в другую сторону, огибая различные ручьи и овраги.
– Легат не хочет, чтобы история с исчезновениями вновь повторилась. – Сергий мрачно натянул поводья. – Поэтому и идём всей толпой, толкаемся в этом чёртовом лесу, как слепые котята.
– Скоро и правда будем слепые, – заметил центурион, посмотрев на небо. – Дело идёт к вечеру.
Солнце ещё не садилось, но в густом лесу было намного темнее, чем на равнине. Между деревьями стал заметен стелющийся тонкими слоями туман.
Над колонной пролетели громкие крики «Sta!»[12], фырканье лошадей и грохот щитов. Легион замер.
– Что там такое? – удивился Сергий и стукнул ногами по бокам коня. Проехав к авангарду, трибун остановился рядом с легатом. Там уже были несколько других трибунов, а также центурион-примипил и префект лагеря. Префект кавалерии, как знал Сергий, со своей алой шёл в конце колонны.
Кинув взгляд вперёд, трибун увидел, что дорога резко спускается вниз, делая несколько до невероятности крутых изгибов, и теряется в густом тумане.
– Я предлагаю остановиться и разбивать лагерь здесь, – говорил один из трибунов. Видимо, спор шёл уже какое-то время.
– Здесь – это где? – усмехнулся префект, заведовавший строительством лагеря. – Тут сплошной лес, нам негде даже шатры и палатки поставить будет.
– Но идти вперёд на ночь глядя – ещё большее безрассудство! – возразил трибун. – Спускаться в овраг, зажатый с обеих сторон плотной стеной из деревьев, в таком густом тумане и в незнакомом лесу, кишащем бригантами, белгами и, Меркурий знает, какими ещё племенами – настоящее самоубийство. Мы будем там очень уязвимы!
– Но префект прав, – сказал Гней. – Нам не построить здесь правильный лагерь, поэтому постараемся миновать чащу и выбраться к более-менее открытому участку. Если верить старым картам, мы скоро выйдем к перелеску.
Легат свернул широкий пергаментный свиток и убрал его в седельную сумку.
– Согласно полученному приказу, в первую очередь, нам надлежит дойти до самых северных топей и разбить там постоянный лагерь. Сейчас наша цель – как можно быстрее добраться до равнины.
Недовольно хмыкнув, трибун отошёл в сторону.
Легионеры, стоящие в первых рядах, неуверенно переминались. Пока офицеры совещались, туман буквально на глазах затянул всю дорогу и прилегавший к ней лес. Ветра не было, и на расстоянии двух десятков футов уже ничего не было видно.
– Клянусь Тифоном, не к добру это всё, – пробормотал центурион-примипил.
– Разведчики из местных отрядов Шестого говорили, что туман висит здесь уже несколько недель, – негромко заметил кто-то рядом с ним. Повернувшись, примипил увидел одного из декурионов – Квинта Серпенса, командующего первой кавалерийской турмой.
Тот продолжил:
– Каждый вечер он затягивает и дорогу, и близлежащий лес…
– Не по себе мне от всего этого, – покачал головой центурион, но, дёрнув плечами, поправил висящие на груди фалеры и звучно скомандовал:
– Silentium![13]
Оглядев замерших и вытянувшихся легионеров первого манипула, примипил прокричал:
– Agmine quadrato ire![14]
Вновь раздалась тяжёлая поступь солдатских сандалий, и длинная колонна продолжила своё движение по дороге. Шаг за шагом, центурия за центурией легионеры погружались в густой туман.
Мерное покачивание в седле убаюкивало Сергия Целеста, но молодой трибун не поддавался на этот позыв уставшего от долгого перехода организма. Внимательно поглядывая по сторонам, трибун-ангустаклавий ехал бок о бок со своим помощником – первым центурионом Марком.
– Что это? – внезапно напрягшись, спросил Марк у своего командира и немного натянул поводья, замедляя ход лошади.
– Что? Где? – не понял его Сергий, останавливаясь рядом с центурионом.
– Третья когорта, – проговорил тот. – Последний манипул, видишь?..
Трибун присмотрелся на марширующую впереди колонну солдат.
– Что с ними?
– Они… с ними что-то не так. – Центурион вглядывался в туман, с трудом различая пропадающие в нём силуэты легионеров, и снова тронул коня вперёд.
– Командир, – предостерегающе подал голос центурион, однако поехал вслед за трибуном.
Подъехав поближе, Сергий всё равно не смог понять, что именно за преграда стоит на пути легиона. Первый ряд легионеров, во главе опциона Гая, подошёл вплотную к густому белому полотну, шагнул в него – и скрылся с глаз. Белый плюмаж опциона качнулся и потонул в непроницаемой мгле. Контуберний за контубернием, ведомые своими деканами солдаты первой центурии скрывались в тумане. Исчез и сигнифёр, вместе с штандартом когорты и прикреплёнными к нему наградными знаками.
Потоптавшись в нерешительности на месте, Сергий принял решение и пришпорил коня.
– Меркурий, доверяю тебе свою судьбу, – пробормотал трибун, врываясь в белую завесу.
Капельки инея выступили на панцире. Вокруг почти ничего не было видно – только очертания шагавших рядом легионеров и искажённый в тумане топот их ног.
Внезапный мороз пробрал Сергия Целеста до самых костей. Поёжившись, трибун завернулся в плащ, удерживая коня.
– Что за… – непонимающе обводя взглядом окружавший его лес, выругался молодой офицер.
Туман слегка расступился, и стало казаться, что лес вокруг стал другим. Те же сосны, однако покрытые толстым слоем снега. Дорога, но куда как более узкая. И этот холод!..
Трибун, затравленно оглядываясь, вертел головой. Над рядами солдат полетел гулкий ропот.
«Ты ведь так и знал», – стучало у него в голове. Какие-то непонятные мысли громоздились в сознании трибуна, наплывая друг на друга, а мимо всё шли и шли солдаты, центурии, когорты…
Вот туман поглотил уже весь легион. Стихла солдатская поступь, умолкло далёкое ржание коней и негромкие перекрикивания солдат.
Так же неожиданно, как и появился, туман начал рассеиваться. Задул ветер, разрывая белые клочья и обнажая землю. Лес зашумел и вновь наполнился звуками, пением птиц и скрипом раскачивающихся сосен.
Прошли считанные минуты, и последние остатки тумана исчезли, развеянные по лесу и осевшие на листьях деревьев в виде мокрых капель. Полностью открылась и дорога, уходящая вдаль на много миль.
Ни на дороге, ни в лесу больше не было ни единого человека. Лес был пуст.
Туман, державшийся плотным кольцом вокруг костра, продолжал висеть толстым слоем над самой землёй. Костёр уже догорал, и ребята готовились идти спать. Глядя на алые угли, каждый прокручивал в своей голове события этого невероятного дня.
– Я читал в каком-то журнале о паранормальных явлениях, – отрешённым и даже скучающим голосом, словно бы ни к кому и не обращаясь, начал Женя, – что бывают определённые зоны, в которых, при определённых условиях, могут открываться порталы.
– Ага, в другие измерения, – кивнул Слава.
– Нет, ну почему, – спокойно возразил его приятель. – Просто в другую пространственно-временную точку, которая тоже по каким-то причинам нестабильна. Обычно открытие портала сопровождается какими-то внешними природными явлениями – например, дождём, грозой, шаровыми молниями… и всё время, пока такой портал открыт, через него можно пройти. Потом он снова может открыться, если совпадут определённые условия. Либо его могут запустить сами люди, даже не догадываясь об этом – если, например, попадут в какое-то определённое место, в общем, как-то затронут вихри эпох. Тогда через портал можно вернуться обратно либо попасть снова в другое время – или иное место. Неизвестно, из-за чего у каких-то локаций появляются такие свойства, но, как считают исследователи паранормального, самый большой по площади портал находится в Бермудском треугольнике, что объясняет…
– Бред. – Слава кинул в костёр палку, до этого исполнявшую при нём роль кочерги, и поднялся с пня, на котором до этого сидел:
– Ладно, пошли спать! Иначе окончательно загрузим себе голову всей этой ерундой.
Все понемногу начали расходиться. Девушки, позёвывая, отправились к своей палатке; Марк, потянувшись, подошёл к костру.
– Погнали спать? – спросил Слава у Жени, пихнув того ногой.
– А? Что? – выпав из прострации, спросил тот и поднял на приятеля заспанные глаза.
– Спать пошли, говорю, – буркнул Слава и направился к палатке. Не доходя до неё несколько шагов, он вдруг свернул к тропинке, ведущей к реке.
– Я сейчас! – на ходу сказал он приятелям и скрылся в полутьме. Пару секунд спустя откуда-то из тумана стали слышны негромкие всплески, затем всё смолкло.
«Однако, такого густого тумана я ещё на Назымке не видел», – подумалось Славе. Он прошёл немного в сторону и вдруг совершенно чётко увидел невдалеке чью-то фигуру.
Это было настолько необычно, что Слава даже не удивился. Немного ускорив шаг, он пошёл вдоль берега, заметив, что туман как будто становится менее густым. Поднявшись повыше, в сторону от реки, Славе почудилось, что в темноте рядом с лесом двигается целая группа людей.
Молодой человек замер на месте. Сердце стало сильно стучать в груди, все мысли в голове смешались. Какая-то необъяснимая паника охватила весь рассудок молодого археолога, и он оцепенел.
Из тумана уже отчётливо доносился размеренный топот и негромкие переговоры.
«Бежать, – подумалось ему. – Бежать, бежать отсюда!..» – думал Слава, однако не мог оторвать взгляда от леса. Ноги как будто стали ватными. С трудом заставив себя отвернуться от миража, Слава огляделся вокруг. Туман начал растворяться, открывая землю и ветки деревьев – слегка припорошённые тонким слоем снега. Лес снова стал виден, как на ладони.
Другой лес.
Дима проснулся в середине ночи со странным ощущением беспокойства. Что-то было явно не так – но что, он никак не мог понять. Поворочавшись минут десять в тщетных попытках вновь провалиться в сладкое небытие, Дима зевнул и сел посреди палатки. Внимательно осмотревшись, он наконец понял, что же ему показалось таким непривычным.
Славы в палатке не было.
– Жень! – пихнул своего приятеля студент.
– Мм… – пробурчал тот, не отрывая головы от подушки. Однако Женя схватил его за плечо и начал трясти:
– Да проснись ты, ну!
– Чего тебе? – раскрыл тот глаза.
– Ты не помнишь, Слава ложился с нами?..
Женя несколько секунд смотрел на Диму, а затем коротко выругался:
– Вот дерьмо! Буди Марка, а я пока наружу вылезу.
От тумана не осталось и следа, как будто его и не было. Полная луна ярко светила сквозь тонкую пелену облаков.
– Только громко не кричите, девчонки спят, – заметил Дима. Затем он надел сапоги и спустился к реке, прошёлся вправо-влево.
Видимость была отличной, и, насколько хватало глаз, ни на поле, ни на побережье Назымки никого не было видно.
– Чёрт возьми, да что же это такое, – пробормотал Дима и присел на небольшой камень рядом с водой. Через минуту к нему подошли его приятели.
– Ничего не нашёл? – спросил Диму Марк. Тот молча помотал головой.
– Есть его следы – их хорошо видно на влажном песке… идут вдоль берега, потом вверх, а потом всё, обрываются. И больше ничего…
– Он спустился к реке несколько часов назад, но так и не вернулся, – пробормотал Дима. – Что вообще могло случиться-то? Ведь даже если предположить что-то подобное, в Назымке от силы метр глубины, в этих-то местах…
– Ерунда. – Женя махнул рукой и устало опустился на влажную после тумана траву. – Либо Слава вернётся сам, потому что ему по неизвестной нам причине очень понадобилось куда-то отойти, во что я не очень верю, либо…
– Либо что? – холодно спросил Дима.
– Либо мы его вообще никогда не увидим. – Мрачно закончил Женя и поддал ногой камень. Тот с негромким плеском упал в воду.
Ребята молчали.
– Пий Горгий, вторая центурия! – браво выкрикнул легионер, вытягиваясь перед незнакомым центурионом.
– Вольно, – небрежно ответил тот. – Брут Секстий, третья центурия, пятая когорта. У меня указание сенатского трибуна ко всем разъездам. Где твой командир?
Молодой тессерарий – едва ли «арматура», возможно, ещё всего лишь зелёный «милит» – стоял за спиной центуриона и с интересом рассматривал заставу разведчиков.
– Сейчас позову, – кивнул Пий и скрылся в кустах. Прошло несколько минут, в течение которых центурион нетерпеливо помахивал своим жезлом в воздухе, и, наконец, в их сторону быстрыми шагами подошёл высокий солдат. Пожалуй, даже выше, чем все центурионы их когорты, как отметил про себя Брут.
– Опцион Кассий сейчас в отъезде, – доложил легионер, подойдя к центуриону, и отсалютовал. – Салвус Варениус, декан контуберния разведывательного отряда.
С интересом прислушиваясь к необычному легионеру с немного чудным именем, центурион кивнул:
– Ладно, не суть. Нам надо скорее ехать к другим постам, так что передашь приказ на словах. Велено снимать все заставы и быть готовыми выступать к Лондиниуму в самые короткие сроки.
– Будет исполнено, – вновь отсалютовал декан и, на секунду замявшись, всё же спросил: – Это приказ по всему легиону?
Солдат говорил с хорошо заметным и явно северным акцентом. Впрочем, за свою службу в Британии центурион навидался всяких солдат, набранных в местных деревнях, иные и вовсе по-латыни лыка не вязали, так что этот молодец со своим красноречием мог бы и в Сенате выступать. Всё лучше, чем какие-нибудь кельты, которых в своё время, как говорят, туда привёл великий и незабвенный Юлий.
Брут недовольно покосился на легионера, отметив на его левой руке бронзовый обруч – знак награды за храбрость в бою – и нехотя ответил:
– Да. Приказ идёт от самого наместника.
Демонстративно подняв глаза к небу, Салвус отступил назад, всем видом показывая, что больше вопросов не имеет.
– Что хочет начальство? – спросил один из легионеров, когда декан вернулся к сокрытой в перелеске палатке.
– Чтобы мы скорее сдохли, – ответил командир контуберния, на ходу пристёгивая свой легионерский нож к поясу. Затем он накинул плащ и приколол его на плече бронзовой фибулой.
– Снимаемся, Аидовы дети! – Махнул рукой Салвус. – К вечеру мы должны быть уже на пути к нашему каструму, где собирается вся когорта. Так что на сборы полчаса!
– Вот ведь, жили же нормально, – сокрушённо покачал головой один из солдат. – А теперь снова куда-то несёмся.
– Шестой никогда не сидел спокойно на одном месте, – ухмыльнулся другой. – Вспомни дело под Дубрисом, когда наша когорта только пришла.
Тем временем декан зашёл в просторную палатку, где до этого целый месяц жил вместе с восемью легионерами его отряда. Снаружи доносился весёлый смех солдат, и какие-то их шуточки про первые дни когорты в Британии.
– Господи, какое же это всё дерьмо, – неожиданно произнёс декан. – К Тифону всё в пасть!
Ещё немного постояв на середине палатки, Салвус устало вздохнул и достал из походной сумки старую и потрёпанную карту. Повертев её и так и этак, он присел и стал внимательно изучать различные пометки, по большей части нанесённые на пергамент им самим. Затем декан свернул карту и спрятал у себя на груди, после чего поднялся на ноги и подошёл к выходу из палатки.
«И всё-таки, чёрт побери, в какое редкое дерьмо меня угораздило угодить! – внезапно подумалось ему. – Хотя теперь-то уж какая разница, после стольких лет… «Легион – наша родина», аве Кесарь, и всё такое. Но всё равно, и зачем мы только полезли тогда дальше раскапывать!»
Из палатки декан вышел с бесстрастным лицом. Отпустив несколько замечаний своим подчинённым по поводу их медлительности, Салвус приказал собирать палатку и строиться.
Над Британией сгущались тучи.
В Римской империи летоисчисление велось от предполагаемой даты основания Рима («Города»), за которую был принят 753 год до н. э. Так, 761 год от основания Города (т. е. Рима; по-латыни «ab Urbe condita») соответствует нашему 9 году н. э.
Трубач;
Гай, наверное, немало бы изумился, однако знаменосец не погиб. Спустя без малого сорок лет, когда во время мелкой стычки в верховьях Рейния (т. е. Рейна) римляне разобьют отряд хаттов, в числе освобождённых пленников окажутся несколько бывших солдат из легионов Квинтилия Вара – в том числе, и Секст Анквиринний.
Ше́му – один из трёх сезонов древнеегипетского года, которые, в свою очередь, состояли из 4 месяцев. Так, ше́му – «засуха» – длился примерно с февраля по июнь, несколько различно в разные эпохи.
Она же «Книга мёртвых» – реально существующий свод заклинаний, которые, по верованиям древних египтян, помогали пройти душе умершего испытания на пути к суду Осириса.
«Поля тростника» (
«Тело», телесная оболочка, неспособная жить без духа Ка, которая должны была быть сохранённой после смерти в представлениях египтян для обретения вечной жизни.
Красная земля – пустыня. Святой дом, или пер-джет (
Согласно медицинским представлениям древних египтян, по телу тёк набор так называемых флюидов, выполняющих самые различные функции.
Идти сомкнутым строем (здесь и далее все воинские команды приводятся в их оригинальном варианте на латыни).
По порядку шагом марш! Прибавить шагу!
Стой!
Смирно!
Идти в боевом порядке!