В 2010 году вышла книга, в которой пересматривалась история Советского Союза, Польши и Украины в период между 1932 и 1945 годом. Ее название — «Кровавые земли. Европа между Гитлером и Сталиным» («Bloodlands. Europe Between Hitler and Stalin»)[1]^,[2].

Ее автор — Тимоти Снайдер, профессор истории Восточной Европы Йельского университета города Нью-Хэвен, штат Коннектикут, США.

В «Кровавых землях» Снайдер приравнивает Советский Союз к нацистской Германии, а Сталина — к Гитлеру [3].

«Кровавые земли» имели колоссальный успех. Похвалы книге расточались в десятках рецензий по всему миру, она «превозносилась многими критиками как почти идеальный исторический труд». Книга получила высокую оценку не только на заведомо правых ресурсах, но и в таких либеральных СМИ, как «The Nation» (Нью-Йорк). Она была переведена как минимум на 25 языков, в том числе на украинский, польский, венгерский, румынский, все три балтийских языка, а также на немецкий, французский, испанский и все три скандинавских языка.

Тем не менее книга представляет собой абсолютную подделку, фальшивку от начала до конца. Не будет преувеличением сказать, что «Кровавые земли» Снайдера являются нагромождением лжи и фальсификаций. Следующая история подтверждает это.

В 2011 и 2012 годах Снайдер неоднократно проводил стандартные презентации «Кровавых земель». Вот некоторые выдержки из одного из таких выступлений в Чикаго в 2011 году, запись размещена на Ютубе (Youtube) [4]:

«Такую книгу сложно представлять, и я бы хотел особо показать в ней то, что наиболее для меня важно, — тех, о ком я пишу.

В 1933 году, в тогда еще Советской Украине молодой человек выкопал себе могилу и сделал это потому, что был уверен: он умрет от голода. И был прав. Он копал свою собственную могилу, потому что знал: когда он умрет, его тело будет лежать в поле, около дороги, пока его не подберут, не погрузят на тележку и не сбросят в братскую могилу с другими телами, без опознавательных знаков. Он знал, что умрет, но желал сохранить достоинство, поэтому выкопал себе могилу. Когда час настал, он отправился к ней».

В конце выступления Снайдер возвращается к этой истории:

«Поэтому 14 миллионов — это не просто 14 миллионов людей, это 14 миллионов индивидов — не взаимозаменяемых роботов, а личностей, не похожих ни на тех, кто был до них, ни на тех, кто был после. Иными словами, это книга о людях, и она пользуется таким успехом потому, что за цифрами показывает людей. Я не могу претендовать на успех лекции, но я бы хотел, чтобы вы запомнили имена трех людей, о которых я говорил вначале. Молодого человека в Украине, выкопавшего себе могилу, звали Петро Вельдий…»

В «Кровавых землях» это событие описывается на странице 47, там говорится буквально следующее:

«Сохранить какие-то остатки человеческого достоинства, умирая от голода, было почти невозможно. Петро Велдий (Petro Veldii) показал редкую силу, когда с трудом тащился через свою деревню в тот день, когда ожидал смерти. Односельчане спросили, куда он идет. На кладбище, чтобы самому лечь в могилу. Он не хотел, чтобы чужие люди пришли и оттащили его тело к какой-нибудь яме. Так что он сам вырыл себе могилу, но, когда пришел на кладбище, в ней уже лежало другое тело. Он вырыл себе еще одну, лег и стал ждать» [5].

Источником истории для Снайдера стала книга «33-й: голод: Народна Книга-меморіал» (69; с. 132). Снайдер в тексте называет героя Велдий, а в сноске — Вельдий (заменяет украинскую букву). Как мы можем видеть, ни один из вариантов не является верным.

Книгу под редакцией Коваленко и Маняка сложно отыскать в Соединенных Штатах, так что мало может найтись читателей, способных проверить эту историю.

Вот оригинал:

«Бачу як сьогодні: йде селом Бельдій Петро, несе в руках якийсь клуночок. Люди стоять біля сільради, на майдані. Йде Петро у святковій полотняній сорочці, штанах полотняних, з ціпком у руках. «Куди?» — питають люди. «На цвинтарь». — «Чого?» — «Умирати. Таки не хочу, щоб мене на гарбі вивозили, йду сам». Пішов, але яма, яку сам для себе ще раніш був викопав, була уже зайнята. Петро ще викопав собі ямку і таки помер на цвинтарі».

Перевод:

«Вижу, как сегодня: идет селом Бельдий Петро, несет в руках какой-то узелок. Люди стоят возле сельсовета, на площади. Идет Петро в праздничной полотняной рубашке, брюках полотняных, с цепком[6] в руках. «Куда?» — спрашивают люди. «На кладбище». — «Чего?» — «Умирать. Не хочу, чтобы меня на арбе вывозили, иду сам». Пошел, но яма, которую сам для себя еще раньше выкопал, была уже занята. Петро еще выкопал себе ямку и так умер на кладбище».

Снайдер сильно исказил историю:

• имя молодого человека было не Велдий и не Вельдий, а Бельдий;

в истории не упоминается о голоде или недоедании. В истории вообще не сказано, что Бельдий был голоден;

• оригинал ничего не говорит о том, что Бельдий «с трудом тащился через свою деревню». Он просто шел по деревне.

«Тащиться» подразумевает быть слабым, и, без сомнения, это слово должно внушить ассоциации с голоданием. Выражение «с трудом тащился» позволяет Снайдеру утверждать, что «Вельдий» «показал редкую силу». Оригинальный текст не предполагает ничего подобного. В нем жители — они, кстати, стояли около здания сельсовета — просто поинтересовались, что он делает;

в оригинале Бельдий несет с собой «узелок». Что было в нем, не сказано. Можно предположить, что это была еда. Снайдер вообще не говорит об узелке;

в оригинале Бельдий одет в праздничную одежду. Очевидно, он хочет быть похороненным в торжественном виде. Эти детали Снайдер тоже опускает;

• Снайдер утверждает, что Бельдий «не хотел, чтобы чужие люди пришли и оттащили его тело к какой-нибудь яме». Но в оригинале нет ничего подобного. Бельдий говорит только, что не хочет, чтобы другие люди несли его на своих плечах (№ 1: «на гарбі вивозили» в переводе: «на арбе вывозили», а не на плечах). Так как именно это происходит на нормальных похоронах — люди несут гроб на плечах, — это означает, что у Бельдия была какая-то личная причина не желать проведения похоронной церемонии;

в оригинале Бельдий умирает на кладбище после того, как выкопал себе новую могилу. В версии Снайдера он «лег и стал ждать»; в своей презентации книги Снайдер называет Бельдия «молодым человеком». Но в источнике, которым пользовался Снайдер, нет указания на возраст человека.

Снайдер серьезно исказил эту историю. Он сделал из нее иллюстрацию к страшному голоду, добавив одни детали, которых не было в оригинальном рассказе, и опустив другие.

Даже в книге под редакцией Коваленко при изложении этой истории ничего не говорится о последствиях голода 1932–1933 годов, да и вообще о голоде не говорится. Более того, версия Снайдера просто не может быть правдой. Человек, который предположительно голодал настолько сильно, что ожидал кончины в тот же день, — выкопал не просто могилу, а целых две!

Нельзя сделать могилу неглубокой: тело будет откопано собаками. Выкопать глубокую могилу — тяжелый труд. Это совершенно несовместимо с тем утомлением, которым обычно сопровождается долгое голодание. А Бельдий предположительно не просто голодал — дело было так плохо, что он ожидал смерти в тот же день!

Это невозможно! У голодающего человека не хватило бы сил на то, чтобы выкопать две могилы — одну несколько дней назад, когда он уже должен был голодать (иначе зачем же копать могилу?), а другую в тот же день, когда он ждал смерти от голода (и умер — в оригинальной истории). «С трудом тащился», «чужие люди пришли и оттащили его тело к какой-нибудь яме» — ни этих, ни других намеков на голод, конечно же, нет в оригинальной истории.

Эта история имеет вид фольклорной легенды с сюжетом: «человек, который сам вырыл себе могилу, а затем ждал прихода смерти». Вот такая же история о легендарном франко-канадском путешественнике, сохранившаяся в балладе:

«…Преследуемый по лесу индейцами, Кайе постепенно ослабел; он вырыл себе могилу, поставил над ней крест и сочинил балладу о своих злоключениях, записав ее кровью на бересте; она была найдена теми, кто пошел искать его»[7].

В любом случае, из подобных слухов, как и из любых других, никаких выводов сделать нельзя. Там даже не упоминается голод. Даже если можно было бы проверить книгу под редакцией Коваленко (только каким образом?), в ней не было бы ничего, имеющего отношение к книге Снайдера.

Этот сборник стал первой книгой с доказательствами голода в Украине. Под давлением антикоммунистической ассоциации «Мемориал» Станислав Кульчутский, украинский ученый, опубликовал заметку в популярной газете «Сельские вести», в которой просил ответить ему людей, переживших голод. Ему пришло 6000 писем. По словам украинского ученого Георгия Касьянова:

«Парадоксально, но вопросы и воспоминания, независимо от того, что их вызвало, могли бы стать важной составляющей в деле реконструкции картины событий 1932–1933 годов. Однако конечный продукт, то есть книга, созданная на основе собранных тогда материалов, показал, что в 1990 годы концепция проекта претерпела фундаментальные изменения. Так как в книгу включили только сведения от очевидцев, рисовавших ужасные картины умирающих дома людей и другие подобные крайности»[8].

Книгу под редакцией Коваленко и Маняка, из которой Снайдер взял эту историю (и исказил ее), трудно найти в США. Но она должна быть легкодоступна в Украине, где она является первым сборником, в котором отражены воспоминания людей, живших во времена голода 19321933 годов. Книга настолько широко известна, что можно было бы ожидать увидеть в украинском переводе книги Снайдера перепечатанный из работы Коваленко оригинал истории. Вместо этого там переводится искаженная версия Снайдера, даже имя Бельдия приведено с той же ошибкой, как у Снайдера!

«Петро Вельдій виказав рідкісну силу волі й з останніх сил пішов у село в день, коли чекав, що по нього прийде смерть. Односельчани питали його, куди він іде: на цвинтар — лягати в могилу. Він не хотів, щоб чужі люди тягнули його тіло у яму. Тож він викопав собі могилу, але коли дошкандибав до цвинтаря, там уже лежало інше тіло. Він викопав собі ще одну, ліг і почав чекати»[9].

Перевод:

«Петро Вельдий показал редкую силу воли и из последних сил пошел в село в тот день, когда ждал, что за ним придет смерть. Односельчане спрашивали его, куда он идет: на кладбище — ложиться в могилу. Он не хотел, чтобы чужие люди тащили его тело в яму. Поэтому он выкопал себе могилу, но когда доковылял до кладбища, там уже лежало другое тело. Он выкопал себе еще одну, лег и стал ждать».

Любой, кто сравнит оригинальную версию этой истории с версией Снайдера, убедится в фальсификации Снадером всей истории. Трудно поверить, что никто — ни переводчик, ни украинский издатель, ни украинские историки, которые работали со Снайдером, которые помогали ему организовывать презентации книги для украинской аудитории в Украине, США, Канаде, — никто никогда не сравнивал оригинал с вариантом Снайдера. Но они предпочитают молчать об этом.

История о «Петре Вельдии» является примером того, что мы часто будем встречать в этой книге: Снайдер искажает источники. Когда Снайдер делает заявление, основанное на фактах, или предоставляет какие-либо факты касательно коммунистов, Советского Союза или Сталина, их необходимо дважды перепроверить.

Проверяя источники Снайдера, мы обнаруживаем, что источник либо не подтверждает сказанного или подразумеваемого в тексте, либо подтверждает заявление Снайдера, но самому источнику нельзя верить, так как он либо не подтверждает собственно заявления, либо сам по себе является вторичным источником, не подтверждающим заявленных фактов, либо не несет в себе никаких доказательств.

В своих выступлениях, связанных с презентацией книги, Снайдер называет имена троих людей, предположительно павших жертвами Гитлера и Сталина. Он уверяет нас, что двое из них стали жертвами Сталина. Один из них «Петро Вельдий». Эта история сфабрикована. В действительности масштабы подлога простираются далеко за пределы истории об одном человеке. Мы покажем, что никакого «голодомора» не было, не было «намеренного» или «рукотворного» голода 1932–1933 годов.

Ложь Снайдера о «Петро Вельдии» должна заставить нас задуматься о второй «жертве Сталина», о которой Снайдер говорит в начале своей презентации. Это Адам Сольский, один из польских офицеров, чьи тела были раскопаны нацистами в Катыни в апреле — июне 1943 года. В отличие от «Велдия/Вельдия/Бельдия», в личности Сольского нет сомнений: он был реальным человеком, чье тело было выкопано из могилы немцами в Катынском лесу. Однако сведения, доступные сегодня, указывают скорее на вину немцев, нежели Советов, в убийствах Сольского и других польских заключенных. Позднее мы рассмотрим «Катынский расстрел».

Настоящая книга представляет собой детальную, основательно документированную критику книги Снайдера «Кровавые земли». В этой книге мы доказываем, что практически все обвинения Снайдера против Сталина и СССР являются ложными. Я докажу это, проверяя приводимые Снайдером факты, а также свидетельства из его источников и ссылаясь на те доказательства, которые он опускает.

Книга Снайдера стала Библией для восточноевропейских неонацистов и правых вообще. Вот выдержки из статей, взятых с сайта исследований Холокоста «Защищая историю» (Defending History) (за февраль 2014-го):

Министр иностранных дел Литвы призывает Тимоти Снайдера принять участие в старте новой кампании Европейского союза за признание двойного геноцида.

Профессор Университета Витовта Великого заявил литовской газете, что Тимоти Снайдер является величайшей надеждой…

Профессор из Каунаса заявил ведущей литовской газете, что перезахоронение останков марионеточного нацистского премьер-министра вновь подтверждает «драму литовской истории», развернувшейся из-за нападения «евреев», якобы угрожавших университетским и правительственным официальным лицам «получить дубинкой по голове» во время церемонии. Он также ссылается на Тимоти Снайдера как на великий луч надежды.

Издание МИДом Литвы «Кровавых земель» на литовском языке — событие в книжном мире; историки воспользовались случаем очернить людей, переживших холокост и воевавших вместе с антинацистскими партизанами; они стремятся закрепить уравнение «красные равно коричневые».

Профессор заявляет аудитории литовского радио, что «не все так безнадежно» — благодаря «Кровавым землям» Тимоти Снайдера.

Во время конференции историков, выступавших перед широкой литовской аудиторией, один благовоспитанного вида профессор, при обсуждении трудностей в распространении ревизионистской истории на Западе, засвидетельствовал: «Но не все так безнадежно. Тимоти Снайдер написал важную книгу — “Кровавые земли”»[10].

Исследователи холокоста обратились к Снайдеру с предложением отмежеваться от тех, кто использует его книгу в политических целях.

Список экспертов цитировался во время подготовки фильма, прославлявшего местных нацистских убийц, который спонсировался парламентом Литвы.

Между прочим, я искренне сожалею о включении имени профессора Снайдера в планы подготовки вышедшего в 2011 году ультранационалистического фильма, который был поддержан литовским парламентом. Фильм прославляет принимавший участие в холокосте Литовский активистский фронт в качестве «борцов за свободу». На его премьере, состоявшейся в Вильнюсе 22 июня 2011 года, раздавались сувенирные билеты с оттиском свастики (отчет о мероприятии здесь; рецензия на фильм, автор которой долгое время был редактором последней еврейской газеты в Литве, здесь; изображение сувенирного билета здесь).

Я, со всем уважением, призываю профессора Снайдера публично отмежеваться и/или прервать любые связи, которые он имел с создателями фильма (что было бы просто наивно), а также осудить получившийся продукт как ультранационалистическое, антисемитское произведение, созданное в рамках спонсируемого государством пересмотра истории, в том числе истории восточноевропейского холокоста, предназначенное для прославления преступников и отвлечения внимания от участия в холокосте местного населения.

Удачи вам в этом! Невозможно представить себе, чтобы Снайдер совсем не понимал политической тенденции своей книги лжи и того, кому эти ложь и искажения выгодны.

Процитированная веб-страница озаглавлена «Обругивание (использование)[11] восточноевропейских националистов в “Кровавых землях” Тимоти Снайдера»[12]. Но на самом деле нет никакого «обругивания». А есть политический смысл «Кровавых земель». «Националиты» и неонацисты Восточной Европы поняли его слишком хорошо.

На протяжении многих лет я специализировался на изучении истории Советского Союза времени правления Сталина, в особенности на решающем десятилетии между 1930 годом и нацистским вторжением 22 июня 1941 года. Впервые я познакомился с исследованиями Снайдера несколько лет назад, когда изучал «Волынскую резню» — убийство украинскими националистами более 100 000 польских гражданских лиц в западной части Украинской ССР во время немецкой оккупации. В 1990-х Снайдер публиковал только научные исследования на английском языке, посвященные этой ужасающей резне, хотя его антикоммунизм и тенденция к минимизации преступлений антикоммунистических националистов были заметны уже в тех статьях.

Несколько лет назад друг и коллега спросил меня об одном эссе Снайдера, напечатанном во влиятельном американском интеллектуальном журнале «The New York Review of Books». Там Снайдер утверждает, не приводя никаких доказательств, что голод 1932–1933 годов был «рукотворным», что он был сознательно устроен Сталиным для того, чтобы убивать и терроризировать украинцев.

Серьезным исследователям советской истории давно и хорошо известно, что не существует никаких доказательств «голодомора», то есть преднамеренно организованного голода. «Голодомор» стал считаться вымыслом среди антикоммунистически настроенных ученых Запада, по крайней мере, после выхода в 1987 году книги Роберта Конквеста (Robert Conquest) «Жатва скорби»[13]. Сам Конквест отказался от своей прежней позиции, что голод был «рукотворным». Далее мы рассмотрим эту проблему подробнее (первая — третья главы данной книги).

Любому объективному исследователю советской истории было ясно, что Снайдер лгал о голоде. Но неспециалисты, такие как мой коллега, не знали об этом. Поэтому я начал собирать статьи Снайдера. Он много публикуется в интеллектуальных и научно-популярных журналах, где выступает в роли эксперта по истории Восточной Европы. Скоро стало ясно, что Снайдер лжет не только о голоде 1932–1933 годов. Он лжет практически по всем известным мне сюжетам советской истории.

Профессиональная ответственность историков состоит в признании наличия споров и разногласий в тех областях, которые они исследуют. Но Снайдер никогда не сообщает своим читателям о научных спорах, которые ведутся по многим вопросам, будь то голод, «ежовщина», «Большой террор», Катынский расстрел, пакт Молотова — Риббентропа, партизанская война, бунт в Варшавском гетто, Варшавское восстание и др. Безо всякого исключения Снайдер повторяет антисоветскую, антикоммунистическую позицию, не пытаясь дать ей какую-либо оценку.

Дело не только в том, что многие утверждения Снайдера в его книге являются ложными. Такое количество фактических ошибок не может быть результатом простой небрежности. Более того, все эти ложные положения образуют систему: они тенденциозно антикоммунистические. Стало очевидно, что необходимо систематически проверять каждый факт, касающийся советского руководства или действий, которые имели негативные последствия, равно как и каждое обвинение в преступлениях или жестокости.

В апреле 2012 года Снайдер был приглашен выступить на церемонии памяти холокоста в Университете Кейна (Kean University) в Нью-Джерси, недалеко от моего собственного университета. Я написал двустороннюю листовку с разбором только некоторых самых наглых фальсификаций Снайдера и распространил 100 экземпляров во время его выступления. Она была очень хорошо принята студентами, для которых присутствие на мероприятии было обязательным, и другими лицами, интересующимися холокостом[14]. Я очень рад, что сейчас эта книга, в которой ложь Снайдера о советской истории раскрывается и опровергается, доступна для читателей в более детальном и доработанном виде.

Как и любой труд по истории, «Кровавые земли» Снайдера содержат очень много утверждений — свидетельств, которые подтверждают определенные факты.

В настоящей книге все утверждения, имеющие явную антисоветскую направленность, подвергаются проверке. Здесь не проверяются другие положения Снайдера, в частности касающиеся нацистской Германии. Причина этого состоит в том, что существует немало специалистов по истории нацистской Германии. Если Снайдер делает фактические ошибки в рассмотрении преступлений нацистов, то маловероятно, что это останется незамеченным.

Моя рабочая гипотеза состояла в следующем: многие приводимые Снайдером факты, имеющие антисоветскую направленность, не находят подтверждений в источниках, на которые ссылается историк, или вообще не имеют доказательств. Моя дальнейшая гипотеза заключалась в том, что вторичные источники, которые цитирует Снайдер в поддержку своих утверждений, или не поддерживают на самом деле его утверждения, или сами являются ошибочными и не опираются на достоверные данные (если таковые существуют).

Исследование полностью подтвердило обе гипотезы. В действительности я обнаружил, что мои первоначальные гипотезы были слишком осторожными. Оказывается, не многие, но все утверждения Снайдера, имеющие антисоветскую или антикоммунистическую направленность, были ложными. Результаты своего исследования я представляю в настоящей книге.

В главах книги я придерживаюсь следующей формы изложения материала. После вводной части я цитирую каждый пассаж, в котором Снайдер предъявляет факты, обвиняющие Советский Союз или одного из его лидеров (например, Сталина) в каком-либо преступлении или имеющие тенденцию к негативному отражению действий Сталина или Советов. Затем воспроизводится доказательство, которое Снайдер приводит в поддержку своего утверждения (обычно в подстрочном примечании). Далее каждый из источников, на который автор ссылается, первичный или, как правило, вторичный, проверяется и верифицируется на предмет доказательности приводимых Снайдером фактов.

В случае вторичных источников я проверял те первичные источники, которые используются вторичными. Это очень важно, так как тот факт, что один историк соглашается с другим, еще не является доказательством. Только первичные источники являются доказательствами. Соответственно, когда Снайдер цитирует в примечании другой вторичный источник, надо найти первоисточник для этого вторичного источника. Эта процедура продолжается до тех пор, пока мы не обнаружим тот первичный источник, на котором основываются все вторичные, или пока мы не выясним, что в действительности за целым рядом утверждений не стоит никаких доказательств, что они, таким образом, являются фальсификациями, а попросту говоря — ложью. Этот метод имеет большое значение для проверки фактов, предъявляемых Снайдером в качестве доказательств советских «преступлений», или, другими словами, для демонстрации того, что почти все они являются ложными.

Местами, где было возможно, приведены заголовки или подзаголовки к каждому параграфу из книги Снайдера. Целью этого является предоставить читателю выбор, проверить все утверждения или выбрать и отобрать некоторые, пропустив остальные.

Что касается так называемых советских или «сталинских» преступлений, как то: голод 1932–1933 годов, «ежовщина», «Большой террор», пакт Молотова — Риббентропа, Катынский расстрел, Варшавское восстание 1944 года и мнимый антисемитизм Сталина, — свое опровержение версии Снайдера я предварительно описал в подзаголовках под названием: «Что было на самом деле».

До сих пор никто не брал на себя труд сделать это. Ничего плохого бы не случилось, если бы книгу Снайдера оставили без внимания. Предполагается, что историки СССР, как и все другие историки, должны тратить свое время на поиск истины, а не на разоблачение лживых заявлений других историков. Но книга Снайдера имеет очень большое влияние, как и его статьи, напечатанные в научно-популярных журналах. Предлагаемые Снайдером факты, как правило, принимаются за правду, в то время как на самом деле они почти всегда ложны. Благодаря книгам, подобным книге Снайдера, ложь принимается за истину, а поток исторического познания замутняется.

В данной книге я докажу, используя источники самого Снайдера и другие свидетельства, что все фактические утверждения в «Кровавых землях» являются ложными, что ни одно из обвинений Снайдера против Сталина, советского руководства или прокоммунистических сил (как, например, партизан) не является правдой. Такой вывод требует пояснений, поэтому я объясню позицию в заключении. Одной из важных составляющих моего объяснения является «антисталинская парадигма», о которой я вкратце расскажу в начале книги.

Со времен большевицкой революции все академическое сообщество по изучению советской истории состояло большей частью из антикоммунистов. В феврале 1956 года, на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза, Никита Хрущев, первый секретарь партии и лидер Советского государства, представил «секретный доклад», в котором обвинил Сталина (и Лаврентия Берию) в великих преступлениях. Хрущев и другие лидеры партии пошли еще дальше в своих нападках на Сталина на XXII съезде партии в 1961 году. После чего, вплоть до отставки Хрущева в октябре 1964 года, резко возрос поток псевдонаучных работ советских ученых, разоблачавших «преступления» Сталина.

«Секретный доклад» Хрущева 1956 года, антисталинские речи на XXII съезде партии и стремительный поток поддерживаемых Хрущевым фабрикаций создали основу для последующих книг с антисталинской направленностью. Среди них, к примеру, самой заметной стала книга Роберта Конквеста (Robert Conquest) «Большой террор» («The Great Terror»), которая в основном опиралась на материалы эры Хрущева (хотя Конквест также привлекал все антисталинские работы, которые мог найти, в том числе опубликованные до речи Хрущева). В более ранней статье Владимир Бобров и я рассматривали последнюю главу еще одной, основанной на материалах эры Хрущева книги Стивена Коэна (Stephen F. Cohen) «Бухарин и большевицкая революция» 1973 года. В нашей статье мы доказали, что в своей статье о судьбе Бухарина в период между 1930 и 1938 годом Коэн опирался на «открытия» эры Хрущева и что все «разоблачения» Коэна в указанной главе являются заведомо ложными. Все это благодаря данным из советских архивов, которые теперь доступны ученым[15].

Работы по советской истории во время Хрущева были не просто веянием времени. Они были намеренным искажением правды. Хрущев и его люди располагали всеми данными советских архивов, всеми данными, доступными нам сегодня, и не только. То же можно сказать о людях Горбачева, которые запустили другую, еще большую лавину антисталинских фальсификаций после 1987 года, лавину, которая продолжается по сей день.

Академическое поле советской истории сталинского периода строилось вокруг более или менее открытого восприятия лжи, во-первых, хрущевской эры, во-вторых, эры Горбачева и постсоветского периода. Но эта ложь оказывается несостоятельной перед свидетельствами в советских архивах, которые теперь доступны общественности. Однако принять этот факт означало бы признать, что работы десятков историков СССР построены на лжи.

Поэтому «антисталинская парадигма», как я называю эту модель советской истории сталинского времени, остается без внимания. Пока это служит антикоммунистическим идеологическим целям, пока правду можно игнорировать, хоронить, скрывать или пренебрегать ею, демонизация Сталина, тогдашнего советского руководства и коммунистического движения продолжает играть свою важную роль в антикоммунистической пропаганде, поддерживаемой престижем ученых экспертов во многих странах. Эта традиция породила такие работы, как «Кровавые земли» Снайдера.

Не нужно бояться, что ложь в таких работах, как книга Снайдера, будет разоблачена коллегами по изучению советской истории, так как антисталинская ложь крайне редко всплывает на поверхность. Когда историк может обвинить Сталина и СССР практически в любом преступлении, может говорить почти все, что угодно, пока его слова несут антисталинскую направленность, — в такой атмосфере начинает действовать «закон Грешема». Плохое исследование вытесняет хорошее или, по меньшей мере, превращает хорошее исследование в крайне осторожное, стремящееся не противоречить основной парадигме. В такой экономической и политической среде процветают такие ложные работы, как «Кровавые земли».

Касаясь изображения Сталина антикоммунистическими историками, подобными Снайдеру, Доменико Лосурдо (Domenico Losurdo), профессор Урбинского университета в Италии, пишет:

«Философы любят делать предметом своих рассуждений не только исторические события, но и те категории, с помощью которых мы интерпретируем эти события. При помощи какой категории мы интерпретируем сегодня Сталина? Кровавого безумия. Эта категория уже использовалась против Робеспьера, против революции 1848 года, против Парижской коммуны, но никогда против войны, или против Людовика XVI, или против жирондистов, или Наполеона. Что касается ХХ века, у нас есть психопатологические исследования Ленина, Сталина, Троцкого, Мао, но нет, например, такого исследования Черчилля. При этом все большевистские лидеры выступали против колониального экспансионизма, тогда как Черчилль писал: «Война — это игра, при которой следует улыбаться». Потом была бойня Первой мировой войны. Руководство большевистской фракции, в том числе Сталин, было против этой бойни, но вот Черчилль, опять же, говорил: «Война является величайшей игрой в мировой истории, здесь мы играем с самыми высокими ставками, война является единственным острым ощущением нашей жизни». Так почему же психопатологический подход применяется в одном случае и не применяется в другом?»[16]

Сегодня общепринято, что Сталин совершал массовые убийства и великие злодеяния. Это похоже на распространенные до XX века предрассудки (на сегодня уже отмершие), что женщины и люди с небелой кожей «интеллектуально неполноценны». Те предрассудки считались «разумными» и принимались на веру практически любым «белым» мужчиной европейского происхождения, включая ученых. Мало кто ставил их под сомнение, еще меньше их отрицали. Тем не менее они никогда не были правдой. Они были (и являются) пропагандой, так как служили (и в некоторых кругах все еще служат) определенным политическим и экономическим интересам.

Предметные исследования ныне доступных доказательств показывают, что в противовес «общеизвестной истине», которую я называю «антисталинской парадигмой», ни одно свидетельство не указывает на вину Сталина или советского руководства в массовых убийствах или злодеяниях.

Так как этот вывод многим покажется возмутительным, доказательства, подтверждающие его, должны быть представлены гораздо полнее, чем это обычно принято в исторических исследованиях. В конце концов, главный вывод этой книги состоит в том, что факты, предъявляемые историками при исследовании любой важной темы, не следует принимать «на веру» — они должны быть проверены. Почему же в таком случае любой читатель должен верить фактам, заявленным в этой книге, а именно что Снайдер лжет, когда та же самая книга предупреждает их, что не надо верить Снайдеру?

Соответственно, все сноски, ссылки и, в случае необходимости, исходные документы, необходимые для любого читателя, желающего проверить мои выводы, воспроизведены здесь. Конечно, это увеличивает объем книги. Но другого пути, чтобы изобличить ту карикатуру на историческое исследование, которой является книга «Кровавые земли», просто нет. Местами я опубликовал длинные части из первичных или вторичных источников в интернете в виде интернет-страниц и вставил ссылки на них в книгу.

Целью данного исследования является изучение всех обвинений Снайдера против Сталина, советского руководства и прокоммунистических сил. Несмотря на то что «Кровавые земли» похожи на «записки прокурора» против Сталина и СССР, данное исследование имеет фундаментальное отличие. Это не «записки адвоката». Это не попытка оправдать или подтвердить вину. Это попытка найти правду.

Я старался проделать все действия, которые обычно предпринимает следователь во время раскрытия преступления, по отношению к которому он не имеет parti pris (предрассудков), а просто стремится раскрыть преступление. Предполагается, что все историки так поступают, особенно те, кто исследует наиболее отдаленные события прошлого. Я стремлюсь убедить беспристрастного объективного читателя в том, что я произвел компетентное честное расследование. А именно сделал следующее:

• собрал все доказательства, которые привел Снайдер в подтверждение своих обвинений против Сталина и других, или «отрицательные» доказательства тех обвинений;

• тщательно и беспристрастно изучил все эти доказательства;

• привел собственные выводы, основанные на собранных доказательствах.

Политические предубеждения превалируют в деле изучения коммунизма, в частности советской истории. Выводы, противоречащие доминирующей «антисталинской парадигме», игнорируются или не признаются.

Выводы, вызывающие сомнения в обвинениях против Сталина или намекающие на его «хорошесть» или меньшую «злобность», противоречат основной парадигме и называются «сталинистскими». Любое объективное исследование ныне доступных свидетельств должно называться «сталинистским» просто потому, что оно приведет к выводам, политически не приемлемым для антикоммунистических приверженцев и тех, кто находится в плену «антисталинской парадигмы».

Я бы хотел убедить моего читателя, что к своим выводам я пришел, основываясь на доказательствах, их анализе и ни на чем другом, включая политические убеждения. Я не ставлю своей целью осудить или «обвинить» Снайдера или «защитить» Сталина, советское руководство или прокоммунистические силы. В особенности я бы хотел заверить читателя, что я готов согласиться с обвинениями Снайдера в совершении преступлений Сталиным и другими, но только тогда, когда мне приведут полученные путем научных исследований (как и все достоверные свидетельства) доказательства, подтверждающие обвинения.

Прежде чем продолжить исследование определенных доказательств, нам следует задаться вопросом, что такое доказательство. Например, «документы» являются материальными объектами, в нашем случае — написанными на бумаге, «доказательство» же это нечто относительное. В данном исследовании мы рассмотрим обвинения Снайдера, представленные в его книге «Кровавые земли», в преступной и злодейской деятельности Сталина, советского руководства и прокоммунистических сил.

«Абсолютных» доказательств не существует. Любое доказательство можно подделать. Любое утверждение, будь то признание вины, отрицание вины, обвинение в пытке кого-либо, заявление, что никто никого не удерживал, может быть правдой или ложью, попыткой установить правду, как ее помнит рассказчик (или писатель), или утвердить ложь. Документы могут быть подделаны, как это часто происходило в советской истории. Подложные документы отправлялись в архивы, с тем чтобы потом быть «найденными». Или заявлялось, что тот или иной документ нашли в архиве, хотя это было не так. Фотографии также можно подделать. Свидетели могут лгать, и их свидетельства так часто оказываются ложными, что такие доказательства находятся в разряде наименее надежных. В принципе, не может быть таких доказательств, как «неоспоримые улики», — настолько истинных и сильных, что их нельзя отрицать.

Определение, поиск, сбор, изучение и интерпретация доказательств — это навыки, которым может научиться любой. Дисциплина объективности — это самый сложный и редкий навык в историческом исследовании. Чтобы сделать выводы, основанные на правде — утверждениях, которые были бы больше похожи на правду, чем другие заявления об определенном историческом событии, — исследователь должен сначала усомниться и подвергнуть проверке все идеи и предубеждения, касающиеся исследуемого события. Из-за собственных предубеждений и предвзятости исследователь может сместиться в сторону субъективности, предвзятого восприятия доказательств. Чтобы этого не произошло, необходимо предпринять определенные меры.

Такое возможно. Техники широко известны и повсеместно применяются в физической и социальной науках. Их также необходимо внедрить и в истории. Если не практиковать эти техники, историк будет смотреть на имеющиеся доказательства сквозь призму собственных предпочтений и предубеждений, вместо того чтобы делать объективные выводы. Это приведет к тому, что выводы будут ошибочны, даже если у исследователя будут самые лучшие доказательства и все навыки для их анализа.

Нигде приверженность объективности не является настолько важной, как в деле изучения советской истории сталинского периода. Без стремления сохранить приверженность объективности невозможно раскрыть правду, поэтому в данном исследовании мы стремимся к объективности любой ценой. Сделанные выводы не понравятся, даже оскорбят многих людей, посвятивших себя не объективности и правде, а пропагандированию националистических и антикоммунистических сюжетов или защите холодной войны — антикоммунистической парадигмы советской и европейской истории.

В этой работе я попытался предугадать возражения скептиков. Это минимум, что может сделать объективный и осторожный исследователь. В своей работе каждое доказательство я сопровождаю критическим замечанием.

Наука — это попытка установить истину. Доводы, которые рождаются не из объективного поиска правды, а из других устремлений, например из попытки разбить или отстоять какое-либо утверждение или историческую парадигму, называются «пропагандой». Когда исследование сопровождается ограничениями науки — ссылками, библиографией, уверенностью в объективности, лишенной смысла, такая работа превращается из научной в «пропаганду со сносками». В результате моего исследования я сделал вывод, что «Кровавые земли» являются как раз такого рода работой.

Понятно, что есть читатели, для которых доказательства не важны, для которых важнее всего, сказать точнее, не доказательство, а вера и преданность. В исторической работе, как и в деле расследования преступления, «вера» и «преданность» не отражают правды или ложности предположений. По определению вера, не основанная на доказательствах, не может быть оспорена при помощи весомых аргументов или свидетельств.

Те, однако, кто не может заставить себя поставить под сомнение собственные предубеждения, могут тем не менее быть спровоцированы самими предубеждениями высказывать более критическую оценку предложенных доказательств и находить в них слабые стороны. Все это поможет им продвинуться дальше тех читателей, для которых доказательства менее важны. Порой возражения со стороны таких людей также достойны внимания. Я постарался предугадать такие возражения и ответить на них как можно более объективно и полно.

Результаты исследования «Кровавых земель» настолько негативны, что некоторые читатели могут заподозрить автора в недостатке объективности. Я хочу заверить читателя, что сделал все возможное, чтобы указать на те очень немногие случаи, когда предъявляемый Снайдером факт, относящийся к Советскому Союзу, является одновременно и негативным, и правдивым.

Теме голода 1932–1933 годов посвящено больше страниц «Кровавых земель», чем другим событиям того времени. Сам Снайдер никогда не занимался исследованием вопроса о голоде, однако пришел к выводу, противоречащему мнению тех специалистов, которых он сам же цитирует: голод был «намеренным», «рукотворным». Далее мы представим мнения этих специалистов.

В ходе исследования точки зрения Снайдера о голоде и доказательства неверности его суждения мы также рассмотрим и оспорим работы специалистов, движимых не стремлением к объективности и желанием раскрыть правду, но идеологической приверженностью антикоммунизму и украинскому национализму.

На протяжении всей первой главы «Кровавых земель» Снайдер отстаивает тезис о том, что голод был намеренным. Все это не правда. Более того, Снайдер знает, что это неверно, поскольку единодушный вывод всех специалистов, изучавших этот вопрос, состоит в том, что голод был периодическим явлением, вызванным погодными условиями и болезнями растений. Снайдер цитирует работы этих исследователей. Но он ни разу не сообщает своим читателям, что специалисты полностью отвергают идею «намеренного голода» — центральную в книге Снайдера.

Существует два различных, хотя и связанных положения в аргументации тезиса о «рукотворном голоде». Во-первых, утверждается, что советское правительство, точнее, Сталин преднамеренно «убил» несколько миллионов человек, в основном украинских крестьян, умерших от голода.

Предполагаемые причины этого «убийства» различаются. Иногда утверждается, что голод был использован для подавления украинского национализма. В другом случае предполагается, что советское правительство решило экспортировать зерно для обеспечения своей программы форсированной индустриализации, полностью осознавая, что это повлечет за собой гибель миллионов людей от голода. Эти два объяснения не являются взаимоисключающими и часто выдвигаются непоследовательным образом, и их непоследовательность связана главным образом с тем, что не существует ни малейшего доказательства в поддержку любого из них.

В качестве предисловия к нашей детальной критике первой главы «Кровавых земель» Снайдера приведем следующие выдержки из его статей во влиятельных американских и британских интеллектуальных журналах. Эти выдержки свидетельствуют о том, что Снайдер продвигает свою ложную идею с большой энергией и настойчивостью. Некоторые фразы были выделены для удобства читателей.

«Еврейские коммунистические партизаны в Беларусии или на Украине представляются, несомненно, героями, являвшимися врагами нацистов и мстителями за свои семьи. Однако их наследие становится менее однозначным, если учитывать тот факт, что они с оружием в руках защищали систему, которая десять лет назад убила 3,5 миллиона украинцев и столько же казахов при помощи голода и миллион других советских граждан во время казней в 1937–1938 годов. (2004-2)

Советы скрывали массовые расстрелы в темных лесах и фальсифицировали документацию по тем регионам, в которых они морили голодом людей до смерти… (2009-2)

Политика Советов, которая убивала людей непосредственно и целенаправленно, при помощи голода. (2009-2)

Из сталинских кампаний массовых убийств две были самыми значительными: голод, бывший следствием коллективизации 1930–1933 гг., и Большой террор 19371938 гг. Остается неясным, был ли казахский голод 19301932 гг. преднамеренно организованным, хотя ясно, что более миллиона казахов умерли от голода. Бесспорно установлено, что Сталин намеренно морил голодом советских украинцев зимой 1932–1933 гг. Среди советских документов имеется ряд распоряжений, сделанных в октябре — декабре 1932 года, содержащих явный злой умысел и намерение убийства. В итоге погибло более трех миллионов жителей советской Украины (2009-2)».

Снайдер утверждает, что «погибло более миллионов казахов». В предыдущей выдержке из той же статьи Снайдер приводит данные о «3,5 миллиона украинцев и стольких же казахах».

«.Миллионы украинцев были намеренно заморены голодом Сталиным. (2009-2)

Гитлера и Сталина объединяло внимание к Украине как к источнику продовольствия. Оба хотели контролировать и эксплуатировать эту богатую житницу, оба организовали политический голод: Сталин — во всей стране, Гитлер — в городах и лагерях военнопленных. (2009-2)

Голод, конечно же, случился, и он был намеренным. (2010-1)

Он грозил местным чиновникам ГУЛАГом, заставляя их отбирать зерно у голодающих; он закрыл границы республики, чтобы они не могли просить продовольствие в других частях Советского Союза. (2010-1)

Голодание трех миллионов жителей Советской Украины, организованное сталинским режимом.

Помимо того, что сталинская политика коллективизации — захвата государством сельскохозяйственных угодий и принуждения крестьян к работе — принесла в начале 1930х гг. огромные страдания людям по всему СССР, Сталин принял сознательное решение об изъятии хлеба и скота, повлекшее за собой смерть трех миллионов человек на Украине. Эти люди не должны были умереть. Некоторые из самых ужасных убийств произошли в Юго-Восточной Украине, где Сталин сейчас прославляется и где Янукович имеет политическую поддержку. Голод разрушил традиционное сельское общество этого региона, многих убив, других деморализовав, и дал возможность поселиться здесь людям из-за пределов Украины, в основном русским, некоторые из которых унаследовали дома умерших от голода. Таким образом, культ Сталина на Украине — это не пустой символ, это знак активной идентификации с человеком, который воплотил свою власть над Украиной в кампанию смерти. (2010-2)

Теперь, после 20 лет обсуждения советских документов, мы знаем, что в 1932 г. Сталин сознательно превратил вызванный коллективизацией на Украине голод в политически мотивированную кампанию организованного голодомора. (2010-5)

Из тех, кто голодал, 3,3 миллиона жителей Советской Украины, погибших в 1932 и 1933 гг., стали жертвами политики преднамеренного убийства по национальному признаку. (2011-1)

Сталин реквизировал зерно в Советской Украине, зная, что такая политика может убить миллионы (2011-1)»[17].

В этих популярных статьях Снайдер волен выдвигать обвинения в «организованном голоде» и «массовых убийствах» без ссылки на какие-либо свидетельства. Однако в «Кровавых землях» он наконец должен был представить свои «доказательства» на суд читателей. Его аргументы подробно рассмотрены в первой главе нашей книги; там же продемонстрирован их мошеннический характер.

С 1950-х гг. украинские националистические организации утверждали, что Сталин и большевистские лидеры целенаправленно морили голодом Украину, чтобы сломить ее национальный дух. Те же самые националистические группы вторглись на территорию СССР вместе с нацистами и сотрудничали с ними при совершении массовых убийств, по крайней мере, сотен тысяч советских граждан — в основном других украинцев, поскольку они действовали главным образом на территории Украины, а также евреев. Они также устроили «Волынскую резню» — массовое убийство 50 000–100 000 польских крестьян в рамках проводимой ими этнической чистки. Это малоизвестный холокост, который привлек к себе внимание только после распада СССР и Восточного блока. Их версия голода, который они называют «голодомором» или «преднамеренным убийством посредством голодной смерти», хорошо известна на Западе благодаря книге Роберта Конквеста (Robert Conquest) «Жатва скорби: советская коллективизация и террор голодом», вышедшей в 1986 году. Как будет видно далее, Конквест отказался от своих первоначальных высказываний.

Утверждение Конквеста, что голод был организован намеренно и направлен против украинцев, вылилось в определение этих действий как «голодомор», хотя этот термин в 1980-х еще не использовался. Советские эксперты-антикоммунисты отрицали голодомор на момент публикации книги.

«Нет доказательств, что голод был намеренно обращен против украинского населения, — сказал Александр Даллин из Стендфорда, основатель современной советологии. — Это противоречило бы всему, что мы знаем, — в этом нет смысла».

«Это ерунда, чепуха, — заявил Мойша Левин (Moshe Lewin) из университета Пенсильвании, чья книга “Русские крестьяне и советская власть” явилась прорывом в социальной истории. — Я антисталинист, но я не понимаю, как эта теория “геноцида” сочетается с тем, что мы знаем. Она нагоняет ужас, нагоняет ужас до тех пор, пока не становится патологией».

«Я категорически это отрицаю, — сказала Линн Виола из Бингемтонского университета (государственного университета Нью-Йорка), которая была первым историком, работавшим с Московским центральным государственным архивом по теме коллективизации. — Почему, во имя всего святого, это параноидальное государство намеренно организовало голод, если оно было напугано надвигающейся войной [с Германией]?»

Эти ведущие советологи отзываются о Конквесте как об идеологе, работа которого отстала от него самого. Но Даллин кажется либеральным исключением из плеяды поколения ученых с жесткими взглядами, в то время как Левин и Виола работают с самыми современными данными по этому периоду. При изучении советской истории в стране, где моральная устойчивость и объективность значат меньше, чем линия партии, где радикальные антикоммунисты все еще возглавляют престижные институты и важнейшие департаменты, книга Конквеста может выжить, не подвергаясь особой критике.

«Он никудышный исследователь», — сказала советолог-ветеран Роберта Маннинг (Roberta Manning) из Бостонского университета. — Ему не хватает источников, он все путает»[18].

В своем вежливом, но определенно негативном отзыве о книге Конквеста в «Лондонском книжном обозрении» («London Review of Books») в 1987 году американский исследователь советской истории Д. Арч Гетти (J. Arch Getty) писал:

«Гипотеза, источники и свидетельства Конквеста не новы. Несомненно, два года назад он сам выдвинул свою точку зрения в работе, спонсированной Американским институтом предпринимательства. Однако со времен холодной войны в историю голода верили украинские эмигранты на Западе. Большинство данных заимствовано Конквестом именно из работ того времени, например: “Украинская голгофа” (1953), “Черные дела Кремля” (1953), “Коммунизм — враг человечества” (1955). Таким образом, книга Конквеста добавит научной значимости теории, которую не поддерживали беспартийные ученые за пределами круга отреченных. В сегодняшней консервативной политической среде, с ее дискурсом о “злой империи”, книга должна стать популярной»[19].

Несмотря на все усилия, украинские исследователи не смогли найти никаких документальных свидетельств в поддержку их (и Конквеста) заявлений об организованном голоде. На самом деле огромное число архивных документов, часть которых издана в английском переводе в сборнике Библиотеки конгресса «Revelations from the Russian Archives» («Открытие российских архивов»)[20], ясно дает понять, что никакого организованного голода не было.

Тем не менее «голодомор» теперь является основополагающим мифом национальной идентичности, он поддерживается государственной властью независимой Украины и преподается в обязательном порядке как исторический факт в украинских школах. Несколько статей ведущего мирового специалиста по голоду 19321933 годов Марка Таугера из Университета Западной Виргинии, чьи выводы противоречат украинскому националистическому нарративу, только начали появляться в русских — но не в украинских — изданиях.

Даже Роберт Конквест отказался от своих первоначальных высказываний о том, что голод был организованным. Это продемонстрировали Дэвис и Уиткрофт:

«Наш взгляд на Сталина и голод близок к позиции Роберта Конквеста, который ранее считался ярым поборником идеи, что Сталин преднамеренно организовал голод и фактически осуществил геноцид. В 2003 г. доктор Конквест написал нам, что больше он не придерживается того мнения, что “Сталин умышленно создал голод 1933 г.

Нет. Я утверждаю, что, столкнувшись с надвигающимся голодом, он мог помешать ему, но поставил «советские интересы» выше нужд голодающих людей, тем самым сознательно содействуя голоду”»[21]. (Выделено мной. — Г.Ф.)

Тем не менее тезис о «рукотворном голоде» продолжает преподноситься либо как установленный факт (так делает Снайдер), либо как одна из правдоподобных теорий.

В 1995 году Дэвис, Таугер и Уиткрофт таким образом изложили свои выводы о голоде:

«Поэтому мы приходим к таким выводам:

1. Все запасы, находившиеся в распоряжении составителей плана, — два секретных хлебных фонда — Непфонд и Мобфонд, или Госфонд, вместе с “промежуточными запасами”, хранившимися в организациях, ответственных за сбор зерна, — составляли на 1 июля 1933 г. менее чем 2 млн тонн (1,997 млн тонн согласно самым высоким официальным цифрам). Продолжительные усилия Сталина и Политбюро, направленные на создание надежных запасов хлеба (в дополнение к “промежуточными запасам”), насчитывающих 2–3 млн тонн или более, завершились почти полной неудачей.

2. Нам неизвестно количество зерна, сохранявшееся организациями-потребителями, особенно Красной армией, но мы полагаем, что “потребительские запасы” не повлияли бы существенно на общую картину.

3. Эти выводы, конечно, не освобождают Сталина от ответственности за голод. Очень трудно, если вообще возможно, оценить, какую именно часть запасов зерна, доступных весной 1933 г., Сталин мог использовать для того, чтобы накормить голодающих крестьян. Государство было монопольным поставщиком хлеба для городов и армии; если резервы этой монопольной системы, которые были рассчитаны на четыре — шесть недель поставок, были бы истощены, это привело бы к массовому голоду, эпидемиям и беспорядкам в городах. Тем не менее кажется бесспорным, что если бы Сталин позволил себе небольшой степени риск по отношению к этим запасам весной и летом 1933 года, то сотни тысяч, а возможно, миллионы жизней могли быть спасены. Если говорить о более отдаленной перспективе, то, при условии большей открытости информации о голоде, международная помощь, несомненно, облегчила бы несчастье. И если бы Сталин был дальновиднее, сельскохозяйственный кризис 1932–1933 гг. можно было бы смягчить и, возможно, даже вообще избежать его. Но Сталин не накопил огромных запасов зерна за предшествовавшие годы. Напротив, ему не удалось достичь уровня, которого он настоятельно требовал с 1929 г.»[22]

В своей основной работе по данному вопросу, опубликованной в 2004 году, Дэвис и Уиткрофт так сформулировали свои выводы:

«Наше исследование голода привело нас к выводам, которые сильно отличаются от выводов Р Конквеста. Он считает, что Сталину “нужен был голод”, что “Советы не хотели успеха в борьбе с голодом” и что голод на Украине был “вызван умышленно ради него самого”. Это приводит Конквеста к скоропалительному обобщению: “Главный урок, по-видимому, заключается в том, что коммунистическая идеология давала мотивацию к беспрецедентному массовому истреблению мужчин, женщин и детей”.

Мы отнюдь не снимаем со Сталина ответственности за голод. Он проводил в отношении крестьян безжалостную и жестокую политику. Однако на страницах этой книги мы попытались показать, как советское руководство боролось с кризисом, отчасти вызванным его ошибочными политическими решениями, но тем не менее неожиданным и нежеланным. Истоки голода кроются не просто в том, что советская сельскохозяйственная политика вытекала из большевистской идеологии, хотя идеология сыграла свою роль. Эта политика формировалась под влиянием дореволюционного прошлого России, опыта Гражданской войны, международного положения, суровых природно-климатических условий, а также принципов работы советской системы при Сталине. Ее определяли люди, не слишком образованные, имевшие весьма ограниченные познания в области сельского хозяйства. А главное, она была подчинена идее стремительной индустриализации крестьянской страны»[23].

Среди соавторов процитированной книги нет Марка Таугера. Из трех упомянутых ученых он единственный посвятил свою профессиональную карьеру исследованию голода как явления вообще, и особенно голода в России 1932–1933 годов. В рецензии на книгу Дэвиса и Уиткрофта Таугер резюмирует их выводы и высказывает некоторые критические замечания на их счет.

«Популярные СМИ и большинство историков на протяжении десятилетий писали о масштабном голоде, поразившем в начале 1930-х годов большую часть СССР как о “рукотворном и часто даже как о “геноциде”, который Сталин умышленно учинил чтобы истребить украинцев и ряд других национальных групп. Самым известным изложением такой точки зрения стала вышедшая 20 лет назад книга “Жатва скорби”, принадлежащая перу плодовитого (и проблематичного) историка Роберта Конквеста. Ее отражение легко обнаружить в документальных фильмах о Сталине, демонстрировавшихся по ТВ-каналу “История”, во многих учебниках по истории советской, западной и даже мировой цивилизации и во многих книгах, посвященных сталинизму, истории голода и геноциду.

Такие воззрения, однако, ошибочны. Разразившийся голод не ограничивался территорией Украины или только сельскими районами СССР, он не носил существенно или исключительно рукотворный характер, а намерения Сталина и других советских руководителей были далеки от того, чтобы сотворить подобную катастрофу. Небольшая, но все пополняющаяся литература, которая опирается на новые архивные документы и критический подход к другим источникам, показывает порочность трактовки голода как “геноцида” или как следствия “преднамеренной” политики и выстраивает альтернативную интерпретацию. Рецензируемая книга “Годы голода” Роберта У Дэвиса и Стивена Уиткрофта — самая новая и самая значительная из таких ревизионистских интерпретаций. В ней представлено больше свидетельств, чем в любых предыдущих исследованиях, в которых на документальной основе показаны намерения советских руководителей и характер аграрного и сельскохозяйственного кризиса тех лет».

Таугер также высказывает некоторые серьезные критические замечания в адрес книги Дэвиса и Уиткрофта:

«Во-вторых, в книге все еще неудовлетворительно объясняется, почему голод случился именно тогда, когда случился, и особенно почему он закончился. Главы, посвященные сельскому хозяйству и заготовкам 1933 года — несомненно, решающего сельскохозяйственного года, поскольку именно тогда голод в основном прекратился, — существенно короче, чем главы, рассказывающие о 1931 и 1932 годах, и носят весьма “поспешный” характер. Дэвис и Уиткрофт выделяют несколько объективных факторов, которым они приписывают снижение производства продовольствия в 1931–1933 годах, что в значительной мере и привело к голоду. Большинство из факторов, выявленных нами для 1932 года, в 1933 году продолжали существовать, или их действие даже усугублялось. Например, снижение поголовья скота и уменьшение количества тягловой техники продолжалось и в 1933-м и, возможно, в 1934 годах (в зависимости от того, как учитывать трактора); несоблюдение правил севооборота не удалось преодолеть даже за счет сокращения планов сева в 1933 году и в ближайшие несколько лет. Авторы цитируют несколько источников, утверждая, что крестьяне откуда-то знали в 1933 году, что им предстоит много работать (с. 238), но в другом месте Дэвис и Уиткрофт также признают, что, по крайней мере, некоторые крестьяне напряженно трудились уже в 1932 году (с. 418). В любом случае, все свидетельства о сопротивлении крестьян носят случайный характер и не могут быть использованы для представления их взглядов и действий в целом. Вне всякого сомнения, однако, условия труда крестьян в 1933 году из-за тяжелых обстоятельств голода были гораздо хуже, чем в 1932-м.

При этих несоответствиях остается один фактор, объясняющий причину плохого урожая 1932 года и приведший к его увеличению в 1933 году, — это совокупность природных условий 1932 года. Как показано мною в недавней публикации, в 1932 году СССР пережил исключительное природное бедствие: чрезвычайно дождливая погода, которая вызвала серьезные болезни растений, особенно ржавчину. В 1932 году на территории Украины выпала двойная или тройная норма осадков. И погодные условия, и распространение ржавчины из Восточной Европы зафиксированы фитопатологами в документах того времени. В частности, по оценкам советских фитопатологов, из-за ржавчины и других грибковых заболеваний урожай 1932 года оказался почти на 9 млн т меньше ожидаемого, что стало самой крупной из документально зафиксированных потерь урожая по какой-либо единственной причине за всю советскую историю (Natural Disaster and Human Action, p. 19). Один советский источник оценивает потери от ржавчины в 1933 году как более высокие, нежели в 1932 году, в двух областях Центрально-Черноземного района — небольшой части страны (примерно 5 % общей посевной площади). Дэвис и Уиткрофт цитируют этот источник и полагают, что то же относится ко всей территории страны (p. 131132 fn. 137), но источник не свидетельствует о б0льших потерях в 1933 году в каком-либо другом регионе. Кроме того, исключительные погодные и сельскохозяйственные условия 1932 года в 1933 году, вообще говоря, не повторились.

Следовательно, вопреки мнению Дэвиса и Уиткрофта я по-прежнему настаиваю, что погодные условия и болезни растений стали самыми важными причинами плохого урожая 1932 года и более высокого — в 1933 году. Мне бы также хотелось отметить, что их критика полученных мною данных по урожаю (p. 444–445) несостоятельна и представляет собой неоправданные статистические манипуляции с единственными подлинными данными по урожаю 1932 года (см.: The 1932 Harvest)»[24].

Таким образом, гораздо большее значение Таугер придает климатическим условиям и меньшее — партийнокоммунистической идеологии, политике, некомпетентности и/или жестокости, в отличие от Дэвиса и Уиткрофта.

Вызванные голодом бедствия Снайдер пытается связать с коллективизацией:

«Оба режима интегрировали массовое убийство в экономическое планирование» (2009-2).

«80 лет назад — осенью 1930 года — Иосиф Сталин стал проводить политику, которая изменила ход истории и привела к десяткам миллионов смертей в течение десятилетий во всем мире. С помощью насильственной и массовой кампании “коллективизации” он поставил советское сельское хозяйство под государственный контроль» (2010-5).

«Когда в сельскохозяйственном секторе СССР была проведена коллективизация, начался голод» (2010-5).

«.. Расстрел и депортация лучших хозяев…» (2010-5).

«После того как Мао совершил свою революцию в 1948 году, китайские коммунисты последовали сталинской модели развития. Это означало, что около 30 млн китайцев были обречены на голодную смерть в 1958–1961 годах, и этот голод был очень похож на советский. Маоистская коллективизация также сопровождалась кампаниями массовых расстрелов» (2010-5).

Как показано выше, Таугер считает, что климатические условия сыграли гораздо б0льшую роль в возникновении голода, чем политические факторы, такие как коллективизация.

В российской истории голод случался примерно каждые 2–3 года. Так, голодными стали 1920–1921, 1924, 1927, 1928 годы. «Голод в Поволжье» 1920–1921 годов хорошо известен отчасти благодаря деятельности комиссии Нансена, которая опубликовала множество ужасающих фотографий, запечатлевших человеческие страдания. Еще один голод, вызванный погодными условиями, пришелся на 1924 год.

В 2001 году Таугер опубликовал статью о голоде 1924 и 1928 годов «Зерновой кризис или голод?»[25]. Официальные документы из Советской Украины показывают: голод 1928–1929 годов носил серьезный характер, в том числе на Украине, которая получила б0льшую помощь, чем другие регионы СССР. Что опровергает «теорию эксплуатации», выдвигаемую некоторыми украинскими националистами. Причиной голода 1928–1929 годов стали природные катаклизмы, главным образом засуха. Голод вызвали вовсе не советская политика налогообложения или зернозаготовок. Более того: благодаря усилиям государства и организациям, распределявшим помощь, в одних регионах был искусственно создан дефицит продовольствия, чтобы распределить его между самыми нуждающимися, что в итоге спасло многие жизни.

Голоду 1924-го и 1927–1928 годов обычно не придают особого значения. Если исследователи-антикоммунисты обращают на него внимание, они в то же время отрицают, что то был действительно голод, и говорят лишь о неких «региональных и местных проблемах». Очевидно, тем самым они пытаются скрыть, что голод больших или меньших масштабов случался в России очень часто. Антикоммунистам очень хочется верить, что до коллективизации голод случался крайне редко.

Но на самом деле все обстояло совсем не так. И в значительной степени именно коллективизация стала попыткой решить извечную проблему часто повторяющегося голода. Черчилль в знаменитом отрывке из мемуаров о Второй мировой войне «Поворот судьбы» пересказывает свой диалог со Сталиным:

«— Скажите мне, — спросил я, — на вас лично так же тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?

Эта тема сейчас же оживила маршала.

— Ну, нет, — сказал он, — политика коллективизации была страшной борьбой.

— Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, — сказал я, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей.

— С десятью миллионами, — сказал он, подняв руки. — Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны механизировать наше сельское хозяйство. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами»[26].

Конечно, Черчилль писал свои мемуары многие годы спустя после событий, и, очень может быть, его воспоминания не отличаются точностью. Однако до сих пор никто еще не усомнился, что Черчилль выдумал фразу касательно цели коллективизации — «избавиться от периодических голодовок».

Таким образом, коллективизация требовалась, не только чтобы обеспечить финансирование индустриализации, хотя, несомненно, она сыграла в этом очень важную роль. Необходимо было положить конец периодически возникавшему голоду, уносившему жизни очень многих людей. Действительно, голод 1932–1933 годов стал последним, если не считать послевоенный голод 19461947 годов, основная причина которого — крупнейшая за много десятилетий засуха в сочетании с громадными разрушениями, вызванными войной. Одна из статьей С. Уиткрофта убедительно опровергает идеологические построения антикоммунистов, пытающихся и этот голод объявить «рукотворным» и развязанным ради «наказания крестьян»[27].

Тот факт, что коллективизация спасла советский народ от будущих случаев массового голода, почти всегда замалчивается при обсуждении трагических событий 1932–1933 годов. Конечно, коллективизация тоже стала причиной смерти тех, кто сопротивлялся ей с оружием в руках. Но отказ от коллективизации неминуемо вел к еще 60льшємУ количеству жертв. Сохранение статус-кво значило обречь людей на гибель от голода в будущие годы. Продолжение политики НЭПа неизбежно вело ко все новым голодным смертям. Ибо голод выкашивал крестьян-бедняков даже в неголодные годы — просто потому, что они не имели средств, чтобы купить достаточное количество хлеба.

Альтернативой коллективизации могло быть только следующее.

Во-первых, голод неограниченно долго продолжал бы повторяться каждые 2–3 года, как и при царском режиме.

Во-вторых, пришлось бы отказаться от индустриализации на десятилетия или навсегда (особенно если бы нацистам удалось осуществить планы низведения всех славян до уровня необразованных слуг).

Рассуждая в понятиях добра, которое сделано, и зла, которого удалось избежать, коллективизация со всеми ее проблемами и смертями стала одним из величайших успехов ХХ века. Случись подобное в какой-нибудь капиталистической стране, коллективизация получила бы всеобщее признание.

Китайские и вьетнамские коммунисты многому научились, изучая большевистский опыт коллективизации и индустриализации. Они приняли решение не подражать слепо советскому примеру и пошли своим путем. Но Сталин и большевики были первыми. Они не могли опереться на чей-то опыт. Следовало ожидать, что многие из принятых ими решений впоследствии оказались ошибочными. Но такова участь всех первопроходцев.

Большевики допустили много-много просчетов в годы коллективизации. Но отказ от нее стал бы неизмеримо большей ошибкой.

Есть еще одна проблема. Нынче писать о таких вещах немодно, «политически некорректно». Преобладающая антикоммунистическая и, в особенности, антисталинская ортодоксия элит Востока и Запада делает их буквально непечатными. Пусть перед нами факты, пусть правда — но «говорить об этом нельзя».

Ниже приводится краткое описание советского голода 1932–1933 годов, как оно представлено в главных официальных источниках. Материал опирается на исследования проф. Марка Таугера из Университета Западной Вирджинии, отдавшего более 20 лет своей профессиональной карьеры изучению голода и ставшего признанным мировым экспертом по вопросам голода в России и СССР. Несколько специальных исследований Таугер посвятил теме голода 1932–1933 годов[28].

За истекшее тысячелетие голод настигал Россию не одну сотню раз. Советские ученые в 1988 году с помощью документов доказали: голод неоднократно случался в период с 736 года н. э. по 1914 год. Часто голод приходил и на Украину.

1917-й — год двух русских революций — стал неурожайным, что повлекло за собой голод в городах в 1917–1918 годах. В 1920-х годах в СССР голод наступал несколько раз: в 1920–1923 годах в Поволжье и на Украине и еще один в Западной Сибири в 1923 году; снова в Поволжье и на Украине в 1924–1925 годах и имевший тяжкие последствия, но малоизученный голод на Украине в 1928–1929 годах.

В 1920–1923 годах в России грянул страшный голод, ошибочно связываемый только с Поволжьем, хотя, кроме Поволжья, он затронул Украину и Северный Кавказ; вдобавок к голоду началась эпидемия тифа. По запросу советского правительства Россия получила масштабную международную помощь, в том числе от комиссии во главе с норвежским исследователем и гуманистом Фритьофом Нансеном и от АРА[29], возглавляемой Гербертом Гувером[30].

В 1924–1925 годах голод начался вновь. Он еще раз разразился в 1927–1928 годах, когда из-за сочетания неблагоприятных природных условий на Украине возник острый дефицит продовольствия.

«Правительство Советской Украины создало комиссию помощи голодающим, названную Урядком[31]. Центральное правительство в Москве направило продовольствие из Российской республики на Украину, а Урядком распределял его, а также корм скоту, сельскохозяйственное оборудование и выделение кредитов 400 000 крестьян» (Таугер 2012а, Таугер 2001а).

Тысячелетняя история часто случавшегося голода и три больших неурожая со всеми трагическими последствиями, которые страна пережила за 12 послереволюционных лет, — вот наиболее важные факты, необходимые для понимания событий в период голода 1932–1933 годов и реакции на него советского правительства.

«Украинский голод 1928–1929 годов был третьим за 7 лет голодом в Советском Союзе, вызванным природными катаклизмами, он стал самой свирепой частью более обширного продовольственного кризиса, охватившего значительную часть страны. Ценовая политика не была единственной и основной причиной кризиса. Советский Союз оставался ничем не защищенным перед лицом природных катаклизмов, и при сравнении с Западом советские лидеры истолковали эту уязвимость как признак отсталости сельского хозяйства.

Для советского руководства голод на Украине оказался одним из важных доводов в пользу необходимости изменений советского сельского хозяйства» (Таугер 2001а, p. 169–170).

Коллективизация сельского хозяйства задумывалась, чтобы положить конец периодически повторяющемуся голоду, от которого веками страдали Россия и Украина. Проведение такой реформы привело бы к существенному повышению защищенности и уровня жизни крестьянства и, следовательно, всего населения. Ее цель состояла не в «обложении налогами», «эксплуатации» крестьян или принуждении деревни к уплате некой «дани». Напротив, в период между 1929–1939 годами советское правительство вложило десятки миллионов рублей в развитие сельского хозяйства.

«Основной целью было увеличение производства продовольствия путем внедрения того, что казалось самыми новыми и надежными методами того времени» (Таугер 2004, p. 70).

Сталин и большевики считали, что коллективизация — единственный путь к ускоренной модернизации сельского хозяйства, к прекращению использования трудозатратной и дорогой обработки частных наделов, зачастую расположенных на небольших разрозненных полосках земли, и превращению сельских хозяйств в крупномасштабные предприятия. Образцом для совхозов (советских хозяйств) послужили существовавшие на Западе агроиндустриальные высокомеханизированные американские фермы. Как способ эксплуатации или «воссоздания крепостного права» и тем более как способ умерщвления людей или геноцида коллективизация не рассматривалась.

Иногда крестьяне протестовали. В соответствии с отчетом ОГПУ за март 1931 года, подготовленным в самый разгар коллективизации, свое несогласие выражали около 5 % крестьян. Что означает, что подавляющее большинство крестьян в протестах не участвовало. Значительное число протестов проходило мирно: в отчетах ОГПУ говорится, что прибегать к силе приходилось менее чем в 2 % случаев. Многие крестьяне активно поддерживали коллективизацию. Их число возросло, когда местные активисты оказались в достаточной мере опытными и чуткими, чтобы терпеливо разъяснить крестьянам цели коллективизации. Некоторые крестьяне «стихийно создавали колхозы и объединяли свои поля» (Таугер 2004, p. 75).

Таугер отмечает:

«Режим проводил коллективизацию насильственно, жестоко и без соответствующей оценки или беспокойства за ее разрушительные последствия» (Таугер 2004, p. 88).

Тем не менее ученый далее утверждает:

«Коллективизация стала программой достижения очевидно необходимой цели — увеличить производство продовольствия в изможденной голодом стране, — и она была достигнута после несомненно успешного эксперимента по созданию совхозов и при значительных капиталовложениях со стороны государства» (Таугер 2004, p. 88).

Многие историки утверждают, будто сопротивление коллективизации и даже восстания крестьян получили широкое распространение, и коллективизация, таким образом, стала первопричиной «голода и неурожая». Как полагает Таугер, факты говорят об ином:

«В этих исследованиях преуменьшены или оставлены совсем без внимания сведения об урожае и природных факторах, повлиявших на низкий урожай, процессы восстановления после голода и неурожаев, высокие урожаи 1930-х годов, механизация советских сельскохозяйственных предприятий, увеличение численности населения СССР и долгосрочный рост производства и потребления продукции в советское время» (Таугер 2004, p. 87)

Коротко говоря, коллективизация стала успехом советского и украинского крестьянства и всего советского общества, которое рассчитывало, что труженики села смогут обеспечить продовольствием всю страну.

«Коллективизация привела к существенной модернизации традиционного сельского хозяйства в Советском Союзе и заложила фундамент для относительно высокого уровня производства продуктов питания и потребления в 1970-1980-х годах» (Таугер 2006, p. 109).

Во многих свидетельствах, описывающих «раскулачивание» и насильственное изъятие зерна, с одной стороны, подчеркивается частая необходимость применения принуждения к ярым противникам коллективизации с их последующей отправкой в ссылку; с другой — те из крестьян, кто во время голода на себе испытал реквизиции продовольствия, считали такие методы проявлениями жестокости. Крайние меры использовались, по-видимому, довольно часто. По мнению Таугера, «жестокое насильственное переселение», или то, что Сталин называл «ликвидацией кулачества как класса», было отнюдь не «наилучшим способом достижения целей режима» по коллективизации сельского хозяйства.

Не убедительны доводы тех, кто утверждает, будто Советы сознательно отказались от «лучших» или «менее жестких» методов коллективизации. Правда состоит в том, что коллективизация — масштабное предприятие, которое не имело аналогов в истории. Сталин и советское руководство решились на ее проведение только потому, что не видели другого способа избежать в будущем опустошительного голода. Они выработали план и воплотили его в жизнь, решительно отметая на этом пути все, что служило помехой.

Советское руководство проявило гибкость. План менялся несколько раз в ответ на донесения местных активистов, работавших непосредственно с крестьянами. Самый известный пересмотр планов связан со статьей Сталина «Головокружение от успехов», опубликованной 2 марта 1930 года. В статье еще раз подчеркивалась необходимость пользоваться не принуждением, а средствами убеждения, чтобы склонить крестьян к вступлению в колхозы.

Когда грянул голод, наступивший не из-за коллективизации, а вследствие природных факторов (о чем еще впереди), преодолевать его пришлось тоже советскому руководству. Иного выбора, кроме как изъять хлеб у крестьян и более равномерно перераспределить его среди сельского населения, городских жителей и армии, производящих мало продовольствия, просто не оставалось. Возникшие перегибы или жестокость — неизбежный результат ошибок в планах проведения коллективизации. Столь же неизбежной оказалась неоднородность возможностей и особенностей, присущих десяткам тысяч активистов и самих крестьян. Все столкнулись с ужасной ситуацией в экстремальных условиях; многие неизбежно умирали от голода или его последствий, просто потому, что не хватало еды, чтобы накормить все население.

Не существует «идеального» плана на все времена. Не удалось найти его и для 1932 года. Было совершено множество ошибок. Иначе и быть не могло. Но еще большей ошибкой стал бы отказ от проведения коллективизации.

«Наше доказательство, в частности, показывает, что благодаря коллективизации стала возможной мобилизация и распространение таких явлений, как трактора и помощь семенами и продовольствием. А это обеспечило колхозников возможностью собрать больший урожай во время страшного голода, беспрецедентного для российской (и советской) истории. Иными словами, данное исследование доказывает, что коллективизация, несмотря на ее разрушительное воздействие на сельское хозяйство, в реальности исполнила роль механизма модернизации советского аграрного сектора, оказав ему поддержку» (Таугер 2006, p. 112).

Общепринятыми считаются два объяснения причин голода, и оба они ошибочны. Первое принадлежит украинским националистам, согласно которому Сталин и лидеры большевиков утаивали зерно ради отправки его на экспорт. Согласно второму, власти намеренно морили украинских крестьян голодом, чтобы подавить их стремление к независимости. Нередко и та, и другая версии высказываются одновременно. Объясняемые причины таких действий различны, ибо нет доказательств, способных подтвердить ни одну из версий.

Миф о «голодоморе», сознательно слепленный по образу и подобию холокоста, родился в эмигрантской среде — у потомков и членов Организации украинских националистов и ветеранов 14-й дивизии ваффен СС «Галичина», а также Украинской повстанческой армии (ОУН-УПА). Их формирования воевали на стороне нацистов и бежали на Запад вместе с немецкими войсками, когда Красная армия начала наступление. В истинно нацистской манере самые первые из сторонников мифа о «преднамеренно организованном голоде» возлагали вину на евреев.

«Двое украинцев, предавших Москву, Д. Шумский и М. Хвылевый, верили, что Москва трудилась ради лучшей коммунистической Украины, но затем осознали, что она лишь расширяет свою империю, и покончили жизнь самоубийством. На их место пришли Л. Каганович, занявший пост секретаря Коммунистической партии Украины, а в качестве помощников секретаря — И. Шехелес, А. Шлихтер, Я. Рахис. Все они были евреями. Следующие евреи занимали должности в Министерстве внутренних дел: В. Балицкий, Карлсом, М. Лацис, Ф. Кох, К. Фукс.

Л. Каганович осознавал, что перед ним стоит грандиозная задача по подчинению украинских деревень. Там жили трудолюбивые фермеры, гордившиеся своей жизнью и землей, готовые защищать ее ценой собственной жизни. План Москвы состоял в изъятии всей земли и под видом коллективизации обращении деревень в фактическое крепостничество.

С этой целью Каганович и Политбюро искусственно организовали голод, в результате которого погибло 7 млн украинцев»[33].

Когда Украина обрела независимость в 1991 году, страну наводнили националисты и начали оказывать определяющее воздействие в историко-идеологических вопросах. Боевикам ОУН-УПА, виновным в чудовищных массовых убийствах евреев, поляков и советских граждан других национальностей, они присвоили статус «героев», «борцов за независимость» (исходя в данном случае из предположения, что «патриотизм» и «национализм» могут служить оправданием для массовых убийств).

Таким образом, миф о «голодоморе» никогда не имел под собой каких-либо оснований. Точнее, он изначально был политически мотивирован. На Украине его официально признали на государственном уровне, и теперь он в обязательном порядке преподается в школах и пропагандируется украинскими учеными. Так как доказательств в его пользу нет никаких, он воспринимается как аксиома. На обсуждении этой темы на Украине (и в украинских диаспорах) наложено неофициальное «табу» — запрет публичного обсуждения. Всем, кто попытается в открытую оспаривать миф «голодомора», грозит наказание, вплоть до лишения свободы, согласно закону, принятому в годы президентства Виктора Ющенко (2005–2010), одного из лидеров «оранжевой революции».

Более «центристская», но не менее политизированная интерпретация связывает возникновение голода с коллективизацией и непомерными масштабами реквизиций зерна, которые привели к управленческим ошибкам, крестьянским волнениям и, в конце концов, к массовому голоду и смертям вследствие недоедания. Такова официальная позиция российского правительства.

Однако ни та, ни другая точка зрения не подтверждается свидетельствами из первоисточников.

Основная причина голода 1932–1933 годов — природные факторы, которые, в свою очередь, привели к низкому урожаю. Среди таких факторов следует назвать: засуху в одних регионах и необычайное количество осадков в других, серьезное поражение урожая заболеваниями ржой и головней; нашествие насекомых-вредителей, в том числе азиатской саранчи, свекловичного долгоносика, луговых мотыльков и гусениц, а также массовое размножение мышей. Собранный урожай оказался настолько малым, что имевшегося в СССР продовольствия не хватало, чтобы прокормить все население.

Борьба человека с природными катаклизмами только усугубляла дело. Большой проблемой стали сорняки, на прополку которых не хватало рабочих рук, так как многие крестьяне уезжали в города, а у оставшихся — ослабленных или умирающих от голода — просто не было сил. По тем же причинам значительная часть полей оказалась либо незасеянной, либо неубранной.

Лошади все еще оставались основной тягловой силой для пахоты и выполнения других сельскохозяйственных работ. Многие животные пали или были крайне ослаблены голодом 1931–1932 годов вследствие недостатка овса, которым питались сами крестьяне. Советский Союз импортировал какое-то количество тракторов и начал налаживать их собственное производство, что, конечно, облегчало задачу. Но принятых мер все равно оказалось недостаточно для преодоления нехватки тягловой силы (Таугер 2001б).

Большинство земель засеивалась зерном много лет подряд. Отсутствие севооборота приводило к истощению почв и снижению урожайности. Сельхозпредприятиям и их руководству казалось сложным отыскать новые посевные площади в устоявшихся земледельческих регионах. Расширение площадей осложняло работу крестьян. Тем не менее их сил оказалось достаточно, чтобы вырастить и собрать хороший урожай в 1933 году и тем самым положить конец голоду. Последнее означает: в 1931 и 1932 годах рабочей силы было тоже достаточно. А истинной причиной губительно низкого урожая стали перечисленные выше природные факторы.

Советские руководители не смогли в полной мере осознать значение природных факторов. То же относится к тем, кто их информировал, — к ОГПУ и партийным органам на местах. Поэтому основная вина возлагалась ими на недостатки руководства и, до некоторой степени, на сопротивление крестьян и кулацкий саботаж. Длившееся, по крайней мере, несколько месяцев непонимание истинных причин происходящего и обилие донесений, вселявших надежду на хороший урожай, подталкивали к тому умозаключению, чтобы главной причиной голода считать вредительство, прямой саботаж украинских националистов, сокрытие крестьянами зерна, создание ими запасов для последующей продажи, нежелание или отказ трудиться на полях, соглашательство или потворство им со стороны колхозного начальства и иных должностных лиц.

Тем не менее советское правительство резко снизило объемы экспортируемого хлеба. Кроме того, оно стало оказывать помощь зерном и продовольствием Украине и другим голодающим регионам. Таугер (2004, р. 82–83) пишет:

«К началу 1933 года СССР оказался во власти катастрофического голода, различающегося по тяжести между регионами, но носившего повсеместный характер. Вслед за январскими попытками заготовить больше зерна режим в феврале стал предпринимать отчаянные попытки, чтобы помочь крестьянам вырастить урожай. Решающую роль в таких усилиях сыграли политотделы, учрежденные в начале 1933 года на госпредприятиях (совхозах) и машинно-тракторных станциях (МТС). Эти отделы, состоявшие из небольшого числа рабочих и сотрудников ОГПУ [и созданные] в каждой МТС или в каждом совхозе, занимались тем, что отстраняли от руководства должностных лиц, нарушавших директивы правительства о сельскохозяйственных работах и заготовках, и заменяли их, как считалось, на более надежных колхозников или работников совхозов, а также организовывали и всячески помогали получить хороший урожай в 1933 году. В поддержку им были приняты драконовские и принудительные законы, направленные на соблюдение трудовой дисциплины в хозяйствах отдельных регионов, но в то же время выделена крупнейшая в советской истории семенная и продовольственная помощь в 5,76 млн т, а в таких важнейших регионах, как Украина, Урал, Поволжье, и некоторых других учреждены специальные посевные комиссии для решения на местном уровне вопросов организации и снабжения сельских хозяйств».

Историки редко говорят о роли политотделов. Таугер полагает, что они внесли большой вклад в дело организации сельскохозяйственного производства и преодоление голода. Ученый весьма обстоятельно пересказывает сведения из декабрьского (1933) отчета по Центрально-Черноземной области (к югу от Москвы и к северу от Украины) о важной роли политотделов в помощи крестьянам при сборе урожая 1933 года.

«В начале отчета говорится о кризисных условиях начала 1933 года: крестьяне голодали и умирали, лошади истощены, издыхают и брошены без присмотра, трактора отремонтированы плохо или совсем не ремонтировались, слабая рабочая дисциплина у колхозников, трактористов и крестьян-единоличников, которые часто отказывались работать и брать на себя ответственность. Политотделы начали с бесед и организации колхозников, проведения чисток в колхозах, МТС и других местных организациях против тех, кого называли кулацкими и контрреволюционными элементами. В соответствии с отчетом колхозники принимали участие в таких мероприятиях и заражались энтузиазмом от совместной работы. С помощью политотделов МТС и колхозы закончили сев на 15 дней раньше, чем в 1932 году, и засеяли 3,4 млн га в сравнении с 2,85 млн га в 1932 году. Они впервые использовали удобрения и сортировку семян, им удалось вылечить от болезней больше посевного зерна, прополка от сорняков иногда проводилась дважды или трижды, были приняты меры и по борьбе с насекомыми. Сбор урожая зерновых они завершили за 65 дней против 70 дней в 1932 году, а его помол — в декабре 1933 года, хотя в 1932 году тот процесс продлился в области по март 1933 года. Они закончили хлебозаготовки в ноябре 1933 года (а в 1932 году те, как и помол, растянулись до весны 1933 года), расплатились со всеми зерновыми займами, в колхозах сформированы необходимые внутренние фонды, и еще они смогли оплатить колхозникам больше трудодней, чем в предыдущем году, тем самым прекратив голод в регионе. Колхозники также запаслись кормом для скота, построили зернохранилища, загоны для скота, клубы и другие здания…

В результате таких усилий в 1933 году в ЦЧО удалось собрать урожая на 24 % больше, чем в 1932-м (Таугер, 1991б, с. 81). Хотя в получении хороших результатов заметную роль сыграли погодные условия 1933 года, в разгар голода крестьяне работали заметно усерднее и по-иному; свой вклад внесло также руководство со стороны политотделов» (Таугер 2004, р. 84).

Таугер приводит свидетельства, согласно которым крестьяне, питавшие неприязнь к коллективизации или не желавшие работать в колхозах, тем не менее трудились усердно, так как многие их односельчане «все время охотно работавшие. встали на сторону системы» (Таугер 2004, с. 85).

В результате основная масса крестьян приняла коллективизацию:

«Нельзя отрицать, что некоторые крестьяне в 1930 году, особенно в голодные годы, использовали “оружие слабых” против колхозной системы и советского правительства. Вопрос в том, насколько репрезентативны сведения о крестьянстве в целом, что, иначе, можно переформулировать в вопрос о том, каково значение таких инцидентов. Очевидно, сопротивление коллективизации было больше и играло б0льшую роль в 1930 году и, возможно, в 1932 году. Но при анализе необходимо учитывать и природные катаклизмы, различия в реакции крестьян и общие результаты их работы. Исследования, проделанные в середине 1930-х годов, показали: колхозники работали лучше крестьян 1920-х годов до коллективизации, что недвусмысленно указывает на приспособление крестьян к новой системе» (Таугер 2004, p. 87).

И Российская империя, и СССР экспортировали зерно. Контракты заключались заранее, что создавало определенные трудности, указанные Таугером:

«Низкий урожай 1931 года и перераспределение зерна в голодающие области заставило режим сократить экспорт зерна с 5,2 млн т в 1931 году до 1,73 млн т в 1932 году и до 1,68 млн т в 1933 году. Зерном, вывезенным в 1932 и 1933 годах, можно было накормить многих людей и смягчить тяготы голода: так, 354 000 т, отправленные на экспорт в первой половине 1933 года, могли бы обеспечить 2 млн человек с дневным рационом в 1 кг на протяжении полугода. Между тем такие экспортные поставки составили менее половины от 750 000 т, вывезенных в первой половине 1932 года. Как советское руководство рассчитало относительную стоимость сниженных [объемов] экспорта и сниженных поставок во внутригосударственный фонд, остается неизвестным, но доступные сведения указывают на то, что дальнейшее снижение или прекращение экспорта могло повлечь за собой серьезные последствия. В начале 1930-х годов цены на зерно на мировом рынке упали, и создались неблагоприятные условия для торговли с Советским Союзом, его задолженность росла, а потенциальная платежеспособность падала, что влекло за собой арест советской собственности за границей западными банкирами и официальными лицами и отказ в предоставлении Советам кредита на случай дефолта. Таким образом, неспособность осуществить экспортные поставки грозила сорвать план советской индустриализации и, по мнению некоторых наблюдателей, поколебать стабильность режима».

Одновременно с экспортом зерна еще большее его количество СССР выделил для посевов и борьбы с голодом. Таугер документально подтверждает, что ЦК партии направил более 0,5 млн т на Украину и Северный Кавказ в феврале и более 0,5 млн т только на Украину в апреле 1933 года. В тот же период правительство накопило в резервах около 3 млн т, из которых 2 млн т оно направило на борьбу с голодом. Советские архивные источники показывают, что в первой половине 1933 года режим вернул по всей стране 5 млн т зерна из заготовок обратно в село (Таугер 1991, р. 72, 88–89). Приведенные цифры превышают объемы экспорта за тот же период.

Советское правительство столкнулось с ситуацией, когда еды не хватало, чтобы накормить все население, даже если бы весь экспорт зерна вообще прекратился, а не просто был сильно снижен, как случилось в действительности.

«Суровость и географический масштаб голода, резкое сокращение объемов экспорта в 1932–1933 годах, потребность в семенах и хаос, царивший в Советском Союзе в те времена, — все эти факторы подводят нас к выводу о том, что даже полное прекращение экспортных поставок было бы недостаточным инструментом для предотвращения голода. В такой ситуации трудно согласиться с версией о том, что голод стал результатом хлебозаготовок 1932 года и сознательным актом геноцида. Именно низкий урожай 1932 года привел к неизбежности голода» (Таугер 1991, р. 88–89) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Запланированные показатели сбора зерна (квоты на поставку) и для коллективных, и для единоличных хозяйств неоднократно понижались, чтобы перераспределить недостачу. Часть изъятого возвращалось в деревни (Таугер 1991, р. 72–73). Примером именно таких усилий по сбору урожая, сопровождаемых часто принуждением, выдвигаются на первый план приверженцами версии о «преднамеренном» голоде как доказательство черствости и безразличия к жизням крестьян и даже как намерение казнить их или убить.

В то же время режим использовал зернозаготовки как способ прокормить 40 млн голодающих в городах и промышленных центрах, что свидетельствует о явной нехватке урожая. В мае 1932 года советское правительство разрешило частную торговлю зерном. Но в 1923–1933 годах в продажу его поступило крайне мало. Что тоже указывает на скудость собранного в 1932 году урожая (Таугер 1991, р. 72–74).

Около 10 % населения Украины умерли от голода или связанных с ним болезней. Но 90 % остались в живых, большинство из которых — крестьяне, военнослужащие с крестьянскими корнями или рабочие из крестьянских семей. Чтобы засеять и вырастить урожай в 1933 году, выжившим крестьянам пришлось работать очень напряженно в условиях нехватки еды. Это им удалось при поддержке советского правительства. Ослабленное голодом и сократившееся из-за смертей население при нехватке тягловой силы тем не менее смогло вырастить урожай в 1933 году и положить конец голоду. И это еще одно свидетельство катастрофически малого урожая 1932 года (Таугер 2004).

Программа государственной поддержки включала распределение 5 млн т продовольственной помощи, отправленной в том числе на Украину начиная с 7 февраля 1933 года[34]; поставку тракторов и другого оборудования, выделенного специально Украине; «создание сети из более чем тысячи политотделов в МТС, которые внесли большой вклад в успешный сбор урожая 1933 года» (Таугер 2012б); другие меры, включая создание специальных комиссий по посевам и уборке урожая для организации работ и распределению зерна и продовольственной помощи.

«Трактовка голода 1932–1933 годов как самого крупного в череде природных катаклизмов приводит к отличному от версии о “преднамеренном” голоде подходу. Некоторые из сторонников теории крестьянского сопротивления утверждают, будто режим использовал голод, чтобы отомстить крестьянам и заставить их работать еще больше. Однако из-за плохого урожая и нежелания некоторых крестьян продавать свои излишки голод и смерти от него начались в городах и некоторых селах еще в 1928 году. В течение следующих нескольких лет снабжение продовольствием ухудшалось не только из-за экспорта 1930–1931 годов, но и в результате плохого урожая 1931–1932 годов. Жестокие меры в период заготовок в 1931 и 1932 необходимо рассматривать в контексте голода, который разразился в городах и селах по всему Советскому Союзу с конца 1931 года; к 1932–1933 годам, как говорилось выше, рабочие и крестьяне стали умирать от голода. Если верить тому, что режим специально морил крестьян голодом, чтобы повысить дисциплину труда на сельскохозяйственных предприятиях, следует ли тогда считать голод в городах попыткой режима дисциплинировать рабочих, управленцев, их жен и детей?

Хотя политика распределения продовольствия остается за рамками данной статьи, очевидно, что небольшой урожай 1931–1932 годов вскрыл недостатки, которые оказали влияние на всех без исключения граждан, и что советский режим не располагал достаточными ресурсами для преодоления кризиса.

В итоге данное исследование показывает: хотя СССР и ранее сталкивался с хронической засухой и другими природными катаклизмами, то, что случилось в 1932 году, оказалось необычной и жестокой комбинацией катастрофических обстоятельств в стране, особенно уязвимой к событиям такого рода. Представленные здесь доказательства и их анализ показывают, что голод в Советском Союзе оказался гораздо более серьезным и важным событием, чем утверждалось в большинстве прежних исследований, включая [работы] приверженцев интерпретации, выдвинутой украинскими националистами; и голод стал следствием крайне редкого стечения природных и сельскохозяйственных обстоятельств. Обращая на них внимание в данном исследовании, мы показали важность постановки под сомнение общепринятых политических взглядов и необходимость учитывать роль природных аспектов голода и других исторических событий, в которых человек взаимодействует с природой. То, что через карточную систему советский режим хоть и плохо, но накормил во время голода более 50 млн человек, включая многих крестьян; что хотя бы некоторые из них, столкнувшись с голодом, стали работать усерднее, несмотря на неприязнь к режиму в 1933 году и в течение нескольких предшествующих лет, — все это показывает, что участники тех трагических событий осознавали уникальность происходящего» (Таугер 1991, р. 46–47).

Снайдер стал на точку зрения украинских националистов о якобы «предумышленном» характере голода, то есть признал за истину миф о «голодоморе», хотя сам нигде не использует такой термин в открытую. Он стремится создать впечатление, будто советское правительство обобрало Украину до зернышка, не предприняв никаких попыток помочь голодающим. Снайдер игнорирует природные факторы — главные из всех причин голода — и ничего не пишет об оказанной советским правительством крупномасштабной помощи, которая вкупе с усердным трудом самих крестьян в сложных условиях позволила вырастить большой урожай в 1933 году. С точки зрения Таугера:

«В целом голод вызвали природные факторы, а правительство помогало крестьянам вырастить больший урожай в следующем году и положить голоду конец» (Таугер 2012б, р. 3).

Это противоречит утверждениям Снайдера и украинских националистов. Теория так называемого «голодомора», то есть версия о «преднамеренном» и «рукотворном» голоде, не просто ошибочна в нескольких существенных положениях. Ее сторонники нарочито искажают факты, отбрасывая свидетельства, противоречащие их трактовке. Таким образом, история превращается в выдаваемую за науку политическую пропаганду, что когда-то было обозначено мной как «пропаганда со ссылками».

Таугер придерживается совсем иной точки зрения, нежели Дэвис и Уиткрофт, которые считают, что голод стал следствием нескольких причин, в том числе коллективизации[35]. Говоря о природных факторах, Дэвис и Уиткрофт отводят им второстепенную роль. Кроме того, они полагают, что советское правительство могло спасти многих, возможно, миллионы жизней, если бы отказалось от проведения коллективизации и не использовало «жестких» мер для борьбы с голодом. Взгляды обоих историков совпадают с официальной трактовкой нынешнего российского правительства, что к голоду привели насильственное изъятие зерна и коллективизация.

Однако такая точка зрения ошибочна. В действительности именно коллективизация положила конец голоду в Советской Союзе, за исключением голода 1946–1947 годов. Уиткрофт, автор последнего по времени исследования о голоде, установил, что и голод 1946–1947 годов случился вследствие неблагоприятных природных условий[36].

Главная цель первой главы книги Снайдера — продемонстрировать доказательства «запланированного массового уничтожения миллионов» жителей Украины. В подтверждение своих слов он приводит «семь ключевых политических практик», которые были применены «в конце 1932 — начале 1933 годов только (или преимущественно) в Советской Украине», каждая из которых «должна была убивать» (с. 69).

Снайдеру следовало бы знать: доказать это утверждение научно не удалось ни одному из украинских националистических или российских антикоммунистических ученых, несмотря на их утверждения, что Сталин будто бы намеревался уморить украинских крестьян голодом. К тому же Снайдеру должно быть известно, что западные эксперты по данному вопросу — М. Таугер и Р.У. Дэвис с С. Уиткрофтом, — а также многие другие историки Советского Союза и даже такие «пещерные» антикоммунисты, как Николя Верт, отвергают саму мысль о «запланированном голоде».

Однако Снайдеру приходится заявить, что смерти стали результатом «умышленного убийства», поскольку без 5 млн голодных смертей разваливается его тезис, что «14 млн были жертвами либо советской, либо нацистской кровожадной политики», а с ним и особенно близкое сердцу каждого антикоммуниста уподобление Сталина Гитлеру.

Анализ первой главы книги Снайдера начнем с подробного рассмотрения каждой из «семи ключевых политических практик» (т. е. политических установок). Правда, их он не касается вплоть до последней трети главы. Но вся глава, как и вся книга, зависит от этих семи пунктов. Для Снайдера они служат «доказательством» того, что несколько миллионов советских граждан, погибших в результате голода 1932–1933 годов, «уничтожены» Сталиным и советским руководством. Как будет показано, в каждом из семи случаев Снайдер фальсифицирует свои доказательства.

Важность вопроса для всего проекта Снайдера заставила автора уделить каждой из «семи ключевых политических практик» больше внимания, чем другим заявленным в «Кровавых землях» фактам. Впрочем, познакомиться с ними подробнее любознательный читатель сможет в следующей главе нашей книги.

Снайдер заявляет:

«18 ноября 1932 года от крестьян на Украине потребовали вернуть зерно, оставшееся у них после выполнения предыдущего плана по хлебозаготовкам… Руководство украинской Компартии пыталось заступиться за посевное зерно, но безуспешно»[37] (с. 69–70).

Грациози — в данном случае, несомненно, главный «источник» Снайдера — действительно выдвигает такие обвинения. Но Грациози не приводит вообще никаких доказательств, ни единой ссылки, чтобы хоть как-то обосновать эти и любые другие заявления из того же абзаца. Снайдеру и всем, кто прочитал статью Грациози, следовало обратить внимание на бездоказательность его утверждений. Но Снайдер приводит их, не задумываясь. Конечно, читателям снайдеровского опуса остается неизвестным тот факт, что настолько серьезные обвинения Грациози просто повисают в воздухе.

У Кушнира о решении 18 ноября 1932 года нет ни слова. Нет у него ничего и о возвращении зерновых ссуд, изъятии посевного зерна, попытках «заступничества» украинского руководства за зерно и т. д. Не сообщает он и о «расстрелах» «сотен чиновников» или «арестах тысяч» из них.

В статье Максудова в «Harvard Ukrainian Studies» (2001) доказательств тоже нет. Вместо этого Максудов отсылает читателя к сборнику на украинском языке — «Голод 19321933 років». Но на указанных им страницах соответствующих документов тоже нет. В другом месте того же сборника опубликован документ, датированный 18 ноября 1932 года, регулирующий хлебозаготовки[38]. Его мы обсудим ниже[39]. Дэвис и Уиткрофт ничего не пишут ни о возвращении зерновых ссуд, ни о посевном зерне. На страницах 163–164 Дэвис и Уиткрофт приводят спор между Москвой (Сталиным и Л. Кагановичем) и Украиной (в основном Косиором). Оба постановления — от 18 и 29 ноября 1932 года, в которых частично затронут вопрос о посевном зерне, — впоследствии были отменены. Но в любом случае они предусматривали конфискацию семенного зерна только в исключительных обстоятельствах.

«18 ноября [1932 года] под сильным давлением центра оно [Политбюро Коммунистической партии Украины] разрешило райисполкомам в случае “совершенно неудовлетворительного” выполнения плана хлебозаготовок конфисковать семенные и другие натуральные фонды колхозов…

Политбюро ЦК ВКП(б) [т. е. Сталин и другие лица в Москве] было не в курсе этих шагов украинского руководства, пока ближе к концу декабря на Украину не прибыли Каганович и Чернов. После телеграмм Кагановича Сталину 23 декабря оно бесцеремонно отменило постановление украинского Политбюро от 18 ноября. Постановление от 29 ноября Политбюро

Коммунистической партии Украины отменило само, и Косиор разослал его членам и кандидатам в члены с извинениями за этот документ, “основным автором” которого он являлся» (с. 163–164).

25 декабря 1932 года Косиор самокритично заявил о своей ответственности за оба этих документа и дал однозначно понять, что конфисковать семенное зерно предполагалось только у тех колхозов, которые не выполнили государственный план хлебозаготовок:

«Остановившись перед вывозом семенных фондов из колхозов, которые не выполняют план хлебозаготовок…»[40].

Заключение: здесь Снайдер не просто ошибается, он фактически ставит все с ног на голову. Ибо как раз украинское политбюро утвердило документ, который санкционировал конфискацию семенного зерна, и то только в крайних обстоятельствах. Но именно Сталин и московское Политбюро отменили это решение! В итоге первый секретарь ЦК КП(б)У Косиор вынужден был извиняться за свою инициативу по подготовке документа. Что полностью противоречит утверждениям Снайдера!

Снайдер утверждает, что 20 ноября 1932 года власти ввели так называемый «мясной штраф»: «крестьяне, которые не могли выполнить план по зерну, должны были теперь платить специальный налог мясом» (с. 70) и голодать. Вот на что он ссылается:

о мясном штрафе см.: Шаповал Ю. ІІІ конференція КП(б)У: пролог трагедії голоду // Командири великого голоду / за ред. Васильєва В., Шаповала Ю. Київ: Генеза, 2001. С. 162;

• Maksudov S. Victory over the Peasantry. P. 188. Цит.: Głód i represje wobec ludności polskiej na Ukrainie 1932–1947. P. 71. Приведенный пример см.: Głód i represje wobec ludności polskiej na.

Шаповал, первый из источников Снайдера, о мясном штрафе сообщает (с. 162):

«20 листопада 1932 року Раднарком УСРР ухвалив рішення про запровадження натуральних штрафів: “До колгоспів, що допустили розкрадання кол госпного хліба і злісно зривають план хлібозаготівель, застосувати натуральні штрафи порядком додаткового завдання з м’ясозаготівель в обсязі 15-місячної норми здавання даним колгоспом м’яса як усуспільненої худоби, так і худоби колгоспників”. 6 грудня ухвалено постанову ЦК КП(б)У і Раднаркому УСРР “Про занесення на «чорну дошку» сіл, які злісно саботують хлібозаготівлі”.Це рішення спричинило збільшення жертв голодомору».

Перевод:

«20 ноября 1932 года Совнарком УССР принял решение о введении натуральных штрафов: “К колхозам, допустившим хищение колхозного хлеба и злостно срывающим план хлебозаготовок, применить натуральные штрафы в виде установления дополнительного задания по мясозаготовкам в размере 15-месячной нормы сдачи данным колхозом мяса как обобществленного скота, так и скота колхозников”. 6 декабря принято постановление ЦК КП(б)У и Совнаркома УССР “О занесении в «черный список» сел, злостно саботирующих хлебозаготовки”. Это решение повлекло увеличение жертв голодомора».

Вот несколько интересных замечаний по поводу цитаты из статьи Шаповала (она напечатана на русском языке в сборнике, указанном Снайдером в библиографии, а также на украинском в интернете[41]):

• не указан ни источник цитаты, ни архивный идентификатор документа;

• ничего не сказано о том, сколько колхозов было подвергнуто наложению «мясного штрафа», и накладывался ли он вообще когда-либо;

• нет ни слова о реальном вкладе «мясного штрафа» в голод; сама фраза об этом присутствует и в статье Шаповала, и на всех интернет-сайтах, но никаких доказательств ни там, ни там не приводится.

Максудов — источник второй и последней цитаты Снайдера о «мясном штрафе», но вопрос о нем обсуждается Максудовым не на с. 188. На с. 191 читаем:

«Среди взысканий для тех, кто не выполнил необходимые поставки зерна, было такое, которое предусматривало сдачу мясной поставки за пятнадцать месяцев вперед¹². Другими словами, государственные чиновники знали, что зерна для оплаты не было. Крестьяне, конечно, рассматривали свой скот как страховку на случай голода, или забивали животных для питания, или продавали его, чтобы купить зерно. Конфискация этого скота государством была особенно злонамеренным действием. Если бы крестьянин продал свой скот на рынке, он легко бы смог заплатить налог, но власти этого не хотели, предпочитая вместо этого взять скот по низкой фиксированной цене, в форме наказания за неуплату налогов. Такие налоги в мясе не освобождали крестьянина от выполнения его обязательств по хлебозаготовкам, которые оставались в силе».

Вывод, сделанный Максудовым во втором предложении, не следует из первого. Вполне вероятно, — но ни Снайдер, ни Максудов не дают достаточной информации, — что «мясной штраф» предназначался для того, чтобы заставить крестьян отдать зерно, которое они прятали и говорили, что зерна у них нет. Но и Максудов ничего не говорит о том, что «мясной штраф» стал причиной голода.

Естественно, возникает вопрос: почему ни Снайдер, ни его источники не указывают и не цитируют соответствующие места из постановления о «мясном штрафе»? Как отмечалось, Шаповал цитирует постановление, но ссылку на оригинальный текст не приводит. Документ назван им «Постановление Совета Народных Комиссаров Украинской ССР», но без каких-либо указаний, где с ним можно ознакомиться.

Как оказалось, речь идет о все том же источнике, которым пользовался Максудов. Его можно найти в многотомном собрании документов по коллективизации «Трагедия советской деревни». Соответствующая часть длинного постановления ЦК ВКП(б) от 18 ноября 1932 года гласит:

«5. В колхозах, допустивших разворовывание колхозного хлеба и злостно срывающих хлебозаготовки, применять натуральные штрафы в виде установления дополнительного задания по мясозаготовкам в размере 15 месячной нормы сдачи для данного колхоза мяса, как по обобществленному, так и индивидуальному скоту колхозника.

Применение этого штрафа проводится райисполкомом с предварительного разрешения в каждом отдельном случае облисполкома. Причем райисполкомы устанавливают сроки взыскания и размеры штрафа для каждого колхоза (в пределах 15-месячной нормы мясосдачи) применительно к состоянию отдельных колхозов.

Наложение штрафа не освобождает колхоз от полного выполнения установленного плана хлебозаготовок. В случае, если колхоз принял действительные меры к полному выполнению плана хлебозаготовок в установленный срок, штраф может быть отменен с предварительного разрешения облисполкома»[42].

Этот текст точно соответствует тому, что опубликован Шаповалом на украинском языке. Но Шаповал привел из него только первый абзац. С полным текстом в руках, в том числе той его части, которая описывает «мясной штраф», становится ясно, что и Шаповал, и Снайдер скрыли от своих читателей ряд важных деталей:

• «мясной штраф» налагали местные чиновники — те, кто наиболее тесно контактировал с каждым хозяйством;

• прежде чем вводить штраф, приходилось каждый раз получать предварительное разрешение областного начальства;

• поставка мяса за 15 месяцев — предел налога, его максимальная величина. Меньший налог мог взиматься только «применительно к состоянию отдельных колхозов»;

• из третьего абзаца становится ясно: цель состояла в том, чтобы расшевелить наиболее упорствующие колхозы, заставить их предпринять «действительные меры» для выполнения плана хлебозаготовок. При его выполнении штраф мог быть отменен, даже если он уже начал взиматься.

Иначе говоря, цель состояла в том, чтобы каждый колхоз стал предпринимать «действительные меры», а не удерживал — не прятал — зерно, утверждая, что его нет. Очевидно, правительство ощущало потребность в создании таких условий, которые вынудили бы непокорных крестьян и колхозы отдать спрятанные запасы зерна. Если бы жестких требований не предъявлялось, как тогда можно было помешать каждому колхозу и крестьянину заявить, будто у них больше нет зерна, скрывая любое его количество? Результатом мог бы быть голод в тех областях, где действительно не хватало зерна, в том числе в городах и поселках.

Заключение. Если, положим, Снайдер обнаружил и прочитал процитированный выше документ, значит, он представил в ложном свете его содержание для своих читателей. Но, скорее всего, Снайдер и не утруждал себя поиском материала. Тем не менее именно постановление ЦК ВКП(б) от 18 ноября 1932 года содержит свидетельства по второй из «политических практик». Меж тем обязанность Снайдера — проверять, насколько его заявления подкреплены историческими доказательствами.

Снайдер утверждает: введенный советскими властями в конце ноября 1932 года «черный список» обязывал колхозы, не выполнившие план хлебозаготовок, немедленно сдать зерна в 15 раз больше обычной месячной нормы поставок. В результате, как утверждает Снайдер, колхозы, внесенные в «черный список», превращались в «зоны смерти». При этом Снайдер ссылается (прим. 59, с. 70) на:

• Шаповал Ю. ІІІ конференція КП(б)У С. 162;

• Maksudov S. Victory over the Peasantry. P. 188;

• Марочко В., Мовчан О. Голодомор в Україні 1932–1933 років. С. 171;

• Werth N. La terreur et le desarroi. P. 123.

Ни в одном из приведенных Снайдером источников даже нет ни слова об «обязанности немедленно сдать зерна в пятнадцать раз больше, чем обычная месячная норма», то есть о центральном обвинении в этом пункте.

Вот что на сей счет написано у Шаповала:

«6 декабря [1932 года] принято постановление ЦК КП(б)У и Совнаркома УССР “О занесении в «черный список» сел, злостно саботирующих хлебозаготовки”. Это решение повлекло увеличение жертв голодомора».

Однако доказательств для своего последнего утверждения — что кто-то умер в результате внесения его деревни в «черный список» — Шаповал не приводит.

Мы не находим у Максудова ничего подобного ни на с. 188, ни в каком-то другом месте его книги. Он просто ссылается на «поставки мяса» за 15 месяцев вперед (см. выше). Марочко и Мовчан не пишут о такого рода политике ни на с. 172, ни на других страницах книги, представляющей собой лишь краткую хронологию событий. О 28 ноября 1932 года там сообщается на с. 162, но ничего не говорится про постановление о «черных списках». Документ от 6 декабря 1932 года, указанный выше, назван на с. 166. Там, впрочем, нет ни слова о каком-либо штрафе в виде «пятнадцатикратного количества зерна».

Не ясно, какие именно «новые правила» были введены 28 ноября 1932 года. В собрании материалов Георгия Папакина упоминается много документов, но ни один из них не соответствует описанию[43].

Возможно, что искомый документ — это упомянутая Шаповалом резолюция от 6 декабря 1932 года (см. ее полный текст в приложении к данной главе):

«№ 219

Постановление СНК УССР и ЦК КП(б)У “О занесении на черную доску сел, злостно саботирующих хлебозаготовки”…

СНК и ЦК постановляют:

За явный срыв плана хлебозаготовок и злостный саботаж, организованный кулацкими и контрреволюционными элементами, занести на черную доску следующие села:

1. с. Вербка Павлоградского района Днепропетровской обл.

2. с. Гавриловка Межевского района Днепропетровской обл.

3. с. Лютеньки Гадячского района Харьковской обл.

4. с. Каменные Потоки Кременчугского района Харьковской обл.

5. с. Святотроицкое Троицкого района Одесской обл.

6. с. Пески Баштанского района Одесской обл.

В отношении этих сел провести следующие мероприятия:…»[44].

Постановление ограничивается шестью селами. О «зонах смерти» там не говорится ни слова, как, впрочем, и о последствиях принятого постановления.

«Черная доска» применялась в Российской империи с 1840 года и в СССР с 1920 года[45].

Страница 123 и соседние страницы книги Верта содержат главным образом цитаты из писем Кагановича Сталину с упоминанием «черного списка». Но о пятнадцатикратном превышении нормы зерна там ничего нет. Верт, кстати, утверждает, что коллективизация стала причиной голода — положение, которое опровергают Таугер, Дэвис и Уиткрофт.

Однако Верт решительно отвергает мнение о преднамеренно организованном голоде:

«…Страшный голод, который последовал за насильственной коллективизацией, было бы абсурдно называть организованным голодом.» (выделено автором)[46].

Заключение. Ни один из источников Снайдера не дает нам никаких сведений о тексте резолюции, на которую он ссылается, — что «согласно новым правилам, колхозы, не выполнившие план хлебозаготовок, обязаны были немедленно сдать зерна в пятнадцать раз больше, чем обычная месячная норма». Снайдер, конечно, никогда в глаза ее не видел.

По утверждению Снайдера, Всеволод Балицкий, «назначенный лично Сталиным особым уполномоченным ОГПУ на Украине»[47], терроризировал украинское партийное руководство, запугивая всех, «кто не выполнял своих обязанностей по реквизиции», признать «предателем государства» (с. 71).

Здесь Снайдер опирается на единственный источник — статью Шаповала, которая уже несколько лет «ждет» своей публикации в журнале «Harvard Ukrainian Studies»[48]. Очевидно, статья попала в редакцию во время конференции в Гарвардском институте Украины 17–18 ноября 2008 года[49]. В итоге ее опубликовали (в 2013 году) в переводе на английский в сборнике, посвященном конференции 2008 года[50]. Несмотря на уверения Снайдера, Шаповал ничего не пишет ни о запугивании украинских партийных чиновников, ни об их преследовании как «предателей государства». Как будет показано далее, у лживых утверждений Шаповала довольно длинная история.

По утверждению Снайдера, Балицкий сообщал о раскрытии украинской военной организации и подпольных польских группировок:

«В январе 1933 года он докладывал о разоблачении более тысячи нелегальных организаций, а в феврале — о планах польских и украинских националистов свергнуть советский строй на Украине»[51] (с. 71).

Р.У Дэвис и С. Уткрофт цитируют часть решения Политбюро от 14 декабря 1932 года, где, в частности, говорится:

«Контрреволюционные элементы — кулаки, бывшие офицеры, петлюровцы, сторонники Кубанской рады и пр. сумели проникнуть в колхозы <…>, в сельсоветы, земорганы, кооперацию и пытаются направить работу этих организаций против интересов пролетарского государства и политики партии, пытаются организовать контрреволюционное движение, саботаж хлебозаготовок, саботаж сева.» (с. 200).

Марочко упоминает доклад Балицкого от 20 декабря 1932 года о польских и украинских националистах следующим образом:

«В. Балицкий [доложил] об аресте 27 тыс. человек по делам о хлебозаготовках, о приговоре к расстрелу 108, об обнаружении 7 тыс. ям и “черных амбаров” и извлечении из них 700 тыс. пудов [т. е. 11,47 млн т] хлеба, о разоблачении крупных повстанческих групп польского происхождения, организованных правительством УНР [Украинской национальной рады, антикоммунистической националистической украинской партии, основанной во времена гражданской войны]».

В других документах Балицкий упоминает об аресте по различным обвинениям 38 тыс. сельских жителей и о борьбе с украинским националистическим повстанчеством. Но Снайдер даже не ссылается на эти документы[52].

Заключение. В отрывках, процитированных Снайдером, нет ничего о докладах Балицкого, подготовленных им в январе или феврале 1933 года. Снайдер не дает ссылку на эти доклады, так что можно сделать вывод, что сам он их вообще не видел.

Заявление Снайдера о преследовании всех, «кто не выполнял своих обязанностей по реквизиции» как «предателей государства», ничем не обосновано. Снайдер ссылается на неопубликованную статью Шаповала, но та, как очевидно, не содержит ничего подобного. Но если, положим, Балицкий и говорил что-то похожее, его слова доказывают не справедливость утверждений о «запланированном голоде», а показывают усилия государства, стремящегося получить зерно для распределения его среди максимально возможного числа голодающих людей.

В пятом пункте Снайдер заявляет следующее:

• 21 декабря 1932 года Сталин и Каганович утвердили план годовых хлебозаготовок для Украинской ССР;

• Каганович приехал 20 декабря и обязал Политбюро КП(б)У утвердить и выполнить план заготовок;

• «это был смертный приговор приблизительно 3 млн человек».

Далее Снайдер приходит к выводу:

«Простая отсрочка хлебозаготовки на три месяца не повредила бы советской экономике, но сохранила бы жизни большинства из тех 3 млн. Но Сталин и Каганович настаивали на прямо противоположном. Государство будет драться “ожесточенно”, как выразился Каганович, чтобы выполнить план» (с. 72).

Ни одно из положений процитированного фрагмента не подтверждается источниками, на которые ссылается Снайдер.

• Вместо полноценной цитаты Снайдер приводит одноединственное закавыченное слово «ожесточенно», но у Дэвиса и Уиткрофта оно отсутствует, как нет упоминания и о Кагановиче.

• Васильев: вопрос о «заседании 20 декабря» фактически обсуждается на с. 54, а не с. 55. Васильев достаточно честен, чтобы заметить:

«Выступающие были убеждены в том, что хлеб спрятан крестьянами в “черных” кладовых или зарыт в ямах».

Как будет показано далее, крестьяне действительно прятали зерно в ямах и других укромных местах.

В статье Грациози нет с. 9. Снайдер, возможно, имел в виду отрывок на девятой странице статьи (т. е. на с. 105):

«В ночь с 20 декабря по настоянию Кагановича украинское Политбюро взяло на себя обязательство о новых размерах хлебозаготовок. Девять дней спустя оно объявило, что условием выполнения плана станет конфискация запасов посевного зерна»[53].

Теперь заглянем в ссылки самого Грациози.

В сборнике «Трагедия советской деревни» (т. 3, с. 603) опубликовано письмо Кагановича Сталину от 22 декабря 1932 года по поводу заседания Политбюро ЦК КП(б)У о мерах по увеличению сбора зерна[54]. А на с. 611 того же сборника — ранее обсуждавшийся документ из сборника «Голод 1932–1933 років на Україні». Там он опубликован под номером 129[55]. Текст же его гласит:

«До сих пор еще районные работники не поняли, что первоочередность хлебозаготовок в колхозах, не выполняющих своих обязательств перед государством, означает, что все имеющееся наличное зерно в этих колхозах, в том числе и так называемые семенные фонды, должно быть в первую очередь сдано в план хлебозаготовок.

Именно поэтому ЦК ВКП(б) отменил решение ЦК КП(б)У от 18 ноября о невывозе семенных фондов как решение, ослабляющее наши позиции в борьбе за хлеб.

ЦК КП(б)У предлагает в отношении колхозов, не выполнивших план хлебозаготовок, немедленно, на протяжении 5–6 дней, вывезти все наличные фонды, в том числе так называемые семенные, на выполнение плана хлебозаготовок.

ЦК обязывает немедленно мобилизовать для этого все перевозочные средства, живую тягловую силу, автотранспорт и трактора. В однодневный срок дать твердый ежедневный наряд на поставку необходимого количества лошадей, в том числе и единоличниками.

Всякую задержку в вывозе этих фондов ЦК будет рассматривать как саботаж хлебозаготовок со стороны районного руководства и примет соответствующие меры» (Выделено мной. — Г.Ф.).

Грациози откровенно искажает смысл документа. Напомним, что он писал:

«Девять дней спустя оно объявило, что условием выполнения плана станет конфискация запасов посевного зерна».

Документ ничего не сообщает о каких-либо «условиях выполнения плана» и строго ограничивает изъятие семенного зерна колхозами, не выполнившими своих обязательств перед государством, на что и указывают выделенные выше отрывки.

Вопрос, кажется, выглядит следующим образом. Некоторые колхозы объявляли, что не имеют больше никакого зерна, кроме посевного. Партия им не поверила. Если бы она удовлетворилась такими заявлениями, еще большее количество колхозов повторили бы то же самое, чтобы избежать изъятий зерна, и тогда хлебозаготовки провалились бы. Что привело бы к голоду в городах и населенных пунктах, жители которых не могли сами выращивать хлеб. Таким образом, оправдание «у нас осталось только семенное зерно» не принималось.

Обратим внимание: Грациози лгал, утверждая, что все семенное зерно подлежало изъятию. Документ, который сам Грациози указывает в ссылках, четко говорит, что посевной материал следует изымать только у тех колхозов, которые не выполнили плана хлебозаготовок.

Кушнир, другой источник Снайдера, просто описывает некоторые события и решения с конца ноября до конца декабря 1934 года:

«После завершения своей миссии в Харькове Каганович отправился в поездку по Советскому Союзу, требуя “стопроцентного” выполнения плана, карая по пути следования местное начальство и приказывая депортировать семьи…» (с. 72).

Более того, по словам самого Снайдера:

«Он [Каганович] вернулся в Харьков 29 декабря 1932 года напомнить украинскому партийному руководству о том, что посевное зерно тоже нужно забирать»[56] (с. 73).

Дэвис и Уиткрофт рассказывают о поездке Кагановича. Описание ими задач, стоявших перед Л. Кагановичем, сильно отличается от написанного у Снайдера:

«Когда уполномоченный ЦК в Чернигове объявил, что область выполнит план на 85 %, Каганович перебил его: “Для нас цифра 85 % не существует. Нам нужно 100 %. Рабочих кормят хлебом, а не процентами”.

На совещании секретарей райкомов Одесской области он выражался еще более категорично:

“В морду бить никогда не следует. Но умело проведенные обыски, и не только у единоличников, но и у колхозников, рабочих, коммунистов — это не перегиб. Надо село взять в такой “штос”, чтобы сами крестьяне раскрыли ямы”. Без железной твердости духа, подчеркнул Каганович, успеха в хлебозаготовках не добиться» (с. 202).

По Дэвису и Уиткрофту, Каганович был против возврата зерна, которое выделялось колхозникам в качестве оплаты за трудодни:

«Принудительное изъятие выданного хлебного аванса может “создать против нас единый фронт”, оскорбить ударников и подорвать принцип трудодней. Он [Каганович] выступал за интенсивный розыск украденного хлеба, особенно у единоличников…» (с. 204).

Что касается зерна, предназначенного для сева, «Каганович обосновывал решение о конфискации семян тем, что их можно будет собрать снова после завершения хлебозаготовок» (с. 204).

Другими словами, Каганович никогда не планировал присвоение семенного зерна, но, по-видимому, считал необходимым держать его в качестве залога, чтобы гарантировать поставки хлеба, а затем вернуть его. Дэвис и Уиткрофт делают вывод:

«Это решение было ошибочным и в конечном счете оказалось неэффективным. В итоге государству пришлось дать Украине в весеннюю посевную значительные семенные ссуды из центральных фондов» (с. 204) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Таким образом, некоторое количество семенного зерна было отобрано у непокорных крестьян, но возвращено весной для посева.

Заключение. У Снайдера нет свидетельств, способных подтвердить его утверждение, что требование выполнения плана хлебозаготовок означало «смертный приговор приблизительно 3 млн человек» (с. 72). Ничем не доказываются и слова Снайдера о том, что «простая отсрочка хлебозаготовки на три месяца не повредила бы советской экономике, но сохранила бы жизни большинства из тех 3 млн». Все эти заявления Снайдера голословны. Написанное им — яркий пример логической ошибки, называемой «предвосхищение основания», — «утверждение того, что само должно быть доказано».

Как отмечают Дэвис и Уиткрофт, там, где семенное зерно отбиралось, его возвращали к весеннему севу. Поскольку семена не предназначались для немедленного употребления в пищу, никто не голодал в результате конфискации.

Тот факт, что границы Украинской ССР и других республик оказались закрытыми, не вызывает сомнения. Но привело ли это к голоду? Снайдер утверждает, что да:

«К концу февраля 1933 года около 190 тысяч крестьян были пойманы и отосланы назад в свои села умирать от голода»[57] (с. 73).

Как отмечалось, статья Шаповала «Голодомор» на украинском языке до сих пор не опубликована, зато из печати вышел ее англоязычный вариант (в 2013 году). Но там не говорится, что «голодающие считались шпионами». Тем более трудно поверить, что до сих пор никто не опубликовал первоисточники, подтверждающие факт объявления Сталиным «шпионами» всех голодающих… Возможно, Шаповал имел в виду документ, который приводится ниже.

Грациози (в прим. 29 на с. 114, а отнюдь не на с. 9, как указано Снайдером) ссылается на хорошо известный приказ от 22 января 1933 года, препятствующий передвижению в другие районы крестьянского населения вообще, а не только жителей Украины. Вот текст документа[58]:

«Ростов-на-Дону, Харьков, Воронеж, Смоленск, Минск, Сталинград, Самара

№ 65/ш

До ЦК ВКП и СНК дошли сведения, что на Кубани и Украине начался массовый выезд крестьян “за хлебом” в ЦЧО, на Волгу, Московскую обл., Западную обл., Белоруссию. ЦК ВКП и Совнарком СССР не сомневаются, что этот выезд крестьян, как и выезд из Украины в прошлом году, организован врагами Советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации “через крестьян” в северных районах СССР против колхозов и вообще против Советской власти. В прошлом году партийные, советские и чекистские органы Украины прозевали эту контрреволюционную затею врагов Советской власти. В этом году не может быть допущено повторение прошлогодней ошибки.

Первое. ЦК ВКП и Совнарком СССР предписывают крайкому, крайисполкому и ПП ОГПУ Северного Кавказа не допускать массовый выезд крестьян из Северного Кавказа в другие края и въезд в пределы края из Украины.

Второе. ЦК ВКП и Совнарком предписывают ЦК КП(б)У, Балицкому и Реденсу не допускать массовый выезд крестьян из Украины в другие края и въезд на Украину из Северного Кавказа.

Третье. ЦК ВКП и Совнарком предписывают ПП ОГПУ Московской обл., ЦЧО, Западной обл., Белоруссии, Нижней Волги и Средней Волги арестовывать пробравшихся на север “крестьян” Украины и Северного Кавказа и после того, как будут отобраны контрреволюционные элементы, водворять остальных в места их жительства.

Четвертое. ЦК ВКП и Совнарком предписывают ТО ГПУ Прохорову дать соответствующее распоряжение по системе ТО ГПУ.

Предсовнарком СССР В.М. Молотов

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»[59].

Грациози продолжает:

«В следующем месяце приказ привел к аресту 220 000 человек, преимущественно голодных крестьян, искавших пищу; из них 190 000 были отправлены обратно в свои деревни, чтобы голодать» (с. 105)».

Этот вывод и цифры, которые Снайдер повторяет практически слово в слово, не подкрепляются никакими первоисточниками, цитируемыми Грациози.

У Грациози нет никаких данных, сколько именно «голодных крестьян» среди задержанных. На самом деле очень немногие из них — если таковые вообще были. Голодающие не совершают продолжительных поездок на поездах даже в поисках пищи: у них просто не хватит сил на такие переезды, если они еще держатся на ногах. Голодающие не будут тратить деньги на билеты. Они останутся дома, а деньги израсходуют на еду.

Как и в предшествующие голодные годы, большинство проезжих составляли обыкновенные спекулянты, скупавшие зерно и продовольствие в районах, не так сильно пострадавших от голода, чтобы затем вернуться в голодающие области и перепродать их там с большой наценкой. Такой «рыночный» процесс приносил выгоду зажиточным крестьянам, в то время бедняки были обречены на недоедание. На самом деле бедные крестьяне голодали даже тогда, когда урожаи были хорошими, так как спекулянты поднимали цену массовыми закупками хлеба для его перепродажи в других районах.

Обратите внимание, что рассматриваемый документ дает понять, что с Северного Кавказа и Кубани крестьяне двигались на Украину, а с Украины в другие края. Что соответствует передвижениям тех, кто скупает и продает зерно, но не тех, кто изнывает от голода.

Почему Снайдер пишет только об Украине? Очевидно, чтобы угодить украинским националистам, для кого его книга действительно стала важным событием, кто приглашал Снайдера на Украину для чтения лекций и издал украинский, а теперь и русский перевод его «Кровавых земель».

Марочко пересказывает мнения Сталина и Балицкого о массовых переездах крестьян с территории Украины и обратно и о необходимости запрета таких перемещений. Грациози (на с. 105, а не с. 9, как уже отмечалось) сообщает о содержании директивы от 22 января 1933 года, в полном объеме воспроизведенной выше.

Заключение. Заявления Снайдера документально не подтверждены. Нет доказательств того, что крестьяне садились в поезда и в массовом порядке «побирались» или «голодали», но если таковые имелись, число их было невелико.

Седьмым пунктом Снайдер приводит утверждение, что в конце декабря 1932 года Сталин принял решение об изъятии предназначенного для сева зерна ради выполнения плана хлебозаготовок, хотя СССР располагал резервом зерна в 3 млн т и продолжал его экспорт. А далее Снайдер отмечает:

«В советских селах было в том месяце арестовано 37 392 человека, многие из которых пытались уберечь собственные семьи от голода»[60] (с. 73).

Марочко, на которого ссылается Снайдер, тоже приводит цифры, только дает 37 797, а не 37 392:

«В течение января совершено 150 “террористических актов”, из них “физический террор” составил 80,9 % случаев, а в селах арестованы 37 797 человек. Среди арестованных с “политпрошлым” — 8145 человек, 1471 председатель колхоза, 388 председателей сельских советов, 1335 председателей правлений колхозов, 1820 завхозов и кладовщиков, 7906 колхозников. Рассмотрены 12 076 дел обвиняемых, из них к расстрелу приговорены 719, к концлагерям — 8003, к выселению — 2533, к принудительным работам — 281».

Такова уголовно-следственная статистика за январь 1933 года. Здесь нет никаких указаний, что хотя бы один из случаев связан с попыткой «уберечь собственные семьи от голода», как о том пишет Снайдер.

Ссылка на Дэвиса и Уиткрофта посвящена теме спекуляции зерном и попыткам советского руководства ликвидировать ее — с хорошими, хотя далеко не окончательными результатами.

Спекуляция зерном вредила всему, что стремились осуществить Советы: сбору с колхозов зерна в качестве налога для обеспечения питанием рабочих в городах; максимально широкому и насколько возможно справедливому нормированию имеющегося зерна, учитывая неурожаи и голод. Колхозники, спекулировавшие зерном, обычно воровали его у колхоза, делая его, таким образом, недоступным ни для государственных хлебозаготовок, ни для использования другими колхозниками. Покупали зерно исключительно те, у кого водились деньги, то есть не деревенская беднота; вот почему спекулятивная торговля зерном угрожала любым попыткам справедливого распределения хлеба в условиях голода. Последнее означало то, что прежде случалось в голодные годы: богатые продолжали есть, а бедные — голодать.

Еще Снайдер утверждает, что в качестве резерва Советский Союз сберегал 3 млн т зерна. Дэвис и Уиткрофт напрямую не указывают размер «резерва» (они используют термин «запасы») на декабрь 1932 года, отмечая, что в июньском (1933) плане значилось 3608 млн т, а далее заключают:

«Подобные надежды наверняка вызывали серьезный скептицизм со стороны тех немногих руководителей, которые знали о судьбе прежних попыток накопить хлеб» (с. 196–197).

Далее Дэвис и Уиткрофт пишут, что в действительности на «1 июля 1933 года общий объем запасов составил 1392 млн т», включавший в себя семенное зерно (с. 236). Снайдер не говорит, где ему удалось отыскать цифру в 3 млн т, сохраняемых в декабре 1932 года в качестве резерва.

Заключение. Ни одно из наиболее важных положений Снайдера по данному пункту не документировано теми источниками, которые он приводит.

Следующее утверждение Снайдера с особой ясностью показывает его недобросовестность:

«В конце декабря 1932 года Сталин одобрил предложение Кагановича насчет того, что посевное зерно для весны нужно изымать ради выполнения годового плана хлебозаготовок. Из-за этого у колхозов не осталось, чем сеять следующей осенью озимые» (с. 73).

Конечно, ничего подобного не было. Сталин и Каганович совершили бы огромную глупость, изъяв семенное зерно и ничего не оставив для сева. Утверждение Снайдера, вероятно, связано с директивой Политбюро от 29 декабря 1932 года и другими решениями, разобранными ранее при обсуждении п. 5.

Правительство отказывалось снижать план хлебопоставок, считая, что не выполнившие его колхозы и единоличники прячут зерно. Зачем? Конечно же, для питания, но и для продажи. Спекуляция на черном рынке в период голода сулила огромные барыши, поскольку цены взлетали намного выше, чем обычно.

Тезис о «запланированном голоде» понадобился Снайдеру, чтобы в отношении «массовых убийств» уподобить СССР нацисткой Германии, а Сталина — Гитлеру. «Семь политических практик» служат Снайдеру доказательствами того, что советское руководство преднамеренно морило голодом Украину. Читателям нетрудно убедиться: тщательной проверке подверглась каждая из ссылок, с помощью которых Снайдер пытался обосновать свои «политические практики». И ни в одной из них нет доказательств для утверждений Снайдера об организованном голоде.

Снайдер прибегает к различным видам псевдоссылок. В первом случае приводимый им источник совсем ничего не содержит в подтверждение его утверждения. Такого рода цитация — просто блеф. Читатели наивно полагают, что такой профессор истории Йельского университета, как Снайдер, обязан добросовестно цитировать источники, а стало быть, действительно располагает доказательствами своих утверждений.

Фальшивые ссылки второго вида и вправду содержат положения, похожие на те, что приводит Снайдер. Но либо они сами не опираются на доказательства, либо отсылают к другим работам, в которых, в свою очередь, нет доказательств для тех заявлений. Пример: книга Кушнира — вторичный источник, особенно часто цитируемый Снайдером по теме голода. Она главным образом представляет собой сводку украинских националистических исследований, а не самостоятельную научную работу. Кроме того, Кушнир то и дело искажает данные по голоду. Так, он пишет:

«Существуют и другие взгляды, как правило, не опирающиеся на серьезные доказательства, о причинах возникновения голода на Украине. Например, согласно американскому исследователю Марку Таугеру, голод был результатом неурожая, и Сталину пришлось принять трудное решение для того, чтобы спасти городское население за счет деревни» (с. 197).

Это ложь. Исследования Марка Таугера о голоде 19321933 годов очень хорошо документированы. Но мало кто из польских читателей Кушнира станет смотреть работы Таугера, чтобы понять, что Кушнир лжет.

Для Кушнира характерна такая же научная недобросовестность, что и для Снайдера: он делает вид, что проводит объективное исследование, тогда как на самом деле протаскивает предвзятую идею. Как и у Снайдера, в книге Кушнира вообще нет доказательств того, что голод 1932–1933 годов стал результатом коллективизации либо что «голодомор» украинцев или кого бы то ни было «организован Сталиным» (с. 15).

Третий вид фальшивых ссылок выражается в форме «предвзятости через замалчивание». Снайдер не сообщает своим читателям важной информации, содержащейся в цитируемых им работах. Например, большое и детальное исследование Дэвиса и Уиткрофта, один из основных источников Снайдера, содержит вывод о том, что советский режим не был виновен в организации голода, но Снайдер об этом своих читателей не информирует.

Никто из многочисленных украинских исследователей националистического и антикоммунистического толка, заявлявших, будто Сталин сознательно морил голодом Украину, не представил каких-либо доказательств в поддержку своего тезиса. Естественно, что Снайдер как неспециалист в этой области лишь полагается на работы других антикоммунистов и тоже не предоставил ни единого доказательства.

Антикоммунисты и украинские националисты, по крайней мере, с 1980-х годов неутомимо искали подтверждение своим предвзятым мнениям о «спланированном голоде». Однако то, что до сих пор никаких доказательств тому не обнаружено, возможно, подтверждает наилучшим образом факт отсутствия какой-либо «спланированности».

В действительности никакого «голодомора» — преднамеренного или «рукотворного» голода — не было. Имел место просто голод — один из тех, что некой периодичностью случался в каждом столетии. Благодаря коллективизации и механизации сельского хозяйства голод 1932–1933 годов стал последним голодом в русско-советской истории (за исключением послевоенного голода 1946–1947 годов, который так же не был ни «спланированным», ни «рукотворным»)^[61].

Снайдер часто ссылается на работы Юрия Шаповала. Последний принадлежит к ведущим украинским историкам из националистического и антикоммунистического лагеря. Но доверять Шаповалу в точности цитирования источников нельзя. Вот один из примеров из самого начала статьи «Ложь и замалчивание», которую Снайдер цитирует в своей книге:

«Чуев описал эти встречи в книжке “Сто сорок бесед с Вячеславом Молотовым”, где можно прочесть следующее:

— В писательской среде говорят о том, что голод 1933 года был специально организован Сталиным и всем вашим руководством.

— Это говорят враги коммунизма!

— Но ведь чуть ли не 12 миллионов погибло от голода в 1933-м.

— Я считаю, эти факты не доказаны, — утверждает Молотов.

— Не доказаны?..

— Нет, нет, ни в коем случае. Мне приходилось в эти годы ездить на хлебозаготовки. Так что я не мог пройти мимо таких вещей. Не мог. Я тогда побывал на Украине два раза на хлебозаготовках, в Сычево, на Урале был, в Сибири — как же, я ничего не видел, что ли? Абсурд! Нет, это абсурд».

Вот что на самом деле написано в этой книге:

— В писательской среде говорят о том, что голод 1933 года был специально организован Сталиным и всем вашим руководством.

— Это говорят враги коммунизма! Это враги коммунизма. Не вполне сознательные люди. Не вполне сознательные.

Нет, тут уж руки не должны, поджилки не должны дрожать, а у кого задрожат — берегись! Зашибем! Вот дело в чем. Вот в этом дело. А у вас все — давай готовенькое! Вы как дети. Подавляющее большинство теперешних коммунистов пришли на готовое, и только давай все, чтоб у нас хорошо было все, вот это главное. А это не главное.

Найдутся люди, которые займутся этим. Найдутся такие люди. Борьба с мещанским наследием должна быть беспощадной. Не улучшается жизнь — это не социализм, но даже если жизнь народа улучшается из года в год в течение определенного периода, но не укрепляются основы социализма, неизбежно придем к краху.

— Но ведь чуть ли не двенадцать миллионов погибло от голода в 1933-м.

— Я считаю, эти факты не доказаны, — утверждает Молотов.

— Не доказаны?..

— Нет, нет, ни в коем случае. Мне приходилось в эти годы ездить на хлебозаготовки. Так что я не мог пройти мимо таких вещей. Не мог. Я тогда побывал на Украине два раза на хлебозаготовках, в Сычево, на Урале был, в Сибири — как же, я ничего не видел, что ли? Абсурд! Нет, это абсурд. На Волге мне не пришлось быть. Там, возможно, было хуже. Конечно, посылали меня туда, где можно хлеб заготовить.

Нет, это преувеличение, но такие факты, конечно, в некоторых местах были. Тяжкий был год»^[62].

Необходимо отметить некоторые детали:

• Молотов не отрицает факт голода. Но он не соглашается с утверждением, что «12 млн человек погибло от голода в 1933 году»;

• Шаповал выкинул два последних предложения Молотова: «Нет, это преувеличение, но такие факты, конечно, в некоторых местах были. Тяжкий был год»;

• Шаповал цитирует Молотова, пытаясь «доказать», что он «лгал и замалчивал» свирепствующий голод. На самом деле Молотов знал и говорил о нем в 1932 году. Кроме того, он не замалчивал голод. Наоборот, это Шаповал замалчивает слова и поступки Молотова, связанные с голодом!

• Молотов не «лгал». Он правильно сказал: (а) оценка числа умерших от голода в 1933 году в 12 млн — явное, притом абсурдное и грубое, преувеличение; (б) история о чудовищных масштабах голода действительно распространялась «врагами коммунизма» — в частности, украинскими националистами, сотрудничавшими с нацистами в годы войны. По окончании войны националисты и сконструировали лживую историю о «голодоморе»^[63].

Утверждения Шаповала ничуть не более достоверны, чем доводы Снайдера. Каждый приводимый Шаповалом факт подлежит обязательной проверке. С научноисторической точки зрения его работы бесполезны, что, впрочем, в той же мере относится и к Снайдеру.

Снайдер говорит о Гарете Джоунсе как об одном из «очень немногих», кому удалось «сделать записи» о голоде. Снайдер утверждает, что Джоунс сел на поезд из Москвы в Харьков, «сошел на первой попавшейся маленькой станции и прошелся по селу с рюкзаком, полным провианта» (с. 75). Ему удалось «увидеть голод колоссальных размеров». Снайдер делает вывод о путешествии Джоунса:

«Однажды, когда он поделился своими продуктами, маленькая девочка воскликнула: “Теперь, когда я съела такие чудесные вещи, я могу умереть счастливой”»^[64] (с. 75).

Если верить информации, взятой с интернет-сайта Гарета Джоунса, его единственная статья в «New York evening post» датируется 29 марта 1933 года. Но пересказанной Снайдером истории там нет. Зато в статье, опубликованной в лондонской газете «Daily express» от 6 апреля 1933 года, Джоунс писал:

«Когда я поделился белым хлебом с маслом и сыром с одной из крестьянок, она сказала: “Теперь, когда я съела такие чудесные вещи, я могу умереть счастливой”»^[65].

Не «маленькая девочка», а взрослая крестьянка! Может, Снайдер решил, что если вложить те же слова в уста «маленькой девочки», история станет трогательнее? Или, может, Снайдер не удосужился прочитать статью вообще? В любом случае, перед нами очередная ложь.

Снайдер пишет:

«Рафал Лемкин, юрист-международник, который первым использовал термин “геноцид”, называл произошедшее на Украине “классическим примером советского геноцида”» (с. 83).

Стоит заметить: Конвенция ООН о геноциде отвергла концепцию Лемкина. Попытки же Лемкина так перекроить последнюю, чтобы ее действие распространялось на СССР, отвергнуты повсеместно^[66]. Спрашивается: зачем тогда Снайдер упомянул здесь Лемкина вместе с его давно дискредитированной попыткой пересмотреть концепцию геноцида, ради включения в нее СССР? По словам Вайс-Вендта, рвения Лемкина получили поддержку только в одном месте — у эмигрантов из Восточной Европы, придерживавшихся правых взглядов:

«Тогда как Лемкин и его идеи не нашли особой поддержки в правительственных учреждениях, этнические общины Восточной Европы стали его вернейшими союзниками»^[67].

Лемкин плотно подключился к деятельности правых антикоммунистических групп:

«Лемкин активно участвовал в работе эмигрантских организаций: он посещал их заседания, участвовал в их лоббистских кампаниях и даже редактировал их официальные заявления. Например, 20 декабря 1954 года “Ассамблея порабощенных европейских наций” приняла резолюцию, в которой была такая фраза: ’’Марионеточные коммунистические правительства подавили все свободы и все права человека”. Лемкин дополнил ее: “Прибегая к помощи геноцида, они угрожают нашей цивилизации и ослабляют силы свободного мира”. В рамках запланированного трехтомника “История геноцида” Лемкин намеревался написать главу о советских репрессиях в Венгрии. Текст главы был взят из доклада ООН о советском вторжении в эту страну»^[68].

Вайс-Вендт приходит к выводу, что термин «геноцид» стал еще одним выражением ярого антикоммунизма Лемкина — проще говоря, ругательством:

«Лемкин прямо заявил, что “советский геноцид” для него был просто выгоден: “Геноцид — это концепция, которая несет в себе высокоморальное осуждение, направленное против Советского Союза в нашей холодной войне с ним”».

Снайдер должен был знать этот критический разбор взглядов Лемкина, но скрыл его от читателей.

Снайдер жалуется:

«Факты массового голодомора и смертей… никогда не преподносились с безоговорочной ясностью. Почти никто не утверждал, что Сталин сознательно морит голодом украинцев» (с. 86).

Действительно, в 1930-е годы никто не распространялся про миф о «сознательно организованном голоде» — потому что тогда его еще не выдумали! Понятие «рукотворного» голода или «голодомора»^[69] изобретено пронацистскими, антикоммунистическими украинскими националистами после Второй мировой войны. Одно из самых ранних заявлений о нем сделано во втором томе «Черных деяний Кремля», изданном в Торонто в 1953 году. Некоторые из авторов были причастны к массовым убийствам украинских евреев во время нацистской оккупации и в развязывании жуткой антисемитской пропаганды, связывавшей евреев с коммунизмом^[70]. В той же книге утверждается — конечно, совершенно безосновательно, — что за пределами Украины голода не было.

Снайдер утверждает, что московский корреспондент «The New York Times» «делал все от него зависящее, чтобы дискредитировать правдивые репортажи Джоунса»:

«Дюранти, получивший Пулитцеровскую премию в 1932 году, назвал описание Джоунсом голодомора “большой страшной историей”. Утверждение Дюранти о том, что это был “не настоящий голод”, а только “повсеместная смерть от болезней из-за недоедания”, вторило советской позиции и использовало эвфемизм как ложь… Дюранти знал, что миллионы человек погибли от голода, однако в своих журналистских статьях твердил, что голод служит высокой цели. Дюранти считал, что “нельзя приготовить омлет, не разбив яиц”»^[71] (с. 86–87).

Снайдер заблуждается в отношении Дюранти и его статьи, напечатанной 31 марта 1933 года. Корреспондент использовал слова «большая страшилка» — но только при ссылке на умозаключение Джоунса, что «страна находилась на грани ужасной катастрофы». По поводу речей Джоунса Дюранти писал: «Ничто не могло поколебать его убежденности в неминуемой гибели». Дюранти отверг «предвидения» Джоунса. Конечно, Дюранти оказался прав: СССР не постигла «чудовищная катастрофа».

А далее Дюранти замечает, что согласен с Джоунсом! Дюранти пишет:

«Но вернемся к мистеру Джоунсу. Он говорил мне, что в деревнях, которые он посетил, практически не было хлеба и что взрослые были измождены, худы и пребывали в унынии, но что он не видел ни мертвых, ни умирающих людей или животных.

Я поверил ему, потому что знал, что это справедливо не только в отношении некоторых районов Украины, но отчасти Северного Кавказа, Нижней Волги и, если на то пошло, Казахстана…» (Выделено мной. — Г.Ф.).

По словам Дюранти, Джоунс сам ему сказал, что «настоящего голода» он все же не видел — «ни мертвых, ни умирающих людей или животных». Снайдер не приводит доказательств в подтверждение своих слов, что «Дюранти знал, что миллионы человек погибли от голода».

Что касается другого заявления Снайдера — «нельзя приготовить омлет, не разбив яиц», — вот что Дюранти писал на самом деле:

«Но, грубо говоря, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, и большевистские вожди столь же равнодушны к жертвам на пути к социализации, как любой из генералов времен Мировой войны, который, невзирая на потери, отдает приказ идти в атаку, чтобы показать начальству, что он и его подразделение обладают соответствующим боевым духом. На самом деле большевики более равнодушны, поскольку их воодушевляет фанатическая убежденность».

Снайдер сознательно обманывает своих читателей. Нет и намека на то, что Дюранти «твердил, что голод служит высокой цели». В действительности Дюранти прямо заявил, что «большевистские вожди столь же равнодушны к жертвам на пути к социализации, как любой из генералов времен Мировой войны, который, невзирая на потери, отдает приказ идти в атаку».

Почему же Снайдер изо всех сил нападает на статью, в которой Дюранти прямо заявляет, что согласен с Джоунсом в отношении того, что Джоунс наблюдал; называет большевиков «ранодушными» к жертвам; клеймит их за «фанатическую убежденность» и потому еще большее равнодушие к человеческим смертям?

Причина, кажется, кроется в его спонсорах — украинских националистах. Те неоднократно пытались добиться посмертного отзыва Пулитцеровской премии у Дюранти, поскольку он, дескать, не написал о голоде. Последняя попытка, предпринятая ими около 10 лет назад, закончилась неудачей в значительной степени потому, что премии Дюранти удостоился за репортажи 1931 года, когда голода еще не было, и, следовательно, опубликованные им материалы не имеют отношения к тому, что он писал о голоде позднее.

Отсюда ясно, что Снайдер намеренно исказил содержание статьи Дюранти, опубликованной 31 марта 1933 года, поскольку получил соответствующие «инструкции» от украинских националистов.

Дюранти — один из корреспондентов «The New York Times» в Советской России, чьи статьи о российской революции и последовавшей за ней Гражданской войне были настолько антикоммунистическими, пропагандистскими, что полностью искажали правду. Что установили Уолтер Липпманн и Чарльз Мерц в своем знаменитом исследовании «Проверка новостей», опубликованном 4 августа 1920 года в приложении к журналу «The New Republic». Липпманн продолжил свою карьеру как советник президентов, а Мерц стал редактором «The New York Times». По всей видимости, получив такой опыт, Дюранти обуздал свои антикоммунистические настроения и стал писать только о том, что сам видел, как поступают другие репортеры в США.

Постановление СНК УССР и ЦККП(б)У

«О занесении на черную доску сел, злостно саботирующих хлебозаготовки»

Ввиду особо позорного провала хлебозаготовок в отдельных районах Украины, СНК и ЦК ставят перед облисполкомами и обкомами, райисполкомами и райпарткомами задачу сломить саботаж хлебозаготовок, организованный кулацкими и контрреволюционными элементами, уничтожить сопротивление части сельских коммунистов, ставших фактически проводниками саботажа, и ликвидировать несовместимую со званием члена партии пассивность и примиренчество к саботажникам, обеспечить быстрое нарастание темпов, полное и безусловное выполнение плана хлебозаготовок.

СНК и ЦК постановляют:

За явный срыв плана хлебозаготовок и злостный саботаж, организованный кулацкими и контрреволюционными элементами, занести на черную доску следующие села:

1. с. Вербка Павлоградского района Днепропетровской обл.

2. с. Гавриловка Межевского района Днепропетровской обл.

3. с. Лютеньки Гадячского района Харьковской обл.

4. с. Каменные Потоки Кременчугского района Харьковской обл.

5. с. Святотроицкое Троицкого района Одесской обл.

6. с. Пески Баштанского района Одесской обл.

В отношении этих сел провести следующие мероприятия:

1. Немедленное прекращение подвоза товаров, полное прекращение кооперативной и государственной торговли на месте и вывоз из соответствующих кооперативных и государственных лавок всех наличных товаров.

2. Полное запрещение колхозной торговли как для колхозов, колхозников, так и единоличников.

3. Прекращение всякого рода кредитования, проведение досрочного взыскания кредитов и других финансовых обязательств.

4. Проверку и очистку органами РКИ кооперативных и государственных аппаратов от всякого рода чуждых и враждебных элементов.

5. Проверку и очистку колхозов этих сел с изъятием контрреволюционных элементов, организаторов срыва хлебозаготовок.

СНК и ЦК обращаются с призывом ко всем честным, преданным Советской власти колхозникам и трудящимся крестьянам-единоличникам организовать все свои силы для беспощадной борьбы с кулаками и их пособниками для преодоления кулацкого саботажа хлебозаготовок в своих селах, за честное добросовестное выполнение хлебозаготовительных обязательств перед советским государством, за укрепление колхозов.

Председатель Совнаркома УССР В. Чубарь

Секретарь ЦК КП(б)У С. Косиор^[72].

Во второй главе своей книги Снайдер не заостряет внимания на каком-то конкретном событии. Вместо того он рассматривает несколько разных событий: коллективизацию, приход Гитлера к власти, гражданскую войну в Испании, московские процессы и так называемое «дело военных» («дело Тухачевского»), а также «ежовщину», или «большой террор», о чем отчасти уже говорилось нами в главе первой. Ниже разбираются антисоветские заявления Снайдера одновременно с проверкой всех представленных им доказательств и каждой его ссылки на источники.

Гражданская война в Испании 1936–1939 годов стала очень важным событием — единственной войной в Европе и предвестником Второй мировой войны. Через шесть месяцев после ее завершения Германия напала на Польшу. Гитлер и Муссолини отправили тысячи солдат, танков и самолетов на помощь буржуазной Испанской республике. Без них армия фашистов, возглавляемая генералом Франсиско Франко, оказалась бы проигранной.

В коротком абзаце своей книги Снайдер пишет, будто «офицеры советского НКВД [были] посланы в Испанию расстрелять их (Троцкистов. — Г.Ф.) за “предательство”». Но ни единой работой Снайдер не подтверждает своих утверждений. Дело в том, что, за исключением дела Андреса Нина, о котором еще будет сказано, нет твердых доказательств, что хотя бы один троцкист (или кто бы то ни был) был казнен в Испании НКВД^[73].

Снайдер прав, утверждая, что коммунисты ставили троцкистов, точнее, троцкизм, на одну доску с «фашизмом». Основываясь на имеющихся данных, легко убедиться, что некоторые троцкисты действительно саботировали Испанскую республику. Известно слишком много первоисточников, включая нацистские, чтобы все их считать фальсификацией^[74]. Кроме того, в январе 1937 года на открытом Московском процессе Карл Радек засвидетельствовал, что в Испании троцкисты проявляют большую активность, и просил их остановиться.

Через несколько страниц Снайдер вновь касается вопроса о Гражданской войне в Испании:

«Оруэлл наблюдал, как коммунисты провоцировали столкновения в Барселоне в мае 1937 года, а затем как испанское правительство, будучи признательным Москве, запретило партию троцкистов [ПОУМ]» (с. 110).

Это ложь. Майские события 1937 года в Барселоне начались с захвата анархистами барселонского телеграфа, который затем был отбит республиканским правительством Барселоны. Фраза о «признательности Москве» — тоже неправда. Ни правительство Ларго Кабальеро (4 сентября 1936 — 17 мая 1937), ни его преемника Хуана Негрина не контролировалось коммунистами. Сами же Кабальеро и Негрин относились к ним с большой подозрительностью.

ПОУМ (Рабочая партия марксистского объединения) принимала участие в Барселонском мятеже. Советы уже в то время, как и мы сейчас, располагали доказательствами того, что агенты Франко и германских спецслужб участвовали в мятеже^[75]. Логично предположить, что лидеры ПОУМ находились с ними в сговоре. Официально ПОУМ не была троцкистской партией, но она сочувствовала Троцкому и враждебно относилась к СССР. Глава ПОУМ Андрес Нин — один из главных помощников Троцкого. Советы знали, что Троцкий и некоторые из его сторонников, по крайней мере такие, как Карл Радек и Юрий Пятаков, в самой жесткой форме публично наговаривали друг на друга, чтобы скрыть свою продолжающуюся тайную связь с троцкистами. Логично предположить, что Нин мог поступать точно так же, как, собственно, и поступил. Нин поддерживал вооруженное восстание против республиканского правительства, что было на руку только Франко и другим странам нацистского блока.

Тем временем высокопоставленные советские командиры, казненные 12 июня 1937 года по «делу Тухачевского», признались на суде, что сотрудничали с нацистской Германией и с Троцким. Один из них признался, что Троцкий оказал ему честь открыть Ленинградский фронт в случае восстания против советского правительства. Нин и руководство ПОУМ были арестованы Орловым, главой НКВД в Испании, через несколько дней — 16 июня 1937 года. Нина не пытали, но за отказ сотрудничать его вскоре расстреляли^[76].

Снайдер делает следующее заявление:

«Объяснение [причин] голода и нищеты дома зависело от идеи иностранной диверсии, которая, в сущности, была безосновательной» (с. 105).

Позднее Снайдер указывает на «безосновательность» такой идеи, и на деле никакого «иностранного вмешательства» не было.

Снайдер не соизволил подтвердить ни одно из своих заявлений. Неудивительно, что у него нет доказательств отсутствия «иностранного вмешательства», хотя в своей книге «Наброски тайной войны» он приводит документальное подтверждение польского шпионажа^[77]. Множество фактов подтверждает шпионаж со стороны других стран, в особенности Германии и Японии. Если Снайдер считает, что это ложь, что факты сфабрикованы, ему необходимо представить обоснование для такой точки зрения. Более детально этот вопрос мы рассмотрим ниже.

Снайдер утверждает:

«К 1937^[78] году у Сталина не было значительной политической оппозиции в Советской Коммунистической партии, но это, кажется, лишь убеждало его в том, что враги научились быть политически невидимыми. Так же, как и во время наивысшего пика голодомора, он снова утверждал в этом году, что самые опасные враги государства притворяются безобидными и преданными» (с. 106).

Сегодня в распоряжении историков есть множество документов, подтверждающих факт существования череды заговоров против советского правительства при участии в них высших партийных чиновников. Разоблачение некоторых из тайных организаций в 19341938 годах завершилось процессами, такими как суд по делу военных (заговор Тухачевского), по заговору Ежова и многих других. Доказательства существования таких конспираций поступили из-за рубежа и из источников, к фабрикации которых СССР был абсолютно непричастен. Многие материалы датированы 1937–1938 годами, на которые ссылается Снайдер. Часть из них используется в данной книге (см. далее).

Поскольку число документальных свидетельств существования заговоров — «политической оппозиции» — столь велико, Снайдер обязан был привести доказательства их подложности либо указать причины, почему их нельзя считать таковыми. Но он не делает ни того, ни другого, поскольку не может. До сих пор вообще никому еще не удалось доказать их поддельность. Кроме того, количество таких документов огромно, и появились они из слишком различных источников, чтобы разом оказаться подделанными или сфальсифицированными.

Начиная с 2000 года внимание многих ученых привлекло расследование убийства первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова, случившегося 1 декабря 1934 года в Смольном — ленинградской штаб-квартире партии большевиков. Расследованию посвящено четыре наиболее крупных исследования, одно из которых проделано автором этой книги.

Снайдер пишет:

«Сталинская интерпретация ленинградского убийства была прямым вызовом советской государственной милиции. НКВД не был склонен принять его версию хотя бы потому, что отсутствовали ее доказательства» (с. 107).

Снайдер не знает, о чем говорит. У Сталина не было никакой «интерпретации». Приказ НКВД искать убийц среди зиновьевцев в Ленинграде он отдал только после того, как в ходе следствия раскрылась связь убийцы Леонида Николаева с подпольным движением зиновьевцев, о чем свидетельствуют записи в дневниках Николаева и его собственные показания.

Значительное число свидетельств по делу об убийстве Кирова сейчас доступно общественности. Большая их часть находится в открытом доступе уже более десяти лет. Все они подтверждают официальную позицию советского правительства 1930-х годов: Киров убит в результате заговора зиновьевской оппозиции, что Зиновьев и Каменев руководили убийством и что Троцкий и его последователи, по крайней мере, знали о готовящемся заговоре. Но очень немногие читатели Снайдера узнают об этом.

Книга автора об убийстве Кирова опубликована на английском и русском языках. Очень многие документальные доказательства — не только из бывших советских архивов, но из несоветских источников — свидетельствует о справедливости обвинений, выдвинутых на суде по делу об убийстве Кирова в декабре 1934 года, а также на первом, втором и третьем «показательных» московских процессах в августе 1936, январе 1937 и марте 1938 годов, а также на закрытом суде по «делу Тухачевского» в июне 1937 года^[79].

По утверждению Снайдера:

«Начиная с августа 1936 года Ежов во время публичных показательных процессов предъявлял бывшим политическим оппонентам Сталина фантастические обвинения» (с. 108).

Снайдер снова блефует. Он пишет о «фантастических обвинениях», желая запутать читателей и тем самым уклониться от обязанности ученого представить имеющиеся в его распоряжении доказательства.

В действительности очень многие свидетельства говорят об истинности обвинений, выдвинутых на Московских процессах в августе 1936, январе 1937 и марте 1938 годов. Как и другие писатели-антикоммунисты, Снайдер предпочитает сделать вид, будто таковых не существует вовсе. Возможно, он намеренно скрывает их и, таким образом, лжет; возможно, он о них вообще не знает, но тогда он не имеет права писать на историческую тему, с которой незнаком.

В обвинениях на Московских процессах нет ничего «фантастического». Так их назвал Лев Троцкий, который втайне действовал заодно с некоторыми из подсудимых, о чем ученым известно более 30 лет благодаря записям самого Троцкого, сохранившимся в Архивах Троцкого в Гарварде и в Гуверовском институте.

Такие слова, как «фантастический», ничего не говорят по существу — в нашем случае по существу обвинений против подсудимых московских процессов. Сказать, что «подсудимым предъявлены “фантастические обвинения”», на деле означает, что «обвинения мне представляются фантастическими»; аналогично тому сказать, что «фисташковое мороженое вкусное» по смыслу равнозначно «я думаю, что фисташковое мороженое вкусное». В каждом случае такие утверждения говорят нам что-то о самом говорящем. Но в них ничего не говорится о том, что произошло на самом деле.

Снайдер утверждает, что «старые большевики были запуганы и избиты и не делали ничего, лишь бормотали заученные фразы» (с. 108). И снова Снайдер, намеренно или нет, обманывает читателей. У него нет доказательств «избиения» подсудимых, потому что их нет и никогда не было. В 2003 году Стивен Коэн, крупнейший в мире специалист по Бухарину, писал, что последний определенно не подвергался пыткам. Нет доказательств истязаний и других подсудимых. Аналогично нет никаких свидетельств существования каких-либо «заранее написанных признаний» или некоего «сценария» будущего процесса.

Таким образом, Снайдер не просто лжет, но и «блефует». Возможно, кое-кто из читателей Снайдера подумает: «Такой профессор, как Снайдер, должен располагать данными, подтверждающими, что подсудимых “запугивали” и “избивали” и поэтому они давали ложные показания». Но ни Снайдер, ни кто бы то ни было не обладает такой информацией. Напротив, сейчас доступно множество материалов, показывающих, что во время Московских процессов подсудимые давали показания вполне добровольно. Что, конечно, не значит, что они всегда говорили правду, но когда они лгали, они лгали по собственной инициативе.

Снайдер пишет:

«Партийная газета “Правда” ясно указывала на связь между ними в заглавии от 22 августа 1936 года: “Троцкий — Зиновьев — Каменев — гестапо”. Могли ли эти трое большевиков, люди, построившие Советский Союз, действительно быть платными агентами капиталистических держав? Были ли трое коммунистов еврейского происхождения агентами тайной полиции нацистской Германии? Не были, но обвинениям серьезно поверили даже за пределами Советского Союза»³³ (с. 108).

Эта ложь — плод больного воображения. В показаниях на Московском процессе в августе 1936 года ни один из подсудимых не указывал на Зиновьева и Каменева как на «платных агентов капиталистических держав» или как на «агентов тайной полиции нацистской Германии», как делает Снайдер. В доказательство можно привести обширные выдержки из стенограммы процесса, которые доступны в интернете.

Показания свидетелей на Московских процессах в августе 1936 года подтверждают: Зиновьев, Каменев и их последователи поддерживали контакты с троцкистами, а те, в свою очередь, имели связь с Троцким, причем некоторые из них сотрудничали с германскими спецслужбами. Заявление, что московские процессы «сфабрикованы», стало негласной данью приличия, требованием этикета в определенных кругах ученых-антикоммунистов. Но доказательства фабрикации отсутствуют, наоборот, множество показаний самых значимых подсудимых на московских процессах подтверждает обратное.

Удивляет вера Снайдера, что с помощью простых логических манипуляций можно определить, были ли обвинения и показания подсудимых на Московских процессах августа 1936 года правдой или ложью. Перед нами — заблуждение, основанное на неверии, логическая ошибка вследствие «неверно заданного вопроса»: «Я не верю сказанному, поэтому это неправда». Но, как известно всем компетентным историкам, такой подход помогает вынести суждение о сам0 м говорящем, но не о предмете разговора.

Снайдер заявляет:

«Он [Сталин] считал испанское правительство слабым, так как оно не сумело найти и уничтожить достаточное количество шпионов и предателей..»[80] (с. 109).

Утверждение ошибочно. Ниже следует оценка источников, послуживших для него основой.

В книге Верта (p. 282) нет доказательств, подтверждающих заявление Снайдера. Верт ссылается только на презентацию конференции Олега Хлевнюка, где тот «показал», что причиной поражения Испанской республики стала неспособность ее руководства искоренить шпионов в своих рядах. Автору не удалось отыскать стенографическую запись выступлений на той конференции. В любом случае, Снайдер не читал ее материалы, иначе он бы сослался прямо на них. Таким образом, Снайдеру не ведомо, что в действительности говорил Хлевнюк, он лишь воспроизводит слова Верта.

Куромия в своей работе (p. 121) также приводит выдержки из работ Хлевнюка за 1995 и 1998 годы. Возможно, уже тогда Хлевнюк говорил то же самое, что написано в неопубликованной статье, на которую ссылается Верт. Вот выдержка из работы Куромия:

«Как убедительно показал Олег Хлевнюк, Гражданская война в Испании (за которой пристально наблюдал Сталин) показала ему, что “сама по себе ситуация в Испании, жесткие противоречия между различными политическими силами, включая разногласия между коммунистами и сторонниками Троцкого, убедили Сталина в необходимости ведения политики репрессий как средства укрепления способности СССР к защите”».

Часть приведенной выше цитаты, очевидно, принадлежит Хлевнюку. Однако даже Куромия не приводит доводов в поддержку точки зрения Хлевнюка.

Куромия продолжает (с. 121):

«С выводом советских войск из Испании в 1936 и 1937 годах стало ясно, что война характеризовалась “анархией, партизанскими, подрывными и саботажными [то есть диверсантскими] движениями, относительным стиранием границ между фронтом и тылом, предательствами”. Для Сталина события в Испании стали прямым доказательством совершенно очевидного существования внутренней угрозы».

Здесь отражена либо точка зрения Хлевнюка, с которой соглашается Куромия, либо собственное мнение Куромии. Так или иначе, но несколько важных фактов выпущено намеренно:

во время Московских процессов в январе 1937 года бывший троцкист Карл Радек призвал троцкистов в Испании прекратить подрывную деятельность;

в мае 1937 года анархистские и троцкистские формирования подняли восстание против республиканского правительства Барселоны, известное как Барселонский мятеж. Последний был начат в разгар войны, поэтому республиканское правительство и Советы расценили его как предательский удар ножом в спину;

• документы доказывают причастность нацистской Германии и франкистов к Барселонскому мятежу. То же самое можно сказать и о троцкистах вроде Андреса Нина и симпатизирующей Троцкому ПОУМ, которые тоже участвовали в восстании;

• подсудимые по делу Тухачевского дали показания, что при планировании восстания в СССР Троцкий сотрудничал с ними и немецким командованием;

• 4 июня 1937 года, в разгар дела Тухачевского, выступая на расширенном заседании Военного совета, Сталин заявил, что обвиняемые советские генералы стремились превратить Советский Союз во «вторую Испанию».

Куромия (с. 121–122) утверждает, что беспорядки в Испанской республике навели Сталина на мысль, что причиной тому стали подрывная деятельность и «тихий тыл».

Ни в одном из источников Снайдера, ни где-либо еще нет доказательств, будто Сталин считал необходимым, чтобы Испанская республика «нашла и уничтожила достаточное количество шпионов и предателей».

Очевидно, Снайдер это выдумал.

Снайдер утверждает:

«Восьмерых членов высшего командного состава армии в том же месяце судили на показательных процессах; около половины генералов Красной армии казнят в последующие месяцы»³⁷ (с. 110).

Перед нами невообразимо некомпетентная ложь даже на фоне других неправдивых заявлений Снайдера. Оксфордский словарь английского языка дает определение «показательного суда» как открытого общественного, народного суда. Но суд над восемью командирами по «делу Тухачевского» 11 июня 1937 года проходил за закрытыми дверями в обстановке строгой секретности.

Несмотря на существование стенограммы процесса, никто — даже российские ученые-антикоммунисты, которые пользуются доверием российского правительства, — ее не видел. Единственным, кому довелось познакомиться со стенограммой, стал полковник Виктор Алксниса в 1991 году. После прочтения протокола Алкснис, ранее полагавший, что командиров оклеветали, изменил свое мнение и пришел к выводу об их виновности. Это стало известно в 2001 году, когда Алкснис поделился своими впечатлениями от знакомства с материалами процесса в одном из интервью, опубликованных в России. Недавно он подтвердил свои слова в печати^[81].

Вдобавок письмо маршала Семена Буденного маршалу Ворошилову, а также заявление генерала НКВД Генриха Люшкова своим японским кураторам не оставляют тени сомнения в виновности Тухачевского и других осужденных с ним командиров. О чем Снайдер либо не знает, либо скрывает вышеприведенные факты от читателей.

Говоря о репрессиях среди военных, Снайдер ссылается на следующую работу:

Wieczerkiewicz P.P. Łańcuch śmierci. Czystka w Armii Czerwonej 1937–1939. Warszawa: Rytm, 2001. P. 296 (это фундаментальное исследование о репрессиях в рядах военных) (с. 111).

Рекомендованная Снайдером книга Павла Вечоркевича «Цепь смерти» не только не «фундаментальное исследование», а источник откровенно бесполезный. В ней отражены «научные знания» до 1991 года, главным образом заблуждения периода Хрущева и Горбачева. В книге не использованы широкодоступные свидетельства, опубликованные после распада СССР в 1991 году и особенно в последние десятилетия. На нее не ссылаются даже самые радикальные российские историки-антикоммунисты, которые занимаются делом Тухачевского^[82]. Что еще раз доказывает: Снайдер не изучал русскоязычные материалы и не знаком с историографией. И тем не менее он взялся писать о советской истории.

Снайдер утаивает от читателей один хорошо известный в Польше факт. Последние работы Павла Вечоркевича (он умер в 2009 году) носят настолько праворадикальный характер, что изложенные в них взгляды оказались неприемлемыми для самих польских националистов.

Восхищение Вечоркевичем гитлеровской Германией привело его к мысли объединить в своих фантазиях Польшу и Германию для нападения на СССР. Он верил в Гитлера и мечтал о том, чтобы польские руководители стояли бы вместе с Гитлером на Красной площади и принимали парад победы над СССР:

«Мы не хотели союза с Третьим рейхом, а завершили союзом со столь же преступным Советским Союзом. А что еще хуже, под его абсолютным доминированием.

Гитлер же никогда не относился к своим союзникам так, как Сталин к странам, завоеванным после Второй мировой войны. Он уважал их суверенитет и правосубъектность, требуя лишь определенных ограничений во внешней политике. Наша зависимость от Германии, следовательно, стала бы существенно меньшей, чем зависимость от СССР, в какую мы попали после войны. Нам можно было бы найти на стороне рейха почти такое же место, как Италия и, наверняка, лучшее, нежели Венгрия или Румыния. В итоге мы бы оказались в Москве, где Адольф Гитлер и Рыдз-Смиглы приняли бы парад победоносных польско-германских войск. Грустную ассоциацию, конечно, вызывает холокост. Но если хорошо задуматься, можно прийти к выводу, что быстрая победа Германии могла бы означать, что его вообще бы не случилось. Поскольку холокост стал в значительной мере следствием германских военных поражений».

Любимый историк Вечоркевича — британский неонацист, лжец и отрицатель холокоста Дэвид Ирвинг, которого сам Вечоркевич однажды охарактеризовал так:

«Он лучший и самый выдающийся эксперт по истории Второй мировой войны. Ученый, для которого главное значение имеют источники, а не точки зрения историографии, мнения коллег или шумиха в газетах. Человек, перед которым за его неограниченную добродетель по сбору, рассекречиванию и обнародованию ключевых документов Третьего рейха мы должны снять шляпу. Историк такого калибра имеет право писать и говорить обо всем»^[83].

Вечоркевич открыто заявляет о своем сожалении, что Польша не вступила в союз с нацистской Германией в период Второй мировой войны! В интервью, опубликованном в польской газете «Ведомости» 2 января 2006 года, Вечоркевич заявил:

«[Корреспондент] Талага: Началу войны предшествовало подписание пакта Молотова — Риббентропа. Что было бы, если бы Польша согласилась на требования Германии? Изначально Гитлер не хотел нападать на Польшу, и вторжение скорее явилось следствием стечения обстоятельств, нежели результатом многолетнего планирования. Могла ли Польша своей жесткой позицией спровоцировать советско-германское соглашение?

Вечоркевич: В моем понимании Бек совершил кардинальную ошибку, он просмотрел советский фактор. Он идеально разыграл политическую карту, но не взял в расчет Советский Союз. Что было бы, если мы пошли против Советского Союза вместе с Гитлером? Польша наряду с Германией и Италией стала бы одним из творцов объединенной Европы со столицей в Берлине и с немецким языком в качестве государственного»^[84].

Снайдер продолжает:

«Немцы не рассчитывали на помощь советского населения в будущей войне. В этом отношении сталинский сценарий угрозы (объединение иностранных врагов с внутренними оппонентами) был довольно ошибочным. Поэтому еще больший террор, развязанный Сталиным против собственного населения в 1937 и 1938 годах, был абсолютно бесполезным и на самом деле контрпродуктивным» (с. 114).

Все это неправда. С конца 1980-х годов из несоветских источников историкам стало известно, что Гитлер, несомненно, ожидал совершения в СССР военного переворота и установления прогерманской военной диктатуры^[85]. Затем с конца 1990-х годов выяснилось: военные заговоры действительно существовали и координировались подпольным блоком «троцкистов и правых». Дополнительные свидетельства привел в своей работе профессор Элвин Кукс^[86]. И наконец, еще больше доказательств в пользу существования заговоров появилось в наши дни.

Все указанные сведения совпадают с большим по объему числом данных из рассекреченных советских архивов^[87]. Что наилучшим образом подтверждают связи Тухачевского с Германией; ранее о получении историками такого количества доказательств можно было только мечтать. Снайдер либо игнорирует указанный факт (доказательство некомпетентности), либо знает о нем, но ничего не сообщает своим читателям (доказательство нечестности).

Как и на Московских процессах, в деле Тухачевского признание связей с немцами основано на показаниях подсудимых. В 1939 году Николай Ежов, начальник НКВД в период так называемого «большого террора», признал: при помощи массовых убийств заговорщики пытались настроить многих советских граждан против советского правительства, чтобы те в случае внешней агрессии либо подняли восстание, либо не стали оказывать сопротивление врагу. Нет доказательств, что данные признания сфабрикованы или даны под принуждением. И конечно, Снайдер подобных свидетельств никогда не видел. Если бы видел, он бы их процитировал^[88]. Таким образом, утверждение Снайдера — снова просто «блеф».

Снайдер заявляет, что такого класса, как «кулаки», не было и что Советы выдумали их:

«Как социальный класс “кулак” (зажиточный крестьянин) никогда на самом деле не существовал, этот термин был скорее советским определением, которое обрело политическую самостоятельность» (с. 114–115).

Перед нами либо некомпетентность, либо преднамеренный обман. Термин «кулак» существовал в России задолго до Октябрьской революции или до появления марксизма в России. «Кулаками» называли тех крестьян, которые нанимали батраков, чтобы те обрабатывали их земли.

Ниже приводятся цитаты, почерпнутые у трех зарубежных авторов, которые описывали кулаков и их роль в крестьянском обществе.

Английский писатель Эмиль Джозеф Диллон в книге «Закат России» (1918):

«Таких людей обычно называли “кулаками”, что символизировало их крайнее безразличие к состраданию или к правде. И из всех извергов рода человеческого, с которыми мне довелось когда-либо встретиться в моих путешествиях, не могу припомнить никого более зловредного и одиозного, чем русский кулак»^[89].

Другие дореволюционные описания кулаков:

«Огромное преимущество кулаков перед бесчисленным множеством их соперников в деле наживы на своих крестьянах кроется в их положении — обычно очень влиятельном в деревенской общине. Это часто позволяло им использовать в личных целях большую политическую власть, какую самоуправляющийся мир имел над каждым членом общины в отдельности. Отличительная характеристика этого класса очень непроста. Это твердая, непоколебимая жестокость совершенно необразованных людей, сумевших вырваться из нищеты к богатству и считающих процесс зарабатывания денег любым способом делом, которому должно посвятить себя разумное существо»^[90].

«С другой стороны, возникает “кулак” — прозвище, придуманное для обозначения тех бывших крепостных или простых крестьян, которые, воспользовавшись неблагоприятными условиями жизни своих общинников, превратили их одного за другим в своих должников, затем в батраков, присвоив себе наделы обнищавших [людей].

Кулак — очень интересная фигура в сельской России… Несомненно, методы, которыми эти ростовщики и угнетатели закабаляли более слабых крестьян, были далеко не честными. Видное положение, какое они занимают сейчас, заработано ими за последние 20–30 лет. В русской литературе их назвали «мироедами» и наделяли всеми дьявольскими качествами. Они — естественный продукт порочной системы.»^[91] Вывод. Существование «кулаков» задокументировано еще в досоветский период.

Заявление Снайдера о том, что «термин был скорее советским определением», — либо невежество, либо ложь.

Снайдер утверждает:

«В телеграмме под названием “Об антисоветских элементах” Сталин и Политбюро изложили 2 июля 1937 года общие инструкции для массовых репрессий в каждом регионе Советского Союза. Советское руководство считало “кулаков” ответственными за недавно прокатившиеся волны саботажа и преступности, то есть фактически за все то плохое, что происходило в Советском Союзе. Политбюро приказало офицерам областных НКВД регистрировать всех “кулаков”, проживающих на их территории, и рекомендовало квоты на казни и депортации. Большинство региональных офицеров НКВД просили разрешить им добавить в список представителей различных “антисоветских элементов”» (с. 117).

«Квоты на убийства и заключения официально назывались “лимитами”, хотя все причастные знали, что их нужно превысить. Офицеры местных НКВД должны были объяснять, почему не могут выполнить “лимиты”, а их поощряли перевыполнять их. Ни один офицер НКВД не хотел продемонстрировать недостаточное “усердие”, имея дело с “контрреволюцией”, тем более что ежовский принцип гласил: “Лучше сделать слишком много, чем недостаточно”» (с. 118).

Представленное выше описание «ежовщины» — периода, который антикоммунисты окрестили «большим террором», — абсолютно некорректно. Текст решения Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских элементах» доступен в интернете, в том числе в виде фотокопии^[92]. Опубликован он и в известном сборнике документов «Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938».

«Строго секретно

Всесоюзная Коммунистическая

Партия (большевиков)

Центральный Комитет

№ П51/94

3 июля 1937 года.

Тов. Ежову,

Секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий.

Выписка из протокола № 51 заседания Политбюро ЦК ВКП(б)

Решение от 2.VII.37 г.

№ 94. Об антисоветских элементах.

Послать секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следующую телеграмму:

“Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых областях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке”.

Секретарь ЦК, И. Сталин»^[93].

Перед нами не просто «общие инструкции для массовых репрессий», а директива по противодействию антиправительственному повстанчеству. Этот и другие документы из того же сборника показывают: советское руководство не ошибалось, когда говорило о начале серьезного кризиса.

Разоблачение заговора в высшем командном составе Красной армии и продолжавшееся раскрытие заговоров в низшем и среднем звене партийного руководства показали, что планы (возможно, что их было несколько) свержения правительства и руководства партии при поддержке Германии и Японии активно приводились в жизнь.

В своем недавнем исследовании «Практический сталинизм» советолог Дж. Арч Гетти отмечает:

«Сталин и его приближенные, похоже, верили, что крупномасштабный заговор готовился, чтобы их низвергнуть»^[94].

Гетти отмечает, что Молотов и Каганович продолжали так думать многие десятилетия спустя^[95]. Сегодня мы располагаем доказательствами, что заговоры действительно существовали. Детали некоторых из них раскрыты подсудимыми по делу Тухачевского. Доказательства не просто существования, но и связи военных заговорщиков с тайными планами «правых» при участии Николая Бухарина и Алексея Рыкова, осужденных на третьем московском процессе (март 1938 года), стали известны благодаря показаниям Генриха Люшкова, комиссара госбезопасности 3-го ранга, передавшего эти сведения японцам после своей измены и бегства из СССР в 1938 году^[96].

Чего Сталин и партийные лидеры не знали, так это о причастности к заговору стоявшего во главе НКВД Николая Ежова. Совместно с другими партийными руководителями и своими подчиненными Ежов поставил перед собой цель уничтожить как можно больше советских граждан, чтобы вызвать недовольство населения советской системой, и тем оказать максимальную поддержку заговорщиков при нападении Германии и Японии.

Снайдер лжет про «квоты на убийства»; таковых не было, как он позднее и сам признается. Напротив, все документы показывают, что центр, то есть Сталин и высшее руководство, настаивал на наложении ограничений на количество казней и арестов в пределах назначенных лимитов. Снайдер лжет, когда равнодушно уверяет, будто «все причастные знали»: дескать, «лимиты» на самом деле означали «квоты». Как и другие писатели-антикоммунисты, Снайдер хотел бы доказать, что «квоты» на казни назначались Сталиным. Но Снайдер заходит слишком далеко, намекая о наличи у него таких доказательств. Он именно намекает, иначе как бы ему стало известно, что «все причастные знали»?

Гетти проясняет ситуацию:

«Приказ № 447 устанавливал лимиты, а не квоты; максимальные значения, а не минимальные»^[97].

Как отмечает Гетти, Сталин не мог и помыслить, что указанные цифры могут быть превышены^[98]. Касательно вопроса о лимитах-квотах Гетти добавляет:

«Одна из загадок [Советской истории. — Г.Ф.]: как случилось, что “лимиты” обычно переводится как “квоты”»^[99].

Гетти приводит в пример Олега Хлевнюка, исследователя, чьи антикоммунистические взгляды и отсутствие объективности сводят его ученость «к нулю». То же самое относится и к Снайдеру. Максимум отличается от минимума. Такие идеологические антикоммунисты, как Хлевнюк и Снайдер, хотели убедить своих читателей, что Сталин требовал больше, а не меньше казней, поэтому они так пишут. Снайдер вновь выдает желаемое за действительное, когда отмечает:

«Поскольку времени на выполнение квоты было мало, офицеры часто просто избивали заключенных, пока те не признавали свою вину. Сталин разрешил так делать 21 июля 1937 года» (с. 119).

То, что Ежов и его пособники выбивали из заключенных ложные признания, — правда. Некоторые из подручных Ежова признались в применении пыток или в том, что видели, как другие сотрудники НКВД били заключенных. Последнее стало известно, поскольку такие случаи задокументированы. Когда Лаврентий Берия сменил Ежова на посту комиссара НКВД, последний попал под следствие, вместе с сообщниками был осужден и понес заслуженное наказание за совершенные преступления.

Но утверждение, что Сталин «разрешил» избиения, — ложь. Ни Снайдер, ни кто другой не видел санкции от 21 июля 1937 года или от иной даты. Если бы такой документ существовал, он был бы давно опубликован, так как именно его пытаются упорно отыскать многие антикоммунистические авторы. Нет нужды повторять: Снайдер и здесь не приводит источника для своего заявления. Увы, немногие из его читателей узнают правду.

Страницы 119–121 своей книги Снайдер посвящает массовым убийствам. Но не всем из его данных можно верить, поскольку многие из вторичных источников почерпнуты у историков, которым, как и самому Снайдеру, не хватает объективности и которые так же, как и он, склонны делать ничем не подкрепленные заявления. Ежов и его люди действительно расстреляли сотни тысяч советских граждан. Но дело в том, что совершенные Ежовым массовые убийства выполнялись как часть задуманного и осуществленного им антиправительственного заговора.

Снайдер утверждает, что НКВД обосновывал «преследование» поляков так:

«В одной из стенограмм офицеры НКВД говорили: “Если поляк — то всегда «кулак»”»^[100].

Ссылка на Гурьянова — ложная. Такого параграфа в его работе нет. Выражение «если поляк — то всегда “кулак”» употреблялось в СССР в то время, очевидно, в среде русских крестьян, и, возможно, чаще всего на Украине и в Белоруссии^[101]. Сколь бы жестоким оно ни казалось, смысл его очевиден. Поляки на Западной Украине и в Западной Белоруссии — это «осадники», империалистические «колонизаторы» и, следовательно, эксплуататоры-землевладельцы.

В третьей главе «Кровавых земель» Снайдер обращается к вопросу «ежовщины» 1937–1938 годов и в особенности к «польской операции» — массовому убийству Н.И. Ежовым советских граждан польского происхождения. Кроме того, Снайдер пишет об операциях НКВД против польских шпионов и о «Польской военной организации».

Заявления Снайдера полностью ошибочны. Последнее отчасти вызвано нарочитым искажением и утаиванием им фактов. В остальном это, без сомнений, следствие невежества Снайдера в советской истории. Ясно, что он никогда не проводил серьезных исследований такой важной темы, как массовые незаконные аресты и казни, — «ежовщины».

История «ежовщины» во всей ее полноте выходит за рамки нашей книги. Здесь можно лишь отметить, что все доступные на сегодня свидетельства подтверждают, что массовые казни, в особенности «национальные операции» против лиц различных национальностей, были частью заговорщического плана Николая Ежова: довести до максимума недовольство населения советской системой и тем самым стимулировать массовые беспорядки в момент нападения на СССР какой-нибудь враждебной державы, такой как Германия или Япония^[102].

Соответствующая глава «Кровавых земель» представляет достаточный интерес, чтобы разобрать довольно значительную ее часть. Ниже будут более подробно обсуждены некоторые аспекты «ежовщины» и приведены некоторые из примеров фальсификаций в опубликованных Снайдером статьях.

Снайдер утверждает:

«Представителей национальных меньшинств “нужно поставить на колени и застрелить, как бешеных собак”. Эти слова, отражающие дух национальных операций сталинского “большого террора”, принадлежат не офицеру СС, а одному из лидеров Коммунистической партии»^[103] (Выделено мной. — Г.Ф.) (с. 127).

Фраза из процитированного отрывка, заключенная в кавычки, на самом деле почерпнута Снайдером из книги Янсена и Петрова. Там говорится:

«По словам первого секретаря Красноярского крайкома Соболева: “Довольно играть в интернационализм, надо бить всех этих поляков, корейцев, латышей, немцев и т. д., все это продажные нации, подлежащие истреблению. Всех националов надо ловить, ставить на колени и истреблять как бешеных собак”. Это могло быть чрезмерной резкостью, но (после падения Ежова) в том его обвинила парторганизация органов госбезопасности Красноярского края: “Давая такие указания, Соболев клеветал на ЦК ВКП(б) и тов. Сталина, говоря, что он такие указания имеет от ЦК ВКП(б) и лично от тов. Сталина”»⁶⁰ (Выделено мной. — Г.Ф.).

В переработанном и обновленном русскоязычном издании 2007 года пересказана похожая история^[104]. Но фраза «это могло быть чрезмерной резкостью» из более поздней русскоязычной книги оказалась выкинутой. Такая купюра, несомненно, сделана с намерением придать пассажу больший антикоммунистический привкус. Петров — одна из ключевых фигур откровенно антикоммунистической организации «Мемориал», и его тенденциозным, полным хулы публикациям доверять нельзя.

Снайдер вновь вводит читателей в заблуждение. Он заявляет, что закавыченная им фраза будто бы «отражает дух национальных операций сталинского “большого террора”». Однако цитата, на которую он сослался, говорит в точности об обратном, ибо само такое указание расценивалось как «клеветническое» (см. выше).

Янсен и Петров сообщают нам, что обвинение против Соболева было выдвинуто потому, что начались аресты, следствие и судебное преследование Ежова и его приспешников (сноска в их книге относится к архивноследственному делу Ежова). В действительности же о сам0 м том заявлении мы узнаем благодаря следственным действиям — Соболеву его приписывали обвинители из НКВД, «люди Берии», которые начали расследовать случаи массового нарушения законности Ежовым и его приспешниками. Следователи и сам Берия действовали, конечно, по приказу Сталина и советского руководства.

Янсен и Петров (и тот, и другой — авторы пещерноантикоммунистической и антисталинской направленности) признают, что заявление госбезопасности о словах Соболева «могло быть чрезмерной резкостью». Но Снайдер умалчивает об этом. Как и о том, что «большого террора Сталина» никогда не существовало. Все обстояло по-другому: развязал террор Ежов. Он и сотня его подручных оказались под следствием, были привлечены к судебной ответственности, а многие из них казнены, поскольку убийства, которые они совершили, не были санкционированы Сталиным, советской властью или правительством. Далее в этой главе мы приведем несколько относящихся к делу доказательств.

Второй источник, который процитирован Снайдером (Baberowski. Terror, p. 198), тоже извращает факты вопиющим образом. Так, Баберовски утверждает, будто Ежов заявлял: «Поляки должны быть полностью уничтожены». Ссылается же Баберовский здесь на два источника:

• Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М.: Терра, 1998. С. 208;

• Петров Никита, Янсен Марк. «Сталинский питомец» — Николай Ежов. М.: РОССПЭН, 2008. С. 98.

Тот, кому придет в голову проверить эти источники, обнаружит, что «цитата», приписываемая Ежову, — «изобретение» самого Баберовски, то есть фальшивка. Ни Сувениров, ни Янсен с Петровым документально ничего такого не подтверждают. Не стоило удивляться, если бы Ежов и впрямь говорил когда-либо что-то такое или что-то близкое по смыслу, поскольку здесь нет расхождений с целями его заговора. Но Баберовски не утверждает, что «было бы логично» услышать нечто подобное от Ежова, — вместо этого он пишет, что Ежов так действительно говорил. Следовательно, он просто лжет.

Баберовски часто прибегает к такого рода фальсификациям. Несколько лет назад автор этих строк написал статью о другом примере его нечестности^[105]. Снайдер тоже несет ответственность за ложь Баберовски. Ведь обязанность историка — проверять все используемые им факты и цитаты, как мы поступаем с книгой самого Снайдера. Здесь же мы имеем дело с недобросовестным цитированием — со ссылкой на материалы, однажды уже использованные Снайдером. Сноска на Янсена и Петрова указывает на тот же фрагмент, который вопиюще нечестно процитирован Снайдером.

Сувениров на с. 208 книги «Трагедия РККА 1937–1938» приводит выдержки из допросов Ежова и его приспешников бериевскими следователями, иначе говоря, из материалов по расследованию Л.П. Берией незаконных массовых казней, начатому по инициативе Политбюро и, конечно, Сталина.

И Снайдер, и все источники, на которые он в данном случае ссылается, укрывают от нас главное: все процитированные им свидетельства получены в ходе суда и следствия по обвинению Ежова и его подручных в массовых незаконных репрессиях. Снайдер, Янсен и Петров, Баберовски, Сувениров — все эти авторы умышленно создают впечатление, будто в них и заключалась официальная советская политика, санкционированная Сталиным и Политбюро, тогда как в действительности дело обстояло наоборот.

«Польская операция» стала частью ежовской кампании массовых убийств. Снайдер серьезно искажает все, что с ней связано. Он пишет:

«Сталин был пионером в области национальных массовых уничтожений, а поляки — жертвой, преобладающей среди всех других советских национальных групп» (с. 127).

Это ложь; вина за массовые национальные репрессии лежит на Ежове. Снайдер продолжает:

«На польское нацменьшинство, как и на “кулаков”, возложили ответственность за провал коллективизации. Объяснение было придумано во время самого голода 1933 года, а затем использовано во время “большого террора” 1937 и 1938 годов. В 1933 году руководитель Украинского НКВД, Всеволод Балицкий, объяснял массовый голод провокацией шпионской сети, которую он назвал “Польской военной организацией”. По словам Балицкого, эта Польская военная организация внедрилась в украинскую ветвь Коммунистической партии и поддерживала украинских и польских националистов, которые срывали сбор урожая, а затем использовали тела умерших от голода украинских крестьян в целях антисоветской пропаганды. Этим якобы было вдохновлено создание националистической Украинской военной организации — двойника, выполнявшего такую же подрывную деятельность и разделявшего с поляками ответственность за голод»^[106] (с. 128).

Снайдер ошибается. В первой главе показано: Балицкий^[107] не «объяснял массовый голод провокацией шпионской сети» польской военной разведки или другой подобной организации — и, конечно, Снайдер не приводит ни одного источника, где это утверждается.

Снайдер ссылается на шестую главу своей книги «Зарисовки секретной войны: миссия польского артиста по освобождению Советской Украины». Однако в этой работе Снайдер документально доказывает тот факт, что польский шпионаж в 1930-х годах в Советском Союзе действительно существовал!^[108] В «Зарисовках», но не в «Кровавых землях» Снайдер признает: в 1930-х годах польские шпионы активно действовали на территории СССР — герой его книги Генрик Юзевский руководил некоторыми из них, причем кое-кто из его подопечных принадлежал к активистам Коммунистической партии Польши. Например, он пишет:

«Эти и аналогичные источники, такие как записи отделов контрразведки полевого командования Польской армии, теперь можно прочитать в новом свете. Они намекают на уровень польского проникновения в Советский Союз в конце 1920-х и начале 1930-х годов и на политические интриги, которые лежали за переходами границы, саботажем и поддержкой местных националистов» (Sketches, XVIII).

«В Волынском эксперименте Юзевского объединились эти две цели, поддержка украинской культуры в Польше и одновременно осуществление функций базы шпионских операций внутри Советского Союза» (XXI).

«К 1932 году работа львовской команды принесла ощутимые результаты. В марте она могла похвастаться 61 действующим агентом и операциями в ГПУ в Проскурове^[109], Ямполе, Шепетовке и Каменце-Подольском, на флоте Днестра и в гарнизонах Красной армии в Киеве и в Харькове» (Выделено мной. — Г.Ф.) (с. 89).

Из «Зарисовок» Снайдера таких цитат можно привести намного больше.

В одном из признаний Витольда Вандурского, доступном ныне исследователям и цитируемом Снайдером в «Зарисовках» (но не в «Кровавых землях»), говорится о связях с польскими коммунистами, работающими в СССР:

«В ходе моих контактов с этими людьми я понял, что имею дело с теми, кто ведет двойную игру: с одной стороны, они занимают высокие должности в партии, с другой — они верные сторонники Пилсудского.

Вандурский поведал, как он разрывался на части между своим польским национализмом и стремлением к социальной реформе, приведшим его в коммунистическую партию (из-за чего он несколько раз подвергался в Польше аресту). Ввиду тесных отношений с польскими националистами его в итоге вовлекли в подрывную деятельность в СССР.

Что касается Гранта, после разговоров и взаимодействия с ним у меня не осталось даже тени сомнения в его приверженности убеждениям «пеовяка» (члена ПОВ), и он вовлек меня в ряды ПОВ для дальнейшей работы внутри СССР.

Так что по прибытии в 1929 году в СССР я уже был основательно, хотя и неформально, членом ПОВ».

Процитированные фрагменты показывают: Снайдер превосходно осведомлен о том, что польский шпионаж был реальной угрозой для СССР того времени. Но он утаивает столь важную информацию от читателей и притворяется, будто такой угрозы не существовало (см. ниже).

Снайдер ничем не доказывает утверждение, что возникновение массового голода Балицкий связывал с «провокацией шпионской сети». Последнее, по-видимому, мошенническая выдумка самого Снайдера.

Важнейшая из фальсификаций Снайдера в анализируемой части его книги — утверждение, что ПОВ перестала существовать и, таким образом, сведения о ней сфабрикованы НКВД. Он заявляет:

«Это была вдохновленная историческими фактами выдумка. Польской военной организации в 1930-х годах не существовало — ни на Советской Украине, ни где-либо еще. Она действительно существовала, но во время большевистско-польской войны 1919–1920 годов как разведгруппа Польской армии. Польская военная организация была раскрыта “чека” и прекратила свое существование в 1921 году. Балицкий знал историю, поскольку сам принимал участие в раскрытии и уничтожении Польской военной организации» (с. 128).

Перед нами особенно дикий вымысел Снайдера, поскольку многие источники, в том числе некоторые из тех, что процитированы им в его же «Зарисовках», документально доказывают: ПОВ отнюдь не прекратил своего существования. Что и будет показано чуть ниже.

Далее Снайдер заявляет, что в 1930-х годах польский шпионаж в СССР «эффективностью не отличался»:

«В 1930-х годах польские шпионы не играли никакой политической роли на Советской Украине. У них не хватало возможностей играть такую роль даже в 1930 и 1931 годах, когда СССР был особенно уязвим и когда поляки все еще могли засылать агентов за границу. У них не было намерения вмешиваться после советско-польского договора о ненападении, подписанного в январе 1932 года. После “голодомора” они растеряли остатки уверенности относительно собственной способности понять советскую систему, а тем более — изменить ее. Польских шпионов шокировал наступивший массовый голод, и они не могли определиться с ответными действиями. Именно потому, что реальной угрозы от Польши в 1933 году не исходило, Балицкий мог манипулировать символом польского шпионажа по своему усмотрению. Это было проявлением типичного сталинизма: всегда было легче использовать гипотетические действия несуществующей “организации”»^[110] (с. 128).

Заявление Снайдера, что «польской военной организации в 1930-х годах не существовало», равно как и его слова о «вдохновленной историческими фактами выдумке», не соответствует действительности. ПОВ не только не прекратила своего существования в 1930-х годах; не исчезла она и в 1940-х годах во время германской оккупации. В 1942 году германская разведка признала ПОВ крупнейшей сохраняющейся польской угрозой на территории, оккупированной нацистами Литвы:

«Из отчета оперативной группы А полиции безопасности о положении в Прибалтике, Белоруссии, Ленинградской области, за период с 16 октября 1941 года по 31 января 1942 год.

3. Литва.

Из польских тайных организаций, действовавших еще в советское время, сегодня доказано существование следующих:

1. ПОВ — Польска организация войскова;

2. Млода польска — Молодая Польша;

3. ЦВП — Связь вольных поляков;

4. Блок сражающейся Польши.

Эти организации в большинстве своем возглавляются бывшими офицерами. Однако и польские священнослужители широко представлены в их руководстве. Главной организацией является ПОВ. Она обучает свои подразделения военному делу и готовит их к партизанской войне.»^[111]

Чудовищно лживое заявление, что с начала 1920-х годов ПОВ будто бы прекратила свое существование, можно, думаю, объяснить, если предположить, что Снайдер считал: а) читатели слишком невежественны в истории того периода и не способны разобраться, сколь некомпетентно (если не бесчестно) в действительности его заявление; б) исследователи, которым следовало бы знать правду, отравлены антикоммунизмом и не способны к разоблачению такого рода фальшивок.

В сноске Снайдер дает ссылку на свою книгу «Зарисовки секретной войны», где пишет о начале дела ПОВ, очевидно, в соответствии с тем, как его описывают вторичные источники. Но Снайдер не представляет никаких доказательств, что в 1921 году ПОВ прекратила свое существование и стала «вдохновленной историческими фактами выдумкой» и так далее, что «реальной угрозы от Польши не исходило».

Фактически же такого рода доказательств не может быть в принципе. Страна, располагающая развитой военно-разведывательной сетью за своими пределами, безусловно, будет отрицать существование партизанской собственной организации на территории других государств. Поэтому никакие официальные опровержения на этот счет нельзя считать заслуживающими внимания доказательствами. Но Снайдер даже не считает нужным привести хоть какое-нибудь официальное польское опровержение существования ПОВ!

Источник, который он цитирует, — Стронский (Represje, s. 210) — утверждает, что польскую компартию раздирали внутренние дрязги и расколы. В 1929 году политбюро партии назначило главой «комиссии по безопасности» Виктора Житловского, польского эмигранта в СССР и «служащего ГПУ». В 1934 году Житловский объявил об обнаружении ячейки ПОВ в верхах польской партии. Никаких доказательств несправедливости этих обвинений Стронский не приводит.

Доступные сегодня свидетельства дают веские основания, наоборот, считать их истинными. Множество данных говорит о существовании и деятельности ПОВ.

Снайдер далее пишет:

«Как утверждал Балицкий летом 1933 года, Польская военная организация протащила в Советский Союз несчетное число агентов разведки, которые представлялись коммунистами, бежавшими из родной Польши от преследований. Коммунизм в Польше был маргинальным и нелегальным, а польские коммунисты считали Советский Союз своим естественным прибежищем. Хотя польская военная разведка, несомненно, пыталась вербовать польских коммунистов, большинство польских левых, приехавших в Советский Союз, были просто политическими беженцами. Аресты польских политиммигрантов в Советском Союзе начались в июле 1933 года. Польского коммуниста и драматурга Витольда Вандурского посадили в тюрьму в августе 1933 года и вынудили признаться, что он был членом Польской военной организации. После того как связь между польским коммунизмом и польским шпионажем была задокументирована в протоколах допросов, было арестовано еще больше польских коммунистов в СССР. Один из них, Ежи Сохацки, оставил записку, написанную собственной кровью, прежде чем сброситься со здания московской тюрьмы в 1933 году: “Я верен партии до конца”»^[112] (с. 128–129).

Стронский лишь вкратце описывает подпольную организацию ПОВ, особенно на Украине, раскрытую по неподтвержденным данным НКВД, а также ее контакты с украинскими националистами. Стронский не утверждает, что эта тайная организация — плод фантазий «органов», что ПОВ не существовала и т. п.

Работа Кещинского опубликована в 1989 году. Она представляет собой перечень известных сведений — или просто догадок, появившихся в силу скудости исторических источников — касательно судеб членов Центрального комитета Коммунистической партии Польши. Тогда, в 1989 году, никакие из доступных сегодня архивных материалов и документов не были преданы гласности. За исключением некоторых биографических сведений, статью Кещинского следует расценить как устаревшую и бесполезную. О чем Снайдеру следовало бы знать.

О Сохацком теперь известно много больше. Но подробнее о нем будет сказано ниже. Что касается Марси Шор, в книге «Икра и пепел» она без доказательств выдвигает допущение о невиновности Вандурского. Но такое предположение недопустимо: ученый обязан во всех своих утверждениях опираться на доказательства. Более того, множество других исторических свидетельств связано с именем Вандурского. Опубликована одна из стенограмм с его показаниями^[113]. Имя Вандурского называли и другие лица, которые под следствием признались в шпионаже в пользу Польши^[114].

В своих более ранних «Зарисовках» Снайдер приводит рассекреченные ранее показания Витольда Вандурского, где тот утверждает, что действительно был завербован в ПОВ:

«Таким образом, в 1929 году я уехал в СССР, будучи подготовленным к практической работе с ПОВ, хотя Братковский, Ворблевский и Воеводский не использовали этого термина в своих разговорах со мной»^[115].

Снайдер вводит своих читателей в заблуждение, когда пишет о «польском коммунисте Ежи Сохацком», но опускает свидетельские показания о том, что последний в действительности был польским шпионом. В «Зарисовках» Снайдер пишет:

«В ноябре 1933 года польский офицер в Киеве в рапорте своему начальнику высказал предположение, что арестованный тем летом коммунист Ежи Чешейко-Сохацкий работал на польскую разведку» (с. 123).

Снайдер далее замечает:

«Стоит, наверное, упомянуть, что информация Второго отдела по Яну Белевскому, представителю партии Польши в Коммунистическом интернационале, была значительно более точной» (с. 123).

Снайдер знает, но утаивает от читателей, что в очень обстоятельных признательных показаниях Вандурского Сохацкий назван руководителем ПОВ в СССР. Например:

«На протяжении всего периода наших контактов Грант осторожно и шаг за шагом готовил меня к работе на ПОВ, что закончилось тем, что я оказался вовлеченным в деятельность этой организации. Грант был одним из тех, кто был особенно близок к Братковскому (то есть Сохацкому) и сообщил ему, что я вовлечен в ПОВ. Мне это стало ясно после нескольких встреч с Братковским, в ходе которых неявно подчеркивалось, что он доволен договоренностью между мною и Грантом» (с. 508).

В недавно опубликованном сборнике документов «Дело ПОВ на Украине 1920–1938 годов»^[116] один из арестованных называет Сохацкого среди руководителей московского подразделения ПОВ наряду с Вандурским и другими.

«Руководящий центр “Польской военной организации” на территории СССР находился в Москве (ранее он находился в Киеве, затем в Минске). В его состав входили:

СОХАЦКИЙ-БРАТКОВСКИЙ — б[ывший] секретарь ППС, агент 2-го отдела Польглавштаба, непосредственно был связан с начальником 2-го отделения военной контрразведки ВОЕВУДСКИМ, зав[едующим] пол[ьским] сектором в Институте Маркса-Энгельса-Ленина.

ВАНДУРСКИЙ — б[ывший] член КПП, писатель, б[ывший] директор поль[ского] театра в Киеве, и др.» (с. 197).

Имя Сохацкого фигурирует во многих протоколах допросов^[117]. В одном из них Вандурский назвал Сохацкого (с. 503). В материалах, опубликованных в 2010 году, наряду со многими другими лицами и Сохацкий, и Вандурский упомянуты в стенограммах допросов обвиняемых по делу о деятельности ПОВ в 1933 году^[118].

Неизбежный вывод из всех этих показаний: Сохацкий действительно руководил польским шпионажем в пользу военной разведки. Во всех документах единообразно используется русское сокращение «ПВО» — «Польская военная организация». Было ли «ПВО» официальным названием ПОВ, значения, кажется, не имеет.

Что касается заявления Снайдера о том, будто Польская военная организация прекратила свое существование в 1921 году, в признательных показаниях Вандурского (цитированных выше) читаем следующее:

«Но даже после второго ареста Скажиньский не был разоблачен и отправился в Польшу, где в 1922 году я случайно встретил его в Варшаве в одном из кафе. Он был рад нашей встрече и горячо рассказывал мне о работе в рядах ПОВ на Советской Украине».

Опубликованные протоколы допросов и доступные в наше время доклады НКВД содержат многократные ссылки на ПОВ как на организацию, не прекращавшую своего существования. Насколько вероятно, что все они «фальсифицированы» или подделаны каким-то иным способом? Как в случае с любым историческим документом, просто допускать такую фальсификацию, как поступает Снайдер, совершенно недостаточно — все подобные декларации необходимо, как минимум, подкреплять доказательствами. Нелегальная военная разведка — шпионская организация — вероятнее всего, будет стремиться сохранять в тайне и оспаривать свое существование. Поэтому утверждения, будто ПОВ ушла в небытие, как делает Снайдер, совершенно безосновательны.

В своей работе о Коминтерне 1930-х годов^[119] Уильям Чейз опубликовал доклад Яна Белевского в адрес Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) об опасности внедрения агентов польской разведки в ряды Коммунистической партии Польши.

«4 сентября Белевский написал “совершенно секретный” документ, озаглавленный “По вопросу кризиса руководства Коммунистической партии Польши”, в котором он обратил внимание на опасности со стороны фашистов, реакционеров и их агентов, в особенности троцкистов. В свете предполагаемых опасностей он утверждал, что уничтожение этих контрреволюционных элементов силами “НКВД под руководством товарища Ежова — это необходимый акт самозащиты”. По Белевскому, арестованные руководители КПП проводили эмиграционную политику, предназначавшуюся для внедрения агентов Польской военной организации в СССР. Перечислив восходящие еще к 1919 году ошибки и осудив за них партийное руководство и беспрерывный отказ последних от поддержки дела рабочих, он рекомендовал, чтобы “здоровые элементы” провели полную реорганизацию партии и ее руководства и усилили ее связь с массами».

Чейз выражает скептицизм по поводу обвинений, изложенных в докладе Белевского, и высказывается в пользу необоснованности его ареста, последовавшего всего через неделю.

«Настолько же фантастическим, каким кажется это конспирологическое объяснение, стало то самое представление, в соответствии с которым ежовское НКВД заводило дела на нынешних и прошлых руководителей КПП, включая Белевского, который был взят под стражу через неделю после написания своего доклада. Представление НКВД вылилось в решение ИККИ» (с. 264).

Очевидно, что подозрения НКВД в отношении Белевского оказались справедливыми. И Белевский состоял в ИККИ (Исполнительном комитете Коммунистического интернационала), высшем органе Коминтерна. Что свидетельствует о польском шпионаже на высочайшем уровне. Чейз публикует заметки генерального секретаря Коминтерна Георгия Димитрова о показаниях Юлиана Ленского, другого члена польской компартии высокого ранга, по поводу следствия в Коммунистической партии Польши (с. 266–273). Наряду со многими другими лицами Белевский назван польским шпионом:

«[Мы] также согласились использовать Циховского, Белевского, Реденса [Мечислава Бернштейна] и Максимовского. Мы использовали первых трех и внедрили [их] в Коминтерн (с. 271).

Я предложил назначить в контрольную комиссию следующих лиц, которые были членами ПОВ: Прухняка, Скульского, Белевского, Бортновского, Краевского» (с. 272).

Снайдер не приводит ни одного свидетельства, опровергающего существование ПОВ. Доклады НКВД документально доказывают факт существования в подполье польских шпионов, некоторые из которых признались в своем членстве в ПОВ.

Таким образом, ничто не говорит в пользу того, что Вандурский, Белевский и другие оговорили себя, как подразумевает фраза Снайдера, что их «вынудили признаться» («Кровавые земли», с. 129). Стронский тоже заявляет, что Сохацкого «заставили давать показания» (с. 210). Но и у Стронского нет ни одного доказательства, что дело обстояло именно так, как он пишет. Шор, на чью книгу ссылается Снайдер, утверждает, что у Вандурского силой вырвали лживые признания, но и здесь не приводится никаких доказательств. Выражение «вынудили признаться» подразумевает, что само признание было сфабриковано. На самом деле ни один из вышеназванных авторов не привел доказательств неправдивости показаний Вандурского.

По словам Уильяма Чейза, Сохацкий был разоблачен политбюро Коммунистической партии Польши как полицейский провокатор:

«10 октября [Осип] Пятницкий направил Лазарю Кагановичу, члену Политбюро ЦК ВКП(б) и одному из наиболее надежных соратников Сталина, проект декларации Центрального Комитета Польской компартии, утверждающий, что Сохацкий был провокатором. Ян Белевский (он же Ян Пашин), член политбюро Польской КП составил декларацию…» (с. 119).

Чейз пишет о политической подоплеке подозрений в провокаторстве^[120]. Здесь мы сталкиваемся не с подозрительностью в отношении поляков, а с неоднородностью состава и особенностями истории становления польской компартии.

Снайдер упоминает одного «советского агента» в польской компартии. Чейз подробнее рассказывает о нем, точнее о Мицкевиче-Капсукасе:

«Подготовленный в начале мая 1929 года доклад Мицкевича-Капсукаса содержал материал, подтверждающий это подозрение. В докладе, озаглавленном “Работа польских вредителей”, выражалась озабоченность ростом раздробленности и увеличивающимся влиянием бывших меньшевиков в польской компартии. Там утверждалось, что обширная сеть провокаторов ослабила способность партии функционировать и что польская полиция вывела из строя многие органы КП ЗУ и КП ЗБ»^[121] (с. 118).

Даже Снайдер полагает, что «по крайней мере, один» польский коммунист был или стал польским шпионом. На подозрении у Коминтерна их было гораздо больше. Во всяком случае, некоторые сознались. Исследование Чейза содержит гораздо больше свидетельств в пользу справедливости этих подозрений. Как мы видели, заявления, которые сейчас можно проверить на соответствие преданным гласности первичным документам, оказываются правдивыми.

Из документов, которые цитирует Чейз, ясно, что руководство Коминтерна сделало первый шаг к появлению такого рода подозрений. Сталин на них реагировал, но не инициировал их.

Снайдер утверждает:

«Ежов следил за антипольской кампанией Балицкого на Советской Украине, а затем изменил ее концепцию. Когда в Москве в 1936 году начались показательные процессы, Ежов заманил своего подчиненного Балицкого в западню. Пока известные коммунисты давали признательные показания в Москве, Балицкий докладывал из Киева, что на Советской Украине возродили Польскую военную организацию. Он, без сомнения, хотел лишь обеспечить вниманием и ресурсами себя и свой местный аппарат в ситуации паники по поводу безопасности. Но теперь, при повороте событий, которые, должно быть, удивили Балицкого, Ежов провозгласил, что Польская военная организация представляет гораздо большую опасность, чем утверждает Балицкий. Это дело не для регионального НКВД в Киеве, а для центрального НКВД в Москве. Балицкий, выдумавший историю про Польскую военную организацию, теперь утратил контроль над ней. Вскоре было выбито признание из польского коммуниста Томаша Домбаля, который утверждал, что руководил Польской военной организацией по всему Советскому Союзу»^[122] (с. 131).

Доказательств, правдивы ли утверждения процитированного абзаца, нет ни в одном из источников в примечании. Стронский (p. 227) касается событий 1938 года. Ни один из затронутых выше вопросов там не обсуждается. Снайдер (Sketches, p. 119–120) схематично описывает историю борьбы со шпионажем ПОВ в СССР в середине 1930-х годов.

Снайдер никак не обосновывает свои повторяющиеся заявления о шпионаже как о выдумке, а всех арестованных по подозрению в разведывательной деятельности — сознавшихся или изобличенных другими лицами как польские шпионы — считает невиновными жертвами. А вместо доказательств Снайдер прибегает к «аргументу цитаты», расставляя оценочные кавычки там, где ему желательно создать у читателей впечатление неправдивости чего-либо. Такая форма логической ошибки известна как «предвосхищение основания» — подмена доказательства тезисом, который сам нуждается в обосновании.

Заявления Снайдера, что ПОВ — выдуманная организация, а ее лже-существование сфабриковано НКВД, — само по себе фальсификация, попытка ввести читателей в заблуждение. Как показано выше, в своих более ранних «Зарисовках» Снайдер признает серьезность польского шпионажа в СССР в 1930-х годах. Более того, Снайдер не постеснялся использовать материалы книги, в которой опубликованы признания польских шпионов об их членстве в ПОВ. Среди его ссылок указаны и украинская книга о ПОВ в СССР, и документ германской разведки 1942 года, где сообщается, что ПОВ в то время была самой активной подпольной польской организацией в оккупированной нацистами Литве.

Вместе со Стронским Снайдер считает, что Домбаль невиновен, что его вынудили дать показания. Здесь вновь «предвосхищение основания»: подмена доказательства тезисом, нуждающимся в доказательстве. Свидетельства принуждения Домбаля к самооговору отсутствуют. Зато в нашем распоряжении есть одно из признаний Домбаля, датируемое 16 января 1937 года (см.: Лубянка 1937–1938, док. № 5). Домбаль был арестован 29 декабря 1936 года.

Известны два очень подробных доклада Ежова, которые касаются «польской операции» (Лубянка 1937–1938, док. № 167, 200). Ни в одном из них не упомянут Балицкий.

Снайдер продолжает:

«Благодаря инициативе Ежова Польская военная организация утратила какой бы то ни было остаток своего исторического и регионального происхождения и превратилась в угрозу Советскому Союзу как таковому. Ежов представил свою теорию огромного польского заговора Сталину 16 января 1937 года, а после его одобрения — на пленуме Центрального комитета. В марте Ежов очистил НКВД от польских офицеров. Хотя Балицкий был по национальности не поляком, а украинцем, он теперь оказался в очень щекотливом положении: если Польская военная организация была настолько важной, спрашивал Ежов, почему Балицкий не проявлял большей бдительности? Таким образом, Балицкий, вернув к жизни призрак Польской военной организации, стал жертвой собственного творения. Его позицию занял в мае его собственный бывший заместитель, Израиль Леплевский — офицер НКВД, который с таким усердием проводил “кулацкую операцию” на Советской Украине. Балицкий был арестован 7 июля по обвинению в шпионаже в пользу Польши; через неделю его имя убрали из названия стадиона, где клуб “Динамо — Киев” проводил футбольные матчи, и заменили именем Ежова. В ноябре того же года Балицкого расстреляли»[123] (с. 131).

Здесь Снайдер вновь занимается сочинительством. Ни в одном из указанных им источников не говорится о том, что Ежов требовал от Балицкого ответа, почему у того не хватило бдительности, или о том, что ему пришлось стать жертвой собственной мистификации.

Никольский (с. 337) просто описывает начальный период «ежовщины» с июля 1937 года и далее, сопровождая свой текст цитатами из нескольких документов ГУГБ НКВД. Но нигде там нет ни слова ни о ПОВ, ни о докладе Ежова, ни о Балицком или Леплевском, не затрагиваются там и другие вопросы, упомянутые в вышеприведенном абзаце.

Стронский (p. 227) действительно пишет о Ежове и деле ПОВ. Однако все им написанное не имеет отношения ни к одной из тем, которые рассматриваются в обсуждаемом фрагменте, — к докладу Ежова в январе 1937 года, к Балицкому или Леплевскому. Балицкого Стронский вообще не упоминает после 1936 года.

Если верить «Кровавым землям», детальнее о Балицком написано в статье Шаповала, Пристайко и Золотарева из украиноязычного сборника документов[124]. Текст статьи заканчивается на стр. 73, так что сноски на стр. 69–74 быть не может. Только на стр. 69–70 помещена относящаяся к делу информация о Балицком, и там сообщается кое-что интересное:

«Балицкий был арестован 7 июля 1937 года в служебном вагоне по недатированному ордеру № 15 за подписью Н. Ежова. Его обыскали, отняли государственные награды: три Ордена Красного Знамени, Орден Красной Звезды и Орден Трудового Красного Знамени УССР, две награды “Почетный чекист”. Он продержался недолго и в заявлении от 17 июля признал, что был вовлечен И. Якиром в конце 1935 года в “военнофашистский заговор”. А на допросе 26 июля, проведенном заместителем наркома внутренних дел Л. Бельским, начальником 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Н. Николаевым-Журидом и его помощником Р. Листенгуртом, Балицкий показал, что самолично завербовал своих заместителей Н. Бачинского и В. Иванова, начальника 6-го отдела УГБ НКВД УССР Я. Письменного и начальников УНКВД по Харьковской области С. Мазо и по Воронежской области О. Розанова» (с. 69).

Неизвестно, верно ли указаны даты показаний: Шаповал и другие авторы приводят только архивный идентификатор, который, конечно, невозможно перепроверить[125].

Документ, обобщающий показания и содержащий всю информацию, которую приводят Шаповал и другие, опубликован в сборнике «Лубянка 1937–1938» (док. № 144) и датирован 21 июля 1937 года. Снайдер не обнаруживает знакомства с этим исключительно важным и широко известным сборником советских первичных документов, имеющих прямое отношение к теме его книги. Шаповал и его соавторы на «Лубянку» тоже не ссылаются.

Остальные материалы из дела Балицкого не рассекречены. Но сделанные им признания подтверждаются пространными и очень подробными показаниями Д.М. Дмитриева, еще одного начальника УНКВД (по Свердловску и области) от 16 октября 1938 года, составленными уже после того, как Берия фактически принял от Ежова руководство НКВД (Лубянка 1937–1938, док. № 356, с. 577 и далее). Некоторые из заявлений Дмитриева теперь можно проверить, сравнив их с другими свидетельствами, которыми мы сейчас обладаем.

Ни один из источников Снайдера не подтверждает его заявление, что Балицкий взят под стражу в связи «обвинением в шпионаже в пользу Польши». Видимо, Снайдер все выдумал сам или переписал у того, кто сочинил это первым.

Огромное число свидетельств, полученных в том числе извне СССР, доказывает, что заговор военачальников Красной армии против режима Сталина, часто именуемый «заговором Тухачевского», действительно существовал[126]. Причем, в противовес утверждениям советских и российских властей, нет никаких данных, способных подтвердить, что дело военных было «сфабриковано» против невиновных людей. Если принимать во внимание доступные сейчас исторические материалы, оно таковым быть не могло.

Следовательно, безосновательны — в силу отсутствия каких-либо исторических доказательств — сомнения, что Балицкий действительно участвовал в военном заговоре Тухачевского. Снайдер мог и должен был опираться на первичные источники вместо книги Шаповала — вторичного источника, появившегося десятилетия спустя после самих событий. Что до самого Шаповала, его заявления не состоятельны, поскольку они не подкреплены доказательствами. Как показано в первой главе при рассмотрении одной из статей Шаповала, доверять его честности в вопросе цитирования источников ни в коем случае не следует.

О Балицком есть очень интересные и важные материалы в других источниках, на которые Снайдер не ссылается, но которые ему следовало бы использовать. Он оставляет их без внимания; возможно, потому что он не знает о них, а может быть, потому что те не подтверждают его теории заговора.

«Даже если идея о глубоком польском проникновении в советские институты власти убедила Ежова и Сталина, она не могла служить доказательной базой для индивидуальных арестов. В Советском Союзе попросту не было ничего, и близко напоминавшего массовый польский заговор… Ежов сказал Сталину, что польские политические иммигранты были преимущественно “поставщиками шпионов и провокаторских элементов в СССР”. На тот момент некоторые известные польские коммунисты уже находились в СССР и часть из них была уже в могиле. Из 100 членов Центрального комитета польской Компартии 69 были расстреляны в СССР. Из оставшихся большинство сидело в тюрьмах в Польше, т. е. было недоступны для казни. В любом случае, их количество было слишком незначительным»^[127] (с. 133134).

В противоположность Снайдеру Куромия (Stalin, с.118) замечает, что «планы убийства советских лидеров вполне могли существовать». Снайдер же решает не информировать читателей, что крайне неприязненно относящийся к Сталину Куромия идею заговоров считает правдоподобной. И у нас действительно есть большое количество свидетельств, доказывающих их существование.

Что касается Янсена и Петрова, на страницах, которые цитирует Куромия (Янсен и Петров, с. 40–41), утверждается, что «Польской военной организации» (ПОВ) более не существовало. Но это блеф. Как объяснялось выше, нельзя наверняка знать, существовала секретная организация или нет. Все, что Куромия, Петров и Янсен или Снайдер могли бы выяснить, касается того факта, была ли ПОВ публично расформирована, но никто из них не приводит на сей счет никаких свидетельств. Как показано, множество документов указывает на существование «Польской военной организации» вплоть до 1942 года.

Янсен и Петров добавляют:

«В сентябре 1935 года началась новая волна арестов с целью уничтожения скрытой “сети ПОВ”…⁸⁶ В том же месяце представитель польской Коммунистической партии в Исполкоме Коминтерна Б. Бронковский (Бортнонский) направил Ежову меморандум о недостатках в работе НКВД по выявлению провокаторов и шпионской роли польских агентов»⁸⁷ (с. 40).

В более позднем (2007) русскоязычном издании тот же пассаж (с. 54) не претерпел изменений.

Как глава НКВД, в чьи обязанности входило обеспечение государственной безопасности, Ежов совершил бы глупость, не приняв во внимание предостережение от одного из лидеров Польской компартии. В сноске 87 Янсен и Петров информируют своих читателей, что «авторы не получили доступа к этому документу». То же повторено ими в примечании на стр. 54 русскоязычного издания. Но они верят, что сам документ существует, иначе не включили бы информацию о нем в свою книгу.

Снайдер (Sketches, p. 121–127) документально подтверждает существование в СССР разветвленной шпионской сети, которая контролировалась польским правительством. Там же (с. 125–126) он цитирует документы, указывающие, что к ноябрю 1937 года у польской разведки очень мало что осталось от ее сети. Последнее, естественно, означает, что до указанной даты польская разведка располагала такой сетью. По свидетельству, которое цитирует сам Снайдер, в начале 1930-х годов она отличалась большой активностью.

Кещинский (Represje, p. 198) ни о каком «Центральном комитете» не упоминает^[128].

Снайдер выдвигает эффектное обвинение:

«Один из московских начальников НКВД понял суть приказа так: его организация должна “уничтожить поляков полностью”. Его офицеры отыскивали польские имена по городским картотекам»^[129] (с. 134).

Вот что написано в книге Петрова и Рогинского, двух ведущих исследователей общества «Мемориал»:

«По признанию А.О. Постеля, сотрудника УНКВД по Московской области, “когда нам, начальникам отделений, был зачитан приказ Ежова об аресте абсолютно всех поляков (О всех поляках в приказе не говорилось, но характерно, что было услышано именно это. — Прим. Петрова и Рогинского), польских политэмигрантов, бывших военнопленных, членов польской коммунистической партии и др., это вызвало не только удивление, но и целый ряд кулуарных разговоров, которые были прекращены тем, что нам заявили, что этот приказ согласован со Сталиным и Политбюро ЦК ВКП(б) и что нужно поляков громить вовсю”»³.

Снайдер не информирует нас, как делают Петров и Рогинский, об источнике такого заявления:

«Архив УФСБ по Москве и Московской области. Следственное дело А.О. Постеля № 52668. Допрос от 11 декабря 1939 года».

Постеля допрашивали по делу о массовых убийствах, совершенных Ежовым и его подручными. Дополнительные сведения приводятся в работе Сувенирова:

«Бывший начальник 3-го отделения 3-го отдела по УНКВД Московской области лейтенант госбезопасности А.О. Постель за грубые нарушения законности (необоснованные аресты, применение физических методов и т. п.) был в апреле 1940 года осужден к 15 годам лишения свободы» (с. 207).

Иными словами, Постель был арестован 9 января 1939 года^[130], вскоре после замены Ежова Берией, и находился под следствием за преступления, которые он совершил как сотрудник НКВД. Он был приговорен к длительному тюремному заключению. Перед нами еще одно доказательство, что Берия — а значит, и Сталин — в уголовном порядке преследовал приспешников Ежова за участие в возглавляемой им тайной организации, ставящей цель свержения советского правительства.

Браун (No Place, p. 158, на самом деле p. 158–159) пишет:

«[Работник НКВД Станислав] Реденс признался, что агенты выслеживали польских шпионов, просматривая телефонную книгу Москвы на предмет польских фамилий»^[131].

Использованный в данном случае источник — статья 1993 года из очень редкого украинского журнала, автор которой — украинский историк националистического толка Сергий Билокынь^[132]. Но тот же допрос Реденса перепечатан в книге Леонида Наумова, на которую Снайдер трижды ссылается в своих подстрочных примечаниях, в том числе на следующей же странице своей книги^[133]! Почему бы не сказать, что документ можно найти и там? Очевидно, что Снайдер того не ведал, поскольку не потрудился проверить первоисточник. Вот абзац, на который ссылаются и Снайдер, и Браун:

«После моего отъезда в Казахстан Заковский провел явно преступную деятельность по этим делам, он за 2 месяца арестовал 12 500 человек, причем аресты проводились по телефонной книжке, лишь бы фамилия была похожа на польскую, латышскую, болгарскую и т. д.» (Білокинь, с. 41; Наумов, с. 526).

И Снайдер, и Браун неправильно интерпретировали процитированный ими пассаж.

Реденс подтвердил, что он слышал, как подчиненные Заковского использовали телефонную книгу для поиска польских фамилий. Это случилось уже после того, как Реденс покинул Москву, чтобы вступить в должность наркома внутренних дел Казахской ССР, поэтому обо всем, что происходило на его прежнем месте его службы, он знал не из первых рук. Все происходило в январе 1938 года, когда Заковский стал начальником УНКВД Московской области.

Снайдер усугубляет свою ошибку, неправильно истолковывая то, что написала Браун. По Снайдеру, офицеры, которые пользовались телефонной книгой, находились под командованием «главы НКВД», полагавшего, что приказ «уничтожить поляков полностью» исходил от Ежова. Сотрудником НКВД, который так истолковал приказ Ежова (Петров и Рогинский добавляют, что Ежов в действительности этого не говорил), был Постель, а не Заковский. А «главой НКВД» был Заковский, а не Постель.

Свое заявление Реденс сделал, находясь под арестом, во время следствия по делу о соучастии вместе с Ежовым в массовых убийствах. Реденса арестовали 22 ноября 1938 года фактически сразу после того, как Берия, сменив Ежова, стал во главе НКВД. В соответствии с тем, что пишет Билокынь (с. 40), показания Реденса по данному эпизоду получены 14 апреля 1939 года (с. 40). Реденс был предан суду, признан виновным и в январе 1940 года казнен одновременно со многими другими руководителями ежовского НКВД.

Снайдер опускает все вышеизложенные факты и обходит молчанием обстоятельства, в которых сделаны соответствующие заявления. В результате создается превратное впечатление о методах советских властей и, следовательно, о сталинской политике. В действительности же дело обстояло ровно наоборот: указанные лица были арестованы и находились под следствием за грубые нарушения советских законов Ежовым и лицами из его ближайшего окружения. То, что в данном случае скрывает Снайдер, имеет принципиальное значение, поскольку выброшенные им факты — часть огромного массива исторических свидетельств, доказывающих, что «национальные операции» Ежов проводил самочинно, не информируя о них сталинское руководство, с целью подготовки его свержения.

Снайдер заявляет, что Сталину якобы принадлежит расистское антипольское заявление:

«Ежов отрапортовал Сталину, что в ходе “польской операции” были арестованы 23 216 человек. Сталин выразил удовольствие: “Очень хорошо! Надо до конца вычистить эту польскую грязь. Давайте уничтожим ее окончательно в интересах Советского Союза”»^[134] (с. 136).

Заявление Снайдера лживо. По Наумову, указанному Снайдером в качестве одного из своих источников, Сталин написал «польско-шпионская грязь». То есть «грязью» названы шпионы, в данном случае оказавшиеся поляками. Сама сталинская цитата действительно присутствует в работе Наумова^[135]. Первоисточник — ремарка Сталина на докладе, направленном ему Ежовым и датированном 14 сентября 1937 года; ее можно найти внизу с. 359 упоминавшегося ранее сборника документов (Лубянка 1937-193 8)[136].

Вот что именно Сталин написал на докладе Ежова:

«Т. Ежову. Очень хорошо! Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР. И.Сталин. 14/IX-37 года».

Чтобы распознать ложь Снайдера, необходимо читать по-русски и знать, где искать. Читатели поверят — ошибочно, — будто Сталин назвал поляков «грязью» (!) — как того и хотелось Снайдеру.

Снайдер стремится создать впечатление, будто Сталин ненавидел всех поляков. На той же самой странице (с. 96) «Кровавых земель» он отмечает:

«Такие люди, как семья Юревичей, совершенно непричастная к польскому шпионажу, были “грязью”, о которой говорил Сталин» (с. 137).

Ту же ложь он повторяет в еще одной статье:

«Сталин говорил о “польской грязи”» (апрель 2010 года).

Очевидно, Снайдер полагает, что никто из читателей не станет проверять столь яркое заявление Сталина откровенно расистского характера. Ту же «липовую» цитату Снайдер приводит и в типовой «лекции» о своей книге^[137]. Далее в той же главе он повторяет обвинение, будто Сталин ненавидел поляков и планировал их физическую ликвидацию:

«Хотя Сталин, Ежов, Балицкий, Леплевский, Берман и другие связывали польскую этничность с советской безопасностью, уничтожение поляков не улучшило международного положения Советского государства» (с. 146).

Перед нами еще одна фальшивка. У Снайдера нет доказательств, что Сталин когда-либо замышлял нечто подобное; таких свидетельств просто не существует.

«Возможно, Сталин считал, что уничтожение поляков ничему не повредит» (с. 147).

Стоит ли писать о вопиющей нечестности подобного заявления. Сталин никогда не поддерживал идею «уничтожения поляков», и, конечно, у Снайдера нет никаких доказательств проведения такой политики. Те, кто во времена Ежова нес ответственность за массовые убийства, в том числе поляков, были арестованы, преданы суду, признаны виновными и во многих случаях казнены за свои чудовищные преступления.

На следующей странице — а вся глава посвящена 19371938 годам — Снайдер пишет:

«Ленинградцы и поляки смутно представляли себе эти соотношения. Был только страх стука в дверь ранним утром и вида тюремного грузовика, который называли “черной марусей”, “душегубкой” или “воронком”. По воспоминаниям одного поляка, люди ложились спать каждый вечер, не зная, что их разбудит — утреннее солнце или черный “воронок”»^[138] (с. 138).

Никаких доказательств в подтверждение своих слов о «страхе» ленинградцев Снайдер вообще не приводит. Им пересказана одна-единственная история о «страхе» поляков — и в ней идет речь о более раннем времени (пассаж Дзвонковского)^[139]. Фраза о страхе «ленинградцев и поляков» вводит читателей в заблуждение, и откровенно нечестно со стороны Снайдера включать в книгу столь бездоказательное утверждение.

Снайдер бросает хлесткое обвинение:

«Массовые убийства в Советской Белоруссии включали намеренное уничтожение образованных представителей белорусской национальной культуры» (с. 139).

А далее приводит следующие подробности:

«Берман сказал своим подчиненным, что их карьера зависит от быстрого выполнения Приказа № 00485: “Скорость и качество работы по обнаружению и аресту польских шпионов будут главными в оценке каждого руководителя”»^[140] (с. 139).

Как это случается практически во всех случаях, проверка использованных Снайдером источников приводит нас к совершенно иным результатам.

На указанной странице Юнге, Бордюгов, Биннер (Вертикаль, с. 624) публикуют очень краткий перечень «троек» НКВД в Белоруссии 1937–1938 годов. Список ничего не прибавляет к пониманию произошедшего. Судя по всему, такая ссылка понадобилась Снайдеру, чтобы «утяжелить» подстрочное примечание, представить дело так, будто сам вопрос подвергся тщательному изучению. Между тем, как будет показано ниже, Снайдер оставил без внимания действительно важные сведения из указанных им источников.

Миронович (Białoruś, с. 88–89): у меня был доступ к белорусскому^[141] (2004) и польскому (2007) изданиям. Число 218 убитых писателей указано в обоих (в польском издании на с. 94): «Из 238 белорусских литераторов сталинской эпохи остались в живых только около 20». Но доказательств или ссылок на источники этой информации ни в том, ни в другом издании не приводится.

Никак не конкретизировано и понятие «эпоха Сталина». Миронович определенно имеет в виду период «ежовщины», то есть 1937–1938 годы, когда Ежов поставил перед собой цель уничтожить как можно больше советских граждан, посеять недовольство среди населения СССР и тем самым спровоцировать восстания, приуроченные к вторжению одной или нескольких империалистических держав^[142].

Как увидим, белорусский историк Шибека (польское написание — Szybieka), на кого Снайдер неоднократно ссылается, отмечал, что антикоммунистическая польская Армия крайова (АК, буквально «Отечественная армия») лишила жизни тысячи белорусских учителей и интеллигентов. Именно этот факт Снайдер утаивает.

В имеющемся в моем распоряжении издании Наумова «Сталин и НКВД» 2010 года о национальных операциях говорится не на с. 262–266, а на с. 207 и далее. Цитата о «цвете белорусской интеллигенции» у Наумова действительно есть. Почерпнута она из воспоминаний известного советского разведчика Д.А. Быстролетова «Пир бессмертных»^[143]. Только заявление это взято из третьих рук. Как пишет Быстролетов, о судьбах белорусской интеллигенции ему рассказывал А.А. Наседкин, преемник Бермана на посту начальника НКВД Белоруссии:

«— Слушайте: Борис [Берман] расстрелял в Минске за неполный год работы больше восьмидесяти тысяч человек. Слышите?

— Слышу.

— Он убил всех лучших коммунистов республики. Обезглавил советский аппарат. Истребил цвет национальной белорусской интеллигенции. Тщательно выискивал, находил, выдергивал и уничтожал всех мало-мальски выделявшихся умом или преданностью людей из трудового народа — стахановцев на заводах, председателей в колхозах, лучших бригадиров, писателей, ученых, художников. Воспитанные партией национальные кадры советских работников. Восемьдесят тысяч невинных жертв. Гора залитых кровью трупов до небес.»^[144]

Слова Наседкина попали к нам через Быстролетова через третьи руки спустя много лет. Известно, такие сведения нередко подвержены искажению и даже вымыслу. Однако здесь необходимо указать, чего Снайдер не захотел увидеть в приведенной выше цитате. Как утверждается, Наседкин говорил Быстролетову о том, что Берман виновен в смерти:

• лучших коммунистов Белоруссии;

• представителей государственной власти («советский аппарат»);

• «цвета национальной белорусской интеллигенции»;

• рабочих-стахановцев;

• председателей колхозов;

• бригадиров;

• писателей, ученых, художников.

Снайдер упоминает почему-то только «белорусскую интеллигенцию». Подразумевается, что она была специальной целью Бермана. Но Быстролетов называет ее третьей по счету среди семи или восьми групп людей, намеченных, как он пишет, Берманом к истреблению.

Более того, вырвав фразу из контекста, Снайдер стремится создать впечатление, что массовое истребление советских граждан — цель, которую ставили перед собой не Берман и Ежов, а Сталин и советское правительство. В действительности все обстояло иначе: Ежов, Берман, Наседкин и многие другие лица оказались под следствием, а затем понесли суровое наказание за свои преступления.

Бермана арестовали в сентябре 1938 года. Ежов тогда еще оставался главой (народным комиссаром) НКВД СССР. Лаврентий Берия назначен его заместителем в августе 1938 года, бесспорно, чтобы вести надзор за деятельностью Ежова, которая стала, наконец, вызывать подозрения у Сталина и советского руководства. Арест Бермана наверняка отражает появление Берии в руководстве НКВД.

Столь же интересно следующее: при чтении страниц из книги Наумова, на которые ссылается Снайдер (с. 262266), обнаруживаются очень важные сведения, скрываемые им от читателей. Например:

«В январе 1939 года был арестован С.Н. Миронов-Король, и почти сразу он дал показания, что еще в июле 1937 года Фриновский в частной беседе сказал ему о намерении Ежова прийти к власти, опираясь на своих соратников в НКВД. Конечно, это можно было бы списать на фантазии бериевских следователей. Но вот интересная деталь. Жена Миронова — Агнесса Миронова в своих мемуарах говорит практически то же самое: «Нам казалось, что Ежов поднялся даже выше Сталина”. Мысли эти, судя по тексту мемуаров, относятся где-то к середине 1938 года. А вот кто это “мы”, у которых такие мысли? Судя по тексту мемуаров Мироновой, общалась она тогда только с членами своей семьи, с братом С. Миронова — разведчиком Давидом Король и его семьей и с семьей Фриновских…» (с. 209) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Достаточное число документальных свидетельств указывает, что Ежов возглавлял собственную заговорщическую организацию, тесно связанную с другими подпольными центрами «правых», такими как организация Бухарина — Рыкова и группа Тухачевского. К числу таких свидетельств относятся, к примеру, признания Фриновского, самого Ежова и других лиц, доступные в интернете^[145].

Снайдер вновь сознательно обманывает своих читателей. Процитированный отрывок взят им из книги Наумова, на которую Снайдер несколько раз ссылается, что доказывает: сам источник ему хорошо знаком. Янсен и Петров также пишут о заговорщической организации Ежова. В более позднем русскоязычном издании о ней написано даже подробнее. Но Снайдер о ней хранит гробовое молчание. И ясно, почему: здесь со всей очевидностью становится понятным, что Сталин и правительство не отдавали Ежову приказ о совершении массовых преступлений.

У Михнюка (p. 115) действительно приводится «цитата Бермана», о которой пишет Снайдер:

«Еще раз я предупреждаю вас, что скорость и качество работы по выявлению и аресту польских шпионов будет в первую очередь приниматься во внимание при оценке работы каждого руководителя. — Берман, 22 октября 1937 года».

Чтобы оценить это заявление, необходимо больше узнать о Бермане. Снайдер не спешит информировать нас, что Берман примыкал к антисталинскому и антиправительственному заговору Ежова.

4 августа 1939 года Ежов дал подробные и исключительно важные показания о своем участии в антисоветском заговоре, где рассказал о роли Бермана в «национальных операциях». Признание впервые опубликовано в книге Петрова и Янсена. В нем Ежов описал план проведения массовых незаконных репрессий с целью посеять недовольство среди советского населения и облегчить совершение антисоветского переворота.

«Вопрос: Известны ли были вам факты, в чем конкретно выражалось недовольство населения?

Ответ:…Со слов Успенского я знаю, что в результате провокационного проведения массовых операций, в особенности в пограничных областях Украины, усилились побеги за кордон в Польшу. Семьи репрессированных стали исключать из колхозов, в связи с чем начались грабежи, поджоги и воровство. Было даже несколько случаев террористических актов над работниками сельсоветов и колхозов. Жалобы стали писать не только семьи репрессированных, но и рядовые колхозники и даже члены партии.

Недовольство карательной политикой было настолько велико, что местные парторганизации стали настаивать на немедленном выселении всех членов семейств, репрессированных с Украины в другие районы.

Таковы в общих чертах результаты провокационного проведения массовых операций по Украине.

Примерно тех же результатов нам удалось добиться и в Белоруссии.

При проведении массовых операций Наркомвнудел Белорусской ССР возглавлял Берман Б.

Вопрос: Входил ли Берман в состав заговорщической организации НКВД?

Ответ: Берман не был участником нашей заговорщической организации, однако мне, Фриновскому и Бельскому было известно еще в начале 1938 года, что он является активным участником антисоветской заговорщической группы Ягоды.

Привлекать Бермана к нашей заговорщической организации мы не собирались. Он был уже тогда достаточно скомпрометированным человеком и подлежал аресту. С арестом, однако, мы тянули. Берман, в свою очередь, боясь ареста, старался вовсю. Достаточно было ему моих общих указаний, что Белоруссия крепко засорена и ее надо основательно прочистить, как он массовые операции провел с тем же результатом, что и Успенский.

Вопрос: А именно, каков это результат?

Ответ: Без конца требуя увеличения “лимитов”, Берман по примеру Успенского под категорию репрессируемых подвел “националистов”, проводил совершенно необоснованные аресты и создал такое же недовольство в приграничных районах Белоруссии, оставив семьи репрессированных на местах.

О недовольстве среди населения приграничных районов Белоруссии имелось еще больше сигналов в НКВД и прокуратуре, нежели по Украине. Все они также остались без последствий и были скрыты от ЦК ВКП(б) и правительства»^[146].

Двумя днями ранее, 2 августа 1939 года, Ежов дал следующие показания о Бермане:

«— В Белоруссии у вас всем заправлял Борис Берман? Вам было известно, что он давний немецкий агент?

— Да. Артнау сообщил мне, что Берман работает на немецкую разведку, как только я стал наркомвнуделом. Его завербовали в начале тридцатых годов, когда он был [советским] резидентом в Германии. Я сразу же установил с ним шпионскую связь, тогда он был заместителем начальника ИНО [Иностранного отдела]. В тридцать седьмом я специально направил его от нашей организации в Белоруссию, сделал наркомвнуделом. Там он встречался с немецкими разведчиками, получая задания и инструкции.

— Значит, ваша разветвленная шпионская организация в случае нападения на СССР Японии и Германии могла захватить власть не только в Москве, но и в пограничных районах, открывая дорогу интервентам. Я правильно понял это из ваших показаний?

— Да. Именно это мы и замышляли. Отрицать такие вещи бесполезно^[147]» (Выделено мной. — Г.Ф.).

На Бермана завели уголовное дело, и в феврале 1939 года — после того как Берия сменил Ежова в должности наркома внутренних дел — его приговорили к высшей мере наказания. По словам Ежова, в действительности Берман принадлежал к «антисоветской заговорщической группе Ягоды». Зато А.А. Наседкин несомненно принадлежал к числу подручных Ежова, с конца 1938 года находился под следствием и приговорен к смертной казни в январе 1940 года одновременно со многими другими ближайшими соратниками Ежова по НКВД (сам Ежов был под следствием и казнен в начале февраля 1940 года). Трудно вообразить, что Наседкин, один из главных сообщников Ежова, осуждал кого-то за «душегубство». Каждый мог бросить ему упрек: «Посмотри на себя!»

Снайдер игнорирует все давно доступные свидетельства, согласно которым Берман вместе с Ежовым участвовал в заговоре против Сталина и советского правительства. Цель таких умолчаний — создать ложное впечатление, что Берман и Ежов выполняли приказы советского правительства. Именно это Снайдер и утверждает. И тем самым вводит читателей в заблуждение.

У Снайдера нет и намека на столь важные обстоятельства, и его рассказ насквозь фальшив. Либо Снайдер практически ничего не знает о «ежовщине», то есть не изучал посвященные ей научные труды, либо он действительно знает кое-что, но скрывает известные ему факты от читателей и лжет о ней, чтобы придать своей книге надлежащую «антисталинскую» и антисоветскую респектабельность.

Янсен и Петров пишут:

«Позднее на следствии Алексей Наседкин, бывший начальник управления НКВД по Смоленской области, а с мая 1938 года наркомвнудел БССР, так описал обстановку на конференции: “Характерным в этом отношении было совещание нач. УНКВД в январе-месяце 1938 года, на котором Ежов, одобряя действие тех нач. УНКВД, которые приводили “астрономические” цифры репрессированных, так, например: нач. УНКВД по Западно-Сибирскому краю привел цифру 55 тысяч арестованных, Дмитриев по Свердловской области — 40 тысяч человек, Берман по Белоруссии 60 тысяч человек, Успенский по Оренбургу 40 тысяч человек, Люшков по Дальнему Востоку 70 тысяч человек, Реденс по Московской области 50 тысяч человек. Украинские начальники НКВД каждый приводил цифры арестованных от 30 до 40 тысяч человек. Ежов, выслушав эти цифры арестованных, в заключительном слове “отличившихся” нахвалил и прямо заявил, что, безусловно, кое-где имели место перегибы, как, например, у Журавлева в Куйбышеве, который по указанию Постышева пересадил весь партийный актив области, но тут же сказал, что “при такой операции, при таком размахе ошибки неизбежны. Мы это учитываем и считаемся с этим”»^[148].

Заявление Наседкина датировано 16 июля 1939 года, когда он находился под арестом в период следствия по своему делу и допрашивался сотрудниками Берии. Восстановив контроль над НКВД после Ежова, Сталин и его соратники организовали расследование чудовищных зверств Ежова и его подручных и наказали виновных. Вот что идеологические антикоммунисты наподобие Снайдера хотят скрыть от своих читателей.

«Японское правительство решилось на южную стратегию — на Китай, а затем на Тихий океан. Япония вошла в Китай в июле 1937 года, именно в то время, когда начался “большой террор”, и двинулась дальше в южном направлении» (с. 148).

Трудно представить, как можно было допустить ошибочное и невежественное заявление и подумать, что никто его не заметит. В действительности Япония нападала на СССР дважды. На озере Хасан или в ходе инцидента у высоты Чжангуфэн в июле-августе 1938 года. Красная армия потеряла убитыми примерно 236 человек, японская армия, возможно, вдвое больше.

С мая по середину сентября 1939 года между СССР и Японией разразилась настоящая война. В исторической литературе она получила название «боев на Халхин-Голе», или «инцидента у Номон-Хане». И Советский Союз, и Япония потеряли примерно по 8000 чел. убитыми. Инцидент сыграл важную роль в советских переговорах с Великобританией и Францией, так как показал решимость СССР не вести войну на два фронта — в Европе против Германии и в Азии против Японии. Советская победа при Халхин-Голе убедила японцев не нападать на СССР.

Снайдеру следовало знать об этом. Он, очевидно, считает своих читателей дремучими невеждами, способными принять любое его заявление за чистую монету.

Снайдер утверждает:

«Сталин воплотил в жизнь свою теорию о том, что с врага можно сорвать маску только через допрос» (с. 150).

Откуда взялась такая «теория»? У Снайдера нет никаких документов для обоснования его заявления, даже фальшивой «документации». Отсутствуют хоть какие-нибудь подобия свидетельств существования у Сталина такой «своей теории». Перед нами очередная ложь.

Очевидно, для проекта Снайдера важно возложить на Сталина личную ответственность за массовые убийства в годы «ежовщины». Проблема в том, что все доступные сейчас источники указывают на противоположное. Вероятно, именно поэтому Снайдер, как и другие идеологически мотивированные писатели, постоянно сочиняет свои «факты».

Например, Снайдер пишет, как в результате массового уничтожения людей Сталин становился счастливее или испытывал что-то в том же духе:

«Однако превращение списка крестьян и рабочих в колонки цифр, казалось, поднимало настроение Сталина» (с. 151).

Сей странный факт выдуман Снайдером. Как он вообще смог узнать о «настроении Сталина»? Цель Снайдера, очевидно, — изобразить Сталина как некоего кровожадного монстра. Доказательств, повторим, никаких нет. Историки не имеют морального права привлекать пустые догадки под видом истории.

Нижеследующей цитатой из четвертой главы книги Снайдера мы открываем обсуждение «ежовщины» (см. следующую главу):

«Линия “большого террора” точно подтверждала сталинскую властную позицию. Приказав остановить массовые операции в ноябре 1938 года, Сталин еще раз сменил начальника НКВД. На смену Ежову, которого позже расстреляют, пришел Лаврентий Берия. Такая же участь ожидала многих из высшего руководства НКВД, обвиненных якобы в превышении полномочий, что на деле было сущностью сталинской политики» (с. 151).

Для историков-антикоммунистов важно, чтобы вопрос о массовых убийствах был тесно увязан с личными планами и замыслами Сталина. Но это ложь. Сталин действовал на основе докладов, посылаемых к нему Ежовым. Как отмечает В.Н. Хаустов, составитель некоторых исключительно ценных документальных сборников, исследователь откровенно антисталинисткого толка, доклады были сфабрикованы:

«Самым страшным было то, что Сталин принимал решения, основываясь на показаниях, которые являлись результатом вымыслов конкретных сотрудников органов госбезопасности. Реакция Сталина свидетельствовала о том, что он воспринимал эти показания в полной мере серьезно»^[149].

Далее Снайдер отмечает:

«Заменив Ягоду Ежовым, а Ежова — Берией, Сталин оказался на верхушке аппарата госбезопасности. Умением использовать как НКВД против партии, так и партию против НКВД он показал себя неоспоримым лидером Советского Союза. Советский социализм стал тиранией, при которой власть тирана демонстрировалась через призму мастерства его придворной политики»^[150] (с. 151).

Порочная логика процитированного абзаца заслуживает внимания еще и потому, что ею часто пользуются другие антикоммунисты. Снайдер совершает логическую ошибку post hoc ergo propter hoc: «после этого — значит вследствие этого». Если Ягода и затем Ежов оба участвовали в заговорах по свержению Сталина, но оба потерпели неудачу, то, как делает вывод Снайдер, Сталин всегда контролировал ситуацию.

Попробуем воспользоваться аналогией с футбольным матчем: команда-победитель собиралась одержать верх, а тот факт, что она выиграла, должен доказывать, что исход игры контролировался ею в течение всего времени! «Логика» вроде этой, очевидно, служит историкам-антикоммунистам для того, чтобы сбросить с себя груз научной работы по поиску доказательств в поддержку своих допущений.

Некоторые из обескураживающих заявлений Снайдера требуют рассмотрения. Конечно, может быть правдой, что после смещения Ежова Сталин «оказался на верхушке аппарата госбезопасности». Но здесь не затронут главный вопрос, нарушал ли Ежов решения Политбюро, «Сталина», совершая эти массовые казни невиновных людей, или нет? И когда Сталин использовал «партию против НКВД»?

Очевидно, Снайдер пытается сказать, что Сталин спланировал все, что натворил Ежов, потому что Сталину успешно удалось убрать Ежова. Конечно, второе отнюдь не подразумевает первого. Если Сталин не знал о преступных массовых убийствах Ежова и затем обнаружил их, у него могло возникнуть желание его заменить. Судя по имеющимся у нас свидетельствам, так оно, скорее всего, и случилось.

Еще в одном случае Снайдер, похоже, пытается внушить то, чего доказать он не в силах. На самом деле у Сталина не было никакого «двора». Не был он и «тираном» — что бы то ни значило — или диктатором, «чье слово — это закон». Например, Сталин столкнулся с открытым противостоянием в ходе июньского (1937) пленума Центрального комитета и в октябре 1937 года потерпел сокрушительное поражение, стремясь организовать выборы в Верховный Совет с участием двух и более кандидатов на одно место, как предусматривалось новой Конституцией^[151].

Обращаясь к источникам, на которые в данном случае ссылается Снайдер, выясняется, что статья Хлевнюка (p. 23, 28) не содержит ничего, что могло бы подтвердить утверждения исследуемого абзаца. В самых общих чертах в ней описана ситуация, сложившаяся после смещения Ежова в конце 1938 года.

Биннер и Юнге (p. 591–593) также резюмируют события с сентября по ноябрь 1938 года. При своей твердой убежденности в том, что Сталин контролировал действия Ежова — а это допущение присуще всем исследователям-антикоммунистам, — ни Биннер и Юнге, ни их коллеги-единомышленники не располагают ничем, что доказывало бы их непоколебимое мнение.

Перед нами чистая идеология, свойственная многим, если не всем, антикоммунистическим авторам. Им «хочется» обладать доказательствами, что Сталин должен «нести ответственность» за массовые преступления Ежова. К несчастью, все свидетельства указывают на обратное, поэтому им ничего не остается, как декларировать совершение Сталиным неких деяний, за которые он «на самом деле» должен нести ответственность.

Биннер и Юнге напоминают: Борис Старков еще в 1993 году отмечал, что Ежов «не информировал Сталина о своих действиях». Хотя Биннер и Юнге и не согласны со Старковым, им нечего возразить в поддержку своего несогласия. Нас не должно удивлять, что и Снайдер по данному вопросу хранит полное молчание. Но теперь известно, что Старков оказался прав. Увы, далее ему продвинуться не удалось. Сегодня в распоряжении историков появились доказательства того, что Ежов творил массовые убийства самочинно, и они стали частью выставлявшегося им заговора по свержению правительства и руководства партии^[152].

Снайдер утверждает:

«Немецкий Нюрнбергский закон 1935 года лишал евреев возможности участвовать в политической жизни германского государства и определял еврейство по происхождению. Немецкие власти действительно использовали записи синагог для установления того, чьи дедушки и бабушки были евреями. Однако в Советском Союзе ситуация ненамного отличалась: советские внутренние паспорта содержали графу национальной принадлежности, так что каждый советский еврей, каждый советский поляк и вообще каждый советский гражданин имел официальную запись о своей национальности. По идее, советским гражданам разрешалось выбирать национальность, но на практике так было не всегда. В апреле 1938 года НКВД требовал, чтобы в определенных случаях информация о национальности родителей записывалась. Согласно этому же приказу, полякам и другим представителям диаспорных национальностей открыто запрещалось менять национальность.»^[153] (с. 153–154).

Перед нами еще одна бесчестная попытка Снайдера поставить советскую политику в один ряд с нацистским расизмом.

Снайдер, конечно, не читал «приказ» НКВД, на который сам ссылается. Он даже не указал его дату. Указанный им источник — Фрэнсин Хирш^[154] отмечает, что «указывать свою национальную принадлежность “согласно их сознанию, а не рождению”» дозволялось всем гражданам не только в ходе отмененной переписи 1937 года, но во время последующей переписи 1938 года. Хирш ссылается на архивный документ, хотя и не цитирует его, согласно которому, начиная с апреля 1938 года НКВД стал требовать указания в новых паспортах записей о национальности родителей его обладателя.

Далее Хирш пишет о борьбе ответственных за перепись должностных лиц, которые стремились сохранить самоназвания национальностей, и работников НКВД, обеспокоенных возможностью конфликтов с лицами, имеющими иностранные корни, на почве их благонадежности. Хирш открыто не соглашается с двумя другими антикоммунистическими исследователями (Тони Мартином и Эриком Уэйтцем), которые, как она считает, существенно преувеличили значение этой директивы НКВД.

Хирш категорически отвергает какое бы то ни было сравнение советской и нацистской политики — потому что в действительности они очень отличались. В таком многонациональном государстве, как СССР, национальность была важной частью каждой личности. Она ничего общего не имела с нацистскими теориями генетического превосходства и неполноценности.

Однако исследованию Хирш присущи некоторые проблемы. Начнем с того, что Фрэнсин Хирш интерпретирует новый курс НКВД как характерную черту советской политики, или, как она говорит, «террора». Ей неизвестно, что в 1937–1938 годах НКВД под руководством Николая Ежова вышел из-под контроля властей.

Автору пришлось взять на себя труд отыскать текст самого документа. Оказалось, что после публикации в малоизвестном бюллетене общества «Мемориал» повторно он больше нигде не перепечатывался. Имея теперь перед собой текст апрельской директивы НКВД 1938 года, можно увидеть более серьезную проблему, связанную с книгой Хирш: ею неверно интерпретировано то, что в действительности говорилось в директиве НКВД. Она, к примеру, заявляет:

«Недвусмысленная цель [“директивы НКВД о паспортах от апреля 1938 года”] — выявить представителей “подозрительных” наций, которые, по заявлению НКВД, “скрывали” свою истинную национальную принадлежность» (с. 275).

«НКВД выпустил эту директиву в апреле 1938 года, предписывая работникам ЗАГСов указывать в паспортах нового образца национальность родителей получателя паспорта — а не ту, к которой себя причислял сам получатель паспорта. Если родители имели две различные национальности, а один «принадлежал иностранному государству», работник ЗАГСа должен был вписывать в паспорт национальность обоих родителей. Даже поляки и немцы, которые прожили в России не одно поколение, официально признавались людьми, “принадлежащими” иностранному государству.» (с. 294).

Хирш ссылается на архивные документы, поэтому нет уверенности, что она обращается к цитируемой ниже директиве НКВД о паспортах от апреля 1938 года. Этот документ — единственный из имеющихся сейчас в наличии. Однако в нем ничего не говорится о «подозрительных» нациях, а «иностранные государства» там вообще не упоминаются.

Хирш распространяет искаженные сведения о директиве НКВД, выставляя последнюю в более зловещем свете, чем дает оснований ее действительный текст. Последнее стало возможным только потому, что обнаружить местонахождение документа довольно затруднительно. На него ссылаются и определенно знакомились с ним Петров и Рогинский из общества «Мемориал», поскольку его публикация директивы состоялась в одном из изданий того же общества. Хирш тоже, по-видимому, его читала. Но ее описание документа существенно отличается от текста, которым мы располагаем.

Снайдер скрывает от своих читателей, что директива НКВД упомянута и частично процитирована в книге Петрова и Рогинского «”Польская операция” НКВД 19371938 годов». Снайдер определенно знал о ней, поскольку он неоднократно ссылается на эту работу.

Петров и Рогинский упоминают два разных документа НКВД от двух разных дат: циркуляр № 65 от 2 апреля 1938 года и разъясняющее указание Отдела актов гражданского состояния НКВД СССР № 1486178 от 29 апреля 1938 года. Подстрочное примечание 18 в книге Петрова и Рогинского гласит, что второй из документов опубликован в 1994 году в № 10 очень редкого журнала «Мемориал-аспект»^[155]. Что касается первого документа, ссылка на него ими вообще не приводится.

Вот текст документа из журнала «Мемориал-аспект» (прекратившего свое существование)^[156]:

«ОТДЕЛ АКТОВ

Гражданского Состояния

29 апреля 1938 года.

№ 1486178

Всем Начальникам ОАГС НКВД и УНКВД

Циркуляром НКВД СССР № 65 от 2 апреля 1938 года (разосланный нач. УРКМ) установлен новый порядок указания национальности при выдаче или обмене паспортов, обязывающий при записи национальности владельца паспорта исходить исключительно из национальности по рождению (по родителям).

В связи с этим существовавшее до настоящего времени положение, когда национальность граждан при регистрации актов гражданского состояния записывалась та, к которой причислял себя регистрирующийся, — изменяется.

Во всех случаях актовых записей национальность должна указываться на основании предъявленных при регистрации паспортов.

Там, где паспортизация отсутствует, уточнение вопроса о национальности регистрирующегося проводится в процессе записи, путем опроса заявителей. При этом надо иметь в виду, что запись национальности должна быть произведена в соответствии с фактическим национальным происхождением родителей регистрирующегося. Если родители — немцы, поляки и т. д., вне зависимости от их места рождения, давности проживания в СССР или перемены подданства и друг., нельзя записывать регистрирующегося русским, белорусом и т. д.

В случаях несоответствия указанной национальности родному языку или фамилии, как например: фамилия регистрирующегося Попандопуло, Мюллер, а называет себя русским, белорусом и т. д., и если во время записи не удастся установить действительную национальность регистрирующихся, — графа о национальности не заполняется до представления заявителями документальных доказательств о принадлежности регистрирующегося к той или иной национальности.

Разъяснить сотрудникам загс, что непредставление документов о национальности может повлиять только на запись о национальности, но ни в коем случае не задерживать регистрацию вообще, руководствуясь в этих случаях указаниями главы 3 инструкции о записях актов.

Национальность ребенка при рождении, если родители разных национальностей, записывать по желанию родителей, о чем в графе «особые отметки» указывать, что национальность ребенку записана на основании соглашения родителей, т. е. по национальности отца или матери. При отсутствии соглашения — вопрос разрешается органами опеки (согласно ст. 39 Кодекса законов РСФСР и соответствующих ст. ст. кодексов союзных республик). До вынесения решения пункт о национальности не заполняется.

Нач. Отдела актов граждан. состояния

майор государственной безопасности

Алиевский».

Текст документа позволяет сделать некоторые очень важные выводы.

• Как очевидно, даже Петров и Рогинский не видели циркуляр НКВД СССР № 65 от 2 апреля 1938 года, хотя и не признают этого. Сам циркуляр назван в начале приведенного выше документа.

• Из примеров, приведенных в документе, становится ясным: цель новых требований — избежать явных нелепостей при определении национальности гражданина на основе национальности его родителей или на основе его личного заявления. В качестве примера названы лица с фамилиями Попандопуло и Мюллер, которые заявляют, что они по национальности русские.

• В сложных случаях и когда действительную национальность установить не удается, директива требует от официальных лиц запрашивать документальное подтверждение национальности. Она лишает чиновников права определять ее самостоятельно.

Национальность в СССР служила важным признаком гражданства. Ряд национальностей обладал определенными привилегиями в тех регионах Советского Союза, где они составляли большинство населения. В советских учреждениях пытались привить так называемую «позитивную дискриминацию», то есть обеспечить преимущественное представительство национальных групп в соответствии с их долей в численности населения. Осечка в проведении такой политики могла бы повлечь за собой доминирование на всех важных постах русских, украинцев и евреев, которые стали бы везде преобладать без специальных мер по продвижению представителей нацменьшинств.

Снайдер ошибочно полагает, что официальная регистрация национальности гражданина «ненамного отличалась» от нацистской практики расовой дискриминации, лишения гражданских и юридических прав, репрессий, преследований, тюремных заключений и убийств. Поступая таким образом, Снайдер демонстрирует, сколь вопиюще он стремится связать действия Советов и нацизм, какой бы ни была цена правды.

Снайдер так подводит итог своей трактовки «ежовщины»:

«Общественные бесчинства в нацистской Германии принесли пользу Советскому Союзу. В этой атмосфере сторонники Народного фронта полагали, что Советский Союз защитит Европу от пучины этнических чисток.

Однако Советский Союз и сам проводил кампанию этнических убийств, причем гораздо большего масштаба. Наверное, будет справедливо сказать, что никто за пределами Советского Союза не имел об этом понятия. Через неделю после “хрустальной ночи” прекратился “большой террор” — после того, как 247 157 советских граждан были расстреляны в ходе национальных операций. К концу 1938 года Советский Союз уничтожил в тысячу раз больше человек по этническому признаку, чем нацистская Германия. СССР на тот момент убил гораздо больше евреев, чем нацисты. На евреев не была направлена специальная национальная операция, но они тем не менее погибали тысячами во время “большого террора” и во время “голодомора” на Советской Украине. Они погибали не потому, что были евреями, а просто потому, что были гражданами самого кровожадного режима того времени» (с. 155).

Значение процитированного фрагмента очевидно: правдивый факт — число жертв «ежовщины» — здесь сочетается с ее неверной интерпретацией. Фразы типа «Советский Союз и сам проводил кампанию этнических убийств», «Советский Союз уничтожил» и «самый кровожадный режим» — откровенная фальсификация, ибо в их основе лежит ложное допущение, что убийства были частью политики советского правительства и Политбюро, которым руководил Сталин.

Налицо подмена происходившего фальшивым содержанием. Голод 1932–1933 годов носил непредумышленный характер, поэтому пока он длился, СССР никого не «уничтожил». Не проводил Советский Союз и «кампанию этнических убийств». Но именно так поступал Ежов, который, преследуя заговорщические цели, стремился свергнуть законную власть в СССР.

Официально советское правительство, Политбюро, Сталин — все они несли ответственность за творимые Ежовым массовые убийства, поскольку формально возглавляли страну и, таким образом, именно им надлежало положить конец его преступной деятельности и наказанию виновных. Что справедливо для всех правительств и глав государств, везде и во все времена.

Однако никто не возлагает на государство моральную ответственность за противозаконные действия и изуверства представителей органов власти; другое дело, если при выявлении таких злодеяний государство стало бы покрывать виновных и отказываться от их наказания. Но правительство Сталина решительно пресекло, начало расследование, осудило, признало виновным и наказало Ежова и его подручных из НКВД, которые понесли заслуженное наказание за свои деяния.

Таким образом, неправда, что советское правительство или «режим» виновны в массовых убийствах или что Ежов стал чем-то вроде «козла отпущения». Массовые убийства Ежова стали частью воплощенного им заговора против советского правительства, партии и Сталина.

Снайдер пишет:

«Грандиозные депортации имели смысл в 1938 году, когда лидеры-нацисты все еще могли ввести себя в заблуждение относительно того, что Польша может стать сателлитом Германии и присоединиться к вторжению в Советский Союз. В Польше проживали более 3 млн евреев, и польские власти также рассматривали Мадагаскар как место для их переселения. Хотя польские власти не предусматривали проводить по отношению к своим большим национальным меньшинствам (5 млн украинцев, 3 млн евреев и 1 млн белорусов) никакой политики, даже отдаленно сопоставимой с советскими реалиями или нацистскими планами, они все же хотели уменьшить число еврейского населения через добровольную эмиграцию. После смерти польского диктатора Юзефа Пилсудского в 1935 году его преемники стали в этом конкретном вопросе на позицию польского национализма и основали правящую партию, в которую могли вступать только этнические поляки» (с. 156–157).

Здесь Снайдер, наконец, признает правду: именно предвоенная Польша — такая же расистская страна, как нацистская Германия. Что ни в малейшей степени не было присуще СССР.

Снайдер заявляет:

«Наследники Пилсудского в этом отношении придерживались линии Пилсудского: политики равноудаленности от Берлина и Москвы с договорами о ненападении как с нацистской Германией, так и с Советским Союзом, но и без альянсов с кем-либо из них. Поляки в последний раз отвергли немецкого посла иностранных дел Иоахима фон Риббентропа 26 января 1939 года в Варшаве» (с. 157).

В одной из статей Снайдер делает аналогичное лживое заявление:

«Хозяину Риббентропа Адольфу Гитлеру нужна была сделка, чтобы иметь возможность начать войну. Для нацистов Советский Союз был главным врагом, а его сельское хозяйство и нефть — призом. Но между Германией и СССР лежала Польша, и поляки не высказывали никакого интереса стать младшим партнером в этой авантюре» (апрель 2009 года) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Это полная ложь. Вплоть до начала 1939 года, когда Гитлер до нападения на СССР решил обрушить свои силы на Польшу, польское правительство лавировало, стремясь присоединиться к нацистской Германии в войне против СССР и завладеть большей территорией.

Вот что на самом деле случилось 26 января 1939 года — в день, упоминаемый Снайдером. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек участвовал в переговорах с министром иностранных дел нацистов Иоахимом фон Риббентропом в Варшаве. Риббентроп писал:

«Затем я еще раз говорил с г. Беком о политике Польши и Германии по отношению к Советскому Союзу и в этой связи также по вопросу о Великой Украине; я снова предложил сотрудничество между Польшей и Германией в этой области.

Г-н Бек не скрывал, что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю.»^[157] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Бек сказал Риббентропу: Польша хотела бы забрать у СССР б0льшую часть Украины, ибо только так Польша сможет обеспечить себе «выход к Черному морю». Подобные стремления неосуществимы без захвата Украины. Но осуществить его самостоятельно Польша была неспособна. Тем самым Бек объявил о готовности, если сложатся благоприятные условия, к совместному польско-германскому вторжению на Украину.

Сказанное означает: неверно, будто Польша и поляки «не высказывали никакого интереса стать младшим партнером в этой авантюре»; наоборот, Бек высказал большой интерес к ее осуществлению, но, учитывая складывающиеся политические условия, от таких планов пришлось отказаться. Снайдер не считает нужным рассказать об истинном положении дел своим читателям.

Снайдер отмечает:

«Весной 1939 года Сталин сделал поразительный жест в сторону своего большого идеологического недруга Гитлера. Гитлер поклялся не мириться с еврейскими коммунистами; нацистская пропаганда назвала советского комиссара иностранных дел, Максима Литвинова, Финкельштейном. Литвинов действительно был евреем, а его брат — раввином. Сталин пошел навстречу Гитлеру, уволив Литвинова 3 мая 1939 года. Литвинова заменил ближайший союзник Сталина, Молотов, русский по национальности. Потакание Гитлеру было не таким странным, как может показаться…»^[158] (с. 159).

Все обстоит абсолютно не так. Давайте взглянем на источники Снайдера.

Хэзлэм (p. 90) действительно затрагивает вопрос о печальных прогнозах, которые Литвинов высказал в конце 1935 года и где говорилось о дрейфе Франции в антисоветском направлении. Для «активизации контактов в Берлине» в Германию отправился Яков Суриц, так как Советский Союз ни в коем случае не хотел появления франко-германского альянса против СССР. Суриц, кстати, был евреем. На странице 163 Хэзлэм приводит близкие по смыслу замечания Литвинова, что если Франция не станет союзником СССР или постарается с ним «не иметь ничего общего», Советам придется повернуться в сторону Германии.

Ссылка Снайдера «О Литвинове» на книгу Херфа — чистый блеф. На странице 104 Херф пишет о том, что Геббельс выразил удовлетворение в связи с назначением Литвинова на пост замнаркома иностранных дел после нападения нацистской Германии на СССР! То есть нечто обратное тому, что утверждает Снайдер. Возможно, автору «Кровавых земель» следовало указать другую страницу (p. 93), где Херф замечает:

«Замена еврейского наркома иностранных дел Максима Литвинова на Вычеслава (!) Молотова сигнализировала о конце советской поддержки антифашизма народного фронта. Как выражаются историки Советского Союза Михаил Геллер и Александр Некрич, “впервые за все годы существования советской власти антисемитизм, ранее камуфлируемый разговорами об интернационализме, превращался в государственную политику”»².

Когда это советская государственная политика становилась «официально» антисемитской? Чем именно Херф подкрепляет столь серьезное обвинение? Подстрочное примечание отсылает нас к книге М. Геллера и Некрича «Утопия у власти» (1986, с. 364)^[159]. Но далее розыск заканчивается: инстинктивно ненавидящие Сталина Геллер и Некрич не приводят вообще никаких свидетельств в поддержку своего заявления.

Вот что пишет Джеффри Робертс (Ирландия), один из лучших ученых-историков по сталинскому периоду на Западе:

«Почему Сталин решил заменить Литвинова в такой решающий момент? Общепринятое объяснение состоит в том, что такова прелюдия к пакту с нацистской Германией, подписанному в августе 1939 года. Проблема с таким объяснением состоит в том, что совершенно не отказывались от переговоров касательно тройственного союза с Британией и Францией, Молотов стремился к нему даже с еще большим жаром, чем Литвинов. Наиболее вероятное объяснение состоит в том, что назначение Молотова было связано с неудачей Литвинова добиться прогресса в этих переговорах» (Roberts, Molotov, p. 21) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Робертс приходит к выводу: и Снайдер, и Херф, и Геллер с Некричем — все они неправы. Дело обстояло ровным счетом наоборот. Молотов — наиболее близкий к Сталину человек в советском руководстве. Его назначение указывало на удвоение советских усилий по созданию системы «коллективной безопасности» — получения гарантий от Британии и Франции, что они будут сражаться с Германией в случае ее войны с СССР. В итоге переговоры потерпели неудачу, потому что представитель Британии адмирал Дракс прибыл в СССР на тихоходном судне и без полномочий по подписанию какого-либо соглашения. Нет никаких свидетельств, увязывающих, с одной стороны, стремление «умиротворить Гитлера» и смещение Литвинова — с другой.

Но Снайдер понимает это странным образом:

«Альянс с Великобританией и Францией, который был альтернативой ориентации на Германию, мало что мог предложить. Лондон и Париж обещали гарантии безопасности Польше в марте 1939 года и старались не допустить нападения Германии, а после него старались вовлечь Советский Союз в своего рода защитную коалицию. Однако Сталин достаточно хорошо понимал, что Лондон и Париж вряд ли придут на помощь Восточной Европе, когда на Польшу нападет Германия или же Советский Союз» (с. 159) (Выделено мной. — Г.Ф.).

И вновь Снайдер абсолютно неправ, заявляя, что Лондон и Париж «старались вовлечь Советский Союз в своего рода защитную коалицию». В действительности все обстояло с точностью до наоборот. СССР стремился к переговорам с Великобританией и Францией, чтобы заключить пакт о взаимной военной помощи. Но советская попытка потерпела неудачу из-за нежелания Великобритании и принявшей ее точку зрения Франции. Стенограммы переговоров британских, французских и советских военных миссий опубликованы в СССР в 1959 году в двух номерах журнала «Международная жизнь»^[160]. Их тексты доступны онлайн (на русском языке), и среди прочего можно найти там следующее:

• на заседании 12 августа 1939 года британский адмирал Дракс отметил, что у него нет полномочий для заключения какого-либо соглашения^[161];

в телеграмме от 16 августа французского министра иностранных дел Бонне послу Франции в Польше Ноэлю высказывается настоятельное требование разъяснить полякам, что их согласие позволить советским войскам пересечь польскую территорию для вступления в военные действия с силами Германии совершенно необходимо для соглашения о коллективной безопасности^[162];

в телеграмме польского министра иностранных дел Юзефа Бека послу Польши во Франции Юлиушу Лукасевичу сообщается, что Польша отказывается от какого бы то ни было военного соглашения с Советским Союзом. Документ определенно саботировал заключение соглашения о коллективной безопасности и, таким образом, неизбежно вел как к заключению пакта Молотова

— Риббентропа, так и к поражению Польши в сентябре 1939 года^[163].

«Французский и английский послы обратились ко мне в результате переговоров франко-англо-советских штабов, во время которых Советы потребовали предоставления возможности вступления в контакт с германской армией в Поморье, на Сувалщизне и в восточной Малой Польше [Т е. Западной Белоруссии и Западной Украине. — Г.Ф.]. Эта позиция поддержана английским и французским демаршем.

Я ответил, что недопустимо, чтобы эти государства обсуждали вопрос о военном использовании территории другого суверенного государства. Польшу с Советами не связывают никакие военные договоры, и польское правительство такой договор заключать не намеревается.

Французский посол сказал, что в таком случае они ответят Советам, что польское правительство отказалось от обсуждения или что французское правительство не взялось сделать формальный демарш, будучи уверено в отрицательном ответе.

Оставляю вопрос об ответе Советам на усмотрение Франции и Англии, оговаривая, чтобы ответ не давал повода для недоразумений.

Бек» (Выделено мной. — Г.Ф.).

Польский источник утверждает, что документ, скорее, предназначался не Лукасевичу, а польскому послу в Лондоне Эдварду Рачинскому. Там же приводится польский оригинал, перевод которого в точности соответствует вышеприведенному русскому тексту^[164].

Такова истинная причина срыва переговоров по созданию системы коллективной безопасности против германской агрессии. Следовательно, именно здесь кроется причина германского нападения на Польшу. Гитлер боялся войны на два фронта; а его генеральный штаб — еще больше. Он не рискнул бы начать войну при существовании системы коллективной безопасности.

Последняя была бы создана, если бы ей не противодействовали Англия и Польша.

27 августа 1939 года в интервью «Известиям» маршал Ворошилов высказался так:

«Советская военная миссия считала, что СССР, не имеющий общей границы с агрессором, может оказать помощь Франции, Англии, Польше лишь при условии пропуска его войск через польскую территорию, ибо не существует других путей для того, чтобы советским войскам войти в соприкосновение с войсками агрессора. Подобно тому, как английские и американские войска в прошлой мировой войне не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции, если бы не имели возможности оперировать на территории Франции, так и Советские Вооруженные Силы не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции и Англии, если они не будут пропущены на территорию Польши.

Несмотря на всю очевидность правильности такой позиции, французская и английская военные миссии не согласились с такой позицией советской миссии, а польское правительство открыто заявило, что оно не нуждается и не примет военной помощи от СССР. Это обстоятельство сделало невозможным военное сотрудничество СССР с этими странами.

В этом основа разногласий. На этом и прервались переговоры»^[165] (Выделено мной. — ГФ.).

Есть убедительные доказательства, что Германия хорошо заплатила Беку, дабы он действовал в ее интересах, — что он, по сути, был германским шпионом^[166].

Снайдер указывает:

«Оба режима немедленно обнаружили общность в их взаимном стремлении разрушить Польшу» (с. 160).

В действительности верно обратное. В противоположность утверждению о «стремлении разрушить Польшу», пакт Молотова — Риббентропа гарантировал существование Польши в случае ее захвата германской армией. Вот текст секретного протокола к пакту Молотова — Риббентропа:

«2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития»[167].

Как явствует из процитированного секретного протокола, пока сохранится «независимое Польское Государство», располагаться оно будет восточнее линии Нарев — Висла — Сан^[168], и Германия не сможет завладеть ею. Что отвечало интересам СССР. Такой клочок Польского государства служил бы буфером между германскими войсками и границей Советского Союза и оставался враждебным Германии и с большей вероятностью поддержал бы договор о взаимной военной помощи с СССР — тот самый, который Польша, как мы видели, отказывалась заключить еще в августе 1939 года, то есть менее чем за месяц до начала польско-германской войны.

Никому и в голову не могло прийти, что польское правительство бежит из страны, не назначив себе преемника, и, таким образом, оставит Польшу вообще без правительства. В отсутствие командования вооруженными силами и лиц, уполномоченных вести переговоры о капитуляции, у Гитлера появился удобный предлог — и поистине уникальный прецедент международного права — признать, что Польши как государства более не существует.

Заявление Германии, что Польша лишилась своей государственности, стало равносильно угрозе аннулировать пакт Молотова — Риббентропа, в котором речь шла о «Польском Государстве». Продолжая настаивать, что никакого «Польского Государства» больше нет, Германия была вправе направить свои войска на сотни километров дальше на восток, к границам Восточной Украины и Восточной Белоруссии. Так, собственно, и случилось. Гитлеровское правительство перестало говорить о «Польше» и начало говорить о «территории, лежащей к востоку от зоны влияния Германии».

СССР не мог оставаться в стороне и ждать, пока гитлеровская армия подойдет к его границам до 1939 года. Так не поступило бы ни одно из государств на земле. Не требовало этого и международное право. Советский Союз вынужден был вторгнуться в пределы «бывшего Польского Государства», чтобы предотвратить продвижение германской армии до советских границ до 1939 года.

Седьмая глава настоящей книги посвящена более детальному исследованию вопроса о германо-советском пакте о ненападении и связанным с ним вопросам.

Снайдер пишет:

«Ирония состояла в том, что Сталин еще совсем недавно оправдывал уничтожение более ста тысяч собственных граждан вследствие фальшивых обвинений» (с. 160).

Это утверждение — явная фальшивка. Сталин никогда не говорил ничего подобного, и, естественно, Снайдер не приводит ни единого доказательства в пользу существования такого заявления.

Снайдер утверждает:

«На официальном уровне договор, подписанный в Москве 23 августа 1939 года, был не чем иным, как пактом о ненападении. Фактически Риббентроп и Молотов также договорились о секретном протоколе, распределяющем зоны влияния нацистской Германии и Советского Союза в Восточной Европе — территории на тот момент все еще независимых государств Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Румынии. Теперь же Советский Союз согласился вместе с Германией напасть на Польшу»⁵⁹ (с. 160) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Это ложь. Выше уже цитировался секретный протокол к пакту. В нем нет никакого соглашения о «нападении на Польшу», а уж тем более «совместно с Германией». Конечно, Снайдер не может привести ни единого свидетельства, чтобы доказать свое заявление.

В разных местах своей книги и в других статьях Снайдер пишет об «альянсе», «союзе» нацистской Германии с Советским Союзом. Например:

«Нацистско-советский альянс.», «союз между Москвой и Берлином.» (с. 161).

«Через два дня после советской военной победы над Японией, 17 сентября 1939 года, Красная армия напала на Польшу с востока. Красная армия и вермахт встретились в центре страны и устроили совместный парад победы» (с. 162).

Каждое из таких заявлений — тоже ложь, и, конечно, Снайдеру нечем подтвердить их.

1. «Нацистско-советского альянса» не существовало. Снайдер же твердит о нем вновь и вновь. «Союза между Москвой и Берлином» никогда не было, так что доказательств его существования у Снайдера, конечно, тоже нет никаких.

2. Красная армия не «нападала на Польшу». В пределы «бывшего Польского Государства» советские войска вошли только после того, как Германия информировала СССР, что никакой Польши больше не существует. Это означало, что пакт Молотова — Риббентропа утратил силу, поскольку это был пакт о Польше, а Германия стала рассматривать ее как страну, лишившуюся государственности. Германия объявила: если СССР не выдвинет свои войска, на территории Западной Белоруссии и Западной Украины будут сформированы «новые государства». Такой шаг привел бы к созданию пронацистского украинского националистического государства, о чем Советы наверняка знали[169].

В сложившейся ситуации у СССР не оставалось иного выбора, кроме как выдвинуть Красную армию. Ни одно государство в мире не допустило бы, чтобы вермахт вышел прямо к его границам, не предприняв никаких предупредительных мер.

3. «Совместного парада победы» не было. В одной из следующих глав подробно рассмотрены лживые утверждения Снайдера о пакте Молотова — Риббентропа и связанные с ним вопросы.

«Открыв половину Польши Советскому Союзу, Гитлер позволил сталинскому террору (который был таким убийственным в ходе ”польской операции”) возобновиться уже в самой Польше. Благодаря Сталину Гитлер получил возможность в оккупированной Польше внедрять свою политику массового уничтожения. За двадцать один месяц после совместного немецко-советского вторжения в Польшу немцы и СССР убили примерно равное количество гражданских лиц по схожим причинам, пока каждый из союзников осваивал свою половину оккупированной Польши» (с. 162).

Каждое из заявлений ложно. Естественно, Снайдер не приводит ни единого аргумента, чтобы доказать их.

• Неправильно отождествлять «польскую операцию» со «сталинским террором». Массовые расстрелы в ходе «польской операции» инициировал Ежов ради осуществления планов своего собственного заговора, нацеленного против советского правительства и партии. Сталин не имел к ним отношения, что хорошо видно из имеющихся у нас свидетельств. По крайней мере, один хотя и знающий, но в высшей степени антикоммунистический историк Хаустов признал, что именно так оно и было.

• СССР не проводил политику «террора» в Польше. Как увидим, Снайдеру не удалось найти никаких свидетельств подобного «террора».

• Утверждение, что гитлеровская «политика массового уничтожения» стала возможна «благодаря Сталину», верно с точностью до наоборот. Подразумевается, что Гитлер не стал бы убивать поляков, если бы Германия оккупировала всю Польшу, а не только ее западную часть! Горькая правда состоит в ином: если бы под контролем нацистов оказалась вся страна, поляков погибло бы гораздо больше.

• Захват Гитлером Польши и воспоследовавшие затем массовые убийства польских жителей — прямой результат отказа руководства страны заключить договор о коллективной безопасности и бегства правительства Польши, после чего она оказалась в состоянии безвластия. Польское правительство должно разделить с Гитлером вину за колоссальное число смертей и разрушения, совершенные им в Польше.

Нежелание польского режима пойти либо на заключение с СССР договора о коллективной безопасности либо, уступив требованиям Гитлера (предоставление Германии прав на город Данциг и на «коридор» к нему и к Восточной Пруссии), тем самым избежать войны с Германией оказалось самоубийственным. Никто не верил, что польская армия сможет в одиночку устоять против вермахта. Однако польский режим категорически отказался от какого бы ни было союза с Красной армией — единственной вооруженной силой, которая в случае нападения Германии на Польшу могла оперативно вступить на ее территорию, как оно в действительности и случилось.

• Проявив беспрецедентную трусость, польское правительство качественно ухудшило ситуацию. Вместе с польским генералитетом оно покинуло страну и перешло границу, чтобы сдаться на милость румынских властей. Поскольку Румыния соблюдала нейтралитет, ей пришлось «интернировать» польское правительство, вместо того чтобы позволить ему безопасно действовать с румынской территории и тем самым оказаться виноватой во враждебных действиях против Германии.

Более того, до бегства в Румынию и интернирования польское правительство не пожелало назначать себе преемника в Польше или в изгнании. Вследствие интернирования члены бывшего польского правительства утеряли способность выполнения каких-либо государственных функций. Что означало, что правительства Польши больше не существует и Гитлеру не с кем вести переговоры. Кроме того, польская армия, части которой все еще вели бои — например, в Варшаве, которая еще не сдалась Германии, — больше не имела законного командования. Таким образом, Польша как государство прекратила свое существование. Ни одно другое правительство в ходе Второй мировой войны не действовало таким образом.

Конечно, можно винить и правительства Великобритании и Франции за то, что они не выполнили своих обязательств атаковать Германию в случае ее агрессии против Польши. Их действия доказали, что советские подозрения оказались правильными. Западные союзники и не думали препятствовать Гитлеру, пока тот продолжал «натиск на Восток» по направлению к ненавистному Советскому Союзу.

Даже Уинстон Черчилль признал правильность ввода в Польшу советских войск, не ожидая, пока германская армия продвинется к границе СССР до 1939 года. В своей речи по радио 1 октября 1939 года и 2 октября, напечатанной в «Нью-Йорк таймс» (с. 6), У. Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, заявил:

«…Россия выбрала тактику холодного эгоизма. Мы бы, разумеется, предпочли, чтобы советские войска стояли на своих исходных рубежах и занимали позицию друзей и союзников Польши. Впрочем, совершенно очевидно, что СССР стремится ввести свои боевые подразделения на прилегающие территории лишь для того, чтобы обеспечить себе безопасность перед лицом нацистской угрозы».

Черчилль также согласился, что занятие Красной армией этих территорий соответствует интересам союзников:

«Интересы России совпадают с интересами Британии и Франции»^[170] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Советский Союз объявил о нейтралитете в германско-польской войне. Нейтралитет получил одобрение всех государств, а также Лиги Наций.

• На протяжении «двадцати одного месяца после. вторжения в Польшу» СССР не принимал участия в расстрелах гражданского населения и тем более не имел для того «схожих причин» с гитлеровцами.

• Часть Польши, «оккупированная» Советским Союзом, была отторгнута от него Польшей в ходе империалистической войны 1919–1920 годов. Этнические поляки составляли там меньшинство населения. Через короткое время западные союзники признали, что у Польши не может быть притязаний на эти территории и они не подлежат возвращению после войны.

С 1939 года и по настоящее время те же самые земли входят в состав суверенных Белоруссии и Украины. Польское правительство более не имеет притязаний на эти территории и не требует их возвращения Польше.

Вся четвертая глава книги Снайдера основана на сфальсифицированных сведениях по столь важной теме.

«Линия “большого террора” точно подтверждала сталинскую властную позицию. Приказав остановить массовые операции в ноябре 1938 года, Сталин еще раз сменил начальника НКВД. На смену Ежову, которого позже расстреляют, пришел Лаврентий Берия. Такая же участь ожидала многих из высшего руководства НКВД, обвиненных якобы в превышении полномочий, что на деле было сущностью сталинской политики» (с. 151).

Снайдер ошибается. Из первичных источников сегодня известно: действия Ежова шли полностью в разрез со «сталинской политикой» и тем, что намеревалось делать советское руководство. Что было хорошо известно, когда Снайдер писал свою книгу. Но он либо ничего не знал о таких исследованиях и доказательствах, либо, зная о них, выбросил из своей книги любое их обсуждение. В первом случае следует признать, что Снайдер просто некомпетентен и, таким образом, вообще не имеет права что-либо писать на эту тему, во втором — что он сознательно обманул читателей.

Ныне мы располагаем телеграммой от 17 июня 1937 года, написанной как раз перед июньским Пленумом Центрального комитета, где Ежов передает просьбу начальника УНКВД по Западносибирскому краю С.Н. Миронова, докладывавшего об угрозе восстаний диверсионных формирований, действовавших в сотрудничестве с японской разведкой. Там же Миронов сообщает о намерении Роберта Эйхе просить согласия на создание специальной «тройки» для ликвидации указанной угрозы^[171]. Имеется, как минимум, одно донесение Миронова Ежову с обоснованием этой просьбы^[172].

Очевидно, Эйхе и затем некоторые другие первые секретари обратились после Пленума к Сталину и Политбюро и потребовали предоставить чрезвычайные полномочия для борьбы с заговорами, мятежами и восстаниями для своих регионов. Что привело к постановлению Политбюро «Об антисоветских элементах» от 2 июля 1937 года, в котором все первые секретари получили полномочия арестовывать вернувшихся в свои области «кулаков и уголовников», расстреливать «наиболее враждебных» из них, а остальных высылать в другие районы^[173].

Картина восстаний внутри страны, организованных совместно с иностранными державами (в случае Западной Сибири — с Японией), возникла в обстановке завершившегося менее месяца назад процесса по делу Тухачевского. На нем верхушка командования Красной армии обвинялась в сотрудничестве с иностранными державами и участии в заговоре с целью свержения советского правительства. Лояльность военачальников оказалась под серьезным сомнением — и, как сейчас известно, небезосновательно. НКВД стал единственной силой, на которую могла полагаться советская власть. И только много позже выяснилось, что Ежов сам состоял в заговоре с участием иностранных держав, чтобы свергнуть правительство и руководство партии, и использовал массовые расправы над невинными людьми для разжигания у них недовольства.

Документ, уполномочивающий НКВД фактически ввести военное положение в связи с угрозой бунтов, — это приказ № 00447 от 30 июля 1937 года^[174]. В нем санкционируется принятие мер только против участников повстанческих групп и уголовных элементов:

«I. КОНТИНГЕНТЫ, ПОДЛЕЖАЩИЕ РЕПРЕССИИ.

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, мусаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу.

7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность.

9. Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве».

За следующий год с лишним Сталина завалили докладами о заговорах и мятежах, раскрытых по всей территории СССР. Значительная часть таких донесений предана огласке. Но еще большее их число, несомненно, хранится в бывших советских архивах по всему бывшему Советскому Союзу. По мнению бескомпромиссного исследователя-антисталиниста Хаустова, одного из составителей ряда поистине бесценных документальных сборников, Сталин верил этим докладам.

«Сталин принимал решения, основываясь на показаниях, которые являлись результатом вымыслов конкретных сотрудников органов госбезопасности. Реакция Сталина свидетельствовала о том, что он воспринимал эти показания в полной мере серьезно»^[175].

Для исследователей антикоммунистического толка важно, чтобы массовые репрессии рассматривались как план и цель Сталина. Хаустов достаточно честен, чтобы признать, что свидетельствами этот тезис не подтверждается. Некоторые и, несомненно, многие протоколы признаний и следственные материалы, рассылавшиеся Ежовым Сталину и советскому руководству, должны были бы быть сфабрикованы. На самом же деле Хаустов не имеет представления о том, какие из них были сфальсифицированы, а какие нет.

Но вот что здесь важно: Хаустов признает существование масштабного заговора во главе с Ежовым и одновременно допускает, что Сталин был им обманут. В признательных показаниях, которые есть сейчас в нашем распоряжении, Ежов сознавался именно в этом. Хаустов же признает, что Сталин действовал чистосердечно, на основе доказательств, представленных ему Ежовым, значительная часть которых должна была быть сфальсифицирована.

Российский историк Юрий Жуков полагает, что после получения Эйхе особых полномочий для Западной Сибири остальные первые секретари обратились к Сталину предоставить им такие же полномочия и получили их. Очевидно, существовала связь между репрессивной кампанией, фактически проводившейся как боевые действия против повстанческих антисоветских контингентов по всей стране, и отменой альтернативных выборов с возможностью выдвижения нескольких кандидатов на одно место, что предусматривалось новой советской Конституцией 1936 года. Сталин и его сторонники в партии и советском правительстве боролись за такие выборы, но проиграли, не получив поддержку Центрального комитета. Юрий Жуков установил: окончательное решение отказаться от выборов на альтернативной основе было принято 11 октября 1937 года. Также удалось выявить проект или образец бюллетеня для состязательных выборов, который, в конце концов, так и не был использован, но сохранился в советском архиве^[176].

Примерно с январского (1938) Пленума Центрального комитета Сталин и Политбюро стали обнаруживать свидетельства массовых незаконных репрессий, нацеленных в первую очередь против членов партии. Член Политбюро Павел Постышев был смещен со своего поста за избиение партийных кадров^[177]. На основе рассекреченных сегодня документов можно сказать: в Политбюро продолжали расти подозрения, что самочинные массовые репрессии все равно продолжались. В августе 1938 года правую руку Ежова, Михаила Фриновского, заменили на Лаврентия Берию. Очевидно, свое назначение Берия получил как надежный человек, который сможет присмотреть за Ежовым, как о том в дальнейшем заявлял сам Ежов.

В ноябре 1938 года Ежова убедили отказаться от должности Народного комиссара НКВД. Точно неизвестно, как именно все происходило. По некоторым свидетельствам, Ежов и его подручные планировали последнюю отчаянную попытку захвата власти, убив Сталина и его соратников в ноябре 1938 года во время празднования годовщины большевистской революции, но тому помешали своевременные аресты^[178]. Юрий Жуков сообщает, что ему довелось видеть подлинник заявления Ежова об отставке, подчеркивая, что писалось оно впопыхах, на первых подвернувшихся листках бумаги. Из чего Жуков приходит к выводу, что Ежова с трудом уговорили оставить свой пост^[179].

Сразу после отстранения Ежова и замены его на Берию были отданы приказы немедленно остановить репрессии, отменить все лежащие в их основе директивы и распоряжения НКВД, прекратить работу «троек» и восстановить законодательный контроль прокуратуры за всеми случаями арестов^[180].

Следом пошел поток докладов к Берии и центральному руководству партии касательно массовых незаконных репрессий и расстрелов по вине местных органов внутренних дел. В нашем распоряжении есть многие из тех документов, и, несомненно, написано их было гораздо больше. Центральное руководство партии инициировало начало следствия.

29 января 1939 года Берия, Андреев и Маленков подготовили доклад о массовых злоупотреблениях во время пребывания Ежова в должности наркома внутренних дел^[181]. Доклад начинался так:

«Одновременно считаем необходимым сообщить Вам следующие выводы о состоянии дел НКВД СССР:

1. За время руководства тов. Ежова Наркомвнудел СССР вплоть до момента его освобождения от обязанностей Наркома большинство руководящих должностей в НКВД СССР и в подведомственных ему органах (НКВД союзных и автономных республик, УНКВД краев и областей) занимали враги народа, заговорщики, шпионы.

2. Враги народа, пробравшиеся в органы НКВД, сознательно искажали карательную политику Советской власти, производили массовые необоснованные аресты ни в чем не повинных людей, в то же время укрывая действительных врагов народа.

3. Грубейшим образом извращались методы ведения следствия, применялись без разбора массовые избиения заключенных для вымогательства ложных показаний и “признаний”. Заранее определялось количество признаний, которых должен был добиться в течение суток каждый следователь от арестованных, причем нормы часто доходили до нескольких десятков “признаний”.

Следователями широко применялась практика полного взаимного информирования о содержании полученных показаний. Это давало возможность следователям при допросах “своих” арестованных подсказывать им тем или иным способом факты, обстоятельства, фамилии лиц, о которых были раньше даны показания другими арестованными. В результате очень часто такого рода следствие приводило к организованным оговорам ни в чем не повинных людей.

Для того чтобы получить большее количество признаний, в ряде органов НКВД прибегали к прямой провокации: уговаривали заключенных дать показания об их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству для дискредитации иностранных государств. При этом обещали заключенным освободить их после дачи подобного рода “признаний”.

Руководство НКВД в лице тов. Ежова не только не пресекало такого рода произвол и перегибы в арестах и в ведении следствия, но иногда само способствовало этому.

Малейшие попытки со стороны чекистов-партийцев противодействовать такому произволу глушились…

Тов. Ежов всячески скрывал от Центрального Комитета ВКП(б) состояние работы в органах НКВД. Кроме того, он скрывал от ЦК ВКП(б) компрометирующие материалы на руководящих работников НКВД.

Вместе с тем считаем необходимым отметить, что все указанные выше безобразия, извращения и перегибы <в деле арестов и ведения следствия> проводились с санкции и ведома органов Прокуратуры СССР <т.т. Вышинский и Рогинский>. В особенности в этом деле усердствовал зам. прокурора СССР Рогинский. Практика работы Рогинского вызывает серьезное сомнение в его политической честности <и благонадежности>»^[182]

В том же духе доклад написан и далее. Вскоре появились другие доклады и последовали следственные действия по злоупотреблениям НКВД.

В апреле 1939 года бывший заместитель Ежова по НКВД Михаил Фриновский и сам Ежов были взяты под стражу. Сразу после ареста они стали давать признательные показания. Все признания, которые на сегодняшний день опубликованы, доступны онлайн^[183]. Они демонстрируют крупномасштабность заговора Ежова и обман советского руководства и Сталина. В течение следующих нескольких лет, вплоть до начала войны проводились расследования и привлечение к ответственности виновных сотрудников НКВД. После пересмотра дел невинно осужденных из лагерей и тюрем освобождено было свыше 100 000 человек^[184].

«Польская операция» НКВД проводилась в соответствии с оперативным приказом НКВД № 00485 от 11 августа 1937 года. Приказ многократно публиковался на русском языке, есть он и в интернете^[185].

Ниже перечислены основные научные работы о «польской операции». На вторую и четвертую из них ссылается Снайдер.

• James Morris. The Polish Terror: Spy Mania and Ethnic Cleansing in the Great Terror // Europe-Asia Studies, 56, 5 (July 2004), p. 751–766.

• Гурьянов А.Э. Обзор советских репрессивных кампаний против поляков и польских граждан // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание / сост. Липатов А.В., Шайтанов И.О. М.: Индрик, 2000. С. 199207.

• Гурьянов А.Э. Обзор советских репрессивных кампаний против поляков и польских граждан // Массовые репрессии против поляков / Общество «Мемориал», см. http://www.memo.ru/history/polacy/vved/index.htm. (Это короткий пересказ указанной выше статьи Гурьянова.)

• Петров Н.В., Рогинский А.Б. «Польская операция» НКВД 1937–1938 гг // Исторические сборники «Мемориала». Вып. 1: Репрессии против поляков и польских граждан. М.: Звенья, 1997. С. 22–43.

Все указанные работы сходятся в следующем:

«Польская операция» нацеливалась на изобличение польских шпионов, а не против поляков как таковых. Что, конечно, видно, если обратиться к тексту самого оперативного приказа № 00485.

«Намерением режима было не терроризировать или уничтожать национальные меньшинства.» (Моррис, с. 759).

«Речь там [в приказе НКВД № 00485 о «польской операции»] велась не о поляках как таковых, а о польских шпионах.

Меньше всего массовость репрессий по “польской линии” определялась какой-то специальной личной нелюбовью Сталина к полякам. Дело было не в поляках как таковых, а в Польше.

Не национальность в них была критерием “преступности”.

Отождествлять понятия “поляки” и “польская операция” было бы ошибочно» (Петров и Рогинский [186]).

• Многие арестованные и даже казненные или заключенные не были поляками или не имели польских корней.

«Эти цифры показывают, что многие из жертв не были этническими поляками» (Моррис, р. 762).

• Петров и Рогинский неоднократно подчеркивают, что национальность не становилась критерием для ареста или вынесения смертного приговора. Центральный аппарат НКВД не отслеживал национальность арестованных.

• Ежов признался, что он и его подчиненные арестовывали людей, которые не были поляками, под предлогом их польской национальности:

«В результате этого нажима широко была распространена практика репрессий без каких-либо компрометирующих материалов, только на основании одного признака, что репрессируемое лицо принадлежит к такой-то национальности (поляк, немец, латыш, грек и проч.).

Этого, однако, недостаточно. Довольно массовым явлением, в особенности по некоторым областям, была практика, когда под категорию поляков, финнов, немцев и проч. подводили русских, украинцев, белорусов и т. д.

В особенности этим отличались Наркомы внутренних дел таких республик, как Украина, Белоруссия, Туркмения, и начальники УНКВД таких областей, как Свердловская, Ленинградская и Московская.

Так, например, бывший начальник УНКВД Свердловской области Дмитриев под категорию репрессируемых поляков-перебежчиков подвел очень много украинцев, белорусов и даже русских. Во всяком случае, на каждого арестованного поляка приходилось не менее десятка русских, украинцев и белорусов.

Немало было таких случаев, когда русских, украинцев и белорусов вообще делали поляками по фальсифицированным документам.

Такая же практика была по Ленинграду. Заковский вместо финнов арестовывал много коренных жителей СССР — карел и “превращал” их в финнов.

Успенский под видом поляков арестовал много украинцев-униатов, то есть брал не по признакам национального происхождения, а по вероисповеданию. Такого рода факты можно во многом умножить. Они характерны для большинства областей» (Допрос Ежова от 4 августа 1939 года^[187]; выделено мной. — ГФ.).

• Указаний от Сталина и Политбюро поступало мало — если они вообще были. Всю операцию осуществлял Ежов и его подручные, которые сами давали мало конкретных указаний местным сотрудникам НКВД (Петров и Рогинский).

Долю вины за то, что Ежову и его приспешникам удалось совершить свои неисчислимые преступления, следует возложить на Прокурора СССР Вышинского, пренебрегшего должностными обязанностями. В признательных показаниях 1939 года Ежов отмечал, что прокуратура не исполняла своих надзорных функций, а Ежов и «ежовцы» могли расстреливать и отправлять в тюрьму людей фактически без помех со стороны ведомства Вышинского. Нижеследующий фрагмент стенограммы допроса Ежова от 4 августа 1939 года иллюстрирует халатность Прокуратуры СССР:

«Вопрос: Дайте показания, каким образом, проводя эту явно очевидную и преступную практику репрессий, вам удавалось обманывать органы прокурорского надзора?

Ответ: Я не могу сказать, что здесь был у нас какой-либо продуманный план сознательного обмана органов Прокуратуры.

Прокуроры областей, краев и республик, а также Прокуратура Союза ССР не могли не видеть столь очевидной преступной практики массовых провокационных репрессий и фальсификации следственных данных, так как несли вместе с НКВД ответственность за рассмотрение этих дел.

Это бездействие прокурорского надзора объясняется только тем, что во многих областях, краях и республиках возглавляли Прокуратуру члены различных антисоветских организаций, которые часто проводили практику еще более широких провокационных репрессий среди населения.

Другая часть прокуроров, которая не была замешана участием в антисоветских группировках, просто боялась спорить по этим вопросам с начальниками УНКВД, тем более что не имела на этот счет никаких указаний из центра, где все механически подписанные ими, т. е. прокурорами, фальсифицированные следственные справки проходили без какой-либо задержки и замечаний.

Вопрос: Вы говорите о местных органах Прокуратуры. А в Прокуратуре СССР разве не видели этих преступных махинаций?

Ответ: Прокуратура Союза ССР не могла, конечно, не заметить всех этих извращений.

Поведение Прокуратуры Союза ССР и, в частности, Прокурора СССР Вышинского я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и [желанием] показать себя не менее “революционным” в смысле проведения массовых репрессий.

К этому заключению я прихожу еще и потому, что Вышинский не раз мне лично говорил о десятках тысяч поступающих в Прокуратуру жалоб, на которые он не обращает внимания. Точно так же за все время проведения операций я не помню ни одного случая протеста Вышинского по массовым операциям, тогда как были случаи, когда он настаивал на более суровых приговорах в отношении тех или иных лиц.

Только этими причинами я могу объяснить фактическое отсутствие какого бы то ни было прокурорского надзора за массовыми операциями и отсутствие их протестов на действия НКВД в правительство. Повторяю, что никаких подуманных планов обмана Прокуратуры у нас — заговорщиков и, в частности, у меня, не было».

В первом же документе, принятом после вынужденной отставки Ежова, отмечалась недостаточность прокурорского надзора.

В 1939 году Вышинский был смещен с должности Прокурора СССР. Очень вероятно, случилось это потому, что он не справился со своими обязанностями в период «ежовщины».

• Утверждение, что «ежовщина» и «польская операция» как ее часть предпринимались, чтобы обезвредить потенциальную «пятую колонну», неверна. По-видимому, первым она высказана Олегом Хлевнюком в 1996 году^[188], и с тех пор многие ее бездумно повторяют, в том числе Снайдер.

Из первичных источников стал известен один интересный факт — и, заметим, доступный в тот период, когда Снайдер писал свои «Кровавые земли»: Николай Бухарин, наиболее известная фигура «правого» уклона и один из его лидеров, знал подноготную проводившейся тогда же «ежовщины» и восхвалял ее в письме Сталину, написанном в тюрьме.

Бухарин был осведомлен о том, что Ежов, как и он сам, участвовал в заговоре «правых». Нет сомнений, именно потому он приветствовал назначение Ежова на пост главы НКВД — это мнение зафиксировано в мемуарах его вдовы^[189].

Бухарин в своих первых признательных показаниях, в ставшем ныне знаменитом письме Сталину от 10 декабря 1937 года и на мартовском процессе 1938 года уверял, что он полностью «разоружился» и рассказал все ему известное. Но теперь можно доказать, что Бухарин лгал. Он знал, что Ежов — один ключевых участников заговора «правых», но ни словом об этом не обмолвился. По словам Михаила Фриновского, правой руки Ежова, последний, вероятно, обещал Бухарину и другим, что никто из них не будет казнен, если промолчит о его, Ежова, участии в заговоре. Что документально зафиксировано в признании Михаила Фриновского от 11 апреля 1939 года^[190]:

«Активно участвуя в следствии вообще, Ежов от подготовки этого процесса самоустранился. Перед процессом состоялись очные ставки арестованных, допросы, уточнения, на которых Ежов не участвовал. Долго говорил он с Ягодой, и разговор этот касался главным образом убеждения Ягоды в том, что его не расстреляют.

Ежов несколько раз беседовал с Бухариным и Рыковым и тоже в порядке их успокоения заверял, что их ни в коем случае не расстреляют».

Если Бухарин говорил правду и на самом деле знал о причастности Ежова к заговору, массовые репрессии тогда же можно было остановить. Так были бы спасены жизни сотен тысяч невинных людей.

Но Бухарин остался верным своим друзьям-заговорщикам. Он пошел на казнь, которую, как сам писал в прошении о помиловании, он заслужил «десять раз», не раскрыв участия Ежова в заговоре.

Не стоит преувеличивать, но факт остается фактом: кровь сотен тысяч невинных людей, безжалостно уничтоженных Ежовым и его подручными в 1937–1938 годах, в том числе на руках Бухарина.

Два ходатайства Бухарина о помиловании, оба датированных 13 марта 1938 года, опубликованы в «Известиях» 2 сентября 1992 года. Прошения были отклонены, и 15 марта 1938 года смертный приговор Бухарину привели в исполнение.

Все антикоммунистические источники замалчивают факт ежовского заговора против советского правительства. Ни один из них не ссылается на признания Ежова и его сообщников, хотя их показания сейчас доступны исследователям.

Очевидная причина замалчивания вопроса о заговоре Ежова — стремление исследователей-антикоммунистов обвинить советское руководство и прежде всего Сталина в том, что именно они отдали приказы об огромном количестве казней, осуществленных Ежовым. В показаниях Ежов не раз недвусмысленно утверждал, что репрессии и казни производились им в стремлении осуществить личные заговорщические цели и что он обманул советское правительство. Таким образом, собственные признательные показания Ежова — доказательство того, что Сталин и советское руководство не могут нести ответственность за масштабные казни в период «ежовщины».

Признания Ежова в обмане правительства ради своих заговорщических целей не противоречат никаким другим свидетельствам. Также есть суждение такого исследователя-антикоммуниста, как Хаустов, который на основе имеющихся у него обширных документальных данных сделал вывод, что Сталин верил в фальшивые доклады, которые посылал ему Ежов.

Таким образом, единственное заключение, подтвержденное свидетельствами, противоречит «антисталинским» идеологическим целям антикоммунистических исследователей. Для них важно, чтобы Сталин и советское руководство выглядели «виновными» в «массовых убийствах». Если опускать свидетельства, которые направлены на опровержение этого вывода, — признания Ежова, их суждения могут быть приняты читателями.

Все показания Ежова, которые российское правительство сочло возможным предать огласке, а также признание его заместителя Михаила Фриновского доступны в интернете в русском и англоязычном вариантах^[191].

В показаниях от 4 августа 1939 года Ежов признался, что обманывал советское правительство касательно масштаба и природы шпионажа:

«Вопрос: Удалось ли вам добиться решения правительства о продлении массовых операций?

Ответ: Да. Решения правительства о продлении массовой операции и увеличении количества репрессируемых мы добились.

Вопрос: Вы что же, обманули правительство?

Ответ: Продолжить массовую операцию и увеличить контингент репрессируемых безусловно было необходимо.

Меру эту, однако, надо было растянуть в сроках и наладить действительный и правильный учет с тем, чтобы, подготовившись, нанести удар именно по организующей, наиболее опасной верхушке контрреволюционных элементов.

Правительство, понятно, не имело представления о наших заговорщических планах и в данном случае исходило только из необходимости продолжить операцию, не входя в существо ее проведения.

В этом смысле мы правительство, конечно, обманывали самым наглым образом» (Выделено мной. — Г.Ф.).

Из источников по «польской операции» этот факт упоминает только Моррис:

«По иронии, Ежова, когда через короткое время он был арестован, самого обвинили как польского шпиона» (с. 763).

Здесь Моррис вообще не ссылается на свидетельства или источники. Он вполне мог взять это из книги Янсена и Петрова (2000, с. 187), где шпионаж кратко упоминается как одно из обвинений Ежова на суде 1 февраля 1940 года. Но сейчас о том известно несколько больше. Павлюков обладал доступом к некоторым признательным показаниям Ежова, в том числе от 18–20 апреля 1939 года, полученным вскоре после его ареста. После короткой дословной цитаты Павлюков подытоживает (с. 520521)^[192]:

«В шпионскую работу, сообщил Ежов, он был вовлечен своим приятелем Ф.М. Конаром, оказавшимся давним польским агентом. Узнавая от Ежова разные политические новости, он передавал их своим хозяевам в Польшу и однажды рассказал об этом Ежову, предложив начать работать на поляков добровольно. Поскольку Ежов фактически уже стал информатором польской разведки, выдав через Конара много важных партийных и государственных тайн, ему ничего будто бы не оставалось, как согласиться на это предложение.

Частью полученных от Ежова сведений поляки якобы делились со своим союзниками немцами, так что некоторое время спустя со стороны последних также поступило предложение о сотрудничестве.

В роли посредника выступил, по словам Ежова, первый заместитель наркома обороны СССР маршал А.И. Егоров. Летом 1937 года, встретившись с Ежовым, он сообщил, что знает о его связях с поляками, что сам является немецким шпионом, организовавшим по заданию немецких властей группу заговорщиков в Красной армии, и что им получено указание установить тесный рабочий контакт между его группой и Ежовым.

Ежов с этим предложением согласился и пообещал оберегать людей Егорова от ареста».

Сказанное в процитированном фрагменте в общих чертах соответствует другим имеющимся у нас свидетельствам, где сообщается о военных заговорах и обвинениях Егорова в измене.

Следует согласиться с историком Джеффри Робертсом, который утверждал:

«За последние 15 лет или около того огромное количество нового материала о Сталине, стало доступно из российских архивов. Должен разъяснить, что как историк я имею твердую установку говорить правду о прошлом, не важно, насколько неудобны или неприятны могут быть выводы, Не думаю, что здесь существует какая-либо дилемма: просто говорите правду, какой вы ее видите»^[193].

Все, что сказано выше по поводу «ежовщины», будет неприемлемо для людей, движимых не поиском объективной правды, а идеологией антикоммунизма. Умозаключения получены нами не из какого-то стремления «оправдать» политику Сталина и советского правительства, но потому, что таков единственно возможный объективный вывод, основанный на исторических свидетельствах.

Напал ли Советский Союз на Польшу 17 сентября 1939 года? Зачем спрашивать? «Мы и так знаем, что напал. Можете сами убедиться!» Почти все современные авторитетные источники сходятся в том, что само такое историческое событие действительно имело место.

Вот что Снайдер пишет о нем в статье в «The New York Review of Books» (30 апреля 2009 года, с. 17):

«Потому что фильм (в отличие от книги)^[195] начинается с германского нападения на Советский Союз в 1941 году, а не с совместного германо-советского вторжения и раздела Польши в 1939 году. Советское государство еще несколькими месяцами ранее было союзником нацистской Германии.»

Документальный фильм PBS^[196] «За закрытыми дверями» сообщает о нападении как о бесспорном факте:

«После вторжения в Польшу в сентябре 1939 года нацисты и Советы поделили страну, как они договорились в пакте Молотова — Риббентропа.^[197]

Статья «Советское вторжение в Польшу» в англоязычной «Википедии», составленная, несомненно, польскими националистами, как практически любой ее материал о Польше и СССР, сообщает:

«17 сентября Красная армия вторглась в Польшу с востока.»^[198]

Правда состоит в том, что СССР не нападал на Польшу в сентябре 1939 года. Однако несовершенный акт агрессии настолько прочно вошел в историографию как «правда», что стоит приложить недюжинные усилия, чтобы отыскать изданную на Западе хотя бы одну историческую книгу с корректным изложением событий.

Конечно, СССР никогда не был «союзником» нацистской Германии. Пакт Молотова — Риббентропа заключался как договор о ненападении, а не ради какого бы то ни было альянса. Заявление, что СССР и гитлеровская Германия — «союзники», повторяется Снайдером раз за разом, но никогда не подкрепляется доказательствами.

Строго говоря, доказать отсутствие чего-либо невозможно, в нашем случае — несуществование «союза». Бремя доказательств лежит на тех, кто использует термины «альянс», «союзники» и «союзный договор» по отношению к СССР, Германии и пакту Молотова — Риббентропа. В интернете нетрудно найти ее полный текст^[199]. Он краток. Любой, кто его прочтет, может увидеть, что там нет речи ни о каком «союзе».

Правда о тех событиях оказалась принесенной в жертву «холодной войне», которая началась после Второй мировой и во время которой было изобретено и обрело популярность огромное множество фальшивых «фактов» советской истории. Правдивое изложение этих и многих других вопросов, касающихся истории первого социалистического государства, стало просто «политически неверным». В «уважаемых учебных заведениях» на нее наложено «табу»^[200].

Демонизация (такое слово использовано мной намеренно, поскольку оно не чересчур жестко) истории коммунистического движения и всего, что связано со Сталиным, превратилась в обязательный «тест» на респектабельность, используемый не только среди явных сторонников капитализма, но и среди левых и вообще всех противников капитализма, включая многих маркистов — естественной аудитории движения в поддержку коммунизма.

Перед рассмотрением вопроса о вторжении, которого не было, читателям необходимо познакомиться с некоторыми ложными интерпретациями договора о ненападении и тем, почему их следует считать неверными. Такие представления основаны на антикоммунистической пропаганде, которой широко, пусть и наивно, «верят».

Наиболее распространенное и наиболее фальшивое — упомянутое выше утверждение из фильма PBS «За закрытыми дверями»:

«.Нацисты и Советы разделили страну, как они договорились это сделать в пакте Молотова — Риббентропа.»

Перед нами дикая ложь, которую легко обнаружить, если обратиться непосредственно к тексту пакта Молотова — Риббентропа.

Как минимум до 7 сентября Гитлер не исключал возможности заключения мира с Польшей, если та запросит мира. Генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, написал в своем «Военном дневнике»^[202]:

«Главком у фюрера (во второй половине дня 7.9): Три возможных варианта развития обстановки.

1. Поляки предлагают начать переговоры. Мы к ним готовы на следующих условиях: разрыв Польши с Англией и Францией; остаток Польши будет сохранен; районы от Нарева с Варшавой — Польше; промышленный район — нам; Краков — Польше; северная окраина Бескидов — нам; области [Западной] Украины — самостоятельны» (с. 299).

Таким образом, 7 сентября Гитлер обдумывал возможность предоставления независимости Западной Украине, хотя по секретному протоколу к пакту Молотова — Риббентропа она относилась к сфере влияния Советов. Что доказывается следующим:

в секретном протоколе о сферах влияния речь не шла о «разделе Польши»;

• Гитлер готовился вести переговоры по Западной Украине с поляками, но не с Советским Союзом. Западная Украина полностью относилась к советской «сфере влияния», как определено секретным протоколом к пакту Молотова — Риббентропа;

• еще 7 сентября Гитлер планировал сохранить уменьшенное Польское Государство.

В своих записях от 9 сентября и 10 сентября Гальдер повторяет, что немцы продолжают обсуждать возможность создания независимого государства на территории Западной Украины. Что еще раз доказывает: секретные протоколы к пакту Молотова — Риббентропа вообще не затрагивали вопрос о «разделе Польши».

9 сентября:

«Сообщить главкому:.. б) Самостоятельность Западной Украины» (с. 306–307)

10 сентября:

«Варлимонт: а. Получено обращение к Западной Украине» (с. 311).

Генерал Вальтер Варлимонт — заместитель начальника штаба оперативного руководства Верховного командования. В примечании к немецкоязычному аннотированному тексту дневника Гальдера уточняется:

«Т. е. о создании независимого государства из Польской Украины».

11 сентября Гальдер констатирует:

«Начался переход польских кадровых солдат [боевых частей] в Румынию» (с. 325).

12 сентября Гальдер пишет:

«Разговор главкома с фюрером:

Русские, очевидно, не хотят выступать. [Русские] считают, что поляки будут согласны заключить мир» (с. 328).

Процитированные записи из дневника служат еще одним доказательством отсутствия у Германии соглашения с СССР по разделу Польши. Из сказанного следует, что СССР ожидал, что в результате переговоров от Польши останется государство-обрубок, расположенное между границами Германии и СССР.

Чуть ниже Гальдер замечает:

«Румыния не хочет дать убежище польскому правительству» (с. 328).

И далее:

«[Гитлер] готов удовлетвориться восточной частью Верхней Силезии и Польским коридором, если Запад не будет мешать» (с. 328).

Что означает: б0льшая часть Западной Польши могла остаться частью территориально сильно уменьшившейся Польши. Последнее служит еще одним свидетельством отсутствия у Гитлера планов ликвидации польского государства.

К 12 сентября вопрос о том, может ли польское правительство бежать в Румынию, очевидно, уже поднимался, но самого бегства еще не случилось. Значит, 12 сентября Гитлер еще считал, что польское правительство останется в Польше, поскольку рассчитывал, что ему будет с кем вести мирные переговоры.

В тот же день генерал Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного командования вермахта, отдал приказ главе абвера (военной разведки) адмиралу Канарису о начале активной деятельности на польской территории ячеек Организации украинских националистов (ОУН) с целью формирования независимой польско-галицийской Украины. Акции оуновцев сопровождались повсеместным убийством поляков и евреев. Во время одного из послевоенных допросов, проведенных советскими властями, генерал-майор абвера Эрвин фон Лахузен подтвердил следующее:

«“Полковник Эймен [следователь]: Говорилось ли что-нибудь, и если говорилось, то что именно, о сотрудничестве с украинской группой?

Лахузен: Канарис получил приказ от тогдашнего начальника ОКВ [генерал-фельдмаршала Кейтеля], который представил его как директиву, явно полученную им от Риббентропа, так как эти директивы были зачитаны в тесной связи с политическими намерениями имперского министерства иностранных дел. Канарису было поручено вызвать на Галицийской Украине повстанческое движение, целью которого являлось бы истребление евреев и поляков…”

Согласно записям в дневнике Канариса, эта встреча произошла 12 сентября 1939 года. Цель этой команды или постановки задачи, которая исходила от Риббентропа, была одобрена Кейтелем и Канарисом и поставлена в коротком разговоре Риббентропом Канарису, была следующей: организация украинских националистов, с которой заграничное отделение/абвер сотрудничало в военном отношении, т. е. в отношении военных действий, должна создать массовые беспорядки в Польше с помощью украинцев. Эти беспорядки должны иметь целью истребление поляков и евреев, т. е., в частности, элементов или кругов, которые постоянно были объектом этих встреч»^[203].

Считается установленным, будто пакт Молотова — Риббентропа — не что иное, как соглашение «о разделе Польши», о ее расчленении. Это полная ложь. Подготовленная автором интернет-страница содержит куда более полные свидетельства по данному вопросу^[204].

Несомненно, важная причина появления такой фальшивой интерпретации — неудобный факт, что как раз Британия и Франция подписали пакт о ненападении с Гитлером, который «расчленил» другое государство — Чехословакию. Речь идет о Мюнхенском соглашении от 30 сентября 1938 года^[205].

Участие в «разделе» Чехословакии приняла и Польша. Она захватила Тешинскую область Чехословакии, хотя этнические поляки составляли там меньшинство населения. Такая оккупация и захват Мюнхенским соглашением не предусматривались. Но ни Франция, ни Британия в ответ ничего не предприняли. Следовательно, они согласились с польскими действиями. Позднее, в марте 1939 года, Гитлер завладел оставшейся частью Чехословакии. Что также не предусматривалось Мюнхенским соглашением. И опять Британия, Франция и Польша ничего на сей счет не предприняли.

Таким образом, именно антикоммунистические «союзники» Британия, Франция и Польша приняли участие в разделе беспомощного государства! Возможно, здесь, как минимум отчасти, сокрыта причина, почему современные антикоммунисты обвиняют СССР в том, что тот действовал аналогичным образом. Но какова бы ни была причина, перед нами ложь чистой воды.

Советский Союз подписал пакт о ненападении с Германией не ради «раздела Польши» аналогично расчленению Чехословакии союзниками, а с целью защиты СССР. Договор оговаривал границу советских интересов в Польше, за которую германские войска не могли преступать в случае, если Германия станет преследовать польскую армию в ходе войны.

В случае военного поражения польская армия и польское правительство могли бы отступить, оказавшись в зоне советских интересов, и таким образом обеспечить себе убежище, поскольку Гитлер был связан обязательством не заходить в Польшу далее согласованной разграничительной линии. Оттуда поляки могли бы заключить мир с Германией. Польское государство по-прежнему существовало бы.

Советы — «Сталин», если использовать грубую синекдоху («часть в значении целого»), поступали так не из любви к яростно антикоммунистической, антисоветской и быстро скатывающейся к фашизму Польше. Советы хотели, чтобы польское правительство — любое польское правительство — стало буфером между СССР и нацистскими армиями. Предательство польским правительством своего собственного народа сорвало этот план.

В случае если, как оценивали ситуацию все военные специалисты, германская армия наголову разгромила бы армию Польши, у ее правительства остались бы две альтернативы:

• во-первых, ничто не мешало правительству переместить свой административный центр на Восток, подальше от наступающей германской армии, в советскую сферу влияния. Оставаясь на территории своей страны, оно могло бы запросить мира;

• во-вторых, польское правительство могло бы бежать во Францию или Англию — в страны-союзницы, которые находились в состоянии войны с Германией.

Но польское правительство не воспользовалось ни тем, ни другим вариантом. Вместе с генеральным штабом оно бежало в соседнюю Румынию, соблюдавшую в той войне нейтралитет. Перейдя в нейтральную Румынию, польское правительство оказалось «интернированным». В результате чего оно лишило себя возможности действовать с территории Румынии как законное правительство и не могло переехать из Румынии в какую-либо страну, находящуюся в состоянии войны с Германией, например во Францию. Позволить польскому правительству поступить таким образом для Румынии означало нарушить собственный нейтралитет, что неизбежно трактовалось бы как враждебный по отношению к Германии акт^[206].

Лишившись правительства, Польша перестала существовать как государство. Иными словами, Гитлеру не с кем было вести переговоры о прекращении огня или о заключении мирного договора. Более того, свою законную силу утеряли секретные протоколы к пакту Молотова — Риббентропа, поскольку в них шла речь об отношении к Польше как государству. Никакого государства Польша более не существовало.

Пока Красная армия не выдвинулась, чтобы предотвратить нежелательное для СССР развитие событий, ничто не удерживало нацистов от выхода прямо к советской границе. Либо — поскольку нам известно о существовании таких планов — Гитлер мог создать одно или несколько пронацистских государств на территории, которая до недавнего времени считалась Восточной Польшей. Вообще, Гитлер был способен осуществить и то, и другое. Он мог заявить Советам, что все еще соблюдает соглашение о «сферах влияния» пакта Молотова — Риббентропа, и одновременно прилагать усилия по созданию пронацистского, высокомилитаризованного фашистского украинского националистического государства на советской границе.

Как только Берлин поставил Москву в известность, что, по мнению германского правительства, Польского государства более не существует, стало не важно, согласились бы с таким заявлением Советы либо гипотетические международные юристы или нет. Нацисты таким образом ставили Советы в известность, что они чувствуют себя вправе ввести войска непосредственно к советской границе. Ни СССР, ни какое другое государство не могло допустить подобного развития событий. Неспособно урегулировать такие проблемы и международное право.

В конце сентября обе стороны заключили новое секретное соглашение. В нем советская линия интересов пролегала восточнее «сферы влияния», установленной месяцем ранее в секретном протоколе, что опубликовано в «Известиях» и в «The New York Times» в сентябре 1939 года^[207]. На той территории поляки составляли меньшинство, даже несмотря на кампанию «ополячивания» тех земель в 1920-х и 1930-х годах^[208].

Откуда известно, что СССР не совершал акта агрессии против Польши, или не «вторгался» в нее, когда 17 сентября 1939 года стал занимать Восточную Польшу, после того как польское правительство оказалось интернированным в Румынии? Вот девять доказательств:

1. Польское правительство не объявляло войны СССР.

Польское правительство объявляло войну Германии, когда та напала на Польшу 1 сентября 1939 года. Оно не объявляло войны СССР.

2. Польский главнокомандующий Рыдз-Смиглы не приказывал польским солдатам воевать с Красной армией, хотя он отдал приказ польским вооруженным силам продолжать сопротивление Германии^[209].

3. Польский президент Игнац Мосцицкий, интернированный в Румынии 17 сентября, молчаливо признал, что у Польши больше нет правительства.

4. Румынское правительство молчаливо признало, что у Польши больше нет правительства^[210].

В румынской позиции принят во внимание факт, что Мосцицкий лгал, заявляя о свой законной отставке 30 сентября. Так, румынское правительство сфабриковало версию, согласно которой Мосцицкий ушел в отставку еще 15 сентября, незадолго до своего появления в Румынии и интернирования^[211]. Но сам Мосцицкий не делал такого заявления!

Румынии потребовалась юридическая фикция, чтобы попытаться обойти следующий вопрос: после интернирования Мосцицкого в Румынии, то есть начиная с 17 сентября 1939 года, он не мог исполнять обязанности президента Польши. Поскольку уход в отставку — официальный акт, Мосцицкий не мог его совершить, находясь в Румынии.

Для нас существенное значение имеет то, что и польское руководство, и румынское правительства признали, что Польша лишилась правительства, когда оно пересекло границу Румынии и было там интернировано. И Мосцицкий, и Румыния хотели прикрыться юридическим основанием как фиговым листком. Но им не прийти хоть к какому-то согласию, что изобличает истинную суть такого прикрытия как фикцию.

5. Между Румынией и Польшей действовал военный договор, нацеленный против СССР. Однако Румыния не объявила войну СССР.

6. Впоследствии польское правительство заявляло, что «освободило» Румынию от обязательств по военному договору в обмен на свое убежище в Румынии. Но доказательств в пользу такого утверждения нет. Маловероятно, что Румыния вообще могла обещать «убежище» Польше, поскольку такие действия могли быть квалифицированы как враждебный по отношению к нацистской Германии акт. В той войне Румыния соблюдала нейтралитет и, как показано далее, настаивала на интернировании польского правительства и разоружении польских войск тотчас после пересечения ими границы Румынии.

Действительная причина того, что Румыния не объявила войну СССР, изложена в статье «The New York Times» от 19 сентября 1939 года:

«Точка зрения Румынии касательно румынско-польского антисоветского соглашения состоит в том, что оно имело бы юридическую силу, только если нападение русских состоялось бы как обособленное событие, а не в результате других военных действий»^[212].

Это означает, что Румыния осознавала: Красная армия не состояла в союзе с вермахтом в войне с Польшей.

7. Франция не объявила войну СССР, несмотря на договор о взаимной обороне с Польшей. См. прилагаемый к тому договору восстановленный текст «секретного военного протокола»^[213], который оказался «утраченным»; возможно, по причине того французское правительство до сих пор держит его в секрете.

8. Англия никогда не требовала, чтобы Советский Союз вывел войска из Западной Белоруссии и Западной Украины, частей бывшего Польского государства, занятых Красной армией после 17 сентября 1939 года. Напротив, британское правительство пришло к выводу, что присоединенные к СССР территории не должны быть частью будущего Польского государства. С такой позицией согласилось даже польское правительство в изгнании!^[214]

9. Лига Наций не установила, что СССР совершил нападение на одну из стран-членов Лиги Наций.

Статья 16 Статута Лиги Наций^[215] требовала от своих членов принятия торговых и экономических санкций против любого члена, который «прибег к войне»^[216]. Но ни одна из стран не приняла никаких санкций против СССР. Ни одна из стран не разорвала дипломатические отношения с СССР после этих действий.

В то же время когда Советский Союз объявил войну Финляндии в 1939 году, Лига проголосовала за его исключение, и некоторые страны разорвали с СССР дипломатические отношения. Значительно отличающаяся реакция говорит о том, что в случае с Польшей Лига рассматривала советские действия как качественно иные и не считала, что СССР «прибег к войне»^[217].

10. Все страны приняли декларацию о нейтралитете СССР.

Все страны, включая находящихся в состоянии войны польских союзников, как Франция и Англия, согласились: СССР нельзя признать воюющей державой и что в той войне он не принимал участия. В действительности все признали справедливым советское заявление о нейтралитете в конфликте. Вот «Декларация о нейтралитете № 2374» президента Франклина Рузвельта от 4 ноября 1939 года:

«.. К несчастью, в состоянии войны находятся Германия и Франция; Польша; и Соединенное Королевство, Индия, Австралия, Канада, Новая Зеландия и ЮжноАфриканский Союз.»^[218].

«Заявление о районах боевых действий» Франклина Делано Рузвельта от 4 ноября 1939 г. перечисляет находящиеся в состоянии войны порты, британские, французские и немецкие, в Европе или Африке.^[219]

В американской «Декларации» Советский Союз не указан среди воюющих государств. Что означает: правительство Соединенных Штатов не считало, что СССР находится в состоянии войны с Польшей^[220].

Действительно, государство не может «напасть» на другую страну и одновременно убедительно заявлять, что по отношению к ней соблюдает военный «нейтралитет». Никто — ни Соединенные Штаты, ни Британия, ни Франция, никакая другая страна в мире — не заявлял, что СССР находится в состоянии войны. Даже польское правительство в изгнании, поначалу разместившееся в Париже, не объявило войну Советскому Союзу.

В 1958 году профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Джордж Гинсбургс опубликовал статью, исследующую заявление Советского Союза о нейтралитете в германо-польской войне. Обратившись к международному праву и заявлениям сторон того времени, Гинсбургс пришел к выводу, что СССР действительно соблюдал нейтралитет, и этот нейтралитет получил международное признание:

«Несмотря на сомнительную законность своих действий, советское правительство преуспело в том, чтобы не утратить свой статус нейтральной [страны]. Даже после вторжения Красной Армии в Восточную Польшу СССР продолжал восприниматься нейтральной страной как воюющими, так и третьими сторонами. К советско-польским военным действиям не применялось никакое национальное законодательство о нейтралитете. Главная причина успеха Наркоминдела лежит, конечно, в политическом решении Франции и Великобритании, которые сочли политически нецелесообразным оспаривать советские действия. Независимо от вопросов законодательства, советский нейтралитет был подтвержден просто потому, что воюющие стороны сочли непрактичным его оспаривать.

Вполне очевидно, что основной заботой Советов было действовать так, чтобы не утратить советского нейтралитета, или, по словам Молотова, вести себя так, чтобы “не загубить дело и не помогать единению наших оппонентов”. Таким образом, марш Красной Армии был отсрочен до падения Варшавы и до того, как началось военное расчленение Польши, и ее полный коллапс стал явно неизбежен. В этих условиях взятые сами по себе действия СССР, усиленные небезосновательными юридическими аргументами, все меньше и меньше зависели от полноценного военного вмешательства на стороне Германии. Для многих конец Польши казался предрешенным к 17 сентября 1939 года, и в общем и целом считалось, что с поражением Польши война на востоке уже закончилась. По всем этим разнообразным причинам поступок Советов не принял размера грубого нарушения его обязательств как нейтрального государства, и СССР преуспел в сохранении законного статус-кво.

С 1939 по 1941 год, казалось, в интересах СССР было проводить более или менее последовательную политику нейтралитета и получить признание такой политики со стороны всего мира де-юре и де-факто»^[221].

К 17 сентября 1939 года, когда советские войска перешли границу, польское правительство уже прекратило функционировать. Тот факт, что Польша лишилась правительства, означал, что Польша перестала быть государством. 17 сентября, когда Молотов встретился с польским послом в СССР Гжибовским, последний заявил, что не знает местонахождения своего правительства, но проинформирован, что поддерживать контакты с ним надлежит через Бухарест^[222]. Последние члены польского правительства пересекли границу с Румынией и оказались интернированными в течение 17 сентября, как гласит официальное сообщение «United Press», опубликованное на четвертой полосе «The New York Times» 18 сентября с указанием «Черновцы, Румыния»^[223].

Лишившись правительства, Польша в соответствии с международным правом прекратила свое существование как государство. Этот факт отрицают — а чаще просто игнорируют — польские националисты (кому он в высшей степени неудобен) и в целом все антикоммунисты.

Более подробно вопрос об утрате государственности мы рассмотрим далее. Здесь же покажем логику сложившегося положения. В отсутствие правительства — а польское правительство оказалось интернированным в Румынии и перед тем не назначило себе преемника — в Польше не осталось никакого органа, способного объявить суверенитет над частями Польши, еще не оккупированными Германией; не осталось никого, с кем можно было вести переговоры, никого, перед кем несли бы ответственность полиция, местные органы управления и военнослужащие. Польские послы в других государствах больше не представляли свое правительство, потому что правительства больше не существовало^[224].

15 сентября министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп передал Фридриху-Вернеру фон дер Шуленбургу, германскому послу в Москве: если СССР не воспользуется военной силой, чтобы занять Восточную Польшу, возникнет политический вакуум, в котором могут 225 возникнуть «новые государства»^[225]:

«Кроме того, если не будет начата русская интервенция, неизбежно встанет вопрос о том, не создастся ли в районе, лежащем к востоку от германской зоны влияния, политический вакуум. Поскольку мы, со своей стороны, не намерены предпринимать в этих районах какие-либо действия политического или административного характера, стоящие обособленно от необходимых военных операций, без такой интервенции со стороны Советского Союза [в Восточной Польше], могут возникнуть условия для формирования новых государств»^[226] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Риббентроп больше не говорил о «Польше», а только о «районе, лежащем к востоку от германской зоны влияния». Что доказывает: по его мнению, польское правительство оказалось более не способным исполнять свои функции и, таким образом, Польша потеряла суверенитет даже над Востоком своей территории, где не было вооруженных сил Германии и куда еще не вошли Советы.

Шуленбург проинформировал Молотова и на следующий день, то есть 16 сентября 1939 года, кратко изложил его ответ в послании Риббентропу^[227]:

«Молотов добавил, что он доложит о моем сообщении правительству, но он думает, что в совместном коммюнике уже более нет нужды; советское правительство намерено мотивировать свои действия следующим образом: Польское государство распалось и более не существует, поэтому аннулируются все соглашения, заключенные с Польшей; третьи державы [Т. е. Германия. — Г.Ф.] могут попытаться извлечь выгоду из создавшегося хаоса.»^[228]

Так что даже если бы СССР в случае несогласия с Германией продолжал бы придерживаться позиции, что Польское государство все еще существует, Советам пришлось бы считаться с тем фактом, что Германия такого мнения больше не придерживается. Германия провозгласила, что польского государства больше нет. Таким образом, договоренности о сферах влияния, согласованные в Секретном протоколе к пакту Молотова — Риббентропа несколькими неделями ранее, потеряли свою силу.

Германия считала себя вправе либо оккупировать земли, считавшиеся ранее Восточной Польшей, вплоть до советской границы, либо — как сейчас известно, Гитлер планировал именно это — сформировать одно или более пронацистских антисоветских марионеточных государств. СССР просто не мог допустить развития событий ни по одному из вариантов.

Немецкий генерал Курт фон Типпельскирх в своей работе «История Второй мировой войны» (1954) писал:

«Когда польское правительство поняло, что приближается конец, оно 6 сентября бежало из Варшавы в Люблин. Оттуда оно выехало 9 сентября в Кременец, а 13 сентября в Залещики — город у самой румынской границы. 16 сентября польское правительство перешло границу. Народ и армия, которая в то время еще вела последние ожесточенные бои, были брошены на произвол судьбы»^[229] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Каждое определение государства признает необходимость наличия правительства или «организованной политической власти». Как только польское правительство пересекло границу с Румынией, оно перестало быть «правительством». Даже польские официальные лица того времени признавали это, пытаясь создать впечатление, что правительство не было интернировано, а его полномочия получил кто-то другой еще перед пересечением границы Румынии^[231].

Все, включая поляков, признали, что после интернирования в Румынии польское правительство само создало ситуацию, в результате которой Польша перестала быть государством. И перед нами не просто «правдоподобная интерпретация», не просто один логический вывод из нескольких возможных. Такой в то время была признанная фактически всеми трактовка событий. Все крупные державы, даже сам бывший польский премьер-министр, разделяли ее.

После подробного рассмотрения проблемы стоит только подчеркнуть, что все остальное вытекает из сказанного выше:

• секретный протокол к пакту Молотова — Риббентропа потерял свою силу во всем, что касалось сфер влияния в государстве Польша. Самое позднее 15 сентября Германия пришла к выводу: Польши как государства больше не существует^[232];

поскольку Польша прекратила свое существование как государство, секретный протокол оказался более неприменим. Если бы немцы захотели, они могли бы выдвинуться прямо к советской границе. Или — а именно так Гитлер собирался поступить в случае бездействия Советского Союза — Германия начала бы воплощать идею создания марионеточных государств, подобных пронацистскому украинскому националистическому государству.

Что бы там ни было, раз Гитлер пришел к убеждению, что Польша больше не существует как государство, и, значит, соглашение о сферах влияния в пакте Молотова — Риббентропа по поводу Польши утратило силу, у Советского Союза осталось только два варианта действий. СССР мог направить Красную армию на Западную Украину и в Западную Белоруссию и объявить суверенитет над их территорией. Либо ему ничего не оставалось, как пассивно ждать и наблюдать, как Гитлер подтягивает нацистскую армию непосредственно к советской границе;

поскольку Польское государство перестало существовать, советско-польский пакт о ненападении более не действовал. Красная армия могла перейти границу, ни на кого не «нападая» и не «совершая акт агрессии» против Польши.

Отправляя войска через границу, СССР объявил свой суверенитет над занятыми землями, так что поступить так больше не мог никто — ни пронацистское украинское националистическое государство, ни собственно нацистская Германия;

• обеспечение законности — одна из фундаментальных функций государства, а никакого Польского государства больше не существовало. Таким образом, польская армия перестала быть легитимной армией, превращалась в банды вооруженных людей, действующих без каких-либо законных оснований. При их отсутствии польская армия должна была немедленно сложить оружие и сдаться. Конечно, она могла продолжить вооруженную борьбу — но не в качестве легитимной армии, а как партизанское движение. У партизан нет прав, кроме необходимости подчиниться правительству, заявившему о своем суверенитете.

Некоторые польские националисты утверждают, что Советы, дескать, продемонстрировали «вероломство», послав войска через советскую границу и не допустив переход польской армии через границу с Румынией. Но такие обвинения беспочвенны: СССР не мог позволить тысячам вооруженных людей пересечь границу территории, над которой он установил суверенитет в соседнее государство — Румынию. Можете ли вы представить, что, скажем, Мексика или Канада выпускает через свои границы с США тысячи вооруженных людей?

В статье 1958 года в «The American Journal of International Law» профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Дж. Гинсбургс пришел к заключению, что советское заявление, что государство Польша больше не существует, в общем и целом следует признать вполне адекватным:

«По всем этим различным причинам можно с уверенностью сделать вывод, что по этому конкретному вопросу советская аргументация была выигрышной и что “вышеизложенные соображения не допускают никаких сомнений, что состояния войны между Польшей и СССР в сентябре 1939 года не существовало”.

Несмотря на беспорядочные протесты, выработанное общими усилиями мнение прочно стало на советскую точку зрения, что к 17 сентября 1939 года польское правительство охватила паника и в состоянии повального бегства оно не могло осуществлять ощутимый контроль над своими вооруженными силами или своей остающейся территорией, а дни Польши были и вправду сочтены.

В таком случае де-факто можно по праву принять точку зрения, что польское правительство больше не функционировало как законная государственная власть. В подобном случае советское заявление, что Восточная Галиция фактически оказалась в состоянии terra nullius, может считаться правомерным и может быть принято»^[233]. (Выделено мной. — Г.Ф.)

Вопрос о переговорах напрямую поднят в телеграмме № 360 от 15–16 сентября 1939 года германского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа графу Вернеру фон Шуленбургу, послу Германии в Москве, в связи с «возможностью формирования на этой территории новых государств»^[235].

Заметим, что Риббентроп был очень недоволен тем, что «основанием для советских действий стала угроза украинскому и белорусскому населению, исходящая со стороны Германии», и хотел бы, чтобы Шуленбург убедил Молотова дать какую-то другую мотивировку. Но у него ничего не вышло, потому что Советы дали такое обоснование:

«От Советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу»^[236].

Следует отнестись с пониманием к мотивам советского руководства, обеспокоенного «судьбами единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше».

В соответствии с Рижским договором, подписанным в марте 1921 года, РСФСР (Советский Союз официально был создан в 1924 году), истощенная Гражданской войной и иностранной интервенцией, согласилась отдать половину Белоруссии и Украины польским империалистам в обмен на отчаянно требовавшийся мир.

Здесь используем слова «польские империалисты» сознательно, потому что поляки — носители польского языка — составляли меньшинство в Западной Белоруссии и на Западной Украине, которые по Рижскому договору отошли к Польше. Польский режим тогда поощрял этнических поляков населять эти земли, «ополячивая» их (то есть делая их более «польскими»). Польское правительство наложило всевозможные ограничения на использование белорусского и украинского языков.

Вплоть до начала 1939 года, когда Гитлер принял решение напасть на Польшу, польское правительство маневрировало в сторону присоединения к планам нацистской Германии в войне против СССР ради захвата еще большей территории. 26 января 1939 года польский министр иностранных дел Юзеф Бек обсуждал вопрос территориальных притязаний с министром иностранных дел нацистов Иоахимом фон Риббентропом в Варшаве. Риббентроп писал:

«.2. Затем я еще раз говорил с г. Беком о политике Польши и Германии по отношению к Советскому Союзу и в этой связи также по вопросу о Великой Украине; я снова предложил сотрудничество между Польшей и Германией в этой области.

Г-н Бек не скрывал, что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю…»^[237] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Польский министр иностранных дел Бек говорил Риббентропу, что Польша хотела бы получить от СССР всю Украину, ибо только таким образом Польша сможет получить «выход к Черному морю».

Заняв Западную Белоруссию и Западную Украину, СССР снова объединял белорусов и украинцев, Восток и Запад. Именно такое воссоединение имели в виду Советы, заявляя, что «освобождают» те территории. Слово «освобождение» обычно используется, когда империалистическая держава-оккупант выводит свои войска. Именно так и случилось.

Гинсбургс писал:

«.Теоретически СССР все еще имел более сильные права, чем Польша, на присоединенные территории на основе принципа национального самоопределения, если принимать в расчет этнический состав населения территории. Хотя советское право опиралось на плебисцит спорной обоснованности, польское проистекало из прямого применения силы и военного завоевания, даже отдаленно не заявляющего о родстве с идеей национального самоопределения»^[238].

В начале октября 1939 года правительства Британии и Франции признали польское правительство в изгнании во Франции (позднее перебравшееся в Англию). Конечно, то был акт враждебности по отношению к Германии. Но Соединенное Королевство и Франция уже находились в состоянии войны с Германией. Правительство США не было уверено, как следует поступить. По истечении некоторого времени оно заняло позицию непризнания завоевания, но по отношению к польскому правительству в изгнании в Париже вело себя уклончиво. СССР не мог признать его по ряду причин.

• Такой акт оказался бы несовместимым с занятой СССР позицией нейтралитета. Иное стало бы демонстрацией враждебности по отношению к Германии, с которой СССР заключил пакт о ненападении и старался избежать войны (СССР все-таки признал польское правительство в изгнании, но только в июле 1941 года — после германского нападения).

• Польское правительство в изгнании не могло осуществлять право суверенитета).

• Самое важное: если бы СССР признал польское правительство в изгнании, тогда пришлось бы отступить к границам, существовавшим до сентября 1939 года, — потому что польское правительство в изгнании никогда бы не признало советскую оккупацию Западной Белоруссии и Западной Украины. Тогда Германия просто прошла бы маршем до советской границы. Допустить такой исход означало совершить преступление против советского народа, а также против населения присоединенных территорий, включая поляков, потому что Гитлер их бы ликвидировал. И как вскоре согласились британцы и французы, такой исход нанес бы удар по ним самим, а также послужил бы стимулом для Гитлера^[239].

Ни одно другое правительство времен Второй мировой войны не поступало так, как польское. Многие из стран, завоеванных гитлеровской коалицией, создавали правительства в изгнании, чтобы продолжать войну. Но только польское правительство отправилось в нейтральную страну, было там интернировано, лишилось возможности функционировать как правительство и оставило собственный народ без государства.

Что следовало делать руководству польского правительства, когда оно осознало, что полностью разбито в военном отношении?

• Польскому правительству необходимо было остаться где-то в Польше, если не в столице, Варшаве, то в Восточной Польше. Если бы руководство основало альтернативную столицу на востоке — то, что во время войны с Германией Советы готовились сделать в случае захвата Москвы, — тогда они могли бы сохранить «обрубок» Польши. Там им следовало капитулировать, как поступило французское правительство в июле 1940 года, либо запросить мир, как финское правительство в марте 1940 года. Тогда Польша, как и Финляндия, сохранила бы свою государственность. Конечно, она потеряла бы значительную часть территорий, но не всю страну в целом.

• Польское правительство имело возможность бежать в Великобританию или Францию — страны, находившиеся в состоянии войны с Германией. Руководство польского правительства могло в любой момент улететь туда самолетом. Или они могли отправиться в польский порт Гдыня, который держался до 14 сентября, и уйти на корабле.

Почему они не сделали ничего из этого?

• Может, руководители польского правительства думали, что их могут убить? Хорошо, и что дальше? В то время убивали десятки тысяч их сограждан и солдат!

• Возможно, они действительно думали, что Румыния нарушит нейтралитет с Германией и позволит им пройти сквозь свою территорию во Францию? Если они верили в такой исход событий, тогда с их стороны это было полным безумием. Нет свидетельств, что румынское правительство давало повод для таких надежд.

• Они надеялись, что Британия и Франция собираются их «спасти»? Если да, такие расчеты тоже необыкновенно глупы. Даже если британцы и французы действительно вознамерились бы выставить большую армию против германских войск на Западе, полякам предстояло бы продержаться, воюя с вермахтом как минимум месяц, возможно, дольше. Но польская армия быстро отступила после одного-двух первых дней войны.

Возможно, правительство бежало из трусости. Это объясняет его стремительный отъезд из польской столицы. Но сама Варшава продержалась до начала октября 1939 года! Польское правительство могло бы просто оставаться там, пока город не капитулировал.

Все, что случилось далее, — результат интернирования польского правительства в Румынии. Вот как мог бы измениться мир, если после поражения от армии Гитлера от Польши остался бы ее «обрубок»:

• сохранившаяся часть Польши смогла бы в итоге согласиться на заключение пакта о взаимной военной помощи с участием СССР. Что создавало бы необходимые условия для возобновления переговоров о создании системы «коллективной безопасности» — антинацистского альянса между западными союзниками и СССР, к которому стремились Советы, но который отвергло тогдашнее руководство Соединенного Королевства и Франции.

В результате такие действия позволили бы:

• в значительной степени ослабить Гитлера;

• возможно, смогли бы предотвратить жертвы холокоста;

• предотвратить завоевание Франции, Бельгии и остальной Европы;

• спасти жизни нескольких миллионов советских граждан.

Польша также могла объявить о своем выходе из Второй мировой войны как независимое и, возможно, нейтральное государство, как Финляндия, Швеция или Австрия. Но на такой шаг оно могло пойти только в том случае, если бы само польское правительство оставалось в своей стране достаточно долго, чтобы сдаться, как поступили все другие правительства.

Антикоммунисты уверяют в существовании исторического консенсуса по «Катынскому делу». Это неверно. «Катынь», скорее, превратилась в некий тайный знак, отметину, указывающую на приверженность определенным историческим взглядам. Антикоммунисты без вопросов принимают версию, которая обвиняет Советы во всех расстрелах, и требуют, чтобы и все остальные поступали так же — иначе они услышат в свой адрес грубые ругательства. Критики указанной версии часто называют ее «версией Геббельса», поскольку согласие с ней есть признание почти абсолютной правоты нацистского доклада 1943 года.

Осмысленную дискуссию о «Катынском деле» вести практически невозможно^[240]. Представляется правильным, не занимая ничью сторону, вину за такое положение дел разделить поровну между теми, кто считает, что Советы расстреляли от 14 800 до 22 000 польских военнопленных, и теми, кто считает виновной Германию. Но так не получается. Именно сторонники теории «это сделали Советы» объявили дело фактически «решенным» и либо демонизируют, либо поднимают на смех любого, кто посмеет усомниться в их позиции.

В том есть свой политический смысл: зачем подпускать к решению вопроса оппонентов и обращать на них внимание общественности, если вам и так принадлежит монополия на общественное мнение по какому-то вопросу? Но с точки зрения историографии такая позиция безответственна.

В нормальной исторической дискуссии считается обязательным упоминать о полемике и разногласиях среди экспертов. В случае с Катынью все обстоит наоборот. Поборники позиции «это сделали Советы» обычно отказываются признавать точку зрения, которую оспаривают. Так поступает, например, Снайдер. Либо, в очень редких случаях, они оскорбляют и принижают тех, кто считает, что Советы не причастны, либо называют их «коммунистами». Здесь мы имеем дело не с наукой, а с политической пропагандой: можно подумать, что коммунистам нельзя верить, тогда как антикоммунистам, включая немецких нацистов, верить можно. В таких условиях отказ от признания и обсуждения разногласий — просто декларация политической пристрастности.

Единственный объективный способ подойти к изучению исторически спорного вопроса «Катынского дела» — начать с признания факта, что сам такой спорный вопрос действительно существует. Все, кто тщательно, в деталях и в течение долгого времени изучал материалы «Катынского дела» и изо всех сил стремился избежать предвзятых умозаключений, увидят, что в историческом споре участвует больше, чем одна «сторона».

По вопросу о «Катынском деле» идут очень серьезные исторические споры. К сожалению, для тех, кто хочет знать, «что произошло на самом деле», несогласие между участниками полемики пролегает в чисто политической области.

С точкой зрения, согласно которой все поляки расстреляны Советами, а отчет нацистов 1943 года, за исключением содержащихся в нем антисемитских заявлений, полностью соответствует истине, без колебаний соглашаются все антикоммунисты мира, в том числе российские^[241]. Точку зрения, что все поляки расстреляны нацистами, а советский доклад Бурденко 1944 года безусловно точен, разделяют все коммунисты и им сочувствующие (за исключением троцкистов), а также многие российские националисты.

Некоторые исследователи склоняются к более гибкой позиции, что сначала Советы расстреляли какое-то количество польских военнопленных, возможно, потому что их признали виновными в антисоветских или антикоммунистических преступлениях. Именно такую версию изложил Лазарь Каганович, очень близкий к Сталину бывший член Политбюро, в беседе с военным историком А.Н. Колесником в ноябре 1985 года^[242]. Впоследствии нацисты расстреляли остальных поляков — очевидно, по самым разным причинам. Затем в 1943 году нацисты инсценировали «обнаружение» тел — настоящий пропагандистский фокус. Они выкапывали тела польских офицеров, расстрелянных в другом месте (и, таким образом, знали его нахождение), и приносили их на перезахоронение и «обнаружение» в «Катынь» (в действительности небольшой участок под названием Козьи Горы).

В 1990–1992 годах Михаил Горбачев и Борис Ельцин заявили, что на самом деле ответственность за расстрел поляков следует возложить на руководство СССР сталинского времени, и подтвердили практически все детали антикоммунистической польской националистической версии. В 1992 году Ельцин передал польским официальным лицам факсимиле документов из «Закрытого пакета № 1», которые в случае подлинности не оставили бы сомнений в виновности Советов.

Но с 1995 года российские исследователи стали доказывать, что катынские документы — подделки. Их изучение, проделанное преимущественно российскими исследователями, противниками «официальной версии», с того времени не прекращалось, а их анализ становился все более детальным и комплексным. Результаты такой работы показали: есть достаточные основания для подозрений в фальсификации документов по Катыни. Но задолго до того позиции обеих сторон укрепились. Среди сторонников версии виновности Советов мало кто поменял свое мнение вследствие появления новых свидетельств. Я причисляю себя к этим немногим, так как изменил свою точку зрения и от мысли «это сделали Советы» перешел в стан агностиков.

За недавние годы в катынском деле стало известно два важных обстоятельства. Первое: в октябре 2010 года были преданы гласности вещественные доказательства подделки материалов из знаменитого «Закрытого пакета № 1». Свет увидели черновики документов, приготовленные для окончательной фальсификации. Подозрения в чем-то подобном давно высказывались в России. Но разоблачения стали первым документальным доказательством фальсификации. Соответственно, возник и остается актуальным вопрос: какой из двух комплектов документов подлинный, а какой поддельный — тот, что находился в «Закрытом пакете № 1», или тот, что был обнародован в 2010 году^[243]?

В 2010 году на первый план вышли куда более весомые доказательства, пробудившие серьезнейшие сомнения по поводу «официальной версии» Катыни. Во Владимире-Волынском на Украине польские и украинские археологи обнаружили свидетельства того, что как минимум два польских полицейских, которые, как считалось, были расстреляны Советами в апреле или мае 1940 года в Калинине (ныне г. Тверь) или где-то неподалеку, на самом деле убиты нацистами и их союзниками украинскими националистами во второй половине 1941 года, то есть после нападения фашистской Германии на СССР. Сам факт такой находки разрушает «официальную» версию «Катынского дела»^[244]. Автор этих строк постарался описать и изучить новые свидетельства и объяснить, почему они доказывают несостоятельность «официальной версии»^[245].

Находки иллюстрируют, как сильно искажено «Катынское дело». Обнаружение идентификационных жетонов двух польских полицейских, которые, как утверждалось, были расстреляны и похоронены шестнадцатью месяцами или еще ранее за тысячу с лишним километров от того места, — однозначно самые весомые улики, обнаруженные в ходе раскопок во Владимире-Волынском. Именно они стали самым важным событием в «Катынском деле» с момента обнародования «свидетельств о подделке» в октябре 2010 года. Не ясно лишь одно: почему они не получили того общественного резонанса, какого заслуживают? Причина, несомненно, кроется в том, что влиятельные политические силы Польши и Украины не хотят их обнародовать, поскольку те порождают сомнения в вине Советов.

Поэтому вопрос о находках был замят. В отчете польских археологов упомянут только один жетон польских полицейских. Даже эта информация скрыта в подстрочном примечании и с максимально замаскированной ссылкой на Катынь — буквально «закодированной», поскольку понять ее смогут только те, кто исключительно хорошо владеет вопросом. Но польский отчет, как минимум, приходит к очевидному заключению: жертвы Владимир-Волынского массового захоронения расстреляны в 1941 году нацистами и сотрудничавшими с ними украинскими националистами. В украинском археологическом отчете вообще нет ни слова об обнаружении идентификационных жетонов польских полицейских! Более того, один из украинских археологов пишет открытым текстом, что место находок способно «породить сомнения» в расстрелах Советами других польских заключенных, то есть в «официальной» версии «Катынского дела»^[246].

Сокрытие улик началось много раньше. В октябре 2010 года депутат российской Государственной Думы Виктор Илюхин представил «черновики подделок» катынских документов. Но сия драматическая история осталась без внимания со стороны ведущих российских СМИ. Автор смог выявить только одну публикацию по указанному поводу, и то ею оказался ехидно-пренебрежительный отзыв. Масс-медиа вне пределов России полностью проигнорировали обнаружение в 2010 году «черновиков подделок», тогда как СМИ за пределами Польши и Украины поступили так же с находками во Владимире-Волынском. Ни о том, ни о другом мне не удалось обнаружить ни одной статьи в западноевропейской или американской печати. Зато левые и интернет-СМИ о них писали, что делает отсутствие освещения их в ведущих новостных изданиях еще более достойным внимания.

Если судить по более ранним отчетам СМИ о тех раскопках, то изначально считалось, что жертвы погибли от рук НКВД^[247]. Можно предположить, что Польша и Украина ни при каких обстоятельствах не затеяли бы исследование массовых захоронений во Владимире-Волынском, если заранее могли предположить, что результаты раскопок способны заронить сомнения в «Катынском деле».

Есть хорошее свидетельство, что ОУН (украинские националисты) принимали участие в массовых убийствах жертв во Владимире-Волынском. На Западной Украине чтут ОУН. Во Владимире-Волынском даже есть улица, названная в честь главы ОУН и нацистского пособника Степана Бандеры, сообщники которого участвовали в массовых убийствах^[248].

Вина Советов в «Катынском деле» — в буквальном смысле системообразующий элемент польского национализма после 1990 года. Почитание жертв Катыни Польша превратила в антикоммунистическую и антироссийскую вакханалию. Правительства Польши потратили сотни миллионов долларов на сотни монументов и мемориалов Катыни. Прошли сотни церемоний, некоторые очень большого масштаба, посвященные Катыни, о ней написаны сотни или даже тысячи публикаций, ею занимаются десятки ученых. «Официальную версию» Катыни изучают во всех польских школах. Помимо соображений чисто антикоммунистического свойства, Катынь сохраняет статус оружия, которым можно бить Россию, поскольку Россия — наследник Советского Союза. Польша продолжает многолетнюю борьбу за то, чтобы признать Катынь «геноцидом» и заставить Россию выплатить компенсации семьям жертв.

Однако теперь известно, что никакой Катыни не было, то есть такой единой цепочки событий, в ходе которой Советы расстреляли всех польских военнопленных. Но Польша, Украина и вообще все антикоммунисты не хотят признавать этого. Еще меньше они хотят, чтобы их собственные граждане или мир в целом сомневались в вине Советов за Катынь.

История Катыни — увлекательная историческая загадка. Любое аналогичное событие, например, в американской истории спустя много лет привлекало бы внимание множества исследователей, профессионалов и любителей. Но в Польше нельзя даже на минуту усомниться в «официальной» версии Катыни: «это сделали Советы». Отсюда все сокрытия и отрицания.

Мы не знаем, что случилось на самом деле, как минимум, неизвестны все детали. Тому есть ряд причин. Во-первых, согласно одному из документов из «Закрытого пакета № 1» — «письму Шелепина», датированному 3 марта 1959 года, уничтожены тысячи относящихся к делу документов. Подлинно ли само «письмо Шелепина» или тоже подделка, не ясно. Но документы по Катыни, безусловно, подверглись уничтожению; единственный вопрос: кем и когда.

Во-вторых, огромное множество документов советского периода, которые касаются противоречивых исторических вопросов, в России все еще засекречено и недоступно даже для особо доверенных историков. По словам российского ученого Сергея Стрыгина, многие из изученных им документов опровергают «официальную версию» Катыни. Некоторые из них он называет в получившем известность «Заявлении о явке с повинной» от 6 декабря 2012 года^[249]. Среди наиболее интересных из них — доклад межведомственной Координационной комиссии, подготовленный в 1952–1953 годах в ответ на слушания Комиссии Мэддена конгресса США по Катыни

(1952). По Стрыгину, архивные материалы советской комиссии, до сих пор лежащие на секретном хранении, подтверждают вину Германии в массовых убийствах в Катыни и доказывают справедливость выводов советской комиссии Бурденко 1944 года.

Стрыгин отмечает, что в районе Козьих Гор (Катыни) были обнаружены тела в польской полицейской форме, но факт такой находки остался скрытым. О том же говорится в недавно вышедшей польской книге, которая, естественно, исходит из того, что все они жертвы Советов. Если документы, о которых говорит Стрыгин, действительно существуют, тогда они доказывают полную невиновность Советов.

Наше незнание того, «что случилось на самом деле», — в большой мере вина польских историков. Они продолжают делать вид, будто «официальная версия» Катыни безупречна, лишена противоречий и неоспорима. Коротко говоря, они «не хотят знать» ничего, что могло бы бросить тень сомнения на один из основополагающих мифов правого польского национализма. Если археологи во время раскопок во Владимире-Волынском обнаружат свидетельства о куда большем числе жертв тех, кто согласно «официальной версии» «Катынского дела» расстрелян в трех других местах, то мы о них, конечно, никогда не узнаем.

Нет причин полагать, что в массовых захоронениях находятся только двое польских военнопленных, просто потому, что, насколько мы знаем, найдено только два идентификационных жетона. Еще там обнаружены фрагменты формы польских полицейских и другие предметы, принадлежащие польским военным, наряду со многими другими польскими артефактами. Насколько известно, в тех же самых местах массовых захоронений в конце 1941 года могли быть захоронены сотни жертв Катыни, расстрелянных германскими войсками и сотрудничавшими с ними украинскими националистами. Основательные раскопки сотен или тысяч массовых захоронений в бывшем Советском Союзе, безусловно, позволили бы обнаружить больше свидетельств касательно польских военнопленных.

Хотя находки из Владимира-Волынского определенно опровергают «официальную» польскую версию Катыни, они не позволяют сказать, что на самом деле там произошло. Гипотеза, в наибольшей степени соответствующая всем имеющимся сейчас свидетельствам, состоит в том, что большинство польских военнопленных расстреляно нацистами и/или их союзниками из числа украинских националистов. Не исключено, что некоторые из поляков расстреляны Советами. Даже те российские исследователи, которые долго считали ложной официальную версию «Катынского дела», соглашаются, что, вероятно, некоторые из расстрелянных действительно могли быть казнены Советами за те или иные преступления. Но свидетельства, которыми мы обладаем сегодня, говорят о том, что те польские офицеры, чьи тела эксгумированы Германией в Катыни в апреле — июне 1943 года, расстреляны нацистами и украинскими националистами, а не Советами^[250].

Следовательно, никакой «бойни» в Катыни не было, по крайней мере в том значении, какое придается в традиционной интерпретации «Катынского дела». Польские военнопленные, офицеры и прочие были расстреляны, по всей видимости, в разных местах, где их тела пока не обнаружены, либо, как во Владимире-Волынском, идентифицированы недавно, где раскопки начались всего несколько лет назад.

Возможно, больше мы ничего и не узнаем. Ни Польша, ни Украина, ни нынешняя Россия не хотят заниматься поиском улик, порождающих сомнения в «официальной» версии Катыни.

И все же, где все эти 14 800 человек или 22 000, или более — каким бы ни было число ненайденных останков польских военнопленных? По «официальной» версии, казненных Советами следует искать в Медном (около Калинина/Твери) и/или в Пятихатках (около Харькова).

Все они похоронены где-то в западной части бывшего Советского Союза — в России, на Украине, в Белоруссии. Как военные, так и гражданские, все они входят в число миллионов жертв фашистской^[251] агрессии, безжалостно убитых, чьи тела так и не были обнаружены. Конечно, 22 000 польских военнопленных — очень малый процент всех пропавших без вести жертв войны в Советском Союзе.

Польские офицеры, чьи тела обнаружены недалеко от Катыни в Козьих Горах сначала Германией в апреле — июне 1943 года, а затем Советами в октябре — январе 1943–1944 годов, расстреляны почти наверняка нацистами и/или украинскими националистами, поскольку в местах массовых захоронений найдены немецкие стреляные гильзы. В официальном германском отчете помещены фотографии гильз. Но с одним красноречивым упущением: все они сняты только сбоку. Нет ни одной фотографии «донышек» или наконечников, где располагаются капсюли и опознавательные знаки. Большинство немецких патронов того времени имело маркировку с указанием даты изготовления, как и большинство гильз, обнаруженных во Владимире-Волынском. Если какие-то из гильз имели бы маркировку до или 1940 года, нацисты обязательно привели бы их фото, поскольку те могли бы служить отличным доказательством советской вины. Отсутствие таких снимков в отчете свидетельствует о том, что гильзы содержали цифры или коды, указывающие на производство в 1941 году. Что согласуется с другими доступными сегодня косвенными свидетельствами, однозначно указывающими на вину нацистской Германии, а не СССР.

Долг каждого честного историка — представить свое толкование важной и расколовшейся на две партии политической полемике. Ничего не знать о ней Снайдер не мог. Но он не стал информировать о том читателей. Здесь Снайдер вновь совершает ошибку и исходит из того, что само нуждается в доказательстве, — в данном случае из того, что Советы расстреляли поляков.

В «Моей борьбе» Гитлер пишет: кто заинтересован в управлении народом, никогда не должен говорить правды — только то, что идет на пользу его собственным интересам. Все, кто считает Советы виновными в расстреле поляков, автоматически признают, что только в этом единственном случае в нацистском отчете написана чистая правда (за исключением обвинения евреев). В любых других обстоятельствах принять нацистский пропагандистский доклад за честное исследование считалось бы крайне рискованным. Но антикоммунисты настаивают, чтобы в деле «Катыни» такую эскападу проделали все. Мировое общественное мнение так и поступило — но лишь потому, что аргументы оппонентов оказались вычеркнутыми из массового сознания.

Организаторы «Винницкой бойни» — еще одной инсценированной нацистами крупномасштабной эксгумации, по их заявлению, жертв советских массовых расстрелов — очень точно следовали сценарию Катыни. Похоже, нацисты настаивали на «сгущении красок», похоронив некоторые тела советских граждан, которых сами же и убили, а затем выкопали их, положив рядом с эксгумированными трупами жертв НКВД периода «ежовщины» 1937–1938 годов и обвинив во всем Советы. Но и в том нельзя быть до конца уверенным, так как ничего «точного» в тех горячо обсуждаемых событиях нет^[252].

Интересно, что антикоммунистические украинские националисты, которые когда-то уделяли ничуть не меньшее, чем поляки-антикоммунисты Катыни, внимание расстрелам в Виннице, в последние годы несколько поутихли. Краеугольным камнем правого украинского национализма стал «голодомор»^[253]. Винница же стала получать значительно меньше внимания.

Снайдер полностью солидарен с современным антикоммунистическим польским национализмом. Он поддерживает антикоммунистические мифы украинских националистов, в случае если те не противоречат мифам польских националистов. Но есть и другие формы польского национализма. Так, прокоммунистические настроенные поляки были и остаются носителями альтернативной формы просоциалистического национализма^[254].

После распада СССР в Польше стал господствовать антикоммунистический вид национализма. Его идеология отвергает любое открытое выражение сомнения по поводу «Катынского дела». Вина Советов стала буквально определяющей для антикоммунистического польского национального самосознания. Никакая дискуссия о Катыни как об историческом спорном вопросе недопустима. Какие-либо сомнения в советской вине за Катынь находятся фактически вне закона в Польше и в антикоммунистических кругах, включая научное сообщество ученых всего мира. Польские националисты и коммунисты обычно разве что пренебрежительно упоминают об альтернативных версиях^[255].

В «Кровавых землях» Снайдер поставил перед собой цель провести как можно больше параллелей между нацистской Германии и Советами, чтобы внушить мысль, что у обоих режимов было гораздо больше общего, чем различий.

«Некоторые их тех, кто шел на смерть в ходе “Акции АВ”, думали о своих семьях, посаженных в тюрьму советским правительством. Хотя советская и немецкая власти не координировали своих действий против образованных поляков, они выбирали себе в жертву одинаковый тип людей. СССР старался устранить те элементы, которые считал опасными для своей системы, под предлогом классовой войны. Немцы же защищали свои территориальные приобретения, исходя из тех соображений, что неполноценная раса должна знать свое место. В конце концов, политика обоих государств была очень похожей: депортации и массовые расстрелы проводились более-менее одновременно» (с. 201)

(Выделено мной. — Г.Ф.).

Это не так. Нацистская операция «Акция АВ»^[256] недвусмысленно нацеливалась на уничтожение польской элиты. Снайдер хотел бы представить дело так, будто Советы делали то же самое и тем самым походили полностью на нацистов. Но никаких свидетельств в доказательство его утверждений не существует, поэтому его слова остаются только словами.

Верно, что СССР «старался устранить те элементы, которые считал опасными для своей системы», но не посредством убийств, а с помощью арестов и депортаций. Равно как и классовая борьба не имела ничего общего с кровавым расистским насилием. И польское правительство «устраняло опасные для себя элементы», в основном коммунистов, когда оно взяло под контроль Западную Белоруссию и Западную Украину после Рижского договора 1921 года. Но Снайдеру почему-то не приходит в голову сравнивать эту политику с нацистской. И в действительности он о том ни разу не вспомнил.

Снайдер заявляет: «политика обоих государств [нацистской Германии и СССР] была очень похожей». На самом деле никакого сходства между ними нет. Если и говорить о сходстве, то только между расистским взглядами польских националистов, которые отказывались считать евреев, украинцев или белорусов «поляками», даже если те говорили по-польски и жили в Польше, и нацистскими расовыми доктринами, согласно которым евреи не считались «немцами», даже если те были немцами в культурном отношении и имели германское гражданство. Напротив, все жители Советского Союза независимо от национальности в равной степени считались частью «советского народа».

Далее Снайдер обращается к «делу пары братьев и сестер», которое мы сейчас кратко и рассмотрим.

Снайдер пишет:

«Братьев Внуков, родом из области, которая некогда принадлежала центрально-восточной Польше, но теперь находилась довольно близко к немецко-советской границе, постигла такая же участь. Старший брат Болеслав был популистским политиком, которого избрали в парламент Польши. Якуб, младший брат, изучал фармакологию и конструировал противогазы. Оба женились в 1932 году, у обоих были дети. Якуб вместе с другими специалистами из его института был арестован советской властью и расстрелян в Катыни в апреле 1940 года. Болеслава же арестовали немцы в октябре 1939 года, отвезли в Люблинский замок и расстреляли в ходе “Акции АВ” 29 июня 1940 года. Он написал прощальную записку на носовом платке: “Я умираю за Родину с улыбкой на губах, но умираю невиновным”»^[257] (с. 202).

Снайдер позаимствовал историю о паре братьев и сестер непосредственно из той самой книги, которая указана им в ссылке, но «забыл» проинформировать читателей, что тот источник — всего лишь каталог выставки. Именно там помещена фотография прощальной записки Болеслава. Но в нем нет ни слова о том, кто убил Якуба, ни о «Катынской бойне», ни вообще о чем-либо подобном.

Якуб Внук значится под номером 4121 в немецком списке на с. 272 германского «Официального материала о массовом убийстве в Катыни». Вопрос, однако, не в том, был ли он убит, а кем именно — Советами или нацистами?

Его имя упоминается в советском списке заключенных, этапированных 2 апреля 1940 года из лагеря польских военнопленных в Козельске в Управление НКВД в г. Смоленске. Кроме немецкого (то есть нацистского) доклада 1943 года, нет свидетельств, что Внук или какие-то другие польские военнопленные расстреляны Советами. Недавние археологические изыскания показали, что пересыльные списки — совсем не то же самое, что списки польских военнопленных, намеченных для казни, как считалось долгое время. Когда писались эти строки, имеющиеся доказательства говорят о том, что доклад советской комиссии Бурденко от января 1944 года соответствует истине: польских военнопленных, чьи тела эксгумированы в Катыни, расстреляли нацисты^[258].

Далее Снайдер пишет:

«Янина Довбор была единственной женщиной среди польских офицеров, арестованных советским режимом. Она любила приключения и еще девочкой научилась летать на дельтаплане и прыгать с парашютом. Она была первой в Европе женщиной, прыгавшей с пятиметровой высоты и выше. В 1939 году она прошла обучение как пилот и была зачислена в резерв Польских вооруженных сил. В сентябре 1939 года она была арестована СССР. Согласно одним материалам, ее самолет сбили немцы и она выпрыгнула с парашютом, но была арестована советской властью как польский младший лейтенант. Ее забрали в Осташков, а затем в Козельск. У нее была собственная комната, и она проводила время с товарищами по военной авиации, с которыми чувствовала себя в безопасности. Ее расстреляли в Катыни 21 или 22 апреля 1940 года и закопали в яме вместе с 4409 мужчинами. Ее младшая сестра Агнешка оставалась в немецкой зоне. Вместе с некоторыми друзьями она вступила в организацию сопротивления в конце 1939 года. Ее арестовали в апреле 1940 года, приблизительно в то время, когда ее сестра была расстреляна. Агнешку расстреляли в Пальмирском лесу 21 июня 1940 года. Обеих сестер похоронили в неглубоких могилах после фиктивного суда, обеих убили выстрелом в затылок^[259]» (с. 201).

Снайдер утверждает, что Янина Левандовская расстреляна Советами в Катыни. Что позволяет ему в дальнейшем считать, что Янину постигла та же участь, что ее сестру Агнешку, расстрелянную нацистами. По какой-то причине Снайдер говорит, что смерти Янины предшествовал «фиктивный суд». Даже в той версии «Катынского дела», где вина за расстрел всех найденных жертв возлагается на Советы, нет ни слова о каких-либо «судах», их «фиктивном» характере и так далее^[260]. Более того, не существует достаточных доказательств, что Янину Левандовскую вообще расстреляли Советы.

В период с 1990 по 1992 год отставной сотрудник НКВД Митрофан Васильевич Сыромятников участвовал в шести допросах, которые проводили советские (1990–1991), польские (1991) и украинские (1992) следователи. Также он дал интервью польскому журналисту Ежи Моравскому (1991). Сыромятников служил охранником тюрьмы НКВД в Харькове, где, по его словам, весной 1940 года он принимал участие в расстрелах польских офицеров и полицейских.

На двух допросах Сыромятников показал, что среди заключенных была одна женщина и ее, безусловно, казнили. Во время третьего допроса 15 мая 1991 года Сыромятников кратко сообщил о женщине-заключенной:

«Я помню, что в здание внутренней тюрьмы НКВД в числе польских военных была [также] доставлена одна женщина. Я сейчас точно не помню, кто это был, была ли она военной, но я хорошо помню, что среди поляков, привезенных туда, была женщина. Ее дальнейшая судьба мне неизвестна, очевидно, она была расстреляна».

Польский редактор добавил к данному пассажу примечание, объясняющее, что речь, должно быть, идет о Янине Левандовской как о единственной женщине среди польских заключенных.

«Единственной известной женщиной-военнопленным, убитой согласно постановлению от 5 марта 1940 года, была младший лейтенант Янина Левандовская из лагеря Козельска, № 53 в списке погибших 040/1 от [20] апреля 1940 года»^[261].

Что у редактора показаний должно было вызвать законный вопрос. Сыромятников служил в Харькове, где содержались польские военнопленные, прибывшие из Старобельского лагеря (Луганская область на Украине). Смоленск, куда прислали заключенных из Козельска, расположен примерно в 700 км от Харькова.

Подробнее о женщине-заключенной Сыромятников говорит на четвертом допросе 30 июля 1991 года. Теперь он уверен, что женщину расстреляли.

«Сыромятников: Да. Среди них была женщина. Одета просто, в пальто.

Ее привезли вместе с поляками. Она также была расстреляна…

Третецкий: Вы уверены, что женщина была расстреляна?

Сыромятников: Я могу сказать с полной уверенностью, что она была расстреляна, потому что я сам ее сопровождал. Поймите, я уточняю свои предыдущие показания. Я знаю, что ее пальто было выброшено в гараж. Я подобрал его, в нем было медное или золотое кольцо. Я показал его командиру, и он велел отнести его начальнику снабжения Карманову».

В интервью польскому журналисту Ежи Моравскому (1991) Сыромятников опять изменил свою историю. Теперь он заявил, что не знает, была ли женщина расстреляна или нет и что она могла быть русской, а не полячкой:

«— Вы можете подтвердить, что среди польских заключенных была женщина?

— Женщина? Да, я видел ее, когда проходил через двор. Ее как раз вели. Да, да.

— Что с ней стало?

— Я не знаю, была ли она полячкой или русской. Только вышел из штаба, а ее вели».

В интервью Сыромятников отрекается от самых важных деталей предыдущих признаний. Он говорит, что ее «вели», и не знает, была ли она полячкой или русской. Здесь нет ни слова о казни, и Сыромятников более не утверждает, что «сам ее сопровождал».

В признаниях трех престарелых сотрудников НКВД существует множество подобных противоречий и неувязок. Но вместо тщательного изучения всех показаний и анализа противоречий внутри них и между ними польские и российские исследователи «Катынского дела» ими просто пренебрегают. У нас нет даже русскоязычных текстов их заявлений, только польские переводы. Столь явное нежелание докопаться до истины можно истолковать как попытку польской стороны представить «официальную версию» безупречной и беспроблемной.

По состоянию на конец 1991 года вопрос о судьбе Янины Левандовской все равно оставался до конца неясным. Ее, по-видимому, этапировали в харьковскую тюрьму, а там предположительно расстреляли вместе с неустановленным числом других польских военнопленных и похоронили в лесу около Пятихаток под Харьковом.

Ближе к концу 1990-х годов родилась новая версия, противоречащая пересказанной выше; но история Левандовской оставалась в ней столь же таинственной. Сообщалось, что Левандовскую похоронили в Катыни, а череп ее идентифицировали. Сообщалось также, что она расстреляна не в Харькове, а в Катыни в апреле 1940 года. Такую версию уверенно представили польские источники.

Но их тщательное изучение обнаруживает, что никаких свидетельств в ее пользу вообще нет.

Источник Снайдера — каталог-буклет выставки «Уничтожение польских элит» утверждает, что тело Левандовской эксгумировано нацистами:

«Немцы обнаружили останки Янины Левандовской в ходе первой катынской эксгумации» (p. 73).

Но доказательств, подтверждающих то сообщение, нет. Фамилия Левандовской красноречиво отсутствует в немецком списке тел, идентифицированных в Катыни. А Якуб Внук, по меньшей мере, действительно назван в том официальном немецком пропагандистском докладе.

Некоторые польские публикации предлагают такое объяснение: немцы, дескать, растерялись или пришли в замешательство, обнаружив тело единственной женщины, и потому совсем не упомянули о нем. Но такое предположение тоже ничем не обосновано. Да и вероятность самого такого события крайне мала. Основная цель германских эксгумаций в Катыни — поставить Советы в неловкое положение и вбить клин между ними и их союзниками. Сообщение о теле женщины, наверное, не слишком соответствовало целям нацистской пропаганды. Хотя в действительности оно могло бы представить действия Советов в еще более отвратительном свете.

Присутствие Левандовской в советском лагере для польских офицеров-военнопленных в Козельске, по общему мнению, засвидетельствовали два польских офицера — Рафал Бнинский и Вацлав Мухо, которым удалось выжить в том лагере^[262]. Мухо идентифицирован как заключенный Грязовецкого лагеря (Тухольский, с. 528). Тухольский пишет о Мухо как о враче в Козельске (с. 19). Рафал Бнинский тоже назван Тухольским среди заключенных Козельска (с. 77), но не упомянут ни в одном из пересыльных списков. Как ему удалось бежать из Козельского лагеря, не ясно. Возможно, он никогда не был там. Очевидно, Тухольский включил его в свой список только потому, что Бнинский сам рассказывал, будто там находился.

Оба польских офицера заявили, что Левандовская назвалась другим именем, чтобы скрыть свою личность. Но это тоже неправда. Советский пересыльный список заключенных, доставленных из Козельска в Смоленск, как пишет официальный польский источник, содержит ее настоящие имя и фамилию, но неправильные отчество и возраст — на шесть лет меньше ее настоящего:

53. ЛЕВАНДОВСКАЯ Янина Марьяновна 1914 г. р.^[263]

Либо в советские записи вкралась ошибка, либо Левандовская пыталась скрыть отчество и по какой-то причине возраст. Плохой способ скрыть свою личность! Он сработал бы при наличии нескольких лиц с одинаковыми именами и фамилиями, тогда единственным способом отличить их друг от друга были бы возраст и отчество. Но здесь дело обстояло явно не так. Может, она сообщила ложную информацию в качестве частного акта неповиновения? Но разве в военном удостоверении личности не было точно указано ее отчество или, по крайней мере, год рождения?

Череп Левандовской предположительно стал одним из шести черепов из Катыни, сохраненных председателем немецкой комиссии по расследованию Катынского расстрела д-ром Герхардом Бутцем, которые после его смерти попали в руки польского ученого, доктора Ежи Попельского. Попельский, как считается, не рассказывал о существовании черепов до 1997 года, «до своей смерти». Нам не говорят, почему он так долго ждал, — просоветская Польша перестала существовать в 1990 году. Сообщают, что череп или его фрагменты идентифицированы как принадлежащие Левандовской на основе анализа ДНК^[264], а не с помощью методов «компьютерного анализа». Насколько известно, таких методов не существует.

Левандовская не могла быть расстреляна в Харькове, как полагал Сыромятников, а захоронена в Катыни близ Смоленска. Значит, что кто-то или все вместе ошибаются.

Вот несколько возможных объяснений произошедшего.

• Бнинский, как говорят, рассказал семье Левандовской, что ее сбили во время полета на польском самолете, и она попала в плен к Красной армии^[265]. Но польско-американский историк профессор Анна Ценцяла, ведущий специалист по Катыни, недавно отвергла эту историю:

«Прошу заметить, что короткая информация в книге о Катыни 2007 года издания касательно Левандовской неверна. Она была не сбита, а эвакуирована в Восточную Польшу на поезде и там заключена в тюрьму. Эта уточненная информация содержится в исправленном переиздании книги, вышедшем в 2009 году (см.: Левандовская в предметном указателе)»^[266].

Ценцяла не сообщает, откуда ей самой стала известна новая информация. Она могла взять ее из буклета «Уничтожение польских элит», использованного Снайдером, в котором говорится примерно то же. Что, однако, противоречит рассказу Рафала Бнинского семье Левандовской в январе 1941 года. Что Левандовская была сбита, Бнинский мог узнать только от самой Левандовской или у других заключенных Козельского лагеря. Если же Левандовскую никто не сбивал, зачем ей было говорить Бнинскому, что дело обстояло именно так?

Русскоязычная запись в книге Тухольского — хорошее свидетельство того, что Левандовская действительно сидела в Козельском лагере и была этапирована в Катынь близ Смоленска. Недавно обнаруженные свидетельства делают маловероятным то, что ее расстреляли именно Советы^[267].

• Если Сыромятников говорил правду, Левандовскую расстреляли в Харькове и похоронили за городом в Пятихатках. В таком случае история об ее эксгумации нацистами, о черепе, который забрал Бутц, его повторном обнаружении и идентификации в Польше и т. д. просто сфабрикована.

• Возможно, Сыромятников ошибался. Левандовскую расстреляли и похоронили не в Харькове. Вместо чего ее этапировали в Катынь, расстреляли и похоронили там — что, по имеющимся у нас свидетельствам, было делом рук нацистов.

• Возможно, Сыромятников говорил правду о «единственной женщине» среди заключенных, но оказались неверны польские записи: среди узников было как минимум две полячки. Та, что расстреляна и похоронена в Харькове, была не Левандовской. Проблема в том, что в советских пересыльных списках польских военнопленных, этапированных из Старобельского лагеря в Харьков, нет сведений о каких-то других женщинах-заключенных.

Неизвестно, что именно Сыромятников говорил в неформальной обстановке. Возможно, что он очень кратко коснулся истории о «женщине-заключенной», чтобы таким образом подвести итог своим показаниям о Левандовской и тем угодить допрашивающим его полякам. В 1991 году о «черепе в Катыни» еще не было известно. Но не исключено, что Сыромятников говорил правду, как ее помнил. Он признавался, что плохо помнит те давние события и потому сам себе противоречит по нескольким пунктам, включая тот, где речь идет о Левандовской.

Признания Сыромятникова оказались забытыми с появлением в конце 1990-х версии, что Левандовская расстреляна Советами в Катыни, эксгумирована нацистами, но так и не упомянута ими, и, наконец, идентифицирована по черепу, который в итоге оказался в распоряжении польских ученых. Ни один из историков и писателей, касаясь вопроса о Катыни, больше не упоминал о них и не касался связанной с ними проблемы фальсификации. Ничего не пишет о ней и Снайдер.

Значимость пересказанной истории связана с тем, что она порождает дополнительные сомнения в показаниях трех сотрудников НКВД, которые в начале 1990-х годов представили важные свидетельства советской вины в «Катынском деле». Правдивость признаний давно подвергают сомнению российские исследователи Катыни. В представленных ими аргументах содержатся дополнительные доказательства имеющихся в них искажений — или, как минимум, частичных, возможно, допущенных ими в стремлении сказать польским и российским следователям то, что те хотели бы услышать.

Зачем нужно уделять столько места вопросу о Янине Левандовской и Катыни, которым в «Кровавых землях» отведено лишь несколько страниц? Одна из причин — попытка показать: то, что мы назвали «официальной версией» «Катынскго дела» под названием «это сделали Советы», — непростой вопрос. Вызывающая интерес сложность истории Янины Левандовской подчеркивает тот факт, что Снайдер некритично повторяет официальную польскую националистическую версию не только о Левандовской, но и всего вопроса о Катыни, не подтверждая и не информируя о том своих читателей.

История Янины Левандовской показывает: «официальная версия» Катыни — а в действительности антикоммунистическая и польская националистическая версия — очень далека от стройного исторического повествования, лишенного противоречий, хотя именно такой пытаются представить ее поборники. Непригодна она и для «жонглирования цифрами» Снайдером. Если принять во внимание, что его цель — выставить Советы массовым убийцей таких же масштабов, как гитлеровская Германия, то и тут Катынь едва ли подходит. Даже если «это сделали Советы» — расстреляли всех польских военнопленных, всего 22 000 человек, — все равно это лишь капля в море, по сравнению с миллионами жертв массовых убийств, которые потребовались автору «Кровавых земель», чтобы сравнение Германии и СССР стало хотя бы отдаленно правдоподобным.

Снайдер утверждает:

«Как и польское правительство, которое теперь находилось в изгнании в Лондоне, Армия крайова олицетворяла все политические и социальные силы страны. Она боролась за восстановление Польши в ее довоенных границах как демократической республики с равными правами для всех граждан^[268]» (с. 368).

Отрывки из статьи «ZWZ-AK» Дариуша Либионки противоречат заявлению Снайдера. На с. 19 Либионка цитирует «несколько неопределенных, но значительных заявлений» генерала Сикорского, «продиктованных потребностью четко отойти от довоенной польской политики по отношению к национальным меньшинствам, которая имела ужасные коннотации в Западной Европе»^[269].

Но Либионка продолжает: «[Эти] заявления встретили сильное сопротивление официальных представителей в стране», резко высказывавшихся по поводу «еврейской измены в кресах», «углубляющегося антисемитизма польского общества», «критики положения правительства по отношению к национальным меньшинствам» и т. д. В остальной части того же абзаца Либионка пишет о разгуле антисемитизма в оккупированной Польше и неприятии заявлений Сикорского.

На с. 23 Либионка отмечает, что представитель польского эмигрантского правительства выпустил декларацию о принятом им положении правительства, согласно которому после войны еврейскому меньшинству надлежит предоставить равные права. Но там вновь не говорится о силах в оккупированной Польше, заинтересованных в «решении еврейского вопроса» посредством эмиграции.

На с. 34 Либионка цитирует заявления Сикорского от 1 января и 24 февраля 1942 года по поводу намерений правительства предоставить равные права национальным меньшинствам, включая евреев. Но Либионка показывает, что основные утверждения официальных представителей лондонского правительства противоречили тому, что печатала пролондонская польская пресса. Одна публикация в «Ржечпосполита Полска» («Польская Республика») интерпретировала январское заявление Сикорского как поддержку.

«[Урегулирования “еврейского вопроса” способом, совместимым с христианскими традициями польской политики, но в то же время таким образом, чтобы это прекратило быть фактором, который делает из нас убогую страну, сильно страдающую вследствие того, что неравенство во многих областях нашей экономической и культурной жизни покоится в руках чужеземцев [т. е. евреев]».

Другое проправительственное периодическое издание пишет:

«В Польше текущая война, сильнее, чем какой-либо другой период в нашей истории, продемонстрировала чужестранную природу еврейских масс для политических и исторических стремлений польского государства».

Словом, польское правительство в изгнании придерживалось расистской политики своих предшественников, отказываясь считать всех граждан Польши «поляками». Оно действительно делало некоторые заявления общего характера, обещая равные права всем «жителям» Польши. Возможно, оно чувствовало себя обязанным сделать такие заявления, лишь бы задобрить союзников.

Между тем Делегатура, польское правительство в оккупированной Польше, готовилась к проведению после войны совсем другой политики. Процитированные ниже документы использовали некоторые ученые в 1970-1980-х годах, когда у власти еще стояло просоветское социалистическое правительство. С того времени документы просто игнорировались.

«Инструкции по безопасности, выпущенные Департаментом внутренних дел Делегатуры, установили, что немедленно после захвата власти лондонским лагерем будет иметь место, как там указано, “ограничение гражданских свобод”, которое поставит оппозицию вне закона. Проект закона об антикоммунизме, подготовленного с этой целью, предусмотрел признание в качестве преступления, наказуемого смертью или заключением не менее, чем на 10 лет, членства в коммунистических организациях, пропаганды коммунизма и т. д. Также в качестве преступлений рассматривались “объявление забастовок, пропаганда против имущественного права, против семьи, религии, вооруженных сил, властей”»^[270].

Еще более полную цитату из того же архивного документа находим в другой книге:

«В “Антик”, “Антикоммунистическом законе”, есть статья 14, § 1, которая гласила: “Кто с намерением свергнуть государство и вызвать разрушение общественного строя организует ассоциацию или возглавляет ассоциацию, имеющую целью пропаганду коммунизма или анархизма, в особенности посредством объявления забастовок и распространением пропаганды против прав собственности, против семьи, религии, вооруженных сил, власти, наказуемы смертью, или заключением до 10 лет, или пожизненно”»^[271].

Из документов явствует, что лондонское правительство планировало фашистское по своей сути государство: консервативный, антикоммунистический и антирабочий режим, подобный довоенным польским режимам. Животный антисемитизм здесь не упомянут, но он был присущ антикоммунистическому польскому подполью во время и после войны.

Поэтому, вопреки утверждению Снайдера, в действительности лондонское польское правительство в изгнании и его орудие, Армия крайова, вовсе не стремились «представлять все политические и социальные силы». Они не брали в свои ряды евреев и решительно отвергали коммунистов. Они боролись против еврейских и коммунистических партизанских отрядов. Кроме того, и во время, и после войны польское подполье истребляло евреев и коммунистов.

Довоенное польское правительство решительно выступало против «равных прав для всех граждан» и предвзято относилось ко всем, кто не принадлежал польской национальности. Оно было явно антисемитским и беззастенчиво антикоммунистическим. И нет никаких доказательств или причин полагать, что лондонское польское правительство чем-то или в чем-то отличалось от довоенного.

Еще одно доказательство отсутствия стремления лондонских поляков к демократии: они и их орудие, Армия крайова, настаивали на восстановлении Польши «в ее довоенных границах», включая Западную Белоруссию и Западную Украину. Довоенное польское правительство не проводило референдума, чтобы узнать мнение белорусского и украинского большинства, «изберут ли они» жизнь в составе Польши. Наоборот, польское правительство ущемляло их интересы и посылало «осадников» для «полонизации» тех областей.

Ни одна из стран-союзников не поддерживала идею «возвращения» Западной Украины или Западной Белоруссии в состав Польши. Действительно, Польша изначально никогда не обладала законным правом претендовать на эти земли. Даже нынешнее польское государство — преемник лондонского польского правительства, больше не требует их присоединения к Польше.

Снайдер пишет:

«В Польше Армия крайова, главное польское партизанское движение, не была открыта для евреев. Кроме того, тысячи евреев были убиты правыми фракциями официального польского подполья. В восточной Польше, в Белоруссии, а также иногда в других областях группы польских правых партизан принимали активное участие в убийстве многих еврейских семей и партизан в лесах. Среди их жертв была также группа еврейских бойцов, которые смогли убежать из Варшавского гетто во время восстания, добрались до лесов и начали партизанскую войну против нацистов»^[272].

И далее:

«Варшавские командиры Армии крайовой выдвигали стратегические аргументы против вооружения евреев вообще. Хотя Армия крайова тяготела к партизанской деятельности, она боялась, что восстание в гетто спровоцирует всеобщее восстание в городе, который немцы тогда сметут. К такому Армия крайова в конце 1942 года не была готова» (с. 372).

Здесь много вымысла и недосказанности. Снайдер только что закончил уверять своих читателей, что «Армия крайова олицетворяла все политические и социальные силы страны». Но ведь и евреи — тоже польские граждане. Поэтому Снайдер фактически признает: Армия крайова, по сути, отказывалась поддерживать своих собственных граждан. И отказывалась она из-за своих расистских и антисемитских идентичности.

В отношении к лицам непольской национальности довоенное польское правительство, лондонские поляки и Армия крайова напоминали нацистов. Католики, выросшие в польскоговорящих семьях, выделялись довоенным правительством и Армией крайовой и считались выше всех других граждан Польши, будь то евреи-некатолики, украинцы, белорусы, чехи или немцы.

Расистские представления польского правительства о польской нации аналогичны идеям германских наци. Сохранились они даже до наших дней. Президент Института национальной памяти (ИНП) дает клятву «служить преданно польской нации». Леон Кьерес, президент-учредитель ИНП, обращается к «согражданам еврейской национальности»^[273], то есть не считает евреев частью «польской нации».

Правительство сегодняшней капиталистической Польши чтит Романа Дмовского, довоенного политика, политического теоретика и откровенного антисемита, продвигавшего идею, что только католики могут быть истинными поляками. Дмовский — польский фашист-«гитлеровец», как его охарактеризовал редактор польского издания «Монд дипломатик»^[274]. Дмовский — яростный польский империалист, который поддерживал жестокое обращение с национальными меньшинствами. Тем не менее в январе 1999 года польский сейм принял резолюцию о чествовании Дмовского как «выдающегося поляка»^[275].

Снайдер утверждает:

«Командиры Армии крайовой рассматривали преждевременное восстание как коммунистическое искушение, которого надо избегать. Они знали, что СССР (следовательно, и польские коммунисты) подстрекает местное население немедленно взять в руки оружие против немцев. СССР хотел спровоцировать партизанскую войну в Польше, чтобы ослабить немцев, но еще и чтобы воспрепятствовать польскому сопротивлению советской власти, когда она придет. Задание Красной армии облегчилось бы, если бы немецкие войска погибли в партизанской войне; точно так же и НКВД было бы легче, если бы польскую элиту истребили за сопротивление немцам» (с. 371–372).

Это особенно гнусная ложь. Снайдер предполагает, что Советы подстрекали сопротивление нацистам, с тем чтобы германская армия побольше уничтожила «польскую элиту». Но Снайдер не приводит ни единого свидетельства в пользу своего заявления, поскольку таковых вообще не существует.

Подобные инсинуации весьма показательны. Снайдер, очевидно, стремится отыскать любую — какую только может — грязь о Сталине, советской политике в Польше и польских коммунистах. Если бы ему удалось найти какие-либо истинные их преступления против поляков или Польши, он, конечно, не преминул бы включить их в свой текст. Заявления о «преступлениях», которые ничем не доказываются, или — как здесь — заявления о «плохих намерениях» Советов (как будто Снайдер может читать мысли) показывают его несостоятельность как ученого-историка. Несмотря на все усилия, Снайдер не способен документально подтвердить никакие из советских или польских коммунистических «преступлений». Но такой результат неприемлем: для него важно утверждать, что сами такие преступления действительно имели место, иначе невозможно будет угодить польским националистам. Очевидно, таков главный мотив, скрывающийся за документально безосновательными оскорблениями Снайдера, например такими:

«Еврейская боевая организация включала в себя коммунистов, которые придерживались советской линии и верили, что Польша должна подчиняться Советскому Союзу» (с. 372).

Так что же? Если, как утверждает автор «Кровавых земель», «как и польское правительство, которое теперь находилось в изгнании в Лондоне, Армия крайова олицетворяла все политические и социальные силы страны» (с. 368), но Снайдер не приводит ни единого доказательства в пользу своих слов о том, что коммунисты «верили, что Польша должна подчиняться Советскому Союзу». К тому же польское правительство в Лондоне подчинялось Великобритании и западным союзникам, без поддержки которых оно просто прекратило бы свое существование.

Утверждение Снайдера — очередная уловка; можно подумать, будто «независимость», а не антикоммунизм и поддержка капитализма удерживали лондонское польское правительство и Армию крайову от включения в свой состав коммунистов. У коммунистической Польши определенно были бы дружеские отношения с СССР. Но Снайдер не приводит доказательств, что польские коммунисты «верили, что Польша должна подчиняться Советскому Союзу».

Лондонский польский режим, как и западные союзники, хотели видеть Польшу капиталистической и антикоммунистической, то есть неизбежно антисоветской. Как и Советскому Союзу, такой Польше необходимо было иметь дружественные страны на своих границах, как, впрочем, и всем западным союзникам. Например, США никогда не потерпели бы враждебную Мексику и вторгались в нее каждый раз, когда создавалась угроза ее превращения во враждебную страну.

«Командование Армии крайовой не могло забыть, что Вторая мировая война началась, когда немцы вместе с советскими солдатами вторглись в Польшу. Половина Польши провела половину войны в составе Советского Союза. СССР хотел получить назад Восточную Польшу, а возможно, и больше» (с. 372) (Выделено Снайдером. — Г.Ф.).

Слова Снайдера о «восточной Польше», то есть о Западной Украине и Западной Белоруссии, несправедливы. Польша захватила их у Советской России силой оружия; и там, и там польское население составляло меньшинство. Ничто не мешало СССР забрать эти земли при первой же возможности. Снайдер полностью обходит молчанием вопрос о линии Керзона и польском империализме. Он не хочет, чтобы его аудитория вспомнила, что никакая польская территория западнее линии Керзона — линии, разделявшей территорию с преобладанием польского населения и земли с преобладанием украинцев и белорусов, — не захватывалась и не планировалась к захвату Советами.

Говорить, что «СССР хотел получить назад Восточную Польшу», не объективно. С таким же успехом можно было сказать, что «Польша хотела присоединить к себе Западную Белоруссию и Западную Украину». Но тогда можно поинтересоваться: «Почему ими должна обладать Польша? На каком основании они должны были когда-либо принадлежать Польше?»

«С точки зрения Армии крайовой советский режим был ненамного лучшим, чем нацистский. Ее целью была независимость. Вряд ли можно было чем-нибудь оправдать организацию, которая выступала за независимость Польши и при этом вооружала бы коммунистов внутри Польши»¹³ (с. 372).

Данное заявление Снайдера представляет собой уничтожающую критику Армии крайовой, хотя сам он, очевидно, того не понимает. Нацисты считали поляков «унтерменшами» («недочеловеками») и поставили целью истребить их с помощью массовых убийств. Советы не совершали массовых убийств поляков или других наций. Советской власти были чужды такие расистские понятия или направленные на геноцид цели. Ее стремления сводились к построению социалистического государства, которое служило бы интересам трудящихся, а не традиционным элитам, сохраняя дружественные отношения с соседними государствами, в противоположность довоенному польскому режиму, которое было настолько враждебно к Советскому Союзу, насколько можно вообразить.

Советы помогали восстановить социалистическое польское государство после войны. Польские коммунисты организовали реконструкцию страны и осуществляли ее.

Восстанавливали ли бы нацисты польское государство? Вопрос отвечает сам за себя.

Если Армия крайова действительно считала власть Советов «ненамного лучшей, чем нацистский режим», тогда судьба большинства поляков им на самом деле была безразлична, пока статус польской элиты сохранялся. Что вполне могло быть правдой.

Если Армия крайова и лондонское польское правительство действительно стремились «представлять интересы всех поляков», как утверждал Снайдер, тогда они должны были вооружить коммунистов и евреев, как они вооружили других поляков. Но лондонское польское правительство в изгнании и Армия крайова — антикоммунисты, расисты и антисемиты, точно такие, как нацисты.

В действительности, конечно, Армия крайова просто не хотела «независимости». Армия крайова и польское правительство в изгнании боролись за капитализм и против коммунизма. Они также боролись за польский империализм, чтобы вернуть когда-то захваченные ими Западную Украину и Западную Белоруссию, которые они расценивали как свои, несмотря на то что поляки не составляли там большинства населения.

После Второй мировой войны слово «империализм» стало ругательным для большинства народов мира. Поэтому империалистические страны, включая Польшу, свои империалистические цели таковыми не именуют и называют их «борьбой с коммунизмом», «борьбой за свободу» и т. д.

Дариуш Либионка сегодня по праву считается одним из крупнейших экспертов по еврейскому вопросу в Польше во время войны. Неудивительно, что Снайдер указывает его работу в качестве источника, избегая отметить только одно: в статье Либионки нет ничего, что могло бы подтвердить утверждения самого Снайдера. Либионка подробно пишет о почти полном безразличии Армии крайовой к еврейским боевым группам. Рассматривая данный вопрос, Либионка документально обосновывает отсутствие интереса Армии крайовой к еврейскому вопросу и к еврейским ополченцам в целом.

В интернет-приложении к данной главе подробно процитированы отрывки из статьи Либионки, так что читатели могут сами получить представление о ее содержании. Некоторые особенно поразительные фрагменты выделены жирным шрифтом для удобства читателя. Но все отрывки стоят изучения, как и вся статья, особенно для тех, кто умеет читать по-польски.

Снайдер утверждает, что впоследствии Армия крайова предоставила еврейским повстанцам большую часть оружия из своих собственных запасов:

«Это был мощный удар по антисемитскому стереотипу, утвердившемуся в Армии крайовой и вообще в польском обществе, согласно которому евреи не сражаются. Теперь варшавское командование Армии крайовой передало Еврейской боевой организации значительную часть собственного скромного запаса вооружения: винтовки, амуницию, взрывчатку»^[276] (с. 374).

Книга Казимежа Мочарского «Беседы с палачом» посвящена пребыванию автора в заключении вместе с Юргеном Штроопом, немцем и фанатичным нацистом, который командовал подавлением восстания в Варшавском гетто и уничтожением тысяч его еврейских граждан.

На с. 69 большой статьи Либионки, указанной Снайдером в ссылках, ничего не говорится о том, что польское правительство или Армия крайова предоставили какое-либо оружие евреям. В интернет-приложении к настоящей главе приведена большая часть из работы Либионки, где он продолжает обсуждать вопрос об оружии. Из процитированных фрагментов явствует, что Либионка не верит, что Армия крайова передавала еврейским отрядам оружие в сколько-нибудь значительных количествах.

И так утверждает тот самый источник, который цитирует сам Снайдер! Почему же он так поступает, ничуть не боясь опровержений? Мы подозреваем, что очень немногие читатели Снайдера потрудятся раздобыть статью Либионки, написанную по-польски и напечатанную в журнале, который нелегко найти, и проверить, действительно ли исследование Либионки доказывает именно то, что говорит Снайдер. С другой стороны, все выглядит так, будто Снайдер цитирует одного из наиболее уважаемых специалистов по данному вопросу, подкрепляя его работами свои умозаключения.

Барбара Энгелькинг (с. 193) рассказывает о пресеченной попытке одного из «аковцев» застрелить безоружных евреев, спрятавшихся в подвале, просто потому, что те были евреями. На самом деле существует много примеров убийств евреев Армией крайовой.

Снайдер пишет:

«Среди западных союзников только польские власти предприняли хоть какие-то прямые действия, чтобы остановить уничтожение евреев. К весне 1943 года “Жегота”^[277] помогла примерно четырем тысячам евреев, которые скрывались. Армия крайова объявила, что будет расстреливать поляков, шантажирующих евреев. 4 мая, когда евреи Варшавского гетто сражались, премьер-министр Владислав Сикорски издал обращение: “Я призываю всех сограждан предоставлять помощь и убежище тем, кого убивают, и в то же время, перед лицом всего человечества, которое слишком долго хранит молчание, я осуждаю эти преступления”. Как понимали и евреи, и поляки, варшавское командование Армии крайовой не могло спасти гетто, даже если бы отдало всех своих бойцов и оружие для этой цели. У него на этот момент почти не было боевого опыта. Тем не менее семь из первых восьми вооруженных операций, проведенных Армией крайовой в Варшаве, были направлены в поддержку тех, кто сражался в гетто. Двое поляков погибли в самом начале восстания в Варшавском гетто, пытаясь пробить его стены. Провалилось и несколько последующих попыток проломить стены гетто. Всего Армия крайова сделала около одиннадцати попыток помочь евреям. Советские же пропагандисты, воспользовавшись случаем, утверждали, что Армия крайова отказала в помощи сражавшимся в гетто»^[278] (с. 380).

Ни один из источников Снайдера не содержит свидетельств о «расстреле поляков, шантажировавших евреев». У Энгелькинг^[279] ссылка на «одиннадцать попыток» выглядит так:

«Согласно Стрембошу, акты вооруженной помощи гетто, которые включали около одиннадцати задокументированных историй, “обычно ограничивались нападением на отдельные посты или орудийные площадки”. Представляли ли [они] настоящую помощь для еврейских борцов, которые защищали себя в течение четырех недель?»

Энгелькинг полагает, что поддержка Армии крайовой носила символический характер.

Отрывки из статьи Либионки, приведенные в приложении^[280], показывают: Армия крайова крайне неохотно вооружала бойцов гетто и в действительности передала им очень мало оружия. Джошуа Д. Циммерман, источник, который Снайдер цитирует, но в другом месте столь же отрицательно высказывается об отношении Армии крайовой к вопросу об оказании помощи повстанцам Варшавского гетто.

«Скорее всего, было невозможно, писал Коморовский, оказать существенную помощь евреям по следующим причинам:

1. Население рассматривает евреев как иностранный элемент, во многих случаях являющийся недружелюбным к Польше, что подтверждалось их действиями во время советской оккупации.

2. Большая часть вооруженных евреев — бандиты или члены коммунистических групп, которые вредят стране. Евреи, которые являются членами этих групп, показали чрезвычайную жестокость по отношению к полякам.

3. Общественное мнение, а также рядовые члены подполья не согласились бы на большую помощь евреям, поскольку они рассмотрели бы это как истощение своих собственных ресурсов…»^[281]

Следом за пересказом польской националистической точки зрения Снайдер пытается изобразить поддержку Армии крайовой повстанцев Варшавского гетто в положительном свете. Но доказательства, которые он сам приводит, укрепляют представление, что польское правительство в изгнании и Армия крайова, руководствуясь антисемитскими соображениями, хотели сделать как можно меньше, чтобы помочь восстанию. И, как мы видели прежде, польское правительство в изгнании и Армия крайова не считали польских евреев поляками.

Что касается цитаты Энгелькинг, — она приводится на с. 794–795 ее книги, — исследовательница почерпнула ее из отчета Иранек-Осмецкого. Сикорский вполне мог высказаться таким образом. Но его выступление лицемерно, поскольку войска, преданные польскому правительству в изгнании в Лондоне, продолжали убивать евреев в больших количествах и абсолютно безнаказанно. Иранек-Осмецкий — офицер Армии крайовой в оккупированной Польше и один из ответственных за начало закончившегося катастрофой Варшавского восстания в июле 1944 года, начатого без согласования с Красной армией.

Снайдер пишет:

«Некоторые евреи все же выжили после восстания в гетто, но им некуда было податься за его пределами. В 1943 году Армия крайова была даже больше обеспокоена коммунизмом, чем в 1942 году. Вследствие ареста и авиакатастрофы летом 1943 года на место более сочувствующего польского командующего и премьер-министра пришли менее сочувствующие. Несмотря на свои обещания, Армия крайова так и не создала еврейский отряд из ветеранов восстания в Варшавском гетто. В 1943 году соединения Армии крайовой иногда убивали вооруженных евреев в селах как бандитов. Имели место несколько случаев, когда солдаты Армии крайовой убили евреев, чтобы завладеть их имуществом» (с. 382).

Здесь Снайдер начинает правильно связывать антисемитизм Армии крайовой с ее антикоммунизмом. Польские националисты, как и другие правые националисты в Прибалтике, Венгрии, Румынии, на Украине и во многих других областях, поддерживали концепцию «еврейского коммунизма»

(«жидокоммунизма»), практически не отличимую от ее фашистского толкования^[282].

Снайдер сильно преуменьшает степень антисемитизма в Армии крайовой. Он вообще не использует термин «антисемитизм», когда пишет об Армии крайовой. Вместо этого он пытается представить дело так, будто дискриминация евреев со стороны Армии крайовой отражала только ее антикоммунизм. В антикоммунистической историографии считается, что антисемитом быть нехорошо, зато крайне важно оставаться антикоммунистом. Ниже мы представим доказательства поистине шокирующей степени антисемитизма войск польского подполья, включая Армию крайову.

Как бы для смягчения неприятных истин Снайдер добавляет:

«С другой стороны, Армия крайова действительно казнила поляков, которые выдавали евреев или пытались их шантажировать»^[283] (с. 382).

Это тоже неправда. Источник, цитируемый Снайдером, — статья Дариуша Либионки, которая освещает множество случаев убийств евреев и коммунистов Армией крайовой. Но в ней не говорится ни об одной казни поляка за убийство евреев или о наказании кого-либо из поляков за шантаж евреев.

Касательно командующего отряда Армии крайовой под кодовым названием «Оржел» («орел») Либионка пишет, что его подвергли суду и расстреляли, но она ясно дает понять, что казнь была связана не только с действиями против еврейских партизан:

«В июне 1944 года командующий “Оржел” был расстрелян по приговору Специального военного суда, но не только за уничтожение отделения еврейской боевой организации» (ZWZ-AK, 121) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Циммерман (с. 120) не подтверждает заявления Снайдера ни в малейшей степени. Циммерман пишет о жестком антисемитизме командующего Армией крайовой Коморовского в годы войны, в том числе по отношению к еврейским партизанам. По словам Циммермана, Коморовский утверждал, что Армия крайова предоставляла евреям «ограниченную помощь», поскольку, по его оценке, польское население расценивало евреев как «иностранный элемент» (все они были польскими гражданами!) с прокоммунистическими склонностями, и подполье Армией крайовой не хотело выделять им помощь.

Снайдер пишет:

«Если их британские и американские союзники могли себе позволить иллюзии насчет Сталина, то польские офицеры и политики не могли. Они не забыли, что Советский Союз был союзником нацистской Германии в 1939–1941 годах и что его оккупация Восточной Польши была беспощадной и репрессивной» (с. 388).

Снайдер вновь повторяет ту же ложь. Советский Союз никогда не был «союзником нацистской Германии». О чем хорошо знали британцы и американцы: они приняли заявление СССР о нейтралитете во время германопольской войны в сентябре 1939 года. Возможно, «позиция» польского правительства в изгнании состояла в том, чтобы обвинять СССР как «союзника» Гитлера, но остальная часть мира лучше знала истинное положение дел.

Оккупация Польшей Западной Украины и Западной Белоруссии носила «беспощадный и репрессивный» характер по отношению к украинцам, белорусам и евреям, которые не могли пользоваться гражданскими свободами и правами наравне с поляками. Польша также преследовала коммунистов, которые аналогично лишались гражданских прав в Польше.

В ответ на одну из статей Снайдера Джеффри Бердс описывает нечто, чего Снайдер не учел: террор польского правительства против украинцев на довоенной Западной Украине:

«Александр Мотыль видит корни украинской жесткой оппозиции в польском правлении. Но жестокость этнических поляков к этническим украинцам редко обсуждается за пределами предвзятых националистических документов. Самое массовое и грубое насилие имело место во время антиукраинских погромов 1934–1938 годов. Чтобы узнать это, мы не должны полагаться только на польские или украинские свидетельства. Монсеньор доктор Филипп Кортези, папский нунций в Варшаве, осудил насилие в личном письме польскому министру внутренних дел относительно только одного такого события 2–3 ноября 1938года. Польские члены “НД” (“Национальной Демократии”, военной польской патриотическо-националистической организации) напали на украинских студентов в их общежитиях в Варшаве. Они не были остановленны польской полицией, которая стояла рядом, наблюдая за зверским насилием, и ждала окончания бесчинств, чтобы арестовать украинских студентов за нарушение спокойствия. Несколько украинских институтов подверглось нападению с последующим “разрушением всего, что попадает в руки агрессоров”. Украинский магазин был разрушен, когда польские “фанатики-националисты” устроили внутри пожар, а затем бросили кричащую молодую украинскую женщину в огонь. Самое жестокое насилие произошло в украинской католической семинарии, расположенной всего в 200 метрах от центрального офиса польской государственной полиции. В иконоборческой ярости польской толпы непоправимый ущерб был нанесен внутреннему убранству украинской церкви, где иконы были осквернены, а бесценный портрет Св. Петра уничтожен. Семинария была разорена, поскольку разъяренная польская толпа методично ломала на части мебель и швыряла обломки через разбитые окна вниз на улицы. В целом, по меньшей мере, восемь украинцев были госпитализированы с серьезными травмами, и два были убиты. Согласно своей обычной линии поведения, официальная польская пресса загадочно умолчала об этих инцидентах. И везде, где возможно, польская полиция конфисковала и запретила украинские подпольные газеты и публикации, где обсуждались эти инциденты»^[284].

Очевидно, что честное обращение к правде не согласуется с целями Снайдера — изобразить польских националистов «жертвами» и посадить советскую власть в одну упряжку с фашистами. Однако именно польские националисты имели много общего с фашистами, такими же расистскими германскими националистами. Советский Союз гордился своим интернационализмом и поддерживал простых трудящихся больше, чем «элиту».

Не существовало никакой «Восточной Польши», которую можно было бы «оккупировать». Польша прекратила существование. Что случилось исключительно по вине польского правительства. Оно отказалось от участия в системе коллективной безопасности и затем покинуло страну, оставив ее без правительства.

Снайдер пишет:

«Советский Союз не имел ни малейшего намерения поддерживать какой-либо институт, утверждавший, что представляет независимую Польшу» (с. 389).

Здесь Снайдер подразумевает, что только капиталистическая Польша, независимо от того, будет ли она антикоммунистической, расистской, антирабочей, недемократической, достойна быть «независимой», в то время как коммунистическая Польша, так или иначе, быть «независимой» никак не может. Такая лингвистическая уловка легко обнаруживает антикоммунистическую предубежденность Снайдера.

Соединенные Штаты никогда не допускали существования у своих границ страны, деятельность которой тщательно не «согласовывались» бы с ними. И Канада, и Мексика сегодня действуют в «тесном согласии» с США, притом что сами они рассматриваются как «независимые». Поэтому здесь вопрос больше не о независимости, а о том, кто собирался встать у руля государственной власти в независимой послевоенной Польше.

Снайдер пишет:

«Советское руководство и НКВД относились к каждой польской политической организации (за исключением коммунистов) как к части антисоветского заговора»^[285] (с. 389).

Ссылаясь на «операцию “Сейм”», Снайдер умалчивает, что она была направлена против польского политического подполья на территории СССР. Операция «Сейм» была программой НКВД по искоренению националистических польских партий, но только тех, что располагались на Западной Украине, в Белоруссии и Виленской области. То были территории, вошедшие в состав Советского Союза (в случае Виленской области — в состав Литвы) в 1939 году и ставшие частью Советского Союза. Документ на с. 5, процитированный Снайдером, дает точное определение целей операции: выявление польских националистических организаций в указанных областях СССР и внедрение в «антисоветские формирования»^[286].

Правильнее будет сказать, что лондонское польское правительство и Армия крайова рассматривали каждого еврея и коммунистически ориентированную политическую организацию как часть заговора против них! В действительности коммунисты добивались положительного отношения к себе со стороны Польской социалистической партии и других подобных партий в течение и после войны.

Снайдер пишет:

«Действительно, в некоторых случаях советских партизан настроили против польских бойцов. Партизанский отряд Тувии Бельского, например, принимал участие в разоружении Армии крайовой» (с. 390).

Снайдер поступает нечестно, указывая на разоружение Армии крайовой как на что-то неправильное. Фактически же само лондонское правительство Польши в изгнании приказало распустить Армию крайову, а ее оружие передать Красной армии. Более того, именно Армия крайова относилась чрезвычайно враждебно к Красной армии.

Армия крайова — в высшей степени антикоммунистическая, антисемитская организация, запятнавшая себя убийством евреев и коммунистов. Довоенное польское правительство даже не считало коммунистов и евреев поляками. О том подробно говорится у Кьяри и Либионки — в источниках, которые использует сам Снайдер. В отличие от антисемитской Армии крайовой, командиры советских партизан боролись с любыми проявлениями юдофобии. Примкнуть к ним — единственно разумный путь для советских и еврейских партизан.

Снайдер знает, но скрывает от читателей, что Армия крайова состояла в сговоре с германской армией в борьбе против советских партизан и Красной армии. Немецкий историк Бернхард Кьяри написал об этом в сборнике «Мифы об Армии крайовой», в которой помещена статья самого Снайдера^[287].

31 июля 1944 года генерал Коморовский, командующий Армии крайовой, преданной лондонскому польскому правительству в изгнании, отдал приказ о начале восстания в Варшаве против германских оккупационных сил. Варшавское восстание, длившееся с 1 августа по 2 октября 1944 года, привело к катастрофическому разгрому значительно уступавших в силе, а под конец и в численности партизанских сил в городе. Потери среди партизан составили, меньшей мере, 17 000 человек, тогда как нацисты и союзные им войска расстреляли около 200 000 гражданских жителей Варшавы и разрушили 60 % зданий в городе.

В военном отношении восстание было нацелено против Германии, но, с политической точки зрения, против Советского Союза и особенно польских вооруженных сил, воевавших вместе с Красной армией — Войска польского и Армии людовой. Восстание стало частью «операции “Шторм”» польского эмигрантского правительства. План разрабатывался в расчете на захват власти в польских городах при вступлении Красной армии на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины. Последние, например, были захвачены Польшей у Советской России в 1921 году; в ее состав они вернулись в 1939 году после поражения Польши и объединились с Белорусской и Украинской ССР. Польское эмигрантское правительство продолжало считать их частью Польши вплоть до начала 1990-х годов.

Операция «Шторм» разрабатывалась, чтобы поставить советское правительство перед необходимостью выбора: либо признать польское эмигрантское правительство, либо арестовать его уполномоченных представителей, таким образом, дать основания для признания СССР агрессором, а не освободителем. План заключался в том, чтобы войска Армии крайовой скрывалась в городах, ожидая, когда Красная армия начнет операцию по их освобождению от немцев. В промежутке времени между выводом германских войск и прибытием Красной армии Армия крайова должна была захватить правительственные здания. В таком случае Армия крайова встречала бы части прибывающей Красной армии как законные власти, представляющие польское правительство в эмиграции. После отстранения их от полномочий силами Красной армии и замены на лояльные ей польские формирования Армия крайова информировала эмигрантское правительство, чтобы оно заявило официальный протест союзникам. А те, в свою очередь, должны были направить протест правительству СССР.

Операция «Шторм» не принесла ожидаемых результатов в тех городах, где Армии крайова удалось достаточно точно приурочить свой выход из подполья и еще до прибытия Красной армии захватить правительственные здания без особых боев против превосходящих германских войск. В таких случаях союзники не проявляли интереса к осложнению взаимоотношений с Красной армией, которая несла огромные потери и приняла на себя, несомненно, основную тяжесть войны против фашистов. Незадолго до Варшавского восстания, 6 июня 1944 года, началась высадка в Нормандии, и западные союзники столкнулись с упорным сопротивлением.

Генерал Коморовский, командующий Армией крайовой в Варшаве, получил полномочия от эмигрантского правительства объявить о восстании в то время, когда посчитает нужным. План все еще состоял в том, чтобы ждать, когда советские вооруженные силы соберутся войти в Варшаву, а германские — ее покинуть, чтобы затем захватить власть. Овладение Варшавой имело бы символическое значение, поскольку речь шла о столице Польши.

31 июля Коморовский и его штаб получили ложную информацию, что советские танки готовы форсировать Вислу и войти в Варшаву. Коморовский отдал приказ начать восстание в 17:00 1 августа. В тот же день полковник Иранек-Осмецки, глава разведки, сообщил, что информация о Красной армии неверна, и предложил отложить восстание. Коморовский отказался. Такое решение повлекло за собой цепь событий, завершившихся поражением повстанцев и разрушением Варшавы, что многие из поляков в то время расценили как «преступление» и «бедствие».

Никто никогда не рассчитывал, что Армия крайова и другие партизанские формирования в Варшаве смогут одолеть германские и союзные им войска. В состав последних в разное время входили: часть или все пять танковых дивизий — одна из них была подразделением СС, — немецкая 9-я армия, сводный полк 29-й гренадерской дивизии СС, зондеркоманда «Дирлевангер», печально известная жестокостью по отношению к мирному населению, казаки и другие вооруженные силы, сформированные из антикоммунистов на территории СССР. Эти войска были дополнены пикирующими бомбардировщиками «Юнкерс» и истребителями серии «Мессершмит».

Единственный шанс на успех восстания состоял в том, что Красная армия разгромит германские части и изгонит их из города. Затем после минимальных столкновений с отступающими войсками Армия крайова рассчитывала взять под контроль Варшаву и поставить Красную армию перед свершившимся фактом.

Учитывая враждебность к СССР со стороны эмигрантского правительства и его представителей в Польше, Советский Союз нельзя винить, если бы Красная армия преднамеренно задержала операцию по овладению Варшавы и дождалась разгрома Армии крайовой. По сути, именно такие обвинения с тех пор выдвигают некоторые антикоммунистические польские писатели и политики. Но другие антикоммунисты и практически все, кто ими не являются, а также советское правительство, командующие Красной армии и даже нынешние антикоммунистическое российские власти подобные обвинения отвергают. Что более важно, нет никаких доказательств, что Красная армия действовала умышленно. Как за решение о начале Варшавского восстания, так и за его поражение вина лежит только на эмигрантском правительстве и командовании Армии крайовой.

Руководство Армии крайовой затеяло «игру в обвинения», указывая пальцем на других, еще во время самого восстания. Сначала они попытались обвинить британцев. Впоследствии созрело другое решение возложить вину целиком на СССР — несмотря на то что восстание, как предполагалось, было направлено в первую очередь против Советов. Только одного-единственного человека Коморовский никогда не обвинял — себя самого. Но очень много других поляков, включая антикоммунистов и его подчиненных по Армии крайовой, считали и продолжают считать виновным именно его.

В первые две недели восстания британцы послали самолеты из Италии в Варшаву, чтобы сбросить с воздуха припасы для Армии крайовой. Сначала Сталин отказывался иметь дело с повстанцами и даже препятствовал тому, чтобы британские самолеты использовали советские аэродромы для дозаправки. По мнению Сталина, восстание следует считать преступлением, поскольку предпринято оно было без согласования с Красной армией, совместные и скоординированные действия с которой только и могли привести к успеху. Тем не менее, после того как британцы оказали давление, Сталин тоже начал советские воздушные поставки. Британские, американские и советские самолеты сбросили тонны оружия и припасов, хотя, судя по всему, большинство из них либо попало в руки немцев, либо разбилось, будучи сброшенным со слишком большой высоты. В любом случае, помощь носила символический характер. Никакое количество воздушных грузов не могло помочь плохо вооруженным партизанам, состоящим в основном из простых граждан, одержать верх над регулярными, вооруженными до зубов, хорошо обученными и совершенно безжалостными германскими войсками.

Начиная с 1990-х годов антикоммунистические польские правительства и ученые-историки колеблются в вопросе, нужно ли винить Сталина за то, что он не пришел на помощь восстанию. Доказать что-либо невозможно из-за нехватки доказательств, хотя попытки такого рода продолжаются. Коморовского и лидеров эмигрантского правительства чтят как героев на том основании, что поднять восстание было необходимо, ибо шла «борьба за независимость», вести которую следовало любой ценой. Слово «независимый» — преднамеренное смешение понятий, которое расшифровывается как «антикоммунистический»; антикоммунисты обычно считают, что советская ориентация означает потерю независимости, тогда как, к примеру, «капитализм» и ориентация на Британию — единственный путь к «независимости».

Снайдер утверждает:

«Почти наверняка больше евреев сражалось в августе 1944 года во время Варшавского восстания, чем в восстании Варшавского гетто в апреле 1943 года»^[288] (с. 393).

В книге Энгелькинг (p. 91–92) цитируется «Варшавский дневник, 1939–1945» Михаэля Зильберберга. Последний, объясняя причины такой «диспропорции», дает понять: участвовашие в восстании евреи носили польские фамилии. Сам Зильберберг сражался под вымышленным именем Яна Зелински (p. 92). Либионка пишет, что в руководимой «коммунистами» Армии людовой евреи воевали под своими подлинными именами:

«Также интересно обратить внимание на тот факт, что евреи, которые боролись в составе Армии людовой, не должны были больше скрываться, могли чувствовать себя в безопасности, возвратиться к своим собственным фамилиям»^[289].

Вот что Снайдер пишет в журнале «The New York Review of Books» от 24 июня 2009 года:

«На самом деле вполне возможно, что больше людей еврейского происхождения приняло участие в Варшавском восстании 1944-го, чем в Восстании гетто 1943-го» (Выделено мной. — Г.Ф.).

Очевидно, у Снайдера нет доказательств, что большинство этих евреев присоединилось к Армии крайовой, — но все присоединившиеся чувствовали, что им необходимо скрыть тот факт, что они евреи. Как отмечает Либионка, именно руководимая коммунистами Армия людова, а не антикоммунистическая Армия крайова, приняла в свои ряды еврейскую боевую группу. О чем Снайдер, очевидно, знает, но хранит молчание.

Снайдер утверждает:

«С советской точки зрения, восстание в Варшаве было желательным, поскольку оно уничтожит немцев, а также поляков, готовых рисковать собственной жизнью ради независимости. Немцы сделают необходимую работу по ликвидации оставшейся польской интеллигенции и солдат Армии крайовой, поскольку эти группы пересекались» (с. 398).

Перед нами постыдная выдумка Снайдера. Сталин и советские генералы много раз говорили, что восстание, нескоординированное с Красной армией, чрезвычайно нежелательно. У Снайдера нет доказательств обратного.

«Как только солдаты Армии крайовой взялись за оружие, Сталин назвал их авантюристами и преступниками» (с. 398).

Это тоже обман. Сталин не называл так солдат Армии крайовой, и, разумеется, Снайдер не приводит никаких свидетельств для доказательства своего утверждения. Сталин действительно обращался с подобными выражениями к лидерам восстания, польским командующим. Кроме того, не только Сталин, но и генерал Владислав Андерс считал преступлением восстание, начатое таким образом:

«Генерал Владислав Андерс считал Варшавское восстание кардинальной ошибкой с политической и военной точек зрения, а с моральной — преступлением, за которое, по его мнению, несли ответственность командующий армии, генерал Тадеуш Бур-Коморовский, и его личный состав»^[290].

Еще на один факт указывается в источнике 1948 года:

«Высказывание Андерса о варшавских повстанцах широко известно: “Позвольте им погибнуть, раз они так глупы!”»^[291].

Если бы читатели «Кровавых земель» знали, что генерал Андерс и другие поляки считали Варшавское восстание «преступным», то совпадающее с ними мнение Сталина не имело бы того антикоммунистического оттенка, какое ему хотел бы придать Снайдер. Потому что он ничего не рассказывает о том в своей книге.

Снайдер допускает:

«Учитывая немецкую антипартизанскую тактику, восстание в глазах многих выглядело самоубийством. Немцы убивали поляков в массивных карательных акциях в течение всей войны; если восстание провалится, рассуждали некоторые командующие в Варшаве, пострадает все гражданское население» (с. 391).

Снайдер сильно недооценивает произошедшее. Последствия восстания оказались много хуже, чем «самоубийство». Самоубийство подразумевает убийство только самого себя. Восстание же повлекло за собой смерть сотен тысяч варшавян и разрушение большой части города. Как признает Снайдер, последствия легко было предсказать заранее. И тем не менее руководство Армии крайовой все равно решилось поднять вооруженное выступление, несмотря ни на какие последствия! Неудивительно поэтому, что и Сталин, и генерал Андерс расценили его как преступление против Польши.

Андерс не одинок в осуждении Варшавского восстания как преступления. Ян М. Чехановский, антикоммунист и историк в британском и в польском университетах, сам в возрасте 14 лет участвовавший в восстании, осуждал его.

«Чехановский соглашается с оценкой Андерса, который описал восстание как “бедствие” и “преступление”»^[292].

В книге «Варшавское восстание», выдержавшей несколько изданий на английском и на польском языках, Чехановский пишет о восстании как о «преступном акте», политически направленном против Советов:

«В течение нескольких часов после того, как он о нем узнал, генерал Андерс сообщил своим начальникам в Лондоне, что считает его “бедой”. Несколько дней спустя он заявил, что он и его солдаты расценили приказ начать восстание как “тяжкое преступление”. По его твердому убеждению, столица была “обречена на уничтожение” несмотря на “беспрецедентный в истории героизм” повстанцев. Генерал был уверен, что у восстания не было и “полшанса” на успех. Он рассматривал его как “безумие”, “чудовищное преступление”.

13 августа Миколайчик послал телеграмму Сталину, умоляя его во имя будущих русско-польских отношений, спасти Варшаву от разрушения, отдать приказ, чтобы Красной армии войти в столицу Польши как он “освободители”, а не как могильщики, “чтобы похоронить мертвых в разрушенном городе”. Пять дней спустя польский премьер-министр послал в Москву другую телеграмму, в которой он сказал, что восстание оказалось преждевременным и что советское Верховное командование нельзя считать ответственным за него.

Не только высшие органы власти Польши за границей полностью сознавали с начала восстания, что оно было несвоевременным, но и в самой Варшаве многие высокопоставленные офицеры Армии крайовой также расценивали восстание как преждевременное. В 1965 году полковник Бокщанин писал, что он всегда считал решение Бур-Коморовского от 31 июля 1944 года “неоправданным и преждевременным”.

Мы можем только сделать вывод, что решение лидеров подполья попытаться захватить Варшаву было продиктовало больше желанием предотвратить захват города русскими, чем желанием осуществить решительную поддержку Красной армии, как призывали Советы.

Варшавское восстание должно было быть средством, с помощью которого пролондонские поляки должны были взять власть первоначально в столице, а затем во всей вновь освобожденной Польше. Пролондонские лидеры намеревались предупредить таким образом присвоение власти польскими коммунистами, поддерживаемыми русскими.»^[293] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Изложенные в книге Чехановского факты открыто обсуждаются в Польше. Снайдер выдвигает на передний план и оправдывает точку зрения правых националистов, игнорируя все остальные.

Снайдер несколько раз осуждал советскую власть и партизан-коммунистов за то, что те становились причиной германских репрессий против мирных граждан. Со стороны Снайдера поступать так нечестно: если кого-то критиковать, то критика в равной степени должна распространяться на всех партизан, в том числе на Армию крайову и западных союзников.

Число всех жертв германских репрессий против гражданского населения за все действия партизан во всех оккупированных немцами странах не идет ни в какое сравнение с огромным числом поляков, убитых нацистами в ответ на Варшавское восстание. Причем Снайдер здесь не произносит ни слова осуждения!

Снайдер пишет:

«Позже, когда Советский Союз получил контроль над Польшей, за сопротивление Гитлеру карали как за преступление, исходя из того соображения, что вооруженная операция, не контролировавшаяся коммунистами, подрывала авторитет коммунистов, а коммунизм был единственным легитимным режимом для Польши» (с. 398).

Если бы все обстояло именно так, найти подтверждение не составило бы труда. Но Снайдер не приводит никаких доказательств, ни хотя бы цитаты, в поддержку своего утверждения, что коммунисты «карали как за преступление» тех, кто сопротивлялся Гитлеру. Получается, что Снайдер снова лжет.

«В середине сентября, когда для Варшавы это не играло уже никакой роли, он [Сталин], наконец, позволил американские бомбардировки и провел несколько своих» (с. 399).

Абсурдно предполагать, что бомбардировки или сбрасывание какого-либо количества авиагрузов не могло сыграть какой-либо существенной роли. Причина, почему многие поляки считали Варшавское восстание «преступлением», состоит именно в том, что оно изначально было обречено на поражение и, разумеется, не могло не привести к беспрецедентным по масштабу массовым расстрелам мирных граждан и разрушению самого города.

Помощь восставшим с помощью авиации ни в коем случае не имела решающего значения. Плохо вооруженные повстанцы не могли противостоять двухсоттысячной германской армии, в состав которой входили два танковых подразделения СС. Действительно, Советы доставили очень большое число боеприпасов — по некоторым оценкам, больше, чем британцы. Но и британские, и советские припасы падали преимущественно в занятых немцами областях.

Преступлением было само восстание. Оно привело к смерти многих тысяч повстанцев. Столь велико число погибших отважных людей. Но еще около двухсот тысяч польских мирных граждан были также убиты немцами, и большая часть города разрушена. Подавляющего большинства жертв можно было бы избежать, если бы Армия крайова согласовала восстание с Красной армией.

Но именно это антикоммунистическая Армия крайова отказалась сделать. Вся цель Варшавского восстания состояла в том, чтобы захватить власть в городе после того, как Красная армия заставит вермахт начать отступление, и затем представить Красной армии «свершившийся факт» — Армию крайову во главе руководства городом. Что предположительно позволило бы лондонскому польскому правительству требовать от западных союзников поддержки их притязаний стать законным правительством в Варшаве и, таким образом, в Польше в целом.

После нацистов ответственность за трагедию Варшавского восстания следует возложить на руководство Армии крайовой. Многие поляки, включая польских командующих Армии крайовой, считали, что восстание не только не имело никаких шансов на успех, но стало настоящим «преступлением». Сталин тоже так думал и действовал соответственно.

Снайдер хотел усидеть сразу на двух стульях. С одной стороны, он соглашается с большинством историков, что «Красную армию остановил неожиданно сильный отпор немцев прямо на подходах к Варшаве» (с. 397). Но, с другой стороны, он не может удержаться от попыток обвинить Советы в провоцировании восстания. Поэтому он пишет:

«В том, чтобы подбить поляков на восстание, а затем не поддержать его, был абсолютный сталинский смысл. Вплоть до последнего момента советская пропаганда призывала к восстанию в Варшаве, обещая советскую помощь. Восстание состоялось, а помощь не пришла» (с. 398).

Это ложь и одновременно бессмыслица. Во-первых, нет никаких доказательств в подтверждение слов Снайдера. Во-вторых, все, кто принял бы во внимание такой призыв от Советов, конечно, согласовали бы его с тем, как наступала Красная армия. В-третьих, последний человек на земле, к мнению которого прислушивалось командование Армии крайовой, — это, несомненно, Сталин!

«Пока Красная армия медлила на востоке от Вислы с начала августа 1944 года до середины января 1945 года, немцы убивали евреев на западе от Вислы. В течение тех пяти месяцев Красная армия находилась менее чем в ста километрах от Лодзи — города с самым большим к тому времени еврейским населением, оставшимся в оккупированной Польше, и менее чем в ста километрах от Аушвица, где польских и европейских евреев все еще уничтожали в газовых камерах. Остановка Красной армии на Висле обрекла на смерть не только польских борцов и гражданское население Варшавы, но и евреев Лодзи» (с. 403).

Но Снайдер сам ранее утверждал: Красная армия не «медлила», ее «остановил неожиданно сильный отпор немцев»! Не ее промедление «обрекло на смерть не только польских борцов», а отказ командующих Армии крайовой согласовать восстание с Красной армией обрек на смерть 150–200 тысяч польских граждан.

Если бы Армия крайова согласовывала бы свои действия с Красной армией, тогда, возможно, им удалось бы предотвратить подрыв нацистами мостов через Вислу, что значительно облегчило бы продвижение Красной армии с восточного берега к Варшаве. Отказ командующих Армии крайовой сотрудничать с Красной армией неизбежно привел к смерти двухсот тысяч жителей Варшавы, разрушению б0льшей части города и гибели евреев Лодзи!

Особенно некрасиво со стороны Снайдера обвинять Красную армию в умерщвлении нацистами евреев, поскольку Красная армия освободила больше евреев и больше концентрационных лагерей и лагерей смерти, чем все другие союзные ей армии.

Снайдер заявляет:

«Когда советские солдаты, наконец, перешли через Вислу и вошли 19 января 1945 года в разрушенную Варшаву, очень немногие здания сохранились. Варшавский концлагерь, однако, все еще стоял. Советский НКВД забрал его помещения и использовал для подобной цели: здесь в 1945 году, так же, как это делали немцы в 1944 году, допрашивали и расстреливали солдат Армии крайовой^[294]» (с. 404).

Здесь полезно проследить цепочку свидетельств: то, что Снайдер, конечно, не потрудился сделать. Источник Снайдера, Копка (p. 51), просто упоминает факт, что НКВД и польские коммунистические силы безопасности заняли помещения бывшего концлагеря «Варшава». На с. 116 Копка утверждает:

«Сохранились разрозненные сообщения о казнях в этом лагере, такие как это: “В Варшаве, на улице Генся НКВД регулярно производится ликвидация членов А[рмии]К[райовой]”2».

В заключение: таково единственное свидетельство о том, что НКВД расстреливал солдат Армии крайовой в той тюрьме, — «упоминание» весьма загадочного свойства. Не приведено никаких имен жертв Армии крайовой. Кроме того, если солдаты Армии крайовой могли быть расстреляны и там опознаны, встал бы вопрос, почему они расстреляны: каковы выдвинутые против них обвинения, состоялся ли суд. В конце концов, подпольная Армия крайова вела войну с коммунистическими формированиями, убивая евреев и коммунистов спустя долгое время после окончания войны.

Если бы обвинение в «систематических казнях» выдвигалось против британцев, французов или американцев, то непременно началось бы тщательное изучение доказательств, прежде чем появились какие-нибудь выводы. Как признает Калбарчик, доказательства «весьма загадочны». Перед нами своеобразный «красный флажок» — предупреждение читателям: «Мы не знаем, достоверно ли содержание этого документа!»

Но Снайдер совершенно не беспокоится об академической точности, когда обвинения выдвигаются против коммунистов. Для него, как и для нацистов, коммунисты — «нелюди», и научные критерии к ним применять не обязательно. В сущности же, он готов согласиться с любым обвинением против коммунистов.

Книга Снайдера имеет подзаголовок «Европа между Гитлером и Сталиным». То есть речь идет о «двенадцати годах с 1933 по 1945, когда и Гитлер, и Сталин были у власти». В апреле 1945 года Гитлер покончил жизнь самоубийством.

Не понятно тогда, почему одна из глав в книге Снайдера посвящена событиям в СССР с 1948 по 1952 год, когда Гитлер был давно мертв? Причина, по-видимому, кроется в том, что Снайдеру не удается обнаружить хоть какого-нибудь проявления антисемитизма у Сталина, советского правительства или у таких просоветских формирований, как руководимая коммунистами польская Армия людова. Между тем главными носителями антисемитизма между 1933 и 1945 годом, помимо нацистов, стали такие антикоммунисты, как польское правительство в изгнании, его подпольная Армия крайова и украинские националисты. И размах антисемитизма в их рядах приобрел колоссальные размеры!

Снайдер и сам поддерживает, и самого его поддерживают политические силы современной Польши и Украины, которые выступают с позиций оголтелого антикоммунизма (что он и сам подтверждает) и антисемитизма, по неосторожности прорывающегося наружу. Они с благоговением относятся и чтят антикоммунистов военного и послевоенного времени — но действия тех и других носили антисемитский характер. Снайдер, очевидно, не может документально подтвердить наличие советского антисемитизма до 1945 года, иначе бы он не упустил такой возможности. Словом, Снайдер изо всех сил стремится найти проявления антисемитизма у Сталина и советского руководства после 1945 года, хотя для этого ему приходится выйти за им самим выбранные временные рамки его книги.

Последняя глава в книге Снайдера называется «Сталинский антисемитизм». Если кому-то взбредет в голову сопоставить Гитлера и Сталина, как того пожелал Снайдер, тогда, так или иначе, важно затвердить, будто Сталин был антисемитом. Что совсем непросто, как явствует из процитированного выше фрагмента воспоминаний композитора Тихона Хренникова. Немало свидетельств говорит о том, что Сталин рьяно выступал против антисемитизма. Нет вообще никаких доказательств, что Сталин был антисемитом, и, следовательно, нет причин думать, что он им был. Но Снайдер пытается во что бы то ни стало «добиться невозможного». Его логическим искажениям и фальсификациям посвящена настоящая глава.

Снайдер начинает главу следующим образом:

«В январе 1948 года Сталин убил одного еврея. Соломон Михоэлс, председатель Еврейского антифашистского комитета и директор Московского государственного еврейского театра, был откомандирован в Минск, чтобы оценить пьесу для Сталинской премии. По прибытии он был приглашен на дачу к главе МГБ БССР Лаврентию Цанаве, который приказал его убить вместе с неудобным свидетелем. Тело Михоэлса, раздавленное грузовиком, оставили на глухой улице» (с. 439).

Перед нами опять ложь. Сталин не отдавал приказа убить Михоэлса. Документы, выставляемые в качестве «доказательств», — грубая подделка. Вопрос о ней обсуждался в России больше десятилетия. Юрий Мухин представил доказательства фальсификации в книге «Убийство Сталина и Берии» (2002). В свое время Мухин написал ряд спорных по содержанию работ, но его анализ «документов об убийстве Михоэлса» очень убедителен. Жорес Медведев, советский диссидент с резко антисталинскими и антикоммунистическими взглядами, писал, что он тоже не верит в правдивость версии о «заказном убийстве»^[295]. У Снайдера же нет никаких признаков осведомленности в затронутой им теме^[296].

Снайдер утверждает:

«Дочь Сталина, Светлана Аллилуева, слышала, как ее отец обсуждал с Цанавой ложную версию убийства — “автомобильную аварию”» (с. 440).

Здесь Снайдер вводит в заблуждение своих читателей, замалчивая ряд очень важных обстоятельств. В 1966 году Светлана Аллилуева, единственная дочь Иосифа Сталина, эмигрировала из СССР на Запад. В своей первой книге мемуаров «Двадцать писем другу», изданной в 1967 году спустя год после ее бегства на Запад, она писала:

«Прокатилась новая волна арестов в конце 1948 года… Лозовский был арестован, а Михоэлс убит»^[297] (с. 196).

В англоязычном издании в ссылке к отрывку (с. 245) отмечается, что Михоэлс «умер при таинственных обстоятельствах» в 1948 году.

Приблизительно год спустя Аллилуева издала еще одну книгу мемуаров «Только один год» (1969). Здесь она рассказывает совсем другую историю:

«В одну из тогда уже редких встреч с отцом у него на даче я вошла в комнату, когда он говорил с кем-то по телефону. Я ждала. Ему что-то докладывали, а он слушал. Потом, как резюме, он сказал: “Ну, автомобильная катастрофа”. Я отлично помню эту интонацию — это был не вопрос, а утверждение, ответ. Он не спрашивал, а предлагал это: автомобильную катастрофу. Окончив разговор, он поздоровался со мной и через некоторое время сказал: “В автомобильной катастрофе разбился Михоэлс”»^[298].

Дочь Сталина каким-то образом «забыла» упомянуть столь важную деталь в своих же более ранних воспоминаниях? Едва ли ее рассказ соответствует действительности. Люди не забывают таких вещей, как причастность одного из родителей к убийству. Как не могут и люди, которым довелось услышать только одну сторону телефонного разговора, определить: дает ли говорящий какие-то указания или только повторяет фразу, услышанную от собеседника.

Ясно одно: в 1967 году Аллилуева еще «не знала» об убийстве Михоэлса, тем более о причастности к преступлению своего отца. Вероятнее всего, ее саму усиленно «инструктировали» в течение года между двумя книгами воспоминаний. Вторая из них написана после переезда Аллилуевой в США, где ей была оказана поддержка со стороны ярых антикоммунистов, некоторых из которых она благодарит в своих мемуарах. Несомненно, именно они «убедили» ее по-иному интерпретировать услышанное от своего отца в 1948 году.

Несмотря на очевидную малопригодность свидетельства Аллилуевой из ее книги «Только один год» как доказательства, ее продолжают цитировать некоторые писатели^[299], а среди них и Снайдер, который ничего не говорит о ее более ранних заявлениях в «Двадцати письмах другу». Поступать так — значит проявлять нечестность высшего порядка: перед нами типичный образчик пропаганды, а не научные знания.

Снайдер утверждает:

«Учитывая то, что Вторая мировая война занимала центральное место в жизни всех восточных европейцев, в СССР и новых сателлитных государствах, каждый житель новой коммунистической Европы должен будет уяснить, что русская нация боролась и страдала, как никакая другая» (с. 442).

Снайдер даже не потрудился привести хоть какие-нибудь свидетельства в поддержку своего лживого заявления.

Было ли количество советских евреев, убитых немцами, «государственной тайной»?

Снайдер заявляет:

«Количество евреев, уничтоженных немцами в Советском Союзе, было государственным секретом» (с. 442).

Утверждение Снайдера тоже ложное, и вновь он не приводит никаких доказательств в поддержку своих слов. (Приводимая Снайдером ссылка к абзацу, из которого взято процитированное выше заявление, столь же лжива, ибо значительно преуменьшает число советских граждан, погибших во время войны.)

Снайдер пишет:

«Нельзя было упоминать, что советские граждане работали в Треблинке, Собиборе и Белжеце. То, что немцам нужны были коллаборанты и они их находили, — неудивительно. Но коллаборационизм подрывал миф о сплоченном советском народе, защищающем честь Отечества, сопротивляясь ненавистным фашистским захватчикам» (с. 444).

Еще одно лживое заявление, и снова Снайдер не приводит доказательств. Никакого «мифа о сплоченном советском народе» не существовало. Процессы над коллаборационистами проходили в течение нескольких послевоенных десятилетий, равно как судебное преследование и общественное осуждение украинских и иных националистов, которые помогали нацистам и нашли свое прибежище на Западе.

У Снайдера читаем:

«В странах Балтии, на Украине и в Польше некоторые партизаны были откровенными антисемитами и продолжали использовать тактику нацистов, ассоциируя советскую власть с евреями» (с. 444, ссылок нет).

Тут значительное преуменьшение: прибалтийские и украинские националисты поголовно все были антисемитами. Во время немецкой оккупации они участвовали и нередко выступали как инициаторы массовых убийств еврейского населения и то и дело превосходили немцев в диком садизме. То же самое справедливо и в отношении большинства польских националистов, включая бойцов Армии крайовой.

Довоенное польское общество, пожалуй, было самым антисемитским в мире. Польских евреев не считали «поляками» и подвергали многим видам дискриминации. Польская католическая церковь призывала к дискриминации евреев, бойкоту еврейских деловых предприятий и т. д.

В то время гражданское население Польши организовывало еврейские погромы. Немцы часто не имели никакого отношения к подобным акциям. В воспоминаниях евреев неоднократно упоминается, что польские евреи, покинувшие гетто, боялись больше поляков, чем немцев. Польские гражданские лица грабили, били, убивали евреев и выдавали их немцам. Последнее очень важно, поскольку немцы испытывали затруднения при идентификации евреев и часто не могли отличить польских евреев от неевреев. Поляки были намного более чувствительны к такого рода различиям и могли шантажировать ими евреев. Случаи угроз со стороны польских граждан разоблачить евреев, сумевших выбраться из гетто, происходили повсеместно.

Польские граждане убивали евреев, чтобы снискать расположение немцев, а также чтобы завладеть имуществом своих жертв — домами, землями, имуществом, деньгами, одеждой — или просто потому, что те были просто евреями. Иногда использовались изощренные формы пыток. Евреев сжигали, еврейских женщин и девочек затем убивали и так далее.

Польские националисты любят указывать тот факт, что Израиль назвал поляков «самой справедливой среди наций» — теми, кто во время войны помогал евреям больше, чем все другие национальности. Но многие поляки, спасавшие евреев в годы войны, сами подвергались гонениям и преследованиям со стороны их польских соседей и других поляков, которые узнавали, что те помогали евреям. Историки-националисты избегают этого вопроса. Дариуш Либионка, исследователь из польского Центра исследования холокоста, чью работу Снайдер цитирует в «Кровавых землях», пишет:

«Михаил Борвич, директор еврейской исторической комиссии в Кракове, сказал, что после войны те, кто скрывал евреев, делали все, что могли, чтобы их “преступление” не было раскрыто:

Сразу после выхода в свет первого [выпуска] “Документов и преступлений мученичества” начали происходить парадоксальные визиты. Люди, названные по именам (и главным образом благотворители [те, кто спасал евреев!]), приходили подавленные, с упреками: что, публикуя их “преступление”, […] мы обрекали их на месть со стороны их соседей… и не только соседей. В свою очередь, с подобными заявлениями начали неожиданно выступать некоторые спасенные евреи, посланные к нам их благодетелями. Третьи (авторы письменных показаний, в то время пока еще не изданных) приезжали в целях предотвращения их публикации в будущем […] я и мои коллеги столкнулись с неразрешимой проблемой [т. е. опубликовать имена тех, кто спас евреев, и таким образом подвергнуть их опасности со стороны других поляков, или не публиковать их имен, и таким образом оставить их благодеяние непризнанным]»^[300].

Польская женщина, спасшая евреев, Марыся Михальска сказала одному из тех, кого она укрывала, что испытывала «угрызения совести» за оказание помощи своим еврейским подопечным:

«Были также и те, кто по религиозным соображениям считал постыдным помогать нам, евреям. Например, Марыся Михальска, довольно интеллигентная особа, но чрезмерно набожная, всегда испытывала угрызения совести за то, что оказывала нам помощь, в разговоре со мной она неоднократно подчеркивала, что молилась, чтобы Бог не наказал ее за то, что она помогла нам»^[301].

Михальска, очевидно, считала помощь евреям грехом, поскольку так наставляла антисемитская польская католическая церковь, влияние которой усиливало идеологический антисемитизм польских элит. После войны многие евреи, которые вернулись к своим домам, магазинам и коммерческим предприятиям, обнаружили, что их законные места заняты поляками, которые и не думали их покинуть. Многие евреи были убиты их польскими соседями.

Антикоммунистическое польское подполье, осуществлявшее террористическую деятельность в течение нескольких послевоенных лет, считало евреев своими врагами наравне с советскими солдатами, польскими коммунистами и всеми, кого они считали непатриотами. Оставшиеся в живых евреи вспоминают, как уже после войны отряды Армии крайовой останавливали поезда, снимали с них пассажиров-евреев и расстреливали их.

Центр исследования холокоста в Варшаве опубликовал много книг и журнальных статей, подробно рассказывающих об ужасающих актах антисемитского насилия со стороны польских гражданских лиц и Армии крайовой. Польско-американский профессор-антикоммунист Ян Томас Гросс написал по-английски ряд книг, подробно рассказывающих о польском антисемитизме во время и после войны, и тем самым заставил обратить на него внимание многих неспециалистов по польской истории.

Недавней и очень полезной книгой, опирающейся на работы Центра, Гросса, на мемуары польских евреев и другие источники, стала работа Стефана Згличинского «Как поляки немцам евреев убивать помогали». Название, однако, несколько вводит в заблуждение, поскольку большая часть книги повествует о том, как поляки (и партизаны, и гражданские лица) убивали евреев по своей собственной инициативе без какого-либо побуждения или помощи, не говоря уже о приказах нацистов. Згличинский, редактор польского издания французского журнала «Монд дипломатик», завершает свою книгу изобличающим заявлением:

«Таким образом, логика вынуждает нас задать вопрос: против кого прежде всего боролись поляки во время последней войны — против захватчика или также против своих еврейских соседей и сограждан?» (с. 265).

Книга Згличинского может служить своеобразным введением к значительному числу исследований ученых Центра и других работ, таких как биографическая литература, изданная только по-польски. Кому-то действительно следует перевести ее.

Большинство евреев в бывших «кресах», как называли Западную Белоруссию и Западную Украину польские империалисты, с энтузиазмом приветствовало Красную армию. Многие из них служили в Красной армии, НКВД (советская политическая полиция) и советских административных органах. Аналогично еврейские беглецы из гетто и еврейские партизаны присоединились к поддерживаемой Советским Союзом Армии людовой, в то время как Армия крайова в лучшем случае отвергала их, а часто — расстреливала. После войны коммунистическая администрация арестовала, предала суду и казнила поляков, участвовавших в еврейских погромах.

Польские националисты сегодня прилагают все усилия, чтобы не показать истинные масштабы польского антисемитизма: они игнорируют все случаи его проявления, ложно утверждают, что немцы «спровоцировали» погромы польскими гражданами, обвиняют самих евреев в «нелояльности» Польше. Польские националисты не допускают, чтобы предметом обсуждения стала расистская политика довоенного польского правительства по отношению к евреям, роль польских школ и руководства римско-католической церкви в активном продвижении антисемитских идей или восторги многих представителей польской элиты антисемитскими кампаниями Адольфа Гитлера. Почему польские евреи обязаны были сохранять лояльность расистскому польскому государству — вот вопрос, на который никто не дал объяснений.

Сравнение политики официального антисемитизма во Второй польской республике, в Армии крайовой и других польских формированиях во время и после войны и феноменального распространения антисемитизма среди польского населения позволяет увидеть Советский Союз и поляков-коммунистов со значительно более выигрышной стороны.

Снайдер пишет:

«В советской версии войны не могло идти речи об одном из ее ключевых фактов: совместная немецкая и советская оккупация была хуже, чем только одна немецкая оккупация» (с. 446).

Здесь мы сталкиваемся с одним из самых циничных заявлений во всей чрезвычайно нечестной книге. Чтобы доказать свой тезис, Снайдер не приводит ни единого аргумента и ни единого свидетельства. Но истина состоит в том, что германская, а затем советская оккупации были намного, намного лучше, чем только одна германская. Если бы Советы не вытеснили немцев, нацисты лишили бы жизней не только миллионы поляков и советских граждан, кого они действительно убили, а практически все население. Такова была ясно выраженная цель Гитлера.

Возвращение Советами территорий, захваченный ранее нацистами, оказывалось, конечно, намного лучше для евреев, коммунистов и всех, кто боролся или сопротивлялся германской оккупации. Красная армия спасла большинство поляков, белорусов, украинцев, русских и евреев от уничтожения или, в лучшем случае, рабского труда^[302]. Например, большинство членов антикоммунистической Армии крайовой прекратило борьбу и признало поражение в начале 1945 года по приказу лондонского польского правительства и либо жило мирно в послевоенной Польше, либо приняло решение эмигрировать. Если бы Красная армия не освободила Польшу, немцы в конечном счете выловили и уничтожили бы их всех.

В статье, процитированной ранее, исследователь-антикоммунист Гжегож Мотыка, работу которого рекомендует Снайдер, отмечает: именно Красная армия помешала пронацистским украинским националистам убить еще больше польских граждан, вследствие чего тысячи поляков присоединились к просоветскому партизанскому движению.

Конечно, кое-кому советская оккупация не сулила ничего хорошего: полякам, которые преследовались по суду за антисемитские и/или антикоммунистические преступления; тем, кто сотрудничал с немцами, — хотя не ясно, сколько даже из этих поляков выжило бы, если бы Германия выиграла войну; тем, кто боролся в составе или поддерживал подпольные антикоммунистические террористические движения.

Одним словом, советская оккупация оказывалась, несомненно, хуже для фашистов, антисемитов и для тех, кто боролся за возрождение капитализма. Политически «Кровавые земли» нацелены на то, чтобы угодить тем, кого сегодняшние националисты в Польше, Прибалтике, Украине и в меньшей степени Белоруссии чтят как «борцов за свободу».

Снайдер пишет:

«В конце 1948 — начале 1949 года общественная жизнь в Советском Союзе повернулась в сторону антисемитизма. Новую линию непрямо, но ощутимо установила газета “Правда” 28 января 1949 года. Со статьи о “непатриотичных театральных критиках”, “носителях безгосударственного космополитизма”, началась кампания по разоблачению евреев во всех сферах профессиональной жизни. Сама “Правда” избавилась от евреев в своих рядах в начале марта. Еврейских офицеров увольняли из рядов Красной армии, а еврейских активистов снимали с руководящих постов в Компартии. Несколько десятков еврейских поэтов и писателей, работавших под русскими литературными псевдонимами, обнаружили, что их теперешние или бывшие имена печатают в скобках после псевдонима. Еврейские писатели, проявившие интерес к культуре идиш либо к уничтожению евреев немцами, оказались под арестом. Гроссман вспоминал: “Казалось, в СССР одни лишь евреи воруют, берут взятки, преступно равнодушны к страданиям больных, пишут порочные и халтурные книги”»^[303] (с. 449).

Указанная Костырченко передовая статья «Правды» принадлежит перу Александра Фадеева, генерального секретаря Союза писателей, и Давида Заславского, давнего редактора «Правды», журналиста еврейского происхождения. Статья доступна на многих интернет-ресурсах^[304]. Большинство, хотя и не все театральные критики, которые подверглись критике в ней, действительно имели явные еврейские имена. Что само по себе не делает статью антисемитской, несмотря на уверения в обратном Костырченко и других. Невозможно подвергнуть критике кого-либо, не упомянув его имени. Критика еврейского писателя — не антисемитизм. И статья в «Правде» совершенно не носила антисемитский характер. Скорее, она направлена против такой критики, которая умаляла советскую культуру по сравнению с западноевропейской культурой.

К 1952 году процент лиц «еврейского происхождения» в партийных организациях действительно снизился приблизительно до относительного уровня, который евреи составляли среди остального советского населения. (Попутно заметим, что правильная ссылка к таблице в работе Костырченко должна относиться к с. 353–355.) Что тоже никак не доказывает наличие антисемитизма. До того времени процент евреев на высоких должностях в партийных организациях и сферах культуры в два или более раз превышал их долю среди населения. Преобладание евреев в определенных областях могло появиться только за счет заниженного представительства других национальностей. Из-за процентного роста других национальностей сокращение относительной численности евреев оказывалось неизбежным.

Столь же неизбежным было усиление антисемитизма в послевоенном СССР. Десятки миллионов советских граждан в течение нескольких лет жили в условиях вражеской оккупации и подвергались беспрецедентному потоку нацистской антисемитской пропаганды. Прибалтийские, белорусские и украинские националисты тоже провоцировали антисемитские настроения, часто даже активнее, чем германские нацисты. Что, несомненно, накладывало свой отпечаток на послевоенное советское общество. Но Снайдер не обсуждает этот антисемитизм.

В параграфе, приведенном выше, Снайдер пишет:

«Несколько десятков еврейских поэтов и писателей, работавших под русскими литературными псевдонимами, обнаружили, что их теперешние или бывшие имена печатают в скобках после псевдонима» (с. 449).

Что правда, то правда — и сам Сталин выступил против такой практики. Он активно возражал против публикации еврейских имен после литературных псевдонимов их авторов. Известный советский писатель, военный корреспондент и редактор литературных журналов Константин Симонов писал об услышанном им от Сталина:

«Почему Мальцев, а в скобках стоит Ровинский? В чем дело? До каких пор это будет продолжаться? В прошлом году уже говорили на эту тему, запретили представлять на премию, указывая двойные фамилии. Зачем это делается? Зачем пишется двойная фамилия? Если человек избрал себе литературный псевдоним — это его право, не будем уже говорить ни о чем другом, просто об элементарном приличии. Человек имеет право писать под тем псевдонимом, который он себе избрал. Но, видимо, кому-то приятно подчеркнуть, что у этого человека двойная фамилия, подчеркнуть, что это еврей. Зачем это подчеркивать? Зачем это делать? Зачем насаждать антисемитизм? Кому это надо? Человека надо писать под той фамилией, под которой он себя пишет сам. Человек хочет иметь псевдоним. Он себя ощущает так, как это для него самого естественно. Зачем же его тянуть, тащить назад?»^[305]

Книга Симонова и соответствующая цитата из нее известны всем изучающим советскую историю. Если Снайдеру о ней не было ничего известно, значит, у него просто нет достаточных оснований писать на данную тему. Если же он знал, но скрыл ее от читателей, тогда он преднамеренно нечестен. Сталину принадлежат и другие замечания, сделанные после войны и показывающие, что он лично выступал против антисемитизма.

Снайдер не приводит никаких доказательств, что «еврейских офицеров увольняли из рядов Красной армии» или что «еврейские писатели, оказались под арестом». Обвинения довольно серьезны. Если бы их выдвинули, скажем, против американского правительства, все потребовали бы доказательств. Возможно, Снайдер рассчитывает, что инстинктивный, «рефлекторный» антисталинизм его читателей заставит их не заметить, что никаких доказательств у него просто нет.

Цитата Гроссмана взята Снайдером из романа, написанного спустя годы после смерти Сталина. Все такого рода выдержки нельзя считать документированным историческим фактом. Сам Гроссман стал жертвой хрущевских наветов на Сталина и его время. И читатель должен твердо уяснить себе: «закрытый» доклад Хрущева — сознательная ложь от начала и до конца^[306]. Гроссман поверил клевете и положил состряпанную Хрущевым историческую неправду об СССР в основу романа «Все течет», процитированного Снайдером. Главный герой принимает за чистую монету фальшивые «разоблачения» Хрущева о годах правления Сталина и приходит к выводу, что все годы коммунизма были жестоким обманом, обвиняемые на московских процессах невиновны и т. д.

Переводчик Гроссмана на английский Роберт Чандлер поверил такой лжеистории и отметил важность романов Гроссмана «с исторической точки зрения»^[307]. На деле как раз наоборот. Гроссман принял хрущевскую ложь за истину и построил свой роман вокруг нее. Последнее, естественно, губит роман, поскольку он написан полностью в русле политики Хрущева. Если бы писатель знал, что «разоблачения» Хрущева лживы, он никогда бы не написал такой книги! Но еще очень многие люди, помимо Гроссмана, оказались жертвами, обманутыми и разочарованными ложью Хрущева.

Снайдер пишет:

«Евреи Советского Союза находились в состоянии сильного напряжения. МГБ рапортовал о страхах евреев на Советской Украине, которые понимали, что указания, должно быть, спущены сверху, и беспокоились о том, что “никто не знает, какую форму это примет”. Прошло всего пять лет после окончания немецкой оккупации и всего одиннадцать лет после окончания “большого террора”»^[308] (с. 451).

Рапорт МГБ, о котором идет речь^[309], действительно показывает, что некоторые еврейские националисты в западно-украинском городе Черновцы негативно отреагировали на патриотическую направленность кампании против космополитизма. Как отмечается в рапорте, не все указанные евреи считали кампанию антисемитской. Некоторые из них просто воспринимали ее как антимарксистскую. Бенджамин Пинкус, профессор еврейской истории в Университете им. Бен-Гуриона в Израиле, утверждает: «Важно подчеркнуть, что в этих нападках [в ходе кампании против космополитизма] не было никакого антисемитского тона, ни явного, ни скрытого»^[310].

Снайдер утверждает:

«Его назначили не эту должность в 1939 году, частично потому, что он (в отличие от предшественника, Литвинова) не был евреем, а Сталину тогда нужен был кто-то, с кем Гитлер мог бы вести переговоры» (с. 453454).

Мы разоблачили эту неправду в предыдущей главе. Нет никаких доказательств в ее пользу. Как представляется, Молотов получил свое назначение потому, что Сталин хотел во что бы то ни стало заключить договор о взаимопомощи, но не с Гитлером, а с Западом, и Молотов был самым приближенным к нему человеком.

Снайдер далее пишет:

«Быть евреем в послевоенной Польше было очень опасно, хотя не более, чем быть украинцем, немцем или поляком в антикоммунистическом подполье» (с. 456).

Допущение Снайдера поразительно, хотя он, кажется, не осознает смысла сказанного. Положение еврейских граждан, которые, как признает Снайдер, подвергались убийственным антисемитским погромам со стороны поляков в Польше, он сравнивает с вооруженными террористами, за которыми охотилась полиция.

Многие из террористов сотрудничали с немцами — некоторые члены Армии крайовой и почти все украинцы и немцы из «антикоммунистического подполья», как обозначает его Снайдер. Многие из них участвовали в холокосте и/или принимали личное участие в расстрелах польских, украинских и российских граждан. Если все это представляло для подпольщиков «опасность», тогда позволительно думать: дескать, евреи пребывали в полной безопасности именно потому, что им приходилось жить в обществе, зараженном ядом антисемитизма!..

В процитированном отрывке и практически всюду в «Кровавых землях» Снайдер явно проводит пропагандистскую работу по «реабилитации» пронацистских, антисемитских формирований Восточной Европы, кого считают «героями» сегодняшние правые восточноевропейские националисты. Конечно, все они носили и антисоветский характер, и потому-то Снайдер преуменьшает их преступления.

В 2013 году Польша объявила праздник «Проклятых солдат» в честь польского антикоммунистического подполья и провозгласила всех их «героями». Вот что пишет о них украинская газета:

«”Проклятые солдаты” — пришло время увидеть этих героев, какими они были на самом деле…

Парламент Польши поддержал предложение о статусе национального праздника дня памяти так называемых “проклятых солдат” — участников антисоветского вооруженного подполья 1940-х и 1950-х годов. Среди них были те, кто открыто сотрудничал с нацистами, и те, кто злостно убивал мирных украинцев»^[311].

Снайдер оставляет без внимания тот факт, что Советы и просоветские поляки активно преследовали антисемитов. Например, виновные в погромах евреев в Кельце (Польша) в июле 1946 года были схвачены, преданы суду и казнены всего через год после своего преступления.

Снайдер заявляет:

«Всякое сопротивление фашизму по определению осуществлялось под предводительством коммунистов; если его не возглавляли коммунисты, тогда это было не сопротивление. Историю восстания в Варшавском гетто 1943 года необходимо было переписать так, чтобы было ясно, что коммунисты возглавляли польских евреев точно так же, как они якобы возглавляли польское антинацистсткое сопротивление в целом. В политически приемлемой истории Второй мировой войны сопротивление в гетто имело мало общего с массовым уничтожением евреев и много общего — с мужеством коммунистов. Этот фундаментальный сдвиг акцентов затмевал пережитое евреями за время войны, ибо холокост стал не более чем частным случаем фашизма. И именно коммунисты еврейского происхождения должны были разработать и распространить эти ложные представления, чтобы их не обвинили в том, будто они преследуют еврейские, а не польские интересы. Чтобы выглядеть правдоподобными коммунистическими лидерами Польши, коммунистам еврейского происхождения нужно было изъять из истории единственный и самый важный пример сопротивления нацистам, мотивированного не коммунистической идеологией, а еврейской. Наживку в политической ловушке Сталина оставил Гитлер»^[312] (с. 459–460).

Сказанному противоречит источник, который использует сам Снайдер. По словам Марси Шор, еврейские историки не «удаляли» восстание в Варшавском гетто из истории, но продолжали праздновать его каждый год, преуменьшая роль сионистов и преувеличивая роль коммунистов.

Шор пишет (p. 60):

«Так закончилась эпоха. Каждый год коммунисты, во главе с Захариасом, праздновали годовщину. Больше не было никакого упоминания о сионистах. В основном это означает процесс, в котором еврейские коммунисты предали левых сионистов, своих бывших товарищей.

После отъезда Хермана и других сионистов Бер Марк был автором официальной истории восстания в Варшавском гетто. По словам цензора:»Товарищ Марк проводил в своей работе законную политическую и идеологическую линию. Товарищ Марк следует в своей работе установке, что единственная сила, которая подала сигнал для борьбы, что единственная движущая сила, которая организовала и направила сопротивление в гетто, были [прокоммунистические] ППР [Польская партия рабочих] и НГ [Народная гвардия]».

Однако есть причина сомневаться в правдивости утверждения Шор. Вот два коротких отрывка с первых страниц книги Бер Марка «Восстание в варшавском гетто», опубликованной по-польски в 1959 году и переизданной в английском переводе в 1975-м:

«Организациями в его [антифашистского блока] составе были Польская партия рабочих (ППР), Ха-шомер Ха-цаир, левые и правые трудовые сионисты и Гехалуц.

Главнокомандующим [Еврейской боевой организации] был [Мордехай] Анелевич, двадцатичетырехлетний активист Ха-шомер Ха-цаира. Другими участниками были Хирш Берлинский (левый трудовой сионист), Марек Эдельман (еврейский рабочий союз, бунд), Ицхак Цукерман (Гехалуц) и Михал Ройзенфельд (Польская партия рабочих)» (p. 5–6).

Вот один из отрывков из последних глав книги, показывающий, что Марк не оставлял сионистов без внимания в остальных частях своего труда:

«Одним словом, здесь были ум и сердце восстания: лидеры еврейской боевой организации, Ха-шомер Ха-цаира, и коммунисты; плюс активисты и командующие организации “Дрор” (сионистская группировка), Еврейского трудового союза и Акивы» (p. 72).

Проблема здесь не в том, насколько исторически точно описание Марка. Снайдер утверждает, что послевоенная коммунистическая версия восстания в Варшавском гетто показывает коммунистов руководителями. Источник Снайдера — Шор утверждает, будто Бер Марк писал, что «единственными движущими силами, которые организовали и направили сопротивление в гетто, были ППР [Польская партия рабочих] и НГ [Народная гвардия]». Цитаты из книги Бер Марка доказывают, что это неправда. Марк активно упоминает коммунистов, но на первом месте он часто упоминает сионистские и другие некоммунистические еврейские силы. Кроме того, Марк отнюдь не показывает коммунистов руководителями восстания, как утверждает Шор.

Снайдер затем вновь бездоказательно утверждает, что Сталин был антисемитом:

«Это была самозащита польско-еврейских сталинистов от антисемитизма самого Сталина» (с. 460).

Перед нами еще одна явная неправда. Как мы видели и еще увидим далее, Сталин ни в малейшей степени не был «антисемитом», и у Снайдера нет доказательств, что он им был.

По словам Жореса Медведева:

«Антисемитизм Сталина, о котором можно прочитать почти во всех его биографиях, не был ни религиозным, ни этническим, ни бытовым. Он был политическим и проявлялся в форме антисионизма, а не антисемитизма [юдофобии]»^[313].

Здесь Медведев придерживается мнения, что сионизм и «антисемитизм» — некие противоположности. Что, конечно, неверно. Многие евреи, включая израильских евреев, — выраженные антисионисты. Медведев утверждает, что нет никаких доказательств, будто Сталин был антисемитом, хотя антикоммунистические авторы то и дело уверяют в обратном. Снайдер — один из них.

Снайдер пишет:

«Оклеветание Армии крайовой и Варшавского восстания 1944 года было легким делом. Поскольку его не возглавляли коммунисты, это не было восстанием. Поскольку солдаты Армии крайовой не были коммунистами, они были реакционерами, действующими против интересов трудящихся масс. Польские патриоты, которые погибли, освобождая свою столицу, были фашистами, ненамного лучшими, чем Гитлер. Армия крайова, которая сражалась с немцами с гораздо большей решимостью, чем польские коммунисты, превратилась в “оплеванного карлика реакции”»^[314] (с. 460).

Это неправда. Коммунисты никогда не называли участников Варшавского восстания «фашистами», и Снайдер не может привести каких-либо доказательств в подтверждение своих слов. Кроме того, немало коммунистов принимали участие в Варшавском восстании.

Как показано в одной из предыдущих глав, не только Сталин и коммунисты, но и генерал Андерс, Ян Чехановский и многие другие поляки-антикоммунисты считали Варшавское восстание 1944 года «преступлением». Преступным было руководство Армии крайовой, а не ее рядовые бойцы. К такому же мнению пришли многие другие некоммунистические поляки, поскольку восстание, как ожидалось, привело только к бедствию.

Нет сомнения, Армия крайова сражалась за возрождение довоенной Польши — сильного империалистического режима, расистского по отношению к евреям, украинцам и белорусам и враждебного даже к польскому профсоюзному движению. Снайдер не приводит совсем никаких доказательств для своего утверждения об Армии крайовой, которая «сражалась с немцами с гораздо большей решимостью, чем польские коммунисты» из Армии людовой. Кроме того, Снайдер здесь, кажется, подзабыл свои более ранние заявления, что борьба лояльных СССР партизан с оккупантами приводила к усилению актов насилия над местным населением. Если Армия крайова воевала бы с нацистами, их ответные действия приводили бы к такому же результату.

Снайдер не сообщает, что Армия крайова состояла в сговоре с германскими вооруженными силами против прокоммунистических формирований. Замалчивает он и тот факт, что Армия крайова выслеживала и убивала евреев, включая тех из них, кто бежал после восстания в Варшавском гетто, что она сотрудничала с нацистами в борьбе против Красной армии.

Снайдер пишет:

«Берман, очень умный человек, все это понимал так же хорошо, как и любой другой, и привел эти исходные условия к их логическому заключению. Он осуществлял руководство аппаратом безопасности, который арестовывал членов Армии крайовой, выполнявших специальное задание по спасению евреев» (с. 462).

Вновь нечестное заявление. Как очевидно, Снайдер хотел бы внушить читателям мысль, будто польская коммунистическая служба безопасности арестовывала кого-то из рядов Армии крайовой, потому что им поручали спасти евреев. Что перед нами неправда, Снайдер не сообщает. Желал бы он тогда навести читателей на мысль, что за выполнение специального задания по спасению евреев «аковцев» следовало освободить и от ареста, какие бы проступки те не совершили?

Снайдер не дает ссылки или цитаты в подтверждение своего заявления. Он не называет имени ни одного из бойцов Армии крайовой. Хотя одним из них — если не единственным — был Витольд Пилецки. Пилецки действительно боролся за спасение евреев. Но после войны он не покинул пределы Польши, продолжая руководить подпольной террористической Армии крайовой, виновной в смерти тысячи поляков, евреев и советских граждан.

Именно за те деяния его осудили и казнили в 1948 году. Ни одна из стран — ни капиталистическая, ни коммунистическая — не позволит подпольным террористическим группам свободно передвигаться по стране и убивать ее граждан. В книге Згличинского приводится немало примеров убийств евреев, коммунистов, советских граждан и прочих подпольными террористами Армии крайовой и т. н. «Национальными вооруженными силами» в военное и особенно послевоенное время. Существует, как минимум, еще одна книга, которая приводит имена и подробности дел более чем одной тысячи участников и ветеранов прокоммунистической Армии людовой, убитых подпольными антикоммунистическими «националистическими» группировками после войны^[315].

«Делу врачей» Снайдер уделяет места больше, чем любому событию данной главы. И практически все написанное им по данной теме неправда, как и во многих других случаях. Трудно поверить, что он самолично изучал «дело врачей». Поэтому ему ничего не остается, как полагаться на крайне антикоммунистические и некомпетентные вторичные источники — работы Брента и Наумова, а также Арно Люстигера. Но Снайдер, а не они, несет ответственность за то, что напечатано в его книге.

Снайдер утверждает:

«Щербаков умер на следующий день после того, как вопреки рекомендациям врачей принял участие в Параде Победы»^[316] (с. 470).

Брандербергер просто повторяет то, что говорят Брент и Наумов: Щербаков не последовал рекомендациям соблюдать постельный режим — он перенес сердечный приступ в декабре 1944 года, — вместо чего отправился понаблюдать празднование Дня Победы, и на следующий день 10 мая 1945 года скончался от нового сердечного приступа. Но ни Брандербергер, ни Брент и Наумов не приводят доказательств того своего утверждения, что Щербаков пренебрег советом врачей.

А.Н. Пономарев, автор единственной полной биографии Щербакова, имел доступ к документам Московского партархива и семьи Щербакова. Историк отмечает, что Щербаков отправился на празднование с разрешения своих врачей:

«Вечером (врачи не возражали) Александр Сергеевич в сопровождении жены приехал с дачи в столицу, побывал на улицах и площадях, порадовался вместе с москвичами долгожданной победе»^[317] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Пономарев честно признает: полной уверенности у него нет, так как свидетельство появилось спустя несколько лет — во время следствия по «делу врачей». Как же тогда Брандербергер, Брент и Наумов, а за ними Снайдер могут безоговорочно писать о рекомендациях лечащих врачей Щербакова?

Далее у Снайдера читаем:

«Жданов тоже проигнорировал предписания врачей отдохнуть» (с. 469).

Здесь мы имеем дело либо с сознательным искажением истины со стороны самого Снайдера, либо с неправдивостью его источника. Снайдер цитирует книгу Брента и Наумова, поэтому ему следовало знать: даже в столь нечестной книге написано, как врачи, отвечающие за лечение Жданова, позволили ему покинуть кровать и ходить, несмотря на то что кардиолог-консультант доктор Лидия Тимашук определила, что Жданов недавно перенес сердечный приступ, и рекомендовала строгий постельный режим.

На самом деле не признавать существование заговора врачей против Жданова, выразившегося в его неправильном лечении, значит отрицать, что он перенес не один, а два недавних сердечных приступа и месяцем ранее, возможно, третий, а также игнорировать диагноз врача-кардиолога Тимашук, запретившей Жданову вставать с кровати. Прямой результат таких действий — смерть Жданова. Геннадий Костырченко цитирует записку доктора Виноградова на имя Берии от 27 марта 1953 г.:

«Все же необходимо признать, что у А.А. Жданова был инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и метода лечения у нас не было»^[318].

Брент и Наумов утверждают, что имели доступ к еще более раннему документу, в котором Виноградов делает такое же признание:

«18 ноября 1952 года Виноградов все еще мог отрицать предумышленный заговор об убийстве Жданова: “Я позволил допустить ошибку в диагнозе, который привел к серьезным последствиям и затем к смерти [Жданова]. В моих действиях не было никакого коварного плана. Я хочу только повторить, что в основании этого преступления, его первоисточником, была медицинская ошибка, которую я признал как консультант, отвечающий за лечение А.А. Жданова» (Брент и Наумов, с. 231).

В полуофициальном сборнике документов приводятся другие показания Виноградова:

«Я признаю, что по моей вине жизнь А.А. Жданова была сокращена. При лечении я допустил ошибку в диагностике, приведшую к тяжелым последствиям, а затем к его смерти. Злого умысла в моих действиях не было»^[319].

Таким образом, в 1948 году заговор врачей против Жданова действительно существовал! Виноградов признал, что врачи-консультанты проигнорировали выводы и рекомендации кардиолога доктора Тимашук. Единственный вопрос состоит в том, совершено ли содеянное, чтобы, как утверждал Виноградов, «скрыть свою ошибку, выгородить себя и принимавших участие в лечении А.А. Жданова» лиц, либо умерщвление Жданова носило предумышленный характер.

Понятно, перед советскими следователями стояла задача изучить именно последнюю возможность. Но специфика следственной работы в том и состоит, чтобы подозревать. Если бы врачи в Соединенных Штатах сегодня признались в чем-то подобном, они бы столкнулись с угрозой потери медицинской лицензии и проведения над ними судебного процесса по гражданскому делу.

О чем наверняка знал и Снайдер, так как и Брент с Наумовым, и Костырченко пишут об этом. Более того, многие первоисточники, включая процитированные выше документы, хорошо известны историкам. Но Снайдер скрывает от читателей факты, касающиеся столь важного вопроса.

Снайдер утверждает:

«Осенью 1952 года еще несколько советских врачей оказались под следствием. Ни один из них не имел никакого отношения к Жданову либо Щербакову, но они лечили других советских или иностранных коммунистических сановников перед их смертью. Один из них был личным врачом Сталина, который в начале 1952 года советовал вождю уйти на пенсию. По сталинским точным и повторяемым приказам этих людей жестоко избивали.»^[320] (с. 472–473).

У Снайдера нет доказательств, что Сталин отдавал приказ избивать врачей. То же относится к Бренту и Наумову, которые заявляют: дескать, «врачи были “избиты до полусмерти”», но не дают ссылки на источник.

Это открывает интересную тайну. 22 августа 2011 года в «Новой газете» увидела свет опубликованная сотрудником и исследователем общества “Мемориал” Никитой Петровым объяснительная записка на имя Берии Сергея А. Гоглидзе, в то время заместителя главы МГБ, от 26 марта 1953 года. («Новая газета» — антикоммунистическое издание, совладельцем которого наряду с российским миллиардером был Михаил Горбачев; «Мемориал» — антикоммунистическое историко-просветительское, правозащитное общество. Ни то, ни другое не имеет репутации исторической объективности.) В своем письме Гоглидзе якобы утверждал, будто сам Сталин давал ему указание избивать подозреваемых «до смерти».

Но подлинна ли сама объяснительная записка? Петров утверждает, что обнаружил ее «в 1990-х годах», но не объясняет, почему ждал до 2011 года, чтобы ее опубликовать. Записка не упоминается в спонсируемой «Мемориалом» книге «Лаврентий Берия» (1991), где документы № 5 и № 6 относятся к «делу врачей». Нет упоминания о ней и в 1085-страничном сборнике документов по делу Берии, изданном в 2012 году^[321]. Петров цитировал объяснительную в своей более ранней статье в «Новой газете» от 16 октября 2008 года, но в то время воздержался от ее публикации. Вместо чего он опубликовал часто переиздаваемую фотокопию так называемой «телеграммы о пытках» от 10 января 1939 года, вместе с рукописным факсимиле письма Семена Игнатьева Сталину от 15 ноября 1952 года.

Все сказанное вызывает подозрение в фальсификации документа. Но независимо от его подлинности уместен вопрос: а говорил ли Гоглидзе правду? Правда состоит в том, что установить ее невозможно. Антисталинисты имеют все основания фальсифицировать документы, чтобы выставить Сталина в дурном свете, что они делали и делают. Гоглидзе, если он действительно писал такую записку, имел все основания переложить вину за ненадлежащие условия содержания врачей-заключенных на умершего Сталина, что могло бы помочь ему избежать наказания (Гоглидзе — один из шести чиновников МГБ, расстрелянных в декабре 1953 года за связь с Лаврентием Берией). Здесь применимо изречение историка «один свидетель — не свидетель»; одного «свидетеля» никогда не достаточно, чтобы считать какой-либо факт установленным. Критический анализ источников, обязательный для каждого ответственного историка, здесь имеет огромное значение — чего Снайдер вновь не делает.

Снайдер замалчивает и то, что о «деле врачей» написано в мемуарах дочери Сталина Светланы Аллилуевой:

«“Дело врачей” происходило в последнюю зиму его жизни. [Экономка Сталина] Валентина Васильевна рассказывала мне позже, что отец был очень огорчен оборотом событий. Она слышала, как это обсуждалось за столом, во время обеда. Она подавала на стол, как всегда. Отец говорил, что не верит в их “нечестность”, что этого не может быть, — ведь “доказательством” служили доносы доктора Тимашук…»^[322] (Выделено мной. — Г.Ф.).

Снайдер повсеместно цитирует воспоминания Светланы Аллилуевой, так почему же не здесь? Очевидно, потому что такая цитата поставила бы под сомнение вину Сталина в «деле врачей». Брент и Наумов также не цитируют этого отрывка, несомненно, по той же самой причине.

Как мы видели, Снайдер приводит фрагменты писем Светланы Аллилуевой — но только в случае антисталинской направленности. Когда таковой нет или, как здесь, когда письма противоречат его антикоммунизму, Снайдер их игнорирует. Думается, совсем не так должен поступать ученый-историк. Но книга Снайдера — не научно-историческая работа, а сочинение в жанре «антикоммунистической пропаганды со ссылками».

Снайдер утверждает:

«Сталин, больной человек семидесяти трех лет, не слушая ничьих советов, кроме собственных, напряженно двигался вперед. В декабре 1952 года он сказал, что “каждый еврей — националист и агент американской разведки”, - такая формулировка была параноидальной даже по его стандартам» (с. 474)[323].

У Рубинштейна действительно есть такая цитата, но она лжива. Рубинштейн обращается к источнику, воспоминаниям министра Малышева о встрече 1 декабря 1952 года, во время которой Сталин говорил:

«Любой еврей-националист — это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржа и т. д.)»[324].

Есть все-таки разница между «каждым евреем» и «евреем-националистом». Ясно, что под «евреями-националистами» Сталин подразумевает «сионистов». С апреля 2008 года появилась даже интернет-страница, демонстрирующая вопиющую ошибочность такого цитирования, приписываемого Бренту и Наумову. Но уже в апреле 2012 года Снайдер опять повторил ту же ложную цитату при обсуждении «Кровавых земель»^[325].

Снайдер либо сознательно лжет, либо просто не утруждает себя проверкой источника своей цитаты. Как бы то ни было, это не делает ему чести как историку.

Снайдер заявляет:

«В феврале 1953 года советское руководство писало и переписывало коллективное еврейское саморазоблачение, включая фразы, которые могли прийти прямиком из нацистской пропаганды. Его должны были подписать выдающиеся советские евреи, и оно должно было быть напечатано в “Правде”. Василий Гроссман был среди тех, кого вынудили подписаться под письмом.»^[326] (с. 475).

В статье, опубликованной в 2009 году, когда работа над «Кровавыми землями» приближалась, по-видимому, к завершению, Снайдер написал:

«В начале 1953 г. советское руководство распространило прошение среди видных советских евреев, которые должны были принести извинения русскому народу свои слова о страдании евреев и выразить благодарность за то, что русские спасли их» (Примечание к Костырченко. Государственный антисемитизм. с. 470–478.) (2009-4).

Характеристика Снайдером неопубликованного письма не соответствует истине. В нем нет ни слова о каком-либо извинении перед русским народом или кем-либо еще. Ничего не говорится в нем и «о страдании евреев». Нет там слов о «выражении благодарности» русскому — или какому-то другому народу — за их спасение. Отсутствует там и «еврейское саморазоблачение», что бы оно ни значило. Не содержится там и «фраз, которые могли прийти прямиком из нацистской пропаганды».

Конечно, читателям и невдомек, что Снайдер лжет — и здесь я говорю «лжет» намеренно, поскольку не исключено, что автор «Кровавых земель» просто не удосужился прочитать письмо сам. Но читатели не будут его читать. К тому же Снайдер не сообщил им, где они могут с ним познакомится. Первый вариант того самого письма переведен на английский язык в книге Брента и Наумова (с. 300–305). Снайдер цитирует их книгу, но умалчивает, что познакомился с ним именно там. Может быть, как раз потому, что, прочитав письмо, все увидят, что Снайдер написал о нем неправду?

«Советское руководство» тоже не причастно к распространению письма. Дмитрий Шепилов, один из секретарей КПСС, и Н.А. Михайлов, глава Агитпропа, направили его Маленкову, который входил в руководство партии — в Политбюро. Ни Шепилов, ни Михайлов не входили в «советское руководство». После критики Ильи Эренбурга второй проект был послан Михайлову Шепиловым, но тот не получил дальнейшего распространения, не говоря уже о публикации.

Вот то, что о том письме рассказал Феликсу Чуеву Лазарь Каганович:

«Когда Михайлов принес мне бумагу для публикации против этих врачей — я вам рассказываю кое-что личное — по еврейскому вопросу, и там были подписи Рейзена и многих других еврейских деятелей. Михайлов был секретарем ЦК, потом министром культуры. Я ему сказал: “Я не подпишу”.

— А что, там осуждали их?

— Да, да. Он говорит: “Как? Мне товарищ Сталин поручил.” — Скажите товарищу Сталину, что я не подпишу. Я ему сам объясню.

Когда я пришел, Сталин меня спрашивает: “Почему вы не подписали?” Я говорю: “Я член Политбюро ЦК КПСС, а не еврейский общественный деятель, и буду подписывать бумагу как член Политбюро. Давайте такую бумагу, я напишу, а как еврейский общественный деятель не буду подписывать. Я не еврейский общественный деятель!”

Сталин внимательно на меня посмотрел: “Ладно, хорошо”.

Я говорю: “Если нужно, я напишу, статью от себя”.

“Посмотрим, может, надо будет и статью написать”»^[327].

Нет никаких доказательств, что Василия Гроссмана «вынудили подписаться под письмом». Просто его фамилия стояла рядом со многими другими. Брандербергер не приводит доказательств, что Гроссмана «вынуждали». Последнее представляется крайне неправдоподобным. Судя по его романам, в это время Гроссман прилагал большие усилия, чтобы показать себя преданным парии коммунистом.

Снайдер утверждает:

«В агрессивных нападках прессы внезапно выяснилось, что его [Гроссмана] недавно изданный роман о войне “За правое дело” не был достаточно патриотичен. “За правое дело” был обширным романом о Сталинградской битве, главным образом в рамках сталинизма» (p. 367).

Некоторые из критических замечаний по поводу романа Гроссмана есть в интернете. Ни одно из них нельзя охарактеризовать как «агрессивное», хотя некоторые из них довольно остры. Их основная мысль сводилась к тому, что для Гроссмана как члена партии роман носит недостаточно марксистский характер^[328].

Снайдер утверждает:

«Исходя из распространенных в то время слухов, советские граждане без труда представляли себе возможные последствия: врачей бы показательно судили вместе с советскими руководителями, как бы их союзниками; остальных евреев вычистили бы из НКВД и вооруженных сил; тридцать пять тысяч советских врачей-евреев (и, вероятно, научных сотрудников) могли быть депортированы в лагеря, и, возможно, евреи как таковые подверглись бы насильственному переселению или даже массовым расстрелам»^[329] (с. 476) (Выделено мной. — Г.Ф.).

Верно, что подобные слухи ходили в то время в СССР. Сегодня в США ходят слухи о том, что Израиль заранее имел сведения о терактах 11 сентября; что нападение было санкционировано, возможно, даже спланировано самóй администрацией Буша; что башни-близнецы уничтожены не реактивными самолетами, а зарядами взрывчатки, заблаговременно заложенной под здания, и т. д.

Другими словами, слух — ни в коем случае не история! Сегодня в России ходит множество слухов, положительно изображающих Сталина. Конечно, Снайдер игнорирует их. По Снайдеру, слухам есть место в исторической работе, только когда они соответствуют его собственным предубеждениям.

Снайдер должен знать, но не говорит своим читателям, что Геннадий Костырченко, антикоммунист, сионист и ненавистник Сталина, уже давно опроверг истории о «насильственной депортации» евреев. Статья озаглавлена «Депортация — мистификация», и не нужно знать русский язык, чтобы понять ее смысл^[330]. Снайдер скрывает от читателей, что в своей книге «Сталин и еврейская проблема» (2003) Жорес Медведев пишет:

«Можно предположить, что Сталин позвонил в “Правду” либо вечером 27 февраля, либо утром 28 февраля и распорядился прекратить публикацию антиеврейских материалов и всех других статей, связанных с “делом врачей”.

В Советском Союзе в это время был только один человек, который мог простым телефонным звонком редактору “Правды” или в Агитпроп ЦК КПСС изменить официальную политику. Это мог сделать только Сталин» (с. 216–217).

В сборнике статей «Неизвестный Сталин» Жорес и его брат Рой Медведевы приходят к похожему выводу:

«Кто именно остановил антисемитскую кампанию по “делу врачей” в прессе 1 марта 1953 года, остается пока неизвестным. Можно, однако, не сомневаться в том, что прекращение пропагандистской кампании неизбежно было связано и с прекращением подготовки самого судебного процесса по “делу врачей”. Директиву об этом мог дать только Игнатьев. Но возможно и то, что сам Сталин дал инструкции 27 или 28 февраля»^[331].

Кажется крайне маловероятным, что Игнатьев мог отдать такой приказ, не заручившись, по крайней мере, одобрением Сталина. Книги Медведева очень хорошо известны, но по поводу процитированных фрагментов Снайдер молчит как рыба. Некомпетентность? Или преднамеренный обман?

Снайдер утверждает:

«Он [Никита Хрущев] даже обнародовал некоторые преступления Сталина в докладе на съезде КПСС в феврале 1956 года» (с. 479).

Нет, все сказанное там неправда. Доказательства того, что известный «закрытый» доклад Хрущева сфабрикован от начала и до конца, опубликованы на русском языке в конце 2007 года — задолго до того, как Снайдер завершил работу над своей книгой^[332]. Если Снайдер не знал о ней, значит, есть основания считать его некомпетентным для написания чего-либо по данному вопросу.

«Кровавым землям» посвящено немало весьма положительных рецензий профессиональных историков в исторических журналах. Несколько рецензентов подвергли сомнению историографическую или теоретическую парадигму Снайдера. Кроме того, эксперты по истории холокоста подвергли его критике за повторение «националистических» мифов, почерпнутых у нынешних восточноевропейских правых режимов.

Но пока пишутся эти строки, я все еще должен прочитать хотя бы одну рецензию на «Кровавые земли», автор которых показал себя знатоком истории Советского Союза 1930-х годов и использует свою эрудицию при обсуждении книги Снайдера. Даже те из рецензентов, которые осмеливаются критиковать те или иные аспекты «Кровавых земель», соглашаются с тем, что Снайдер пишет о действиях Сталина, советского руководства и просоветских организаций. Причем ни один из специалистов по советской истории того периода — из тех, что не отстали от науки и знакомы с недавно изданными документами, — не сумел распознать в работе Снайдера огромное число ложных заявлений.

Вот два примера из главных исторических журналов. В рецензии на «Кровавые земли»^[333] Томас Кюн справедливо критикует Снайдера за его «старания связать советские и нацистские преступления»:

«Как кажется, ради преумения ответственности нацистов и коллаборационистов, сторонников и клакеров, в правых кругах различных типов приветствуются немецкие консерваторы в 1980-х, которые хотели “нормализовать” немецкое прошлое, и сегодняшние восточноевропейские националисты, которые преуменьшают нацистские преступления и преувеличивают преступления коммунистов ради продвижения [идеи] общеевропейской памяти, которая объединяет нацизм и сталинизм в теорию “двойного геноцида”, которая страданиями восточных европейцев ставит в приоритет над страданиями евреев, запутывает границы между преступниками и жертвами и облегчает тяжесть наследия коллаборационизма восточных европейцев в нацистском геноциде».

Кюн, конечно, прав: книга Снайдера подыгрывает правым «националистам» Восточной Европы. Но точку зрения Снайдера о предполагаемых советских (часто «сталинских» или «сталинистских») «преступлениях» Кюн принимает без сомнений:

«Снайдер не первый, кто думает, что общего было у Гитлера и Сталина и как их убийственная политика соотносилась одна с другой.

Пакт Гитлера — Сталина как фактический трамплин сотрудничества двух диктаторов в разрушении Польши.

Связи между гитлеровской и сталинской политикой массовых убийств.

Сталинский и нацистский террор.

Жертвы Сталина тоже должны быть включены в эти истории, как он отмечает, т. е. жертвы украинского “голодомора” (смертей из-за голода), “большого террора” 1937–1938 годов и не в меньшей степени сталинских “этнических чисток” и антисемитских репрессий накануне и после 1945 года.

Свидетельство массовых преступлений нацистских и советских режимов, которые позорно “превратили людей в цифры”.»

Ни одно из обвинений «Сталина» и советского руководства не исследовано детально ни в малейшей степени. Кюн просто принимает их как обоснованные, хотя, где и кем именно, он умалчивает.

Как теперь понимает читатель, лживы все подобные заявления. Сталин не проводил ни «убийственную политику», ни «политику массовых убийств»; не было ни «сталинского террора», ни «сотрудничества в разрушении Польши», ни «голодомора»; да, был голод, страшный голод, во время которого советское правительство, по всем имеющимся данным, делало все возможное, чтобы спасти жизни людей. Был «большой террор», или «ежовщина», но он исходил не от Сталина или Советского государства. Сталин не проводил ни «этнических чисток», ни «антисемитских репрессий». Советский режим не совершал «массовых преступлений».

В журнале «Критика», специализирующемся на российской и советской истории, Михаэль Вилдт^[334] справедливо критикует «Кровавые земли» по многим пунктам. Но Вилдт плохо знаком с научными работами по истории Советского Союза и потому заимствует ряд утверждений прямо из книги Снайдера, на задавая вопросов, тем более не пытаясь их проверить:

«Два самых убийственных режима первой половины ХХ века.

И в то время как нацистский режим уничтожил около 10 000 человек в концентрационных лагерях и тюрьмах, перед началом Второй мировой войны, в 1939 году, сталинское руководство допустило смерть миллионов от голода и расстреляло около 1 млн человек.

Преступления Сталина.

Первыми событиями, о которых рассказывает Снайдер, — случаи голодных смертей в начале 1930-х годов миллионов людей не только на Украине, но также в Казахстане и других частях Советского Союза. Эти смертельные случаи происходили из-за деспотичной и безрассудной коллективизации сельского хозяйства, организованной сталинским руководством в Москве.

После катастрофического неурожая 1931 года, который отчасти стал результатом коллективизации, сталинское руководство экспортировало зерно, чтобы купить промышленные товары за границей. Оно сознательно допускало массовые случаи смерти в результате такой политики. В декабре того же года Сталин постановил, что колхозы, которые не смогли достичь показателей по поставкам зерна, обязаны допоставить свое зерно властям. Таким образом, в 1932–1933 годах смерть от голода оказалась неизбежной для миллионов людей.

Сталин был уверен, что недостижение крестьянами показателей по поставке зерна служило доказательством сотрудничества с иностранными врагами и их сопротивления, и то, и другое необходимо было безжалостно подавлять.

Между 1934 и 1939 годом, когда в Европе создавались народные фронты против фашизма, советские репрессивные органы казнили около 750 000 человек как предполагаемых врагов народа и выслали еще большее число в ГУЛАГ. Местная тайная полиция арестовывала и убивала по разнарядкам сверху.

Сталинский режим также совершал убийства в соответствии с этническими критериями, например в ходе т. н. “польской операции”. “Предположение, что советские граждане польской национальности были врагами Советской власти.”

Договор о ненападении от 23 августа 1939 года, который означал не что иное, как очередной советско-германский раздел Польши.

Польская элита была расстреляна или депортирована. Планомерное убийство около 15 000 польских офицеров, которые бежали от немецких войск на Восток, буквально обезглавило польскую армию.

Снайдер прав, подчеркивая общность насильственных действий этих двух режимов в Польше. И Германия, и Советский Союз желали “смены руководства в польском обществе” и безжалостной эксплуатации оставшегося гражданского населения посредством принудительного труда. Обе стороны вели этническую войну против поляков.

Миллионы людей, погибших от голода в Советском Союзе в начале 1930-х годов, стали следствием — несомненно, предсказуемым следствием, которое сталинский режим сознательно допустил, — жестокой политики индустриализации, проведенной за счет сельского населения».

Каждое из представленных выше утверждений опровергнуто в настоящей книге. Несостоятельность многих из них, таких как заявление Снайдера о голоде 1932–1933 годов, некритически воспроизведена Вилдтом — доказана видными западными учеными. «Официальная версия» «Катынского дела» вот уже 15 лет остается объектом острой критики со стороны некоторых российских ученых. Российские историки откровенно антикоммунистического и антисталинского толка показали, что СССР «не совершал убийств в соответствии с этническими критериями» в ходе т. н. «польской операции». Вилдт, похоже, на такие вещи не обращает внимания.

Почему Вилдт и Кюн некритически повторяют заявления Снайдера о Советском Союзе и не забывают раскритиковать другие несуразности «Кровавых земель»? Отчасти потому, что оба они незнакомы в достаточной мере с советской историей. Вилдт признает:

«Здесь я должен сделать оговорку, что я — специалист по нацизму, а не по советской коллективизации.»

Никто не может быть специалистом во всем. Но б0льшая часть книги Снайдера посвящена политике советской власти, а не нацистской. Почему Кюн и Вилдт согласились написать рецензию на «Кровавые земли», хотя каждому из них известна собственная недостаточная компетентность для независимых суждений по поводу заявлений Снайдера о советской власти?

Полагаю, причина состоит в том, что антикоммунистическая парадигма в форме антисталинизма просто в научных кругах считается в некотором смысле чем-то «само собой разумеющимся», чего не скажешь, например, об отношении к Гитлеру и нацистской Германии. Исследования, посвященные Гитлеру, основательны и подробны. Ложь о действиях и преступлениях нацистов разоблачена, проанализирована и подвергнута критике. Но заявления о «преступлениях Сталина» приняты вообще без какой-либо проверки.

Недопустимо, чтобы подобное оказалось возможным в какой-нибудь другой области. Позор, что такая книга, как «Кровавые земли», вообще может издаваться и на протяжении нескольких лет получать одобрение у широкого круга читателей, тогда как фальсификации, жульнические ссылки, мошенническое использование источников и лживые заявления признаются не только бесспорными, но считаются общепризнанными и даже заслуживают похвалу у профессиональных историков. Любой аспирант в данной области может проверить аргументацию Снайдера, чтобы увидеть то же, что обнаружил автор этих строк: неправдиво каждое его обвинение Сталина и советского руководства в «преступлениях».

Может ли безответственность таких масштабов существовать в какой-нибудь из областей американской или британской истории — за исключением, как всегда, истории коммунистического движения этих стран? Вряд ли. Спектр точек зрения ученых здесь чрезвычайно широк. Там не существует никаких «священных коров», устоявшихся настолько, чтобы вся адресованная им критика или похвала априори ограничивалась некими рамками.

Нет оправдания легкомысленности, с какой неподтвержденные первичными источниками заявления о «преступлениях сталинизма» считались и продолжают считаться правдивыми. Но тому есть объяснение. Изначально главная функция советологии как академической дисциплины состояла в том, чтобы подвести под антикоммунистическую пропаганду некую базу, опирающуюся на научную концепцию или ее видимость.

В течение нескольких поколений антикоммунистические российские эмигранты, высланные из страны, занимали в советологии наиболее видное место. Их антикоммунизм усилился в годы «холодной войны» и еще больше — с притоком советских перебежчиков, некоторые из которых запятнали себя сотрудничеством с нацистами. Диапазон точек зрения, принимаемых в данной области, был увеличен за счет троцкистов и социалистов социал-демократического толка. Но прокоммунистические точки зрения и исследователи открыто прокоммунистической ориентации всегда исключались. Оно и понятно, если вспомнить, что советология создавалась как оружие против советского коммунизма.

Спустя более чем два десятилетия после распада СССР советская история остается прежде всего оружием в политической и идеологической войне. В ней никогда не участвовали те, кто бросил вызов тому, что названо мною «антисталинской парадигмой» советской истории: т. е. все те, кто твердо стоит на убеждении, что выводы о событиях советской истории должны опираться строго на доказательства, а не на идеологические догмы.

Разумеется, после распада СССР идеологические шоры в некоторых аспектах даже укрепились по причине образования постсоветских государств. Украина и Польша и несколько иным образом Россия выстроили свои национальные мифологии на основе твердых антикоммунистических позиций и исторической лжи. Сегодня профессиональный историк, специализирующийся на советской или восточноевропейской истории, не может публиковать свои работы, получать доступ к архивам и приглашения на исторические конференции — одним словом, от карьеры ученого — только потому, что он подвергает серьезному сомнению лживые исторические мифы, распространяемые политическими и научными элитами в постсоветских странах, такие как «Катынское дело», «голодомор», «невиновность» Маршала Тухачевского или Николая Бухарина.

История Советского Союза губительно зажата в рамки «антисталинской парадигмы». В соответствии с ней просто недопустимо, преступив фактическое табу, признать Сталина невиновным в тех или иных преступлениях. Если доказательства не подкрепляют антисталинских выводов, тем хуже для доказательств! Они будут проигнорированы, либо будут изобретены фальшивые доказательства, или появятся утверждения, не опирающиеся вообще ни на какие исторические доказательства. Зато приветствуется самая дикая ложь, если она соответствует ходульным представлениям о Сталине как средоточии мирового зла^[335].

Печальный факт состоит в том, что в широком смысле слова советская история действует больше как пропаганда, нежели как академическая наука. Толковые исследования обычно посвящены узкому диапазону вопросов, особенно когда они опираются на документы из архивов. Но структура, или парадигма, советской истории сталинского периода, в контексте которой такие исследования проводятся, устанавливает твердые рамки того, какие умозаключения приемлемы. Научной областью советской истории сталинского периода гораздо больше управляет форма «политкорректности», нежели общепринятые каноны исторического исследования.

Вот тот контекст, в котором бесчестная книга Снайдера, хотя ее переполняют лживые заявления, фальсификации, слухи и ложь, может заслужить положительные рецензии не только от явных идеологов в СМИ или в открыто прокапиталистических организациях и изданиях, но и от профессиональных ученых-историков.

Самый важный вывод нашей книги касается самого Снайдера. Ничто из написанного им о Сталине, Советском Союзе, коммунизме или восточноевропейской истории нельзя воспринимать как точные факты. Каждое его заявление требует перепроверки. Собственно, именно этому посвящена книга, которую читатель держит в руках, — изучению каждого заявления Снайдера антикоммунистической направленности в его «Кровавых землях», в результате чего, как выяснились, все они оказались ложью и фальсификацией.

Научные коллеги раз и навсегда перестали бы доверять ученому, который изобличен в совершении не просто отдельных ошибок, — что неизбежно, — но в совершении одних только «ошибок», выдвижении одних только ложных заявлений и получении, таким образом, одних только ложных результатов. Наука исходит из предположения, что ученые прошлого изложили в своих работах правдивые результаты, которые могут быть использованы в будущем другими учеными. Вряд ли мы сочли бы достоверным «исследование» биохимика, нанятого Институтом табака, если он предоставит «свидетельства», доказывающие, что курение сигарет не вызывает рак легких. Мы сочли бы такое «исследование» не научной работой, а пропагандой, нацеленной на заведомо ложный результат.

Историки действуют аналогичным образом. Если кто-то из них проводит псевдонаучное исследование и сообщает ложные результаты, он становится угрозой для данной научной области в целом. Никто не стал бы использовать такие работы, так как им нельзя доверять. Как и в случае биохимика, ангажированного для фабрикации подлинно выглядящего, но фальшивого «исследования» с заранее предопределенным результатом, так и историка, сочиняющего под видом научных работ антикоммунистические агитки, следует считать пропагандистом, но никак не ученым. Он нарушает каноны исторической профессии. Его работам доверять больше нельзя никогда.

Но отказ в доверии всем будущим работам Снайдера — слишком слабый ответ на «Кровавые земли». Снайдер не нашел ни одного «преступления сталинизма», несмотря на титаническое напряжение своих сил и потуги целой армии польских и украинских ученых. Если бы им удалось отыскать хоть какие-то «преступления сталинизма», можно не сомневаться, они обязательно сообщили бы о них. Но им не удалось найти ни одного — отсюда и все фальсификации.

Что означает: когда речь идет о советской истории сталинского периода, ко всем утверждениям о «преступлениях сталинизма», «злодеяниях» коммунистов необходимо машинально отнестись с большим недоверием. Еще больше мы должны насторожиться, когда такие утверждения исходят от людей, придерживающихся предвзятых антикоммунистических взглядов.

Нельзя доверять ни антисталинским утверждениям, ни антикоммунистическим историям, пока мы не сможем удостовериться в них сами. Но в то же время необходимо предпринять шаги, чтобы гарантировать, в максимально возможной степени нашу собственную объективность в историческом исследовании.

Устоявшиеся представления есть у каждого. Именно собственные устоявшиеся представления и предубеждения чаще и вероятнее всего могут ввести в заблуждение. Чтобы выработать в себе приверженность к объективности, историк должен развить привычку (а) особенно тщательно читать — исключая сомнение и подозрение до значительной степени — любой материал, который кажется идущим вразрез с собственными устоявшимися представлениями, и (б) занимать особенно критическую позицию по отношению к любым доказательствам, которые, скорее, поддерживают наши собственные устоявшиеся представления или идеологические точки зрения. Есть хороший прием — попросить коллег, знакомых с вашими устоявшимися представлениями и убеждениями, критически прочитать рукопись вашего исследования до отправки ее в печать, попросив их заранее внимательно искать, где вы, возможно, неумышленно позволили своим предубеждениям взять верх над приверженностью к объективности.

Снайдер перенял систему взглядов, субъективизм и лживость, присущие работам польских антикоммунистических историков-«националистов». Проверив свидетельства, приведенные Снайдером в доказательство сделанных им заявлений, выяснилось, что все они бесчестны. Таких свидетельств либо нет вообще, либо из них следуют совсем не те выводы, что делает Снайдер, а иногда они даже противоречат его утверждениям. Поскольку в целом Снайдер только перелицовывает польскую «националистическую» мифологию, нам ничего не остается, как исследовать главные постулаты последней, чтобы показать ее ложный характер.

Вот, в частности, те исследованные и опровергнутые «мифы»:

Миф № 1: «Кресы всходние» (восточные пограничные области) — польский термин, обозначающий Западную Украину и Западную Белоруссию, считающиеся неотделимыми частями Польши.

Факт: «Кресы» вошли в состав Польши в 1921 году в результате военного завоевания во время империалистической войны с Советской Россией. Польское правительство не проводило референдума, чтобы выяснить мнение населения присоединяемых земель, хотят ли они жить в составе Польши. Польское население никогда не составляло в «крессах» большинства. Польша вынуждена была прибегнуть к крупномасштабной программе “»аселения» их поляками — главным образом военными — в надежде на их «полонизацию» (чтобы сделать их более «польскими»). Поселенцы — «осадники» — стали империалистическим фундаментом «кресов».

Миф № 2: Вторая польская республика 1919–1939 годов представляла собой достойное общество с преданными ему гражданами.

Факт: Польша того времени — страна решительно империалистическая. Польская армия захватила у Литвы Вильнюс в 1922 году и Тешинскую область у Чехословакии в октябре 1938 года. В январе 1939 года глава польского МИДа Юзеф Бек сообщил германскому министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу о притязаниях Польши на Черное море — т. е. о стремлении захватить половину современной Украины. Польские историки-«националисты» не рассматривают такую политику захвата чужих территорий как империалистическую.

Голубая мечта польской правящей элиты — Польша в границах XVIII века, когда Речь Посполитая (Великое княжество Польши и Литвы) включало в себя Западную Украину до Черного моря и б0льшую часть современной Белоруссии^[336]. Польские власти с равнодушием относились к чаяниям жителей захваченных областей.

Польская правящая элита исповедовала крайний расизм. Только католиков считали «поляками». Все меньшинства испытывали значительную дискриминацию, которая к концу 1930-х годов только усилилась.

Миф № 3: Пакт Молотова — Риббентропа стал сговором с целью уничтожения Польши, ибо предусматривал «совместное германо-советское нападение».

Факт: Это ложь. Пакт Молотова — Риббентропа разделил Польшу на сферы влияния и включал требование вывода германской армии из Восточной Польши. В соответствии с пактом независимое Польское государство сохранилось, если бы польское правительство не бежало из страны и не оставило ее население нацистам.

Миф № 4: 17 сентября 1939 года Советский Союз напал на Польшу.

Факт: Никакого «нападения» не было. СССР занял Западную Украину и Западную Белоруссию, чтобы предотвратить подход вермахта (германской армии) к советской границе. Заявление СССР о сохранении нейтралитета во время германо-польской войны приняли все страны оси, за исключением польского правительства в изгнании.

Миф № 5: Гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз были «союзниками».

Факт: Никакого союза между ними не существовало ни в каком виде. Пакт Молотова — Риббентропа — пакт о ненападении.

Миф № 6: Немецкие и советские войска устроили «совместный парад победы» в Брест-Литовске.

Факт: Парад стал частью церемонии по передаче власти от германской армии к Красной армии, т. к. в соответствии с пактом Молотова — Риббентропа Брест принадлежал к советской сфере влияния^[337].

Миф № 7: В апреле и мае 1940 года Советы казнили около 22 000 польских военнопленных, в том числе офицеров, в ходе массовых расстрелов, известных ныне под названием «Катынского дела».

Факт: Самое позднее с 2013 года — некоторые историки указали бы значительно более раннюю дату — появились очевидные доказательства несостоятельности «официальной версии» «Катынского дела».

С конца 1990-х годов началась важная и очень интересная научная дискуссия касательно «Катынского дела» и документов, которые удостоверяют ее факт. Снайдер писал свои «Кровавые земли» как раз в то самое время. Но он ни единым словом не обмолвился о той дискуссии. В данном случае он опять придерживается штампов польских историков-«националистов» и писателей-антикоммунистов.

Миф о Катыни занимает центральное место в идеологии польского правого национализма и играет важную роль в антикоммунистической концепции в целом. В антикоммунистической научной практике наложено своеобразное «табу», сродни «отрицанию холокоста», на сомнения в отношении того, что случилось в Катыни, независимо от имеющихся исторических свидетельств.

Всем, кто интересуется правдой, как минимум не следует обращать внимания на любые заявления по «Катынскому делу», если те не содержат тщательной и объективной оценки доводов сторон в исторической дискуссии по данному предмету, включая всестороннее обсуждение множества исследований российских ученых, которые уже давно отрицают «официальную версию» событий в Катыни и считают, что им удалось ее опровергнуть.

Миф № 8: После того как в сентябре 1939 года у Польши отобрали «кресы», СССР стали обвинять в «злодеяниях» и «терроре» на присоединенных территориях.

Факт: Не было никакого «террора». Историки-антикоммунисты используют слово «террор», когда пишут про аресты и высылку польских империалистических «поселенцев» («осадников») в 1939–1941 годах. Заявления о «коммунистическом», «советском» или «сталинском» «терроре» или «злодеяниях» — словесная уловка, используемая, чтобы не допускать обсуждения вопроса о польских имперских завоеваниях и расистском притеснении населения на Западной Украине и в Западной Белоруссии.

Миф № 9 о польской «жертвенности»: польские националисты утверждают, что в сентябре 1939 года Польша стала «жертвой» двойной агрессии — германской и советской, что привело к уничтожению Польского государства.

Это ложь. В действительности Польское государство исчезло в результате беспрецедентного предательства со стороны польского правительства, бежавшего из страны и оставившего ее в состоянии безвластия. О чем подробно говорится нами при обсуждении вопроса о пакте Молотова — Риббентропа и германо-польской войне в сентябре-октябре 1939 года.

Миф № 10 о польском «героизме».

Факт: Много поляков действительно героически сражалось против немцев. Но Армия крайова, вооруженные силы польского эмигрантского правительства (до июня 1940 года — в Париже, затем в Лондоне) воевали с коммунистическими партизанами, с кем, по идее, они состояли в союзе. Армия крайова регулярно устраивала расстрелы евреев, которые пытались укрыться от нацистов. Некоторые командующие Армии крайовой сотрудничали с гитлеровцами (см. ниже). Борьба против коммунистических партизан, расстрелы евреев и коллаборационизм никак не назовешь «героическим» поведением.

Польская Народная армия (Армия людова) и просоветская польская армия (Войско польское) во главе с Зыгмунтом Берлингом действительно героически воевали с немцами. Их действия не сопровождались антисемитским террором, они не сотрудничали с нацистами. Их вооруженные силы были прокоммунистическими, и возглавляли их коммунисты. На чествование польских коммунистических формирований или на выражение гордости за их подвиг наложено «табу» в господствующей польской «националистической» историографии, ибо последняя поддерживает не правду, а «политкорректность» в форме антикоммунистической лжи.

Миф № 11: Польша столкнулась с «двумя тоталитаризмами» в лице нацистской Германии и СССР.

Факт: Это неправда, просто другая словесная уловка, игра слов. По большей части термин «тоталитаризм» не имеет какого-то определенного значения. Его используют как эпитет в значении «плохой». Он иногда применяется по отношению к государству с одной политической партией. В нацистской Германии и в СССР существовало только по одной законной политической партии. Но во всех других отношениях нацистская Германия и СССР были диаметрально противоположны. Кроме того, сама многопартийная система не несет истинную «демократию». В капиталистических странах, как правило, существует много партий, управляемых богачами и тайно, и явно.

Польша гораздо больше походила на нацистскую Германию, чем Советский Союз. Аналогично гитлеровской Германии, режим Второй польской республики носил авторитарный, империалистический, антикоммунистический, антирабочий, откровенно расистский по отношению к этническим меньшинствам, грубо антисемитский и милитаристской характер. Но главное — она была капиталистической страной. Неудивительно, что многие видные польские интеллектуалы и политики восхищались Гитлером и нацистской Германией.

Миф № 12: Советы предали героическое «Варшавское восстание».

Миф № 13: Послевоенное польское подполье вело «героическую» войну за «свободу»» и «освобождение».

После распада Советского Союза в 1991 году исследователям постепенно становились доступными все новые первоисточники из бывших советских архивов. Автору этих строк тоже довелось участвовать в их выявлении, получении и изучении — точнее говоря, тех из них, что относятся к сталинскому периоду и связанным с ним историческими противоречиями — в течение более десятилетия.

Основываясь на них, мне довелось использовать знаменитый «закрытый» доклад, с которым Никита Хрущев выступил на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 года. К своему изумлению и немалому неудобству, мне пришлось прийти к поразительному открытию: все обвинения, выдвинутые Хрущевым в той речи против Сталина и Лаврентия Берии, оказались ложными^[338]. До настоящего времени никто, точнее говоря, ни один историк из России и стран бывшего СССР не бросил вызов ни одному из выводов моего исследования. У Хрущева просто не оказалось защитников.

Результат научной работы, сводившийся к тому, что в действительности Хрущев только лгал и искажал факты в той взбудоражившей весь мир речи, побудили меня тщательно изучить другие обвинения Сталина или советского руководства 1930-х годов в совершении неких злодеяний, преступлений и т. д. Я прочитал «Кровавые земли» вскоре после выхода книги в свет и по опыту моего предыдущего исследования тотчас обнаружил, что, по крайней мере, некоторые из утверждений Снайдера о «преступлениях» не соответствуют действительности.

Я продолжил разрабатывать гипотезу, в соответствии с которой многие, возможно даже большинство, выдвинутых Снайдером против Сталина и Советского Союза обвинений в преступлениях окажутся ложными. Так оно и вышло: моя гипотеза оказалась верной — но и в то же время ошибочной. Для меня стало полной неожиданностью, что ложным оказались не многие, не большинство, а все и каждое обвинения, все и каждое заявления о преступлении того или иного рода, которые Снайдер приписывает Сталину, Советскому Союзу и просоветским формированиям. Вот в чем дело. Не мое идеологическое предубеждение, а сами факты потребовали такого вывода.

Все, кто прочитал или прочитает книгу Снайдера, увидят, что тот попытался собрать в нее все возможные преступления и злодеяния, которые могут быть приписаны Сталину и Советскому Союзу в период между коллективизацией и практически до смерти Сталина в 1953 году. Стоит упомянуть, что ни единого подлинного преступления Снайдеру найти так и не удалось.

Стоит повторить: среди преступлений, приписываемых Снайдером Сталину и советскому руководству, нет ни одного истинного. Все они сфабрикованы. Снайдеру не удалось найти ни одного — хотя бы одного-единственного! — примера «преступления», действительно совершенного Сталиным и/или советским руководством. О том, что следует из сказанного, следует рассмотреть подробнее.

Снайдер проводил свое исследование не один. Он располагал ресурсами в виде исторических работ многих ярых приверженцев антикоммунистических идей Восточной Европы, особенно из Польши и с Украины, правительства которых спонсируют научноисследовательские центры, если в особенности те посвящены изготовлению небылиц о «коммунистических злодеяниях». Думается, что некоторые из этих профессиональных исследователей антикоммунистического толка могли помогать Снайдеру. Вдобавок ему ничего не стоило воспользоваться публикациями хорошо финансируемых публицистов и пропагандистов «холодной войны». В распоряжении Снайдера также были великолепные библиографические и исследовательские материалы крупнейших научных библиотек и институтов мира.

И все же, несмотря на все ресурсы — человеческие и материальные, — Снайдер оказался не в состоянии найти хотя бы одно преступление, в котором были бы виновны Сталин или советское руководство его времени. Снайдер не смог отыскать ни единого подлинного «преступления Сталина» или «преступления сталинизма»; Снайдеру пришлось выдумывать их все — или, что чаще, — пересказывать сфабрикованные другими и до него.

В принципе, невозможно напрямую доказать отсутствие чего-либо. Удостоверить можно только что-то утвердительное. Невозможно представить свидетельства того, что г-н X не присутствовал, скажем, в Москве в данную дату и в данное время. Все, что можно сделать, — доказать, что г-н X был где-то в другом месте — скажем, в Ленинграде — на ту же самую дату и время. Последнее означает: в принципе, никому и никогда не удастся доказать, что Сталин и советское руководство его времени не совершили хотя бы одно «преступление»; что набор событий, которые историки традиционно интерпретируют как «преступления сталинизма», не содержит ни одного инкриминирующего факта.

Однако то, что совместные усилия антикоммунистических и антисталинских исследователей планеты более чем за 70 лет, вооруженные возможностями всех лучших библиотек и архивов мира — «вся королевская конница, вся королевская рать»^[339], - все равно не выявили ни единого подлинного «преступления Сталина» за 19321945 годы, — факт, достойный особого внимания. Перед нами убедительное доказательство в поддержку отрицательного вывода: такие «преступления Сталина» никогда им не совершались. Ибо если бы какие-нибудь из них действительно имели место, нет сомнений, что СМИ, высокомотивированные и блестяще экипированные исследователи-антикоммунисты с беспрецедентным и привилегированным доступом к архивам что-нибудь да отыскали к настоящему времени.

В действительности, конечно, известно несколько категорий деяний, обозначенных как «преступления сталинизма». Первая из них — деяния, которые относятся к таким преступлениям, как, например, умышленные убийства невинных людей. Но это тоже набор без единого инкриминирующего факта. Антикоммунистам в течение десятилетий еще ни разу не удалось выявить хотя бы один такой случай.

Ко второй категории относятся «преступления» против собственности и конфликты властей с ее обладателями. Коллективизация сельского хозяйства лишила многих богатых и «не таких уж богатых» крестьян частной собственности на землю, аналогично тому, как Октябрьская революция 1917 года лишила капиталистов их частной собственности на средства производства, помещиков — их поместий, владельцев городской недвижимости — сдаваемых ими в аренду зданий и т. д. Но в число «преступлений» такие действия попадают в силу классового сознания — по определению класса собственников имущества. Те же деяния признаются актами освобождения с точки зрения эксплуатируемых классов рабочих, крестьян и многих других. Таким образом освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии Красной армией считается «преступлением» с точки зрения польских «националистов»-империалистов.

Третья категория — преступления членов советского руководства периода правления Сталина. Здесь принципиальный пример — «ежовщина» — массовое уничтожение сотен тысяч советских граждан под видом борьбы с организованными контрреволюционными группировками. Что, конечно, было огромным преступлением по любым меркам. Но правдивые свидетельства о тех ужасающих событиях бесполезны для сознательных антикоммунистов, т. к. преступления осуществлялись без ведома Сталина и советского правительства, которое в итоге — и слишком поздно — осознало, что происходит в действительности, остановило и наказало преступников. Соответствующие доказательства предоставлены в главах 5 и 6 настоящей книги.

Бесспорно, «ежовщина» — очень серьезная ошибка советской власти. Дж. Арч Гетти назвал ее «самоуничтожением большевиков»^[340]. Подобный термин, конечно, применим. Но преступления Сталина в том нет: сам он и высшее советское руководство не отдавали приказов и не желали того, а когда узнали, приняли меры, чтобы остановить беззакония и наказать виновных.

Именно преступным деяниям первой категории и особенно приписываемым Сталину злодеяниям — массовым убийствам — посвящена книга Снайдера. Без них его попытки сравнить Сталина с Гитлером, СССР с нацистской Германией и большевизм с нацизмом оказываются несостоятельными.

Без приписываемых Советскому Союзу «преступлений» именно действия западных империалистических стран, особенно в колониальном мире, оказываются очень похожими на преступления нацизма. Не «Сталин + Гитлер», а «Черчилль + Гитлер», «Даладье + Гитлер», «Рузвельт и Трумэн + Гитлер». Снова процитируем профессора Доменико Лозурдо:

«Британский и западный колониализм долго сравнивались с гитлеровским колониализмом. Ганди обычно говорил: “В Индии у нас гитлеровское правительство. Должны ли мы скрывать это с помощью более мягких выражений?” “Гитлер был порождением Великобритании”».

Подсчитать миллионы жертв колониализма западных «демократических» держав — задача сложная. Их, несомненно, насчитывается десятки миллионов. Даже если ограничиться только Второй мировой войной, трудно точно подсчитать преступления западных союзников против невоенных граждан, таких как жертвы террористических бомбардировок японских и немецких городов, или двух атомных бомб, которые могли бы быть сброшены, например, на японскую Квантунскую армию, но вместо этого были сброшены на беззащитные мирные города, практически не имевшие военного значения.

«Искусственный голод» в Бенгалии (Индия), который стоил жизни от 1.5 до 5 млн человек и за что полную ответственность несет британское правительство^[341]. Вскоре после войны было убито 40 000 корейских крестьян на острове Чеджудо, куда при поддержке США южнокорейские лидеры, до недавнего времени — японские коллаборационисты, — прислали фашистских убийц для подавления крестьянского восстания в местности, где такие восстания происходили на протяжении многих лет[342]_.

Ужасающее массовое убийство — проводимые британцами широкомасштабные пытки участников кенийского «националистического» движения. Еще 10 лет назад появились научные работы видных западных авторов, привлекшие внимание к фактам этого злодеяния мирового уровня, о чем хорошо было известно в Кении, но что утаивалось от «свободного мира»^[343].

Вьетнамская антиимпериалистическая борьба за независимость — сначала против Франции, затем против Японии, затем снова против Франции, затем против Соединенных Штатов — стоила жизни от 2 до 4 млн вьетнамцев. Ни один из них не погиб бы, если французские империалисты просто признали их независимость. В ходе 30-летней войны французские и американские военные совершали многочисленные и самые дикие злодеяния против гражданского населения. Недавняя книга об американских зверствах во Вьетнаме красноречиво называется «Убивай все, что движется».

Такова лишь краткая выборка. Список преступлений, совершенных западными антикоммунистическими государствами, можно многократно умножить. В связи со сказанным нетрудно понять, почему враги коммунистического движения — те, кто одновременно выступает в защиту западного империализма и его преступлений, — сочли для себя необходимым сфабриковать «преступления сталинизма».

Столь же важная причина — идеологические притязания правых националистов из стран бывшего советского блока и бывшего СССР. Исследователи холокоста, сосредоточившиеся вокруг интернет-сайта «Защищая историю»^[344], все больше и больше приходили к осознанию сами и указали на это другим, что «Кровавые земли» Снайдера превратились в своего рода «Библию» для антикоммунистических националистов, чьи политические предшественники перешли на сторону нацистов и помогали им убивать миллионы евреев и не только, в чем часто превосходили самих нацистов.

Книга Снайдера ценится польскими националистами, которые обосновывают свои притязания на легитимность мифологии, согласно которой «героический» довоенный польский режим пал «жертвой» нацистской Германии и Советского Союза. Но правда состоит в ином. Довоенная Польша представляла собой ужасающий империалистический режим — безжалостный к рабочим и откровенно расистский по отношению к согражданам непольского происхождения.

Довоенный польский режим отказался присоединяться к системе коллективной безопасности вместе с Советским Союзом — единственной страны, которая, возможно, могла бы воспрепятствовать гитлеровской агрессии. Сразу после нападения Гитлера польское правительство оставило сначала свою столицу — Варшаву, а затем и саму страну, не сформировав даже правительства в изгнании. Ни одно из правительств не поступало таким образом. Уникальный акт трусости и безразличия к судьбе собственного народа гарантировал уничтожение Польши как государства и обрек польское население на нацистскую оккупацию и массовые убийства.

Еще одна позорная страница истории Польши — антисемитские преследования своих еврейских сограждан — преследования, которые продолжились под немецкой оккупацией и даже после войны. Вина за польский антисемитизм лежит на польской политической, религиозной, культурной и образовательной элите. Сегодня он по-прежнему сильно распространен среди правых поляков, несмотря на то что в Польше осталось мало евреев. Польская элита также поощряла расистские погромы против украинцев. В предыдущей главе мы цитировали американского ученого Джеффри Бердса, кратко описавшего один из таких антиукраинских погромов. Исследование польского «Центра по изучению холокоста» и работа ученого крайне антикоммунистического толка Яна Т Гросса документально подтверждают поразительное распространение антисемитизма, а также антикоммунизма в довоенной, военной и послевоенной Польше.

В 1980-х годах профсоюз «Солидарность» превратил маршала Пилсудского и режим поддержавших его «полковников» в свои символы как национальных героев. Возникшие после 1990-х годов польские капиталистические проправительственные и образовательные круги поставили перед собой задачу «реабилитировать» довоенную польскую элиту. Последнее неизбежно повлекло за собой отрицание их преступлений. Одновременно это привело к появлению все новых сфабрикованных довоенных и военных «преступлений» коммунистов и особенно Советского Союза.

Антикоммунистические польские и украинские исследователи, у кого Снайдер спортачил главные тезисы для своих «Кровавых земель», усердно выискивали «преступления сталинизма». Их фальшивки Снайдер подсунул западной аудитории, которая, в сущности, малознакома с интерпретицией истории, написанной с правых позиций, преобладающей в Восточной Европе и обслуживающей ее политические интересы. В настоящей книге на основе доказательств показана лживость всех подобных заявлений, сделанных Снайдером в «Кровавых землях».

Книга Снайдера завоевала похвалу антикоммунистов и криптофашистов. Сайт «Защищая историю» цитирует восторженную похвалу «Кровавым землям» правого литовского ученого. Что, на первый взгляд, странно: ведь Снайдер фактически ничего не говорит о Литве. Но далеко причину искать не надо. Литва, как и большинство восточноевропейских стран, свои притязания на историческую легитимность и обоснование национализма отыскивает в довоенном режиме — авторитарной, элитарной и расистской диктатуре, антирабочей, антикоммунистической и антисемитской, которая мало чем отличается от нацистской Германии.

Важные части этой элиты сотрудничали с врагом в массовых убийствах советских евреев и боролись на стороне Гитлера во время войны. Как и в других странах Балтии, в Польше и на Украине, после войны солдаты-«националисты» ушли в подполье и посвятили себя терроризму — убийству и саботажу. Подобную террористическую деятельность в сегодняшней Прибалтике и в Польше официально прославляют как «героическую». В некоторых случаях террористы, как, например, украинская ОУН, получали помощь от американского ЦРУ — точно так же, как Аль-Каида и Осама бен Ладен четыре десятилетия спустя. Сегодня тех, кто сражался за нацистов, прославляют как «борцов за свободу», а солдат Красной армии, освободивших эти страны от нацизма, обзывают «захватчиками» и «империалистами».

В большинстве постсоциалистических стран Восточной Европы преобладают антикоммунистические режимы, которые отчасти оправдывают свою реакционную политику необходимостью «истинного национализма». Все они создают национальную мифологию — лживые «националистические» истории. Все те страны, и снова за очень редким исключением, перешли от союза с СССР к сотрудничеству с НАТО и Соединенными Штатами, к политике враждебности к постсоветской России.

«Национализм», однако, ничего не оправдывает. Гитлер и его лейтенанты были все немецкими «националистами», нацистские лидеры отправились после Нюрнбергского трибунала на виселицу, заявив в своем последнем слове о преданности Германии. Можно предположить, что они не лгали. Как поляки, украинцы и другие восточноевропейские «националисты», нацисты совершали свои массовые преступления во имя патриотизма, во имя «нации».

Историки холокоста оказались самыми заметными критиками «Кровавых земель». Но ни они, ни несколько других рецензентов не увидели того, что Снайдер исказил не только события Второй мировой войны и роль польских и украинских националистов — хотя он действительно сделал это. Все заявления Снайдера о советских «преступлениях» столь же лживы. Тем не менее указанный нами факт практически не привлек внимания критиков Снайдера. Кажется, что они не осознают его или не возражают против него.

Такую задачу берет на себя настоящая книга. Заявления в «Кровавых землях» одинаково ложны, когда дело заходит об оправдании антикоммунистических (и антисемитских) националистов, о фальсификациях того, что сделал Советский Союз. Последнее, впрочем, до сих пор не привлекло научного внимания.

Снайдер — значимая фигура в американской интеллектуальной жизни. Он часто выступает обозревателем в самых влиятельных интеллектуальных журналах. Его книга воспринимается как собрание не подлежащих сомнению фактов, а его ложь и фальсификации касательно Советского Союза и Сталина — как истина. В соответствии с мнением, принятым в интеллектуальных кругах Запада и даже у большинства левых, недопустимо подвергать сомнению любые обвинения Сталина или Советского Союза, независимо от степени их абсурдности^[345]. Если вы попытаетесь бросить им вызов — автор настоящей книги так и сделал, — ответом будет: «Вы — защитник Сталина!»^[346]

Поэтому настоящую книгу неизбежно назовут «апологией Сталина» и даже оправданием «сталинских преступлений». Но к настоящему времени читатель знает, что это ложь. Наше исследование — просто попытка докопаться до истины. Не «защищать Сталина» или «защищать Советский Союз», а просто обнаружить и задокументировать все то, что произошло в действительности, используя лучшие доказательства и взяв на вооружение научные методы исследования и соответствующие способы обобщения и формулирования умозаключений.

Любую попытку отстаивания правды следует расценивать как шаг к просвещению, цивилизации, к будущему и против несправедливости не только в прошлом, но и в настоящем, как противостояние тем, кто лжет о прошлом, чтобы оправдать свои нынешние корыстные поступки. Пусть эта книга станет вкладом, хотя бы скромным, в достижение этих целей.