Том Торк Жизнь в позднем СССР

Интервью

И: Представься, пожалуйста, и расскажи, где ты родился и вырос. Что там удивило, поразило?

Валерий: Я С. Валерий Г. родился 13 августа 1947 года в семье военнослужащего, отец кадровый военный, политработник. Жили мы в нескольких населённых пунктах, в нескольких регионах страны. Это было связано с тем, что была принята так называемая военная ротация кадров, чтобы офицеры не привыкали к одному месту, к одной воинской части, чтобы они при переезде получали какие-то новые навыки. Не знали ведь, в каких условиях будут боевые действия. Чтобы они могли вести боевые действия в любом регионе Советского Союза. То есть, если ты служил, допустим, где-нибудь на Кавказе, тебя могли перевести в Архангельск, на север, с севера — в Узбекистан, из Узбекистана — в Прибалтику. Таким образом, я родился в Армении, куда мой отец был переведён после окончания Великой Отечественной Войны, город Дилижан. Через некоторое время после этого, отца перевели в город Смоленск, где он закончил военно-политическое училище. Присвоили ему звание офицера, и мы переехали по переводу в среднюю Азию, город Самарканд.

Что нас там удивило: было очень жарко. Днём такая жара, что даже приходилось обёртываться мокрой простынёй и лежать под кроватью, там было прохладненько. Ещё что меня удивило в Самарканде: арыки1. Арыки кругом около домов по городу проходили. Ну, они не очень глубокие, я был ребёнком, где-то по пояс. Вся детвора купалась в этих арыках, мы прыгали, веселились, ныряли. Вода холодноватая, но было весело.

Ещё что меня поразило в Самарканде: мы жили на окраине города, в военном городке, приходили ночью шакалы. Шакалы приходили и выли под окнами, плакали, как дети. Это было угнетающее чувство, когда слушаешь этот плач, как бы ребёнка, а это шакалы выли, выли. Но мы потом приспособились: набирали камней и, когда ночью приходили шакалы и выли под окнами, обливали их водой и кидали камни, и они уходили. Но иногда шакалы заходили в подъезд, у нас был двухэтажный кирпичный дом. Ну, квартирка небольшая, поэтому офицеры раздевались, сапоги оставляли на площадке лестничной, заходили, значит, и жили там в комнате. Ну вот эти шакалы приспособились воровать эти сапоги, они были кожаные, хромовые. Не знаю, что они с ними делали или жрали эти сапоги или что — короче, воровали.

Ещё меня удивили фрукты: огромные дыни метровые, овальные. Мы тоже, чтобы они не нагревались, закатывали под кровать, пока они холодненькие, потом резали, кушали. Это было что-то (воодушевлённо): аромат на всю комнату, руки от сахара слипаются, во рту таили эти дыни. Такое у меня впечатление от средней Азии.

Потом отца перевели служить в Германию. Мне было шесть лет, и, когда исполнилось семь лет, я пошёл в школу. Мы жили в военном городке, на окраине города Котбус. Городок был огорожен колючей проволокой, но выход был свободный, мы могли выйти в ближайшую деревеньку, там походить или организованно посещали крупный город немецкий. Но в основном бегали во дворе, там были очень интересные окопы, блиндажи, где мы играли в войну, там, где солдаты тренировались. Велосипеды были у нас, по улице мы целыми днями носились. И очень любили собирать грибы и ягоды, там в лесу было грибов море, грибы ценными были: боровики, белые, лисички дефицитные. Отец охотился: зайцев убивал, мы их тушили в духовке, ловил карпов, мы их привозили, у нас там была на кухне что-то вроде ванны, эти карпы там плавали, когда нужно их забивали, жарили, они ещё на сковородке шевелились, свеженькие карпы. Ягоды: брусника, клюква, морошка, ежевика, черника — это мы вёдрами собирали.

Там (в списке) был вопрос об отношении местного населения, оно было разное: у нас работали уборщиками, водопроводчиками немцы — вражды мы не чувствовали, отношение было хорошее. Но, конечно же, были всякие диверсанты, которые кидали листовки с карикатурами на наше руководство2. Помню, мы вместе с солдатами собирали листовки, по лесу ходили, собирали, сжигали.

Разрушенных городов я не видел, потому что прошло уже около 10 лет после того, как освободили Европу от нацистов. Всё было отстроено, всё было очень хорошо, красиво.

ГДР по размерам была меньше, чем ФРГ. ФРГ — это зона влияния Запада, ГДР — наша. И чтобы показать, чья система лучше и Американцы, и мы вкладывали огромные ресурсы, чтобы они жили хорошо, чтобы западные немцы завидовали восточным немцам. И это сыграло свою роль: всё было у них там. Если в России были какие-то дефицитные продукты питания или одежда, обувь, в Германии было всё, абсолютно всё. Вплоть до таких вещей, как фрукты, которые мы никогда не видели, это — ананасы, бананы, кокосовые орехи. Мы всё удивлялись этому. Особенно нам понравились крабы. Это такой деликатес, такое наслаждение кушать консерву из крабов. Ну и, конечно, рыба была всякая: и морская, и речная. И фрукты, и овощи, и всякие напитки, минеральные воды. Особенно мне нравились кондитерские изделия. Когда у нас были переменки на уроках, мы бегали в этот магазин немецкий и покупали там, как мармеладные такие змейки. Они стоили копейки. И что меня удивило: немецкие продавцы были очень честные: если ты забыл взять сдачу и пришёл на следующий день в этот магазин, то сдача лежала на прилавке, она (продавщица) тебя запоминала и говорила: «эти ваши деньги заберите». Вот это нам очень нравилось, мы были удивлены просто, в России бы такое не допустили бы (смеётся).

И: Там (в ГДР), получается, строили что-то вроде Советского Союза?

Валерий: ГДР строили по схеме Советского Союза, такая же структура была, такая же была дружба народов. В Германии тоже всякие народы жили. Как получилась Германия? Когда Венгры, Австрийцы объединились в племена и создали Германию. Там жили всякие народности так же, как и у нас. Ну, может, в меньшем, конечно, разнообразии. Ну, все говорили на немецком языке.

В школе у нас помещение было небольшое: три ряда, в первом сидели первоклассники, во втором — второклассники, в третьем — третьеклассники. И одна была учительница, которая ходила по рядам, давала задания этим, спрашивала этих; мы слушали друг друга, что-то перенимали и, в общем, таким образом, учились. Эта школа находилась на территории военного городка, это как вольнонаёмные были люди, учителя. Так мы жили в Германии.

И: Военный городок — это что за место? Что там делают?

Валерий: Это место дислокации воинской части. Там были дома для членов семей, были казармы для военнослужащих, для солдат срочной службы. Были ангары с техникой, учебные полигоны. В общем, это была полноценная, как это сегодня называется, база. Как бы Американские базы, это была Советская база на территории Германии. Таких баз было много по всей территории Германии и Западной Европы, они были и в Венгрии, и в Польше, и в Чехословакии. И всего на территории Западной Европы, которая была в нашем ведомстве России (СССР), в зоне влияния было 20000 танков — это было колоссальное вооружение, никто бы не дёрнулся, мы были спокойны и жили спокойно, всё было нормально. Когда разделили Германию на Западную и Восточную, конечно, были разделённые семьи; из Восточной Германии бежали в Западную, воссоединялись, думали, что там, может быть, лучше. После этого построили Германскую стену3, люди со стены прыгали, разбивались, стену охраняли и стреляли в них. Ну, короче, людей угомонили, и как-то они приспособились, жили вот так вот.

Но жили очень хорошо. Мы просто удивлялись насколько высокий жизненный уровень.

А развалины я видел в Берлине. Мы ездили на экскурсию в Берлин, и там мы видели развалины Рейхстага, главного административного здания Германии, где сидел Гитлер, откуда он вёл всё его правительство. Оно было разрушено, как было после войны, так и осталось, как памятник исторический. Ну, конечно, когда началась перестройка, вывели войска, его восстановили полностью. А я застал, и у меня даже есть фотография, где я сфотографирован на фоне этого Рейхстага; других развалин я нигде не видел, везде благоденствие, красота, мир, спокойствие, изобилие одежды, обуви, продуктов. Это было, видимо, то, к чему стремился Советский Союз, это был коммунизм, уже построенный в Германии. У всех была очень хорошая зарплата, офицеры приезжали потом, лет через пять уезжали из Германии, они были богатыми, у них было всё. И зарплата была хорошая, и кормёжка была бесплатная в офицерских столовых, хочешь готовь сам, хочешь — пошёл, покушал. Все деньги были у тебя, все были обуты, одеты. Уезжали, у всех были, значит, большие чемоданы, назывались «Великая Германия», всё вывозили: сервизы красивые, ковры, одежду, обувь, нитки, мулине — всё это было дефицит, всё привозили. Короче, мы побывали в коммунизме.

И: Зачем и почему в перестройку сдали ГДР?

Валерий: Горбачёв — предатель. Он хотел понравиться Американцам и вообще, скорее всего, был ихним агентом. Хотел понравиться, хотел дружить с ними, мир-дружба-жвачка. Как шаг доброй воли, добровольно он дал такое предложение воссоединить Германию и вывести все наши войска из Западной Европы, это его инициатива. Людей выводили экстренно: в чистое поле в снежную зиму в палатках члены семей жили там, дети маленькие — это было ужасно, что натворил Горбачёв. И они (Американцы) дали слово, что расширение НАТО не будет, всё как есть, так и останется. И тут же стали все эти страны, из которых армия наша вышла, принимать в состав НАТО и строить, как говорится, капитализм.

У немцев было объединение на условиях создания мира, которое существовало в Западной Германии. И до сих пор Западные и Восточные немцы живут очень недружно, они ненавидят друг друга. Восточные немцы помнят, как они жили, жили в мире, дружбе, спокойствии. Что было на Западе? Как обычно: наркомания, проституция, бандитизм — этого в ГДР не было. И когда они принимали уже на работу, когда расформировали все структуры, приходит (например) шофёр — «Кем ты работал в ГДР?», — «Ну, возил начальника», — «Всё, ты теперь будешь возить дерьмо, будешь ассенизатором». Вот как они делали. На самую такую вот работу неквалифицированную, уборщиками, они их унижали, оскорбляли Восточных немцев, это была трагедия, которую совершил Михаил Сергеевич Горбачёв. По сути своей, безмозглый предатель, предатель России, Советского Союза, предатель своей Родины, предатель всех интересов. Сколько потом было шахт с ракетами залито цементом, сколько загубили баллистических ракет, в том числе и «Искандеры». Всё это он хотел понравиться Западу и дружить с Западом. Но он не знал, что Запад коварен. Мы ему не нужны. (Западу) Нужно поработить Россию, сделать её источником ресурсов, только и всего лишь, никакой дружбы они не подразумевали. Но этот «командёр» как был, так «командёром» и остался.

Потом отца перевели на службу на Украину. В начале город Староконстантинов Хмельницкой области. Месяца через три перевели в город Гайсин Винницкой области. Тоже мне там очень понравилось: природа, климат, растительность, акация цветёт, вишня в феврале уже цветёт. По дороге в школу мы собирали грецкие орехи, они падали с огромных деревьев, мы их раздербанивали, там был такой сок, кушали, и руки все были чёрные от этого, но ели бесплатно все эти грецкие орехи. Да и так продавали их за копейки, продавали мешками, мы покупали их на зиму. Всё там было, всё на Украине в то время. Тоже, можно сказать, жили, как при коммунизме. Потому что правительство, чтоб не было недовольства, больше ресурсов вводила в те республики, которые граничили с Россией: Украина на первом месте, Кавказские республики, Армения, Грузия, Азербайджан, Средняя Азия и особенно Прибалтика — все деньги туда. Они как бы воссоединёнными были с нами, чтобы они не обижались, им всё давали и строили у них предприятия, заводы, фабрики, снабжение было хорошее — всё. Россия была на последнем месте по уровню жизни, по условиям. Поэтому мне Украина очень понравилась. Там озёра, реки, на рыбалку мы там ходили с отцом, рыбачили. Рыбы много, фрукты. Тёплый климат. Очень хорошо.

Ну а потом Хрущёв издал закон о том, чтобы сократить вооружённые силы на миллион двести тысяч офицеров4. Отец был политработником, получил звания майора, и через месяц его внесли в список сокращённых, он был уже не нужен как политработник. Миллион двести офицеров уволили из армии с условием, что им в течение трёх месяцев дадут квартиру в любом городе, кроме Москвы и Ленинграда, ну, столичных: Минск, Ереван. Отец приехал на свою родину, в Башкирию.

И: Вернёмся немного к Украине. В каком году ты был?

Валерий: На Украине?

Евгения: Ну, в каком классе учился?

Валерий: В пятом.

Евгения: Это было тебе где-то лет двенадцать.

Валерий: В пятом-шестом классе я учился на Украине два года. Седьмой класс мы уже переехали в Башкирию.

И: Чувствовалась ли какая-то разность в подходе образования?

Валерий: Нет, в Советском Союзе была единая общеобразовательная система, единые учебники, единый план воспитания — всё было одинаково. Только единственное, что в России был английский язык с седьмого класса, с восьмого ли, а там (на Украине) мы с пятого класса изучали английский язык. И был ещё Украинский язык, но это по желанию. Поскольку они знали, что дети офицеров переезжают, послужил — переехал в другой регион, уже тебе и не нужен Украинский язык — это было добровольно. Я не ходил, но я за два года научился чисто разговаривать по-украински. С детьми местными мы общались, с ребятами, дружно. У нас был такой план: мы выращивали двух кроликов за лето — давали нам такое задание — покупали маленьких крольчат, выращивали, и осенью мы их сдавали в завхоз местный, и нам давали справку, что мы сдали двух кроликов. Справку приносишь директору, показываешь, он тебя благодарит: «молодец», — такая интересная система была на Украине.

И: Тогда на Украине вообще говорили про «голодомор»5?

Валерий: Нет, я родился в 47-ом году и по сей день я не знаю, что такое голод и «голодомор».

И: Это Украинцы придумали…

Валерий: Не обязательно они придумали. Нет, голод был, конечно. Значит, с 21-го по 22-ой г., это было связано с гражданской войной и разрухой. Второй период: 32-ой по 33-ий г. Это связано с тем, что единоличные хозяйства стали объединять в колхозы, пока шла вся эта реорганизация, пока всё это сделали, пока всё обустроили. Притом была засуха, неурожай. Был голод не везде, в некоторых регионах: на южном урале, южная Сибирь, теперь это Казахстан называется, на Украине — был. Но специально никто этого не делал. Это каким нужно быть жестоким правителем, чтобы специально голодом морить свой народ? Нет, помогали зарубежные страны, и наши покупали зерно в Канаде6. Голод был, но не такой, чтобы, как говорится, смертельный7. А вот после 47-го года мы никогда голод не испытывали.

И: Сегодня мы слышим мнение, что слово «хохол» раньше не было оскорбительным, как и «москаль». Так ли это?

Валерий: Это дружба народов. Дружба народов была, все друг друга любили и уважали, вражды не было. А в шутку называли, мы их «хохлами», они нас — «кацапами». «Кацап», «русский кацап», «хохол» так же в шутку, «чурками» — жителей Средней Азии, «хачиками», «абреками» — жителей Кавказа. Но это не было с целью уничижения, это было просто с целью подтрунивания какого-то дружеского. И они на это не обижались. Вот я, когда жил в Армении, там было такое поверье, что, когда родится армянский ребёнок, его посыпали солью. Я не знаю, насколько это правда, но так вот говорилось. Поэтому такое было четверостишье у нас, вот мы с пацанами встречались и говорили: «Эй, армяшка солёный», — они в ответ говорили: «А Рюсский вонючий, который лючий». Вот, просто это было такое подтрунивание. Ну, беззлобное, без вражды. «Кацапы», «хохлы» — это всё, как говорится, с юмором произносилось. Не было такой злобы какой-то, уничижения, унижения — нет. Это было юморное такое название: «абреки», «хачики», «азеры» — которые сейчас, между прочим, точно так же называются.

И: А вообще знал, что тогда (или скорее потом) бандеровцев8 амнистировали?

Валерий: Первый раз в жизни я узнал, что такое «бандеровец» в 72-ом году. У нас была соседка, участница войны, и она рассказывала, до этого мы вообще не знали. Хрущёв, чтобы не обижать свой народ, скрыл все эти явления, как «бандеровщина». Это злоба, которую они творили, как они издевались, хуже фашистов. Никогда это не писалось, не говорилось — это было скрыто. И вот впервые, я уже работал после института, я узнал, что такое «бандеровец». Я никогда не знал, никто никогда это не говорил. Поэтому мы не знали, что бандеровцы были в концлагерях, что Хрущёв их раньше времени освободил. Потом они занимали должности, даже начальственные, это было неправильно. Они должны были подвергнуться уничтожению.

И: Как они могли должности занимать?

Валерий: Приезжали. Да, их назначали, были руководителями. Их назначали как исправившихся. Вот было такое, чтобы их, как говорится, задобрить, чтобы они не были злыми на Советскую власть. Ну, к чему это привело, мы теперь видим: всё это в крови у них. Они из поколения в поколение с малолетства внушали, и они не сжились, они всё равно воспряли, они, как Змей Горыныч, отрубаешь ему голову — у него тут же новая голова появляется. Они возродились, они появились на свет, бандеровцы вот эти вот. А так мы не знали. Фильмов не было про них, бандеровцев, — ничего абсолютно. Мы об этом не знали ничего. Такого слова, я удивился: «что за бандеровец?», — она была медсестрой, участница войны, она вот рассказала, что такое «бандеровцы». Я был просто поражён, хотя я уже кончил высшее учебное заведение и год как работал. Я был поражён, что такое «бандеровщина», нигде об этом не говорилось.

Евгения: Мама вот моя тоже рассказывала. Она же тоже воевала, она с 42-го по 45-ый была операционной сестрой в санбате. И вот они шли через Украину, второй Украинский фронт. И вот она говорила: «западные Украинцы они», — говорит, — «нас ненавидят, они нас ненавидели, они», — говорит, — «злые. Они были очень недовольны, что Гитлер оставил их, а пришли русские», — вот это вот она говорила. Говорит: «бандеровцы — нелюди». Она это говорила, потому что тоже шла через западную всю эту Украину, всё это вот она своими глазами видела. Ну, поскольку я маленькая была, об этом ещё тогда ничего не говорили, просто какие-то такие отдельные сюжеты.

Валерий: На бытовом уровне говорили. А так, чтобы это было в прессе, какой-то фильм, осуждение — нет, это было всё скрыто, никто про это не знал. Знали, конечно же, участники войны, но и они помалкивали. Даже когда рассказывали свои воинские подвиги, слово «бандеровец» не произносили, видимо, им тоже на партсобраниях сказали не говорить. И отец у меня прям никогда этого не говорил. Это было решение партии, я так считаю. Чтобы не обижать Украинский народ.

Евгения: Ну, конечно, потому что не весь Украинский народ такой.

Валерий: Конечно, такие же люди, как и мы.

Евгения: Господи, это ведь в любом народе такое есть.

Валерий: Так же, как и у нас были «баркашовцы»9 — фашисты, тоже после перестройки. Тоже самое, Баркашов создал фашистскую организацию.

Евгения: «Но всё равно Украинцы», — она (мать Евгении) говорит, — «не любили нас русских, они», — говорит, — «к нам относились нехорошо».

Валерий: Хотя воевали они (Украинцы) хорошо.

Евгения: Да, «это западная Украина», — она говорила. Не про всю Украину.

Валерий: Это Ивано-Франковская область.

Евгения: Да, это западная Украина, которую присоединили к нам10.

Валерий: Польский город Львов.

Евгения: А так нет. Украинцы тоже воевали хорошо.

Валерий: Так всё правительство на руководящих постах СССР было Украинцами. Никогда не считалось: Украинец — не Украинец. Они страной руководили.

Евгения: Хрущёв после Сталина, потом Брежнев — он тоже с Украины. Горбачёв с Краснодарского края. Крым тогда отдали, жалко, конечно, подарил Хрущёв, за какую рожу подарил — непонятно.

Валерий: Ну, чтобы, как говорится, оставить о себе хорошую память. Он (Хрущёв) так сказал, что территориально ближе он (Крым) к Украине, чем к России, поэтому всякие тут пути, доставки, оборудование, связи — проще. И, значит, Ростовскую область отдали в Россию, присоединили, а Крым — к Украине. И пошла Украинизация, тут же они стали заселять жителей западной Украины, в Крым переселять этих бандеровцев. Русских стали выживать. И уже тогда пошло вот это движение.

И: Зачем их начали переселять?

Валерий: Крым был русский, раз передали Украине, значит, нужно Украинцев заселять.

И: А кто это решил переселить?

Валерий: Как кто? Руководство Украины. У них было своё правительство, своя компартия. Вот первый секретарь компартии Украины и председатель правительства Украины, председатель президиума верховного совета Украины — они стали, раз это их территория, стали заселять.

И: Они новые квартиры стали давать западным Украинцам?

Евгения: Ну конечно.

Валерий: Они их переселяли просто, приходили и говорили: «вот вам нужно переехать в Крым».

И: Прям так и говорили?

Валерий: Да, а кто откажется жить в Крыму? Они с удовольствием с западной Украины ехали в Крым. Вот стали Крым наполнять Украинцами.

Евгения: Потом: слово партии было законом для партийного. Это как для военного приказ, так было слово партии. «Ты партийный», вот сказали партии нужно, значит ты поедешь туда, куда тебе сказала партия.

И: А если ты обычный рабочий, то тоже исполняешь приказы?

Евгения: Ну, уж если обычный, то он мог отказаться, а если ты партийный — нет.

Валерий: Если рабочий член партии, то, пожалуйста, он тоже.

Евгения: Хоть кто. Если ты член партии, то выполняешь решение партии. Сказали — всё. Уже он не мог отказаться. Мог он отказаться, но это тоже, знаешь, насмарку остальная жизнь пойдёт. Поэтому никогда не отказывались. Партия сказала, комсомол ответил — есть! Комсомольцы также, пионеры, октябрята.

Валерий: Была структура, была система создана патриотического воспитания молодёжи, детей. Школьная форма была у меня такая, она была военного образца: брюки, гимнастёрка серо-голубого цвета, ремень военный с пряжкой, фуражка, как военная, только там не звёздочка была, а была написана буква Ш — Школьник. Вот мы в этих фуражечках ходили, как военные, как суворовцы. Такая была школьная форма. Уже воспитывали, приучали. Так мальчики ходили. Было патриотическое воспитание.

И: А чем вообще октябрята отличаются от пионеров?

Евгения: Первый класс, второй, а вот в третьем начинали принимать в пионеры. Тебе должно исполниться девять лет и как исполнялось, так принимали в пионеры. Не сразу вот в третьем классе, а как исполнялось девять лет.

Валерий: (на мой незаданный вопрос) Гимна не было, было торжественное обещание11: «я такой-то-такой-то клянусь то да сё».

Евгения: А в октябрята сразу. Как вот приходишь в школу, ты октябрёнок12.

Валерий: Давали значок.

Евгения: Да, значок был, звёздочка с Лениным.

Валерий: А тут (у пионеров) уже были галстуки. Нас строили, мы протягивали руки, нам на две руки вешали галстук, мы давали клятву, торжественное обещание быть верным ленинцем. И тут шли старшие пионеры, брали галстуки с наших рук и повязывали нам на шею. И таким образом мы вступали в пионеры.

И: Вступали все?

Валерий: Все вступали, все.

Евгения: Но некоторых не брали: шалунов и плохо учащихся. В классе два-три человека было, в общем, где-то до 5-го класса оставались ещё не пионерами, а потом уж их тоже принимали.

Валерий: Такая же система была и в Германии. Только у них галстуки были синие. И когда я там жил, у нас были встречи, слёты. Мы приезжали немецкую в школу, немцы — в нашу. Были совместные заседания, совещания, встречи, были концерты, и мы галстуками менялись, они нам синие галстуки, мы им — красные. Была дружба народов самая настоящая, не на бумажке.

Евгения: Да, это в сердце было.

И: Чем занимались пионеры?

Валерий: Были слёты пионерские, там была дружина, был пионер-вожатый из более старшего класса, который руководил. Обсуждали тунеядцев, всяких бездельников, давали им того, кто бы с ними занимался.

И: Как занимались с тунеядцами?

Валерий: Ну, дополнительно.

Евгения: Приходили домой. Я вот ходила дополнительно к мальчику. Вот плохо учится по математике.

Валерий: И отличнику говорили: «ты будешь его воспитывать». С ним вместе уроки делали, помогали, как говорится.

Потом были тимуровцы, такое движение. Помогали пенсионерам колоть дрова, приносить воду, ходить в магазин, через дорогу провести.

И самое популярное для пионеров было — сбор макулатуры и металлолома. Был план, бегали, где только могли, тащили что только можно…

Евгения: Соревнование!

Валерий: …какие-то кровати, какие-то железяки. Каждый класс скидывал в кучу, учитель стоял, значит, там, всё взвешивали. (Куча) растёт, растёт, растёт, мы всё бегаем, бегаем. О-о-о! Какой класс больше собрал? Какая школа? В награду грамоту, было очень торжественно, интересно. Потом всё это грузили, вывозили на заводы. И директор завода нам объявлял благодарность.

Евгения: Был дом пионеров, дворец пионеров.

Валерий: Да, там были кружки: технический, по вышиванию для девочек, всякие поделки.

Евгения: Бесплатно.

Валерий: Воспитание велось. Сейчас только услуги оказывают в школе, ничего этого нет. Был дом детского творчества, где дети музыке учились, пели, танцевали, играли на чём-то. Всё было организовано очень хорошо!

Евгения: В походы ходили…

Валерий: (резюмируя) Вот это преимущество Советского Союза.

Евгения: …отмечали все праздники. Всё это было: и концерты. «Ты пионер — всем ребятам пример!», — это у нас был лозунг такой.

И: А сбор макулатуры просто за спасибо и всё?

Валерий: Конечно.

Евгения: Было соревнование, какой класс занял первое место, какое второе.

И: То есть не было какого-то такого…

Валерий: Денежного вознаграждения?

И: Да.

Евгения: Нет, про деньги мы даже не думали, это нет.

Валерий: Это не было приоритетом. Главное — соревнование. «Мы больше!», — «нет, мы больше!». Чтоб похвалили нас, вот это ждали, похвалу. От учителя, от предприятия, которому мы дали этот металлолом, мы радовались, когда нас хвалят, и нам деньги были не нужны.

Евгения: И в Советской школе мне что нравилось: учителя относились к ученикам как к своим детям. Вот если ты не понял, она тебя оставит, она тебе расскажет, она с тобой позанимается. Если вот, значит, сбежал — как я ходила к одному — она (учительница) меня посылала домой (к сбежавшему), чтобы я с ним дома занималась. Приду, а ему неохота, ему бегать на улице охота, и говорит: «да дай мне списать математику домашку», — а я говорю: «нет, ты сам должен решать», — а он говорит: «нет, я не буду». Потом я так отказалась (дополнительно обучать), с одним отказалась, потом со вторым отказалась, потому что вот такие они бездельники, они не хотели этого ничего.

Валерий: (в шутку) Это будущий рабочий класс.

Евгения: Да, как говорится. Не знаю, ну, по идее, да, я одного знаю, что один вырос нормальным мужчиной и семья у него, и всё. Ну, то есть не обязательно же быть с высшим образованием, со средним образованием, можно быть нормальным человеком, рабочим, крестьянином.

Валерий: Да, рабочие были в почёте.

Евгения: Как говорится, это же тоже приоритет.

Валерий: Потому что была рабоче-крестьянская партия. С приоритетом на приём, приоритет был на рабочих и крестьян. Если, допустим, учебные учреждения принимали больше медсестёр со средним образованием, они как рабочие, а врачи, значит, — нет.

И: Вам дали квартиру в Башкирии…

Валерий: Нам квартиру не дали, нет.

И: Как? Ты же сказал, что в любом регионе.

Валерий: Это да, да. Отец приехал в Уфу. Ему сказали, что не хотели всё-таки в столице, твёрдо не обещали. Поэтому поехал он в Октябрьский, а в Октябрьске был один солдатик, он посоветовал. Мы приехали, и у его родителей мы жили пока что. Приняли хорошо, и в течение трёх месяцев нам дали квартиру, как положено.

И: А как принимали в Октябрьском?

Валерий: Мы приехали, отец пошёл в руководство города: «я вот такой-то военнослужащий, меня уволили, я сам башкир, из Башкирии, вот я хочу жить в вашем городе, я имею право, чтобы вы мне дали квартиру в течение трёх месяцев».

И: А как он к этому военнослужащему пришёл? Просто на квартиру?

Валерий: Нет, военнослужащий был на Украине, солдатик. Когда отец был политработником, это отец для всех солдат, политработник. Все его знали, он искал своих земляков всегда, чтоб поговорить по-башкирски, понимаешь? Приятно же. «Ты откуда?», — «я тут родился!». И вот, значит, он знал всех башкир. И вот этот вот военнослужащий, солдатик, он сказал: «поезжайте-ка в Октябрьский, хороший город, у меня родители там живут, к ним устроитесь, вот письмо дам — и отец поехал».

И: Он приехал, и вы заселились?

Валерий: Да.

Евгения: Ну, квартиру сдали.

И: А какие-то документы подписывать? Что мы теперь живём временно тут.

Валерий: Да, нет. Какие документы?

Евгения: Раньше так не было, приходишь… сдавали комнату для семьи.

Валерий: Всё это было неофициально и нелегально. Если было три комнаты, одну комнату, пожалуйста, живите, платите — и всё.

И: То есть большинство населения13 так жило?

Евгения: Да.

Валерий: Если у человека, вот как сейчас, две квартиры, он одну сдаёт. А тогда не было две квартиры14, одна была за счастье иметь. Поэтому они просто теснились, за счёт своего комфорта они выделяли тебе какую-то комнату, вот так вот.

И: И ты платил деньги.

Валерий: Конечно, а как? Не бесплатно же. И вот приехали мы, поселились, а потом… ну, как пожили там несколько дней, потом отец договорился с работой и всё. А потом мы уже от них ушли, сняли в другом месте: хорошая квартира, там был немец, он был репрессирован, выслан, когда война началась, всех немцем выслали в Казахстан, потом он вернулся, был шахтёром, тут (в Башкирии) работал на цементном заводе, у него был свой дом, и мы там жили с комфортом, хороший дом: огородик, садик. Три месяца — и отцу дали квартиру, двухкомнатную. Трёх не дали, нас трое. Хорошую двухкомнатную квартиру в новом доме. Мы получили как положено, по закону. И тех, кто всё-таки поехал в Уфу, отец связывался, им тоже дали, хотя так это принимали, не очень дружелюбно, типа: «ну, мы посмотрим будет — не будет», — но всё равно дали, всем дали, все получили в течение трёх месяцев, законы выполнялись, это было решение партии и правительства. Никогда не было такого: «по решению правительства сделать…», — нет, было решение партии и правительства. Потому что партия руководила правительством. Партия сказала — выполни. В доску разбейся, но выполни! Не выполнишь — полетишь с работы. Три месяца — и ему дали квартиру. Вот так вот…

А из Октябрьска я уже поехал в институт, после окончания школы.

И: Почему ты решил стать врачом?

Валерий: По совету родителей… В отношении школы я тебе ещё расскажу, тоже интересно. Наша школа называлась так: «средняя общеобразовательная трудовая политехническая школа с производственным обучением». Вот такое название было. Учились мы 11 лет, раз в неделю ходили на завод, девочки — в мастерские какие-то швейные. Я получил первый разряд слесаря-сборщика электроаппаратуры. Мы собирали электроаппаратуру, нам зарплату платили, копейки, конечно, но всё равно было приятно. Рубля три дадут в месяц, и то хорошо. То есть я окончил школу, я мог пойти на завод на эту должность. Или пойти в техникум, или — в высшее учебное заведение. Я поехал в мединститут. Значит, как отправляешься: пишешь заявление, справку о здоровье, отсылаешь письмом в мединститут, тебе присылают ответное письмо: «вам необходимо явиться такого-то числа в деканат для сдачи экзаменов». Приезжаешь, тебе дают общагу, ты там живёшь, готовишься, сдаёшь три экзамена и едешь домой, потом ждёшь, когда тебе пришлют уведомление: «ты принят или не принят». А местные жители, они ходили просто списки смотрели, а мы-то иногородние, я там не буду жить две-три недели-то в общаге, никто мне там места не оставил бы. А когда приехал я в институт, значит, поселился в общежитии. Комнатка была небольшая, где-то метров 25 квадратных. Там было 8 коек, 8 человек в этой комнатке жило. Узенькие проходы, еле протискивались между койками. 8 человек было. В основном сельские жители, городские, конечно, не жили в общагах. Трёхэтажная общага, там раньше был военный госпиталь во время войны прям в общежитии. И даже на тумбочках мы находили надписи, раненые воины писали: «я такой-то-такой-то ранен там-то, лечусь в госпитале, в Уфе», — мы всё это видели, все эти надписи.

И: А какие экзамены сдавали?

Евгения: Русский язык, химия, физика — всё. Сочинение писали и химия, физика.

Валерий: Стипендия была 28 рублей в месяц. Питались мы в столовой, в столовой покупали талоны. В месяц уходило 24 рубля. То есть завтрак и ужин стоили 25 копеек, обед — 30 копеек. 80 копеек в день уходило на питание. Трижды восемь — двадцать четыре, верно? Вот 24 рубля оставалось после стипендии, из них полтора рубля платили за общагу, остальное тебе, пожалуйста, — шикуй.

И: То есть стипендии хватало и на общежитие, и на еду в месяц?

Валерий: Конечно.

И: Это вообще удивительно15. Сейчас такого просто нет.

Валерий: Вот. И оставшиеся несколько рублей…

Евгения: Сколько была стипендия?

Валерий: 28 рублей. Ну, старшекурсником я получал, как сдавший отличник, 41 рубль 25 копеек. А оставшихся денюжек хватало на мороженое, в кино сходить, ну, кто курил — купить курево. Вот, ну конечно, и родители помогали. Денюжки были, всегда. Крестьяне, конечно, сельские жители, ребята, не было у них денег, допустим, у сельских жителей, чё за труд они получали копейки, родители их. Они жили так, вот таким путём, только на стипендию.

Но разрешалось подрабатывать, мы работали. Где? Разгружали груз ящиками на вокзалах железнодорожных. Потом, значит, мой один друг дежурил на главпочтамте16, ему даже револьвер дали, правда, без патронов. Вот, охраняли стройки — выходили из положения. Работали медбратьями в больницах, ещё дополнительный заработок был, у кого не было родителей. Такая была жизнь, такая была стипендия. 20 копеек стоил билет в кино, 20 копеек — порция мороженного, 20 копеек — пачка папирос. Бутылки сдавали, сдашь бутылку — 12 копеек, 2 бутылки — вот тебе и мороженое, и кино, и пачка папирос (смеётся). Ну, у кого не было денег, значит, некоторые выпивали старшекурсники по выходным дням, они ждали как кончится пьянка, шли в туалет, собирали бутылки, сдавали помногу, ещё заработок был. Это обычное явление, выпивать не возбранялось, пожалуйста, пей, только пьяным не приходи на учёбу. Ну, пьяниц не было, так уж, конечно, день рождения, ещё что-нибудь там справляли, таких гуляк не было, алкоголиков особо.

И: Вернёмся немного к школе. Сколько классов учились?

Валерий: 11 лет17.

И: А какие предметы были? Прям из необычных.

Валерий: Из необычных предметов… уроки труда были у нас…

И: Тогда все перечисли предметы, какие вспомнишь.

Валерий: Физика, химия, астрономия была, литература, русский язык, иностранный язык был, история, математика, геометрия, тригонометрия даже была.

И: Астрономия в каком классе?

Валерий: 1 год, в 8-ом классе.

Евгения: Нет, не в 8-ом. В 9-ом или в 10-ом ли. Астрономия в старших классах была.

Валерий: Я помню, что 8-ой18.

Евгения: Раньше вот так было: до 7-го учились, 7 классов кончил, ты можешь сейчас 9 классов кончить и можешь идти в техникум, а раньше 7 классов кончил и можешь идти в техникум. И потом ещё 10 классов было, за год то того, как мы кончили 7 классов, сделали 11-ти летку.

Валерий: Потому что производственное обучение стали учить в школах. Школа вот эта вот: «общеобразовательная трудовая политехническая школа с производственным обучением», — до сих пор помню. У меня ещё где-то спёрли удостоверение «слесарь-сборщик электроаппаратуры».

Евгения: У меня тоже есть, я химик-лаборант была.

Валерий: «Швея-мотористка» — вот такие были специальности. Ну, педагогики, логики, психологии — этого не было, нет19.

Евгения: Военное дело было у мальчиков.

И: А что за военное дело?

Валерий: Ну, разбирали автомат, устройство автомата.

И: Прямо на уроке?

Валерий: Это было как физкультура, только «военное дело» урок. Приходил офицер запаса, пенсионер обычно, всё нам рассказывал: про войну, про тактику, про сражения. Сами мы разбирали, собирали автоматы. Ну, мы не стреляли, но говорили некоторые, что в школах был тир, стреляли из оружия. Было в основном патриотическое воспитание, вот эти вот уроки «начальной военной подготовки», НВП.

И: Как вообще обстояло с идеологией в школе, в вузе?

Валерий: В вузе, значит, Комсомол20 был. Некоторые даже поступали в партию.

И: Что такое Комсомол?

Валерий: Коммунистический Союз Молодёжи. После пионеров принимали в Комсомол. Это первая ступень для вступления в партию. «Юный Ленинец» — это пионер, потом Комсомол, вот Правда Комсомольская наша, в честь Комсомола! Это (Комсомол) Коммунистический Союз Молодёжи, было удостоверение, у меня тоже до сих пор хранится: Комсомолец — всё.

Евгения: Куда поступать пойдёшь, если не Комсомолец? Не больно-то тебя жалуют.

Валерий: Были Комсомольские собрания, где разбирали всяких разгильдяев, кто плохо учился.

Евгения: Ну, работа общественная уже была обязательно. Много было всегда общественной работы.

И: Ну, то есть Комсомол это как волонтёр сегодня?

Евгения: Да, скорее всего, да.

Валерий: Это младший брат члена партии, первая ступень партии.

Комсомольские путёвки… вот мы в сентябре работали в колхозе. Нас посылали в колхоз, там и яблоки собирали, и овощи собирали, и на зернохранилище работали — везде. Потом после окончания курса, допустим, первого курса, в июле студенческий строительный отряд был. Вот я занимался строительством сахарного завода в Чишмах. Кто-то ездил на какие-то другие стройки, в другие города посылали. Это было весёлое время, студенты собирались, строились, деньги нам платили за это дело. Июнь-июль — работали, август — отдыхали, в сентябре опять. Но старшекурсников уже не посылали ни в колхозы, ни на стройки, ни в студенческих отрядах уже не были, уже чисто медициной занимались (Евгения: На пятом курсе мы съездили). А так это было весело, мы с удовольствием ехали, работали, трудились.

И: А вообще как там читали Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина?

Валерий: Нет, у нас была история КПСС. Она была на первом курсе, и история КПСС входила в гос. экзамены. Это была кафедра Марксизма-Ленинизма. Мы изучали Марксизм-Ленинизм, историю КПСС, полит. экономию, Марксистско-Ленинскую философию, диалектику материализма изучали. Это была идеология, мы изучали всё. Партия что постановила, то мы и изучали.

И: Это было только в вузе?

Валерий: В школе такого не было, конечно.

Евгения: Потом каждые пять ли или четыре года были съезды Коммунистических Партий.

Валерий: Прорабатывали решение съезда. Обычно были лозунги: пятилетку за четыре года. Кто-то за 3,5 года выполнил, какое-то предприятие. Социалистическое соревнование было, были ударники Коммунистического труда. Кто хорошо работал, вот мне в поликлинике дали звание «ударник Коммунистического труда» за хорошие показатели. Это было почётно, это было приятно, это было торжественно. Все к этому стремились.

Евгения: Мы стремились к этому, да. У нас денег не было никаких. На это нас не направляли, что ты должен заработать, себя содержать. Нет. У меня вот папа, он сказал: «Женя, учись, я буду в одних трусах ходить, но ты учись», — понимаешь, родители учили также, как и сейчас учат. Он не сказал, что «ты пойдёшь работать, тогда только выучишься», нет.

Валерий: А по поводу зарплаты врачей. Я тебе не буду говорить сумму, потому что это тебе ничего не даст. Я хочу сказать тебе то, что я как врач получал в два раза меньше, чем рабочий на заводе.

Евгения: Да.

И: А почему так?

Валерий: А потому, партия выдвинула такой лозунг, что «врачи — это иждивенцы», не материальная сфера. «Главное — рабочий, который делает продукцию, главное — колхозник, который тебя кормит, а вы — иждивенцы, вы на бюджете, поэтому не рыпайтесь, получили, вам дали, чтобы вы не подохли с голоду, какую-то сумму, живите и не дёргайтесь». И когда рабочий приходил на приём ко мне и спрашивал: «а сколько вы получаете?», — когда называл сумму, они говорили, у них открывался рот, челюсть отвисала, и они говорили: «да мы за такие деньги в жизни бы работать не стали». Они жили очень хорошо, рабочие, при Социализме. Если рабочий не опаздывал на работу, выполнял план, не пьянствовал, не был разгильдяем, был ударником труда — он всегда был на доске почёта, всегда получал премиальные, и всегда у него было 100 % санаторно-курортное лечение, и 100 % они получали бесплатные квартиры.

Евгения: А у нас ничего не было.

Валерий: Всё было для рабочих: квартиры? — Пожалуйста. Врачам — нет. Вот я пришёл: «я хочу устроиться на работу в вашем городе», — «хорошо, специалисты нам нужны. У вас есть где жить?», — «у меня нет квартиры», — «тогда мы вас не принимаем», — «почему?», — «потому что мы квартиры не даём на медицину, на врачей квартиры не выделяются руководством, страной. Если у тебя есть где жить», — «есть мне жить, у родителей», — «пиши заявление — всё. Но потом не ходи, не претендуй на квартиру, квартиры тебе не будет, мы тебе заранее это говорим». Вот так жили врачи. Врачи были как плебеи, низшая каста в обществе, изгои, судя по зарплате, понимаешь? Были изгоями, но тем не менее мы ездили на юг каждый год. Билет в Анапу из Уфы стоил 22 рубля.

И: Дёшево.

Валерий: Да, если получали 100 рублей, 22 рубля — это не очень дёшево (смеётся). Ну, копили, ущемлялись, копили. Были кассы взаимопомощи, то есть друг другу давали деньги. Кто-то получал потом, чё-то покупал, а потом ты в течение года расплачивался. Ну, там брали по 20, по 30 рублей. Было такое вот мероприятие, чтоб выжить как-то. Ну, конечно, я не считаю, что это врачи все так получали. Конечно, были и главные врачи и, конечно, были специальные поликлиники, минздравская, совминовская, была кремлёвская больница. Я не думаю, что там получали столько же, естественно, там получали по полной. Но это обслуживание элиты, партийной элиты и руководства страны. А мы как были вот изгоями, так ими и остались. То есть жили на копейках, и максимум что нам светило — это пенсия 120 рублей, это была максимальная пенсия (Евгения: мы бы и не заработали столько). Больше ты не получал. Вот 120 рублей, живи, пока не помрёшь. Вот такое было отношение к врачам. Вот это нам при Социализме не нравилось21.

Что ещё не нравилось при Социализме? Городской транспорт. Чтоб поехать на работу, я приезжал с оторванными пуговицами. Автобусы ходили очень редко, мы штурмовали их буквально. Висели на подножках, так и ехали, шофёр орёт: «закройте дверь!», — кто её закроет? На работу опаздываешь. Трамваи забиты, чуть ли не на крышу лазили. Это была просто проблема попасть на работу вовремя. Понимаешь, опаздывали. Но раньше вставали, но без рваных пуговиц, без обчищенных карманов, воришки там были, не приезжали. С меня как-то сумку вот открыли, кейс, часы с руки сняли вот в этой давке. Это нам очень не нравилось.

Потом не нравилось при Социализме что: со времён Сталина, Хрущёва, Брежнева и так далее всё больше уделялось внимания тяжёлой промышленности. Мы гордились сколько чугуна и стали было на душу населения страны, но это нам нужно? Мы чугун на себя не надевали. Лёгкая промышленность не развивалась, была примитивная одежда, примитивная обувь, импортная очень хорошая: финская, польская, ГДРовская, Чешская — это было восхитительно, это был дефицит. Успел, были знакомые — купил хороший красивый костюм, красивые ботиночки, зимнюю обувь, шапочку. У нас этого не делали, в Советском Союзе. Может и делали где-нибудь в Республиках, там было всё, конечно, снабжали их хорошо и на юге, и на Кавказе, и в Средней Азии, у них там всё импортное, импортное ценилось. А наше всё было примитивно, чуть ли не в галошах ходили. Купить что-то хорошее было практически… не производилось, внимание не уделялось. Главное — военное дело и тяжёлая промышленность. Вот этому всё уделялось, а в лёгкую промышленность — это так вот, денег не отводили. Это нам не нравилось при Социализме. Хочется… молодые, хочется красиво одеться, не ходить в фуфайке, так ведь? А где возьмёшь? Вот знакомые какие-то, продавщички. Ладно ты её полечил, она тебя отблагодарила: «приходите такого числа, вход со двора, зайдёте, я вам вынесу, померите и купите», — вот так было. Конечно, начальство пользовалось, руководство города.

Евгения: У них свои магазины.

Валерий: Да, там всё было импортное, импортная мебель. Вот мебель мы купить не могли при Социализме. Ну, табуретку, конечно, купишь, стул какой-нибудь, да? Но вот какую-нибудь «стенку» — для этого ты должен быть участником войны. Ты должен воевать на фронте и убивать немцев, потом ты покажешь удостоверение, тебя поставят на очередь и через несколько лет тебе скажут: «участник войны, проходи! Получай, значит, стенку». Уфимскую, примитивную, но этому были рады! Это было счастье какое-то. Уфимскую даже стенку купить, я должен был участвовать в войне и убивать людей, чтоб быть военным, понимаешь? Чтоб быть участником войны или участником Афганской войны.

Нам помог один участник войны у Евгении на участке. Ему не нужна была мебель, он нам талон отдал, и мы получили. Мы бы никогда не купили мебель, потому что мы не участвовали в войне. А выпускали несмотря на то, что у нас древесины завались, леса — всё шло на экспорт, потом оттуда покупали готовую продукцию. Начальство покупало красивую мебель. Вот у нас ещё остался стол деревянный, не ДСП, натуральное всё. (резюмируя) Вот это нам тоже не нравилось в Советском Союзе.

Вот, ну и конечно, постоянный дефицит продуктов. Тоже не нравилось. В начале было хорошо, при Сталине особенно: снижение цен было каждый год, цены снижали. Потом пришёл Никита Сергеевич Хрущёв, цены возросли, были даже демонстрации, восстание в Новочеркасске22, которое подавили оружием — расстреляли шахтёров. А как получилось? Они вышли на демонстрацию мирную, начальник города сказал, первый секретарь: «что вам нужно?», — «мяса нет, в шахтах работаем. Нет мяса, мясо дорогое, мы не можем купить», — «ах, у вас мяса нет! Жрите пирожки с ливером!»23. И народ восстал, народ поднялся. И его расстреляли танками и оружием. Но это было скрытым, мы об этом узнали только в перестройку Горбачёва.

Также была ещё одна демонстрация-протест, когда Хрущёв, который боялся и Сталина, боялся и Лаврентия Павловича Берию, он (последнего) арестовал, обвинил его Английским шпионом, предателем, врагом народа и тут же его расстреляли24. Грузины поднялись, нигде об этом не было (написано), я знал, поскольку отец был офицером, ему сообщали, рассказывали, что танки вводили в Тбилиси, чтоб утихомирить народ, они были все за Берию. И очень долго, когда мы были в Тбилиси, ехали на транспорте, они не признавали то, что поменяли улицы, площади, кондукторша объявляла: «следующая площадь Берия!». Вот так вот они его любили, это был выдающийся человек, которого оболгали, обгадили, он был маршалом, он создал всю атомную промышленность, он создал наши войска, никаким «английским шпионом» он не был, он был второе лицо после Сталина. По всей видимости, придёт время, его реабилитируют. А Хрущёв как всегда и Сталина обосрал, как говорится, и обгадил Берию, потому что он их боялся. На съезде доклад был секретный, об этом никому не говорили, только членам партии, на партийных собраниях. Знали, ну, так вот из уст в уста передавали, сам текст не был опубликован, не знали. Тайно ночью вынесли тело Сталина, я скажу, когда его вынесли: 31 октября 61-го года — вынесли Сталина из мавзолея и похоронили. Но я в 60-ом году был в Москве, мы с родителями пришли туда, в мавзолей, и я его видел. Справа лежал Сталин, слева — Ленин. Сталин был в мундире генералиссимуса, очень красивый мужик. Ленин плешивый, конечно (смеётся). А это пряди волос и одна, по-моему, прядь, она упала на лоб, это было красиво всё. Жалко… это был выдающийся человек. А то, что были репрессии, это была внутрипартийная борьба. Вот была старая Ленинская гвардия, в основном евреи, которые захватили власть, которые стали жировать, буржуазный образ жизни, ездить по заграницам, у них были любовницы, молодые жёны, и, чтобы этого разгула не было, Сталин стал их прижимать. В конце концов ревизионисты, то да сё, такими они были, кого расстреляли, кого уволили, кого выгнали, как Троцкого за границу, и потом Меркадер убил его в конце концов киркой по башке. Когда Меркадер умер, он был похоронен на Красной площади, наш агент. Сталин выстоял это, отстоял страну. Эти ревизионисты что хотели? Хотели даже в Крыму создать Еврейскую республику, потому что старая гвардия были все евреями, кто делал революцию. И они хотели из Крыма сделать Еврейскую Автономную республику, а Сталин говорит: «я не против», — и сделал её на дальнем востоке, в Хабаровске (смеётся, Евгения: в Приморском крае). Там, если два-три еврея живёт… Сталин был… это был голова. 4 класса образования (Евгения: самообразование у него было), но по уровню своего развития, по начитанности он, по большинству историков, приравнивается к академикам по уровню мышления, по уму.

Евгения: У него сколько трудов было.

Валерий: Хрущёв запретил всё. Уничтожали фильмы документальные, сжигали. Книги, все труды сожгли. Памятники разрушили, улицы переименовали. То, что сейчас документальные кадры Сталина мы видим, это иностранная кинохроника, нам передали потом, в период Перестройки. А мы не видели вообще, вообще его не видели. Всё было разрушено, запрещено. Ни одного фильма про Сталина. А когда стал Брежнев, уже пошёл фильм про войну, и мы увидели, что появился Сталин, люди хлопали… было трогательно, конечно.

Но в отношении радио, ты спрашивал, репродукторы были в начале. Сколько я себя помню, у нас было радио всегда, оно было проводное, в каждом доме была проводка, включаешь в розетку, динамик и громкость добавляешь. Было одно всесоюзное радио только. Называлось: Первая программа Всесоюзного Радио. Там были новости, песни, гимнастику обязательно утром проводили, все рабочие, кто вот дома, делали гимнастику, был тренер, который диктовал, что нужно делать: «руки подняли, потянулись», — это было весело. Обязательно была гимнастика утренняя.

Евгения: Детское время было.

Валерий: Вечером был гимн — и отбой, после 12-ти передачи прекращались. А в 64-ом году появился «Маяк» — это было прогрессивно потому, что это было музыкально, молодёжи нравилось. Целый день музыка, в начале минут 5 новости каждого часа, потом опять музыка, все слушали. Радиоприёмники вот у нас первые были, мы купили, радиоприёмник в 64-ом году «Беларусь». Он был с проигрывателем, куда вставляли виниловую пластинку, корундовую иглу, заводили его, крутился — и слушали. Оттуда пошло название «крутить музыку», с этих пластинок. Но самое крутое, это было, когда появились карманные радиоприёмники. В начале их собирали в радиокружках, они такие небольшие, футляры мы брали из-под домино, выбрасывали эти фишки, туда в эту коробку ставили динамик, детекторы, все эти детали, сопротивление — собирали. И вот идёт, значит, подросток, а у него чё-то пиликает, там музыка, и кто-то говорит за пазухой — это было круто, все завидовали, это было очень круто, карманный радиоприёмник — это было счастье, это мечта. У меня такого не было. Мои родители не могли мне этого купить, хотя стоило там 10 рублей каких-то. Ну, это тоже деньги, 10 рублей.

А потом появились спидолы. Радиоприёмнички такие, сантиметров 30 на 20, ручные, Рижского завода, очень качественная продукция была. Там короткие волны, средние, ультракороткие, длинные, и молодёжь ходила, в руках держала эти спидолы, гуляла по паркам, по скверам, сидела на скамеечках, слушали, слушали, слушали. Радио постоянно слушали.

Были, конечно, мне нравилось «Театр микрофона». Вечером, поздно, наушники наденешь, под кровать, закроешься одеялом, чтобы родители не видели, чтобы не ругались, и слушаешь.

А в 64-ом году появился телевизор чёрно-белый, мы купили. Он был простенький, небольшой. «Старт», по-моему, назывался. Были ещё «Рубины» с более большим экраном, но это покупало руководство города, это не всем давали, это начальники, шишкари, члены партии, а мы простой такой купили, небольшой.

А первый раз я телевизор увидел в 57-ом году. Мне было 10 лет, мы поехали к друзьям в Москву. Я смотрю, а там, значит, телевизор. Экран был где-то, ну, сантиметров 6 на 10 всего лишь, как конвертик. Он там был большой, деревянный корпус и этот маленький экранчик встроенный. А чтобы это выглядело больше, можно было рассмотреть чего-нибудь там, ставили такую стеклянную колбу, плоскую, и туда наливали дистиллированную воду, и она увеличивала, как объёмно.

Евгения: Ну, лупу продавали, тоже круглую.

Валерий: Объёмно как бы смотрелось. Ну, вот, что я увидел первый раз в жизни — это футбол. Конечно, мяча я не видел, человечки бегают, но было интересно (смеётся). А первый цветной телевизор я увидел, лично я, в 74-ом году. Отслужил в армии, значит, в магазинах появились цветные телевизоры «Радуга». Мы купили «Крым» тогда, когда я приехал в армию, на подъёмные деньги мы купили телевизор (имеется ввиду служба в армии в различных местах страны с переездом всей семьи). Это тоже было счастье. Экран был большой, но чёрно-белый.

И: А как часто говорили про героев труда?

Валерий: Конечно, это была наша гордость, это была Надежда Заглада25, Украинка выращивала свёклу, она была Героем Социалистического Труда, она была депутатом верховного совета, всё время ставили её в пример. И был Алексей Стаханов, который выполнил норму, превышающую норму выработки угля в 14 раз. Это тоже, это был шок какой-то. Показывали, он выходил из шахты весь чёрный. Надышавшийся этой пылью, рубили киркой, а потом отбойный молоток придумали. Этот человек выполнил 14 норм добычи угля. Герой Соц. Труда, и тоже был депутатом верховного совета, избрали его. Нам это всё говорили, во всех газетах это писали, это было круто, все им завидовали, и все старались пойти по их примеру. Чтобы сделать для Родины, чтобы быстрее построить Коммунистическое общество.

«Красная звезда» — военная газета. Все они были под политическим контролем компартии. И была «Пионерская правда» — очень интересная газета, был там и юмор.

Евгения: «Комсомольская правда», до сих пор она есть.

Валерий: «Комсомольская» газета, все выписывали, да. Читали, читали. Вот утром смотришь, в киосках очередь, и люди разбирали газеты на ура. На работу опаздывали, но газету купить. «Какие новости? Чё в стране произошло?». Было очень интересно, было круто просто.

Евгения: Ну, круто, потому что телевизора-то не было, поэтому газета и нужна.

Валерий: Не, ну, было интересно. Что было зарубежом? Как негры жили в Америке? Как их угнетали. Мы, конечно, не завидовали им, неграм.

И: А в какой момент убрали с «Комсомольской правды» Сталина? С чем это было связано?

Валерий: Ну как, Хрущёв объявил «культ личности», всячески его оболгал за репрессии, хотя он сам участвовал в этих арестах. Очень он участвовал рьяно, даже Сталин ему иной раз говорил: «Никита, уймись!». А он, значит, подписывал тоже самое, смертные приговоры. Но чтоб себя реабилитировать, он опорочил Сталина и опорочил Берию.

Евгения: Ну, вот в это время и убрали. А Ленин был всегда.

Валерий: Но, конечно, у Хрущёва было звёздное время, это был, значит, космос, Гагарин, Титов, во времена Хрущёва — пик его царствования. Это было испытание ядерного оружия. Это был большой прорыв космический. На 22-ом съезде он объявил, что в 1980-ом году будет построен Коммунизм.

Я Хрущёва видел, он приезжал в Октябрьский, проехал по площади, мы с балкона смотрели. Он, значит, высунулся, махал шапкой, белой шляпой соломенной. Выступил и быстренько уехал. Народ побежал, конечно, были и недовольные, кричали: «давайте мясо! Давайте, хлеба нет!», — вот это всё. Истоптали все клумбы, выходили на митинг, а он уже задним ходом, уехал.

Но! Во внешней политике он был непреклонен, он свои права отстаивал очень рьяно. Когда Американцы хотели подавить восстание на Кубе, Кубинцы делали революцию, Хрущёв сказал: «нет, так не будет. Это будет Социалистический лагерь». Высадили войска, баллистические ракеты на Кубу. И Хрущёв сказал Американцам: «мы вас похороним», — на собрании Организации Объединённых Наций. После этих слов через несколько дней министр обороны Америки выбросился в окно с криком: «русские идут!», — это исторический факт26! И после этого выпустили брошюрку в Америке, где было написано: «как нужно себя вести, когда придут русские», — не «если», а «когда» придут русские (смеётся). Он (Хрущёв) очень выступал за нашу родину, отстаивал свои интересы, за армию, когда он выступал в ООН, даже когда был шум, все стали шуметь, он снял ботинок и бил по трибуне, где он стоял (Евгения: Все чтоб успокоились). Показал себя. Хотя потом некоторые историки говорят: «этого не было, это выдумка», — и Сергей Хрущёв, его сын, эта мразь, которая сбежала в Америку, тоже сказал: «нет, там типо ботинок развязался, он нагнулся». Этот факт был, я лично видел в кинохронике. Этот факт и обсуждали с юмором, но поддержали его, и на партсобраниях, и отец сказал: «да, этот факт был, он бил ботинком по трибуне».

Перед каждым кинофильмом была хроника. Мы видели, я это лично видел. Этот факт был. И все поддержали его. Сказали: «молодец».

И: Перед каждым фильмом кинохроника?

Валерий: Перед началом фильма в кинотеатрах был журнал «Новость дня». В начале новости Советского Союза, страны, потом были новости зарубежные, потом, ну, это минут 10 шло, начинался художественный фильм. Всегда это было. Это была пропаганда на пользу, мы знали, что творится в стране, какой завод построили, что выпустили, и как там угнетают негров зарубежом, какие события зарубежом были. Это было 100 %, во всех кинофильмах перед началом сеанса. Это было интересно, мы с удовольствием смотрели.

И: Ну, вообще Хрущёв сказал, что в 80-ых годах уже построят Коммунизм… почему он так сказал?

Валерий: Перед этим он объездил всю страну от Прибалтики до Владивостока, в том числе и в Октябрьском побывал, и в Уфе. А когда он приезжал, полки магазинов заполнялись моментально, и продовольственные товары он видел. Всё это было очковтирательство. Чтобы показать себя хорошим руководителем, что всё у тебя есть и в Республике, и в городе. И он (Хрущёв) подумал, что это на самом деле такое есть. И он рассчитал, что, да, сейчас 60-й год, а через 20 лет, в 80-е, будет полное изобилие, мы построим коммунизм. Но такого не было.

И: Если продуктов не было в достатке в магазинах, откуда же их доставали?

Валерий: Они были, но для начальства. Начальству сказали: «день-два потерпите, мы сейчас выложим на экраны, на прилавки, Хрущёв посмотрит, уедет, мы опять вам дадим». А рабочим, значит, что останется.

Евгения: Тут же убирали, он уезжал, тут же убирали всё. Но не так, чтобы раз и всё появилось, и мы могли бежать скорее и хватать — нет. Они же знали, куда он зайдёт, какой у него маршрут.

Валерий: Водили по магазинам. И он ошибочно понял, что всё хорошо, страна развивается, народ счастлив, живёт хорошо, еды полно, одежды полно. Он прикинул: «раз так сейчас жить хорошо в 60-м году, то 20 лет нам хватит, чтобы коммунизм по полной построить!». И была такая программа: «строительство коммунизма к 80-му году»27.

Евгения: Мы все ждали так.

Валерий: Ну, в 64-ом году Хрущёва сняли с работы, заменили его, и стал Брежнев.

И: А как вообще происходили выборы?

Валерий: Это был не председатель партии, значит, при Хрущёве и Сталине был первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, выбирали члены политбюро. Было политбюро Центрального Комитета, которое выбирали голосованием. Народ не принимал участия в этом. А Брежнев ввёл должность Генерального секретаря, он стал Генеральным секретарём, его выбрало политбюро, проголосовало, как при Сталине был Генеральный секретарь28. Народ не выбирал, выбирало политбюро, партийные люди как бы.

И: А народ вообще никого не выбирал?

Валерий: Ну, народ был членом партии29.

И: Народ шёл в партию, и партия выбирала?

Валерий: Да. Партийные люди знали, поддерживали политику партии, а политбюро выбирало себе Генерального секретаря. А главой государства был официально «Председатель президиума верховного совета», был президиум верховного совета, а председатель был номинальный глава государства. Подгорный был, Николай Викторович Подгорный30. Но! Официально руководил страной Генеральный секретарь. Поэтому американцы путались: «как так, кто у них президент-то? Президент — Подгорный, а чё руководит страной Брежнев?». Они этого не понимали, что у нас руководящая сила была — это партия. Поэтому Брежнев отправил на пенсию Николая Викторовича Подгорного и взял себе должность Председателя президиума верховного совета. И он стал и руководителем государства, и руководителем партии (!). Чтобы не было такой разнорядицы. Все знали, что это — начальник России, Советского Союза. Глава… глава государства. Вот так он сделал.

Но жизнь, допустим, достаток был разный. Хрущёв, когда пришёл к власти поднял цены, во-вторых, он запретил частные индивидуальные хозяйства, чтоб порезали всех кур, свиней, лошадей, коров. Чтоб не было, запрещено. И тут же всё сказалось на этом. Потому что колхозники приносили, по дворам разносили кислое, пресное молоко, масло свежее — всё покупали. На рынке всё это было, и этого не стало, он запретил. Неправильная политика.

Потом он поехал в Канаду, увидел, кукуруза растёт: «давайте её сажать везде!», — а она не везде росла. Сделали, значит, целину, распахали земли в Казахстане. Пошло дело, урожай получили такой огромный, что некуда было хранить его, зерно пропадало. А потом началась ветровая эрозия, и всё это пропало. Всё это бесполезно, целина. Всё равно зерно покупали в Канаде. Потому что сельскохозяйственный труд был непродуктивный, колхозники получали копейки, так называемые трудодни, 20–30 копеек в день. Они жили на то, что имели: на корову, курей, яйца кушали, молоко, яйца — они на это и жили, за это даже у них брали налоги. Вот это вот было неправильно. Зажимали, они были на положении рабов. Американцы рабов с Африки привозили, а наше правительство сделало рабов крестьян.

Евгения: Да, у них паспорта не было.

Валерий: Документов не было, из деревни ты не уедешь. По блату, по знакомству получали они паспорт, поступали в институты.

И: А почему не всем давали паспорт в деревне?

Валерий: Чтоб не уехал.

Евгения: Ты крестьянин, у тебя не должно быть паспорта.

Валерий: Ты в город не поедешь, не устроишься. Ни на работу без паспорта, ни квартиру не получишь.

Евгения: Крестьянам паспорт не выдавали31, вообще.

Валерий: Нет-нет-нет. Единственное что они шли в армию, эти ребята, после армии они не шли в деревню обратно, они устраивались на заводы и получали паспорта.

Евгения: А про хлеб при Хрущёве ты забыл сказать. Что давали по карточкам.

Валерий: Да. Нас три человека, булка чёрного, булка серого хлеба. Но хлеб был вкусный. Хорошее было зерно, качественное, не как сейчас из фуражного зерна делают хлеб, а заграницу лучшие сорта пшеницы, лучшее зерно продают. Вот при Хрущёве было такое. Было недовольство, и, в конце концов, был заговор, Брежнев собрал людей, потихонечку подговорил, его сместили голосованием, не переворотом, никто не убил его, как Берию. Сметили, политбюро не проголосовало. Он ушёл на пенсию спокойно.

При Брежневе в начале было очень хорошо. Вот я уже жил в Уфе, поступил в институт в 71-ом году. Мяса, конечно, не было в магазинах, но было на рынках и в кооперативных магазинах. Большой кооперативный магазин был около Гостиного двора на Ленина. Там продавали мясо не только говядины, но и медвежатины даже. Там был большой аквариум, где плавали карпы. Ты покажешь, тебе сачком поймают и продадут этого карпа (Евгения: Это дорого было, не для всех). Рыбный магазин на Пушкина.

И: А что такое кооперативный магазин?

Валерий: Ну, кооперативная торговля, это как коммерческая.

И: Что-то вроде бизнеса?

Валерий: Да-да, коммерциализация.

Евгения: Ну, не частная была. Это государственное всё.

Валерий: Кооперативное, да, так называемое. Мне кажется, что это было просто словоблудие, всё равно это было государство. Но вот на Пушкина был магазин рыбы, там была севрюга, осетрина холодного копчения, такой дефицит был, это вообще. Это не купить было, а там было, при Брежневе. Но постепенно-постепенно всё это угасало каким-то образом, стала постепенно колбаса пропадать. Сельское хозяйство было не производительным, не было фермеров. Колхозник будет трудиться на своей земле, а когда ему говорят: «это не твоё. Вот приди там, целый день паши на солнце, на жаре, вот тебе 30 копеек», — это не продуктивно. Постепенно стали продукты исчезать к концу эпохи Брежнева. А потом пришёл Горбачёв…

Евгения: В город всё-таки все стали уезжать, потому что здесь заводы строились нефтеперерабатывающие, химзаводы. Вся Черниковка32 — это всё население приехало из деревень, из сельской местности. Такого города не было, Черниковки.

Валерий: То есть обобрали сельское хозяйство. Кормить народ было нечем практически. Вот такая ситуация.

Что нравилось в Советском Союзе. Нравилось, что не было организованной преступности. Мы могли гулять до утра, никто с тебя шапку не сдёрнет, решёток не было на окнах ни в домах, ни в детских садах, ни в школах. Мы спокойно жили. Были, конечно, бандиты, но не в таком количестве. Были и кражи карманные, но организованной преступности не было, не было сращивания оргпреступности с руководством города, с милицией — такого не было. Милиционеры честно отрабатывали свой хлеб. Получали не больше, чем врачи.

Евгения: Ну, они тоже были иждивенцы, как и мы.

Валерий: Ну, на бюджете.

И: А рабочее время было 8 часов?

Валерий: Да, 8 часов спали, 8 часов отдыхали и 8 часов работали. Трижды восемь — двадцать четыре. Но! У рабочих была запарка, когда к концу месяца план не выполнялся. Почему? Потому что завод… не было такого, чтобы один завод делал всё. Нет, какие-то детали были на других заводах, в других городах. Для чего? Для создания рабочих мест. С одной стороны, это хорошо, рабочие места, с другой стороны, плохо: там план недовыполнили, там не поставили, задержка на линии, на перевозке. И тут рабочие встали. Вот, когда всё это происходило, они к концу месяца дорабатывали, были сверхурочные работы, они работали по две смены, чтоб только выполнить план. Потому что партия сказа выполнить и всё, они выполняли. Но потом давали отгулы и премии, компенсировали труд. А официально — 8-ми часовой рабочий день. У врачей был 6-ти часовой рабочий день, на 2 часа меньше. Отпуск у врача был 24 дня33. У рабочих месяц отпуск оплачиваемый34.

И: Как и где проходила практика врача?

Валерий: В поликлиниках, больницах. Приходили, надевали халаты, и старшие врачи обучали, показывали, участвовали в операциях, сидели на приёмах, учились, как говорится, на практике.

И: Были ли такие случаи в практике, когда приходилось отправлять больных лечиться в столицу из-за нехватки узкоспециализированных врачей?

Валерий: Конечно! Больницы не были все такие насыщенные техникой, как, допустим, Москва или Ленинград. Были редкостные тяжёлые заболевания, по направлению минздрава Башкирии отправляли в минздрав Москвы, и там делали сложные операции, какие-то обследования — всё это было за счёт государства.

И: Путь до Москвы тоже оплачивался?

Валерий: Давали командировочные деньги. Человек покупал билет на эти деньги и ехал в Москву. Там устраивали его в поликлинику, в общежитие лабораторное. Это всё было организовано хорошо. Это было человеколюбие, дружелюбие. Помогали в таких случаях. Такие случаи были, и сейчас они есть. Только сейчас заграницу ездят, олигархи (смеётся), не простые люди.

И: Где вы обычно отдыхали?

Валерий: Мы ездили почти каждый год на море в Анапу, в Сочи, в Крым можно поехать. Билеты дешёвые.

Евгения: Нет, в Крыму мы не были.

Валерий: Мы не были, но могли поехать в Крым. Заграницу тоже, по рекомендации партийной организации. Ты говорил своему партийному работнику, это был какой-то врач, дополнительный партийный руководитель: «хочу заграницу». Он обращался в комитет партии городской, и, если были путёвки, кто-то был достойный, собеседование проходили: достойный — не достойный, надёжный — не надёжный, чтоб не сбежал. И давали рекомендацию, дописывались, поручались за тебя, и ты ездил. Но не в такие страны, как в Америку.

Евгения: Ну, в Болгарию.

Валерий: В страны народной демократии: Болгария, Чехословакия, Польша. Но самое крутое — это Югославия. Потому что это была полукапиталистическая страна35, можно сказать так вот. Это было круто, это был Запад настоящий. Турция, Таиланд, Америка, Англия — это всё было недоступно.

Евгения: Турпутёвки также были заграницу. Я тогда записалась в Югославию. И меня вызвали на собеседование, я прошла.

И: А какие вопросы задавали?

Евгения: В Югославию обычно задавали: «из чего она состоит?», — «из нескольких государств объединили». Меня спросили: «почему вы хотите съездить в Югославию?», — я говорю: «потому что у меня мама была, освобождала Югославию, участвовала в боях, и она видела Белград разбитый, и когда она мне говорила: «я б сейчас поехала и посмотрела всю эту красоту», тогда была красота, а сейчас ещё больше ведь, всё восстановлено», — «всё, вопросов больше нет!», — мне сказали, — «езжайте!». Теперь, значит, мне звонят: «вы знаете что?», — кому-то мою путёвку отдали по блату. Ну, не сказали, что по блату, а что, значит: «вам не хватило», — то есть мне сначала «хватило», а теперь нет. Ну, всё. Теперь остаётся неделя отпуска оставшегося, мне звонят и говорят: «есть путёвка, горящая в Югославию, поедите?». Во-первых, я уже деньги все, как говорится, израсходовала, то, что я откладывала. Теперь у меня осталась неделя отпуска, меня никто с работы… Да, я не могу даже за счёт денег поехать, я же на отпускные должна была поехать. Я отказалась (смеётся). Так я никуда и не ездила.

Но люди ездили в Чехословакию, в Болгарию.

Валерий: Ездили члены партии, начальство, руководство, директора заводов, мастера, начальники цехов, врачу это редкость, редкостная удача, если врачу разрешали. Вы нахлебники, ничего не производите, от вас толку нет.

Евгения: По отпускным-то я хорошо укладывалась. Я же не все израсходовала бы, у меня же семья дома остаётся, двое детей и муж. Значит я на себя выделила часть, и мне бы хватило съездить в эту Югославию. Но не судьба, значит, не судьба.

А так мы сами ездили на юг, потому что сын очень болел, он всё время у нас болел.

Валерий: Кашлял, кашлял.

Евгения: И вот мы, значит, собрались. Дочь была маленькая, ей было 2,5, что ли, года. И мы вот первый раз поехали в Адлер. А там Псоу впадает река в Чёрное море, вода холодная-холодная. Идёт, купается, купается, а приехали с кашлем, с соплями, я смотрю и думаю: «Господи, что я буду делать с ребёнком, он же сейчас в этой ледяной воде купается». Всё! Ночь спал: ни кашля. Утром встал: ни соплей — ничего нету!

Поэтому вот, выделяли деньги, и мы ездили оздоравливать своих детей. Как отпускные, мы не могли накопить, скажем, в течение года какую-то сумму, это у нас не получалось.

Валерий: Всё расходовали, запасов не было.

Евгения: Да, мы жили от зарплаты до зарплаты. Вот отпускные, но по займам не ходили. Жили на то, что заработали.

Валерий: То есть на отпуск тебе зарплату дают, на эти деньги мы ездили. Получил 100 рублей, 20 рублей билет — и прекрасно (смеются).

Было и хорошее, было и не очень, было и плохое — везде так. Сейчас тоже неидеально.

И: А профсоюзы были?

Валерий: А как же? В профсоюз вступали, уже будучи студентами. Студенческий, потом врачебный профсоюз.

И: Туда все вступали?

Евгения: Все, все.

Валерий: Это приветствовалось, это даже была необходимость. Потому что платили взносы, содержали профсоюзные организации центральные.

И: А что делали профсоюзы? Отстаивали права?

Валерий: Ну, собрания были, обсуждения какие-то были.

Евгения: Путёвки давали только через профсоюз, если, скажем, куда-то ты ехал.

Валерий: Квартиры, путёвки — всё вот. Ну, врачам, конечно, квартиры не давали, но путёвки перепадали. Было собрание, заседание профсоюза. Какие-то вопросы решали, производственные.

Евгения: То есть о работе. Профсоюз — это о работе. Где ты работаешь. Вот, первая детская поликлиника, вот профсоюз первой детской поликлиники. Но это ячейка, а был, конечно, профсоюз медработников ещё, общий, это уж естественно. Там взносы были, но взносы маленькие. Даже у меня, по-моему, есть и книжка, если я её не выкинула уже, что профсоюзная… за какой-то месяц не заплатила, идёшь, платишь председателю профкома.

И: Как отнеслись к полёту Юрия Гагарина?

Евгения: Это было счастье.

Валерий: Дело было во время урока, на переменке вдруг пошло, друг другу рассказывают, рассказывают, один второму, третьему, сообщают. Что такое? Собрался народ, кучкуется. «В космос человек полетел!». Никто не верит: «да врёте!». «Как? Юрий Алексеевич Гагарин!», — «да не может быть! Хорош шутить!». Всё, потом включили динамики, радио, всё сообщают: «сделал один оборот и уже приземлился». Потом сообщили нам. Полетел, приземлился, всё нормально. Ой, герой космоса, конечно же. Тут же собрания провели, митинги в поддержку. На предприятиях были собрания, все люди поддерживали, плакаты вывешивали, потом, когда встречали Гагарина, по дороге, все люди выстроились, цветы ему кидали — было очень торжественно. Хрущёв его принял, поцеловал, обнял: «значит, вот наш человек, Америку сделаем!» (смеётся). Было очень весело, торжественно, было необычно, было фантастично, было удивительно просто.

Евгения: На улице люди встречались, обнимались, целовались, друг друга поздравляли. Это я вот помню в Уфе. Прям вот идёшь: «(восторженно) знаешь? Ты знаешь, что Гагарин в космосе?», — «да!».

И: Просто с незнакомыми людьми?

Евгения: Да! Это было счастье, даже не могли в себе держать это счастье. У вас-то маленький город, Октябрьский, а вот в Уфе люди выходили прям, выходили. Я говорю прямо: все обнимались. «Ты слышал?», — «слышал», — и опять обниматься и радоваться. Я до сих пор это помню.

Валерий: Он был лейтенантом. Когда стартовал, ему присвоили звание старшего лейтенанта, а когда он приземлился, стал капитаном. Вот сразу как перешагнул. А нет… он был старшим лейтенантом, когда взлетел, стал капитаном, а приземлился, ему майора присвоили.

Это была гордость. Мы сделали Америку!

Евгения: Вся страна ликовала! Это было такое чудо! Человек в космосе! Вернулся домой живым. Господи!.. Это вообще представить невозможно было.

Валерий: Хотя перед этим запускали спутники и собак запускали. Но это человек побывал. Была гордость за страну. Мечтали о Марсе, о других планетах, сколько разговоров было! Интересно было.

Евгения: Всё показывали по телевизору. Как он ездил по всем странам, все страны принимали его.

Валерий: Все ему давали свои высшие награды, вся грудь была в орденах, в медалях.

Евгения: Это было всеземное ликование.

Валерий: Его даже встретила Английская королева, и высший орден ему дали, рыцарский орден. Английская королева его лично обняла.

Евгения: Американцам, конечно, такое чудо не досталось.

Валерий: Да, они даже были не вторыми. Вторым был Герман Титов, вскоре полетел. А американцы через некоторое время только… это было чудо.

Евгения: Это было чудо для нашей страны, и для других, где побывал Юрий Алексеевич Гагарин. Море народу выходило на него посмотреть, и ликовали все.

Валерий: Это был энтузиазм. Всё, ещё ближе к коммунизму. Какие мы умные, какие мы развитые, какой у нас космос, какие у нас ракеты. Это гордость была за державу.

И: А были случаи, когда происходили стачки из-за национальности?

Валерий: Были случаи такие. Во времена Михал Сергеевича. Когда Азербайджан вдруг увидел, что сосед-то армянин. Какого хрена? Это наша республика! И люди как с ума посходили, совесть потеряли из-за этой Перестройки. И стали они друг друга вырезать. Армяне вырезали азербайджанцев, азербайджанцы — армян.

Евгения: В составе Азербайджана есть Нагорный Карабах.

Валерий: Дело даже не в Карабахе. Резали в Баку. В Баку даже войска вводили.

И: А почему, если страна одна, то почему такое?

Валерий: Понимаешь, когда делалась Перестройка, люди стали, значит, «свободно» говорить. В это время, в этот процесс, включились националисты, понимаешь? Они стали… митинги разрешили, свободу слова разрешили. А что такое свобода слова? Это выходишь на улицу и говоришь: «вот мы тут азербайджанцы, понимаешь ли, а тут армянин живёт, обжирает нашу страну. Какого хрена он тут живёт?». В своё время из Грузии выселили мусульман-грузин, назвали их турками-месхетинцами, выселили в Среднюю азию, в Узбекистан. Так они стали их вырезать, избивать: «пошли вон, вы грузины, такие-сякие». Эти турки-месхетинцы бедные, они приехали в Краснодарский край, там краснодарцы: «пошли вы нахрен, кто вы такие? Вы нам не нужны». Америка их забрала, в Калифорнии они поселились. Вражда развилась, страшный национализм. То есть самосознание такое: «я такой-то, мне никто не нужен». Так все оборзели. «Как это так? Русские в Казахстане живут, пошли вы нахрен, это наша страна!». Вот и всё. Особенно, когда отделились, всё, полностью.

И: То есть Перестройка — это была свобода слова…

Валерий: Да, условно собрались, стали создавать партии, многопартийную систему.

И: Это какой год примерно?

Валерий: Ну, 91-ый. Распад Союза, 90-91-ый, 89-ый. Всё это брожение пошло в народе.

Евгения: Тут ещё и потому, что магазины пустые.

Валерий: Чеченцы с ингушами, ингуши с карачаевцами. И пошло, и пошло, и пошло. А жили одним народом, вот бандеровцы стали просыпаться, тут же молдаване: «мы румыны, мы не молдаване. Зачем нам русский язык? Мы румыны». А прибалты первые поднялись: «вы нас оккупировали во время войны, мы не Россия, мы не Советский Союз, мы Запад» — и пошло дело, тоже войска вводили. Войска вводили в Прибалтику, в Грузию, в Тбилиси досталось им здорово, даже были случаи, когда лопатками сапёрными их убивали, Грузин, разгоняли демонстрации. Потом поняли, что бесполезно — вывели войска. Войска были, вводили в Казахстан, вводили в Азербайджан. А когда первым секретарём Казахской обком партии назначили русского, вообще они все, казахи, поднялись. Стали русских избивать. В итоге его убрали, казаха поставили, вот национализм воспрянул. Благодаря тому, что, во-первых, американцы поработали, националисты поднялись, им нужно было отделиться, чтобы всю власть захватить к себе, наживаться на этом, на Республиках. Вот они наживались, а люди работают где? В России все, эти узбеки, и весь Кавказ, у них работы не стало, всё разворовали, растащили. Вот и всё. Были демонстрации такие. Конечно, были протестующие, «русские — вон, армяне — вон», резня была, сразу же, тут же. КГБ следило за этим делом, понимаешь? А КГБ разогнал Горбачёв (!)36, расформировал, все тайны рассказали американцам, все заложенные кирпичи в здания посольства наушники, всю схему он выдал, Горбачёв. Всё это вырезали, выкинули, и они изолировались. Наша разведка опустошилась. КГБ преобразовали в ФСБ. Вот и всё: мир-дружба-жвачка. «Америка нам не враг!». Американцы работали, они поднимали вот эту волну национализма, приезжали и через посольства работали. Вот и всё. Пошла резня. Были войска, потом всё отделилось, распалось. Тем более президент алкоголик. Ему водку подливали, всё он подписывал то, что нужно. Ельцин пил беспробудно. Прилетел пьяный, в Англии высадился, там встреча с ирландской делегацией должна была быть, а он напился, даже из самолёта не мог выйти. Так его и не дождались, он улетел. А потом его спрашивали: «Борис Николаевич, а почему вы не вышли?», — был президент Ирландии, — «не вышел?! Не разбудили! Накажу!». Как могли не разбудить главу государства? «Не разбудили!» (смеётся). Он из Америки летел в Англию, и пересадка была, пришло из Ирландии руководство, а он не вышел. Так вот напился в стельку. Вот кто руководил страной. Что он мог сделать? Только рушить, и всё.

И: Горбачёв он был вплоть до 91-го, а откуда Ельцин?

Валерий: Ельцин… Дело в том, что Горбачёв был президентом Советского Союза, а потом верховный совет ввёл должность президента России. Потом пришли президенты Башкирии, Татарии, Калмыкии — везде стали президенты вдруг. И Ельцин объявил суверенитет Российской Федерации. «Мы независимы от Советского Союза». Горбачёв говорит: «как так? Как это вы независимы, отчего вы независимы-то? Это Россия, всех Россия сплотила, а вы объявляете независимость от чего, от Советского Союза? Как так может быть такое?». Вот и всё. А потом он поехал в Беловежскую пущу, в Минске соглашение, Шушкевич, украинец-то, Кравчук и Ельцин. Подписали Беловежскую пущу, согласно которой было создано Содружество Независимых Государств. Но в начале это было вроде как лояльно: общие войска, общая валюта, единый рубль, единый экономический строй — только вроде как на стороне. Но как только они провозгласили независимость, войска заставили принимать присягу на Украине: «вы присягаете Украине уже, вы не Российские». Один лётчик даже сбежал, самолёт угнал, «я», — говорит, — «не буду в этой армии». Валюту стали делать — и всё: они практически отделились. Газ им дай по льготе.

Евгения: Ну, а потом-то путч же сделали. Поэтому-то Горбачёв-то и ушёл.

И: Расскажите про августовский путч.

Валерий: Ну, путч это в глазах Горбачёва, в глазах Ельцина. Создали ГКЧП люди, которые, собственно… идея у них была хорошая, но они были безвольные.

И: А что за идея?

Валерий: Идея? Сохранить Советский Союз. Горбачёв тоже не хотел разрушения, он говорил: «это будет катастрофа, мы связаны экономически, политически, нельзя рушить Советский Союз». Но другие члены политбюро сказали: «давайте, Михаил Сергеевич, вводить особое положение, давайте будем вводить войска, чтоб сохранить Союз». Он сказал: «ладно, я еду в отпуск (!), я еду в Крым, делайте: получиться — я вас поддержу, не получится — сами отвечаете». Он уехал в Крым.

И: То есть он просто бросил всех?

Валерий: Он бросил всех, уехал в Крым. Тут, значит, объявили Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению, там и военные входили, министр обороны и члены правительства. Объявили, и Ельцин тут же выступил: «как это так? Горбачёва убрали, изолировали. Президента нет, а эти незаконные якобы».

И: Я правильно понимаю, что Горбачёв сам решил отдохнуть, а Ельцин говорит, что его изолировали?

Валерий: Да. Но не получилось, народ не пошёл за этим ГКЧП. Во-первых, это были не авторитетные люди с дрожащими руками перед экраном. Во-вторых, надоела всем уже безработица, надоел голод, отсутствие питания (Евгения: ни зарплаты, ничего не было). Народ пошёл за Ельциным. Ельцин выступил: «всё мы сделаем, то да сё, всё будет хорошо». Он молодой, энергичный. Компартия уже всем надоела, она уже ничего не делала, никакого коммунизма не построила, а он вышел из партии, пик популярности, популизм, лозунги — и народ пошёл за Ельциным. А Горбачёв сказал: «а меня изолировали, я не мог, меня арестовали, я даже не знал про ГКЧП», — а он был в новом санатории, только что выстроенным, — «вот я пошёл на чердак и нашёл старый радиоприёмник, включил, узнал». Как? Какой старый радиоприёмник? В общем, чушь порол. А военные, которые около санатория находились на кораблях, они говорили: «да мы ему знаки подавали, махали, а он купался, плавал. Мы могли бы вывести его оттуда». Ничего он не был изолирован, всё это враньё, он сам намудрил, испугался. И всё, потом приехал, Ельцин его тут же стал зажимать: «будешь выделываться, мы расскажем, как ты смылся».

Евгения: В Москве же были танки, войска ввели — и всё. По белому дому стреляли из танков.

И: Почему пошло всё на спад? Откуда появился голод, безработица?

Валерий: Есть такая версия, что руководили американцы всем этим делом, попрятали всё это руководство, попрятали продукты, хотя сейчас признаются, что продуктов было навалом, просто их не выдавали в магазины, чтобы вызвать недовольство народа. То есть сама вот эта элита сформировалась демократическая, которая хотела жить по-американски, покупать зарубежную недвижимость, ездить на курорты зарубеж, иметь в кармане доллары — жить хорошо. Вот они всё это дело и организовали.

Евгения: Магазины пустые были. Вот представляешь, приходишь в магазин, да? Там ничего нету, хлеб был, ничего я не говорю, врать не буду, за колбасой занимали очередь где-то в семь утра, в шесть. Вот нижняя бабушка, значит, очередь займёт, а потом сын идёт к ней, когда придёт из школы, она его с собой берёт, как своего внука, и вот он нам колбасы купит. А эта колбаса, разрежешь: половина… бумагу, говорят, клали туалетную и вообще чёрте что (Валерий: кожу, кости). Ну, и сейчас тоже такое дерьмо делают, но, может, чуть получше.

И: Это были уже 90-е или ещё Советский Союз?

Валерий: Ещё Советский Союз был.

Евгения: Чтобы купить сметанку или молоко, к дверям, значит, подходишь, кто сильный, тот ворвётся, похватает это всё. Вынесут два лотка со сметаной, два лотка с творогом, два лотка с молоком, ещё с чем-то — кто первый забежал, тот и взял, кто не может — значит ничего не взял. Ладно вот Валерий устроился тогда, показывал тогда… (Валерий: Видеосалон), показывали фильмы они там с другом, так мы вот с деньгами были, как говорится, чё-то могли купить на базаре, а ведь у людей по месяцу, по два, по три не было зарплаты. В Москву приезжали шахтёры, на Красной площади сидели, перед белым домом и били касками, показывали нам по телевиденью. «Зарплату, зарплату дайте! Мы», — говорит, — «уже полгода не получаем зарплату, у нас дети, семьи». Ну как это так? Из Кемеровской области приехали вот эти шахтёры. Поэтому все пошли за Ельциным.

Валерий: Если завод выпускал кастрюли, то рабочим вместо денег кастрюли выдавали. «Продавайте эти кастрюли и будут вам деньги». Вот так даже делали.

Евгения: Поэтому все пошли за Ельциным. Он на этой волне, что… я не знаю, как, почему произошло всё, но это всё делалось постепенно: одно пропадёт, другое, помаленьку. То колбасы было всё время, когда придёшь.

Валерий: Гречки не было никогда.

Евгения: Купишь 100 грамм, 200, потому что завтра ты ещё возьмёшь эти 200 грамм, а потом раз!

Валерий: Гречку давали только тем, кто болел сахарным диабетом или участникам войны.

Евгения: Может, действительно, всё было спланировано американцами, всё это исподтишка, всё это делалось. До нас-то это ничего не доходило, до народа. Но народ устал уже от этого, мы уже всё, уже терпения не было так жить дальше. Поэтому Ельцин что сказал хорошее, все за Ельцина. Я помню, голосовать могла за него хоть двумя руками, хоть двумя ногами, хоть чем, лишь бы только Ельцин встал у власти.

Валерий: Но талоны давали при Горбачёве на молочные продукты, на хлеб, на сигареты даже, на водку, на алкоголь. Всё это давали, талоны.

Евгения: По талонам жить тоже не нравилось людям.

Валерий: Начали делать кооперативы, стали покупать. Мы всегда покупали мешок гречки, мешок риса и мешок муки. Знали уже, что переживём. Все так делали, мешок картошки ещё. И талончик был, четыре мешка: сахар, мука, гречка и рис. Знали, что не умрём с голода. И на этой неразберихе поднялась пена и бандитизм, стали создавать кооперативы, деньги брать из банка и не возвращать, эти пошли крышевания, пошла проституция, девушки на улицах стояли, руки поднимали таксистам или кому проезжим, отдавались за деньги. Наркотики пошли, наркомания началась. Страшное дело было, страшное.

Евгения: Стали ездить заграницу, покупать… в Польшу ездили барахло покупать, привозили, продавали. А потом в Китай стали ездить.

Валерий: Нет, в Турцию в начале, дублёнки возили. В основном из Турции возили.

Евгения: Потому что Ельцин заявил: «вот вам свобода!..».

Валерий: «… выживайте, как сможете!».

Евгения: «Вот у вас есть ковёр, вот вы его продайте и с голоду не умрёте», понимаешь как это? То есть мы должны всё распродать, чтобы не умереть с голоду. Чтобы семья моя была хоть чем-то накормлена.

Валерий: Вот я был в Москве, с чего удивился. Прям на тротуарах стояли пятитонные контейнеры, в этих контейнерах были товары, торговали папиросами, ещё какая-то одежда. И контейнер подряд, подряд, подряд. Вся улица до конца, хоть в бинокль смотри! Все эти контейнеры, контейнеры… началась торговля массовая. Возили челночники всякие, из Польши товары, в Польшу возили зубную пасту, какая-то у нас крутая была зубная паста, нам привозили продукты, обувь, одежду. В общем, это была грязища в Москве. Крысы бегали по Красной площади, эти мешки, упаковка, бумага катается — это было страшное дело. А во время Брежнева, да, были лозунги на улицах «Слава КПСС» в основном, «Верной дорогой идёте, товарищи!», Ленин (на последнем плакате) был в кепочке, «Мир, труд, май!». Демонстрацию люди любили, ходили с удовольствием, но была обязательной демонстрация, если не пришёл, конечно, с работы не увольняли, но ругали, пропесочивали.

Евгения: А студентов стипендии лишали, если не пришёл.

Валерий: Демонстранты выстраивались на нашей улице, потом очередь подходила, выходили на центральную улицу. И тут они пьянствовали, скучно стоять же, нужно веселиться. Пили, пили, потом в туалет стали ходить, проситься или мочились в подъездах, или в квартиры просились. Потом некоторые напивались в майские праздники, падали, в газонах спали, прям с этими плакатами, пока не протрезвеют. А потом, как только они уйдут на улицу центральную, люди выбегали и бутылки собирали пустые. Это были горы бутылок вокруг, и так по всей улице.

И: Демонстрации нужны больше для внутренней страны или для других?

Валерий: Ну для кого?

Евгения: Нет, для внутренней.

Валерий: Для возвеличивания партии, для страны, конечно.

Евгения: Ну и потом, это праздник у нас был.

Валерий: 1 мая — «Мир, труд, май!», а это слава КПСС, годовщина Великой Октябрьской революции 7 ноября и ещё была демонстрация «День пионерии» 19 мая, на неё школьники ходили.

Идеология работала, и это давало свои плоды. КГБ работало, и это давало свои плоды. Когда исключили идеологию, слово из конституции убрали, КГБ разрушили — и пошла вот эта пена, эта мразь, бандиты, эти продажные чиновники, продажные милиционеры, эти наркобароны пошли, эта проституция, торговля органами, торговля живым товаром — всё это всплыло, как на Западе. Вот к чему мы пришли.

И: Плакаты были только на демонстрациях?

Валерий: Нет, вешали на домах, на жилых кварталах, на улицах были плакаты, через дорогу плакаты протягивали. «Пятилетку за четыре года», «Выполним соцсоревнование» — вот такие, призывы.

И: Звали ли тебя в партию?

Евгения: Меня в партию? Нет, не предлагали.

И: А кого обычно звали?

Евгения: Я не стремилась в партию, нет. Не знаю почему, я была пионеркой…

Валерий: Для вступления в партию… это всё было лимитировано. Какой-то процент должен быть колхозников, какой-то процент рабочих, какой-то очень маленький процент интеллигенции. Если говорили, что нужно медработников принять, в первую очередь принимали уборщиц и медсестёр, врачей не принимали. Это интеллигенция гнилая, как говорится.

Евгения: Мне не предлагали, нет.

Валерий: Конечно, главные врачи были. И вся армия поголовно, офицеры были членами партии. А остальные — рабочие и крестьяне, в основном. Инженеры тоже были. А вот врачи и учителя… завуч — да, а остальные — пошли нахрен. Было лимитировано распределено. Сколько-то должно быть башкир, сколько-то татар, столько-то евреев, сколько русских — всё было распределено, по плану, это плановая экономика, всё было по плану, в том числе и приём в партию. Ни я не вступал, ни Евгения не вступала — никому мы не нужны, мы нахлебники у государства.

И: Всей страной управляла Москва?

Евгения: Да, это главный город нашей страны, столица.

И: У регионов не было каких-нибудь финансов, только Москва? Живой запрос только в Москву?

Евгения: Нет, всё равно в каждом регионе было своё правительство, совет министров. Но всё равно все они подчинялись Москве.

И: Чем вы обычно занимались в нерабочее время?

Евгения: Ну, во-первых, мы работали всегда на полторы ставки, то есть это у нас своя нагрузка. Вот у меня участок был, приём, вызова. Ещё дополнительно, ещё полставки на другой участок вызова, и у Валерия тоже также, он, значит, отсидел своё время и потом ему ещё полставки давали, чтобы хоть немножко денежку получить. То есть суббота у нас была полностью рабочая. Но, а в воскресенье, как говорится, нужно подготовиться к следующей рабочей неделе.

Валерий: Нет, он имеет ввиду досуг. Он был следующий: посещали кинотеатры, театры, мероприятия, гастролировали артисты из Москвы, потом мы любили в цирк ходить, на концерты, загорали, купались, рыбачили — всё это было.

И: Раз речь зашла про артистов из Москвы. Тогда сразу вопрос про Виктора Цоя. Что с ним случилось? Почему ему приходилось формально числиться на заводе?

Валерий: У нас стали создаваться вокальные инструментальные ансамбли, они создавались по утверждению министерства культуры. Вот они прослушали, утвердили, ты патриотичный — всё, вот тебе лимиты, выступай, гастролируй. Ты, как говорится, работник культуры. А были такие индивидуальные, как Виктор Цой, Владимир Высоцкий. Он числился, допустим, артистом, Цой на заводе числился, но они… он был талантлив, но партийная верхушка, которую возглавляло министерство культуры, им это не нравилось, они не давали разрешение на трудовую деятельность, поэтому они полулегально выступали. Значит, где-то там в подвалах, в гастролях, в Прибалтику ездили.

Евгения: Ну, и не восхваляли партию.

Валерий: Песни были лирические, какие-то ещё, но не патриотичные песни, а жизненные песни.

Евгения: Потом, знаешь, у нас не было профессионального хоккея и футбола. Спорт был любительский. Вот на моём участке папаша один, он, значит, играл от Башкирии в хоккейном клубе, но они все (хоккеисты) числились при заводе. То есть он числится, что он работник завода, а он занимается только хоккеем, он там ничего не делает на заводе. Но спорт был любительский. Профессионального спорта в Советском Союзе не было.

И: А как, если не было профессионального спорта, то как они состязались с Америкой, например?

Евгения: Ездили, ездили.

Валерий: Дело в том, что в начале было так: человек отработал свою смену, потом шёл тренироваться, это были 30-40-е годы, но не получалось хорошо, поэтому пошли на хитрость: числился он на заводе, а целый день занимался спортом. Это считалось любительским. А теперь, что уж себя обманывать, стали профессионально заниматься.

И: Ходили же на международные соревнования…

Евгения: Они и ходили.

И: А как?

Евгения: А очень просто. Он зарплату получает на заводе, ему платят там, а он занимается полностью спортом — всё.

И: Нет, я имею ввиду: вот у них съезд, допустим, с Америкой, баскетбольный матч же был. Как набирали этих людей?

Евгения: В Москву собирали самых лучших, и они уже от Москвы ехали.

И: А как их отбирали?

Валерий: Были спортивные секции.

Евгения: Из Башкирии, скажем, очень хорошо играет в хоккей. Сейчас же тоже забирают их.

И: Да, но если они на любительском уровне, как их смотрят?

Валерий: Это была хитрость. Это просто говорили: «мы любители». Это всё равно был профессиональный спорт, прикрытый любительской идеологией. Название такое.

Евгения: И точно также были соревнования между Динамо, Спартак, Зенит. У шахтёров там свои…

Валерий: Спортивные клубы были. По идее должно быть как: он работает на шахте, пожрал и иди, бегай, играй — он бы не выдержал просто. Поэтому шахта финансировала его, числился только углезаводчиком, а занимался спортом.

Евгения: То есть не могло быть, как сейчас, он продаёт себя НХЛ или ещё куда-то там, в Канаду, играть. Этого они не могли делать.

И: Было больше художественных или документальных фильмов?

Евгения: Наверное пополам.

Валерий: Нет, по телевизору и в кинотеатрах документальных фильмов практически не было, были только все художественные фильмы.

Евгения: Ну, это мы ходили… подожди, по телевиденью тоже показывали документальные фильмы.

Валерий: По телевиденью были, да.

Евгения: Конечно, мы не ходили в кинотеатры смотреть какой-то документальный фильм.

Валерий: Да их не было там, а по телевизору были о природе, клуб путешественников — вот такие.

И: Бытует мнение, что СССР, во многом, развалился, потому что был сделан упор на документальные фильмы, а не на художественные37. Сделали упор больше на документалки.

Валерий: Нет, наоборот.

Наши фильмы считаются самыми лучшими: военная тематика, комедии были очень интересные, производственные темы были, тоже очень интересные, приключенческие были. Первый фильм цветной я увидел в 9-ом классе, это был «Человек-амфибия» и «Три плюс два», мы по пять раз ходили. Так что всё это неправда то, что ты говоришь.

И: Что читали в школе?

Валерий: У нас были библиотеки, книг в магазинах не было, поэтому были библиотеки, мы с удовольствием записывались в библиотеку, брали и читали. А народ читал, конечно, и книжки, и газеты, и журналов было очень много, подписку выписывали, они дорогими были.

Евгения: Книги стояли все политические. Значит, прошёл 21-ый съезд — пожалуйста, все магазины забиты книгами этого 21-го съезда, 20-го съезда и так далее.

Валерий: Ну, макулатуру сдавали.

Евгения: А потом макулатуру сдавали, на макулатуру давали художественную. Вон, у нас до сих пор они стоят.

Валерий: Сдашь макулатуру, получишь талон и купишь, допустим, или зарубежную классику, отечественную классику, приключенческую, детективы, были очень хорошие книжки по сдаче макулатуры.

Евгения: Не было такого, чтобы пришёл в магазин, и ты купил художественную книгу. Нет.

Валерий: Там были речи политбюро, в основном.

Евгения: И… были, конечно, стояли художественные книги тоже стояли, но они по подписке. У кого эта подписка была, уж мы не знаем, у нас её не было.

Валерий: Нет, грешить не нужно. Выпускали, конечно, и классику выпускали, но это всё из-под полы. Если есть знакомый продавец в книжном магазине, то ты мог купить хорошие книжки.

И: Как тогда в школе литературу преподавали?

Евгения: Всё в библиотеки. Иди, бери книгу, там все были, пожалуйста.

И: Получается в библиотеке была классика? Хотя бы которая была в школьной программе?

Евгения: Конечно, всё было. В библиотеке школьной и в городской.

Валерий: Читальные залы были, туда приходили и читали. Брали на дом, паспорт отдал, тебя записали, прочитал, принёс обратно. Всё было в библиотеках. Просто мало выпускали для продажи.

Евгения: То, что они не стояли у нас дома и всё. Не купишь. А так, пожалуйста, иди в библиотеку, бери и читай то, что тебе нравится, то, что тебе задали на уроке.

И: Допустим, молодые авторы. Как им… что им делать? Они шли в Союз писателей?

Евгения: Молодые авторы… у них был журнал, как же он назывался… «Новая жизнь»38, по-моему.

Валерий: Нет, назывался «Роман-газета»39.

Евгения: «Роман-газета» была, и журнал был «Новая жизнь», но туда было очень сложно попасть. Слушаешь вот этих вот знаменитых авторов, что туда очень тяжело было пробиться, но и купить очень сложно было этот журнал, и (другие) журналы, конечно.

Валерий: Мало было, мало. Хорошего, интересного было мало, было больше политической литературы, речи члена политбюро, допустим, Кириенко лежат в хорошем переплёте, красиво оформлено, а «Хижину дяди Тома» ты не купишь. Это было неправильно.

И: И Солженицын тоже появился в библиотеках?

Евгения: Солженицын это уже после 90-го года, когда ему разрешили вернуться в Россию, и тогда он появился.

И: Но ведь он был и до этого.

Евгения: Был до этого, но его выдворили. Его не издавали, не разрешали.

Валерий: Нет, мы были, значит, в институте учились на старшем курсе, стали продавать эти книжки Солженицына, а потом его, значит, выперли, он уехал. По сути дела, это предатель русского народа, это стукач самый настоящий, это бандеровец стопроцентный. И все его книги антисоветского содержания.

И: Ну, как политикой интересовались понятно, судя по газетам…

Евгения: У нас были политинформации каждую неделю, была политинформация в поликлинике. Мы по очереди, значит, делали какой-то доклад. Это у нас было такое…

И: Предлагаю большой блок про экономику. На что обычно уходили деньги?

Валерий: Мы не могли купить автомобиль или кооперативную квартиру. Лично у нас, как у врачей, деньги уходили на одежду и на обувь. Мебели тоже не было, мы не участники войны (Евгения: На питание тоже). Проедали и одевались, но не пропивали.

И: Были ли кризисы в экономике? До 80-ых, 90-х?

Евгения: Нам всегда говорили: «кризисы бывают только на Западе».

Валерий: Может быть и были, но мы этого не ощущали. А правительство экономических отчётов не предоставляло никому.

Евгения: Они нам говорили: «там кризисы, у капиталистических стран»40.

Валерий: По телевизору передавали всё только самое хорошее. Всё плохое по телевизору, по радио не говорили.

И: Сколько уходило денег на налоги? Ну, в процентном соотношении.

Евгения: Ну, налоги были небольшие, потому что они были, значит, с начала с бездетных брали, ну, у нас поскольку двое детей было, значит не было (Валерий: Там рублей 5–6, господи, копейки). В зависимости от зарплаты, (она) тоже была маленькая, поэтому и налог-то, он и не ощущался, очень маленький.

И: А как собирали налоги? Приходил отдельный человек?

Евгения: Нет, это когда начисляется зарплата бухгалтером, всё это сразу и отчисляется.

Валерий: Но! Хрущёв в своё время отменил все налоги, Брежнев снова ввёл. При Хрущёве налогов не было.

И: Инфляции соответственно тоже никакой не было?

Евгения: Нет, инфляции у нас не было никакой.

Валерий: Таких слов мы не знали вообще.

Евгения: Да, мы и слова такие не знали.

Валерий: Никто экономикой не интересовался.

И: Правда ли, что по всей стране были установлены одинаковые цены на продукты, на одежду и так далее?

Евгения: Ну, если колбаса стоила 2,20 в Уфе, то такая же колбаса стоила и в Москве 2,2041. Ну, на рынке, конечно, там уж по-другому. И молоко, скажем, бутылка молока стоила столько-то в Уфе, и столько же в Москве.

Валерий: Я так скажу: от Ленинграда до Владивостока коробка спичек стоила одну копейку. Также всё остальное. И в Средней Азии, и в Прибалтике, и в Украине, и в Армении — везде была единая цена.

И: В Советском Союзе были рынки, где просто какие-то люди…

Евгения: Базар, да, пожалуйста. Туда приезжали в основном, я считаю, кто занимался… из деревни, скажем, корову зарезали, им надо там налоги платить, он не ест эту корову, а он едет на базар, вот как наш дедушка из Керенёва, Григорий, он привезёт яблоки, продаст их здесь, мёд продаст здесь, и уже там едет, платит налоги.

И: А как, допустим, понимала партия, что в этом месте конкретно не хватает кафе или ресторана?

Евгения: Ну, это плановая политика, она и понимала всё. План был написан, как должно развиваться.

Валерий: Это было министерство торговли, которое всё это регулировало. Местным руководителем города.

Евгения: В каждой республике (или регионе) было своё министерство. Оно этим и занималось. Как и сейчас министр торговли.

Валерий: Вот тебе интересный факт: при Хрущёве хлеб в столовых и в кафе, и в ресторанах был бесплатный. Приходишь в столовую: тарелка, гора хлеба. Если у тебя нет денег, купишь за две копейки стакан чая и съешь весь хлеб на тарелке, и ты сытый. А потом стали продавать по одной копейке за кусочек хлеба.

И: Что было с законом о тунеядстве? Работал ли он?

Евгения: О! Это было очень строго.

Валерий: Если ты уволился с какой-нибудь работы, и в течение двух недель ты не устроился на следующую работу, тебя брали за шиворот и отправляли в лагерь исправительный трудовой. И ты там работал 3 года бесплатно, за харчи.

Евгения: И вообще это было очень строго, бездельников (Валерий: Алкоголиков) в СССР не держали.

Валерий: Алкоголики, тунеядцы — все они были в колониях.

Евгения: Там были свои особенные лагеря, и, да, туда их направляли.

И: А как работала антиалкогольная кампания?

Евгения: Ну, это, в основном, произошло при Горбачёве, он тут эту дурацкую политику развёл и виноградники вырубил все. Русский народ всю жизнь, как говорится, любил выпить рюмочку на праздник. Поэтому таких уж, чтобы прям валящихся в Советском Союзе не было, чтоб прямо полно. Была милиция, если он пьяный валяется, милиция едет на машине, полуавтобусе, грузили и везут, значит, его в вытрезвитель. Он там проспится, утром он заплатит хорошую сумму (смеётся) да его ещё там и обчистят, если у него что-то осталось (имеется ввиду деньги с штрафа, а не рэкет), поэтому пьяницы так особо и не валялись, а люди, которые понимали, что, скажем, выпить надо, то уж старались выпить дома, чтобы не таскаться по улицам, потому что тебя заберут в вытрезвитель (смеётся).

Валерий: Там (в вытрезвителе) были медики со средним образованием, фельдшера, которые оказывали помощь, обследовали тебя, и ты здоровеньким и трезвым уходил утром домой. А приходишь на работу, а там: «а на тебя бумагу прислали! Ах, ты такой-сякой! Хрен премиальные получишь!».

Евгения: Поэтому тоже, выпить лишний раз — подумаешь.

И: Ещё немного про школу и вуз. Как преподносили убийство Николая Второго?

Евгения: Да никак.

Валерий: Мы про это вообще не знали.

Евгения: Нам про царей вообще ничего не рассказывали, только про Петра Первого.

Валерий: Эпоха царизма была табу. Вся история начиналась с 17-го года. А там так, поверхностно (смеётся). «Цари были алкаши и придурки», — так нам говорили.

И: Правда ли, что Советская власть пыталась скрыть взрыв на ЧАЭС?

Валерий: Да, сообщили не сразу, скрывали. Люди даже участвовали на первомайской демонстрации, а потом, когда уже пошла радиация по Европе, уже не скроешь, стали эвакуировать, посоветовались с учёными, и уже гласность появилась. Кроме того, был ещё в Улу-Теляке взрыв42.

Евгения: Там поезд… взорвалась газовая труба, и как раз шёл поезд, который вёз людей летом в Адлер.

Валерий: Два поезда, и они когда встретились, произошёл взрыв трубопровода газового. Две с половиной тысячи погибло43, представляешь? С двух поездов. Люди зажарились.

Евгения: Это очень страшно было. Не дай бог.

Валерий: Горбачёв приезжал… кругом вертолёты гудели, гудели, вывозили поражённых в Уфимские больницы. Около госцирка была посадка вертолётов. Один за одним, один за одним, несколько тысяч вывезли, две с половиной тысячи, представляешь? Погибших и тысяч пять, наверное, раненых. Это страшное дело. Ну, можешь потом в интернете уточнить данные.

Вот эти две катастрофы были при Горбачёве.

И: А как общество отреагировало на трагедию в Чернобыле?

Евгения: Общество отреагировало, стали туда направлять на работу44 (Валерий: Да, призывали в армию). Вот у моей двоюродной сестры муж, он крановщик, его туда отправили через военкомат.

Валерий: Призывают, дают тебе повестку, переодевайся и езжай, и спасай. Сколько людей заразилось…

Евгения: За это он получил трёхкомнатную квартиру.

Валерий: Бесплатное лечение пожизненное в госпитале, наблюдение. Много очень пострадали от радиации, этих денег не захочешь. Это была страшная катастрофа.

Евгения: Но вот эти вот артисты ездили, выступали перед этими. Даже Пугачиха ездила, она там в Чернобыле была, спасателям концерт давала.

И: А Пугачёва востребованной была?

Евгения: Ну, Пугачёва вообще была… без этого ни один концерт, ни одна передача по радио, или что-то концерт по телевиденью — это был наш кумир. И вот сейчас такое случилось с ней45, очень, конечно, обидно, досадно, печально. Не знаю, почему она так решила, видимо, из-за мужа всё-таки, всё от мужа идёт.

И: Я думаю из-за денег.

Евгения: Нет, это не из-за денег, а это от мужа, муж, потому что всё это… (Валерий: Антисоветчик). Да, антисоветчик, и сбежал, она не могла остаться с двумя детьми. Ну, не знаю, как говорится, это на её совести. Не знаю… Ну, главное, чтобы, ладно, ты ушла, уехала, но ты не лей грязь потом на Россию и на людей, которые здесь остались. Вот это вот мне не нравится, я её за это очень осуждаю, нельзя так делать, нельзя.

И: Знали ли про войну во Вьетнаме?

Евгения: Да, это широко пропагандировалось у нас всегда, в «Последнее известиях»46 всегда говорили о бесчинствах Америки, как, какие они там принимали новые методы… ой, это страшно.

Валерий: Напалмом сжигали. В новостях всегда показывали, наши войска тоже участвовали. В основном это были лётчики (Евгения: Добровольцы в основном, да), советники.

Евгения: Так что их не мобилизовали, нет.

Валерий: Помогали очень хорошо.

Евгения: Это страшно было, выжигали целые деревни напалмом. Живых людей выжигали!..

Валерий: Orange`ом травили, этим газом, оранжевым каким-то. Сейчас до сих пор мутации все эти, болезни, болеют люди. Все поддерживали, болели душой за них, все были за нашу армию, все хотели, чтобы это закончилось, чтоб эту Америку кончать, так же и Кубу любили.

Евгения: Да, Кубу очень любили.

Валерий: Фидель Кастро несколько раз приезжал в Москву, в Беловежскую пущу приезжал, в Минск. Охотился на зубров. Часами мог говорить, часа по четыре, по пять. Талантливый, юрист, красавчик.

Евгения: Его очень любили.

Валерий: 90 лет прожил. Это был наш кумир, наш герой. На уровне Гагарина был!

Евгения: Песня была: «Куба — любовь моя». Вот представляешь, наша страна так говорила: «Куба — любовь моя».

Валерий: Полностью мы их поддерживали, привозили им нефти столько много, что они даже торговали избытками. Построили им все эти заводы сахароперерабатывающие, сахорособирающие, тростник перерабатывали в сахар, покупали у них сахар тростниковый, он немножко крупный был.

Евгения: Он не больно сладкий.

Валерий: Кубинский ром, кубинские сигареты — всё это привозили, всё это было.

Куба была наш, собственно, регион, 16-ая Советская Социалистическая Республика, на таком уровне. Это были действительно братские отношения, братская дружба.

Евгения: После развала Советского Союза, так и бросили эту Кубу.

Валерий: Да, Михал Сергеевич, Борис Николаевич — им некогда было, всё это забросили. У них всё разрушилось, заводы растащили. Сахарный тростник зарос. Не знаю, чем они сейчас живут, чё они там делают. Ну, сейчас вроде наши возвращаются на Кубу.

Это был остров свободы, глоток на Американском континенте, глоток свежего воздуха. Все были в восторге. Фиделя Кастро на руках носили, на уровне Гагарина.

Евгения: Боялись мы очень атомной войны, была такая напряжённость.

И: Как к ГУЛАГу относилось население?

Валерий: Про это мы ничего не знали. Солженицын это написал. Все читали. Ну, раз, как говорится, издали это издание, мы верили, привыкли верить, раз книжка вышла, значит, так оно и было.

Ну, что такое ГУЛАГ? Главное Управление Лагерей и Наказаний. Ничего страшного в этом нет. Это структура, которая руководит этим процессом. Кроме ГУЛАГа у нас ещё было: с 1889-го года по 1917-ый называлось Главное Тюремное Управление (ГТУ), с 30-го по 60-ые годы был ГУЛАГ. С 92-го по 98-ой Главное Управление Исполнения Наказаний, ГУИН, сейчас называется — Федеральная Служба Исполнения Наказаний. Это не смертная казнь, это не какой-то ад, это управление тюрьмами. Так и должно быть, управляют аптеками, управляют больницами, управляют заключёнными — это нормальное явление. Ничего тут такого страшного нет.

Евгения: Ну, там, конечно, были такие, которые неудобные были для правительства и для партии (как и сейчас, как и в любых других странах, как и в любые времена).

Валерий: Были там предатели, враги народа. Вот этот маршал Тухачевский47, уже исторический факт, готовил заговор по свержению Сталина. Расстрелян, и правильно сделали. Врагов народа нужно расстреливать.

ГУЛАГ — это не смертная казнь. Смертная казнь, как называлась… если человека взяли, арестовали, а потом жена получает бумагу, где написано: «10 лет без права переписки». Это была смертная казнь зашифрованная. Всё, этого человека больше никогда не было. Его убивали, а присылали «10 лет без права переписки».

Было хорошее, но было и плохое. Народ должен знать правду. Мы этого не скрываем, были перегибы. Вот возьми даже нашего конструктора Туполева, нашего Курчатова, который атомную бомбу сделал, нашего Королёва — сидели в ГУЛАГе, были членами ГУЛАГа. Ну что такого? Это была шарашка. Они там работали бесплатно, но они не в обиде, они всегда были за Сталина, за Родину. Никакой обиды, они знали, что такое время было, нужно было бороться, вычищать эту заразу, понимаешь? Всю эту мерзкую ленинскую тварь буржуазную, ревизионистов (скорее всего, имеются ввиду троцкисты, Сталин — продолжатель линии и политики Ленина). Сталин победил, и они благодарны, они подняли страну по заветам Сталина, вот эти люди, никто не обижался. Было время такое.

Вот даже у Евгении тётка Нина сидела, выслана, она никогда… она всегда была за Сталина, они знали, что это великий человек. Ошибались те, кто приказы его неправильно выполнял, не он лично, он не был кровожадным тираном, это был умный, добрый и вежливый человек, образованный.

Евгения: Ну, добрый не надо говорить, зря это…

Валерий: Ну, я говорю, как я…

Евгения: Добрый не должен быть руководителем.

Валерий: Справедливый.

Евгения: Справедливый это другое дело. Но не добрый. Доброта здесь ни при чём.

Валерий: А эти, чтобы выслужиться, его подчинённые, они перестарались, конечно.

Евгения: Да, это же потом расходиться.

Валерий: Планы придумывать по коллективизации, по врагам народа. Ага, нет? «Сколько у тебя врагов народа в деревне?», — «нету», — «чтоб были! А то сам пойдёшь! Кулаком или ещё кем». Это служаки, которые выслуживались, понимаешь? Вот Сталин здесь абсолютно ни при чём. Сталин — это гениальный руководитель. Принял страну сохой, отдал страну сверхдержаву с ядерным оружием, с полной индустриализацией, с полным восстановлением после Великой Отечественной Войны, когда было разрушено всё производство, всё восстановил.

Евгения: Да вся страна разрушена была, что уж там.

Валерий: Всё было восстановлено к его смерти, он всё сделал. А эта мразь Хрущёв, как был мразью, так мразью и остался. Потом уже Горбачёв и все остальные (смеётся).

И: А пытались ли опровергнуть Солженицына после того, как убрали?

Валерий: Никто этим не занимался.

Евгения: Нет, выслали за границу.

Валерий: Если партия выгнала — значит она права, зря не выгоняют. Никто не возмущался, может, были какие-нибудь единичные придурки, которые выходили на площади.

И: Мне кажется важным было бы объяснить, почему он написал чушь.

Евгения: Никто ничего не объяснял, во-первых, это не было принято, раз против партии — значит, это уже враг народа. Всё. Партия была во всём права.

Валерий: Все партии доверяли.

И: А как оклеветали Сталина? Что о нём говорили? Что он все расстреливал? 37-ой?

Евгения: Да, конечно, вот это вот всё. Но народ весь любил Сталина. Когда он умер, весь народ плакал. Я помню, это был 53-ий год, мне шесть лет было. Люди плакали, но у нас в семье не плакали, потому что у нас дед был расстрелян. Вот, у моего папы отец. Он был белый офицер и был адъютантом у Колчака, и, когда вот эта была революция, они жили в Омске. Иван Яковлевич и Ольга Фадеевна, моя бабушка, и мой папа родился, значит, Владимир Иваныч. Вот они жили в Омске, и, когда уже Колчак… дед видит, что… ну, не дело, что-то ему не нравилось уже, и они собрали монатки и вернулись в Уфу, и он был образованным человеком, работал… где уж не знаю, бабушка не говорила, где-то бухгалтером, и вот с ним тоже работал какой-то там помощник бухгалтера или ещё что и предложил ему какую-то сделать аферу с деньгами, и дед отказал ему, тогда он (помощник бухгалтера) написал на него, что он белый офицер — и всё, в 37-ом году пришли и забрали его, и расстреляли. Раньше кладбище, где сельхоз институт есть, напротив прямо сельхоз института, там парк такой, скверик сделали, вот там их расстреливали сразу. Бабушка всё это пережила, она всегда боялась, даже когда деда реабилитировали, мама говорит свекрови: «давай я тебе выхлопочу пенсию», — она говорит, — «не надо, я ем мало и вообще мне ничего не надо, только не трогайте меня». Она даже вот боялась, чтоб только её как б туда не забрали. В общем, было вот такое. Но, как говорится, всё равно народ был за Сталина, потому что и победа была, конечно, в Великой Отечественной Войне, и после войны, значит, всё уж началось. В 50-е годы 3 года подряд были снижения на продукты, каждый год, не только на продукты, на карандаши там, на тетради — обязательно было снижение цен. И поэтому, когда он умер, народ был в панике, а кто ж теперь будет, как мы будем без Сталина жить-то? Поэтому плакали. Тогда прямо в Москву сколько на похороны людей понаехало, и там даже погибли многие, потому что толкучка была.

Валерий: Народ ему доверял и верил. Верил его заветам, его учениям.

Евгения: Понимаешь, ну, вот мы были так воспитаны. Вот Сталин — бог, как говорится, второй, после бога. Это был Ленин, Сталин — нас так всё воспитывали. А потом уж развенчали, остался один Ленин (смеётся).

И: Почему взяли курс на разоблачение Сталина?

Евгения: А вот Хрущёв взял. Когда избрали Хрущёва, он, значит, и испугался, что все дела-то поднимут, везде его тоже есть росписи, подписи.

Валерий: Хрущёв панически боялся Сталина. Чтобы себя реабилитировать, всё это скрыть, всех свидетелей, всё это дело прикрывал.

И: Так если Сталина поддерживали, зачем же ему это делать?

Валерий: Чтоб себя, во-первых, возвеличить, разоблачить.

Евгения: Понимаешь, это же голос партии, мы верили партии, вот партия сказала, и мы: «о-о-о, да, такой плохой был Сталин, он, оказывается, расстреливал, он, оказывается, ещё там что-то делал», — и всё прочее и прочее, да? Опять поверили, значит, Хрущёву, да? Потому что оппонентов не было48 Хрущёву, вот и всё. Вот поэтому так и получилось, что всё убрали, и памятники — ну, всё, всё, вообще стёрли с лица земли.

Валерий: Под его (Хрущёва) нажимом было принято решение политбюро. Это принималось не единолично, все поддержали, потому что у всех было рыльце в пушку, все были замазаны. А свалили всё на одного.

Евгения: Да, было легко и просто всё свалить на Сталина и на Берию.

И (Валерию): Ты был в армии?

Валерий: После окончания института меня призвали на службу в армию, я попал в город Архангельск в зенитно-ракетный полк 10-ой отдельной армии ПВО страны на должность начальника полкового медицинского пункта. Я был лейтенантом, через год мне дали старшего лейтенанта, и так я уволился старшим лейтенантом, а сейчас мне присвоили звание капитана запаса медицинской службы.

И: А как проходила мобилизация? Повестка на руки?

Валерий: Мобилизации вообще не было. Мобилизация бывает во время войны. Это был призыв. Мне прислали по почте, я явился в военкомат, и мне сказали: «согласно постановлению такому-то вы подлежите службе для того, чтобы отдать долг Родине. По вашей специальности будете служить, поскольку вы офицер», — уже лейтенантом я был в институте, присвоили звание лейтенанта уже, я уже был готовый лейтенант.

И: А как так получилось, что присвоили лейтенанта? То есть там была какая-то военная кафедра?

Валерий: Да, была военная кафедра, мы учились всему этому делу военному, военной медицине. После окончания четвёртого курса, поехали в Казанское высшее танковое училище, и там, значит, были лагерные сборы, и мы приняли присягу, стреляли из автомата, отрабатывали тактику медико-санитарного обеспечения, и нам присвоили звание лейтенантов.

И: Возможно ли было уклониться от призыва в армию?

Евгения: Мы этого не хотели. Мы рвались в армию.

Валерий: Уклониться всегда можно: взял топор, отрубил руку — всё. «Я дрова рубил». Какая проблема, запросто можно уклониться. Можно сбежать в другой город, можно себе чё-то повредить, один глаз можно выколоть, с одним глазом можно жить, если служить не хочешь, живи.

И: А почему вы хотели именно пойти в армию?

Валерий: Чтобы отдать долг Родине и заработать денег — там хорошо платили.

И: Можно ли было не пойти в армию, но всё равно отдать долг Родине? Была ли альтернативная служба?

Евгения: Нет.

Валерий: Ничего не было, это был почётный долг.

Евгения: Ты что, если колхозник в армии не служил парень, то за него замуж девки не шли. «Он», — говорят, — «это… бракованный, больной». Вот как. Нас воспитывали. Ну, в городе, конечно, такого не было.