— Люба, моя Любушка…

Крупнозвёздное небо склонилось над самой землёй. Протяни руку и срывай самую большую, самую красивую. Но нет звезд прекрасней глаз любимой, не сыщешь света краше, чем родной взор.

— Люба, Любушка…

— Ванюша, милый…

Два тела отстраняются друг от друга только для того, чтобы через минуту крепче обняться.

— Ванятка, суженый мой, велика ли беда, что у нас церкви нет, вокруг куста венчались. Я тебя всей душой люблю и буду тебе сыновей рожать, одного, другого и третьего — сколько захочешь.

— И дочку, баловницу, чтобы всё лицо в конопушках. Вот, как это небо…

— И дочек тоже. Красавицы уродятся, как на подбор.

Много ещё можно сказать ласковой летней ночью, но в предутренней тишине раздался странный голос, изъяснявшийся незнакомыми словами, звон оружия, конский топот, свист волосяной верёвки. Вскрикнул Ванька. Конечно, он не сдался бы так просто, но что может совершенно голый человек против вооружённого врага, да и не одного. С кем то же перекрикивался нападавший, понимал, что в одиночку не управится.

Выбрали же время вражины. Даже не закричать, не позвать на помощь. И кто услышит крик?

Во всех сказках и правдивых историях злая сила непременно похищает невесту, и горестный жених отправляется спасать свою избранницу.

А как быть в подобном случае горестной жене? Ведь она обязана не только выручать мужа, но и сохранить его семя, которое он доверил ей. Хорошо, когда есть слёзы, помогающие пережить первую минуту утраты. Но потом слёзы высыхают, и наступает пора действовать или, по меньшей мере, жить.

Наступил безрадостный рассвет.

Любаша поднялась, оделась. Собрала Ванины вещи и отправилась домой.

Жила она вдвоём с бабушкой на самом краю деревни. Сама она сирота, и дом на отшибе, судьба такой девушки ясна любому. Бабушка надолго не убережёт. Померещилось счастье с Ваней-пастухом, таким же одиночкой, как и сама Люба, поманило да и обмануло. Попал Ваня в рабство в орду — где его теперь искать?

Бабушка ни о чём не расспрашивала. Они, настоящие бабушки, всё знают без расспросов и умеют помогать правильно.

— Ваню надо выручать, — твердила Люба. — Ванюшку…

— Тише ты, дурёха. Ваня сейчас дело десятое, ничего с парнем не сделается. На сегодня важнейшее дело Ванино живое наследство сберечь, которое ты в животе принесла. Родишь дитя, да выкормишь, а там и езжай за своим Ваней.

Коней ордынцы свели, землю пахать стало не на чем, коров угнали, молочка не подоить. Один старый баран в кустах схоронился и увёл с собой пяток ярок. Этим хозяйством и живи. Да ещё огород — вечная женская тягота.

Люба не сдавалась, успевала везде, хотя тяжесть в животе тянула отдохнуть. А бабушка старела, дряхлела, всё чаще ей немоглось, и только ожидание правнучатой поры позволяло жить.

Дождалась девка срока. Легла в бане на полок, застеленный чистой соломой, и натужно застонала. Бабушка по такому случаю помирать раздумала. Возилась округ роженицы, бормотала заговоры, спрыскивала лоб отваром мяуна.

— Ой, лишенько!

— Ничего, ты тужься, тужься!.. Дитё будет!

Подхватила младенца, стригальными ножницами отчекрыжила пуповину, завернула новорожденного мальчугана в рединку, поднесла к правой груди, чтобы правильным сын рос.

— Дивись, парень какой дробненький, всем парням парень.

— Ох, лишенько!

— Ничего, это послед отходит.

— Какой послед?.. В глазах черно, света не вижу.

— Да никак у тебя, милая, двойня? Второе дитя лезет. Давай, тужься, тужься…

— Ох!

— Да ты смотри, какой парнишечка, ещё краше первого. Клади его ко второй груди. Левшой будет. Беды в том нету, кому что на роду написано.

— Бабушка, тяжко как! Смертынька пришла!

— Да что ж у тебя — тройня? И тоже мальчик. Третьего-то мы куда пристроим? Ишь, сколько богатства привалило! Разом трое правнуков народилось, не было ни гроша, да вдруг алтын! Держи всех троих, а я мигом, живой ногой.

— Бабушка, он ведь тоже кушать хочет, а эти двое титьки не отдадут, во как присосавши.

— Не горюй, сейчас всех обустроим.

Бабушка бодрым топотком выбежала из бани и вскоре вернулась, ведя за ухо молоденькую только что объягнившуюся ярку.

— Копытами не топочи, давай, вались на бок, я тебя попридержу. Здеся не ягнёнок, стоя не покормишь. Вот и он присосался, а тут ещё для троих место сыщется…

Ещё троих не оказалось… Люба, разродившись тройней, лежала ни жива, ни мертва. Ярка, поняв, что от неё требуется, тоже лежала смирно, не пытаясь рыпаться и встать на ноги. Бабушка возилась, приборматывая своё, старушечье:

— Двое двойней, трое тройней, да семь по одной, вот и будет семья, не хуже, чем у добрых людей. Дай-ка, Любушка, я тебя подмою, пока вода в котле не остыла. Ещё пелёнок надо надрать на всех троих. Знала ведь, что запас карман не тянет, да поленилась заранее озаботиться. Вертись теперь, дурында старая. Ты как детей назвать хочешь? Крестить их негде, разве что вокруг ракитового куста обнести, но имя каждому должно дать, чать не поросята, людское семя.

— Право, не знаю, — выдохнула Люба. — Я думала — один сынок будет, вот и гадала: то ли Илюшей назвать, то ли Добрынюшкой.

— Тут и гадать нечего. Старший будет Ильёй, второй — Добрыней. А меньшенькому сама судьба велит быть Яриком.

— Ярик — это как?

— А как сам похочет. Можно назвать в честь стародавнего бога Ярилою. Места тут евонные, так и имя будет подходяче. А может княжеским прозвищем назвать — Ярославом. Имя знатное, у всех на слуху. Но всего верней — в честь кормилицы — ярочки-бараночки. Как ни поверни — ладно будет.

Так и получилось, что ранним весенним утром из старой баньки вышла новая семья, в которой мужиков было больше, чем женщин. Бабушка Василиса, внучка Любушка и трое правнуков: Илья, Добрыня и Ярик.

Казалось бы, время идёт, а дело не двигается. Иван томится в неведомом плену, бабушка дряхлеет с каждым днём, и только дети подрастают дружной стайкой. Народ, что остался в деревне, живёт опасно, готовый ежеминутно бежать в лес. А куда ещё? На Русь шатнуться, так там княжья рука потяжелей ордынской будет. А для Любы отсюда к Ване ближе. Подрастут дети, пойдём на выручку.

Первыми набежали ордынцы, их заметили, когда конная лава только собиралась пересекать пограничную речку. С деревенской вышки ударили в набат, колокол на вышке — единственное, что осталось от сгоревшей некогда часовни. Звонаря набежники не трогали, он своему богу служит, а с богами поганые не воюют, им людишек довольно.

Конница на рысях перешла речку, готовясь рассыпаться, окружая деревню, перехватывая у леса спешащие стада и бегущих людей. Но тут на самом почти бережку нашла на вражью силу сила свойская.

Простоволосая всадница с двумя по-женски заплетёнными косами, верхом на старом баране тряской рысцой спешила навстречу врагу. В руках защитница сжимала занозистую сосновую горбылину, какую на деревне называют треской. Треска не годится ни в какое дело, разве что на дрова или осек поправить, но тут она сгодилась заместо копья.

Баран орал, мелко перебирая ногами, всадница сохраняла суровый вид и метила небывалым копьём во всю орду разом. А за спиной рыцарки выстроилось несметное войско — трое четырёхлетних богатырей: Илья в отцовской железной шапке, Добрыня с ножищем в левой руке и Яр, которому никакого оружия не досталось, так он ухватил предлинную хворостину, какой гусей гонять и овечек поторапливать способно.

Этот полк загородил дорогу орде, и орда встала.

Те кочевники, что поумнее, понимали, что так просто шутовское войско в поле не выходит. А дурные набежники, которым лишь бы хи-хи да ха-хи, восприняли происходящее, как ярмарочный балаган. Один из весельчаков тут же поплатился за свою дурь. Он выехал вперёд, кинул саблю в ножны — немочно боевой саблей против доски ратиться — снял с пояса камчу, гнать безумную бабу и её барана, откуда пришли. В левой руке бойца — шелепуга, отбить горбылину, чтобы не мешалась, где не надо.

Всё бы хорошо, да промахнулся знатный воин. От удара кистеня треска проявила свою суть, треснувши вдоль, на несколько длинных полос, и одна из них нашла ход в кожаном доспехе, просадив тело бойца и выйдя со спины.

Ордынцы разом охнули при виде того, как быстро и беспощадно закончилась схватка поединщиков.

Любаша привстала и вырвала треску из поверженного врага. Баран невысок стремян ему не нужно, довольно родной земли. Окровавленное остриё Любаша нацелила на врага. Трое дружинников шагнули вслед за матерью.

Такой войны не бывает, люди так не сражаются, а только дикие лесные боги, схватка с которыми изначально проиграна. Набежники уронили сердце и пошли на отступ.

Сабля убитого досталась Илье, шелепуга с пятью стальными шариками, венчающими ременные хлысты, отошла Добрыне, а Яр сменил свой прутик на камчу. Теперь войско было не только непобедимым, но и хорошо вооруженным. Рыжего коня хромоногая бабушка лихо захомутала и поставила на конюшню. Хозяйство ухичено, можно отправляться в ордынские земли, искать отца и мужа.

Легко сказать — земли ордынские, а где те земли раскинулись? Столица ордынского царства скрыта в неведомом краю, крепостей в степи не воздвигнуто, посадов не выстроено. Ищи, куда Ваню запрятали.

Дорог в степи нет. Куда ни свернёшь, всюду выгоревшая на солнце трава, и ни куста, ни деревца. Ветер вздымает клубы пыли, полагая начало суховеям.

Вода во флягах потихоньку кончается, и сухим лепёшкам, которые можно в тюрю размачивать, тоже конец виден. Местная водица, что в яминах встречается, солона и нечиста, пить её нельзя. Вечерами Люба доит ярок, что увязались за бараном. Дома овечье молоко только на сыр идёт, а тут, когда скиснет, можно разбавить местной грязной водой, всё нечистое в творог осядет, а сыворотку пить можно и с лепёшками есть. Бабушка Василиса научила, а откуда сама выучилась — знает, да не говорит. А без этой науки в степь соваться нечего.

Любино войско двигалось пешком, барану был дан отдых, он отъелся на засохшей траве, налил бока солёной водой, и порой оглядывал зорким взглядом окрестности. Он и объявил тревогу взмекнув во всё баранье горло.

Там, где только что ничего не было, запылила степь и двинулась навстречу Любиному воинству.

Шедшая пешком Люба не успела оседлать барана, который взмемекнул и тряским галопом помчал в сторону пылевого облака. Только теперь Люба разобрала боевой клич, с которым двигалось пыльное облако. Дружное меканье неслось оттуда. Не было там ни знамён, ни пышных бунчуков. Не вздымались пики, не доносился молодецкий свист. Короче, не было там армии, а было стадо или, как говорят на востоке, отара. Только бывает ли такое огромное стадо? Это ж сколько деревень и посадов должна ограбить орда, чтобы такое стадо скопить? Что это могут быть свои, ордынские овцы, Любе в голову не пришло. Если у самих такие стада есть, зачем в набег идти?

А Бяшке эта встреча в радость: знакомых увидел. Баран заорал дребезжащим воплем и ещё быстрей поскакал вперёд. Конечно, в отаре были собственные вожаки, но ни один из них не мог сравниться с Любиным аргамаком.

Овцы, привыкшие следовать за вожаком, не рассуждая, завернули вправо и пристроились вслед отряду, который продолжал идти незнамо куда в неизведанную даль.

— Домой вернёмся, раздам овечек ограбленным, — произнесла Люба.

— А ежели волки? — спросил Добрыня.

— На волка у тебя шелепуга есть.

Если раньше Любашин отряд двигался молчком и ногами не пылил, то теперь овцы подняли ужасный шум, а пыли вздымали больше, чем можно представить. Разумеется, путешественники были вскоре замечены.

Всадник на рыжей лошади появился словно из ниоткуда и принялся было заворачивать отару, и лишь потом обратил внимание на идущих пешком низкорослых воинов. Не годится так-то степь ногами мерить. Ноги коротки, а степи края не видать.

— Эй-эй! — закричал всадник. — Кто велел чужих овец отгонять?

— Ишь-ты, шустрый какой, — пробормотала Любаша, — наложил лапу на наших овечек и сходу их своими назвал.

Всадник явно не был воином. Будь иначе, не кинулся бы он, очертя голову, один разом на четверых. Мало ли что это женщина и трое детишек, которых к колесу приставлять не надо, но раз они дошли в эти места, значит, есть за ними сила, которая ведёт их.

Степняк без сабли в седло не садится, но на этот раз сабля осталась в ножнах, и это спасло нападавшего. Зато камчу он лихо закрутил, намереваясь задать похитителям порку. Первым должен был пострадать верховой баран, ведь именно он увёл отару с привычного пути. Переоравши прошлых вожаков, пришлый вожак занял их место. Вернуть власть над отарой можно лишь избив узурпатора так, чтобы шкура летела клочьями, а потом, когда авторитет пришельца сгинет, пустить самозванца на бешбармак.

Только не таков оказался боевой баран. Давно прошло то время, когда он скрывался от набежников в колючем терновнике. Теперь баран кому угодно мог задать жару. Дико взмекнув он поддел крутыми рогами под брюхо коня. После такой встречи пришла пора ржать жеребцу. Конь свалился, взбрыкнув всеми четырьмя ногами.

Люба строго следила, чтобы сабля не появилась на свет, ни своя, ни чужинская: схватка должна быть честной. Зато Ярик был волен махать камчой сколько заблагорассудится. Ярик так старался, что уже через пару минут бывший наездник и думать забыл о сопротивлении.

— А теперь, отвечай, — приказала Любаша, — где стоит ваша орда? Должен же у вас быть стольный город, а также посады и крепости. Мы уже всю степь ногами перемерили, но ничего не нашли.

— И не найдёте, — поперечил пленник. — Туда чужим хода нет.

— Я не чужая. Ваши ордынцы мужа моего, Ваню, в своё поганое ордынство уволокли. Я за ним иду, а больше мне ничего не надо.

— И давно уволокли?

— Давненько. Лет пять уже. Раньше пойти не могла, дети были малые, оставить их не на кого.

— Ха! — воскликнул степняк так весело, словно не били его только что. — Не найдёшь своего суженого через пять-то лет. За этот срок он в раба обратится. Разучится голову высоко держать. Сколько ни работай, а плечи останутся сутулыми. Широкие плечи только у свободного человека бывают, а его рабство согнёт.

— Это Ваню-то? Он молодец, ты таких и не видал.

— За пять лет ослабнет. Но не это главное. Сама посуди, его же в рабство обратили. За такой срок он тебя забудет, семью забудет, народ, веру. В его душе одно желание останется — услужить господину, исполнить его волю. Так что зря ты идёшь, никому ты там не нужна.

— Врёшь, собака! Ваня меня ни в жизнь не забудет и рабом не станет никогда!

— Бывают и такие, — согласился пленник, — но они долго не живут. Сама подумай, непокорный пленник непременно старается сбежать. А бежать от нас невозможно. Бунтовщика ловят и больно наказывают. Твой малец в сотую долю так бить не умеет. Мало кто может дважды выдержать показательную порку. Он либо смирится, либо помрёт.

— Хватит болтать! — Люба забрала у сына камчу. И сейчас ты у меня либо смиришься, либо помрёшь. Показывай дорогу в орду!

— Ну, смотри, только потом не жалуйся. Туда, может быть, и попадёшь, а обратно никто тебя не выведет.

Покряхтывая от боли в иссечённой спине, страдалец подошёл к ожидающей лошади и вдруг молодецки вспрыгнул в седло и мгновенно взял в галоп.

— Стой! — крикнула Люба, но наездник уже исчез.

Любаша потёрла лоб, соображая. Как ни будь быстр конь, он не смог бы за единый миг умчать за горизонт. Значит, совсем близко есть ход, откуда пришла отара, и куда скрылся её хозяин.

Его и надо искать.

Треска очень кстати треснула вдоль на несколько тонких полос. Одну из них Люба вбила в сухую землю и навязала сверху бунчук, отобранный у всадника. Теперь можно легко вернуться в исходную точку поисков.

Сделали три или четыре круга и вышли на особое место, какое со стороны не углядишь и никак не заподозришь, что там скрыто нечто необычное. Каменная поганская баба с плоским невыразительным лицом, такие уже встречались Любиному отряду, но прежде они венчали большие и малые курганы, а эта пряталась в низинке, а рядом неустанно крутился смерчик, каких немало бродит по степи. Только этот никуда не бежал, стоял себе на месте, прикрывая бабу, делая её невидимой, пока вплотную не наедешь, то и не заметишь ничего. А кто вплотную на смерч наезжать станет?

Но когда ищешь неведомое, что скрывает орду, то и в смерч заглянешь и ещё куда, в самое неназванное место.

Люба свернула в середину пыльного вихря, и степь раскрылась перед ней неведомым простором. Южное солнце палило, но не могло выжечь свежее разнотравье. Полноводная река рассекала равнину, и на её берегах вольно раскинулись златоверхие строения: дворцы, храмы или просто дома, исполненные награбленным богачеством.

Города не было, зачем башни, стены и частоколы там, куда не проникнет ни единый враг.

Туда и направила Люба своё разношерстное войско.

Неведомо как, но ордынцы в ту же секунду узнали о нападении. Навстречу воинственной отаре вышло войско стократ большее. Не было в нём ни овец, ни детей, да и женщин не было, а сплошь скуластые батыры, привыкшие бить и убивать.

Вот где было бы не стыдно испугаться и поворотить к дому, ища спасения в бегстве. Но малые дети, стоящие за спиной, бояться не научились, а верный баран и подавно не умел. Но главное, были мысли об Иване, скованном ордынскими цепями. Освободить Ваню, а там можно и бежать, трясясь, как бараний хвост.

Но и в самом поспешном бегстве, трясись — не трясись, а помни про Илью, Добрыню и Ярослава, которые за материной спиной должны быть в полной безопасности.

Люба одним движением взметнулась на спину барана, послала его навстречу противникам. Те молча ожидали, ни проявляя желания ни бежать, ни нападать. Поединщик из их рядов не выехал, видать, знали недруги, каково сходиться в схватке с занозистой треской.

— Кто тут у вас главный ордынец? — крикнула Люба.

— Женщина!.. — отозвался из первого ряда какой-то батыр, — как ты смеешь своим липким языком называть солнцеликого владыку?

— Мне нет дела до ваших владык. Я пришла за своим мужем Иваном, которого вы украли пять лет назад. Верните его, и я уйду, никого из вас не тронув.

Ответом был громкий хохот. Ордынское войско оставалось безмолвным, смеялся лишь хан. Ряды нукеров, как по команде, раздвинулись, повелитель выехал вперёд. Хан был молод или, по меньшей мере, казался молодым. Стройную фигуру облекали чеканные золотые доспехи. Шапка с ветвистыми оленьими рогами тоже сияла золотом. Породистый сакский конь редчайшей золотистой масти гордо шёл под всадником.

Красиво было до изумления, а против этой красоты выступал лохматый, невычесанный баран, женщина с расщеплённой горбылиной в руках и трое четырёхлетних богатырей: Илья, Добрыня и Ярослав.

— Женщина, опомнись! — произнёс хан. — Неужели ты думаешь, будто твоя дощечка сможет защитить тебя от наших стрел?

— Зачем мне ваши стрелы? Верните мне мужа, детям отца, а стрелы можете оставить себе.

— Думается, твой муж и отец бесследно сгинул за пять лет.

— Он жив. Если бы он умер, я бы это знала.

Хан задумался на долгие мгновения.

— Ты говоришь, как говорят пророки. Великая глупость может случайно совпасть с великой мудростью. Дайте ей её мужчину, если, конечно, он жив, и посмотрим, куда и как она его потащит.

Пешие нукеры, разделившись на несколько групп, помчались выполнять повеление. Они бежали огромными, замедленными скачками, так что получался не бег, а что-то вроде прыжков.

Люба молча ждала. Молча ждали за её спиной трое сыновей, и даже баран не перебирал ногами, а молча ждал.

Долго ничего не происходило, словно нукеры, скрывшись из глаз, прекратили свой ползучий бег и никого не торопились приводить. А потом, как-то вдруг, появилась одна из посланных четвёрок. Двое тащили под мышки человека, его ноги безвольно волочились по земле. Ещё двое с отсутствующим видом шагали по сторонам.

— Ваня! — выдохнула Любаша. — Да что они с тобой сделали?

Спина Ивана представляла одну сплошную рану. Мухи чёрной тучей вились над ней.

— Ванечка!

Иван приподнял голову и тут же мёртво уронил её на грудь.

— Это редкостный пленник, — раздумчиво произнёс хан скорее самому себе, чем для чужих ушей. — Такой впервые попадает в наши руки. За пять лет надсмотрщикам не удалось заставить его работать. Можно было бы забить его до смерти или уморить голодом, но работы при этом не получится всё равно. За пять лет он шесть раз пытался убегать. Бежать от нас невозможно, здесь нет дороги в чужие края кроме той, по которой ходит наше войско. Разумеется, беглеца ловили и больно наказывали. Ты сама видишь результаты порки. Любой батыр должен скончаться, дважды встретившись с нашими палачами. А этот жив до сих пор. Жаль его отпускать, хотелось бы посмотреть, сколько он ещё протянет. Но слово наше подобно адаманту. Ты пришла сюда, и тебе было обещано, что ты получишь своего мужа. Забирай его, он твой.

Люба приняла на руки безвольное Ванино тело и, не зная, куда его пристроить, уложила животом на тёплую баранью спину.

Позолоченный хан молча следил за происходящим. Войско его вряд ли понимало, что происходит, но раз повелитель молчит и ждёт, то и они молча ждали.

— Ты не простая женщина, — тихо произнёс Хан, — и твой мужчина достоин тебя. Я прикажу следить за тобой. Мне интересно, что ты станешь делать, когда поймёшь, что бежать отсюда невозможно. Постарайся понять это побыстрее; я не люблю долго ждать.

Хан развернул коня, и следом исчезло его войско.

Первым делом Люба направилась к воде. Ордынский посад раскинулся на берегу широкой реки. Там Люба обнаружила маленькую родниковую речку, впадающую в главный поток. Даже из неё Люба пить не рискнула, хотя, судя по следам, именно сюда ордынские хозяйки ходили по воду. Впрочем, найдя кипень, Люба напилась сама и сыновей напоила. В кипени никакого дурна не бывает. А овцы напились ещё раньше из большой реки.

Холодной водой Люба омыла Ивану иссечённую спину и ноги. Сполоснула голову и запёкшееся лицо. Иван открывал глаза, бормотал: «Любонька!» — и тут же мёртво ронял голову.

Солнце тем временем поднималось всё выше и припекало уже не по-утреннему. Это в наших краях солнышко ласковое, любую рану лечит. Солнце ордынское огнём палит, раны запекаются и болят пуще прежнего.

Чем забинтовать раны, закрыв от солнца? Люба оглянулась. Позадь стояли трое сыновей и каждый на вытянутых руках держал белую полотняную накидку, какую бабушка дала с собой в дорогу, прикрывать голову, чтобы не напекло солнце.

Люба споро намочила белое полотно, укутала одной накидкой иссеченную спину, второй завернула ноги, третьей укрыла горячую голову. Ещё раз обильно смочила холодной водой все три накидки. Наполнила свою флягу и фляжечки сыновей.

Больше собирать нечего, можно, как усмехался светозарный хан, искать неведомую дорогу в родные края.

Любаша наклонилась к лохматой бараньей голове и тихонько попросила:

— Бяшенька, нам домой пора, а я дороги не знаю. Помоги.

Баран, смирно стоявший, пока Люба обихаживала беспамятного Ивана, встряхнулся и призывно мекнул, поднимая в поход своё стадо. Люба взвалила на плечо заслуженную треску, кивнула сыновьям. Те сразу перешли на походный шаг, каким владеют далеко не все пехотинцы. Пластуны, отряженные ханом, следили за отрядом издали, учились и уважительно цокали языками.

Кончились изумрудные разливы свежей травы, впереди запылила выжженная степь, по которой можно бесконечно ходить кругами и никуда не прийти. Вот и каменная баба со стёртым лицом. Дальше пути нет, куда ни свернёшь, придёшь назад, откуда вышел.

Баран закричал громко и требовательно. Следом разноголосо задребезжала вся отара, и словно в ответ, проснулся ветер. Пыльная змейка, свивалась, поднимаясь в высоту, завивалась косами, темнела, и вскоре чёрный смерч встал перед путешественниками. Встретить такое — верная смерть, если, конечно, не стоит на страже каменная баба, которая может спасти тебя, а может и не заметить.

Овцы шарахнулись было в сторону, но вожак со своей ношей бестрепетно шагнул в самый ад, и овцы покорно посыпались следом. Туда же шагнула и Люба с сыновьями.

Шквал ударил, оторвав ноги от земли, закрутил, швырнул куда-то и неожиданно мягко отпустил, не убив ни овец, ни детей, ни даже Ивана, который так и не пришёл в чувство.

Нельзя сказать, что места были совсем знакомы, но безграничная степь встретила тут своё окончание. По балкам росли кусты и купы деревьев, на горизонте темнел надвигающийся лес, а это значит, где-то поблизости прижимаются к земле беззащитные деревеньки.

К дому Люба добралась к утру. Шла весь вечер и всю ночь, лишь брала по очереди на руки, то одного своего воина, то другого.

Вот и дом, и бабушка хромает навстречу, упираясь клюкой.

— Батюшки-светы, да что же это с вами?

— Умучили Ваню поганые. Ну да это не беда, главное, дело управили.

— Мальчишки, живо за стол. У меня там полная миска овсяного киселя. Жаль молочка нет.

— Молока у меня целое стадо. Погодь, надою, сколько тебе нужно.

— Потом. Пока поешьте постненького и пойдём Ваню на ноги ставить.

Накидки, некогда белые, успели прикипеть к ранам, но Василиса живой рукой отмочила их и тихо охнула:

— Да что ж они натворили, дурни стоеросовые? Помереть старухе толком не дадут. Тебе, Любка, сегодня голодной сидеть, киселём будем Ване спину мазать. А потом в рощу пойдём, нащиплем сорочьего щавеля. Отпоим и на больное место наложим. С таким лечением Ваня быстро на ноги встанет.

Строго оглядела сгрудившихся правнуков.

— А вы куда собрались? Живо спати на полати! Небось, в степи выспаться не удалось.

— Мы в рощу за щавелем, — хором ответили мальчишки.

— Ох, семя бестолковое! Да вы конский щавель от сорочьего не отличите. А то и вовсе кислики нахватаете.

— Ничего, ты нам покажешь. А кислику отдельно брать будем, на щи.

— Вот так, всюду бабушка. Я в могилу собралась, смертное из сундука достала. А вместо могилы — в рощу за щавелем.

Через день Иван, которому ордынские лекари обещали скорую смерть, уже ковылял по избе. А потом уселся на рыжего коня и отправился на ярмарку, в Россию, как говорили в приграничных деревнях. Дорогущего скакового жеребца продал и купил Буланку, конягу смирного, зато приученного ко всякой сельской работе. Ещё и телегу прикупил, благо что денег хватило. Возвращался радостный, а дома тем временем вспомнили о войне.

Вновь тревогу поднял старый баран. Чем-то он напоминал прабабушку Василису, лежал себе в загончике, жевал травку, которую рвали для него близнецы, и разве что смертное не готовил, но тут вскочил, как ошпаренный, протрубил по-своему, по бараньи, тревогу и помчал в поле.

Люба сходу поняла, в чём дело, кинулась следом. В проулке у стены сложен был горбыль, осеки править. Там Люба ухватила здоровенную треску и в самую пору успела догнать барана, вскочить на него и направиться на врага.

Конечно, то была не вся орда, а небольшой отряд, отправленный на разведку. И они были готовы к встрече с безумной всадницей.

— Ступайте назад! — крикнула Люба. — Здесь вам больше пути нет!

Всадники вскинули луки. Они не собирались идти на верную смерть против страшной трески, о которой все они были наслышаны. Куда проще расстрелять противницу издали. Тучи стрел пронзили воздух, но Люба успела метнуться под защиту каменной бабы, и ураганный порыв ветра расшвырял залп по сторонам. Чёрный столб поднялся в небо. Люба гикнула и ворвалась в клубящуюся тьму, нацелив острый конец горбылины в самый глаз урагана. Конная лава последовала за ней.

Вот уж чем нельзя было напугать всадников, так это видом смерча. Не сосчитать, сколько раз они проходили этим путём, отправляясь в набег или возвращаясь с добычей. Но на этот раз всё получилось не так. Плоская харя каменный бабы исказилась, словно ей попала в глаз длинная сосновая заноза.

Люба вывалилась из клубящейся тьмы. Треска оказалась мелко расщеплена и пылала смоляным факелом. Баран кричал, как плачут дети, и упал, не удержавшись на ногах. А вот всадников, что напали на неё, нигде не было видно. Если бы Люба могла смотреть сквозь непроницаемый мрак, она бы увидела, что с ордынской стороны вываливаются избитые и изломанные кони и люди. Кое-кто был жив, но таких было немного. Краткий путь из Орды на Русь закрылся.

Люба отбросила в сторону изломанную треску, с трудом подняла на руки барана.

— Пошли, родименький, домой. Прогнали супостатов.

Неясная тень качнулась вдалеке. Люба всмотрелась и без сил опустилась на землю. Ваня едет, торопится на помощь, нахлёстывает буланую лошадку.

Куда торопиться? Мы с Бяшей уже всё уладили.

Бяшу уложили на телегу и тихонько двинулись к дому. Страшный вихрь опал, от ордынской громады не осталось ни малейшего следа.

Августовские ночи темны, а звёзды огромны, каждая с кулак величиной. Дом, стоящий на отшибе у деревни, тонет в темноте, лишь лампадка чуть брезжит в красном углу. Трое богатырей, сбившись в кучу, спят на полатях. Бабушка забралась на печку, греет старые кости.

Широкая семейная лавка — пуста. Август месяц на дворе, какой смысл в избе ночевать? А что заморозки в августе случаются, то тем, кто, обнявшись лежит, холодно не бывает.

— Люба, моя, Любушка…

— Ванюша, милый, ну что ты такой ненасытный.

— Дочку ты мне обещала, красавицу, чтобы конопушки от уха до уха.

— Будет тебе дочка, Дашенька или Анюта… — Люба потаённо засмеялась и тихо сказала: — А вдруг опять тройня будет? Разом три девчонки…

— Ну и пусть, — согласился Иван. — Вот и ладно. Девочки родятся к миру.