В лето 1470-е от Рождества Христова случилась в Великом Новгороде странность. Среди ясного сентябрьского полдня вдруг проливным дождем закапала вода с молодых тополей на Федоровой улице и к вечеру так же внезапно прекратилась. Казалось бы, ну и что тут диковинного, тополя на то и посажены, чтобы осушать влажную новгородскую почву. Ан нет, тотчас поползли по городу опасливые разговоры: ох, не к добру деревья плачут! Старики, сидевшие с удочками на городском мосту, принялись вспоминать все худое последних лет: пожары, слизнувшие целые улицы, сами собой зазвонившие колокола в Хутыни, сломанный внезапной бурей крест Святой Софии. Видать, прогневался Господь по грехам нашим!

Дурные вести не сидят на насесте. Не успели утихнуть эти разговоры, как пополз новый слушок. Будто бы вдрызг, до драки перелаялись меж собой новгородские власти, а про что спорили и до чего договорились, доподлинно неизвестно. И от этих слухов шире поползла по городу зловещая трещина раздора.

На самом деле случилось вот что.

Три дня назад владычные бирючи скликнули именитых граждан на заседание городского правительства, именуемого советом господ, или просто господой. В означенный час к воротам Детинца стали прибывать старые и новые посадники, тысяцкие, старосты и сотские, всего до полусотни новгородских граждан разных званий и состояний. Спешившись и оставив коней отрокам, народные избранники важно шествовали к владычному двору. Высоких гостей поклонами встречал хитроглазый монах в шелковой рясе. То был ключник Пимен, правая рука и доверенное лицо архиепископа Ионы.

По давней традиции Пимен предложил именитым гражданам до начала заседания осмотреть владычный двор, построенный предшественником Ионы — архиепископом Евфимием. Двор занимал северо-западный угол Детинца и являл собой целый город в городе. Со сдержанной гордостью рачительного хозяина Пимен показывал гостям службы и рукодельни: златошвейные, ювелирные, ткацкие, иконописные мастерские, сушила, поварни, кузни, квасные, скотный и конюшенный дворы, бани, колодцы, склады и погреба. В подробностях описывал последние новины: водопровод и канализацию. Вот, изволите видеть: по этим трубам поступает чистая вода, по этим помои и нечистоты стекают в крепостной ров, а оттуда в Волхов. Самым любопытным разрешил осмотреть отхожие места, именуемые на иностранный манер «гардеробами», оборудованные удобными стульчаками, вентиляционными люками и водосливами. Дивились «гардеробам» даже самые избалованные бытовой роскошью бояре, привыкшие у себя в теремах по-дедовски сидеть орлом.

Затем процессия потянулась к Софийскому собору. В белоснежном, увенчанном золотым куполом храме обитали душа и сердце Господина Великого Новгорода. Толстые стены храма хранили много такого, о чем было ведомо только избранным, в потайных нишах сберегалась казна республики.

По полутемной круговой лестнице народные избранники гуськом поднялись на хоры. Пимен тремя ключами отпер тяжелую кованую дверь ризницы, и взорам гостей предстали копившиеся веками несметные богатства дома Святой Софии. В слабом свете, пробивавшемся сквозь узкие окна, мягко сияла драгоценная утварь: дарохранительницы, ковши, водосвятные чаши, потиры, сионы, кратиры, рипиды, дикирии и трикирии, дискосы, кадила, лампады, тарели и панагиары, наперсные и напрестольные кресты. По стенам висели образа в златокованых окладах, в углах прислонились владычные посохи изумительной византийской работы. В лубяных коробах сберегались парадные облачения владык: мантии и фелони, омофоры и саккосы, митры и клобуки.

Из ризницы перешли в библиотеку, где помещалось самое богатое книгохранилище на Руси. На дубовых полках тесными рядами стояли манускрипты в кожаных переплетах и дорогих окладах. Были тут творения святых отцов и древних философов, жития святых и «хождения» путешественников, ученые трактаты и травники. По пути заглянули в книгописную мастерскую, где трудились согбенные писцы. Храмов на Новгородской земле много, богослужебных книг не хватает, посему работают писцы не только денно, но и нощно. Тут же корпел над пергаментным свитком старенький софийский летописец, краткими словесами запечатлевая главные события новгородской и русской жизни.

Когда часы на высокой сторожне Детинца пробили дважды, именитые горожане перешли во владычную палату — выстроенное в готическом стиле трехъярусное каменное здание. Здесь, в парадном зале под гранеными сводами, опиравшимися на мощный столп, новгородские власти принимали послов, заключали договоры, обсуждали самые важные дела, прежде чем вынести их на суд городского веча.

Оживленно переговариваясь, народные избранники расселись на широких лавках, расставленных вдоль стен. И по тому, как они разместились, сразу обозначилось внутреннее устройство Господина Великого Новгорода. В городе пять самоуправляющихся общин, именуемых концами — Неревский, Людин и Загородский на Софийской стороне, Славенский и Плотницкий на Торговой. К концам тяготеют свои обширные колонии, именуемые пятинами. В каждом конце есть свои могучие боярские кланы, которые яростно борются за власть в городе. С недавних пор посадников и тысяцких стали выбирать каждый год, а то и чаще, чтобы каждый клан мог выдвинуть своих представителей. Свар между боярами и впрямь стало меньше, зато взволновалась простая чадь: сильненькие меж собой теперь договорятся, а нас кто защитит?

Коротая время в ожидании владыки, именитые граждане разглядывали росписи владычной палаты. С восточной стены на них взирал Спаситель с раскрытой книгой, где читались слова: «Не на лице зряще судите, сынове человечестии, но праведен суд, имже бо судом судите, судится и вам». Лик у Спасителя строгий, взор осуждающий. И то сказать, мало правды стало в Великом Новгороде, развелось множество наемных клеветников и ябедников, чуть что, затаскают по судам, сам рад не будешь, что связался.

На северной стене изображен старец, летящий по небу на черном коне. Заметив любопытствующие взоры, Пимен поведал гостям старинное предание:

— Было то в стародавние времена. Умываясь однажды поутру, услышал владыка Иона странные звуки из рукомойника. Понял владыка, что без нечистого тут не обошлось, и осенил рукомойник крестным знамением. И возопил жалобно запертый бес, пообещав исполнить любое желание владыки. И сказал Иона: «За дерзость твою повелеваю тебе нынешней же ночью донести меня из Новгорода в Иерусалим-град ко Гробу Господню». Повиновался нечистый святому отцу, но с условием, что никто не узнает о его позоре. На том и порешили. Обернулся бес черным жеребцом и вмиг доставил Иону ко Гробу Господню и в ту же ночь воротил обратно. Долго хранил владыка тайну, но потом не выдержал и рассказал о своем приключении одному своему приближенному. И вознегодовал бес и решил отомстить. Стали новгородцы примечать неладное: то юную отроковицу, выходившую из кельи архиепископа, то женскую обувь на пороге, то монисто на ложе. И порешили новгородцы изгнать из города грешного святителя. Посадили его на плот да и оттолкнули от берега Волхова. Но случилось тут диво дивное! Поплыл плот не вниз, а вверх по течению. И поняли новгородцы, что напраслину возвели на своего владыку, и просили у него прощение, и он им его даровал. А в селе Юрьеве, где пристал тот плот, стоит теперь честной крест в память о свершенном чуде.

Рассказ ключника вызвал оживленные споры. Большинство посчитали, что владыка был не прав. Раз уж ты дал слово, да хотя бы и черту, надобно его держать! В Новгороде исстари так заведено: спор спором, а уговор уговором.

За дверьми зазвонили серебряные колокольцы, возвещая выход архиепископа Ионы. Смешки и разговоры тотчас стихли, все поднялись, и в палату, бережно поддерживаемый под локотки двумя послушниками, вступил седенький старичок в простой черной рясе. Только белый клобук и жезл из слоновой кости, украшенный хрустальными яблоками, напоминали о высоком святительском сане.

Двенадцать лет минуло с тех пор, как жребий, вынутый слепцом, возвел на Новгородскую кафедру игумена Отенского монастыря Иону. И был в том жребии воистину Промысел Божий. Как раз такой владыка нужен был в те поры, чтобы лавировать между наливающейся тяжелой силой Москвой и вольным Новгородом с его своенравной паствой. И митрополита нынче два на Руси, один сидит в Москве, другой в Киеве, и оба тянут к себе богатейшую Новгородскую епархию. А тут еще псковичи норовят отложиться, просят у Москвы своего епископа. Сколь надо сил, терпения, изворотливости, чтобы остудить горячие головы, урезонить кичливых, не довести до войны!

В последнее время владыка все чаще задумывался о преемнике. Пимен умен, оборотист, душой предан Новгороду, но тщеславен и все норовит прислониться к сильным да богатым. А ведь еще преподобный Антоний Римлянин предостерегал церковь против угодничества властям предержащим. Да только власть — она как костер. Далеко сядешь — замерзнешь, близко — обожжешься. Станешь хорош богатым да знатным, потеряешь доверие простой чади.

А силы уже на исходе. Нынче вот едва поднялся с постели, с трудом повесил на шею железные вериги, которые стал носить еще в бытность игуменом, только теперь они ох как потяжелели, будто в землю тянут. Отпроситься бы за немочью, воротиться в родной Отенский монастырь, прожить остаток дней в тишине и покое. Но как уйдешь, когда надвигается на Новгород такая гроза…

Прочитав краткую молитву и благословив совет господ, владыка Иона устало опустился к кресло, предоставив слово степенному посаднику Дмитрию Борецкому[1]. Встал боярин лет двадцати пяти, красивый зрелой мужской красой. Светло-русая борода по-новгородски заплетена в косичку. В левом ухе серьга с капелькой рубина. На широких плечах темно-вишневый опашень рытого бархата, талия перехвачена златотканым поясом, в распахе шелковой рубашки обнажена загорелая сильная шея.

Степенным посадником Борецкого избрали всего полгода назад. Он был старшим сыном богатой и знаменитой Марфы-посадницы и стал самым молодым новгородцем, удостоившимся столь высокой чести. Даже старики уважали Дмитрия за ранний ум, образованность и отвагу, за гордость без спеси. Для золотой новгородской молодежи он был истинным кумиром, а сколь девиц и жен новгородских вздыхали по красавцу-боярину, то и вовсе никому не ведомо.

Выйдя на середину палаты, Дмитрий поклонился сначала владыке, затем всей господе. Пряча волнение, обвел собравшихся испытующим взором, соображая, на кого можно рассчитывать. Лошинский, Офоносов, Есипов, Василий Казимир — эти точно поддержат. Преданно глазел на старшего брата Федор Борецкий, по-уличному Дурень. Увы, природа отдохнула на братце. Сколько билась с ним мать, да только не в коня корм, в одно ухо влетает, в другое вылетает. Со скрипом протолкнули его в уличанские сотские. Должность для знатных Борецких невместная, но мать решила, что ради лишнего голоса в совете господ можно и претерпеть.

Враждебно щурятся явные противники, тяготеющие к Москве. У одних там торговый интерес, другие надеются заслужить милость великого князя Московского, третьи просто боятся войны. Самые горластые в московской партии — вот они: Овинов, Никифоров, Клементев, Туча.

Третьи и самые многочисленные — колеблющиеся. На пиры к Борецким ходят охотно, пьют широким горлом, но, протрезвев, снова начинают сомневаться. Даже вон родной тестюшка Яков Короб и тот затылок чешет, боится с Москвой рассориться.

Вчера на семейном совете мать, боярыня Марфа, заставила Дмитрия вслух повторить свою речь, чтобы не сбиться и не ляпнуть чего не след. Матерью Дмитрий всегда восхищался и до сих пор ее побаивался. Вот и в этот раз Марфа придумала хитроумный план, как склонить совет господ к союзу с Литвой. Сначала Дмитрий должен был поднять больной вопрос о новгородских владениях на Двине, на которые давно покушается Иван III, великий князь московский. Его люди обхаживают двинских бояр, соблазняя всяческими льготами, и, по слухам, уже готовится московское войско для захвата спорных территорий.

Потери Двинских земель не могли допустить даже ярые приверженцы Москвы. Богатое мехом, серебром и воском Подвинье давало добрую треть доходов вечевой республики, да и у многих присутствовавших там имелись свои вотчины. Значит, надо убедить господу спешно послать на Двину войско во главе со служилым князем Василием Гребенкой-Шуйским, дабы приструнить изменников-бояр и дать отпор, буде Москва захочет действовать силой. А поскольку в столь тревожное время город без защиты оставлять никак нельзя, надо слать послов к королю Казимиру договариваться о военном союзе.

Замысел выглядел весьма убедительно, однако что-то подсказывало Дмитрию, что вряд ли все пройдет легко и просто. Всякому ясно, что новгородского союза с Литвой Москва не потерпит, ибо по Яжелбицкому договору Новгород лишался права вести самостоятельные международные переговоры.

С двинским вопросом и впрямь управились на удивление быстро, почти без споров. В помощь князю Гребенке-Шуйскому отрядили новгородского воеводу Василия Никифоровича. Тут же составили разруб, определив количество воинов от каждого конца. Голосовали, как обычно, вставанием. Встали человек сорок, десяток воздержались.

Дмитрий облегченно вздохнул, в очередной раз восхитившись прозорливостью матери. Но теперь предстояло самое трудное. В кратких словах посадник обрисовал нынешнее положение вечевой республики. После двухлетней осады великий князь все ж таки взял Казань, развязав себе руки. Теперь его главная цель — Великий Новгород. На стороне Москвы и другие княжества, а также татарские наемники. Против такой силы Новгороду без сильного союзника не устоять. И такой союзник есть. Это король польский и великий князь литовский Казимир. У него и надо просить князя и войска.

Когда Дмитрий умолк, в палате повисла гнетущая тишина.

Первым подал голос боярин Людина конца Захарий Овин. Спросил вкрадчиво:

— Ты что же, Борецкий, никак войну нам сотворить хочешь? Как прознают на Москве, что мы с Казимиром договариваемся, тотчас пойдут на нас со всей силой. Торговлю по Волге перекроют, голод начнется. И митрополит Московский крик поднимет: с католиками связались, веру православную предали!

Овину зычно возразил славенский посадник Олферий Иванович:

— А ты, Захар, аль того не ведаешь, что Иван Московский на малом не успокоится. Всех под себя подомнет. Всю новгородскую старину порушит, сделает из нас свою вотчину. Вчера ты был сам себе господин, а завтра станешь слуга государев, хочет — казнит, хочет — милует, чихнуть не даст без своего соизволения. А с королем Казимиром можно договориться, чтобы на веру не посягал и наших привилегий не касался.

На этом разумный спор оборвался. Поднялся страшный гвалт. Заголосили, завскакивали, как каменьями швырялись обидными словами. Холуи московские! Подхвостники литовские! Сановитые бояре лаялись, ровно ярыги на торгу. Дмитрий Борецкий, срывая голос, взывал к порядку, но его не слушали. Хватались за грудки, вспоминали старые обиды, дело шло к потасовке, и она не заставила себя ждать. Неревский тысяцкий сцапал за бороду славенского посадника, тот извернулся и с размаху влепил противнику звонкую затрещину.

Разное видали стены владычной палаты, но до такого безобразия еще не доходило. И не миновать бы общей свалки, но тут случилось вовсе невероятное. Словно выброшенный пружиной из своего кресла, владыка Иона подскочил к дерущимся и начал охаживать их своим посохом, приговаривая:

— Вот я вас, греховодники! Аль забыли, где вы есть?!

Вид почтенного старца, побивающего посохом здоровенных мужей, был до того уморительным, что вся господа разразилась могучим хохотом. Громче всех хохотали сами побитые драчуны.

Отдышавшись, владыка долго и укоризненно молчал, потом заговорил, веско роняя слова.

— Дети мои неразумные! Какой пример народу подаете, а ведь сказано в Писании: худые сообщества развращают добрые нравы!

— Как быть, владыка? Дай совет! — послышались голоса.

Иона помолчал раздумчиво, потом сказал:

— Есть в Киеве князь Михайло Олелькович. Он хоть и у короля Казимира в подданстве, но веры православной. Да к тому же приходится двоюродным братом великому князю московскому. Его и зовите!

Господа многозначительно переглянулась. Вот голова! И волки сыты, и овцы целы. Глядишь, и впрямь Михайло с Иваном договорятся по-родственному и до войны дело не дойдет.

Голосовали дружно. Послами в Киев назначили двух именитых горожан: Панфила Селифантова и Кирилла Макарьева.

Дмитрий облегченно перевел дух. Теперь решение совета предстояло утвердить на городском вече, но после того как господа договорилась меж собой, за исход веча можно было не волноваться.

На этом совет закончился. Владыка Иона устало поднялся и, поддерживаемый Пименом, направился к выходу. У порога обернулся, молвил пророчески:

— Веру нашу берегите. Без веры быть Новгороду пусту.

Переглянулись. Никак прощается? И всех разом охватило тревожное предчувствие грядущего сиротства. А ну как помрет? Как есть пропадем!

К Дмитрию подошел боярин Яков Короб. Похлопал по плечу, позвал в гости. Зять испытующе покосился на тестя: не проведал ли старый хрыч про его венгерское приключение? Но широкое лицо Короба было безмятежно. Слава тебе, Господи, не знает! А там, глядишь, обойдется!

Этой весной новоиспеченный посадник Борецкий ездил с посольством в Венгрию. Ганзейский союз в очередной раз объявил Новгороду торговую блокаду, и совет господ решил прощупать обходные пути в Европу. Была еще одна цель, тайная. Сомневаясь в короле Казимире, господа задумалась о союзе с венгерским королем Матиасом Корвином, прославившимся своими военными подвигами. Ответственное дело доверили Дмитрию Борецкому не без опаски, больно молод и неопытен, и согласились только под давлением Марфы и ее ближних.

Дело не заладилось с самого начала. Короля Матиаса в его столице Буде не оказалось, он спешно ускакал воевать в Чехию. Венгерские купцы особого интереса к новгородцам не проявили, опасаясь ссориться со всесильной Ганзой. Чтобы не возвращаться уж вовсе с пустыми руками, решили прикупить табун лошадей знаменитой венгерской породы.

Знающие люди посоветовали Борецкому ехать в имение Эчед в отрогах Карпат, которое славилось на всю Венгрию породистыми конями и лучшим вином. На третий день пути путешественники увидели прилепившийся к горному склону старый замок. Но им и тут не повезло. Владельцы имения братья Батори уехали на охоту, обещав вернуться только через неделю. За хозяйку в замке оставалась их сестра, недавно овдовевшая графиня Анна.

То, что случилось дальше, было похоже на наваждение. Словно какая-то дьявольская сила кинула друг к другу новгородского боярина и венгерскую графиню. Каждое утро Дмитрий и Анна садились на коней и ехали в горы. В Карпатах бушевала весна, благоухали сады, гремели соловьи. Графиня была чудо как хороша в легком мужском камзоле, из выреза которого рвалась наружу упругая грудь. На белокурых, высветленных шалфеем волосах красовалась шапочка с журавлиным пером. Вишневые глаза смотрели темно и загадочно.

Вот когда пригодилась Дмитрию ненавистная латынь, которой его с детства пичкали домашние учителя. Графиня была приятно удивлена, узнав, что русские, которых в Европе считали варварами, оказались вполне цивилизованными людьми.

Она вместе отбирали коней, за которые Дмитрий заплатил не торгуясь. Вместе спускались в винные погреба замка, и Анна сама наливала ему на пробу янтарное вино из огромных бочек.

— Это токай, — говорила она, — вино королей и король вин. Его сладость и крепость возрождают человека. Оно приводит в действие разум и зажигает пламя любви.

Насчет разума получилось как раз наоборот, зато насчет любви все оказалось чистой правдой. И однажды ночью Дмитрий очнулся на медвежьих шкурах перед огромным камином. Багровые отсветы пламени играли на атласном бедре графини.

— Ты красив, как Парис, — шептала Анна, теребя его русые кудри.

— Если бы я был Парис, — отвечал польщенный Дмитрий, — я отдал бы золотое яблоко тебе, моя Афродита!

— Как жаль, что скоро нам придется расстаться.

— Я не хочу расставаться, — пугался Дмитрий. — Выходи за меня замуж! Я богат. У меня земли больше, чем у вашего короля.

— Но ведь ты, кажется, чуточку женат, — смеялась Анна.

— Пустое! — пьяно отмахивался Дмитрий. — Ради тебя я брошу все.

— Знаешь, Деметрий, — говорила она, отдышавшись после очередной любовной схватки, — летом у нас рай, зато зимой в замке холодно и страшно. Мои братья превратились в свирепых зверей. Они сажают пленных на кол и варят их живьем в кипятке. Когда они не воюют или не охотятся, они устраивают в замке дикие оргии. Я боюсь их. Теперь они хотят выдать меня за богатого старика из Трансильвании, чтобы получить выкуп и завладеть имением.

— Поедем со мной! Мы будем далеко, и твоя братья не достанут нас!

— Да, любимый! Увези меня! — страстно шептала Анна. — У меня есть священник. Он обвенчает нас. И тогда братья не смогут удерживать меня.

На следующий день католический священник тайно обвенчал их в домовой церкви. А ночью Анна разбудила Дмитрия.

— Вернулись братья! — в ужасе шептала она. — Они все знают и хотят тебя убить. Беги, любимый! Заклинаю, беги!

Всю обратную дорогу Дмитрий был сам не свой. Все смешалось в его душе: боль потери, жгучий стыд (струсил, сбежал!), запоздалое чувство вины перед женой и страх огласки. О его тайном венчании вроде бы никто из посольства не знал, но вдруг! Свинья скажет борову, а боров — всему городу…

Вскорости после достопамятного совета господ Дмитрия Борецкого призвал к себе московский наместник Яков Захарьин. Сначала посадник думал отнекаться за недосугом, но после совета с матерью решил все же ехать, дабы раньше времени не обострять отношения с великим князем.

Горбоносый венгерский конь бодро выстукивал копытами по сосновым плахам мостовой. Чуть сзади рысил оруженосец Прокша, дюжий молодец со шрамом через все лицо. Совсем молодым отроком Прокша прибился к ушкуйникам, ходил с ними на Двину, за малым не погиб в сражениях с туземными племенами и насквозь пропитался ватажным духом. Дмитрий ценил его за веселый нрав, собачью преданность и всюду брал с собой.

Миновав богатые усадьбы Неревского конца, выехали на Великий мост, с самого утра забитый народом. Вслед ему неслось:

— Борецкий Митька, сынок Марфин! Ишь, красуется!

— Недолго ему красоваться! Скоро Москва всем боярам укорот сделает!

— Чему радуешься, ослоп! [2] Москва нам всем укорот сделает.

Жеребец Дмитрия вдруг всхрапнул, пошел боком и толкнул краснощекую торговку свежей рыбой. Торговка шлепнулась наземь. Из рогожного куля со льдом поползли, разевая рты, еще живые лещи, судаки и сиги.

— Поберегись, назем, говно везем! — крикнул Прокша. — Что раззявилась, глазопялка! Людей не видела?

Да не на ту нарвался. Баба оказалась языкатая и боярского слуги ничуть не испугалась. Проворно вскочила, оправила подол и, уперев руки в боки, разразилась заковыристой бранью:

— Белебеня, буслай, чужеяд! Чтоб тебя громом убило, черт веревочный! Чтоб у тебя уд на лбу вырос!

Слегка ошарашенный таким отпором, Прокша в долгу не остался:

— Трупёрда! Ишь, как тебя разнесло. Поперек себя шире!

— Мухоблуд! Вымесок!

— Затетеха! Захухря!

— Бзыря! Негораздок!

— Колотовка! Куёлда!

— Выпороток! Божедурье!

— Ездова печная!

— Мордофиля!

Кругом хохотал народ, подбадривая искусных ругателей.

Наконец Дмитрию надоел этот бранный поединок, и он двинулся дальше, бросив торговке серебряную монету.

— Храни тебя Господь, боярин! — крикнула та ему вслед. — А только слуга у тебя все одно дурень!

— Лихие у нас бабы в Новгороде, — довольно ухмыльнулся Прокша. — Никому спуску не дадут.

Справа открылся причал, запруженный судами и суденышками разного вида и предназначения. Были тут и курносые рыбацкие соймы, и узкие, как щуки, ушкуи, и пузатые грузовые барки, и изящные лодьи, и вместительные насады. Тут же прямо с плотов торговали сеном и дровами. По сходням шустро бегали грузчики с товарами для Немецкого двора. Знакомый ганзейский купец, следивший за разгрузкой, приветственно помахал Дмитрию шляпой:

— Херр посадник! Мой почтений!

— Это кого он хером назвал! — вскинулся Прокша.

— Уймись ты! — осадил ретивого слугу Дмитрий. — Херр — это «господин» по-ихнему.

Всадники спустились к самой воде и пошли галопом, с хрустом давя копытами коней россыпи ракушек, усеявших берег обмелевшего Волхова. И вот уже вдалеке замаячил окруженный высоким тыном холм Городища. Здесь исстари жили новгородские князья, а теперь поселились московские наместники.

Миновав ограду, Дмитрий спешился и под настороженными взглядами московских стражников пошел по дощатому настилу к высокому терему. Навстречу уже шел, растопыря руки, будто собираясь поймать гостя, низенький толстяк в зеленом кафтане и красных сапогах на высоченных каблуках. Ишь, каблуками росту добирает, насмешливо подумал Дмитрий.

В просторной горнице уже ждал накрытый стол.

— Что давно не заглядывал, посадник? — наливая вина, укоризненно молвил Захарьин.

— Да все недосуг. Дела, — пожал плечами Дмитрий.

— Слыхал я про ваши дела, — многозначительно мигнул наместник. — И про то ведаю, что князя себе из Литвы хотите звать.

— Князь Михайло Олелькович веры православной и вашему государю сродственник, — сухо ответил Борецкий.

— Не вашему, а нашему, — ласково поправил наместник. — Новгород суть государева вотчина с дединых времен.

— То пря старая, — нетерпеливо прервал его Дмитрий. — Сказывай, зачем звал?

— Экой ты торопыжный, — огорченно покачал головой Захарьин. — А ведь у меня для тебя, боярин Дмитрий, добрые вести.

Выдержав многозначительную паузу, наместник извлек из ларца пергаментный свиток с вислой печатью. Приосанясь, торжественно объявил:

— Иоанн, Божиею милостью великий государь Володимерский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Вятский и иных, жалует тебя, Дмитрий Исаков, сын Борецкий, чином боярина Московского!

Чего угодно ожидал Дмитрий, но только не этого. Первая мысль была: подкупают! В открытую! «Не взять? Отказаться?» — лихорадочно соображал он. Нельзя, кровная обида!

С поклоном принял грамоту.

— А еще жалует тебя государь шубой со своего плеча, — медоточиво пропел наместник, извлекая из сундука лисью шубу. — Что, не ждал такого подарка? — закрякал утиным смехом Захарьин. И тут же посерьезнел: — Вот что я тебе скажу, Дмитрий Исакич. Государь наш — муж великого разума! И дела у него великие. Он державу строит! Вот вы, новгородцы, токмо про торговлишку думаете, свою корысть взыскуете, а наш с тобой государь за всю землю Русскую радеет. В единство ее приводит, в один кулак собирает.

— Погоди, не перечь! — Наместник жестом остановил пытавшегося возразить Дмитрия. — Еще на словах велел тебе сказать великий государь. Ждет он тебя на Москве. Там ныне большие дела затеваются. Собирает вокруг себя Иван Васильевич на смену старым боярам таких молодцов, как ты. Хочешь — послом поедешь в европы, хочешь — воеводой пойдешь с войском, хочешь — тут оставайся, после меня наместником станешь.

И тут же, не давая опомниться, добавил:

— И еще скажу. Что князя себе из Киева зовете, это ладно, пес с вами. Михайло Олелькович и впрямь нашей веры и к нашему государю душой прилежен. Но ежли вы с королем Казимиром снюхаетесь, пощады никому не будет! И ты первый ответишь, потому как ты теперь есть московский боярин и слуга государев! А государь наш за верную службу жалует, а за измену наказует. И еще помни: у нас везде глаза и уши. Про тебя мне тоже все ведомо. Как думаешь, сильно обрадуется тестюшка твой боярин Короб, когда прознает, что его разлюбезный зятек тайно на мадьярке подженился?

От этих слов Дмитрия кинуло в жар. Откуда прознал?!

Увидев вспыхнувшие тревогой глаза Борецкого, наместник успокоил:

— Ладно, не боись! Мы много знаем, да мало болтаем.

— А насчет матери твоей я вот что скажу, — продолжал наместник. — Оно, конечно, нет родней дружка, чем родная матушка. И Марфа — женщина умная, спору нет, да только все одно баба. А баба да бес — один у них вес. Пора тебе, посадник, своим умом жить, а не прятаться за материн подол.

Твердея лицом, Дмитрий поднялся. В эту минуту он мечтал только об одном. Ахнуть бы по этой масленой роже заученным бойцовским ударом, чтоб жмякнулся об стену да больше не поднялся.

Молча поклонился и пошел к выходу.

— Шубку-то, шубку забыл, — елейно хихикнул Захарьин.

У коновязи скучал Прокша:

— Что стряслось, хозяин, на тебе лица нет!

— Это тебе подарок от московского князя, — буркнул Дмитрий, бросив слуге шубу и садясь в седло.

— Простовата шубейка, — ухмыльнулся Прокша. — Видать, скупенек московский государь.

Назад ехали шагом. В голове Дмитрия тяжелыми жерновами ворочались думы.

— Вот ты скажи мне, Прокша. Бывает так, чтобы самый родной тебе человек был не прав, а враг твой заклятый прав?

— Загадками говоришь, хозяин, — почесал пеньковый затылок слуга. — А только я так думаю% раз человек тебе родной, значит, прав он либо нет, а все одно надо за него стоять до последнего. Ты вот, не в обиду будь сказано, всегда ли прав? А я за тебя и смерть приму, коли придется.

Дмитрий хлестнул коня плетью, взлетел на круто вздымавшийся берег Волхова и натянул поводья, жадно хватая ноздрями влажный воздух. Пахло озером, гниющими водорослями, болотной тиной, дурнопьяном луговых трав, смолой рыбацких лодок, вяленой рыбой.

Стояли последние дни бабьего лета. Обычно мутный Волхов светился яркой синевой. Сзади нависала громада Ильменя. В голубом мареве сливались вода и небо, серебром взблескивали чайки, недвижно зависли кипенные облака. На другом берегу реки старые ветлы роняли в воду узкие желтые листья. На месте старого языческого капища торчала сквозь сосны маковка церкви Рождества Богородицы. Дальше начинались владения Юрьева монастыря. Неспешно вращали крыльями мельницы, курились дымы над селом Витославлицы. А окрест, насколько хватало глаз, простиралась луговая равнина, по которой кто-то щедрой рукой разбросал статуэтки храмов и пригородных монастырей.

Защемило в груди от дивной красы.

— Вот она — родина! — сказал себе Дмитрий. — И никакой Москве я ее не отдам! Голову сложу, а не отдам!

От Новгорода до Киева путь неближний. Мерно скрипели весла гребцов, убаюкивающе плюкала вода за кормой. Кирилл Макарьев лежал на носу лодьи, наблюдая за аистом, плывущим в осеннем небе. Панфил Селифантов кряхтел и тужился, свесив с борта обширное гузно. Он уже третий день страдал животом.

Сзади у аиста вдруг вырвалось и растаяло белесое облачко.

— Слышь, Панфил, аист-то навроде тебя — тоже на ходу гадит, — лениво отметил Макарьев.

За рекой Тверцой большая часть торговых караванов свернула на Волгу, чтобы дальше идти на Каспий. Торговля с Византией давно захирела, а вместе с ней опустел и древний путь «из варяг в греки». Да и Киев — мать городов русских — нынче уже не Русь, а Литва.

Перед отъездом послы получили от совета господ пергаментный свиток с текстом «ряда» между Великим Новгородом и Михайлой Олельковичем. Как повелось еще с древних времен, «ряд» был вельми утеснительным для наемного князя. Ему запрещалось судить новгородцев своим судом без посадника, иметь владения на Новгородской земле, ходить в походы без соизволения веча. Со скаредной дотошностью перечислялось, сколько и какого корму новгородцы должны поставить князю и его дружине, в каких местах он может охотиться, а где нет, и прочая и прочая.

На словах послам было сказано, мол, ежели князь Михайло по каким-то статьям сильно упрется, обещать рассмотреть возражения после приезда. А чтобы он стал сговорчивее, послам были выданы богатые дары для самого князя Михайлы и его старшего брата, киевского наместника Семена Олельковича. Уповали на то, что люди в Киеве завсегда были алчные — как увидят меха и серебро, отца-мать забудут.

Дал свои наставления и владыка Иона, строго-настрого запретив послам встречаться с Киевским митрополитом, а буде позовет, уклониться под любым предлогом. Объяснил, что митрополит Григорий есть униат, папежник, отступник веры православной, выкормыш злополучного Исидора, который подписал Флорентийскую унию, подчинявшую православную церковь папе римскому, но был свергнут с митрополичьей кафедры повелением великого князя московского и бежал за границу. Если на Москве прознают, что новгородские послы вели переговоры с униатами (а что прознают — это уж будьте благонадежны, московских доброхотов в Киеве хоть пруд пруди), поднимется шум великий, мол, снюхались новгородцы с папежниками, а значит, и сами еретицы суть.

Киев встретил послов торжественным перезвоном колоколов, да только не в их честь. Православный мир отмечал двунадесятый праздник Рождества Богородицы. Известив власти о своем прибытии, послы направились в Киево-Печерскую лавру. Игумен монастыря встретил новгородцев настороженно, но, прочитав письмо от владыки Ионы, смягчился, а после обильной праздничной трапезы и вовсе разоткровенничался.

Тяжко стало жить православным в Литовском государстве. Король Казимир раньше русских не давал в обиду, но теперь во всем слушается папских нунциев. Как из худого мешка посыпались отовсюду ксендзы и иезуиты. Мы для них схизматики, и вера наша холопская. Русских епископов к государственным делам близко не допускают, зато латинские сидят в Раде и считаются советниками короны. На должности принимают только католиков или униатов. Знать русская всколебалась, многие готовы отказаться от отцовской веры ради королевских милостей. Епископов и настоятелей назначают власти, монастыри сдают в аренду ровно поместья. Храмы у православных отбирают, новые строить не дают, старые поновлять запрещают. На нашу обитель сколь раз покушались, да спасибо князю Семену Олельковичу, не дал нас в трату, молимся за него денно и нощно.

Поспрошали послы про Киевского митрополита Григория, от которого остерегал их владыка Иона. Оказалось, что еще не знали в Новгороде последних громких новостей. Всенародно отступился Григорий от унии и воротился в православие. Что ж, приходится иной раз и пастырю идти за стадом. Как ни навязывали ксендзы русским людям чужую веру, да так и не смогли навязать. Константинопольский патриарх уже дал Григорию амнистию и объявил митрополитом всея Руси. Да только на Москве его все одно не признают. Там нынче свой митрополит.

— Вот и думайте, господа новгородцы, с кем вам по одной дорожке: с Москвой или с Литвой. Добре думайте! — заключил игумен.

Поселили гостей в покоях братского корпуса, окнами на утопавшие в осеннем золоте днепровские кручи. В сопровождении приставленного к ним иеромонаха послы осмотрели Лавру, поклонились ее святыням, обозрели знаменитые пещеры, где сберегались нетленные мощи святых угодников. Показали им и крохотную пещерку-затвор, в которой много лет назад замуровал себя будущий Новгородский епископ Никита. Да только подвиг сей оказался ему тогда не по силам. Стал Никите являться диавол в виде ангела, уговорил его перестать молиться Иисусу и уклониться в жидовство. И взволновались старцы монастыря, и пришли на помощь заблудшему, и наставили его на правильный путь, с которого он уже не сходил.

Показали новгородцам и жутковатый обряд отчитки. Бесноватая баба издавала пронзительные вопли, рычала по-звериному, изрыгала страшные богохульства, плевалась, бранила непотребными словами монаха-экзорциста, читавшего над ней молитвы и заклинания. Бесу баба, видать, чем-то особенно приглянулась, и он никак не хотел покидать ее грешную плоть, но и монах не сдавался, и в конце концов его стоическое терпение победило. Баба стала успокаиваться, всхлипывать и, наконец, пала монаху на грудь и разразилась очистительными слезами.

В ожидании княжеского приема новгородцы целыми днями бродили по Киеву. Некогда великий град сильно упал после перенесенных нашествий. Кто только его не грабил: половцы, татары, крымчаки, владимирские князья, теперь вот Литва с Польшей обдирают как липку. И прежней торговли уже нет, новгородский Торг куда как богаче будет. Разве только величественный Софийский собор напоминал о славных временах князя Ярослава. Ревниво сравнивали киевскую Софию с новгородской. Слов нет, блещет киевлянка яркой южной красой, и все же истинный знаток по достоинству оценит негромкое очарование и соразмерность ее новгородской сестры.

По пыльным кривым улочкам спускались на Подол. Беленые хаты утопали в вишневых садах. Ленивым спокойствием веяло от чумацких обозов, медленно вползавших в город. В зазывно распахнутых воротах корчмы стояла разбитная корчмарка. Ее круглые щеки горели огненным румянцем, и таким же огненным был борщ с чесночными пампушками, а горилка с перцем зажигала пожар в груди. Охочий до баб Кирилл Макарьев вскоре куда-то исчез вместе с корчмаркой, а когда вернулся, сладко жмурился, как сытый кот.

Только на пятый день новгородцев уведомили, что князья Олельковичи ждут их назавтра в своем дворце. Ввиду незнатности послов прием получился без особых церемоний. Братья сидели на возвышении, обтянутом красным сукном. Семен Олелькович держал в руках булаву как символ своего наместничества. Был он уже немолод, на бледном лице застыла болезненная гримаса. Зато дородный Михайло цвел здоровьем, являя истинно княжескую осанку.

Приняв посольские грамоты и дары, Семен Олелькович извинился за вынужденное ожидание, сославшись на то, что дожидался брата, который княжит в Слуцке и только вчера приехал в Киев ради этой встречи. В ответ послы торжественно объявили, что Господин Государь Великий Новгород бьет челом князю Михаилу Олельковичу и готов с ним заключить «ряд» по старине. Михайло уже собирался что-то сказать в ответ, но под остерегающим взором старшего брата промолчал. Выдержав долгую паузу, Семен поблагодарил послов за высокую честь и обещал дать ответ через несколько дней. На этом прием закончился и озадаченные его краткостью послы удалились.

Братья остались вдвоем.

— Нам этих новгородцев Бог послал! — воскликнул Михаил. — Поляки давно на Киев зарятся, короля на нас науськивают. А с Новгородом мы — сила!

— Не спеши, коза, все волки твои будут, — охолонул брата Семен. — Ты не забывай про московского государя. Муж он настырный и загребущий, не успокоится, пока Новгород не приберет к рукам. Войско у него отменное, воеводы самолучшие. Или ты хочешь за Новгород костьми лечь? То-то!

— Выходит, будем отказываться? — разочарованно спросил Михаил.

— А ты не суйся, пятница, впереди четверга, — снова осадил брата Семен. — Я вот что думаю, Миша. Знаешь ведь: жить мне осталось недолго. Есть слух, что после моей смерти хочет король посадить наместником в Киеве своего присного Мартина Гаштольда.

— А меня, значит, побоку? — зло уточнил Михайло. — Ну это мы еще поглядим! У короля тоже не две головы, а одну и срубить можно.

— И думать не смей! — прикрикнул Семен. — Сам сгинешь и весь наш род за собой потянешь. Ты лучше раскинь умом. Новгород-то побогаче Киева будет. Хватит тебе в бедных родственниках ходить. А с Иваном Московским можно мирно договориться, небось ему война тоже ни к чему. Поэтому будем соглашаться, — заключил князь Семен, похлопав по плечу повеселевшего брата. — Только сначала съездим к королю в Вильну, испросим для тебя дозволения. Как-никак, а ты его двоюродный племянник и пока еще верный вассал.

Жало смерти князь Семен Олелькович почуял в себе еще прошлой зимой. Вдруг сильно заболело в левом боку. Думал — старая рана, поболит и успокоится. Ан нет, день ото дня боли усиливались, князь стал худеть и сохнуть. Местные лекари лечили его травами и припарками, от которых больному делалось только хуже. Тогда-то и появился в Киеве врач-иудей по имени Захария Скара, или попросту Схария. Прислал его давний знакомец князя Семена, купец из города Кафы Хозя Кокос.

Непрост оказался новый лекарь! Слухи о нем бродили разные. Родом будто бы из богатой семьи евреев-караимов, но рано оставил родительский дом и ушел странствовать в поисках ученой премудрости. Вроде бы учился в Польше у знаменитого раввина Куматяно. Не деньги считал — звезды, горбился над книгами, дышал ядовитыми парами в лабораториях алхимиков, резал трупы в университетских прозекторских.

Возраст Захарии не поддавался определению. Высокий лоб посечен морщинами, борода уже посолена сединой, в пещерах надбровных дуг прячутся пронзительные глаза. Когда Захария думал о чем-то своем, они словно дремали, обратившись зрачками внутрь, но стоило ему вернуться в действительность — и эти глаза словно выпрыгивали из засады, ломая встречный взгляд. Они раздражали, притягивали, тревожили, и все, кто ощущал их на своем лице, испытывали беспокойство, как при встрече с таинственным и опасным существом. Зная за собой это свойство, Захария только на короткое мгновение включал и тут же гасил свой пронзительный взор, успев за короткий миг во всех подробностях запечатлеть в своей бездонной памяти нового человека.

Осмотрев князя, Захария объявил страшный диагноз: карцинома — злокачественная опухоль. Без уверток сообщил, что вылечить сию болезнь нельзя, но можно облегчить страдания с помощью особого снадобья, изготовленного из млечного сока недозрелого мака. Рецепт сего снадобья знали еще древние греки. При наказании «кубком смерти» его добавляли к цикуте, чтобы избавить приговоренного от мук. К месту прочел стих из гомеровской «Одиссеи»:

Получив согласие князя, лекарь извлек из походной аптечки скляницу с желто-коричневым порошком, высыпал небольшую щепотку в кубок с вином и, тщательно размешав, дал выпить больному.

Боль ушла почти сразу. А потом князя Семена охватило блаженное чувство полного покоя. Зрение и слух притупились, ход мыслей стал медленным, память словно застыла. Он вдруг почувствовал себя помолодевшим и впервые за последние месяцы захотел женщину.

С того дня Захария стал ежедневно появляться во дворце, и вскоре князь Семен уже не мог обходиться без чудодейственного лекарства. Он хотел бы принимать его чаще, но лекарь объяснил, что чрезмерное употребление опасно и может привести к остановке сердца.

Они подолгу беседовали, и князь Семен не уставал поражаться уму и образованности лекаря. Тот свободно владел несколькими языками, и казалось, что в мире нет вещей, о которых он не имел представления. Он оказался еще и астрологом, умеющим предсказывать будущее по звездам. Сообразуясь с расположением звезд и поведением планет, Захария стал давать князю Семену разнообразные советы, которые были мудры и полезны, а гороскопы удивительным образом сбывались. Столь же свободно ориентировался астролог и на политическом небосводе, являя поразительное знание европейских конъюнктур. И в скором времени наместник проникся к своему еврею полным доверием. К тому же ему льстило, что у него, как у настоящего европейского правителя, появился личный астролог.

Вот и теперь, отправляясь в Вильну на встречу с королем Казимиром, князь Семен взял с собой чудо-лекаря.

Король польский и великий князь литовский Казимир IV Ягеллончик был правителем сразу трех народов: поляков, литовцев и русских. Увы, эти народы плохо уживались друг с другом. Поляки презирали литовцев и русских, те платили им искренней ненавистью. Постоянной головной болью короля Казимира были гоноровая польская шляхта и литовские магнаты, готовые разодрать на части с таким трудом сшитую Речь Посполитую.

Чтобы править такой страной, требовались недюжинный ум и редкая изворотливость. Многолетний опыт научил короля Казимира искусству тактики, суть которой заключалась в том, чтобы сталкивать лбами своих противников, создавая временные союзы и по возможности оставаясь над схваткой.

Все больше беспокоила его Москва. Русский улус Золотой Орды каким-то непонятным образом вдруг превратился в сильное и агрессивное государство. Московский князь Иван Васильевич задался целью объединить под своей властью все Русские земли и без лишнего шума прибирал к рукам одно княжество за другим. Теперь на очереди Великий Новгород. Поглотив громадную купеческую республику, Московия вырастет вдвое, а ее границы вплотную приблизятся к Речи Посполитой. А там настанет черед смоленских, полоцких и других бывших русских, а ныне литовских земель, некогда принадлежавших павшей под ударами Орды Киевской Руси. Этого допустить было никак нельзя. У короля были свои виды на Новгород. Он мечтал о великой державе, в которую кроме Польши и Литвы войдут Чехия и Венгрия, а также новгородские и псковские земли.

Но втягиваться сейчас в открытую войну с Москвой из-за Новгорода было бы крайне нежелательно. В Европе затевалась сложная интрига. Обострилась ситуация вокруг чешского престола, на который претендовал венгерский король Матиас Хуньяди. Не меньшее беспокойство доставлял воинственный молдавский господарь Стефан III. На юге поднимал зеленое знамя ислама Османский султанат. Его вассал — крымский хан Девлет-Гирей — опустошал пограничные земли Речи Посполитой и уже угрожал Киеву. Каждая из этих угроз требовала контрмер.

Да и ситуация в самом Новгороде выглядела весьма смутно. Новгородцы всегда были себе на уме. А что, если они захотят столкнуть короля с Москвой, а сами отсидятся за стенами или, как обычно, попробуют откупиться?

Известие о том, что Великий Новгород зовет в князья Михаила Олельковича, стало для короля Казимира полной неожиданностью. И теперь ему предстояло решать: отпускать своего вассала или нет. Братья Олельковичи давно внушали королю серьезные подозрения. Шпионы не раз доносили, что они вынашивают планы отделения Литовского княжества от Польского королевства. А ну как Михаил изменит королю и перейдет на сторону московита?

Своими сомнениями король привычно поделился со своим личным врачом и астрологом Петром Гашовцем. По обыкновению, астролог сначала пустился в туманные рассуждения. Огромность неба непостижима для глаз, но она не отстоит далеко от человеческого разума. Все смертное пользуется небесными законами. Земные дела управляются звездами. Но звезды не вынуждают людей к тем или иным поступкам, а только открывают перед ними тот или иной путь. Поэтому люди могут отвести возникающие перед ними угрозы своим разумом и волей.

Терпеливо внимая всей этой премудрости, король ждал, когда астролог спустится c горних высот на грешную землю. В конце концов Гашовец объявил, что отпустить князя Михайлу в Новгород все же стоит, ибо это укрепит тамошних сторонников короля. Но поскольку князь Михаил действительно не вполне надежен, следует послать с ним верного человека, который будет информировать короля обо всем происходящем. Такой человек имеется. Его зовут Захария Скара.

Астролог сообщил также, что составленный им гороскоп на князя Семена Олельковича оказался для того крайне неблагоприятным. Из соляра следует, что сигнификатор Юпитер находится в доме судьбы, а сигнификатор Сатурн переместился в дом болезней. Это означает, что жить князю Семену осталось не более трех месяцев. Зная о планах короля превратить Киевское княжество в одно из своих воеводств, астролог предположил, что будет гораздо лучше, если Михаил Олелькович, претендующий на место своего брата, в это время будет находиться далеко от Киева.

На следующий день король принял братьев Олельковичей в своей резиденции в Верхнем замке, охраняемом наемниками-караимами, известными своей доблестью и верностью сюзерену. Выслушав братьев, король милостиво разрешил князю Михаилу принять приглашение новгородцев. Но вслед за этим Казимир раздраженно заговорил о том, что некоторые его русские вассалы, похоже, заболели московской болезнью. Соблазнившись посулами великого князя Ивана, норовят отъехать на Москву. Так пусть знают: изменники ответят головой! И не только они сами, но и весь их род. И чтобы все стало окончательно ясно, король повелел князю Михаилу на время его отсутствия перевезти свою супругу княгиню Анну и сына Семена в Вильну, где им будет оказан надлежащий прием. На этом аудиенция закончилась.

Недвусмысленные намеки короля не на шутку встревожили князя Семена Олельковича. А что, если Михаил и впрямь переметнется на сторону Москвы? Коли такое случится — всем Олельковичам не сносить головы. Король измены не прощает. Своими опасениями князь Семен поделился со своим лекарем Захарией. После недолгого раздумья тот предложил послать вместе с князем Михаилом преданного человека, который будет сообщать в Киев обо всем, что происходит в Новгороде, и пришлет срочное сообщение, когда события примут нежелательный оборот. «Если господин прикажет, — с поклоном добавил Захария, — то в качестве такого информанта могу поехать я. Обставим это как торговую миссию, тем более что купцы-караимы давно хотели бы наладить торговлю с Новгородом».

Семену Олельковичу очень не хотелось расставаться со своим лекарем и советчиком, но, сообразив все обстоятельства, он вынужден был согласиться. Печально, конечно, что еврею он доверяет больше, чем родному брату, но от Михаила можно ожидать чего угодно, а расхлебывать кашу придется всем Олельковичам. Договорились, что на время отсутствия лекаря врачевать князя и готовить волшебное снадобье будет его помощник по имени Мойша Скаравей.

…Князь Семен не подозревал, что в то самое время, когда в парадном зале Верхнего замка король Казимир давал братьям аудиенцию, королевский врач и астролог Петр Гашовец имел беседу с Захарией Скарой. Прежде чем приступить к беседе, оба звездочета обменялись таинственными жестами и произнесли несколько загадочных слов по-латыни. Встреча длилась около часа, после чего собеседники расстались, вновь обменявшись таинственными знаками.

Весть о том, что Захария Скара отправляется вместе с князем Михаилом Олельковичем в Великий Новгород, произвела большое волнение в еврейской общине города Киева. На самом деле еврейских общин в городе было две — раввинистская и караимская. Слабо искушенные в иудейской вере киевляне называли раввинистов «евреи с пейсами», а караимов — «евреи без пейсов». Однако между общинами существовали и гораздо более глубокие различия. Раввинисты жили по правилам Талмуда, то есть закона устного, караимы Талмуд не признавали, доверяя исключительно Торе — закону писаному.

Хотя Захария Скара принадлежал к караимской общине, раввинисты посчитали нужным вступить с ним в переговоры. После продолжительного обсуждения совет общины поручил эту важную миссию ученому раввину Моше бен Якову, по прозвищу Моше Изгнанник.

…Караимское подворье находилось в Верхнем городе, недалеко от Жидовских ворот. За невысокой глинобитной стеной царила хлопотливая жизнь. Одни караимы таскали тюки с товарами, другие поили лошадей и верблюдов, третьи о чем-то спорили на своем гортанном языке. В глубине подворья виднелась караимская синагога-кенасса, расположенная алтарем на юг. В северной части кенассы виднелся зарешеченный балкон с отдельным входом для женщин, к храму примыкал дворик с виноградной беседкой.

Привратник в восточной одежде с кривой саблей на боку проводил гостя к жилищу Захарии Скары. В комнате лекаря царил полумрак. На полках вдоль одной стены тесно стояли книги — пузатые, в кожаных переплетах, явно дорогие. Вдоль другой стены — колбы, реторты, анатомические препараты, медицинские инструменты и астрономическая труба. Сам хозяин сидел за столом, перед ним лежали раскрытая Тора и узкие листы бумаги, заполненные загадочной цифирью.

Увидев гостя, Захария вежливо предложил ему сесть. Молодой расторопный помощник соорудил скромную трапезу: вино, козий сыр и баллы-бадэм — караимские пирожки с миндалем и медом.

Пригубив вина, Моше бен Яков начал издалека:

— Весьма наслышан о вас, ребе Захария. Вы много путешествовали, много повидали. Говорят, вы наизусть помните Тору, а небесные пути знаете лучше, чем свои карманы. И я хочу спросить вас, такого умного человека: почему наши общины враждуют? Да, между нами есть различия. Вы нарушаете заповедь, изображая на пасхальных лепешках солнце, луну и звезды. Ваш Иом-Киппур не совпадает с нашим. Вы празднуете Песах и Суккри лишь семь дней и не соблюдаете пост Эсфири. У вас свои синагоги, свой язык, своя одежда. Мы бедны, а вы богаты. У нас мелочные лавки и шинки, у вас большие капиталы и торговые обороты. Мы не любим войну, вы служите наемниками у королей. И все же я вас спрашиваю: разве это главное? Разве мы все не евреи? Разве мы с вами не верим в Единого Бога и не почитаем Тору?

— Давайте говорить начистоту, ребе, — с усмешкой отвечал Захария. — Меня не обманут ваш кроткий вид и ваш печальный взор. Вы называете нас еретиками и проклинаете в своих синагогах. Вы опутали евреев нелепыми запретами, которые сами придумали для того, чтобы повелевать. Вы — как узкое платье, которое сшито на всех по одной мерке. А мы превыше всего ценим личную свободу, и нам не нужны посредники для того, чтобы обращаться к Богу. У нас свой закон, и он зовется севел-ха-иеруша, то есть бремя наследия. Наш учитель Анан Бен Давид говорил: «Тщательно ищите в Торе и не опирайтесь на мое мнение». Да, караимы — храбрые воины, иначе нас давно уже не было бы на свете. Да, мы ведем большую торговлю, но мы не спаиваем народ в шинках и не даем деньги в рост под безбожные проценты.

— Каждый добывает свой хлеб как умеет, — возразил раввин. — Но я пришел к вам не для того, чтобы препираться. Караимы и раббаниты спорят уже пятьсот лет и никогда друг друга не переспорят.

— Что же привело вас ко мне, ребе?

— Совет общины встревожен тем, что у вас бывает много гоев…

— Что ж тут удивительного? — пожал плечами Захария. — Я врач, и это мои пациенты.

— Дослушайте меня! Мы живем в Киеве уже триста лет и научились ладить с русскими. Они не трогают нашу веру, мы оставляем им их заблуждения. И вот появляетесь вы и начинаете смущать гоев своими проповедями, отвращаете от их веры, высмеиваете их догматы. Зачем вы пытаетесь обратить христиан в иудаизм? Нам не нужны новообращенные прозелиты, от которых одно беспокойство, как от чесотки. Пусть они верят в Христа и Непорочную Деву, пусть молятся своим раскрашенным доскам. А мы должны сохранять чистоту крови. Только еврей по крови может быть истинным иудеем.

— Но гиюр[3] существовал еще во времена пророков! И ваш Талмуд разрешает принять иудаизм тем, кто признает все 613 заповедей Торы. А для караимов это вопрос выживания. Нас в мире осталось мало, у нас строгие брачные правила, запрещающие даже далекое родство жениха и невесты. Поэтому нам нужны прозелиты, нужна свежая кровь. Мы хотим вырваться из еврейского загона!

Спокойствие и выдержка начали изменять бен Якову. Огромным усилием он заставил себя сдержаться:

— Я взываю к вашему разуму и к вашему сердцу, ребе Захария. Вспомните, в какое жестокое время мы живем! Во многих странах приняты законы, под страхом смерти запрещающие обращение христиан в нашу веру. В Испании и Португалии свирепствует инквизиция. В Германии с евреев берут скотскую пошлину, ибо не считают нас людьми. В Польше и Литве евреев пока не трогают. Но король Казимир уже немолод, его сыновей окружают ксендзы и иезуиты, которые мечтают о том, чтобы изгнать нас. И мы не должны давать им ни малейшего повода. В противном случае это плохо кончится и для вашей, и для нашей общин. Для гоев мы все евреи. Вспомните, когда крестоносцы захватили Иерусалим, они перебили всех евреев, не разбирая караимов и раввинистов. И это может повториться снова!

Захария молчал, и бен Яков продолжал с еще большим жаром:

— Мы знаем, что вы едете в Новгород. В этом богатом городе нет свирепой инквизиции, нет ксендзов и иезуитов, ненавидящих нас. И когда начнется новый исход евреев, многие могли бы найти здесь прибежище. Вы можете открыть этот путь для тысяч наших единоверцев, но вы можете и закрыть его, поссорив нас с Русской церковью!

— Уж не путаете ли вы меня с Мешиахом, ребе? — усмехнулся Захария. — Ведь я всего лишь маленький человек.

— Но иногда маленький камушек может вызвать лавину, — ответил раввин.

Захария надолго задумался, а когда заговорил, голос его был тверд, а взгляд суров:

— Мир меняется! Разве вы не видите, ребе, как меняется мир? Вспомните о том, что мы — богоизбранный народ и должны нести людям свет истины. Нас мало, мы рассеяны, мы живем среди иноверцев. Так пусть нас будет больше. Зачем отталкивать тех, кто поверит в Единого Бога? Не всех, но самых сильных, самых умных. Сначала они будут пришельцами врат, а самых лучших мы объявим пришельцами правды, сынами завета.

— Вы не слышите меня или не хотите слышать, — скорбно произнес раввин.

— А что хотите услышать вы?

— Обещайте, что не будете обращать русских гоев в нашу веру!

— Я слишком уважаю вас, ребе, чтобы лукавить. И я вам ничего не обещаю.

— Это ваше последнее слово?

Вместо ответа Захария наклонил голову.

Бен Яков встал, пылая гневом. У дверей обернулся:

— Люди запомнят вас, Захария Скара! Но это будет плохая память!

Проводив раввина, Захария позвал к себе своего помощника Моисея Хануша:

— Отправляйся в Крым, в город Кафу. Найдешь там купца Хозю Кокоса. Передашь ему мое письмо. Пусть готовит караван в Новгород. Мы начинаем большую торговлю.

8 ноября 1470 года Великий Новгород встречал нового служилого князя Михаила Олельковича. Торжественность встречи была омрачена общей печалью. Три дня назад тихо скончался архиепископ Иона, и теперь весь город горевал об утрате. Не стало мудрого и всеми почитаемого владыки. Рухнул хрупкий мост между двумя враждующими партиями, московской и литовской, поделившими Великий Новгород пополам подобно мутному Волхову. И теперь судьба республики впрямую зависела от того, чей ставленник наденет белый клобук усопшего.

Встречавший киевлян посадник Дмитрий Борецкий едва скрыл разочарование. Княжеская дружина, на которую он так рассчитывал, являла собою всего четыре сотни воинов, за ними следовали прислуга, повара, бандуристы и прочий пустой народ.

Разместили киевлян на Городище, выдворив оттуда великокняжеского наместника и его челядь, чем пополнили счет московских обид. Яков Захарьин прислал Борецкому хулительное письмо, пообещав сообщить великому князю о нанесенном ему несмываемом оскорблении. Прочитав письмо, Дмитрий понял: будет мстить! Чтобы не доводить дело до полного разрыва, совет господ разрешил наместнику переселиться на старый Ярославов двор, и это решение сыграло на руку Москве. Теперь в самом сердце республики обосновались ее противники.

Выдержав после похорон владыки приличествующую паузу, город дал пир в честь нового князя. Во главе стола, одесную князя, сидел степенный посадник Дмитрий Борецкий, ошуюю — его мать Марфа — крупная пожилая женщина с повелительной осанкой. Киевляне с любопытством косились на знаменитую посадницу. Ай да вдова! Владеет несметными богатствами, за одну нитку жемчуга на ее шее можно хорошее село купить, и, говорят, сама управляется со всем огромным хозяйством.

Гости быстро освоились в родной стихии застолья. Покручивая мокрые от медовухи усы, зычно горланили «Любо!». Пили за славянское братство, за общих предков, за православную веру, поминали великих князей Владимира и Ярослава, бранили Москву, клялись вместе пролить кровь за новгородскую волю.

От имени новгородцев речь держал ключник дома Святой Софии Пимен. К слову вспомнил святого апостола Андрея Первозванного, который тем же путем, что и князь Михаил, пришел из Киева в Новгород. Под общий смех рассказал, как апостол подивился местному обычаю париться в бане. Не забыл помянуть про две Софии, киевскую и новгородскую. Закончил речь Давидовым псалмом:

— Господи! Приклони небеса Твои и сойди, коснись гор, и воздымятся; простри с высоты руку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от рук сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых десница — десница лжи. Боже! Новую песню воспою тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе, дарующему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча. Да будут…

Тут Пимен запнулся, загодя заученный псалом улетучился из его памяти. Воцарилась неловкая пауза. И вдруг неведомый голос пришел на помощь ключнику. Голос шел из самого дальнего угла гридницы. Он был негромкий, чуть гортанный, но легко покрыл шум пира, роняя волшебные слова:

— …Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости, дочери наши — как искусно изваянные столпы в чертогах. Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом, да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на пажитях наших, да будут волы наши тучны; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших. Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог!

Когда голос смолк, изумленный Пимен повернулся к князю, вопрошая взглядом.

— Это лекарь мой Захария, — объяснил князь.

— Так ты что же, князь, — оскорбленно вскинулся ключник. — За один стол с нами иудея посадил?

— Он хоть и жид, зато ума палата! — ухмыльнулся князь. — От всех хворей лечит. Да и Библию, не в обиду будь сказано, не хуже иных попов знает.

Посадник Борецкий перехватил возмущенные взгляды игуменов. Даже для привычного к иноземцам новгородского духовенства сидеть на пиру рядом с иудеем было невместно. В этой заминке Захария незаметно исчез из-за стола, будто растворился.

15 ноября должны были состояться выборы нового владыки. В тереме Борецких каждый вечер собирался ближний круг. Судили-рядили, как посадить на владычный престол своего человека Пимена, не доводя дело до жеребьевки. По старинной традиции, если кандидат не вызывал серьезных возражений, архиепископа избирало вече. Если голоса делились, все решал жребий. Сам Пимен вызвался дать денег, чтобы нанять записных крикунов-вечников.

Но и московская партия не дремала. Ее гнездом был подгородний Клопский монастырь в устье речки Веряжки. Таких денег на подкуп избирателей, как у Борецких, партия не имела, посему ставку делали на слухи, которые разносили по городу богомольцы, стекавшиеся в монастырь поклониться мощам святого юродивого Миши Клопского. Новгород всегда был падок на кривотолки, и умело запущенный слушок мигом облетал город, обрастая живописными подробностями. Слухи росли и множились, и те, кто вчера еще от них отмахивался, начинали сначала сомневаться, а потом и верить.

На Торгу, на Великом мосту, на площадях и папертях судачили о том, что Пимен запускал руку в Софийскую казну, а сделавшись владыкой, будет слепо подчиняться Борецким. Не успели горожане переварить эти слухи, как появились новые. Сказывали, будто бы святой юродивый Миша Клопский незадолго до своей кончины прозревал, что приедет в Новгород князь из Литвы, да только то будет не князь, а грязь, и надобно гнать его в шею, а бить челом великому князю московскому.

…В назначенный день, невзирая на мозглую ноябрьскую погоду, площадь вокруг Софии с раннего утра была забита народом. У бронзовых врат немецкой работы с вечера поставили вечевой помост. После краткого молебна слово взял Дмитрий Борецкий, предложив избрать владыкой ключника Пимена, упирая на то, что он был правой рукой усопшего Ионы. В поддержку Пимена дружно завопили нанятые вечники и шнырявшие в толпе шильники.

Но по-скорому проголосовать не вышло. На помост взобрался грузный посадник Славенского конца и прокричал протодиакона Вяжищского монастыря Феофила. Следом поднялся посадник Плотницкого конца, предложив духовника покойного владыки Варсонофия. На этом выдвижение закончилось. Все три кандидата поклонились вечевой толпе и, поблагодарив за честь, стали смиренно выслушивать хвалу и хулу в свой адрес.

Вдоволь накричавшись, вече порешило выбирать владыку жребием.

Под бдительными взорами старых посадников на алтарный престол Софийского собора положили три запечатанных пергаментных свитка с именами кандидатов. По старинному обычаю тянуть жребий доверили слепому нищему старцу, приведенному с паперти. Вытащенный им жребий несли к народу, и протопоп Софийского собора должен был огласить имена двух неудачников. Ибо владыкой становился тот, чей жребий останется последним.

Вся площадь затаила дыхание. Чей жребий вытащит трясущаяся рука слепого? Кому править громадной паствой?

Два имени — Пимена и Варсонофия — трубным гласом возвестил софийский протопоп. На престоле остался жребий Феофила. Ему и быть владыкой Новгородским. Дмитрий Борецкий с трудом сдержал готовое сорваться с губ черное словцо. Воистину судьбу Новгорода решил слепой случай. И тут же подумалось: а, может, судьба?

На этом неприятности не закончились.

Вернувшись домой, Дмитрий увидел заплаканное лицо жены. Овдотья молча подала мужу подброшенное ей берестяное письмо, в котором некто неизвестный извещал боярыню Борецкую, что она своему мужу больше не супружница, потому как в Венгрии у него есть настоящая жена по имени Анна Батори, с которой его обвенчал католический священник. Дмитрий сразу понял: наместник выполнил свою угрозу. Попытался было успокоить Овдотью, отнекаться, обратить все в шутку, но не тут-то было. Вытерев слезы, жена твердым голосом объявила, что возвращается к отцу. Да, она терпела его бесчисленные измены, о которых знает весь Новгород, но, обвенчавшись с другой женщиной, он нарушил клятву, данную Господу, а жить в грехе она не хочет. Зная характер жены, Дмитрий понял: уговаривать бесполезно.

Потом состоялось тяжелое объяснение с матерью.

— Блудодей! Кобель бесстыжий! — кричала Марфа.

Было от чего прийти в бешенство. Старший сын, ее гордость и надежда, своим легкомыслием поставил под угрозу не только свое будущее, но будущее всего клана Борецких. Нравы в Новгороде вольные, разводы не редкость, но второй брак при живой жене, да еще совершенный по католическому обряду, — такое не простят никому! Многочисленные недруги Борецких не преминут воспользоваться таким удачным случаем и раздуют скандал до небес. На семейство Борецких ложилось еще одно темное пятно.

Рушился брачный союз между двумя могущественными новгородскими кланами. Марфа сама подбирала невесту сыну, мечтая о том, что он станет наследником необозримых владений Борецких и Коробов. Тогда будущий сват не сразу поддался на ее уговоры. Дочку свою Овдотью боярин Яков Короб любил безмерно и опасался за исход ее брака с молодым Борецким, за которым утвердилась слава женского баловня. Но Овдотья, давно и безоглядно полюбившая Дмитрия, пригрозила утопиться в Волхове, если отец не благословит их брак.

Своей невесткой Марфа была вполне довольна: добра, покладиста, вот только ревнива сверх меры. Но главное: ровно через девять месяцев после нашумевшей на весь Новгород свадьбы подарила ей здоровенького внука, который стал для Марфы главной радостью и успокоением. И вот теперь все катилось в тартарары!

Увы, все опасения Марфы сбылись, и даже с избытком. Могущественный тесть Яков Короб в один день превратился из союзника Борецких в их злейшего врага и даже потребовал вернуть приданое, данное им за дочерью. Все, чего могла добиться Марфа, это оставить себе малолетнего внука.

Скандал в семье Борецких породил в городе новую лавину слухов и сплетен. Что ж это делается, православные? Посадник-то наш втихаря на католичке подженился. Да и сама Марфа туда же: говорят, на старости лет замуж собралась то ли за польского пана, то ли за князя Михаила Олельковича, то ли за самого короля Казимира. Ни стыда ни совести!

Двух недель не прошло, а настроение в городе сильно поменялось. Борецкие, а с ними и вся литовская партия сильно упали в глазах горожан. Подлила масла в огонь история с соловецким игуменом Зосимой, который пришел к Борецкой просить защиты от ее слуг, а она приказала его гнать со двора. Отчасти это было правдой, Марфа не сразу поняла, кто и о чем ее просит, а когда поняла, что совершила промах, самолично выдала Зосиме охранную грамоту, обласкала и призвала на пир. Но распространители слухов и тут не растерялись, шептались, будто было на пиру старцу видение: глядь-поглядь, а голов-то у Марфиных гостей нету! К чему бы это, а?

Но больнее всего для Марфы была утрата прежней сердечной близости с Дмитрием. Дни шли, а былые отношения матери и сына все никак не возвращались. И это мучило их обоих…

Тем временем новоизбранный архиепископ Новгородский и Псковский Феофил с трудом привыкал к своему новому положению. Шутка ли, вчерашний чернец в одночасье превратился в первого человека громадной республики. Отныне его словам будут внимать тысячи ушей, за каждым его поступком будут следить тысячи глаз.

Феофил не отличался сильным характером, да и большим умом не блистал. Обрушившееся на него тяжкое бремя власти на первых порах повергло его в растерянность. И то сказать: куда ни кинь, всюду клин. Москва грозит войной, паства расколота, псковичи норовят отложиться, владычные слуги косятся как на чужака.

На первом после своего избрания совете господ Феофил объявил, что будет во всем следовать заветам своего предшественника, новопреставленного Ионы. Сказать-то сказал, а только на деле все оказалось совсем непросто. Сразу пришлось делать выбор: куда ехать на поставление? Митрополитов в русских землях было два: Филипп в Москве и Григорий в Киеве и, выбирая одного, Феофил неизбежно навлекал на себя немилость другого. Но выбирать пришлось, и, поразмыслив, Феофил объявил, что поедет на поставление только в Москву и никуда более.

В ответ приверженцы Борецких прямо дали понять Феофилу, что покамест он владыка только нареченный, а выборы можно провести и заново. Встрепенулся и приунывший было Пимен. Прилюдно объявил, что готов хоть завтра ехать на поставление в Киев. Распря между вчерашними претендентами на владычный престол закипела с новой силой. Пимен отказался сдать ключи, лишив нового владыку доступа к казне, и поднял на ноги владычных дворян, пугая тем, что новый владыка сменит их на своих милостивцев.

Тогда Феофил решился на крайность, объявив совету господ, что готов сложить с себя сан владыки и вернуться в свой Вяжищский монастырь. Угроза возымела действие, ибо уход только что избранного владыки был делом неслыханным. После бурных споров совет господ отказался принять отставку Феофила, разрешив ему ехать на поставление в Москву. К великому князю отправили боярина Семена Ларионова с просьбой дать нареченному владыке разрешение на проезд.

Торжествующий Феофил первым делом постарался свести счеты с соперником, обвинив Пимена в казнокрадстве и потребовав открытого расследования. Софийскую казну заново пересчитали и обнаружили крупную недостачу. Это были те самые деньги, которые Пимен отдал на подкуп вечников.

За лихоимство и растрату городской казны в Новгороде издревле не жаловали. В тот же день в покои Пимена ворвалась разъяренная толпа. Ключника избили в кровь, изорвали на нем шелковую рясу, а потом поволокли на вече, награждая по дороге тычками и затрещинами. Вечевая толпа требовала казни, но потом сжалилась и приговорила бывшего ключника к огромному штрафу аж в тысячу серебряных рублей.

Посчитавшись с соперником, владыка Феофил засобирался в Москву, еще не ведая, какой неожиданный оборот примут дальнейшие события.

Огромная свита князя Михаила Олельковича не поместилась на тесном пятачке Городища, и большую ее часть пришлось расселить в самом Новгороде. Захария Скара был этому рад, ибо он мог наблюдать город в тесной близости, словно врач — пациента. Правда, пациент оказался не больно-то вежлив. Ватага бездельных отроков на волховском мосту при виде иудея тотчас разразилась криками: «Жид, жид, на веревочке бежит!», а сидевший тут же босой юродивый заголосил пророчески: «Гляньте, православные, черный ворон прилетел, мертвечину чует!» и запустил лекарю в спину еще дымящееся конское яблоко.

Несмотря на такой прием, Великий Новгород с первого взгляда понравился Захарии. Город был разумно спланирован, хорошо содержался и своей чистотой выгодно отличался от Киева или Вильны. Он и впрямь напоминал человеческий организм. Его головой был Детинец, ремесленные слободы были его руками и ногами, Торг — чревом, а легкими — огромное озеро, влажное дыхание которого доносилось с юга.

Город вел деятельный образ жизни, неплохо питался и одевался. Его движения были размашисты и исполнены живости. Эта живость чувствовалась и в том, как люди шли, ехали, торговались, ругались, зубоскалили, топтались на холоде, окликали другу друга, рубили дрова и несли воду. Она чувствовалась в каждом движении, в переменчивых выражениях лиц, в гримасах, блеске глаз. Если человек злился, он кричал, махал руками, лез в драку, если что-то рассказывал, то во весь голос, если смеялся, то во всю глотку. Это были свободные люди, упрямые и настырные, ничего не принимавшие на веру, привыкшие сами решать свои дела.

Не рискуя заходить в христианские храмы, Захария наблюдал, как люди идут на молитву. На одних лицах читалась истовость, на других — привычка. Священники внешне почти не отличаются от мирян, одеты в обычную одежду и только на головах носят большие валяные шляпы, под которыми Захария с удивлением обнаружил выбритые, как у католических монахов, тонзуры, по-местному — гуменцо или поповская плешь.

В декабре прибыли из Крыма Моисей Хануш и Шмойло Скаравей с товарами от Хози Кокоса. Однако наладить дело оказалось непросто. Город был связан договорами с Ганзой, замкнувшей на себя всю европейскую торговлю. Местный рынок тоже был поделен, гильдии местных купцов жестко вытесняли чужаков.

Столь же неутешительно обстояли миссионерские дела Захарии. Чтобы построить в Новгороде караимскую синагогу-кенассу, требовалось разрешение архиепископа. Однако все попытки получить аудиенцию у новоизбранного владыки ни к чему не привели. Такими же безуспешными были попытки Захарии обзавестись полезными знакомствами.

Помог, как водится, случай…

Отслужившего вечерню отца Дениса дома ждала расстроенная попадья. Заболела их пятилетняя дочь, на холодном ветру просквозило ушко. К ночи поднялся жар. От острой боли кроха кричала, как подстреленный зайчонок. Беспамятно любивший дочку священник всю ночь носил ее на руках, прижимая к себе пышущее жаром тельце. Домашние средства не помогали, и утром, махнув рукой на церковный сан, священник отнес закутанную в полушубок девочку к знахарке. Старуха пошептала наговоры, сделала примочки, но лучше не стало.

Домой отец Денис возвращался бегом, чтобы еще больше не застудить ребенка. Дочь заходилась в таком безутешном плаче, что прохожие сочувственно оглядывались. Не видя белого света, священник внезапно налетел на сутулого темноликого человека в долгополой восточной одежде. Отступив на шаг, незнакомец неожиданно спросил гортанным голосом:

— Чем больна твоя дочь?

Отец Денис хотел отмахнуться и бежать дальше, но наткнувшись на пронизывающий взгляд незнакомца, отчего-то передумал и поведал ему о своей беде.

— Ступай за мной, — повелительно произнес Захария.

В просторной горнице их встретили два молодых иудея. Девочку положили на стол, размотали платок, сняли повязку. Ловкими пальцами Захария ощупал вздувшееся ушко, что-то приказал помощнику на караимском языке. Появился обитый кожей сундучок с медицинскими инструментами.

— Держи крепко! — приказал священнику Захария. В его руке блеснула игла. Дрожащими руками отец Денис прижал к груди голову дочки. Точным движением лекарь проколол барабанную перепонку. Девочка пронзительно закричала. Из уха тонкой струйкой потек гной.

— Все! — сказал Захария.

— Как все? — похолодел священник.

— Возвращайся домой, — усмехнулся лекарь. — Твоя дочь будет здорова.

На следующий день отец Денис снова пришел в дом Захарии. Стесняясь, развернул подарок — кунью шапку. Лекарь примерил шапку, смешно скосив глаза к носу. Пригласил сесть. Помощники принесли вино и сыр.

— Я вижу, ты священник, — улыбнулся Захария. — Скажи: почему христиане считают иудеев своими врагами? У нас один закон, только у евреев он зовется Торой, а у вас — Ветхим Заветом. Хочешь, я почитаю тебе Библию на иврите?

Негромко и певуче зазвучал гортанный голос, и время словно исчезло. Священнику казалось, что он слышит заунывный посвист ветра в пустыне, бубенцы верблюдов, крики погонщиков. Ревели боевые трубы Иисуса Навина, рушились стены, горели храмы, бежали толпы избиваемых, возносили молитвы Иегове седовласые пророки…

…Голос затих, и, стряхнув оцепенение, священник открыл глаза, словно после глубокого сна. Уже наступил вечер, и лицо Захарии было неразличимо в потемках.

Перед тем как уйти, отец Денис обернулся.

— Позволь мне прийти завтра.

— Приходи, — кивнул Захария. — И если у тебя есть друг, которому ты доверяешь, приводи его с собой.

— Как легко вы с ним управились, господин! — восхищенно воскликнул Моисей Хануш, когда за священником закрылась дверь.

Тонкие губы Захарии растянулись в усмешке:

— Мне помогала его дочь.

На следующий день отец Денис привел с собой отца Алексея, протопопа с Михайловской улицы. В отличие от лысоватого, невзрачного Дениса протопоп был видным мужчиной с густой гривой вороных кудрей. Войдя в горницу, гость привычно поискал глазами икону.

— Икон здесь нет, — насмешливо промолвил Захария, — ибо вторая заповедь гласит: «Не делай себе кумиров или изображений того, что на небе, на земле или в воде». Ну, сам подумай: можно ли поклоняться раскрашенным доскам?

— Мы поклоняемся не естеству дерева и красок, но светлому образу, на иконе изображенному, — возразил отец Алексей словами Иоанна Дамаскина.

Захария улыбнулся. Он любил достойных противников.

— Что ж, я слышал, что в Новгороде среди священников есть весьма образованные люди. Думаю, ты из их числа. Хочешь посмотреть мои книги?

Он подвел священников к тесно уставленной полке и стал один за другим снимать фолианты. Первая же книга повергла гостей в трепет. Это была «Мудрость Менандра Мудрого» — мечта любого книжника.

Открыв «Менандра» на первой странице, Захария прочел: «Человеку сущу человеческая требно есть смыслити. Велико есть богатство человеку ум». Поглаживая тисненые кожаные переплеты, лекарь негромко произнес: — Разные люди видят в этих книгах одни и те же слова, но понимают их всяк по-своему. Одни читают Библию как занимательную историю о патриархах, царях и пророках. Эти люди достойны жалости. Другие мнят себя толкователями священных текстов и учат по ним других, как им жить. Но каждый из них учит тому, что доступно его пониманию и кажется ему важным и правильным. Эти люди подобны пастуху, который ведет стадо, сам не зная куда. И есть избранные, которым доступно сокровенное знание Торы. Ибо в Торе есть все, но, чтобы постичь ее тайный смысл, нужна целая жизнь.

…С этого дня Алексей и Денис зачастили в дом Захарии. Вслед за ними потянулись на караимское подворье и другие новгородские грамотники. Народ по преимуществу духовный: софийский священник Гавриил, диаконы Гридя Клоч и Наум, зять Алексея Иван Максимов. Заглянул однажды молодой боярин Григорий Тучин. Шел на «жидовские посиделки» со смешком, но, послушав Захарию, призадумался.

Лекарь рассказывал о небесных светилах и о человеческом организме, о свойствах минералов и о древней истории, об удивительных животных и о философском камне. Много говорили о Ветхом Завете. Евангелия Захария почти не касался, до поры щадя чувства священников. Но посеянные им семена сомнения уже прорастали в умах попов мучительными вопросами.

— Единосущен ли Бог или же един в трех Лицах? Приходил ли Мессия? Кто есмь Христос?

И вот однажды Захария открыл Библию и стал читать вслух:

— «И бить будет он страну бичом речей своих, и духом уст своих умертвит злодея. И справедливость будет препоясывать чресла его, и честность будет поясом на бедрах его. И волк будет жить рядом с овцой, и леопард рядом с козленком будет лежать, и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и маленький мальчик будет водить их. Не будут делать зла, и не будут губить на всей Моей горе, ибо полна будет земля знанием Бога, как полно море водами. В его дни Иудея будет спасена, и Израиль будет жить в безопасности, и вот имя его, которым его назовут: Бог — справедливость наша».

Лекарь закрыл Библию и, помолчав, спросил:

— А теперь рассудите сами: можно ли такое сказать о сыне плотника из Назарета?

Ответом ему было тягостное молчание.

Тонкий яд иудейской премудрости капля за каплей проникал в бесхитростный разум новгородцев. Рушился привычный и тесный мирок повседневных забот, и теперь они ощущали себя деревенскими детьми, впервые очутившимися в огромном городе. По ночам вперялись бессонно во тьму, растревоженный разум не хотел уснуть, и, даже выходя по нужде на двор, они изумленно застывали при виде распахнутого над землей звездного неба, будто увидев его впервые и уносясь, как в бездну, в непостижимую тайну мироздания. Утром с тяжелыми головами священники шли в свои храмы совершать привычные обряды и требы, но мысли их блуждали далеко. Поселившуюся в их душах сумятицу сугубили смутные предчувствия надвигавшейся беды.

В тот день протопоп Алексей пришел к лекарю один. Его осунувшееся лицо было бледным. Торжественным голосом священник объявил Учителю, как он теперь называл Захарию, о своем твердом намерении перейти в иудейскую веру. Его жена решила последовать за ним. Если Учитель не возражает, он возьмет себе имя Авраам, а жена пусть зовется Саррой.

— Итак, ты решился на гиюр? — строго вопросил Захария. — А ты понимаешь, что это изменит всю твою жизнь? Тебе придется сложить сан, тебя будут преследовать как еретика и отступника! Ты готов к этому?

— Готов! — твердо ответил Алексей.

— В таком случае согласно Завету тебе придется совершить брит-мила, то есть обряд обрезания. Ты согласен?

Лицо священника изобразило мучительное колебание. Потом он молча кивнул.

— Что ж, — деловито произнес Захария. — Не станем медлить. Я буду твоим мохелом[4], мой помощник возьмет на себя роль сандака. Инструменты у меня под рукой. Раздевайся!

Заливаясь краской, священник снял рясу, задрал холщовую рубаху, обнажив пугливо съежившийся уд. Захария зажег светильник и стал тщательно мыть руки. Потом в наступившей тишине послышалось звяканье инструментов. Наконец, со скальпелем в руке, лекарь приблизился к священнику. Тот зажмурился.

Но ничего не случилось. Когда Алексей открыл глаза, он увидел улыбающееся лицо Захарии.

— Прости, друг мой, я только проверял тебя, чтобы убедиться в твоей решимости. И ты выдержал испытание! Запомни этот день, можешь считать его днем своего второго рождения, ибо отныне ты встал на путь Истины. Это долгий и тернистый путь, встав на него, мыслящий человек уже не может ничего принимать на веру, он верит лишь в то, что проверил собственным разумом. Знаю, как трудно изменить себя, находясь уже в зрелом возрасте, и потому вдвойне горжусь тобой. И все же давай сохраним твое решение в тайне. Иначе ты станешь изгоем среди бывших единоверцев и не сможешь помочь другим обрести новую веру. Придет время, и ты сможешь открыться. А пока ты должен блюсти свою паству, как добрый пастырь блюдет свое стадо, и ждать…

— Ждать — чего? — тихо спросил Алексей.

— Придет время, и ты узнаешь… — многозначительно ответил Захария. — А пока ступай с миром!

— Этот человек когда-нибудь сможет стать пришельцем правды? — спросил Шмойло Скаравей, когда Алексей ушел.

— Нет, — покачал головой Захария. — Он будет только пришельцем врат. Его разум не вместит тайну каббалы.

Детство Марфы Борецкой прошло в ильменском Поозерье, в родовом имении Ракомо. Боярин Лошинский ждал сына, а когда родилась дочь, стал растить из нее наследницу. Брал с собой в дальние поездки, обучал хозяйским расчетам, наставлял держаться своих и не давать спуску чужим.

Не по годам рослая, с выгоревшими на солнце волосами и обветренным лицом, она ничем не походила на знатную боярышню. Вот только глаза цвета ильменской волны выдавали властный норов: то холодные серо-голубые, то фиолетовые с грозовыми просверками, когда гневалась.

Лихо скакала верхом, тянула в облепившей сильное тело мокрой рубахе тяжелый невод, билась с парнями на деревянных мечах. Сверстницам предпочитала мужское общество, рано научилась разбираться в людях, с первого взгляда угадывая сильных и слабых.

Когда заневестилась, отец сосватал ее за боярина Филиппа. Жених ей не нравился, но так было нужно семье, и она покорилась. Дальше было по пословице: взял силком, а стал милком. Родила двух сыновей — Антона и Феликса. Мужа видела редко, он вел крупную торговлю пушниной и был постоянно в разъездах, оставляя на хозяйстве Марфу. Поначалу пугалась лавины дел, но скоро вошла во вкус, до тонкостей постигала премудрости новгородского домостроя.

А потом случилась беда, перевернувшая всю жизнь Марфы. С карельского берега пришла черная весть о том, что муж и сыновья утонули в Студеном море. Другая бы слезами выплакала горе, да только не Марфа. Заподозрив неладное, собрала дружину из отчаюг-ушкуйников и отправилась к месту гибели. Учинив допросы с пристрастием, выведала, что накануне гибели у боярина Филиппа случилась бурная ссора с местными охотниками-промысловиками. Ночью убийцы прокрались в зимовище, задушили боярина и сыновей, а потом, заметая следы, положили тела в лодью, изобразив кораблекрушение.

Разъяренной медведицей Марфа кинулась мстить. Виновных искать не стала, просто велела перебить всех местных мужиков. Потом выжгла дотла окрестные деревни Золотицкой волости, не дав жителям даже собрать скарб. Утолив жажду мести, в память о муже и сыновьях отстроила на карельском берегу Николаевский монастырь и подарила ему три села, пожни и рыбные ловы с наказом вечно молиться за души убиенных.

Второго мужа выбирала сама и, по зрелом раздумье, остановилась на вдовом посаднике Неревского конца Исаке Андреевиче Борецком, владетеле огромных вотчин на Двине, Волге и Кокшенге. Но не только богатством будущего супруга прельстилась Марфа. Всем прочим мужским достоинствам она предпочитала ум, а посадник Исак Андреевич слыл в Новгороде великим разумником. Да и мужчина был из себя видный, в свои пятьдесят лет не уступал в силе и крепости молодым.

Первым делом супруги озаботились потомством. От еженощных продолжительных соитий у посадника стало побаливать сердце, зато как по заказу появились на свет трое детей: сыновья Дмитрий и Федор и дочь Ксения. Старые хоромы стали тесноваты, к тому же напоминали боярину умершую жену, и Марфа уговорила мужа строиться заново. Место для новой усадьбы выбрали самолучшее — в Неревском конце, на улице Розваже, упиравшейся в берег Волхова.

Все хлопоты по строительству Марфа взяла на себя. Вместе с греком-архитектором долго колдовала над проектом господского дома. Ее не прельстили ни боярские каменные палаты с плоскими фасадами и бойницами окон, ни громоздкие купеческие хоромы. Выдумывала свое, чтобы не как у других. Нижний этаж велела класть из ильменского плитняка, верхний — из мореного дуба. Окна вывела двойные, стрельчатые и не слюдяные, а настоящего венецианского стекла, с витражными вставками. Лучшие новгородские резчики украсили затейливым узорочьем карнизы и наличники, опоясали колонны галереи резной плетенкой с изображениями китоврасов, грифонов, единорогов и птицедев. На коньках бочковатой крыши поставила медные флюгеры в виде петухов, кораблей и драконов. Даже тын вокруг усадьбы сделала по-своему, вместо привычных заостренных кверху бревен возвела каменную ограду с тяжелыми коваными воротами.

Господский дом получился на загляденье, роскошным без надменности, веселым без легкомыслия. А она тем временем занялась усадьбой. Все старые постройки велела сносить безо всякой жалости. Кузницы, сапожные и скорняжные мастерские вынесла за город, оставив только самые необходимые службы, отстроенные заново. Опоясала двор водоотводными трубами, победив непролазную новгородскую грязь. Внутренние дорожки с умыслом отложила напоследок, дав людям сначала самим протоптать тропинки, а уж потом застлав их сосновыми плахами.

Покончив со строительством, занялась внутренним убранством. Половину нижнего этажа господского дома отвела под огромную горницу для пиров, вмещавшую до двухсот гостей. С детства помнила, что в Новгороде на пирах и братчинах не просто едят и пьют, а решают важные дела, завязывают нужные связи. В подарок мужу сделала для него настоящий кабинет с библиотекой и инкрустированным шахматным столиком, благо на склоне лет посадник все больше тянулся к книгам и шахматам. Рядом обустроила свою светелку с выходом на опоясывающую дом крытую галерею. С особым тщанием обставила супружескую спальню с огромной кроватью под балдахином.

Вместо русских печей заказала изразцовые камины, вместо лавок — стулья немецкой работы, вместо сундуков — шкапы с расписными дверками. На вощеные полы легли не домотканные половики, а настоящие хорасанские ковры. Даже нужные места устроила как во владычном дворце — с удобными сиденьями, водосливами и оконцами для проветривания.

Новая усадьба Борецких стала притягивать восхищенные взоры горожан, с чьей-то легкой руки к ней приклеилось прозвище Чудный двор Марфы-посадницы. Сам Исак Андреевич не мешал Марфе обустраиваться, дивуясь ее практичному уму и деловой хватке. Теперь он часто недужил, и она все увереннее брала в свои руки бразды правления громадным хозяйством. Строгостью, а когда и плетью вышколила челядь, скоро сообразившую, что от зоркого взора боярыни ничего не укроется. Но зато ее слуги были всегда сыты, хорошо одеты, а женившись, получали добротные избы и деньги на обзаведение.

Выходя по утрам на галерею своего нового дома, Марфа с наслаждением вдыхала речной воздух, подолгу любовалась видом пробуждающегося Новгорода. Медленно катил свои бурые волны Волхов, уже поднимались над крышами столбы дымов, звонили к заутрене колокола, мычало выгоняемое из хлевов огромное городское стадо, помаленьку оживал Торг. Как же любила она этот город! Это был ее мир, и она была его малой частичкой, но частичкой разумной, деятельной, сумевшей обустроить в нем свой собственный заветный мирок. Теперь у нее было все: семья, дом, сказочное богатство, а дела и заботы приносили больше радости, чем огорчений.

Но отчего-то все чаще подсасывала в груди возле левой ключицы непонятная тревога и нарастало в душе смутное предчувствие надвигающейся беды…

Если первый муж учил Марфу хозяйствовать, то второй приохотил ее к политике. За долгие годы посадничества Исак Борецкий досконально изучил явные и тайные пружины власти. И хоть сказано, что жена, домогающаяся власти, становится тираном своего мужа, старый посадник охотно делился с Марфой всем, что знал и помнил, ибо уверовал, что только она сможет возглавить клан Борецких после его смерти.

Многие годы Исак Андреевич преданно служил республике, его тяжелый бас веско звучал на совете господ. Не в пример чванливым «золотым поясам» старый посадник не пренебрегал городской чернью. Знал, что хотя всем в Новгороде правят сорок боярских семей, но рано или поздно настает момент, когда свое последнее слово скажет простая чадь. А потому надо умерять алчных и по возможности поддерживать слабых.

Главную угрозу для республики Исак Андреевич видел в Москве. От одной мысли о том, что кто-то хочет наложить жадную лапу на новгородские, а значит, и на его владения, в душе посадника поднималась волна ярости. Но он тут же охолаживал себя. Слепая ярость позволительна в молодые лета, муж умудренный обязан зряче смотреть на вещи. А трезвый рассудок отвечал: право на стороне силы! И разве не пользовался этим правом сам Великий Новгород, захватывая новые земли и тесня в глухие чащи местные племена? Силе может противостоять только сила, а если ее нет, значит, надо договариваться, отдавать меньшее, чтобы не потерять все.

В том, что сила на стороне Москвы, Исак Борецкий убедился после злополучной битвы под Руссой, в которой немногочисленное московское войско наголову разгромило кованую новгородскую рать. Это его, Исака Борецкого, республика послала вместе с престарелым владыкой Евфимием вести переговоры с князем Василием Темным, который по-хозяйски расположился в валдайском селе Яжелбицы. Была на то особая причина, о которой знали немногие. За три года до войны с Москвой Исак Борецкий помог Василию Темному избавиться от его заклятого врага князя Дмитрия Шемяки, нашедшего пристанище в Новгороде. Посадник свел подосланного из Москвы дьяка Степана Брадатого с шемякиным поваром, а тот приготовил своему хозяину курицу по особенному рецепту, отведав которую князь с неделю промаялся животом, а потом и вовсе отдал Господу свою мятежную душу. Сделал это Исак Андреевич, радея за республику, на которую Шемяка навлекал войну с Москвой. И все же на душе у него долго было муторно от сознания собственного вероломства.

Зато та давняя услуга помогла посаднику в тяжелых переговорах с великим князем Василием. И хотя полынно-горьким был заключенный в Яжелбицах мир, лишивший республику древних прав и обложивший ее подушной податью, но именно он, Исак Борецкий, уберег от тяжкой московской длани становой хребет Великого Новгорода — его вечевой строй.

Рассказывая об этом Марфе, посадник хотел, чтобы она усвоила: политика бывает жестокой и коварной, а потому волей-неволей приходится нарушать Божьи заповеди. И все же по глазам жены видел, что она не одобряет его поступок и сама не смогла бы предать доверившегося новгородцам Шемяку. С сожалением сознавал: хоть и ума палата, а все одно баба, думает больше сердцем, чем головой, а сердце в государственных делах плохой советчик.

И все же Марфа многому научилась от мужа. На пирах и важных переговорах она всегда сидела с ним рядом, легко вступала в общий разговор, и хотя поначалу ловила недоуменные взоры других бояр, но постепенно посадник приучил к ней своих гостей. Когда оставались вдвоем, терпеливо объяснял, как наклонять дела в свою пользу, как молвить кстати и вовремя смолчать, уступить или явить силу и упорство. И в этих потаенных беседах меж супругами возникала особенная близость, которой они дорожили больше, чем близостью телесной.

Но и второй брак Марфы длился недолго. Проснувшись однажды среди ночи, почувствовала на плече уже холодную руку супруга. Господь послал Исаку Борецкому счастливую смерть, он умер во сне. Предчувствуя кончину, посадник составил подробное завещание, согласно которому единственной наследницей своих вотчин объявлял свою супругу.

Завещание завещанием, но Марфа понимала, что ей придется доказывать свое право встать во главе Борецких. Многочисленные родичи мужа, надеявшиеся на раздел имущества, не скрывали своего разочарования. Сыновья тогда были еще детьми, и она могла рассчитывать только на себя.

На поминках торжественно поклялась, что при ней все останется как при покойном посаднике. Встретилась с родичами мужа, да не со всеми скопом, а с каждым по отдельности. Одних одарила, другим польстила, третьих припугнула. А потом с неженской силой впряглась в тяжкий воз больших и малых дел. Вставала до свету, ложилась затемно, вникала в каждую хозяйственную мелочь. Объехала все ближние и дальние вотчины, поменяла бездельных или проворовавшихся тиунов, наградила верных.

По праздникам устраивала пиры, да какие! Гостей отбирала не столько по богатству, сколько по уму и влиятельности, выделяя нужных и отдаляя бесполезных. Каждого гостя сама встречала у ворот, за руку вела в дом. Ее застолья отличались от буйных новгородских братчин, где много говорили и мало слушали. Когда кто-то брал слово, прочие по знаку хозяйки замолкали, внимая говорившему. Потому и пустячных речей стеснялись. И хотя столы ломились от вин и яств, никто не упивался и не объедался до непотребства. Тех же, кто вел себя неподобающе, в другой раз не приглашала, и это было худшим наказанием. Быть званым на пир к Марфе-посаднице становилось почетной привилегией, которой гордились и дорожили не меньше, чем приемом у владыки.

На своих пирах Марфа неожиданно открыла у себя дар красноречия. Пригодились уроки мужа, не раз повторявшего: люди идут за теми, кто говорит им то, что они сами хотят услышать. С детства приученных к публичным речам новгородцев было трудно удивить краснословием, но, когда вставала Марфа, воцарялась полная тишина в предчувствии чего-то значительного. Говорила просто, без витийства, речь лилась легко и свободно, мысли приходили словно сами собой, согретые чувством. Ей нравилось покорять людей словом, в этом было что-то от любовной игры, когда один человек стремится пленить другого, и теперь вся ее женская нерастраченность изливалась в идущих от ума и сердца словах.

Умела Марфа и повеселить своих гостей. После застолья все высыпали на широкий двор. Здесь устраивались медвежьи забавы, играли гусляры, веселые скоморохи потешали гостей лицедейством. На дощатых подмостках появлялся старый купец, жалуясь, что молодая жена отказывает ему в близости, ссылаясь на недуг. Потом появлялись скоморохи, обещавшие вылечить супругу. Они прятали купца в мешок и, принеся его в дом, сообщали жене, что купец умер. Та на радостях устраивала пир, в разгар которого купец вылезал из мешка и «лечил» жену дубиной, а ее «недуг» бежал в окно, оставив второпях одежду и деньги. Такой конец гости, среди которых было немало пожилых мужей, встречали дружным смехом.

Вот так исподволь Марфа стала признанным вождем могущественной боярской партии. И даже то, что она женщина, неожиданно обернулось преимуществом, ей дозволялось то, что не стерпели бы от мужчины. А те, кто не воспринял Марфу всерьез, скоро на себе испытали ее железную хватку. Боярин Василий Своеземцев позарился на пограничные земли Борецких по реке Ваге. Дело дошло до суда. Марфа наняла лучших «докащиков» и «ябетников» и выиграла распрю, а сам Своеземцев в страхе бежал со всем семейством в Заонежье и сидел там тише воды ниже травы. А боярин Милославский после тяжбы с Марфой и вовсе оказался в подземной тюрьме.

Много шума в Новгороде наделал судебный процесс Марфы с другой знатной вдовой — Настасьей Григорьевой. Дело было пустячное, межевое, однако ни одна из женщин не хотела уступать. В конце концов судья приговорил решить дело «полем», то есть судебным поединком, полагая, что боярыни, по обыкновению, выставят наемных поединщиков. Но Марфа к общему изумлению, объявила, что будет драться сама, и ее сопернице пришлось принять вызов.

В назначенный день на Духовском поле, где обычно проходили поединки, собралась большая толпа любопытных. Бороться решили без оружия, на поясах. Не успел судья дать знак к началу схватки, как Марфа ловким приемом припечатала дородную боярыню к земле. И тут она снова всех удивила. Помогла подняться сопернице с земли и громко объявила, что отказывается от своего иска в пользу Настасьи. Под одобрительные крики толпы женщины троекратно облобызались и с этого момента стали задушевными подругами.

Изменилась Марфа и внешне. Раздалась в бедрах, высокая грудь, которой она сама выкормила пятерых детей, с годами отяжелела, стремительная походка сменилась величавой поступью. Вот только глаза цвета ильменской волны остались прежними: то холодные серо-голубые, то фиолетовые с грозовыми просверками, когда гневалась.

Короткие досуги посвящала оставшейся после мужа библиотеке. Привечала иностранцев, часто общаясь с ганзейцами, научилась бегло говорить на нижненемецком. О третьем замужестве думать себе запретила, ибо первый брак от Бога, второй от людей, третий от сатаны. Моясь с подругами Настасьей Григорьевой и Евфимией Горошковой в бане, со смехом слушала их беззастенчивые откровения про молодых любовников, но сама никого до себя не допускала. Власть возбуждала ее больше, чем бабьи услады. Да и выросших детей стеснялась.

Увы, детей за делами почти что упустила. С дочерью Ксенией у нее так и не возникло душевной близости, та росла пугливой и замкнутой, чуралась людей, мечтала уйти в монастырь. Младший сын Федор вымахал в сажень ростом, а ума не нажил, за что и получил обидное уличное прозвище Дурень. Дела семьи считал пустой докукой, зато до страсти любил кулачные бои. На Масленицу, когда на волховском льду сходились стенка на стенку, шел в челе софийской стороны, как косой снося противников пудовыми кулачищами. Этим его доблести и кончались.

И только старший сын стал ее гордостью и надеждой. От матери Дмитрий унаследовал красоту и гордую стать, от отца — ум и рассудительность. Правда, смущало Марфу его женолюбие, бил, как говорят, сороку и ворону, не пропускал даже дворовых девок. Не раз подстерегали молодого боярина в темных заулках мужья-рогоносцы и отцы порушенных девиц, а с него все как с гуся вода. На материнские укоры только улыбался, да и долго сердиться на него Марфа не могла, потому и простила ему историю с тайной женитьбой.

Не успела подумать о Дмитрии, как он сам стремительно вошел в горницу. Взгляд тревожный, сразу поняла, что-то стряслось. И точно! Вестей было две, и обе плохие. Весть первая: из Москвы вернулся Никита Ларионов, которого нареченный Новгородский владыка Феофил посылал за разрешением приехать в Москву для посвящения в архиепископский сан. Привез послание великого князя Ивана Васильевича, в котором тот разрешение дал, но при этом объявлял Новгород своей отчиной.

Вторая новость и того хуже. Приехали послы из Пскова. Рассказали, что на Рождественское говенье приезжал в Псков посол московский Селиван. Через него великий князь московский извещал псковичей, что если Новгород не покорится Москве, то Псков должен идти на новгородцев войной.

Марфа слушала сына с потемневшим от гнева лицом. Вот оно, извечное московское лицемерие! Говорят одно, думают другое, делают третье. Вечером в доме Борецких собрался ближний круг. Пришли Василий Казимир и его брат Яков Короб, Матвей Селезнев, Василий Селезнев Губа, Козьма Грузов, Иеремия Сухощек, Киприан Арзубьев, Павел Телятев, Козьма Григорьевич.

Когда высказались все, Марфа неожиданно объявила:

— Звоните вече! Хочу сама людям слово молвить!

Бояре переглянулись: женщины на вече отродясь не хаживали.

— Сама! — твердо повторила Марфа.

Когда остались вдвоем с сыном, приказала:

— Раздобудь у псковичей московскую грамоту!

— А ежели не отдадут? — усомнился Дмитрий.

— Укради, выкупи, но добудь! — отрезала Марфа.

Давно не собирало столько народа новгородское вече. Облетевшие город слухи растревожили горожан. Ближе к вечеру вся площадь от Никольского собора до Готского двора была плотно забита людьми. Стояли даже на ледяном припое незамерзающей волховской полыньи, рискуя провалиться в воду. Многие пришли с оружием, у некоторых под верхней одеждой угадывались кольчуги.

В первых рядах, по обыкновению, стояла новгородская господа: старые и новые посадники, тысяцкие, кончанские старосты. Наособь занял место московский наместник Яков Захарьин. Владыку на вече представлял новый ключник, заменивший Пимена. Не было и князя Михаила Олельковича.

Пора было начинать, но почему-то не начинали. Томясь ожиданием, люди топтались, переговаривались, хлопали себя по бокам, согреваясь на январском морозе.

Наконец по ступеням вечевого помоста поднялись степенные посадники Дмитрий Борецкий и Василий Максимович, а с ними московский наместник и владычный посол Никита Ларионов. Притихшая толпа обратилась в слух.

— «Что отчина моя Великий Новгород прислали ко мне бити челом, — начал зычно читать Ларионов, — и аз, князь великий, жалую и нареченного Феофила и велю ему быти к себе на Москву без всяких зацепок, но по прежнему обычаю, как было при отце моем, и при деде, и при прадеде моем, и при преже бывших всех великих князей Володимерских и Новагорода и всея Руси!»

Посол умолк, вечевая площадь задвигалась, загомонила, переваривая услышанное. На лице владычного ключника читалось удовлетворение, победительно улыбался московский наместник. Но вдруг толпа всколебалась, пропуская кого-то вперед, и по ступеням вечевого помоста молодо взбежала Марфа Борецкая. С высоты помоста оглядела площадь, пережидая недоуменный гул — единственная женщина среди огромной мужской толпы.

Готовиться к вечу Марфа начала со вчерашнего дня. Накануне до изнемоги парилась в бане, с утра умылась серебряной водой и отварами трав, набелила и нарумянила лицо, подвела сурьмой брови и ресницы. Долго и придирчиво выбирала наряд. Поначалу хотела одеться строго, но потом передумала. Выбрала ферязь из вишневого бархата, поверх нее легкую парчовую шубку с золотыми цветами, отороченную собольим мехом и с разрезными рукавами. На оплечье надела бармы, украшенные драгоценными камнями, седеющие волосы укрыла атласным повоем, а сверху воздвигла соболиную шапку-венец. Девки-прислужницы, одевавшие боярыню, восхищенно ахали, да и сама Марфа, оглядев себя в венецианском зеркале, осталась довольна.

Наряжаясь, с нарастающим волнением думала о том, что сказать и как сказать. На ее памяти никогда еще на вече не держала слово женщина. А ну как сгонят, освищут, не станут слушать?

Перед тем как сесть в сани, выпила для храбрости кубок фряжского. Страх отпустил. Но когда увидела море выжидательно задранных голов и блестящие полосы людских глаз, тотчас забыла все, что собралась сказать. Ухнуло сердце, поплыла голова. Подумала как о ком-то постороннем: а ну как упаду, вот смеху будет! Волнение матери передалось Дмитрию, и, сделав три шага вперед, он встал сзади нее. Почувствовав близость сына, Марфа тотчас же успокоилась. Набрав полную грудь морозного воздуха, возгласила:

— Люди новгородские! Что слышим мы? Что город наш уже не Господин Великий Новгород, а вотчина князя Ивана, и сами вы уже не вольные мужи, а слуги государевы!

Сама удивилась полнозвучию своего голоса. И будто бы не она, а кто-то за нее бросал в толпу жгучие слова об обидах, чинимых новгородцам московскими князьями. Мало того, что сколь годов берет Москва с новгородцев ордынский выход, оставляя немалую долю себе, так теперь и вовсе обложила республику подушной податью. И разве хоть раз помогла Москва Новгороду отбиваться от врагов? И разве московскими могилами испятнаны пути на Грумант и Каменный пояс? Так по какому праву Москва норовит подмять под себя вольный Новгород, переустроить все на свой лад, решать за Новгород, с кем ему торговать, с кем дружить, а с кем воевать?

Марфа на мгновение умолкла, переводя дух. Воспользовавшись паузой, тотчас выкатился вперед московский наместник, разразившись потоком бранных слов. Попрекнул Марфу богатством, про которое она печется, прикрываясь ложными словесами.

Величавым жестом Марфа прервала наместника:

— Правду сказал московский боярин! — объявила она. — Богата я несметно — и земли у меня вдоволь, и злата-серебра хватает. Но вот что я вам скажу перед Богом и Святой Софией! Коли надо будет, все отдам за новгородскую волю!

Переждав одобрительный гул, продолжала:

— Да только не обо мне нынче речь. Прельщает нас московский государь льстивыми словами, а сам исподтишка войну готовит и псковичей на нас поднимает!

Возмущенный гул прокатился над толпой.

— Или, может, я снова лгу? — требовательно вопросила Марфа. — Отвечай, наместник! Звал московский государь Псков идти войной на Новгород или нет?

— Пусть скажет!!! — рокотом пронеслось в толпе.

Бледный наместник широко перекрестился и объявил:

— Не было такого!

Марфа только и ждала такого ответа. Выхватила из рукава шубы грамоту и громко прочла:

— «А ежели не добьет мне челом Великий Новгород, тогда бы моя вотчина Псков послужил бы мне на Великий Новгород».

Мертвая тишина повисла над площадью. А потом негодующий рев тысячи глоток пронесся над Ярославовым двором, поднял тучи галок над стоящими кустом церквями, перелетел через заснеженный Волхов и, отразившись от стен Детинца, вернулся назад.

Перетрусивший наместник спешно покидал площадь, провожаемый матерной бранью и мерзлыми конскими яблоками. А толпа все ревела, не желая расходиться.

— Не хотим за великого князя Московского, ни зватися отчиной его. Вольные мы люди Великий Новгород!

…Вечером в доме Борецких снова собрался ближний круг. Бояре славословили Марфу. В городе только и разговоров про то, как она разделалась с московским наместником.

— Погодите радоваться, — отмахнулась Марфа. — Аль не видите: война на пороге! И в одиночку нам против Москвы не устоять. Пора засылать послов к королю Казимиру.

В горнице повисла тишина. Бояре переглянулись, вдруг осознав неотвратимость рокового выбора: покориться Москве или вступить в союз с Литвой? И хоть не раз звал Новгород на службу литовских князей, но союз с королем-католиком против православного государя — это совсем другая статья! И как поведет себя архиепископ Феофил, который должен будет утвердить договор? А главное, как заставить проголосовать за союз с Литвой вече? Сторонников Москвы в Новгороде немало, значит, не миновать большой драки.

Но у Марфы на все был готов ответ. Надо так составить договор, чтобы православная вера оставалась нерушима, чтобы Казимир в новгородские дела не мешался, а только помог установить мир с Москвой. Владыку найдем способ уговорить, а не захочет, выберем другого. Что до московских прихвостней, то надо пугнуть их как следует!

Добавила с иронией:

— Пускай мой сынок Федор наймет своих кулачников да шильников. На это у него ума хватит!

За разговором кто-то вдруг вспомнил:

— А отчего это князя Михайлу Олельковича нигде не слыхать? Мы за какие доблести ему жалованье платим?

Зима выдалась вьюжная. Разбойный ветер-шелоник, разгоняясь над ледяной пустыней Ильменя, завалил Городище сугробами по самые окна. Выходя помочиться с высокого крыльца, князь Михаил Олелькович глядел на ныряющую в серых тучах мутно-желтую луну, слушал тоскливый вой волков и проклинал тот день и час, когда он согласился ехать в Новгород.

В канун Рождества пришла из Киева печальная весть о кончине старшего брата — киевского наместника Семена Олельковича. И это были еще не все дурные новости. Как и предсказывал покойный брат, на освободившийся киевский стол король Казимир поставил своего клеврета Мартина Гаштольда. Верные Олельковичам киевляне не пустили того в город, и Гаштольду пришлось просить у короля войско. В отместку за непокорность Казимир упразднил Киевское княжество, объявив его воеводством, а воеводой назначил все того же Мартина Гаштольда. Горожане негодуют, но сделать ничего не могут.

— Эх, меня не было! — ярился Михаил, слушая рассказ купцов.

Сгоряча хотел немедленно возвращаться, чтобы силой восстановить свои права. Но, чуть успокоившись, понял: поздно! Караван был в пути три седмицы. Столько же уйдет на то, чтобы добраться до Киева. За это время Гаштольд успеет подготовиться к обороне, значит, наскоком взять город не удастся. И снова, в который раз, князь Михаил пожалел, что принял приглашение новгородцев. Останься он дома, успел бы поднять своих сторонников, недовольных засильем поляков, и королю пришлось бы волей-неволей договариваться. А теперь он сидит за тысячи верст, в то время когда в Киеве вершатся главные дела.

Можно бы обратиться за помощью к двоюродному брату, великому князю московскому, да только вот беда, пока Михаил Олелькович сидит князем в непокорном Новгороде, московит считает его своим врагом. Надо вступить с Иваном Васильевичем в переговоры, предложить ему тайный союз. Но как быть с новгородскими властями? Любые пересылки с Москвой сочтут изменой, а с изменниками здесь разговор короткий.

Значит, нужен посредник, человек, которому можно довериться.

Размышляя о том, кто мог бы стать этим посредником, князь Михаил подумал о лекаре Захарии. Брат говорил, что ему можно верить. Да и сам Михаил Олелькович имел возможность убедиться в удивительных способностях лекаря. Умен, хитер, ловок как бес, а главное, умеет держать язык за зубами. А в случае чего какой с него спрос? Лекарь — он и есть лекарь.

Купцы-караимы, доставившие князю Михаилу Олельковичу печальные вести из Киева, привезли послание и для Захарии Скары. Богатый крымский купец Хозя Кокос прислал своему старинному другу письмо на свитке тонкого пергамента, к которому присовокупил изысканный подарок — арабский кальян. Письмо было непростое. Для непосвященных — обычная коммерция: цены, товары, спрос, а также просьба помочь купцам наладить торговлю в Новгороде. Но стоило разогреть пергамент на пламени свечи, как между строк проступило другое, шифрованное послание, прочитав которое Захария надолго задумался.

Он познакомился с Кокосом много лет назад и с тех пор поддерживал с ним постоянную связь, весьма полезную для обоих. В огромном доме Кокоса на набережной Кафы толпились купцы из Генуи и Венеции, Литвы и Польши, Венгрии и Молдавии. Густое крымское вино развязывало языки гостей, и Кокосу оставалось только наматывать услышанное на свои крашенные хной усы. Добытые сведения он тщательно сортировал, а затем предлагал тем, кого они могли заинтересовать. Денег не брал, предпочитая расчет дорогими подарками и взаимными услугами, и пользовался репутацией солидного и уважаемого партнера.

Свои источники были и у Захарии Скары. В годы странствий по Европе он вступил в тайный орден, именуемый Братством святой каббалы. Предаваясь оккультным исканиям и мистическим озарениям, орден не пренебрегал и мирскими делами. Многие братья состояли астрологами при дворах европейских монархов. Обмениваясь сведениями о закулисной политике своих государств, члены братства поражали воображение суверенов удивительно точными предсказаниями, облекая их в мишуру глубокомысленных рассуждений о поведении небесных тел. Все это попахивало шпионажем и могло иметь печальные последствия, поэтому члены братства строго придерживались правил конспирации. Переписка осуществлялась с помощью шифров, все братья имели псевдонимы, а их подлинные имена были ведомы только магистру ордена — скромному аббату небольшого монастыря в предгорьях Альп.

На этот раз кафский купец сообщал о приезде в столицу Крымского ханства город Бахчисарай московского посла — боярина Василия Шеина. Посол привез хану личное послание великого князя Ивана Васильевича и богатые дары: меха, рыбий зуб и драгоценные камни. После завершения переговоров хан Менгли-Гирей немедленно собрал совет дивана и приказал готовиться к походу. Цель похода Кокосу была неизвестна, но, по его предположению, это будут южнорусские земли Литвы и город Киев.

Полученные сведения требовали серьезных размышлений. Тут-то и пригодился подарок Кокоса, знавшего о давнем влечении Захарии к кальяну, к которому тот пристрастился, путешествуя по восточным странам. Кальян был великолепен. Кованый серебряный корпус покрыт узорчатой арабской вязью, колба зеленого венецианского стекла, гибкая трубка из змеиной кожи, мундштук из янтаря. В отдельных мешочках ароматические травы и кипарисовые угли, Кокос позаботился и об этом.

Медленно священнодействуя, Захария стал готовить кальян к курению. Насыпал ароматические травы, залил в колбу легкое вино, в котором предварительно размешал небольшую щепотку опиума, и разжег угли. Затем лег на подушки и, почмокав губами, сделал первую затяжку. Ароматный дымок проник в легкие, не вызвав кашля, тело охватило блаженное тепло, но голова оставалась ясной и трезвой.

Теперь можно было начать рассуждать.

В принципе ничего неожиданного в сообщении Кокоса не было, крымчаки регулярно грабили русские окраины Литвы. Но на этот раз московский государь явно подталкивал хана к скорейшему выступлению, не поскупившись ради этого на щедрые дары. Менгли-Гирей считался вассалом турецкого султана, но при этом состоял в союзнических отношениях с Москвой. У них было два общих врага. Первый — великий князь литовский и король польский Казимир. Второй — Золотая Орда, ослабевшая, но все еще мечтавшая возродиться в прежней силе. В прошлом году московит с помощью крымского хана одержал важную победу над Казанским ханством. Следовательно, в наступившем году у Ивана Васильевича будут развязаны руки для того, чтобы приступить к осуществлению какой-то другой цели.

События последних месяцев указывали на то, что этой целью будет Новгородская республика. Срочный визит боярина Шеина в Бахчисарай означал, что Иван Васильевич принял решение начать войну уже в наступившем году. Очевидно, московита встревожили вести о наметившемся союзе новгородцев с Литвой и он решил нанести упреждающий удар. Но для этого следовало отвлечь внимание короля Казимира. Если Менгли-Гирей нападет на литовские земли, король не решится прийти на помощь новгородцам и Москва сможет без помех подчинить себе непокорную республику.

Загадка была разгадана, и Захария удовлетворенно откинулся на подушки, вознаградив себя тремя глубокими затяжками ароматного дыма. Итак, война неизбежна. Вопрос заключался лишь в том, сможет ли республика в одиночку противостоять Москве.

Как опытный врач, который способен распознать неизлечимую болезнь у внешне здорового человека, Захария видел, что Новгород поражен тяжелым недугом, проистекавшим от жадности богатых и зависти бедных. Увы, город разделен, а над разделенными всегда кто-то властвует. Свобода и порожденный ею дух предприимчивости создал это чудо среди лесов и болот. Чужие богатства всегда манили хищников, однако республика даже не имела регулярного войска, полагаясь на ополчение, хотя всем ведомо, что один опытный и закаленный воин стоит десятерых ополченцев. Крепостные сооружения находились в плачевном состоянии. Стены Детинца зияли провалами.

Итак, печально, но город обречен. Он падет, как пал Иерусалим, под натиском алчных завоевателей, раздираемый распрями изнутри. С провидческой ясностью Захария видел, как постепенно, по кускам, республика будет отдавать свою волю, пока не отдаст все.

Отсюда следовало сразу несколько важных решений. Во-первых, нужно убедить князя Михаила Олельковича как можно скорее покинуть Новгород и уехать вместе с ним. Во-вторых, предупредить о готовящемся походе Менгли-Гирея киевских караимов, чтобы уберечь общину от разграбления. Третье решение далось Захарии нелегко. Он долго раздумывал над тем, стоит ли извещать о своих выводах короля Казимира, но в конце концов решил не делать этого. Зачем помогать Новгороду, если он все равно обречен? Лучше постараться установить доверительные отношения с московским государем, ибо путь в русские земли отныне будет лежать не через Новгород, а через Москву.

От этих размышлений Захарию отвлек посыльный от Михаила Олельковича. Князь требовал лекаря к себе.

Выслушав Михаила Олельковича, Захария не стал отвечать сразу. Сделал вид, что ничего не знает о назревающих событиях, и попросил время, дабы составить гороскоп. На следующий день он снова предстал перед князем и привычно пустился в долгие рассуждения, из которых следовало, что Новгород в настоящее время находится под знаком Белой Луны, в то время как над Москвой взошла Луна Красная. Это означает неизбежность скорой войны, в которой Красная Луна одержит верх над Белой. Поэтому князю Михаилу следует поскорее покинуть Новгород.

Князь в свою очередь откровенно поведал провидцу о том, что случилось в Киеве после смерти брата Семена, и попросил Захарию помочь ему вступить в тайные переговоры с московским наместником. Поразмыслив, лекарь обещал устроить встречу. Среди новгородских книжников, с которыми он теперь постоянно общался, был молодой боярин Григорий Туча, не скрывавший своих промосковских настроений. Через него и решено было действовать.

Встречу назначили в Клопском монастыре, куда Михаил Олелькович должен был приехать под видом охоты. Накануне выпала пороша, и по дороге в монастырь князь затравил пару зайцев, хотя договор с новгородцами запрещал ему охотиться в этих местах. У ворот в обитель Михаила Олельковича встретил отец настоятель и проводил в свою келью, где уже ждал московский наместник, после чего монах деликатно удалился, оставив гостей наедине.

Беседа длилась более часа, после чего собеседники расстались, довольные друг другом. Наместник пообещал, не мешкая, сообщить московскому государю о желании князя Михаила Олельковича заручиться его поддержкой в борьбе за киевский стол, а также о его намерении срочно покинуть Новгород, чтобы не мешать государю в осуществлении его планов.

…Следующая встреча состоялась две недели спустя. На этот раз кроме наместника в келье сидел московский дьяк, который передал князю от лица своего государя уверения в дружбе и братской любви. Что же касается намерения князя Михаила покинуть Новгород, продолжал дьяк, то государь просит его не спешить. Уйди князь сейчас, новгородцы быстро найдут ему замену — скорей всего, вернут из Заволочья служилого воеводу Гребенку-Шуйского, а тот успеет подготовить город к обороне. Посему надо выиграть время, хотя бы до весны. Государь оценит эту услугу, и окажет Михаилу Олельковичу помощь в восстановлении его законных прав на киевский стол.

Перед расставанием дьяк достал из-за пазухи кошель серебра:

— Прими, князь, государев подарок! Слыхали мы, что новгородцы не больно-то тебя жалуют. Ну а ежели станут посадники попрекать тебя бездельем, сошлись на болезнь. Говорят, лекарь у тебя великий дока, любую хворь придумает.

Между тем страсти в городе накалялись. В скором времени городское вече должно было принять или отвергнуть союз с королем Казимиром. Каждый вечер в доме Борецких собирался ближний круг. Понимая всю важность момента, Марфа настойчиво подталкивала своих сторонников к решительным действиям. Самые опытные в дипломатических делах бояре готовили текст договора с Литвой. Другие должны были обеспечить поддержку совета господ и надавить на архиепископа Феофила, без благословения которого решение веча не могло вступить в законную силу.

На себя Марфа взяла колеблющихся. Действуя убеждением, лестью и подкупом, сумела переманить в свой лагерь нескольких именитых новгородцев, за которыми стояли их многочисленные кланы.

Младшему сыну Марфа поручила заняться устрашением сторонников Москвы. Окрыленный материнским доверием Федор рьяно принялся за дело. В городе обреталось великое множество лихого народа: шильников, ушкуйников, кулачных бойцов, профессиональных поединщиков. Федор сколотил из них несколько ватаг, готовых за плату на все тяжкие. Для начала приказал проучить нескольких самых ретивых приверженцев Москвы из купцов, торговавших в Низовских землях. Кого-то подстеречь с кистенем в темном закоулке, а самым упрямым пустить красного петуха. Бить не до смерти, но так, чтобы на ноги встал не скоро. Будут спрашивать: «За что бьете?» — отвечать: «Коли не люб тебе Новгород, убирайся в свою Москву!» Когда соберется вече, всем громко кричать за Литву и затыкать тех, кто будет на стороне московского князя. Запастись острыми шильями. Когда надо будет подавать голоса за Литву, шпынять ими в мягкие части впередистоящих, невольные вопли которых зачтутся как голоса одобрения.

…В последнее воскресенье февраля вновь созвонили вече. Народу пришло не меньше, чем в прошлый раз. Труды Марфы и ее сторонников не пропали даром, настроение в городе явно поменялось в пользу договора с Литвой. Коварство Москвы, натравившей на Новгород псковичей, заветы старины, страх утраты привычных вольностей подействовали на умы горожан. Сказались и меры устрашения. После нескольких уличных расправ многие противники Борецких побоялись прийти на площадь.

Первым на вечевую степень поднялся боярин Василий Максимович. С медлительной торжественностью развернул пергаментный свиток договора Великого Новгорода с королем Казимиром.

— Король держит Новгород в воле мужей вольных, по их старине и по крестной грамоте, — раскатился над вечем зычный голос. — Целует крест ко всему Великому Новгороду за все свое княжество и за всю Раду литовскую. Король не отнимает у новгородцев их веры греческой православной. И где будет любо Великому Новгороду, тут и поставит себе владыку; римских церквей король не ставит ни в Новгороде, ни в пригородах, ни по всей земле Новгородской.

Площадь слушала с напряженным вниманием, а посадник продолжал перечислять все новые пункты, каждый из которых заботливо оберегал новгородские интересы. Воспрещались королевские торговые пошлины, наместник и дворецкий Казимира могли держать на Городище не более пятидесяти человек и не имели права владеть новгородской собственностью. В королевскую казну поступали налоги от Русы, Ладоги, Ижоры, зато доходы от самых богатых мехами и воском волостей Заволочья, Перми, Печоры текли в казну республики. Торговля с Ганзой сохранялась в неприкосновенности. Суд, как исстари было заведено, объявлялся совместный, только вместо князя рядом с посадником садился королевский наместник.

Главный пункт договора составители приберегли напоследок:

— Пойдет великий князь Московский на Великий Новгород, или сын его, или брат, или которую землю поднимет на Великий Новгород, королю садиться на коня за Новгород со всею Радою литовскою; если же король, не помирив Новгорода с московским князем, поедет в Польскую землю или Немецкую и без него пойдет Москва на Новгород, то Рада литовская садится на коня и обороняет Новгород. Если король помирит Новгород с московским князем, то возьмет черный бор по новгородским волостям, один раз, по старым грамотам. За это послы новгородские готовы целовать крест честному королю за весь Великий Новгород в правду без всякого извета.

Когда отзвучали последние слова договора, искушенные мужи многозначительно переглянулись. Получалось, что Новгород не переходил в подданство Литвы, а просто заключал договор о взаимопомощи на случай нападения третьей стороны.

Подписали договор от имени Великого Новгорода посадники Офонос Остафьевич и Дмитрий Исакович, посадничий сын Иван Кузьмич, от житьих людей Панфил Селифантов, Кирилл Иванович, Яким Яковлевич, Яков Зиновьевич, Степан Григорьевич. Им и предстояло ехать с посольством в Вильну. Толпа напряженно ожидала архиепископского одобрения договора и, услыхав слова: «Владыка благословил!», облегченно выдохнула.

На вечевую степень поднялся бледный от волнения московский наместник Яков Захарьин. Прокричал, надсаживаясь: «Люди новгородские, исправьтесь, помните, что Новгород — отчина великого князя! Не творите лиха, живите по старине!» Его не слушали. Нестройные выкрики «К Москве хотим!» — были заглушены слитным ревом вечевого большинства. На несогласных угрожающе надвинулись нанятые Борецкими ватажники. Полетели камни, хряснули колья, несколько человек с разбитыми головами пали на утоптанный снег.

Расходились с площади, оживленно переговариваясь. Мало кто тогда осознал всю глубину произошедшего разрыва. Говорили: эка невидаль! Новгородцам не впервой с Литвой дружиться, и люди там такие же русские, как и мы, и веру нашу сохраним в целости.

Пока посольство готовилось к отъезду в Литву, таинственно исчез толмач Путята, обычно сопровождавший новгородских послов за границей. Беглый толмач должен был перевести на два языка — латынь и немецкий — договор новгородцев с королем Казимиром, и теперь посольство осталось и без переводчика, и без договорных грамот. Хуже того, прошел слух, что Путяту перекупили московские лазутчики и что он за мзду немалую продал им копию договора. О том, какие еще секреты республики мог продать Москве много знавший толмач, Дмитрий Борецкий боялся даже думать.

Кощунственно поминая святых угодников, посадник кинулся на владычный двор и отыскал там дьякона Герасима, ведавшего библиотекой и переводчиками. Выслушав посадника, протодьякон задумчиво почесал выбритую на затылке «поповскую плешь» и уверенно изрек:

— Есть у меня человечек. Должен справиться.

По высокому резному крыльцу они поднялись в книгописную мастерскую, где в свете лучин скрипели перьями полтора десятка переписчиков.

— Бог помощь, грамотеи! — поздоровался посадник и, поморщившись, добавил: — Однако дух тут у вас тяжелый!

— Не взыщите, гости дорогие! — под общий смех ответил один из переписчиков. — Как едим, так и пердим!

— Митя! Малой! — позвал Герасим.

Встал русоволосый отрок лет четырнадцати, вежливо поклонился и вопросительно уставился на пришедших живыми карими глазами.

— Брат мой меньшой, Митя Герасимов, — представил отрока протодьякон. — Вот он-то тебе и нужен.

— А ты, я гляжу, шутник, отец Герасим! — осерчал посадник. — Тут важнейшее дело, а ты мне дите титешное суешь!

— Зря гневаешься, боярин. Митька хоть и юн годами, а уже три языка в доподлинности знает. Может разговор толмачить, может книги переводить.

— Что, взаправду три языка знаешь? — недоверчиво вопросил отрока Борецкий.

— Ведаю латынь, немецкий и греческий, — бойко ответил Митя. — Еще польский и еврейский понимаю, только говорю плохо.

— А ну проверим. Wo du erlernte deutch zu besprecen?

— Ich viel herumreiste, mein Herr! [5] — на чистейшем нижненемецком ответил отрок.

— Да ты не сомневайся, боярин! — встрял Герасим. — Он малый головастый, в Ливонии учился. Грамматику Донатову перевел, мы теперь по ней в школах ребят латыни учим.

— Ну а держать язык за зубами он умеет? — вспомнив Путяту, спросил Борецкий.

— Митька ганзейским купцам переводит, а уж они свои секреты блюдут пуще глаза, — успокоил посадника протодьякон.

Разговор продолжили в библиотеке Софийского собора, смотрителем которой служил отец Герасим.

— Ну вот что, тезка, — сказал Борецкий, извлекая из рукава сложенный вчетверо лист бумаги с текстом договора. — Надо перевести эту грамоту на немецкий и на латынь, а потом переписать на трех языках, да так, чтобы королю не зазорно было представить. И знай: от этого манускрипта много чего зависит, может, даже вся наша жизнь. Если справишься, возьму тебя с собой в Вильну. А не справишься, твой брат за тебя ответит. Уразумел? На все про все даю тебе сутки.

Оставшись вдвоем, братья долго молчали. Первым заговорил Герасим:

— Работать будешь здесь, в библиотеке. Двери запри и никому, кроме меня, не открывай. Пергамент, перья, чернила и прочее возьмешь в мастерской. Еду, питье и нужное ведро принесу тебе сам. Все понял?

Митя молча кивнул.

— Ну, братка, не подведи!

…Прежде чем приступить к работе, Митя спустился к алтарю и пал на колени перед иконой Знамения Пресвятой Богородицы, перенесенной в Софию по случаю престольного праздника. Богородица смотрела на Митю с жалостью, будто говорила: и зачем ты с ними связался, сынок? Ликом Матерь Божья напоминала Мите рано умершую мать, вот только у матери не было щербинки под глазом, выбитой вражеской стрелой, когда Новгород был осажден суздальским войском, но выстоял благодаря Небесной Заступнице. Отец умер еще раньше, и расти бы Мите круглым сиротой, если бы не старший брат Герасим, заменивший ему и отца, и мать, и школьного учителя.

Зажегши свечи, Митя занялся переводом, сначала на латынь, потом на немецкий. Текст оказался не особо сложный, а по сравнению с «Христианской топографией» Козьмы Индикоплева, которую Митя сейчас переписывал для Софийской библиотеки, и вовсе простой.

Закончив перевод, стал выбирать подходящие по размерам и качеству листы пергамента. Пергамент был телячий, местной выделки. Греческий, знамо дело, был бы лучше, но этот тоже неплох. Книги в Новгороде переписывают во множестве, покупать иноземный пергамент никаких денег не хватит. Брат рассказывал, что на огромное Евангелие-апрокос, заказанное много лет назад для Софии посадником Остромиром, потребовались шкуры полутараста телят. Это ж целое стадо!

Отобрав из кипы три подходящих листа, Митя вооружился коротким острым ножом и по линейке обрезал края. Потом тщательно исследовал поверхности пергамента, потерся щекой, прошелся кончиками пальцев. Не приведи Бог пропустить невылощенные жировые пятна — «зализы»: чернила растекутся, и все, пропало дело! Обнаруженные пятна пошлифовал пемзой. Несколько круглых дырочек — следы от укусов телят оводами — заклеил тонкими заплатками с помощью осетрового клея.

Ну вот, теперь можно приступать.

Аккуратно разложил на особом столе со скошенной столешницей все необходимое для письма. Чернильница из лосиного рога с двумя отверстиями — одно для чернил, другое для киновари. Песочница с белым кварцевым песком. Два ножичка, один для заточки и обрезки перьев, другой — с широким лезвием — для подчистки клякс. Губка для смывания текста. Пемза. Подкладная доска. Шильце острое и шильце тупое. Линейка. Свинцовый карандаш. Кусочки пергамента с образцами шрифтов на трех языках. Листочки с переведенным текстом.

Кажется, ничего не забыл.

Теперь перья. Их Митя хранил в заветном туеске из бересты. У переписчиков особым шиком считалось пользоваться павлиньими перьями, но Митя предпочитал лебяжьи. Во-первых, павлиньи стоят несусветно, опять же где их взять, павлинов-то, а лебеди — вон они, каждую весну садятся огромными белыми стаями в ильменскую пойму. Только перо надо брать непременно из левого крыла птицы, чтобы загиб был удобен для пишущей руки. Держат писцы перо по-разному: кто щепотью, кто двумя, кто тремя пальцами. Митя предпочитал держать перо так, как на иконе с изображением апостола Иоанна, диктующего Евангелие писарю Прохору, то есть четырьмя пальцами. Большой палец снизу, полусогнутый указательный — сверху, средний и безымянный — сбоку, мизинец опирается на лист пергамента.

Обрезав опахало, Митя потыкал перо в разогретый песок, чтобы снять жировой слой. Затем срезал кончик наискосок, расщепил и заточил. Отложив готовое перо, залил в чернильницу свежие чернила собственного приготовления, секрет которых Мите достался от брата. Берется ржавое железо, ну там старые замки, ключи, цепи, гвозди. Все это рубят на мелкие кусочки и опускают в кувшин, а потом заливают раствором дубовой коры, в который надо добавить процеженные кислые щи или уксус. Потом кувшин ставят в теплое место для выдержки, время от времени добавляя новый раствор. Черные чернила делают из сажи, их еще называют копчеными. Для них ставят в печь горшки с пробитым дном, снизу разжигают костерок из бересты. Сажа оседает на стенки горшка, ее потом смешивают со слюной либо с вином и разбавляют вишневым клеем — камедью, для прочности еще добавляют дубовые орешки.

Прежде чем начинать писать, чернила следует непременно «покушать», то есть испытать на пробу. Митя так и сделал, написав на клочке пергамента: «Помози Господи рабу Божию Димитрию». Правильные чернила должны глубоко проникать в пергамент, неправильные быстро осыпаются, выгорают и выцветают. Чернила оказались правильные: густые, темно-коричневые, с металлическим отливом. Написанный ими манускрипт можно будет прочесть через много лет.

Прикрепив лист пергамента к столешнице, сверху наложил «карамсу» — прямоугольную рамку с натянутыми поперек тонкими жилами — и разлиновал пергамент тупым шильцем. Начинать Митя решил с русской копии договора как более простой. Но сначала надо было решить, каким письмом писать. Можно, к примеру, старинным уставом. Письмо торжественное, буквицы квадратные, благолепные, каждая черточка пишется с отрывом пера. Есть еще полуустав, он мельче и проще, буквы строятся с наклоном. Наконец, есть скоропись, в ней соседние буквы пишутся безотрывно, а слова можно сокращать. Поразмышляв, остановился на полууставе. Устав более приличествует для книг богослужебных, скоропись — для деловых бумаг, зато полуустав будет в самый раз.

Писать красиво не каждому дано. Нужен талант, но главное — терпение и прилежание. Брат начал обучать Митю этому искусству с пяти лет. Сначала писали на цере — можжевеловой дощечке, покрытой воском. Потом на бересте. От железного писала на руке появились волдыри и мозоли, зато пальцы обрели твердость. Потом стали писать на бумаге, и только на третий год обучения брат доверил Мите пергамент. Учителем Герасим был строгим, заставлял снова и снова копировать прописи, случалось, и за виски драл, и линейкой охаживал, но своего добился. Ныне почерк у Мити Малого едва ли не лучший в Новгороде.

— Всегда помни, Митька, какие ты книги переписываешь, — часто говаривал Герасим. — По ним люди молитву ко Господу возносят. Ошибешься в едином слове, и не дойдет их молитва куда надо. А посему, начиная писать, запасайся терпением ангельским, и все суетное гони прочь!

Митя глубоко вздохнул, трижды прочел «Отче наш» и тонкой кисточкой вывел киноварью заглавную буквицу «С» — слово. Отложив кисточку, взял перо и начал писать:

«Се яз честны король полский и князь велики литовский докончал есми мир с нареченным на владычство с Феофилом, и с посадники новгородцкими, и с тысяцкими, и с бояры, и с житьими, и с купци, и со всем Великимновымгородом…»

Всех пунктов договора было 29. Когда Митя дописал последний, на Софию уже опускалась ночь. Ломило плечи. Митя вышел из библиотеки и спустился на хоры. Отсюда храм был как на ладони. Вечерняя служба давно закончилась, собор был пуст и заперт снаружи. Тускло поблескивал серебром огромный иконостас, рубиново светились огоньки лампад. Сверху из купольной полутьмы на Митю взыскующе глядел Спаситель: дескать, не подведи, коли взялся!

Вернувшись в библиотеку, Митя помахал руками, разгоняя сонный морок, и снова взялся за перо. Когда закончил латинскую копию, сквозь окна уже пробивался бледный утренний свет.

Оставалась последняя и самая трудная немецкая копия. Для нее Митя выбрал угловатый готический шрифт, привычный ему по ганзейским документам. Шрифт этот, правду сказать, ему не нравился, тот, кто его придумал, казалось, нарочно старался сделать текст трудночитаемым. Буквы стоят плотно, впритык, немцы — известные крохоборы, на всем экономят, особливо на дорогом пергаменте.

…Ночь давно истекла, слипались глаза. Когда перо начинало предательски подрагивать в усталых пальцах, Митя вставал, приседал, бил себя по щекам, яростно тер уши и садился за работу снова. И вот уже сквозь запертую дверь библиотеки донеслись звуки заутрени. Заглянул Герасим, что-то спросил, но Митя только нетерпеливо дернул плечом. Дьякон повздыхал, глядя на согбенную спину младшего брата, и тихо удалился.

Уже отслужили обедню, когда Митя вывел последнюю строчку. Внимательно перечитав все три копии, скатал их в свитки и перевязал красной тесьмой, после чего уронил голову на руки и уснул как убитый.

Очнулся Митя от властных голосов. В сопровождении Герасима в библиотеку вошел Дмитрий Борецкий, с ним еще двое, которых Митя не знал.

— А ну, малец, показывай! — строго велел Борецкий.

Пробежав глазами ровные, красиво выписанные на трех языках строчки, посадник облегченно вздохнул и молвил потеплевшим голосом:

— Ай да Малой! Правду сказать, не верил, что так быстро управишься. Ну и как тебе сей договор?

— Скажу, когда его исполнят, а покамест это только буквицы, — ответил Митя.

— А ты востер! — рассмеялся Борецкий. — Ладно, беру тебя в толмачи. Поедешь с нами в Вильну. Только сначала надо тебя одеть прилично да лохмы постричь. Чать, самого короля переводить будешь!

Перед уходом посадник снял с указательного пальца серебряный перстень и протянул его Мите со словами:

— Держи, это тебе от меня.

Перстень оказался велик, и, чтобы не потерять, Митя повесил его на кожаный шнурок вместе с наперсным крестом. Шагая по тесаным плахам мостовой и, ощущая на груди приятный холодок серебряного перстня, Митя тихо напевал любимый псалом: «Радостно, радостно шествую в путь…»

Дорога от Великого Новгорода до Вильны заняла две седмицы. Сразу по прибытии новгородцы долго и щепетильно обсуждали церемониал предстоящего приема с королевским дворецким. Дворецкого насторожила малая численность посольства. Всем своим видом он выражал сомнение: уж не являются ли эти люди самозванцами, не обладающими необходимыми полномочиями для переговоров с монархом? И только узнав, что среди послов находятся высшие должностные лица республики, дворецкий несколько успокоился.

Языком переговоров определили латынь, договорившись, что у каждой стороны будет свой толмач. Когда новгородцы представили Митю, поляк изумленно вскинул тонкие брови: «Езус Мария! Сей хлопчик будет переводить короля?» На помощь смутившемуся Мите пришел посадник Борецкий, напомнив, что выбор толмача является правом каждой стороны. На этом споры не закончились, поскольку новгородцы отклонили целование руки монарху и коленопреклоненную позу. После долгих препирательств сошлись на глубоком поклоне. Дворецкий еще бы долго закатывал глаза и поминал матку боску, но после того, как ему были вручены дорогие подарки, пан стал сама любезность.

Казимир IV принял новгородских послов в Верхнем замке, в том самом рыцарском зале, где в прошлом году он принимал братьев Олельковичей. Роль толмача с польской стороны выполнял королевский астролог и личный врач Петр Гашовец, одетый в черную мантию и с академической шапочкой на голове. За спиной короля стоял папский нунций, в течение приема не проронивший ни единого слова.

После вручения даров и посольских грамот вперед выступил Дмитрий Борецкий. Молодой посадник заметно волновался, говорил быстро, и Митя едва успевал переводить.

— Господин Великий Новгород — это европейский город с русской душой, — такими словами начал свою речь Дмитрий Борецкий. — Наша земля всегда была мостом между Европой и Русью, и мы хотели бы оставаться таковым и впредь. У Новгорода много общего с Литвой и Польшей, наши законы немногим отличаются от Магдебургского права, а наше вече — от вашего сейма. Мы преданы православной вере, но мы с уважением относимся ко всем религиям. Да, мы привыкли жить по своей воле, — продолжал посадник, — и более всего на свете дорожим ею. Но сейчас над нами нависла смертельная угроза. Великий князь Иван Васильевич хочет силой захватить наши земли и установить у нас московские порядки. Если ему это удастся, он пойдет дальше и захочет завоевать русские земли Литвы. Нужно остановить его сейчас, иначе потом будет поздно. И сделать это мы можем только вместе. Вот почему мы предлагаем вашему королевскому величеству заключить договор о взаимной помощи на случай нападения третьей стороны.

Ответная речь короля была краткой.

— Великий Новгород опровергает мнение тех, кто считает русских варварами, — сказал Казимир, — и он мог бы на равных влиться в семью европейских народов. Король приветствует это желание и будет всемерно ему способствовать. Что же касается московской угрозы, то Королевство Польское и Великое княжество Литовское будут, безусловно, на стороне Великого Новгорода. Но вместе с тем король желал бы знать: что предпринимают сами новгородцы, дабы защитить себя? При всем уважении к вольному городу король не понимает, почему республика так легкомысленно относится к собственной безопасности. Князь Михаил Олелькович извещает нас, что у республики нет постоянного войска, а его крепости находятся в плачевном состоянии. Мало красиво говорить о своей древней воле. Тот, кто дорожит свободой, должен биться за нее как дикий кабан, а не уподобляться домашней свинье, которая визжит под ножом.

Кровь бросилась в лицо Борецкому, и он едва удержался, чтобы не ответить резкостью. С достоинством возразил:

— Новгородцы не раз доблестно бились за свою волю, и мы готовы сложить за нее свои головы. Что до князя Михаила, то он пребывает в безделье и пока еще ничего не предпринял для того, чтобы подготовить город к обороне. Если так будет продолжаться и дальше, нам придется отказаться от его услуг!

Король сдвинул брови, повисло молчание. Напряжение разрядил Петр Гашовец, который что-то тихо сказал королю. Лицо монарха разгладилось.

— Князь Михаил отнюдь не лучший из королевских подданных, но это был ваш выбор, — извиняющимся тоном сказал Гашовец. — Его величество сожалеет, что князь не оправдывает его и ваше доверие. А теперь король готов выслушать ваши просьбы.

— Мы ни о чем не просим, — гордо отвечал Борецкий. — Мы хотим предложить королю заключить договор с Великим Новгородом, который был бы равно полезен для обеих сторон.

Получив согласие, Борецкий развернул договорную грамоту и стал зачитывать пункт за пунктом, а Митя переводил его на латынь. Король слушал внимательно, и Мите казалось, что он понимает по-русски, но дожидается перевода лишь для того, чтобы получить дополнительное время для обдумывания. Закончив читать, посадник с поклоном вручил договорную грамоту королю.

Полузакрыв веки, Казимир IV долго молчал. Потом что-то негромко сказал своему переводчику.

— Его королевское величество милостиво одобряет договор и готов его подписать! — торжественно возвестил Гашовец. — Однако для того, чтобы сей документ вступил в силу, его должен утвердить сейм. Таковы наши законы. Но вы можете не сомневаться, король использует все свое влияние для того, чтобы сейм принял правильное решение.

На этом аудиенция закончилась.

Вечером король Казимир дал ужин в честь новгородских послов. Рябило в глазах от златотканых жупанов, бесценных мехов, шелков и бархата, золотых пуговиц, аграфов и плюмажей. Сам король был одет в белый атласный доломан, на поредевших волосах монарха красовалась легкая корона, увенчанная бриллиантовым крестиком.

Однако истинным украшением зала были польские дамы, исполненные очаровательного своеволия. Поймав на себе томный взгляд белокурой панны, Дмитрий Борецкий вдруг подумал об Анне Батори. Мелькнула шальная мысль: а что, если махнуть в Эчед?! Два дня туда, два дня обратно. Сами собой нарисовались в воображении соблазнительные картины, но, тряхнув головой, он отогнал дивное видение прочь…

На обратном пути новгородские послы остановились в придорожной корчме в ста верстах от Вильны. Важных постояльцев привечал сам хозяин, дородный русин, назвавшийся Федором Шестаковым. Отвел гостям лучшие покои, велел накормить лошадей отборным овсом, потчевал гостей местными яствами — холодным борщом «шалтибарщаем» и «скиландисом», сырокопченой ветчиной в свином желудке.

Щедро подливая гостям горькую обжигающую старку, хозяин корчмы расспрашивал про Новгород, о котором слышал много хорошего, сетовал на притеснения русинов поляками. К концу ужина захмелевшие послы дружески хлопали корчмаря по обширной спине и, не стесняясь, продолжали обсуждать подробности королевского приема. Ближе к ночи позвали веселых девок, которые смело садились на колени гостям. Митю Герасимова отправили спать за малолетством, а сами продолжали бражничать до ночи. Из всей компании только Дмитрий Борецкий был молчалив и сосредоточен.

— О чем задумался, посадник? — окликнул его Матвей Селифантов. — Эвон как все складно получилось. Я уж и не чаял, что король так легко на все согласится.

— То-то и смутительно, что легко, — задумчиво ответил Дмитрий.

— Пустое! — отмахнулся Матвей. — Тебе сам король слово дал, а он своему слову хозяин.

— Ну да, — усмехнулся Дмитрий. — Сам дал, сам назад взял. Ладно, пойду спать, да и вы тут не засиживайтесь. Завтра рано в дорогу.

Вставая из-за стола, посадник поймал на себе неожиданно трезвый взгляд хозяина корчмы. Откуда было знать Борецкому, что Федька Шестаков уже давно являлся «сходником»— тайным агентом, завербованным московскими дипломатами. Как все русины, он ненавидел поляков и охотно принял предложение московитов, тем паче что ему была обещана щедрая плата.

Рано утром, пока послы еще спали, Шестаков отправился в ближний лесок, нашел там поваленное бурей дерево и опустил в его дупло записку. Несколько часов спустя у дерева появился молодой русин. Вынув записку, он спрятал ее в шапку, а потом, крадучись, вышел на поляну, где нетерпеливо махал гривой оседланный конь. Вскочив в седло, русин хлестнул коня плетью и вскоре исчез из виду.

Вернувшись в Новгород, Дмитрий Борецкий поделился своими сомнениями с матерью. Удивительная легкость, с которой Казимир принял все условия договора, могла означать только одно: король воевать за Новгород не собирается, ограничившись словесной поддержкой и щедрыми посулами. Так что рассчитывать, похоже, придется только на самих себя.

Марфу тоже томили тягостные предчувствия. Только что пришли худые вести из Москвы. Великий князь рассылает во все концы призывы готовиться к войне с Новгородом.

— А что делает князь Михайло? — спросил Дмитрий.

— Да ничего не делает! — с досадой отвечала Марфа. — Ровно и нет его!

Михаил Олелькович безвылазно сидел на Городище, сказываясь больным. Совет господ трижды вызывал князя для объяснений, но тот под разными предлогами уклонялся от встреч. Зато нахраписто требовал все новых выплат, а его прожорливое как саранча бездельное воинство поглощало целые обозы снеди. Распоясались, пристают на улицах к женам и девкам. Ненадежный народец, одно слово: хохлы!

Выслушав мать, Дмитрий решительно объявил: раз князь к нам не едет, поедем мы к нему!

На следующее утро на Городище отправилась депутация совета господ: пятеро посадников и трое тысяцких. Князь Михаил вышел к новгородцам здоров и румян, хотя и хмур. Бояре с порога стали осыпать его упреками. Уже пять месяцев сидит в Новгороде, а что сделал? Войско не снаряжает, людей не судит, крепостные стены зияют провалами, на оружейных складах пусто.

В ответ князь стал крикливо жаловаться на скудость корма. Он уже собирался объявить о том, что готов расторгнуть договор с новгородцами, но его опередил Дмитрий Борецкий:

— Ну вот что, князь! Не люб ты Великому Новгороду, нет от тебя проку. Вот тебе Бог, а вот порог.

Михаил побледнел от унижения. По старому новгородскому обычаю ему указывали «путь чист», то есть выкидывали из города как негодную вещь. Отныне темное пятно позора ложилось на весь род Олельковичей.

Дрожащим от ярости голосом князь потребовал жалованье за весь год, однако новгородцы наотрез отказалась платить, ссылаясь на неисполнение договора.

Сразу после отъезда бояр темный как туча Михаил Олелькович объявил своим людям о возвращении домой. Накануне отъезда Захария Скара простился со своими самыми верными адептами — священниками Алексеем и Денисом. Оба встали на колени перед Учителем. Захария ласково, как малых детей, погладил их по головам и произнес загадочные слова:

— Придет время, и вас позовут. Вы станете большими людьми и сможете научить многих тому, что познали сами. А пока будьте осторожны. Не открывайтесь никому, если не будете уверены, что на вас не донесут. Пусть вас будет мало, но зато это будут верные. И да хранит вас Бог единый и предвечный!

15 марта киевляне покинули Новгород. Их никто не провожал.

За городской окраиной Захария оглянулся. В свете майского солнца предвестием пожаров полыхал золотой купол Софии. Дивной сказкой уплывал в неведомую даль град обреченный. Мысленно подводя итог вояжа в Великий Новгород, Захария вынужден был признать свою неудачу. Ему так и не удалось наладить торговлю Новгорода с Крымом. Развеялись надежды открыть в городе караимскую синагогу. На полуслове оборвалась проповедь среди гоев. Да, он успел возмутить разум нескольких священников, в городе осталось с десяток его тайных адептов, но он так и не обрел настоящего ученика, которого мог бы ввести в круг Посвященных и открыть ему великие тайны каббалы. Это должен быть человек другого полета, искушенный в науках и политике, не боящийся подвергнуть сомнению самое заветное и самое запретное. Но где искать такого ученика? Орден святой каббалы ждет от брата Захарии выполнения его восточной миссии.

…Возле богатой солеварнями Русы князь приказал дружине построиться в боевой порядок и взмахнул саблей. С топотом и свистом киевляне ворвались в безмятежный город. Пограбили вволю, не брезгуя ничем, но уже на следующий день, опасаясь погони, Михаил Олелькович приказал ехать дальше.

Покачиваясь в седле, князь думал о том, как вернуть себе Киев. Поскольку в открытой войне с королем шансов нет, оставался один путь — заговор. Удар кинжала или шелковый шнурок иной раз сделают больше, чем целое войско. Казимир много разъезжает по стране, надо только улучить подходящий момент[6].

Весна выдалась на диво ранняя.

Полсотни рек и речушек хлопотливо натаскали в Ильмень столько воды, что Волхов не смог в одиночку разгрузить озеро, и оно угрожающе вспухло, а потом поломало лед и устремилось на город. Под мощным напором затрещал Великий мост, вода снесла целый пролет вместе с торговыми лавками, и теперь власти наскоро латали переправу, чтобы вновь соединить разделенный стихией Новгород.

Горожане стояли у перил и зачарованно глядели вниз, где плыла спаянная замерзшей шугой и снежурой ледяная река, по которой бесстрашно расхаживали толстоносые вороны. Когда люди поднимали головы, им казалось, что это они сами плывут вместе с ледоходом в неведомую даль.

За Антониевым монастырем взгромоздились ледяные торосы, перекрывая путь реке. Ночью Волхов стал стремительно подниматься и под утро затопил город. Улицы превратились в каналы, в погребах захлюпала мутная жижа, замычала в хлевах перепуганная скотина. Архиепископ Феофил с клиром служил молебны, призывая горожан каяться, кончанские старосты сбивались с ног, спасая людей из затопленных усадеб.

На третий день наводнения Волхов разметал ледяные торосы и, навоевавшись, вернулся в обычное русло. По-летнему жаркое солнце высушило подмокшие постройки, крепостной вал пожелтел от одуванчиков, заструилось над землей прозрачное марево, в синем небе загагакали отощавшие в перелете гуси-гуменники, в поймах призывно закрякали утки.

Весенний день год кормит, и, позабыв о недавнем разгуле стихии, горожане припали к загородным пашням, нивкам, садам и огородам. Открылись торговые пути, и купцы «Иваньского ста» уже снаряжали первые караваны. С дальних факторий везли запасенные за зиму меха, рыбий зуб, бочонки с воском, тяжелых, как бревна, осетров. На Готском и Немецком дворах зимние купцы готовились уступить место летним. Лоцманы, лодочники и грузчики устремились к волховским порогам, чтобы встречать там морские когты ганзейцев и перегружать с них товары на свои барки, соймы, челны и насады.

Погруженный в весенние хлопоты Новгород на время забыл о московской угрозе. Да и сама природа вступилась за новгородцев, в лесах и болотах стояла высокая вода, преграждая путь войску, и все уверовали, что война если и начнется, то не раньше зимы.

Про великого князя Московского не зря говорили, что он долго запрягает, да быстро ездит. Проведав о встрече новгородских послов с королем Казимиром, Иван Васильевич понял: время уговоров прошло. За зиму Иван Васильевич не семь, а семьдесят семь раз отмерил поход на Великий Новгород. С одной стороны, вроде бы пора! Кроме Литвы, иных союзников у Новгорода, слава Богу, нет. Король Казимир увяз в европейских наследных делах и сам навряд ли полезет в драку за Новгород. Значит, будет науськивать золотоордынского хана Ахмата. Как поведет себя хан, а ну как ударит с тыла?

Сызмальства усвоил Иван Васильевич первый урок государевой науки: чтобы править, надо знать. Умный правитель должен изучить всю подноготную своих врагов и своих друзей, ибо первые завтра могут стать вторыми, и наоборот. Скупой, как все князья Калитина рода, Иван Васильевич не жадился на прикорм нужного человечка, который вовремя сообщит ценные сведения. Казалось бы, на кой ляд нужен великому князю крымский еврей Хозя Кокос? А князь ему собственноручные письма шлет, дорогие подарки дарит, советуется, как с ровней. И оказался прав. В нужный момент именно Хозя Кокос известил великого князя через боярина Шеина, что хан Ахмат в сем году на Русь не пойдет.

Но для верности нужен был отвлекающий маневр, а то мало ли что взбредет завтра в бритую башку татарина. В Вятку отправился доверенный человек великого князя, который отыскал там ушкуйного атамана Костю Юрьева и о чем-то долго с ним переговаривался. Неделю спустя, воспользовавшись отсутствием хана Ахмата, атаман со своими молодцами напал на столицу Орды город Сарай-Берке, повторив давний подвиг новгородского ушкуйника Прокопа. Прокоп тогда похитил из дворца золотого коня, отлитого еще Бату-ханом, а вятские ушкуйники умыкнули аж ханский гарем! Сделавшись всеобщим посмешищем, хан пришел в неистовство и кинулся в погоню, но Костя Юрьев как в воду канул. Цель была достигнута: гоняясь за ушкуйниками, Ахмат на время забыл о московских делах.

В Новгороде у великого князя тоже имелись доверенные люди. Игумен Клопского монастыря был доверенным лицом митрополита Ионы. Каждую седмицу отправлялись от него богомольцы в Москву, неся запрятанные в онучу потайные грамоты. Доносил игумен, что город к войне не готовится, толковых воевод не видно, был служилый князь Михайло Олелькович, так и с тем новгородцы рассорились насмерть.

Зато на стороне Москвы — все выгоды. Закаленное в ратях войско, бывалые воеводы, многочисленные союзники, которые рвутся в драку в надежде на богатую поживу. Наконец, церковь Православная — тоже на стороне Москвы. А раз есть ее благословение, то не алчный завоеватель напал на богатого и слабого соседа, но православный благоверный государь, осененный святым крестом, опоясался мечом на вероотступников, как прежде дед его, великий князь Дмитрий Донской, вооружился на безбожного Мамая.

Сообразив все эти обстоятельства, великий князь понял: время пришло! Едва дождавшись весны, собрал князей, бояр, воевод, земских людей и духовенство на большой собор. И хотя для себя уже все решил, но посчитал нужным заручиться народным гласом, ибо помнил второй урок государевой науки: иной раз людское мнение оказывается сильнее войска. Открывая собор, Иван Васильевич многозначительно молвил:

— Волны бьют о камни и ничего камням не сделают, а сами рассыпаются пеной и исчезают как бы в посмеяние. Так будет и с Великим Новгородом!

Мнение соборное было единогласным: воевать! Впервые в одном войске с Москвой шла Тверь, ее вечный соперник. Уже выразили готовность присоединиться к походу нижегородцы и суздальцы. А значит, не токмо великий князь московский ополчился на Новгород, но вся Русь!

В первый раз пошел войной против Великого Новгорода его младший брат Псков. Отчасти повинны были в том сами новгородцы, не придя на помощь псковичам, когда на них напали крестоносцы. Но были у псковских властей и другие расчеты. Во-первых, надеялись, что, покорив вольный Новгород, великий князь в награду за службу позволит Пскову сохранить свои собственные дедовские порядки. Во-вторых, хотели с благословения Москвы отложиться от Новгородской епархии и перестать платить отяготительные налоги дому Святой Софии. С этой просьбой они уже не раз обращались и к великому князю, и к Московскому митрополиту, но всякий раз получали отказ, причем однажды уж вовсе обидный. Вместо собственного архиепископа прислали в Псков из Москвы… верблюда! Новгородцы, как прознали, животы надорвали от смеха, не подозревая, что, отказывая псковичам, великий князь перетягивает на свою сторону их собственного архиепископа.

Для усиления своего войска великий князь нанял касимовских татар царевича Данияра. То, что карать христиан-вероотступников вместе с православными едут иноверцы, Ивана ничуть не смущало, хитрую науку государственного лицемерия он уразумел еще в детстве.

Всю весну стягивались войска, съезжались ко двору лучшие московские воеводы, и первый среди них князь Данила Холмский. С дотошной основательностью, унаследованной от своих литовских предков, Иван Васильевич самолично разрабатывал план кампании. Намечал места сбора, маршруты движения, определял сроки. Пропитание себе войско должно было добывать грабежом. И расходов меньше, и для новгородцев устрашительнее.

От пешего воинства решено было отказаться, брали только конных, чтобы двигаться быстро, не давая врагу опомниться. Союзным вятичам во главе с боярином Образцом великий князь повелел напасть на Двинские волости, чтобы находившийся там с войском служилый князь Василий Гребенка-Шуйский не смог прийти на выручку Новгороду.

Когда все было готово, государь отправил в Новгород послов с разметными грамотами, то есть с объявлением войны. Думцы советовали напасть внезапно, но Иван Васильевич отвечал, что правому таиться нечего. На самом деле и тут у него был расчет. Скрыть приготовления к походу все равно не удастся, так пусть этим воспользуются новгородские сторонники Москвы, чтобы посеять в городе панику.

Погода благоволила Москве. Деды не помнили такого сухого лета, жара осушила обычно непролазные в эту пору новгородские болота, некогда спасшие Великий Новгород от свирепых орд хана Батыя.

6 июня десятитысячное войско под началом князя Данилы Холмского и боярина Федора Хромого двинулось в направлении Старой Руссы, отсекая новгородцев с запада от их союзника — короля Казимира. Неделю спустя по берегам Мсты двинулось второе войско под предводительством князя Стриги Оболенского, отрезая Новгород с востока. Воеводам было велено действовать с показательной жестокостью, убивать старых и малых, оставляя после себя только трупы и пепелища.

Сам Иван Васильевич с главными силами выступил только неделю спустя, ибо считал, что государю во избежание ненужного риска в военных походах лучше находиться несколько сзади. Обоз растянулся на три версты. Среди прочих ехали с ним хитромудрый дьяк Семен Брадатый, умеющий читать по летописям, а также несколько опытных в постельном искусстве наложниц. Иван Васильевич уже пятый год вдовствовал.

…Великий князь ехал по лесной дороге на взмокшем от пота жеребце, лениво отмахиваясь от оводов березовой веткой. Долгие переходы были для него привычным делом. Свой первый военный поход он совершил еще десятилетним княжичем, проделав тогда на коне путь в полторы тысячи верст. Теперь он превратился в высоченного чернобородого мужа, которого портила лишь сильная сутулость, за которую он и был прозван Горбатым.

К своим тридцати годам Иван стал уже многоопытным правителем, успел повидать столько, что другим хватило бы на несколько жизней. Его детство было омрачено кровавой усобицей, разыгравшейся между его отцом, великим князем Василием Васильевичем, и двоюродными братьями отца — Дмитрием Шемякой и Василием Косым. Все тогда началось со злополучного золотого пояса, некогда принадлежавшего Дмитрию Донскому. Потом он был кем-то похищен. На свадебном пиру бабка великого князя Софья Витовтовна увидела пояс на двоюродном брате жениха, князе Василии Юрьевиче. Нрав у бабки был крутой. Сорвав пояс с Василия и потрясая им над головой, она принародно обвинила семейство Юрия Дмитриевича в краже. Такого позорища на Руси давно не видали: князь в ворованной вещи на свадьбу явился! Взбешенные Юрьевичи тут же покинули Москву, а их отец получил долгожданный повод отнять у племянника великий стол.

Четырежды сходились войска в сражениях, и четырежды Василий был бит. Трезво оценивая родителя с высоты прожитых лет, Иван понимал, что батюшка был в ту пору никудышным правителем, непростительно беспечным и благодушным. Его распоряжения были либо бестолковы, либо запаздывали, а его войско могло упиться вдребезги накануне решающего сражения. И за эту свою беспечность отец заплатил страшную цену.

До гробовой доски будет помнить Иван то жуткое февральское утро в заваленной сугробами Троице-Сергиевой лавре. Застигнутый врасплох людьми Шемяки, полураздетый отец метался по двору в поисках коня и, не найдя, спрятался в церкви. Его, шестилетнего княжича, вместе с братом Юрием слуги прячут на колокольне. Княжичи лежат на сыром настиле и сквозь балясины перил глядят, как чужие ратники обшаривают монастырские службы в поисках князя Василия. И вот отец сам выходит к ним с иконой в дрожащих руках. Он тогда сразу понял, как поступят с ним братья. Ведь это он первым приказал ослепить Василия Косого, когда тот случайно попал к нему в плен. Око за око!

Жгучий стыд пронзил сердце княжича, когда он услышал, как отец униженно молит князя Ивана Можайского о пощаде, как клянется отречься от престола, обещает постричься в монахи. Но все было напрасно. Дюжий воин в круглом шишаке и кольчуге до колен положил отцу на плечо тяжелую руку и возгласил: «Пойман ты еси великим князем Дмитрием Юрьевичем!»

Потом отца увезли на голых санях в Москву, уже захваченную к тому времени Шемякой. Малолетних княжичей слуги спрятали в Муроме у князя Ряполовского. Туда за ними приехал Рязанский архиепископ Иона, чтобы отвезти их к Шемяке. Тот дал Ионе слово, что ничего худого отрокам не сделает. Дядя и впрямь принял племянников ласково, одарил игрушечными лошадками, а потом отправил обоих в угличскую тюрьму, где уже сидел их отец, намереваясь уморить по-тихому. А как иначе, нынче дети, а как подрастут, станут мстить.

Когда Иван увидел отца, уже ослепленного, с черной повязкой на пустых глазницах, и тот стал гладить и ощупывать лицо сына, он заплакал от страшной жалости и прошептал отцу на ухо: «Батюшка, я тебя никогда не брошу!»

Но не в силе Бог, а в правде. Судьба невольно преданных им княжичей не давала покоя Ионе, ставшему к тому времени митрополитом Московским. Владыка пригрозил Шемяке отлучением от церкви, если тот не освободит Василия с сыновьями. Вслед за Ионой ополчилась на Шемяку вся Москва. Волей-неволей тому пришлось ехать в Углич мириться.

И до чего же трогательно проходило то примирение! На глазах всего духовенства Шемяка просил у Василия прощения и подарил ему в отчину Вологду. Отец тоже каялся, слезы умиления текли из пустых глазниц. А потом он дал Шемяке «проклятую грамоту» о том, что никогда не будет искать великого княжения. И все радовались, что многолетней кровавой усобице пришел конец.

На следующий день они покинули Углич и поехали в Вологду. Когда провожатые отстали, Иван услышал тихий смех. Смеялся отец. Это был странный смех, больше похожий на рыдание. «Поверил! — бормотал отец. — Поверил, малоумный!»

В Вологде князь Василий первым делом поехал в Кирилло-Белозерский монастырь, где тамошний игумен снял с него данную Шемяке клятву больше не искать себе великий стол. И это был четвертый урок для Ивана — нет такой клятвы, которую нельзя переступить.

Возвращение в Москву князя Василия, уже к тому времени прозванного Темным, то есть слепцом, прошло на диво легко. Москвичи сами прогнали Шемяку. Оказалось, что простое людское сочувствие способно перевесить грубую силу. Отсюда следовал вывод: действия правителя должны иметь вид правды и законности, даже если неправедны и незаконны. И это был урок пятый.

Потом умер старший брат Юрий, и отец объявил десятилетнего Ивана своим соправителем. В парадной зале установили два трона, отныне даже самые тайные дела вершились в присутствии наследника. Иван стал для отца поводырем, а тот учил его науке править. И вот странность! Увечье преобразило слабовольного, беспечного отца. Зрячий Василий был никудышным правителем, а ослепнув, будто бы прозрел разумом. Если раньше его окружали льстецы да бражники, то теперь он приблизил к себе умных бояр и опытных воевод.

В эту пору княжич стал стремительно расти. Уже не доставая до плеча сына, Василий стал держаться за его кушак. Однажды на крутой лестнице отец споткнулся и порвал кушак. В тот день он подарил Ивану тот самый золотой пояс, из-за которого началась многолетняя кровавая усобица.

Все эти годы отец вынашивал жажду мести. Уже не было на свете Василия Косого, и всю накопившуюся ненависть Василий сосредоточил на Дмитрии Шемяке. Много раз он мог подослать к Шемяке убийц, но не делал этого. Великий князь хотел сначала заставить пережить Шемяку все унижения и несчастья, которые пережил он сам. И это был еще один урок, который он хотел преподать сыну. Нельзя прощать своих врагов, но месть должна свершиться не раньше и не позже положенного часа.

И наступил день, когда Шемяка был разбит окончательно, лишился войска и всех богатств, его бросили последние сторонники, а сам он спрятался в Новгороде. Вот тогда отец отдал необходимые распоряжения своему доверенному человеку — тому самому дьяку Степану Брадатому. Дьяк поехал в Новгород и там с помощью посадника Исака Борецкого подкупил повара-отравителя.

Когда пришли вести о смерти Шемяки, Иван увидел, как слезы вновь покатились из незрячих отцовских глаз. Но со смертью заклятого врага ослабла невидимая пружина, державшая великого князя на боевом взводе. Он размяк душой, жил словно по привычке, предчувствуя скорую кончину. И смерть не заставила себя ждать. Однажды великий князь простудился, его тело пошло чирьями, которые придворные лекари стали прижигать трутом, лишь умножая страдания больного. Перед тем как испустить дух, отец прошептал сыну на ухо только два слова: «Бойся своих!» И это был седьмой урок государевой мудрости.

При жизни отец не раз жалел о том, что не успел поквитаться с Новгородом за то, что тот не выдал ему Шемяку. Что ж, пришло время отомстить и за это. Но не месть сподвигла Ивана ополчиться на строптивый город. У него была иная цель, к которой он шел как охотник, преследующий дичь, то шагом, то бегом, то крадучись, то открыто, действуя то силой, то хитростью. И не было той клятвы, которую он не мог бы преступить, той жертвы, которую он не был готов принести на ее алтарь.

Все эти годы перед его глазами рисовался образ нового государства. Не княжество Московское, не улус Золотой Орды, но могучая держава, объединившая все русские земли! И он уже немало преуспел на этом пути. За Москвой теперь все выгоды от торговли, здесь больше порядка, чем у соседей, а тех, кто не понимает своей же пользы, не грех подчинить силой. Каждый год его государство прирастает новыми землями. Уже повинуются Москве Тверь и Рязань, Суздаль и Владимир, Ростов и Нижний Новгород. И вот теперь пришел черед самого богатого и дотоле неподвластного Москве Великого Новгорода. И тогда останется сделать последний шаг: раз и навсегда сбросить с русской шеи позорное ярмо Орды.

Потом князь стал думать о предстоящей женитьбе…

Четыре года назад Иван Васильевич овдовел. Его супруга Мария Борисовна Тверская внезапно скончалась на двадцать пятом году жизни. Перед смертью княгиня безобразно разбухла, погребальная пелена едва прикрывала раздувшееся тело. Говорили, что княгиню отравили, хотя была она добра и смиренна, в государственные дела вовсе не вмешивалась.

Их брак стал платой в расчетах между Василием Темным и тверским князем Борисом. Василий тогда отчаянно нуждался в поддержке могущественной Твери в войне с Шемякой. Борис в ответ назначил свою цену, и немалую: он хотел породниться с великим князем. Он так прямо и объявил Василию: жени у меня своего сына Ивана, а не женишь, выдам тебя князю Дмитрию. Припертый к стене, Василий согласился. Позвали детей — семилетнего Ивана и пятилетнюю Марию — и объявили им о помолвке. Держа в руке пухлую ручку невесты, Иван усвоил восьмой урок: государь не волен в своих поступках, не только власть принадлежит ему, но и он принадлежит власти.

Обвенчали их, когда Ивану сравнялось двенадцать, а Марии десять. Провожая молодых в опочивальню, отец без стеснения наставлял сына, как вернее обрюхатить молодую. Но внука ему пришлось ожидать еще шесть лет. Мария родила только одного ребенка — наследника, прозванного Иваном Молодым. Размышляя о сыне, великий князь с неудовольствием признавал, что Иван уродился скорей тверичом, чем москвичом. Горяч, прямолинеен, лишен отцовской осторожности и мудрой сдержанности. И все же, уходя в поход, великий князь оставил двенадцатилетнего Ивана на хозяйстве в Москве, по собственному опыту зная, что к государственным делам надо приучать с младых ногтей.

Хотя супруги прожили вместе полтора десятка лет, настоящей сердечной близости у Ивана с Марией так и не возникло. Любить — значит привязаться душой, попасть в зависимость от другого человека, а государь должен жить сам по себе, с холодной головой. Таков был девятый урок государевой мудрости. Пусть у него нет сердечных друзей, зато он может с каждого спросить по всей строгости. Править нужно с грозой, и он был скор на жестокую расправу, а от его сурового взора иные боярыньки, бывало, со страху падали в обморок. Но он мог явить и великодушие, и в этом тоже заключался расчет. Десятый урок государевой мудрости гласил: подданные не должны знать заранее, как поведет себя государь, в этом и заключается магия власти.

Невесту себе Иван Васильевич подыскивал уже третий год. Для нового государства, которое он строил, ему нужна была иностранка. В стародавние времена русские государи многого добивались с помощью брачных союзов с монархами других стран. Князь Ярослав Владимирович пять дочек выдал за королей, шестерых сыновей женил на иностранных принцессах, за что и прозвался тестем всей Европы.

В прошлом году папа римский предложил Ивану Васильевичу в жены свою подопечную Софью Палеолог — дочь аморейского деспота Фомы и племянницу последнего византийского императора Константина, погибшего при осаде Константинополя. Смысл столь трогательной папской заботы был для великого князя очень даже понятен. Этим браком Ватикан надеялся привязать к себе Московию.

Посланный в Рим доверенный человек Иван Фрязин привез государю портрет невесты и поведал все, что сумел разузнать. С его слов, София оказалась вовсе не так хороша, как на парсуне, да и тучна не в меру. Живет из милости при папском дворе. Вроде бы сватались к ней короли и принцы, а она всем отказала (врут, набивают цену!). Приняла католичество, что явно не понравится Московскому митрополиту. Мало сказать, что сама приживалка, так за ней потянется длинный хвост родственников — хитрых и жадных греков.

И все же в последнее время великий князь стал склоняться в сторону греческой принцессы. Во-первых, никого лучше за три года найти так и не удалось. Европейские государи ныне избегают родниться с русскими князьями. Оно и понятно: кто ж захочет отдать свое чадо за вассала Золотой Орды? Во-вторых, Софья все же царских кровей, а к Византии у русских людей отношение всегда было почтительное, ибо отсюда пришла на Русь православная вера. То, что католичка — дело поправимое: если один раз поменяла веру, то поменяет и в другой раз. Что собой тучна, так оно и к лучшему, кому нужны кожа да кости, а обширные чресла — первый признак чадородия. Ну а хвост из бедных родственников всегда можно обрубить.

Итак, брак — дело решенное. Но сначала надо разобраться с Великим Новгородом…

Отвык воевать Господин Великий Новгород. А ведь был когда-то грозным бойцом! Летописи Софийские берегут память о славных победах на Неве и Чудском озере, на Липице и Раковоре. Вольница новгородская держала в страхе соседей, а однажды и вовсе захватила шведскую столицу Сигтуну.

Куда подевалась знаменитая удаль?

Никуда она не подевалась, вот только война нынче стала другой. Это раньше пахарь оставлял соху, брал меч и становился воином. А теперь на смену ополчению пришло регулярное войско, поменялись тактика и стратегия, воюют не числом — умением, да и оружие уже не то, что раньше, появились пищали и пушки, изрыгающие огонь и смерть.

Обычно чуткий ко всему новому Господин Великий Новгород будто и не заметил всех этих перемен. Власти республики раз за разом урезали военные расходы. Зачем попусту тратиться на войско, если городскую казну можно употребить с большей пользой? Уповали на то, что в случае чего дешевле будет откупиться, чем воевать, тем самым только разжигая алчность воинственных соседей. Бояре новгородские уже не снаряжали дружины для дальних походов; на них глядючи, охладел к ратному делу и простой люд. Князья тоже не радели о военной мощи республики. Какой в том прок, если вече в любой момент может указать князю путь чист?

Когда зимой 1456 года в новгородские владения вторглось войско московского князя Василия Темного, республике все же пришлось взяться за оружие. На окраине Русы увязнувшую в сугробах неповоротливую новгородскую конницу хладнокровно расстреляла из луков московско-татарская рать. Стрелы разили коней, взбесившиеся от боли животные сбрасывали всадников, сея панику. Посадник Михаил Туча попал в плен, захлестнутый татарским арканом, служилый новгородский князь Василий Гребенка-Шуйский ударился в бега, за ним побежало все новгородское войско.

Иного исхода и быть не могло. Если долгий мир отучил новгородцев от ратного дела, то непрерывно воевавшая в междоусобицах Москва успела набраться боевого опыта, взрастила закаленных воевод.

После того разгрома забеспокоились было новгородские власти, поновили крепостные стены и башни, закупили пушки, но потом снова дали себя убаюкать наступившим мирным годам. Известное дело, пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

И вот грянуло!

Получив разметные грамоты великого князя с объявлением войны, во владычной палате спешно собралась новгородская господа. У всех на лицах тревога. У Москвы сила немереная, идут тремя ратями, уничтожая все живое на своем пути. Новгород к обороне не готов. Военачальника нет. Михайлу Олельковича прогнали, Василия Шуйского отправили на Двину.

Как быть?

Ожидающие взоры устремились на архиепископа Феофила. Вразуми, владыка, нас, грешных, призови на помощь Небесную Заступницу, святую Софию! Но Феофил молчал, не поднимая глаз. Видя, что от владыки толку нет, решительно поднялся Дмитрий Борецкий. Рубя кулаком воздух, потребовал немедленно созвонить вече и собирать ополчение. Командование войском предложил возложить на воевод, которых назначит совет господ. А то, что неприятель разделился на три рати, так это нам на руку. Если действовать быстро и с умом, можно будет разбить их поодиночке. И надо срочно посылать гонцов к королю Казимиру за обещанной помощью.

Господа поддержала посадника. Тут же составили военный совет. Воеводами назначили Дмитрия Борецкого, Василия Казимира, Василия Селезнева-Губу, Киприана Арзубьева и чашника Иеремию Сухощека. В тот же день в Вильну помчались гонцы за королевской подмогой.

После того как вече объявило республику на военном положении, начался сбор ополчения. Для каждой городской улицы, для окрестных сел и деревень составили разруб, определив число выставляемых ратников. Брать решили всех мужчин, способных носить оружие, кроме безусых отроков и ветхих стариков. Не сделали исключения даже для духовенства. В ответ на протесты владыки Феофила господа отвечала: ты сам за всех помолишься!

Большинство новгородцев шло в ополчение по доброй воле, но немало обнаружилось и тех, кто норовил уклониться от призыва, ссылаясь на болезни и немощь. Однако после того как нескольких злостных притворщиков принародно утопили в Волхове, а их дома отдали на поток и разграбление, болящие тотчас пошли на поправку.

Для Дмитрия Борецкого время теперь неслось вскачь. Вставал с первыми петухами и до ночи мотался по городу. Убеждал, упрашивал добром, когда не помогало, пускал в ход кулаки. От истошных воплей баб, заживо оплакивавших своих кормильцев, ныло в груди.

Всякий день на Духовском поле устраивали смотры ополченцев. Более-менее пристойно выглядели владычный полк и боярские дружины. Остальные — смех и слезы! Сидят на своих рабочих лошаденках, как ворона на колу, кольчуги рваные, шлемы проржавели, из оружия топоры да дедовские копья-сулицы, мечи и сабли только у каждого третьего. Команды выполняют нестройно, да и что с них взять? Вчера был плотником либо гончаром, а нынче нате вам — Аника-воин! Но делать нечего, пришлось срочно обучать ополченцев простейшим приемам владения конем и оружием.

На малом островке Липна, укрывшемся в дельте Мсты, набирали судовую рать. Островок этот помнил славные походы ушкуйников, здесь новгородская вольница готовилась к набегам, а воротившись, делила между уцелевшими добычу. И теперь сюда, на Липну, всякий день приплывали рыбаки-паозеры из Ракома, Курицко, Моисеевичей, Морин, Самоклажи, Взвада и прочих приильменских деревень.

Паозеры — народ особый. Горожане хоть и посмеиваются над их крепколобостью, однако уважают за крутой и суровый нрав. Жилистые, упертые, паозеры привыкли артельно стоять друг за друга. В драках на престольные праздники от них лучше держаться подальше, потому как дерутся зверски, на убой. Такими их сделала тяжелая и опасная рыбацкая жизнь. Коварен и своенравен батюшка Ильмень! С утра светит солнце, озеро стелется шелковой гладью, и вдруг в одночасье все померкнет, зарядит дождь, тяжелые от ила и песка волны примутся наотмашь бить в скулы рыбацких судов. Зазеваешься, не успеешь развернуться носом к волне, и поплывут вниз по Волхову утопленники в просмоленных робах, глядя в небо выклеванными воронами пустыми глазницами. Но рыбакам все нипочем! С вечера уходят на ночной лов. Сцепят соймы парами, опустят кошельковый невод, поставят паруса, да и завалятся спать в трюмы. А когда рассветет, будут дружными рывками выбирать сети, выхватывая из воды живую пищу.

Теперь паозерам предстояла иная работа. Готовясь к походу, доставали из подклетей багры с абордажными крючьями, затыкали за пояса острые как бритва плотницкие топоры, засовывали за голенища длинные рыбацкие ножи. За приготовлениями мужей молча следили паозерки, гадая про себя, увидят ли кормильцев снова…

6 июля стало известно, что князь Холмский захватил и пограбил Русу, и теперь стоит лагерем на берегу Ильменя у села Коростынь. На спешно созванном военном совете было решено двинуть против Холмского судовую рать и владычный полк. Федор Борецкий предложил усилить судовую рать городскими ватажниками, и сам вызвался их возглавить. Дмитрий с сомнением покачал головой, зная взбалмошный характер младшего брата и дурную славу его воинства, но спорить не стал: что ни говори, а Федькины ухорезы — бойцы не из последних.

На следующее утро в озеро вышла огромная флотилия, общим счетом до трехсот разномастных судов и суденышек, тесно набитых вооруженными людьми. Городские ватажники плыли отдельно. Накануне они уже успели отличиться. Едва появившись на Липне, напились, затеяли драку с паозерами, но под их дружным натиском разбежались по кустам.

Погода стояла безветренная, шли на веслах. В полдень повстречали посреди озера другую флотилию. Спасаясь от московского войска, жители Русы бежали в Новгород. Плыли кто на чем, везли с собой детишек, домашний скарб и даже мелкий скот. Со слезами рассказывали ратникам про свое горе-злосчастье. Не успели прийти в себя после вероломного набега Михайлы Олельковича — и нате вам, новая напасть! Зверствуют москвичи хуже басурман. Город сожгли дотла, все ценное пограбили, многих поубивали, девок и баб насильничают.

— А много ль ворогов в Русе осталось? — спросил Федор Борецкий.

— Сотен пять или чуть побольше, — отвечали рушане.

— Слушай, Киприан! — загорелся Федор, обращаясь к тысяцкому Киприану Арзубьеву, командовавшему судовой ратью. — А давай разделимся? Ты пойдешь на Коростынь, а я со своими удальцами отобью назад Русу!

Арзубьев задумался. Спору нет, велик соблазн вернуть Новгороду Русу, но ведь и опасно ослаблять судовую рать перед главным сражением.

— Да ты не сомневайся! — настаивал Федор. — У тебя все одно больше войска, а еще владычный полк на подходе. Аль не сдюжите?

— Ладно, пес с тобой! — махнул рукой Арзубьев. — Бери своих ватажников и рыбаков со Взвада. Они тут каждую протоку знают, не заплутаете. Выйдете сначала в Ловать, потом в Полисть, а по ней попадете прямиком в Русу. Нападайте сразу, пока супостаты не очухались. Они, поди, не ждут от нас такой борзоты!

Арзубьев как в воду глядел. Когда на берега тихой Полисти, протекавшей посреди сожженной Русы, внезапно с ревом и матерщиной выскочили новгородские ватажники, немногочисленный московский гарнизон даже не пытался сопротивляться. Те, кто успел добежать до своих коней, ускакали, тех, кто не успел, ватажники до ночи гоняли по садам и пепелищам, пока не перебили всех. После чего гордый победой Федор Борецкий напоил свое воинство допьяна и упился сам.

…Покачиваясь на травянистых волнах, судовая рать бесшумно плыла вдоль низкого, поросшего ивняком берега. В том месте, где в Ильмень впадает речка Псижа, в русле которой новгородцы добывали известняк для своих храмов, болотистый берег стал круто вздыматься вверх и вскоре превратился в протянувшуюся на восемь верст каменную стену в две сажени высотой. Под ее прикрытием судовая рать почти вплотную подошла к Коростыни.

Здесь Киприан Арзубьев дал ратникам короткий роздых, а сам выслал разведчиков к лагерю противника. Замысел предстоящего сражения обсудили еще в Новгороде. Владычный полк должен был скрытно подойти к озеру и ждать в рощице в версте от Коростыни, а когда судовая рать высадится на берег, ударить с тыла.

Воротившиеся разведчики донесли, что московское войско расположилось на самом берегу озера. Раскинули шатры, жгут костры, готовят ужин и, кажется, особо не берегутся.

Обратившись лицом туда, где на противоположном берегу едва угадывалась золотая точка софийского купола, Киприан Арзубьев широко перекрестился и крикнул:

— Ну, братцы, с Богом! Постоим за Великий Новгород и Святую Софию!

Всяк человек рождается для какого-то своего дела. Одному на роду написано возделывать землю, другому — торговать, третьему — махать кадилом в церкви. Князя Данилу Холмского Господь сподобил воевать. С детства рос драчливым непоседой, бредил сражениями, мечтал о ратной славе. Ради этой славы изменил родной Твери, перейдя на службу ее извечному сопернику — Москве. Ослабевшая Тверь в последние годы почти не воевала, зато московское войско не знало покоя, что ни год, то новая война, то с татарами, то с Литвой, то с удельными князьями. В этих битвах князь Данила закалился до кремневой твердости, приучился сохранять самообладание в самой жаркой схватке.

Своих воинов Холмский набирал из обделенных наследством боярских детей, надеявшихся за верную службу заполучить поместья в завоеванных землях. Храбрецов награждал из собственной доли добычи, оробевших или неисправных гнал без разговоров. Каждый воин искусно владел конем и оружием, знал свое место в бою и был готов за своего князя в огонь и в воду. Этим лихим воякам было все равно, с кем биться, будь то татары, литовцы, ярославцы или новгородцы. Впрочем, новгородцы считались предпочтительнее, потому как славились богатством.

В тактике боя князь Данила многому научился у ордынцев. Освоил обходный маневр, ложное отступление, обстрел из луков с дальнего расстояния. А еще позаимствовал холодную, деловитую жестокость. Это был способ устрашения противника, подавления его воли к сопротивлению, и потому ни сам князь Данила, ни его воины не знали ни жалости, ни пощады.

Со временем Холмский превзошел своих учителей. Два года назад казанские татары напали на московские земли. К неудовольствию знатных московских бояр, великий князь Иван Васильевич поставил молодого полководца первым воеводой русского войска. И не прогадал. Холмский встретил казанцев у Мурома, сначала отбил их атаки, а когда противник выдохся, сам перешел в наступление и обратил татар в бегство. Через год великий князь объявил ответный поход на Казань и снова первым воеводой конной рати назначил князя Данилу. Поход завершился осадой Казани, не выдержав которой казанский хан Ибрагим униженно запросил мира. И вот теперь Холмскому снова выпала главная роль, на этот раз в начавшейся войне с Великим Новгородом.

…После ужина князь обошел свой лагерь, расположившийся на пологом берегу озера. Одни воины отдыхали, другие чистили оружие, третьи разбрелись по садам опустевшего села лакомиться созревшими вишнями.

Солнце уже зашло, но было светло, как днем.

Осмотрев лагерь, князь Данила Холмский решил пройтись по берегу озера, чтобы без помех обдумать завтрашний день. Незаметно для себя ушел далеко от лагеря. Кинув рассеянный взор на озеро, над которым, словно духи, плыли клочья тумана, князь вдруг застыл как вкопанный, увидев невесть откуда взявшуюся огромную флотилию, набитую яростно гребущими вооруженными людьми.

Ильмень сильно обмелел, и сотню сажен до берега новгородцам пришлось преодолевать по пояс в воде. Этих коротких минут Холмскому хватило, чтобы поднять лагерь по тревоге. Забили медные барабаны, заголосили рожки и трубы, отовсюду бежали ратники, коноводы мчались ловить расседланных коней.

Судовая рать захлестнула берег подобно штормовой волне. Закипел бой. Ошеломленные внезапным нападением москвичи стали в беспорядке отступать. Успевший прийти в себя князь Холмский приказал трубачу дать сигнал к отходу. Московские воины кинулись врассыпную, а на вершине покатого склона появились лучники, обрушившие на нападавших град стрел. Воспользовавшись замешательством противника, москвичи успели перестроить свои ряды. С левого фланга ударил полк под командованием второго воеводы Федора Хромого. Новгородцы отчаянно отбивались. Над озером раздавались гулкие удары по щитам и скрежет стали, предсмертные хрипы и стоны раненых, отрывистые возгласы командиров и русский мат. Единый строй давно рассыпался, дрались, распавшись на мелкие группы. Воинское искусство москвичей схлестнулось с яростным упорством паозеров. Рыбаки с поразительной ловкостью орудовали топорами, крючьями рыбацких багров стаскивали всадников с коней. На окровавленном берегу уже лежали сотни убитых с той и другой стороны.

Отбиваясь кистенем от наседавшего бородача в шишаке и тегилее, воевода Киприан Арзубьев с надеждой косился вправо, откуда должен был появиться владычный полк. Ударь он сейчас с тыла, и все опять поменяется. Как же бранил он себя за то, что отпустил городских ватажников, поддавшись на уговоры Федьки Борецкого!

И вот раздался долгожданный топот копыт. Посветлев лицом, Арзубьев наконец сбил бородача наземь и обернулся. По самому урезу воды вдоль берега мчалась конница. Впереди скакал всадник, размахивая стягом, разглядев который Арзубьев со стоном выбранился. Стяг был московский, а всадник не кто иной, как сам князь Данила Холмский. Внезапный удар засадного полка решил исход битвы. После недолгого сопротивления новгородцы стали бросать оружие и толпами сдаваться в плен.

Киприан Арзубьев с небольшой кучкой паозеров сумел пробиться к лодкам. Отплыв на безопасное расстояние, он увидел вдалеке быстро удаляющийся столб пыли. Это уходил в сторону Новгорода владычный полк, то ли не поспевший к сражению, то ли уклонившийся от него.

Князь Данила Холмский обошел поле битвы. Победа далась недешево. Три сотни бездыханных московских ратников лежали на окровененной траве, еще больше выбыли из строя от полученных ран. И хотя потери новгородцев были несравненно большими, гибель воинов, вместе с которыми он воевал уже не первый год, огорчила и разгневала князя.

— Что с пленными будем делать? — спросил Федор Хромой.

— Перебить бы всех к чертовой матери, да вроде жалко, тоже ведь русские люди, — мрачно промолвил Холмский. — Но и прощать нельзя. Вон сколько наших легло.

Исподлобья окинув взором огромную толпу новгородских пленных, Холмский задумался. Потом подозвал звероподобного детину, выполнявшего при войске роль палача, и отдал короткий приказ.

Пленных одного за другим со связанными за спиной руками подводили к палачу и валили наземь. Упершись коленом в грудь поверженного, палач несколькими взмахами острого кривого ножа отсекал уши, нос и губы несчастного. Потом захлебывавшегося кровью пленного отпускали, а к палачу уже подводили следующего. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Пленных было более двух тысяч, и палачу пришлось трудиться при свете факелов до глубокой ночи. Когда он закончил, на траве высилась груда человеческой плоти, которую с урчанием пожирали бродячие псы.

Трофейные новгородские доспехи князь Холмский, демонстрируя презрение к побежденным, приказал побросать в озеро со словами, а захваченные суда велел затопить[7]. Уже на другой день, не дав войску отдохнуть, он совершил стремительный бросок к Русе, где в пух и прах расколошматил новгородских ватажников, все еще праздновавших победу. Федор Борецкий спрятался в погребе сгоревшего дома и под покровом ночи убежал в Новгород…

10 июля новгородские дозорные увидели огромную толпу людей, бредущих к городу. Издалека казалось, что все они широко улыбаются, блестя зубами, но когда толпа приблизилась, дозорные содрогнулись при виде чудовищно изуродованных лиц. Зато паозерки встретили мужей со слезами радости. Живы — и слава Богу! А с лица не воду пить.

Совет господ обвинил в поражении Киприана Арзубьева, самовольно разделившего судовую рать, и лишил его должности тысяцкого. Воевода владычного полка отделался внушением, хотя многое указывало на то, что он нарочно не поспел к битве.

Заспорили о том, что делать дальше, но тут пришло известие, сразу положившее конец спорам. Псковское войско захватило крепость Вышгород и теперь двигалось к Новгороду. Решили выступать немедля, дабы покарать изменников-псковичей и не дать им соединиться с московской ратью.

12 июля многотысячное ополчение выступило в поход. Провожал войско весь сильно обезлюдевший Новгород. Колонна растянулась на пять верст, ее голова давно скрылась в клубах дорожной пыли, а из окольного города еще выезжал обоз.

Впереди шел владычный полк. По сравнению с кое-как вооруженными, ехавшими на рабочих лошадях ополченцами добротно снаряженный полк смотрелся внушительно. Рядом с воеводой горбился в седле владычный ключник, приставленный архиепископом Феофилом для досмотра.

Стояла жара. По обе стороны дороги тянулись поля и нивы. За речкой Веряжкой паслось городское стадо. В садах наливались яблоки и груши, трава на заливных лугах вымахала выше пояса. Завидя войско, косцы бросали работу, крестились и кланялись вслед.

К вечеру следующего дня, обогнув Ильмень, ополчение вышло к устью Шелони, мощным потоком вливавшейся в озеро. Вдоль берега пролегал старинный торговый путь на Псков и дальше на Ревель, к Балтийскому морю. Жара не спадала, ратники обливались потом, кони устало отмахивались от настырных слепней.

Оглядываясь на колонну, хвост которой терялся за горизонтом, посадник Дмитрий Борецкий испытывал смешанные чувства. Гордость от сознания того, что ему доверено командовать таким огромным войском, сменялась тревогой: а ну как оплошаю? Весь его боевой опыт сводился к мелким пограничным стычкам да к рыцарским поединкам на Духовском поле. У второго воеводы — посадника Василия Казимира — опыта было не больше.

Ну да ничего, бодрился Дмитрий, Бог не выдаст, свинья не съест, эвон какая силища! Повеселевшим взором посадник окинул противоположный берег Шелони и резко натянул поводья, уловив там движение. Из-за тронутого ранней желтизной перелеска показалась московская рать. Впереди гарцевали два всадника в алых плащах. То были князь Данила Холмский и воевода Федор Хромой.

Для москвичей появление противника тоже было полной неожиданностью. Разбив ватажников и снова захватив Русу, Холмский направился к Демону, небольшой крепости на границе новгородских земель. Крепость нужна была на тот случай, если король Казимир все же решится прийти на помощь новгородцам. Но не успел он приступить к осаде, как прискакал гонец от великого князя с приказом немедленно выступать на соединение со псковичами. Жалко было оставлять уже готовый сдаться Демон, где было что пограбить и было с кем позабавиться заскучавшим по женскому телу воинам. Однако князь Данила привык подчиняться приказам и потому, не мешкая ни дня, отправился спасать союзных псковичей.

Увидев огромное новгородское ополчение, Холмский испытал охотничий азарт, который всегда охватывал его перед сражением. Подавляющее численное превосходство противника его не пугало. Каждый его воин стоил нескольких неопытных в ратном деле ополченцев, к тому же он знал, что у новгородцев нет опытных воевод, а безначальное войско — это всего лишь толпа вооруженных людей.

Теперь оба войска разделяла только река и они могли близко разглядеть друг друга. Дюжие московские воины, как влитые, сидели на высоких боевых конях. Стройно качались стяги и хоругви с ликом Спаса Нерукотворного. Сверкали на июльском солнце остроконечные шлемы с кольчужными бармицами и легкие, не сковывающие движений бехтерцы. К седлам приторочены круглые красные щиты, на боках кривые сабли, в кованые стремена упираются древки длинных копий. Все вычищено, пригнано, многократно испытано. При каждом воине боевой холоп-оруженосец с целым арсеналом: арбалеты, стреляющие короткими, пробивающими броню стрелами-болтами, запасные колчаны, кистени и шестоперы.

Некоторое время рати шли молча. Потом от московского войска неожиданно отделился всадник. Загнав коня по колено в реку и сложив рупором ладони, заорал весело и нагло:

— Долбежники! Гущееды! Сига в Волхов столкнули! Вам на Торгу стоять, а не в поле биться!

Да не на тех напал. Что-что, а уж браниться новгородцы не разучились. На нахального москвича тотчас обрушился град забористой ругани, в людскую перебранку ввязались залетевшие с озера крикливые чайки.

— Подхвостники татарские! Почто приперлись, аль звал вас кто?

— Фуфлыги новгородские! — отвечали с того берега.

— Бзыри!

— Пустоплеты!

— Балябы!

— Бобыни!

— Буслаи!

— Колоброды!

— Развисляи!

— Сквернавцы!

— Фетюки!

— Фофаны!

— Хандрыги!

— Шлынды!

— Эй ты, рыжий! — кричал бородатый московский воин новгородскому купчику, вооруженному коротеньким копьецом. — С твоим копьем только в причинном месте ковыряться. У меня кукан длиньше!

В отчет купчик проворно стащил с себя порты и помахал внушительными причиндалами:

— А это видал? Хошь, померяемся?

Оба берега разразились хохотом.

Как ни странно, перебранка сблизила москвичей и новгородцев. Будто бы не два войска сошлись для смертельной схватки, а беззлобно бранятся через реку подгулявшие мужики из соседних деревень.

Посадник Василий Казимир, смеясь, обернулся к Дмитрию Борецкому. Вполголоса молвил:

— А ведь мы с ними один народ, Митя! Язык, вера — все у нас общее. Слышишь, даже материмся одинаково. Для чего воюем, что делим?

— То-то и страшно, что один народ! — зло ощерился Дмитрий. — Татары от нас только серебра да мехов хотели. А эти все отберут, все переиначат на московский лад. И никого не пощадят, будь уверен! Видал, что они с нашими пленными сотворили?

Словно в подтверждение его слов, кто-то из московских ратников поднял лук. Оперенная стрела со свистом пронеслась над рекой и, чмокнув, воткнулась в воду у самого берега. Перебранка сразу смолкла. Все поняли: шутки кончились.

Оба войска двинулись дальше.

Левый берег стал подниматься над рекой. Изменилась растительность, ивняк и осину сменили хвойные деревья. Литые стволы сосен багрово краснели в лучах закатного солнца. Вдали показалась небольшая деревня. Место было самое подходящее для отдыха, и, посовещавшись, новгородские военачальники решили вставать на ночлег. Правый берег отсюда был виден как на ладони, давая возможность отслеживать любое перемещение противника, тоже вставшего лагерем. Обрывистый склон защищал от внезапного нападения со стороны реки.

Новгородские воеводы решили с утра двигаться ускоренным ходом, чтобы поспеть разбить псковичей до того, как они соединятся с московским войском. Князь Холмский вряд ли решится напасть в одиночку. По сравнению с огромным новгородским ополчением сила у него невеликая, всего тысяч пять-шесть. К тому же завтра воскресенье, праздник святого апостола Акилы, а по праздникам православным людям воевать грех.

Ночи стояли теплые, а потому шатров не ставили. Скоро весь берег покрылся кострами. Стреноженных лошадей отогнали пастись к реке, в густые заросли еще не успевшей ожесточиться осоки.

Дмитрий Борецкий лег спать под открытым небом на ложе из лапника, накрытого плащом. Мягкий свет полной луны серебрил верхушки деревьев. Лагерь затихал, медленно угасало озеро костров. В прибрежных заводях плескалась рыба, дребезжал козодой, резко пахло сельдереем. На том берегу было тоже тихо, только иногда доносилось конское ржание. Посадник никак не мог заснуть, одолеваемый мыслями о завтрашнем дне, и только под утро провалился в чуткую дрему…

Князь Данила Холмский тоже не мог заснуть, хотя за день успел сильно вымотаться. Поручив второму воеводе Федору Хромому обустраивать лагерь, он сам отправился в разведку, чтобы отыскать броды и изучить местность. Долго не мог найти подходящего места для переправы: то мешали заболоченные берега, то неподходящая глубина реки. Смущало князя и то, что дорога, по которой завтра пойдет новгородское войско, шла слишком близко к Шелони, что ставило москвичей в заведомо невыгодное положение. Если новгородские воеводы успеют развернуться, их многочисленное войско, навалившись всей массой, может сбросить нападавших обратно в реку.

Проехав две версты, Холмский наконец нашел то, что искал. Сняв с себя все, кроме золотого крестика, князь велел охране ждать его на берегу, а сам бесшумно переплыл Шелонь. Местами было глубоковато, но зато дно твердое, кони не увязнут. Высунув голову из воды, долго изучал противоположный берег, потом с удовлетворенным видом повернул назад. К этому времени план сражения уже созрел в его голове.

Вернувшись в лагерь, Холмский обнаружил только что прибывший отряд касимовских татар во главе с царевичем Данияром. Невысокий, ладно скроенный Данияр пружинисто спрыгнул с коня и, улыбаясь, подошел к московским воеводам.

— Великий князь прислал меня вам в помощь! — объявил царевич, вытаскивая из-за голенища пыльного сапога государеву грамоту.

После ужина Холмский и Данияр вышли на берег реки. Князь Данила взял ивовый прут и провел им две линии на влажном песке.

— Гляди, царевич. Это — река Шелонь. Это — дорога на Псков. Вот тут река делает изгиб и дорога от нее отдаляется. В этом месте мы приотстанем, а пока новгородцы расчухают, что к чему, у нас будет время на переправу. Тут и брод есть, и лощинка подходящая. Нам бы только за берег зацепиться, а уж там мы покажем этим горшечникам, где раки зимуют.

— Где буду я? — спросил Данияр.

— А ты тем временем вон тем лесочком пройдешь вверх по реке до того места, где в Шелонь впадает речка Дрянь. Она и впрямь дрянная, воробью по колено, зато овраг прорыла глубокий. Этим оврагом незаметно обойдешь супостатов и ударишь с тыла.

— Якши, — одобрил Данияр. — Хорошо придумал. Не как русский, как татарин!

— Это еще надо поглядеть, кто лучше воюет, — усмехнулся Холмский. — Под Казанью драпали от меня твои татары за милую душу.

— Алай паваланма! Не очень-то зазнавайся, — огрызнулся Данияр. — Не забывай, я тоже татарин.

— Ладно, не гневайся, царевич, — примирительно молвил Холмский. — Одному государю служим. Да, и вот еще что. Великий князь пишет, чтобы ты пленных не брал.

— Это почему? — вскинулся Данияр.

— Точно не знаю, — уклончиво ответил Холмский. — Но думаю, из-за того, что вы мусульмане, а они хоть и заблудшие, а все ж православные. Негоже, чтобы вы потом торговали русскими невольниками.

— Странный вы народ, — пожал плечами Данияр. — Убивать русских нам можно, а в плен брать нельзя. Но мои воины будут недовольны. Мы за пленных хороший выкуп берем.

— Небось, не обидим, — успокоил царевича Холмский. — Получишь третью долю добычи.

Вернувшись к своим, Данияр прокричал:

— Воины! Завтра будем резать неверных! Пленных не брать! Иншалла!

Ответом ему был дружный рев:

— Аллах акбар!

Дмитрию Борецкому показалось, что он только что задремал, но, открыв глаза, увидел, что солнце уже встает над туманной рекой. Потом услышал тревожный голос оруженосца Прокши:

— Просыпайся, боярин! Владычный полк уходит!

— Куда уходит? — спросонья не понял Дмитрий.

— Да, похоже, в Новгород возвращается!

Сон как рукой сняло. Дмитрий с разбегу влетел в седло и бешеным галопом помчался вслед за уходившим на рысях владычным полком. Обогнав колонну, круто развернул коня, преграждая путь владычному воеводе и софийскому ключнику. Прокричал, задыхаясь от гнева:

— Почто уходите?! Кто приказал?!

— Владыка нас только на Псков благословил, а с великим князем биться не велел, — смиренно потупив глаза, отвечал ключник.

— А ну поворачивай назад! — крикнул Дмитрий, хватаясь за рукоять меча.

— Уймись, боярин, — буркнул воевода. — Сам ведаешь, мы люди подневольные.

— Иуда! Искариот! Заячья душа! Будь же ты проклят! — прорычал Дмитрий и плюнул прямо в окладистую бороду воеводы.

— Благодари Бога, что ты Марфин сын! — прошипел тот, утираясь рукавом. — Все одно тебе недолго осталось! Сам сгинешь и людей погубишь!

…Вероломное бегство лучшего полка ошеломило ополченцев. Вместе с ним как будто истаяло владычное благословение, без которого новгородцы никогда не воевали. Среди меньших людей начался разброд, многие не хотели идти дальше, требуя начинать сражение здесь и сейчас.

— Ударимся нынче! — кричал тощий гончар, вскочив ногами на спину такой же тощей кобыленки. — Кони устали, еды нет! Чего тянуть?!

— Кончайте глотки драть! — урезонивали бузотеров тысяцкие. — Тут вам война, а не вече.

Угрозами и уговорами удалось подавить назревавший бунт, и ближе к полудню войско двинулось дальше. Заиграли рожки и варганы, закачались боевые стяги, приободрились лица ополченцев.

Вслед за новгородским войском тотчас двинулась московская конница. С полчаса обе рати шли рядом. Достигнув того места, где Шелонь совершала крутой изгиб, отдаляясь от дороги, московское войско внезапно остановилось, словно давая противнику уйти. Новгородцы какое-то время еще продолжали движение, прежде чем воеводы стали оборачиваться, пытаясь понять, что происходит.

Убедившись, что противник тоже остановился, князь Холмский приподнялся на стременах и обнажил саблю. Описав ею сверкающий полукруг, первым ринулся в воду. Вслед за ним, вздымая тучи радужных брызг, в тихую Шелонь с боевым кличем «Москва!» обрушилась конница. Река вмиг покрылась головами людей и лошадей.

Поняв, что противник перешел в наступление, новгородские воеводы стали поспешно разворачивать войско. Из колеблющейся людской массы вырвалась боярская дружина во главе с Дмитрием Борецким и, набирая скорость, помчалась по склону вниз к реке. Вслед за ней устремились дружины других бояр.

Дмитрий мчался на своем венгерском жеребце, прижимая локтем к боку тяжелое копье. Ветер пел и свистел в ушах. Обернувшись на скаку, прокричал:

— София!!!

— София!!! — грозным воплем отозвалось сзади.

Успевшие переправиться московские воины встретили новгородцев тучей стрел. Но те уже доскакали, сшиблись, завертелись в круговерти рукопашного боя. А из воды продолжали выбираться мокрые московские всадники. Переправа для них осложнялась тем, что брод был неширок, многим пришлось преодолевать реку вплавь.

К месту битвы приближались основные силы новгородцев, охватывая лощину с боков. Им мешала их же многочисленность, задние напирали на передних, счет убитым и раненым шел на сотни, но ополченцы накатывались волна за волной, оттесняя московскую конницу к реке. Несколько всадников уже оказались в воде, их подхватывало течение, унося в сторону. Снова прогремел над Шелонью ликующий крик:

— София!!!

Как вдруг все изменилось.

Откуда не возьмись, словно из-под земли появилась татарская конница и стала обходить правый фланг новгородского войска, заходя в тыл. С непостижимой быстротой татары засыпали новгородцев градом стрел, целя в лошадей. Кони бесились, сбрасывали всадников, топча упавших.

— А-а-ллах акбар!!!

Воспользовавшись сумятицей, снова ринулись вперед уже начавшие отступать московские ратники. В мгновение ока новгородское войско превратилось в беспорядочную толпу, увлекаемую стихией панического бегства. Замелькали искаженные ужасом лица, пытавшихся сопротивляться сминали свои же. Татарские и московские воины врубались в гущу бегущих, секли мечами и саблями, кололи копьями, крушили палицами и шестоперами. Скоро вся лощина покрылась телами убитых и раненых.

Дмитрий Борецкий, срывая голос, пытался остановить бегущих, когда в круп его жеребца вонзилась татарская стрела. Злобно взвизгнув, конь встал на дыбы и сбросил всадника. Боярин попытался встать, но на него вихрем налетел московский воин и, перегнувшись с седла, ахнул тяжелым шестопером по голове. Последнее, что, теряя сознание, увидел Дмитрий, был его оруженосец Прокша, насквозь пронзенный копьем.

Потом все померкло…

Сражение длилось всего полчаса, потом началась бойня. Подобно огромному стаду овец, преследуемых стаей волков, ополченцы бежали, побросав оружие и не разбирая дороги. Повезло тем, кто остался на месте, их взяли в плен московские воины. За теми же, кто пытался спастись бегством, вдогон пустились касимовские татары. Для них это была азартная охота, верста за верстой татары гнались за обезумевшими от ужаса людьми и, догнав, хладнокровно убивали. Утомившись, останавливались для отдыха, пили кумыс, мирно беседовали друг с другом, а когда беглецам уже казалось, что они спасены, беспощадные наездники снова пускались в погоню, затевая жуткую игру палачей и жертв. На беду беглецов, местность была открытая, а тех, кто пытался спрятаться в кустах или залечь в пересохших бочажинах, преследователи легко находили по примятой траве.

К вечеру уцелевшие ополченцы уже не бежали, а просто брели вперед, безучастно глядя, как убивают их товарищей. Многие сами ложились наземь, закрывая голову руками в ожидании удара саблей или копьем.

Бойню прекратила наступившая ночь.

Из многотысячного ополчения[8], два дня назад выступившего из Новгорода, домой вернулись не более трех тысяч. Еще две тысячи оказались в плену. Остальные погибли.

Князь Данила Холмский всю ночь по обычаю пировал «на костях», празднуя сокрушительную викторию. Уже под утро, пошатываясь от вина и усталости, пошел смотреть пленных. Новгородские военачальники, со связанными за спиной руками, сидели на траве отдельно от остальных. Князь Данила долго разглядывал их, потом мрачно процедил:

— Ну что, доигрались, сучьи дети? Сколь народу сгубили! Вояки, мать вашу разэтак! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

Пленные молчали, и только Дмитрий Борецкий, кривясь от боли, ответил:

— Не петушись, князь, кабы не татары, быть бы тебе биту!

Холмский вгляделся в его лицо.

— Ты, что ль, Борецкий? Это тебя государь в свои бояре пожаловал? Выходит, плохи твои дела. Иван Васильич измены не прощает!

…Тем временем гонец Холмского боярский сын Иван Замятня мчался в Яжелбицы, где с нетерпением ждал вестей великий князь. Радость по сему случаю была великая. Государь тут же дал обет построить в Москве храм в честь апостола Акилы, в день памяти которого произошло сражение.

На праздничном пиру подвыпивший Иван Замятня разливался соловьем, на все лады славя князя Холмского и не замечая, как мрачнеет лик великого князя, как переглядываются меж собой гости. Вот уж воистину: заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Со слов гонца получалось, что новгородскую войну в одиночку выиграл князь Данила, а все прочие московские военачальники, включая самого великого князя, отсиживались в холодке.

Вволю напировавшись, великий князь отправился в Русу, где ожидали его суда новгородские пленники. Город являл собой сплошное пепелище. Лежали в руинах большие и малые солеварни — главный источник городского богатства, еще дымились соляные печи, на огромных сковородах-цренах бурыми комьями застыл рассол. Улицы опустели. Одни горожане уплыли через озеро в Новгород, другие разбежались по окрестным деревням.

На площади, сбегающей к речке Полисти, пленные строили помост для казни и пытошные приспособления. Звероподобный московский палач матерно орал на непонятливых новгородцев, а те объясняли заплечных дел мастеру, что пыток в Новгороде отродясь не ведали, а преступников либо карают рублем, либо топят в Волхове.

— Ништо, теперь привыкнете, — ухмылялся кат.

Ранним утром 24 июля 1471 года, на десятый день после Шелонского побоища, начался государев суд. Сам великий князь Иван Васильевич сидел в высоком кресле, за ним стояли московские воеводы, ближние бояре и царевич Данияр. Поодаль понурой толпой жались пленные новгородцы.

По знаку великого князя на помост взошел дьяк Степан Брадатый. Важно приосанясь, прокричал:

— Мужи новгородские заблудились в мыслях своих, гордостью своей кичились, обманули своего государя и нашли себе государем латинянина, вступив с ним в преступный сговор…

Победным жестом дьяк выхватил из-за пазухи пергаментный свиток и, развернув его, стал громко читать:

— Се аз честный король польский и князь великии литовский докончал есми мир с нареченным на владычство с Феофилом, и с посадниками новгородскими, и с тысяцкими, и с боярами, и с житьими, и с купцами, и со всем Великим Новым городом…

Так вот для кого умыкнул договорную грамоту толмач Путята, понял Дмитрий. Но знакомые слова вдруг закончились, и теперь дьяк оглашал совсем другой текст, согласно которому новгородцы полностью предавались под власть Казимира, а также изъявляли готовность отступиться от православия и перейти в латинство.

— Лжа! Подмена! Не было этого! — крикнул Борецкий.

А дьяк уже поминал пьяных смердов и худых мужиков-вечников, клеймил злохитривую Марфу Борецкую, обозвав ее разом Иродиадой, Иезавелью и Далилой. Обличив изменников, дьяк низко поклонился в сторону великого князя и продолжал уже другим, задушевным гласом:

— Когда услышал князь великий Иван Васильевич всея Руси, что творится в его отчине, в Великом Новгороде, что неистовые люди зыбятся, как волны моря, заболело его пречестное и благоутробное сердце. Но не укорил их, а благим терпением смирил пречистую душу свою, исполнился Божья страха. Вспомнил он, по апостолу, как страдал Христос, как Сын Божий смирил Себя, принял образ раба и сошел на землю ради спасения человечества…

Время шло, а дьяк все плел и плел цветистые словеса, как паук паутиной опутывая людское скопище, застывшее в ожидании приговора. И только вдоволь насладившись собственным красноречием, трубно возгласил:

— За то, что за короля задаватися хотели, повелел великий государь предать казни немилостивой…

Снова повисла долгая пауза, а когда ожидание стало невыносимым, упали в тишину четыре имени: Дмитрий Борецкий, Василий Селезнев-Губа, Еремей Сухощек и Киприан Арзубьев.

В толпе пленных пробежал изумленный ропот. Никогда еще московский государь не казнил смертью новгородских бояр. Знатных пленных либо меняли, либо отпускали за выкуп. Затравленно переглянулись четверо приговоренных. На лицах других пленников отразились одновременно облегчение и недоумение. Никто не понимал, почему роковой выбор пал именно на этих четверых, миновав других новгородских военачальников. Если Дмитрий Борецкий, пожалованный в московские бояре, еще мог считаться изменником великого князя, то трое остальных этой чести удостоены не были.

Иван Васильевич с удовлетворением отметил и это недоумение, и эту растерянность, вспомнив десятый урок государевой мудрости. Подданные не должны знать, почему государь поступит так, а не иначе, на кого обрушится карающая десница. Его воля не подчинена людским законам, она непредсказуема и загадочна, как воля Божья.

Первым на помост возвели посадника Дмитрия Борецкого. Поднимаясь по ступеням, Дмитрий все еще не мог поверить, что его жизнь сейчас оборвется раз и навсегда, а другие люди останутся жить дальше. Останется это чистенькое голубое небо с застывшими кудрявыми облаками, останутся сонная речка Полисть, и эти прибрежные ивы, и эта церковка вдалеке, а его, Дмитрия Борецкого, больше уже никогда не будет.

Тоскующим взором посадник окинул молчаливую толпу и вдруг встретился взглядом с великим князем. Он с мольбой воззрился на человека, который вынес ему приговор, все еще надеясь, что в последний момент тот его помилует. Но взор великого князя из-под туго сведенных черных бровей оставался непреклонным. Хуже того, для московского боярина Борецкого была уготована особая кара. Перед тем как обезглавить, великий князь приказал высечь его кнутом как государева изменника.

Палач с треском разорвал на Дмитрии рубаху и привязал его к деревянной «кобыле». Отступил на шаг, молодецки щелкнул узловатым сыромятным кнутом и обрушил первый удар на голую спину. Дмитрий зарычал от дикой боли и унижения, потом умолк, хрустя зубами и считая удары. Когда его отвязали и повели к плахе, он думал уже только о том, чтобы умереть достойно. Попытался вспомнить молитву, но парализованный мозг забыл даже «Отче наш». И тогда Дмитрий мысленно представил лицо матери. Марфа смотрела на него строго и печально, будто говоря: мужайся, сын, не опозорь наш род! Сразу стало легче. «Не бойся, мама, — подумал Дмитрий, — тебе не будет за меня стыдно».

Превозмогая нестерпимую боль в иссеченной спине, посадник гордо выпрямился. Отодвинув плечом ката, пал на колени и приник щекой к пахнущей свежей смолой колоде. Сверкнуло лезвие тяжелой секиры, раздался глухой удар. Торжествующий палач схватил отрубленную голову за русые кудри и высоко воздел ее над площадью.

Следом за Дмитрием казнили еще троих. Василия Казимира, Федора Борецкого и других новгородских военачальников отправили в цепях кого в Москву, кого в Коломну. Затем на помост снова взошел Степан Брадатый и объявил прочим пленным государеву милость.

— Как вы есть люди обманутые и несмысленные, — прокричал дьяк, — государь вас прощает и отпускает с миром.

Радостный гул прокатился над площадью. Провожая взглядом толпу освобожденных ополченцев, великий князь с удовлетворением подумал о том, что каждый из этих людей, вернувшись в Новгород, будет живым напоминанием о силе московской, а также о том, что государь милостив и лучше ему покориться добром.

Свершив суд и казнь, Иван Васильевич призвал к себе новгородского наместника Якова Захарьина. Круглое лицо боярина блестело от обильного пота, в глазах застыла тревога. Как ни крути, а доля вины за новгородскую измену лежала и на нем. Зачем не доглядел, зачем попустил? И хотя великий князь понимал, что прямой вины наместника в случившемся нет, однако встретил слугу неласково, дабы впредь был усерднее.

Наместник доложил последние сведения, поступившие от его лазутчиков. Новгород готовится к обороне, на стенах и башнях выставлена круглосуточная сторожа. Владыка Феофил хочет ехать просить мира, но его пока не пускают, ждут вестей с Заволочья от князя Шуйского да уповают на короля Казимира. Народу в городе набилась тьма-тьмущая, вот-вот начнется голод, ржаного хлеба на Торгу уже нет, только пшеничный, но цены такие, что не подступишься, да и тот скоро кончится…

— Пушки у них есть?

— Есть с десяток.

— Надо, чтоб не было!

Наместник готовно кивнул, дескать, понял, сделаем.

— Теперь дальше, — повелительно продолжал Иван Васильевич. — Все пути-дороги в город перекрыть, чтоб мышь не проскочила. И пусть твои люди всюду рассказывают, что Москва токмо изменных бояр наказует, а простую чадь милует.

— Все исполню, государь!

Узнав о казни одного сына и пленении другого, Марфа закрылась в светелке наверху и не выходила целые сутки. Отрыдавшись, больше не проронила ни слезинки, бледное лицо боярыни словно окаменело. Проведав, что во владычной палате собрался совет господ, оделась в траурное и отправилась туда. Владычный слуга попытался остановить ее на пороге, бормоча: «Нельзя, госпожа, не велено!» Но Марфа оттолкнула его властной рукой и фурией ворвалась в зал приемов. Мимо изумленных бояр (никогда еще женщина не появлялась на совете господ!) стремительно поднялась на возвышение, где сидел архиепископ Феофил. Обожгла испепеляющим взором присутствующих, гневно вопросила:

— Есть у нас власть в Новегороде или нет? Сидите тут, труса празднуете, а кто город защищать будет? Мужи вы или бабы в портах? А может, сдаваться надумали?

Встал только что избранный вместо казненного Дмитрия Борецкого степенный посадник Тимофей Остафьевич.

— Ведаем твое горе, Марфа, и сами скорбим о погибших. А город сдавать никто не собирается, вот думаем, как борониться будем.

— Так я вам скажу как! Перво-наперво надо сжечь все подгородние монастыри!

Воцарилась тишина, потом послышался изумленный ропот:

— Сжечь монастыри? Да слыханое ли дело?!

— Слыханое! — отрубила Марфа. — Забыли, так я напомню! Когда князь Дмитрий Иванович на Новгород войной ходил, наши деды двадцать монастырей сожгли. Потоптались москвичи в чистом поле да и ушли несолоно хлебавши! [9]

Наконец обрел дар речи онемевший от такого кощунства архиепископ Феофил.

— Не позволю святые обители жечь! Прокляну!!!

— Позволишь! — отрубила Марфа. — Не то нынче же созвоним вече, и пусть все узнают про твою измену. Кабы владычный полк по твоему приказу не сбежал накануне битвы, были бы живы наши братья, был бы жив мой сын, и победу на Шелони праздновали бы мы, а не князь Иван. Забыл, как вече карает за измену? С моста — и в Волхов!

Феофил умолк, хватая воздух открытым ртом, а Марфа решительно продолжала, будто вколачивая гвозди.

— Народ голодует! Пора сытым с голодными поделиться. Я первая погреба и амбары открою. Купцов, которые цены задрали, гнать с Торга в шею. Еще скажу! Будем новое ополчение скликать! Всем, кто по доброй воле оружие возьмет, кладем по рублю серебром. Я тысячу жертвую, но и вам придется мошной тряхнуть.

Господа зашумела, запереглядывалась, послышались протестующие голоса.

— Дайте досказать! — потребовала Марфа. — Аль не видите: московские соглядатаи по городу шныряют, народ мутят. Надо таких ловить и казнить на месте, чтоб другим неповадно!

Закончила другим, проникновенным голосом:

— Нам бы только две седмицы продержаться. А там князь Василий Шуйский с войском из Заволочья вернется, да и король Казимир помощь обещал. Выстоим! Никто еще Новгород силой не брал и впредь не возьмет!

Вдохновенная речь Марфы задела мужчин за живое. Уныние на многих лицах сменилось надеждой. А что, глядишь, и впрямь сдюжим! Вставали один за другим, обещали не пожалеть казны для общего дела. Но были и те, кто предпочел промолчать, уводя глаза от взыскующего взора Марфы.

— А вы что ж? Отсидеться хотите? На две стороны постель раскладываете — и нашим и вашим? — с горьковатым презрением усмехнулась Марфа. — Глядите, не просчитайтесь! Люди все запомнят!

Вслед за господой ожил, взбодрился весь Новгород. Прослышав про рубль серебром, на сборные пункты устремились желающие вступить в новое ополчение, приходилось даже отсеивать старых и слабых. Окрест города поднялись столбы черного дыма. Это запылали славнейшие и древнейшие новгородские монастыри: Юрьев, Антонов, Зверин, Рождественский. Бездомные монахи и монашенки потянулись в город, унося иконы, утварь и богослужебные книги. Заодно спалили и старинный княжеский двор на Городище, помнивший еще Рюрика.

Люди Марфы начали охоту на московских лазутчиков и смутьянов. Били пойманных в кровь, нескольких забили до смерти. Под угрозой расправы снизили цены купцы на Торгу. У боярских дворов выстроились огромные очереди за едой. Сама Марфа металась из одного городского конца в другой, следила за раздачей продовольствия, бранилась и подбадривала, стыдила и утешала, щедрой рукой отсыпала милостыню.

Многие уже поверили, что все обернется к лучшему, как вдруг, словно из худого мешка, одна за другой опять посыпались на город дурные вести. Сначала ни с чем вернулись гонцы, посланные за подмогой к королю Казимиру. Магистр ливонского ордена не пустил их через свои земли, не желая портить отношения с Москвой. От князя Василия Шуйского ничего не было слышно, зато московское воинство увеличивалось с каждым днем. Со стен Детинца можно было разглядеть все новые полки, подступающие к городу. Последней подошла псковская рать. Осаждающие войска располагались под открытым небом, благо погода позволяла. Получалось, что монастыри сожгли понапрасну.

Дурные вести все шли и шли. Сдалась на милость победителя новгородская крепость Демон. И в самом городе опять стало неладно. От великой засухи начались пожары, горели окрестные поля, в речках пропала рыба, в хлевах тягостно мычала еще не прирезанная скотина. Снова замаячил голод. Настроение горожан упало, зато подняли голову сторонники Москвы, кто шепотно, а кто и в открытую склоняя народ к сдаче на милость великого князя.

А тут и измена случилась. Пушкарь по имени Упадыш, а с ним еще несколько подкупленных переветников ночью заколотили железом пушки на городских стенах. Упадыша с сообщниками убили на месте, но свое черное дело они сделали. Когда тысяцкий с перекошенным лицом сообщил совету господ, что город остался без артиллерии, это стало последней каплей. После недолгих споров господа постановила отправить великому князю парламентеров во главе с архиепископом Феофилом с наказом просить мира на любых условиях.

Узнав о предстоящей капитуляции, Марфа Борецкая кинулась в Детинец. Дальше дверей владычной палаты ее не пустила стража. На негодующие крики боярыни вышел посадник Тимофей Остафьевич. Сурово упредил:

— Уймись, Марфа! Не то придется поступить с тобой бесчестно!

Ближние люди под руки уводили Марфу, а она все оборачивалась, грозила кулаком и кричала в бессильной ярости:

— Попомните меня! Не раз попомните!

Город еще не знал, что в этот самый день, 27 июля 1471 года от Рождества Христова, в далеком Заволочье разыгралась последняя битва той войны. Новгородская рать под предводительством князя Василия Гребенки-Шуйского и воеводы Василия Микифоровича встретилась у речки Шиленги с московским войском, усиленным вятчанами и устюжанами. Обе рати шли на гребных судах, но для боя высадились на берег. Битва длилась с полудня до самого вечера, и хоть новгородцев было почти втрое больше, верх снова взяла Москва. Князь Василий с остатками разбитой рати сам едва спасся и теперь кружным путем возвращался в Новгород.

Рано утром отворились городские ворота, выпуская депутацию Великого Новгорода, направлявшуюся в село Коростынь, где должны были состояться переговоры. Вместе с архиепископом Феофилом ехали посадники и житьи люди со всех пяти концов. На нескольких подводах везли дары великому князю: меха, бочки воска, фряжские вина.

На другой день в Коростынь явился и сам великий князь. Однако на просьбы новгородских послов о личной встрече ответил отказом. Рассудил: пусть дойдут до крайности, вот тогда и поговорим. А пока послов подвергли унизительной процедуре: заставили сначала бить челом московским боярам, чтобы те стали просить братьев Ивана Васильевича повергнуть просьбу новгородцев к стопам государевым.

Каждое утро великий князь выходил из шатра и, жестом остановив охрану, в одиночку спускался к Ильменю. На песчаном берегу раздевался и, оставшись в одних нижних портах, брел вдоль каменной гряды, далеко уходящей в обмелевшее озеро. Его высоченная сутулая фигура становилась все меньше и меньше, а там и вовсе растворялась в голубом мареве. Полуденное солнце дробилось и переливалось в озерной глади.

Стоя по пояс в теплой, зацветшей воде, великий князь предавался неторопливым размышлениям. Стайки потревоженных мальков щекотно покусывали его волосатые мосластые ноги. Итак, строптивая республика сама приплыла к его ногам, словно эти рыбешки. Теперь в его воле было захватить обложенный со всех сторон, оставшийся без войска, раздираемый распрями Новгород, упразднить вечевой строй и объявить о присоединении всех новгородских земель к Великому княжеству Московскому. Еще шаг, и новгородские богатства вольются в оскудевшую государеву казну, а земли республики можно будет раздавать служилым людям, которые станут опорой престола.

От этих мыслей захватывало дух и туманилось в глазах. Могли ли надеяться отец и дед, на коленях вползавшие в ханский шатер, что их сын и внук когда-нибудь станет властелином огромной страны, раскинувшейся от Варяжского моря до Каменного пояса, от Северного океана до Каспия! С присоединением новгородских владений границы его государства продвинутся на тысячу верст и сомкнутся с Европой. Цель, к которой он шел все эти годы, была близка как никогда.

…Громадный жерех вдруг высоко выпрыгнул из воды, ударом могучего хвоста оглушив зазевавшуюся рыбью молодь, а заодно и поменяв ход мыслей великого князя. Он вспомнил старое присловье: всякий охотник должен помнить, что рядом с ним охотится кто-то другой. Как поведут себя соседние государства, увидев на своих границах вдвое разросшуюся Московию? Что скажет король Казимир, который сам давно зарится на новгородские земли? Скорей всего, поймет, какого свалял дурака, не придя на помощь Новгороду, а значит, непременно постарается исправить свою ошибку.

И у него есть могущественный союзник — ордынский хан Ахмат, который спит и видит, чтобы вернуть времена, когда все русские земли трепетали перед Ордой и беспрекословно платили дань. Вспомнив историю с похищенным ушкуйниками гаремом, Иван Васильевич усмехнулся. Поглощенный жаждой мести, хан тогда и впрямь забыл обо всем на свете. Но волна ярости рано или поздно схлынет, а без русской дани Орде не выжить. Когда король Казимир решится пойти войной на Москву, Ахмат не останется в стороне. Если они ударят с двух сторон разом, быть беде!

Нет, твердо сказал себе великий князь, еще рано! Хоть и велик соблазн, а все ж придется потерпеть, выждать, умерить гордыню. Верно сказано: не поднимай носа — споткнешься. Государь должен уметь думать наперед, предвидя не только близкие. но и дальние последствия своих действий. Такой кусок, как Господин Великий Новгород, нельзя проглотить враз, недолго и подавиться. Посему будем откусывать понемногу. Откусил, прожевал, сглотнул, снова откусил.

Приняв решение, великий князь наконец удостоил аудиенции новгородских послов. Милостиво выслушал покаянные речи нареченного архиепископа Феофила, принял дары. Затем четко, по пунктам, продиктовал условия мира. Во-первых, навсегда порвать с Литвой и более не просить у короля князей. Во-вторых, избранного Новгородского владыку поставлять непременно в Москве, а не в Киеве. В-третьих, выплатить контрибуцию в 16 тысяч рублей. В-четвертых, суд в Новегороде вершить только в присутствии московского наместника. И в-пятых, отдать часть богатого пушниной Заволочья.

Когда Иван Васильевич умолк, послы переглянулись, не веря своим ушам. Вместо полной капитуляции и присоединения к Московскому государству, к чему они уже были готовы, великий князь потребовал не так уже много. Конечно, жалко денег, еще жальче заволочских земель, но зато Новгородская земля остается республикой со своим освященным веками строем!

11 августа состоялось торжественное подписание мирного договора, а затем великий князь дал пир в честь новгородских послов. Столы накрыли прямо под открытым небом среди вишневых садов. Гремели тосты и здравицы, новгородцы цветисто славословили великого князя.

На третий час застолья князь Холмский и воевода Федор Хромой, отяжелев от еды и вина, выбрались из-за стола передохнуть. Отойдя подальше от пирующих, князь Данила посетовал:

— Что-то не возьму я в разум нашего государя. Мы сейчас Новгород со всеми потрохами можем взять, а теперь, выходит, все оставляем, как есть? За что сражались? Даже в город не войдем, моих воинов без законной добычи оставили! И кому поверили? Знаю я этих хитрожопых новгородцев! Завтра договоры-уговоры забудут и опять все на свой лад переделают. Надо свою власть ставить, как в московских землях!

Тонко усмехнувшись, Федор Давыдович отвечал:

— Ты, князь Данила, воевода грозный, да только в государских делах, уж не прогневайся, мало разумеешь!

— Это еще почему? — обиделся Холмский.

— А потому! Наш Иван Васильевич — муж ума великого, не чета нам с тобой. Высоко сидит, далеко глядит. Раз он так решил, значит, есть причины. И будь уверен, мы с тобой сюда еще вернемся…

Оглядевшись, не подслушает ли кто, Хромой добавил:

— И вот еще что хотел тебе сказать, Данила Дмитрич! Завистников у тебя много стало, да и государь на тебя сердит.

— За что? — изумился Холмский. — Я ж ему Новгород, считай, на блюде преподнес!

— А вот за это самое! Получается, что это ты войну выиграл, а государи не любят, когда слуги над ними возвышаются. Так что я бы на твоем месте поостерегся.

— Пустое! — не поверил Холмский.

А ведь зря не поверил! Вскорости схватили государевы слуги шелонского героя и объявили ему: пойман ты великим князем за то, что хотел перекинуться к королю Казимиру. От нелепости обвинения Холмский потерял дар речи, в таком изумленном состоянии он и отправился в темницу. Правда, просидел недолго. Вмешались многочисленные друзья, внесшие большой залог, да и сам государь скоро дал себя умилостивить, ибо знал, что лучше Холмского на Руси воеводы нет[10].

…Москва встречала победителей малиновым звоном. Весь город высыпал навстречу победоносному войску. Под улюлюканье московской черни уныло брели пленные новгородские бояре. На три версты растянулся обоз с добычей. В крытой повозке под особой охраной везли шестнадцать кожаных мешков, в каждом по тысяче рублей серебром. У городских стен государя встретил митрополит Филипп со всем Освященным собором. Иван Васильевич сошел с коня и подошел под благословение.

Пока Москва торжествовала, республика с трудом приходила в себя после перенесенных несчастий. Оплакав павших, новгородцы начали налаживать привычную жизнь. Но, как оказалось, беды на том не кончились. В начале сентября засобирались домой бежавшие в Новгород жители Русы. Ясным утром от городских причалов отвалили полторы сотни больших и малых судов. Стояло дивное бабье лето, Ильмень был тих, на небе ни облачка, как вдруг налетел разбойный ветер-шелоник, все потемнело, заходили крутые волны, которые начали швырять и переворачивать переполненные людьми барки, учаны и насады. Завывания ветра, тяжелые удары волн, хлопанье мокрых парусов заглушали вопли тонущих.

Через час буря стихла так же внезапно, как началась, и под мягкими лучами солнца снова заискрилась чистая озерная гладь[11].

Ранним ноябрьским утром Митю Малого тщетно пытался добудиться дьякон Герасим.

— Опять всю ночь читал со свечкой, — наябедничала мужу дьяконица. — Шестнадцатый годок пошел, женить пора, а он все книжки читает. Девки уличанские обижаются, на игрища не ходит, он, что у вас, в монахи собрался?

— Митька, да проснись ты, идол! — заругался дьякон. — Тебя владыка к себе позывает. Зачем — не ведаю!

Сон как рукой сняло. Наскоро ополоснув лицо, Митя выбежал на улицу и порысил в сторону Детинца. Город давно проснулся. Колокола отзвонили к заутрене, по деревянным мостовым Славенского конца поспешали по своим делам озабоченные горожане, там и сям бодро перестукивались плотницкие топоры. По Волхову плыли барки с дровами и сеном, рыбацкие соймы со свежим уловом. Митя свернул на Буяную лицу и, обогнув обнесенный высоким тыном Готский двор, оказался на Торгу. В этот ранний час Торг уже гудел растревоженным ульем. Летние купцы-ганзейцы готовились к отъезду, уступая место зимним. Отъезжающие торопились распродать свой товар и закупить местный. Чуя наживу, дошлые новгородцы нарочно затягивали сделки, и теперь, когда до последнего ганзейского каравана остались считаные дни, обе стороны торопились ударить по рукам.

Многих купцов Митя знал в лицо, его часто нанимали переводить при заключении крупных сделок. Толмач в иноземной торговле — фигура важнеющая! Своих толмачей у ганзейцев мало, а самим купцам учить русский язык запрещает устав ганзейского двора, чтобы не договаривались с новгородцами напрямую, минуя контору.

От правильного перевода многонько зависит. Купцы на все лады расхваливают свой товар, значит, надо знать слова, означающие и сам товар, и его качества. Разговор бывает сумбурный, купцы горячатся, переходят на крик, а то и за грудки хватаются. Плохой толмач неуклюжим переводом может подлить масла в огонь, хороший — утишит страсти. Слова тоже надобно подбирать с умом, потому как русские купцы выражений не выбирают.

К примеру, хочет немец колупнуть круг воска на пробу. А новгородец ему в ответ: ты у своей бабы колупни! Ежели ты этот круг не купишь, кто у меня его потом возьмет? Товар, он как девка, непорченый должен быть!

А Митя переводит так:

— При всем уважении, мой господин, я не могу позволить вам повредить мой товар, ибо это затруднит его продажу, если ваша милость не пожелает его купить.

И наши, и ганзейцы горазды на всякие хитрости. Вот новгородец трясет перед носом у немца соболиной шкуркой, а сам между тем выщипал желтые ворсинки и теперь летний мех выдает за более дорогой зимний. А иной ловкач и вовсе подсунет для веса булыжник в бочонок с воском. Ганзейцы тоже не прочь обжулить недотепу. К примеру, не позволяют снимать пломбы со штуки сукна, потом покупатель начинает перемерять ткань, а сукна оказывается на аршин меньше либо сорт не тот. Или селедки в бочку сверху положат жирные да крупные, а внизу одна мелочь. Впрочем, солидные торговцы себе такого не позволяют, дорожат своей репутацией. Знают, что на следующий год снова приедут.

По правде сказать, вместо того чтобы толмачить на Торгу, Митя предпочел бы переписывать на заказ разные умные книги. Да вот только спроса на эту работу в Новгороде нынче нет. Одни заказчики погибли на Шелони, другие в московских застенках томятся, третьи по дальним вотчинам попрятались. А жить на что-то надо.

Платят толмачам по-разному, в зависимости от размеров сделки и щедрости купца. Ганзейцы рассчитываются обычно деньгами, свои же норовят отделаться связкой сушеной рыбы, мешочком проса или вязанкой дров. Да еще и удивляются: за что платить? Языком поболтал, делов-то! Но Митя и этому рад. Опять же много новых слов узнаешь, и произношение у Малого теперь не хуже, чем у чистокровных немцев. Ганзейцы его хвалят, наперебой зовут переводить. Вот и сейчас, завидев Митю, сразу трое немецких купцов призывно замахали руками: помоги, мол! Но Митя по бегу помотал головой: не могу, сильно тороплюсь!

Торг остался позади. Митя взбежал на Великий мост, как мухами обсиженный нищими калеками. Безрукие, безногие, с гнойными язвами, с вытекшими глазами, с изуродованными лицами, с отрезанными носами и губами, эти еще недавно молодые, здоровые мужчины теперь казались живым, а верней сказать, полуживым напоминанием о войне с Москвой, о страшном шелонском побоище. Митя с содроганием вспоминал то душное лето, бесконечные вереницы гробов с телами убитых, запах тлена и дым пожарищ, истошные вопли вдов.

Многим тогда казалось, что смертельно раненному, ограбленному, лишившемуся главных кормильцев городу уже не суждено оправиться. Ан, нет, живуч Господин Государь Великий Новгород! На место увечных и убиенных встали старики, бабы и отроки. Из поозерских деревень, из ближних и дальних пятин, из Пскова, Торжка, Волочка, с Бежецкого Верха целыми семьями перебирались в Новгород переселенцы. Монастыри ссужали новоселов деньгами на обзаведение под необременительный процент. Оно и по-божески, и не без выгоды. Потом, когда поднимутся, отблагодарят обитель.

Помогло и то, что великий князь московский не стал ломать вечевой строй. Не по доброте, вестимо, а по трезвому расчету. По Коростынскому миру республика должна заплатить князю контрибуцию в 16 тысяч рублей. Чтобы собрать такие деньжищи, нужны время и привычный уклад жизни.

…Владычный слуга окинул Митю недоверчивым взглядом, сомневаясь, что сей долговязый, взлохмаченный юнец и впрямь понадобился владыке. Однако ж пошел докладывать. Ждать пришлось долго. Из палаты то и дело выходили сановитые господа с озабоченными лицами, о чем-то переговариваясь на ходу.

На часозвоне пробило десять, когда очередь дошла до Мити.

Владыка Феофил сидел с бледным отстраненным лицом и только вяло кивнул в ответ на Митин глубокий поклон. Рядом с ним по-хозяйски развалился московский наместник Яков Захарьин.

— Ты, что ли, толмач Митька Малой? — вопросил наместник, буровя Митю пронзительным взором. — Так это ты, гаденыш, изменную грамоту для Борецких сочинял?

Сердце ухнуло. Пропал, как есть пропал!

— Я не сочинял, я только переводил, — осекшимся голосом ответил Митя. Перстень Борецкого, который он носил на шнурке под рубахой, жег ему кожу.

— Это все едино, — процедил наместник. — Надо бы и тебе башку срубить, да владыка за тебя просит. Говорит, что ты самолучший толмач во всем городе.

Боярин сделал многозначительную паузу и, понизив голос, продолжил:

— Дело у нас государьское! Завтра по пути в Москву прибудет в Новгород невеста великого князя Ивана Васильевича, принцесса греческая Софья. По-нашему она не разумеет. Будешь ей толмачить.

— Спасибо за честь, господин! — поклонился Митя.

— Рано благодаришь. Мне от тебя и другая служба нужна. Тайная! Едут с принцессой многие иноземцы: греки да фряги[12]. Народ мутный, кто к нам с добром, а кто и со злом. Так ты держись к ним поближе, слушай, о чем промеж собой толкуют, а после мне донесешь. Уразумел?

— Не прогневайся, господине, а только в соглядатаи я не гожусь, — заливаясь краской, пробормотал Митя.

— Будешь делать, что велю! — рыкнул наместник. — А станешь хвостом крутить, сгною в застенке!

Выбежав из Детинца и торопливо шагая по Ильиной улице, взволнованный Митя не сразу услышал знакомый голос:

— Эй, Малой! Своих не угадываешь? Аль загордился?

Обернулся, чувствуя, как запылали уши. И точно! На другой стороне улицы, сложив руки на высокой груди, призывно улыбалась ему молодая вдова Умила.

Прошлым летом муж Умилы пал в Коростынской битве. Митя хорошо помнил бравого купца, торговавшего зерном с Низовой Русью. Жену он привез из Твери, прельстившись ее красотой. Оставшись вдовой, Умила чувствовала себя чужой в Новгороде и часто пересылалась письмами с родителями. Сама она в отличие от большинства новгородок ни писать, ни читать не умела, поэтому наняла Митю сочинять письма и заодно обучать ее грамоте. Вдова оказалась на диво способной ученицей, и вскоре уже сама читала по складам.

И вот однажды, выцарапывая костяным писалом на бересте поклоны многочисленным родственникам Умилы, Митя вдруг почувствовал у своей щеки ее горячее дыхание. Что было дальше, он не помнил, а когда вынырнул из розового тумана, услышал насмешливый голос:

— Эх ты, кутенок, небось до меня и бабу-то голую не видал? Да и я хороша! Связалась с желторотым! Срам-то какой! А все нужда телесная! Муженек мой покойный, царствие небесное, бывало, до трех раз за ночь будил, вот и приохотил к сладкому греху. А теперь одна ноченьки коротаю. Да разве только я? Сколь вдов без мужей кулюкают, сколь девок без женихов осталось! Эх, война проклятая!

— Ну, все, прощевай, любовничек, — со вздохом закончила вдова. — Мне по хозяйству надо обряжаться. И больше сюда ни ногой!

Но миновала седмица-другая, и Умила стала снова зазывать к себе Митю, умело разжигая бабьей опытностью его юную рьяность.

…Вот и сейчас, вальяжно раскинувшись на перине, вдова лениво пощипывала горячей рукой пушок на животе у Мити. От этих небрежных прикосновений Митю окатывало жаром, и, вострепетав, снова оживала присмиревшая было плоть…

— Ну будет, будет, ишь, ненаеда! — утомленно молвила вдова. — Лучше расскажи, где был, что видел?

Выслушав Митин рассказ про то, что ему доверено толмачить государевой невесте (про тайную службу Митя, натурально, смолчал), вдова охнула:

— Да кто ж тебя такого к принцессе допустит? Вы гляньте на него: одежа как у юродивого, лохмы торчат, чистый нетопырь!

Вскочила с постели, заметалась по горнице, пораскрывала сундуки, полетела на пол одежда покойного купца.

— А ну примерь! Муж ростом с тебя был, только в плечах поширше.

Долго примеряла на Митю то одно, то другое, пока не выбрала серую суконную однорядку, белую атласную рубаху, юфтевые сапоги, узорчатый пояс и круглую шапку с меховой опушкой.

Покончив с нарядом, посадила Митю на лавку, водрузила ему на голову горшок и, вооружившись ножницами, аккуратно постригла волосы в кружок, а потом расчесала их самшитовым гребешком.

Отступила назад, придирчиво оглядывая свою работу, и удовлетворенно объявила:

— Молодец, хоть во дворец! — и грустно вздохнула: — Эх, сынка бы мне такого, да, вишь, не дал Господь! Ладно, ступай, после расскажешь, какая она из себя, заморская принцесса!

С этими словами Умила выпроводила Митю за порог, дружески пихнув на прощание круглым коленом пониже спины.

На следующий день весь Новгород высыпал поглазеть на невесту великого князя Московского. За городским валом знатную гостью встречали вятшие люди во главе с архиепископом Феофилом. Из разговоров Митя уже знал, что грекиня добиралась до русских земель морским путем, обогнув всю Европу, что сопровождают ее денежник великого князя итальянец Джан Батиста делла Вольпе, а по-нашему Ванька Фрязин, папский легат Антоний Бонумбре и знатные греки братья Траханиоты.

…Моросивший с утра осенний дождик вдруг прекратился. Луч солнца осветил показавшуюся вдалеке запряженную шестерней огромную золоченую карету, сопровождаемую пестрой вереницей щеголеватых всадников и длинным обозом. Первым навстречу посольству двинулся владыка Феофил с иконой в руках, за ним потянулись другие встречники. Карета остановилась, из нее выбрался папский легат в красной мантии, красной шапке и красных перчатках. За ним появились служки в белых пелеринах, высоко воздевшие серебряный католический крест с распятием.

Архиепископ Феофил в замешательстве остановился, не зная, чем ответить на бесчинную выходку посланца римского первосвященника. Католический «крыж» в православной стране был прямым вызовом русскому иерарху. Скандал казался неизбежным, как вдруг распахнулась другая дверь кареты и на размокшую дорогу сошла невысокая молодая женщина в богатом греческом платье. На ее белом, ненарумяненном лице выделялись крупный прямой нос, яркие губы и переливчатые карие глаза. Несмотря на свою полноту и тяжелые одежды, двигалась грекиня легко и уверенно.

Оливково-смуглый итальянец в берете с пером и коротком плаще пытался галантно поддержать Софью, но она сама быстро пошла навстречу новгородцам. Миновав застывшего красным столбом легата Бонумбре, принцесса склонилась в низком поклоне перед архиепископом Феофилом, приложилась к иконе, отведала хлеб-соль и отпила из чаши с вином.

— Владыка святый! Мужи новгородские! — высоким, звучным голосом произнесла принцесса по-гречески.

Наместник Яков Захарьин толкнул Митю кулаком в спину: стань ближе, будешь толмачить!

А принцесса между тем продолжала:

— Я счастлива оказаться на Русской земле, которая много лет назад приняла веру моей родины, и с тех пор хранит ее в чистоте и святости! Благодарю всех, кто пришел меня встретить! Рада посетить Господин Великий Новгород, слава о котором разнеслась по всему свету.

Переведенная Митей речь принцессы была встречена приветственным гулом толпы встречников, все облегченно заулыбались, и только папский легат наблюдал за происходящим с явным неодобрением.

Принцесса провела в Великом Новгороде три дня. Выстояла длинную литургию в Софийском соборе, съездила на богомолье в Юрьев монастырь, уверенно держалась на пирах, щедро дарила убогих. Вопреки слухам крестилась по-православному, целовала иконы, отчего все больше темнел лицом следовавший за ней красной тенью папский легат. Сам епископ Бонумбре нарочито не оказывал почитания православным святыням и только однажды после резкого замечания принцессы перекрестился перед образом Пресвятой Богородицы. Митя стоял рядом и слышал их разговор на латыни. Легат напомнил Софье о том, что папа Сикст направил ее в Московию нести латинскую веру, а не потакать схизматикам, на что Софья резко ответила: «Не забывайтесь, святой отец! Я скоро стану русской государыней и должна уважать веру моего народа!»

Митя неотлучно сопровождал принцессу, толмачил приветственные речи на пирах, стоически отказываясь от угощения. Только единожды не устоял перед искушением, а тут, как на грех, принцесса начала говорить, и все гости ждали, пока багровый от смущения толмач судорожно дожует кусок осетрины. После этого случая Митя старался вовсе не глядеть на пиршественные столы и только глотал слюнки от запахов изобильной снеди.

…В последний вечер перед отъездом принцессы Митю вызвал к себе Яков Захарьин и потребовал отчета. Но едва тот начал рассказывать, наместник нетерпеливо прервал его:

— Где бывала грекиня, где пировала и где молилась, я и без тебя знаю. Ты мне то скажи, чего я не ведаю.

Когда Митя рассказал про то, как принцесса в соборе осадила легата, наместник довольно хмыкнул:

— Вот это уже теплее. Что еще?

Поколебавшись, Митя поделился сомнениями насчет венецианца по имени Джованни Батиста Тревизано. Иван Фрязин представил его принцессе как купца и своего племянника, который едет по торговым делам на Волгу. Да только, похоже, что Тревизано этот и не купец, и не племянник.

— Почем знаешь? — насторожился наместник.

— Толковали они с Фрязиным не по-родственному, — пожал плечами Митя. — Опять же все купцы первым долгом на наш Торг спешат, а этот венецианец идти не пожелал, да и товаров при нем не видать.

— О чем судачили, не слышал?

— Что-то про Большую Орду и Ахмата, но, как меня увидели, сразу смолкли.

Глаза-щелки хищно блеснули:

— Вон оно что! Лазутчик! И Ванька Фрязин с ним заодно! У нас за спиной с ханом снюхались!

Наместник надолго замолчал, что-то раскидывая в уме. Потом объявил:

— Собирайся! Поедешь в Москву! Ты мне там сгодишься. И не вздумай перечить!

Смягчившись, добавил:

— Дурень, при государевом дворце служить будешь, мне же потом спасибо скажешь. Да и грекине ты глянулся, просила, чтоб ты по дороге поучил ее по-нашему изъясняться, хочет жениха обрадовать.

«Молодец, хоть во дворец», — вспомнил Митя пророческую присказку Умилы, с тоской подумав о предстоящем расставании с Новгородом.

Юный толмач и не догадывался, какие последствия возымеют его сомнения насчет венецианского купца Тревизано. Почуяв интригу, наместник на свой страх и риск послал за венецианцем погоню и успел перехватить его в Рязани. На первом же допросе Тревизано признался, что он и впрямь никакой не купец, а личный секретарь венецианского дожа, каковой направил его в Большую Орду в надежде склонить хана Ахмата вступить в союз с Венецией против Турции. С собой он вез 700 золотых цехинов и подарки для хана. Его давнишний знакомец Вольпе предложил себя венецианцу в посредники, разумеется, не бескорыстно. Он же уговорил Тревизано прикинуться купцом, убедив в том, что, узнав об истинной цели его приезда, великий князь не пропустит посла в Орду.

Когда Яков Захарьин доложил великому князю о том, что за его спиной венецианцы ведут тайные переговоры с его врагом ханом Ахматом, тот пришел в неистовство. Вольпе и Тревизано бросили в темницу, отобрав все имущество, деньги и посольские дары[13]. За проявленную бдительность Захарьин был оставлен при московском дворе, надеясь уже больше не возвращаться в ненавидимый им город на Волхове.

Дорога от Новгорода до Москвы заняла целую седмицу. Тяжелая карета греческой принцессы, курясь голубым дымком от железной печки и колыхаясь на ухабах, медленно ползла по раскисшей дороге. Сзади тянулся огромный обоз с приданым. Софья Палеолог везла жениху 6 тысяч золотых дукатов, резной трон слоновой кости с изображением двуглавого орла, которому вскорости суждено будет стать гербом Российского царства, иконы афонского письма и доставшуюся ей по наследству библиотеку византийских императоров.

В карету к принцессе то и дело подсаживался папский легат Антонио Бонумбре. Чтобы не выслушивать его назойливые проповеди, Софья притворялась, что дремлет. Глядя сквозь полуопущенные ресницы на проплывающие мимо сумрачные, разбойные леса, она неотрывно думала о человеке, с которым ей придется делить супружеское ложе. Каков он? Красив или уродлив? Добр или жесток? Умен или глуп? Сможет ли она полюбить его и полюбит ли ее он?

Сватовство великого князя московского явилось для Софьи улыбкой фортуны. После смерти отца, деспота Мореи Фомы Палеолога, осиротевшая Софья вместе с братьями оказалась в Риме при папском дворе в унизительной роли приживалки. Брат Андрей безуспешно пытался продать всем желающим корону византийских императоров, второй брат, Мануил, принял ислам и перешел в услужение турецкому султану. Саму принцессу братья предлагали в жены европейским монархам и даже просто богатым итальянцам, всякий раз получая унизительный отказ. Годы шли, а женихов все не было, ей пришлось даже на пять лет убавить свой истинный возраст (на самом деле Софье уже стукнуло двадцать семь), и все ближе рисовалась печальная участь аббатисы далекого монастыря.

Потому и согласилась на брак с московитом, почти не раздумывая. Кровь византийских императоров, которая текла в ее жилах, жаждала власти, почета, трона! Ее даже не расстроил скандал, разыгравшийся во время пышного обряда заочного обручения в соборе Святого Петра, который вел сам папа Сикст IV. В последний момент выяснилось, что представлявший жениха Джан Батиста делла Вольпе не приготовил обручальные кольца и их пришлось одалживать у гостей.

И вот она здесь, в неведомой стране, где ей отныне предстояло жить и умереть. Увы, прежний восторг в душе принцессы постепенно сменялся тревогой. Все вокруг было чужое. После величественного, залитого жарким солнцем Рима — затерянные в лесах и болотах убогие деревни, незнакомая речь, странные обычаи, настороженные лица. Сопровождавшие ее греки и итальянцы были здесь такими же чужаками, как она, а ей хотелось скорее понять эту страну и людей, в ней живущих.

Наудачу подвернулся ей юный новгородский переводчик, которого Софья теперь почти не отпускала от себя, осыпая градом вопросов. Юноша был умен, учтив и, что самое удивительное, оказался таким же заядлым книгочеем, как и сама принцесса. Книги с детства заменяли ей подруг, спасали от одиночества, дарили радости, которых она была лишена, помогали мириться с унизительной ролью приживалки при Ватикане, получавшей на все расходы раз в месяц жалкие сто экю и постоянные напоминания о благодеянии папской курии по отношении к нищим сиротам. Не без тайного умысла Софья решила показать Мите книги, которые она везла жениху в качестве приданого. Ее одолевали сомнения: смогут ли русские оценить по достоинству эти сокровища? И по тому, как у юноши задрожали руки, когда он стал листать взятый наугад манускрипт инкварто в переплете из бычьей кожи, как загорелись его глаза, принцесса поняла, что ее страхи напрасны. А Митя с восторженными возгласами вынимал из сундука одну книгу за другой. Тут были и «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, и «Энеида» Вергилия, и «История» Тацита, и «Комедии» Аристофана, и трактаты Цицерона, и песни Пиндара, и сочинения Аристотеля и Платона, и дотоле неведомые на Руси поэмы Гомера[14].

Поезд государевой невесты уже приближался к Москве, когда возникло неожиданное препятствие. Узнав о вызывающем поведении Антонио Бонумбре, митрополит Филипп объявил, что ежели папский легат с латинским «крыжом» въедет в Москву через одни ворота, то сам он тотчас покинет город через другие. Чтобы не ссориться с владыкой накануне своей свадьбы, великий князь послал на переговоры с легатом боярина Федора Хромого, и тот нагнал на папского посланника такого страху, что он безропотно позволил спрятать латинский крест и в дальнейшем вел себя тише воды ниже травы.

14 ноября 1472 года при огромном скоплении народа великий князь встретил свою невесту. Одного взгляда на будущего супруга Софье было достаточно, чтобы понять: перед ней истинный государь. Она успела повидать многих монархов и знала, что ни пышная свита, ни роскошные одежды не заменят этой непререкаемой уверенности в своем праве повелевать людьми, которая читалась во взоре ее будущего супруга. И в эту же минуту Софья поняла, что их союз будет строиться не на зыбком песке любовного чувства, которое сегодня может вспыхнуть, а завтра погаснуть, а на твердом фундаменте общей цели.

Государю нужна государыня! Вдвоем они сумеют превратить эту громадную страну в великую державу! Она, София Палеолог, станет верной помощницей своему супругу, перебросит мост между варварской Московией и европейскими странами, вызовет из Италии самых искусных мастеров и художников, поменяет дикарские повадки великокняжеского двора, поможет супругу смыть позорное клеймо данника Орды. И недалек тот день, когда русский царь и его царственная супруга станут вровень с самыми могущественными государями Европы!

Венчание состоялось в канун праздника Иоанна Златоуста — небесного покровителя московского князя. Еще не остывший после истории с легатом и втайне недовольный браком государя с гречанкой сомнительного вероисповедания, митрополит Филипп поручил вместо себя свершить таинство брака простому протопопу из Коломны. Маленькая деревянная церковь, притулившаяся к недостроенной громаде Успенского собора, не вместила и малой части гостей. Но Софья ничем не выдала своего разочарования. Стерпела она и варварские свадебные обряды, и безобразное пьянство и обжорство гостей, затянувшееся на шесть дней. Ее не смутили и откровенно враждебные взгляды, которые бросал на нее сын великого князя от первого брака — шестнадцатилетний наследник Иван.

Зато все искупила первая брачная ночь. Супруг был силен как бык и опытен в альковных делах. Ощутив в себе могучую струю его горячего семени, Софья тотчас уверилась в том, что у них будет много детей, в жилах которых оживет священная кровь византийских базилевсов.

Только пять годков минуло после женитьбы великого князя на греческой принцессе, а сколь всего случилось! Дедовская простота дворцовой жизни сменилась пышным византийским ритуалом. Особо ретивые придворные уже величают Ивана Васильевича царем, вошло в обиход целование монаршей руки, князья и бояре яростно соперничают за новые придворные чины — ясельничих, конюших, постельничих.

Под расчетливыми ударами тяжелой московской десницы одно за другим пали к ногам великого князя удельные княжества: Ярославское, Дмитровское, Ростовское. После неудачного похода хана Ахмата на Русь на время присмирела Большая Орда.

Отошел ко Господу престарелый митрополит Московский и всея Руси Филипп, на смену ему пришел владыка Геронтий, строптивый в делах церковных, но послушливый в делах государевых.

Два пожара, один страшней другого, огненными языками слизнули половину Москвы. Сам великий князь с обгорелой бородой и багром в руках яростно боролся с наступающей лавиной огня. И вот уже на месте черных пепелищ выросли новые улицы и слободки, терема и храмы.

Соблазнившись щедрыми посулами, понаехали в Москву иноземцы всех мастей: зодчие и лекари, художники и ювелиры, купцы и оружейники. Давно ли москвичи подозревали у каждого иностранца рога под шапкой и хвост в штанах, а теперь все привычней звучит на улицах иноязычная речь.

Набирала силу московская дипломатия. Скачут во все концы государевы послы, шмелями гудят в государевых палатах послы иноземные. В тени дипломатии раскидывала сеть тайных осведомителей молодая русская разведка.

В самой середке Кремля, на месте бывшего подворья Крымской Орды, разместился посольский двор. Убрать отсюда Крымское подворье уговорила мужа великая княгиня Софья. Иван Васильевич и сам об этом давно подумывал, раздражаясь при виде татар под окнами своих палат, напоминавших о тех временах, когда московские князья водили под уздцы коней грозных баскаков. Однако ссориться именно сейчас из-за подворья с крымским ханом Менгли-Гиреем было бы неразумно. У Москвы и Бахчисарая есть общий враг- хан Большой Орды Ахмат, который вряд ли успокоится после своего недавнего поражения.

Выслушав супруга, великая княгиня с мягкой настойчивостью все же выпросила у него дозволения ей самой решить этот щекотливый вопрос. Получив согласие, Софья отправила послов в Бахчисарай, но не к самому хану, а к его супруге. В прочувствованном письме великая княгиня поведала великой ханум про свой чудесный сон, в котором ей явился святой Николай в сияющих одеждах и обещал подарить наследника, если она возведет храм в его честь на том самом месте, где ныне находится Татарский дом. Княгиня выражала надежду, что ханша по-женски поймет ее, но для пущей убедительности подкрепила свою просьбу такими подарками, каких в Бахчисарае от Москвы уже давно не видывали. А тут вдруг оказалось, что и сами крымчаки были бы не прочь переселиться из пропахшего навозом и прогорклым бараньим жиром тесного подворья на привольный берег Яузы. Как говорит старая татарская пословица: зачем нюхать собственную вонь?

Не успели ордынцы убраться из Кремля, как люди великого князя по бревнышку раскатали их дома и конюшни. На освободившемся месте возвели церковь Николы Гостунского и посольский двор — три большие рубленые избы, соединенные меж собой крытыми галереями, по которым деловито сновал посольский люд.

В первой избе полсотни писцов под взыскующим взором подьячего перебеливают особым посольским почерком важные документы: указы государя, приговоры, наказы, отписки, доклады, памяти и челобитные. Тут же златописцы украшают красками, золотом и серебром жалованные грамоты и книги для царского обихода.

Если в первой избе царит сосредоточенная тишина, то в соседней — шум, гам и многолюдье. Здесь обитают толмачи и переводчики. Народ подобрался разный: тут и перешедшие на русскую службу касимовские и астраханские татары, и успевшие овладеть чужой речью выкупленные русские полонянники, а также немцы, литовцы, ливонцы, шведы, присягнувшие московскому государю. Переводчики, владеющие письменной грамотой, стоят рангом выше толмачей, владеющих только речью устной, у них и денежный оклад выше, и на прокорм дают больше.

В третьей избе бессменно дежурят приставы, главная обязанность которых состоит в сопровождении иностранных послов. Опекают иноземцев назойливо и бдительно, дабы чего лишнего не выведали, а сами, наоборот, норовят выведать как можно больше чужих секретов. Для сего дела требуется особая питейная стойкость, умение напоить чужестранца до болтливого состояния. А еще пристав должен до тонкости знать весь дворцовый обиход, строго следить, чтобы государевой чести потерьки ни в чем не было. Тут же обретаются посольские стрельцы, «станичники» и «арбачеи», знавшие дорогу в сопредельные страны.

К посольским избам примыкает терем, в котором обитает посольский дьяк. Старого дьяка с неказистым имечком Волдырь Паюсов недавно сменил нижегородский боярин Федор Курицын. Он ныне на Москве большой человек. Чуть не всякий день с докладом у великого князя, заседает в Думе, принимает послов, прежде чем допустить их пред светлы очи государевы. Умом и проворством сам выбился наверх и потянул за собой брата Ивана по прозвищу Волк. Теперь они на пару вершат все посольские дела.

— Эй, Малой, тебя дьяк к себе кличет!

Дмитрий Герасимов резво вскочил на ноги и направился к выходу из посольской избы. Мимоходом щелкнул бойкого гонца по затылку — чтоб не дразнился. Приставшей с детства клички он стеснялся, как-никак двадцатый год пошел, да и росту вымахал непристойного. Люди смеются: ничего себе Малой — верста коломенская!

Гадая, зачем он так срочно понадобился самому посольскому дьяку, Дмитрий взбежал по высокому крыльцу и, больно стукнувшись лбом о низкую притолоку, вошел в просторную горницу, где дожидались приема с десяток посетителей. Но ждать не пришлось, стоявший у дверей пристав велел ему войти, минуя очередь.

Дьяк Федор Васильевич Курицын сидел за огромным столом, заваленным бумажными и пергаментными свитками из склеенных встык узких столбцов. Словно не замечая вошедшего, дьяк один за другим развертывал длиннющие свитки и быстро пробегал текст глазами. Не найдя искомое, раздраженно отбрасывал свиток в сторону и брал следующий. На вид дьяку было лет тридцать, а короткая курчавая бородка и распахнутая на груди простая белая рубаха делали Федора Васильевича еще моложавее. Понаблюдав за его бесплодными поисками, Дмитрий негромко кашлянул и произнес:

— Тетради лучше, чем свитки. И писать в них легче, и искать нужное проще, опять же на склейках не ветшают.

С острым прищуром оглядев Герасимова, Курицын спросил:

— Сам придумал?

— У нас в Новгороде давно так заведено.

— Что ж, насчет тетрадей верно мыслишь. Нынче же распоряжусь. А дело у меня к тебе вот какое. Приехал в Москву архитектор из Италии. Зовут Аристотель Фиораванти. Будет заново строить Успенский собор, который наши косорукие мастера загубили. Бахвалится о себе, будто другого такого зодчего во всей Европе нет. Он и в пушкарском деле дока, и мосты строит, и крепости. Язык наш не разумеет, а потому быть тебе при нем толмачом.

— Италийский язык я еще плохо знаю, — смутился Дмитрий.

— Зато на латыни как птица поешь, так что поймете друг друга. Следуй за ним неотступно. Куда он, туда и ты. И вот еще что. Наш человечек в Италии извещает, что сей Аристотель бежал из-под суда как фальшивомонетчик, да и в других грехах замечен. Вот я и сомневаюсь: уж не мошенник ли? Загубит дело, а мы в ответе. Так ты к нему приглядись поближе. Разузнаешь что — сразу ко мне.

Заметив смущение на лице Дмитрия, Курицын понимающе усмехнулся:

— Доносить стыдишься? Так то не донос, а государева служба, а мы с тобой слуги государевы!

Сбежав с крыльца, Дмитрий прямиком направился в другой конец Кремля, где высилась громада полуразрушенного Успенского собора. Он хорошо помнил тот поздний майский вечер, когда с чудовищным грохотом рухнул уже почти готовый храм. Помнил ужас, охвативший москвичей: хуже знамения не придумаешь! Чудом тогда никто не погиб. О причинах обрушения говорили разное. Бранили строителей, а те божились, что виной всему поразивший в тот день Москву «землетряс».

…Рухнувший собор являл собой страшное зрелище. Южная стена еще держалась, от восточной и западной уцелела лишь половина, зато северная обрушилась полностью. Всюду валялись груды белого камня и кирпича. Возле руин стояли строители собора: мастера Кривцов и Мышкин и известный на всю Москву подрядчик Владимир Григорьевич Ховрин. Все трое с унылым видом наблюдали за человеком в иноземной одежде, который бесстрашно лазил среди развалин.

— Слава те Господи, толмач объявился, — проворчал Ховрин, завидев Дмитрия. — Умучился я с этим фрягом. Про что толкует, не понимаю ни хрена, только чую, что матерится не по-нашему.

Аристотель Фиораванти уже шел к ним, на ходу отряхивая камзол от известковой пыли и что-то оживленно объясняя по-итальянски двум сопровождавшим его молодым людям. На вид знаменитому зиждителю было сильно за пятьдесят. На дочерна обожженном солнцем узком лице, обрамленном длинными волосами цвета воронова крыла, ярко выделялись неожиданно синие глаза.

— Святая Мадонна! Наконец-то я слышу благословенную латынь! — просиял итальянец, когда Дмитрий назвал ему себя. — Так ты мой переводчик? Чертовски рад, надоело изображать глухонемого. Я буду звать тебя Деметрио, не возражаешь? Тогда позволь представить тебе моих помощников. Вот этот красавчик, который все время думает о девках, вместо того, чтобы слушать мои умные речи, — мой приемный сын Андреа. А этот унылый мизантроп — мой помощник Пьетро. Когда-нибудь он станет великим зодчим, похуже меня, но тоже великим. Ну а теперь приступим к делу!

— Итак, синьоры, я готов поставить диагноз вашему больному, — громко объявил Фиораванти, загибая пальцы и считая на латыни: — Unus. Известковый раствор слишком жидок и не клеевит. Duo. Кирпич никуда не годится.

В доказательство итальянец поднял валявшуюся на земле кирпичину и ударом о камень расколол ее пополам.

— Tres. Главной причиной обрушения стала каменная лестница, которая ведет на хоры. Вы прислонили ее к пустотелой стене, и она не выдержала ее тяжести.

Quattuor. Вы заложили слишком мелкий фундамент для такой махины. Ergo[15], все это мы будем сносить!

— Все?! — изумленно переспросил Ховрин.

— Si, signore! Destruo et aedificabo! Разрушу и воздвигну, как сказано в Писании. Через неделю здесь должно быть чистое место. А к завтрашнему дню мне будет нужен таран.

— Какой таран? — снова изумился подрядчик.

Вместо ответа Фиораванти достал свинцовый карандаш и размашисто изобразил на уцелевшей стене треногу с подвешенным к ней бревном:

— Вот такой! И поторопитесь. Иначе за каждый день простоя вы будете платить из своего кармана. Я слишком дорого обхожусь вашей казне, чтобы попусту терять время.

Гулкие удары сотрясали Кремль. Два десятка дюжих мужиков раскачивали тяжелое бревно с железным наконечником, с размаху ударяя им в стену собора. Сначала появлялась трещина, потом с грохотом, поднимая столб пыли, падал кусок кладки.

Аристотель Фиораванти сидел на складном стуле, наблюдая за разрушительной работой тарана и подавая короткие команды. Толпа любопытствующих наблюдала за тем, как на ее глазах исчезает могучий собор, который возводили три года.

Ближе к вечеру появился великий князь. Молча выслушал пояснения зодчего и удалился, так и не сказав ни слова. Привыкший скрывать свои мысли, Иван Васильевич ничем не показал, что втайне рад случившемуся. Рухнувший собор был детищем покойного митрополита Филиппа, и вместе с ним рушился весь старозаветный московский порядок. Новый собор будет государевым детищем, ради которого он не пожалел немалой доли новгородской контрибуции. И пусть ревнители древнего благочестия видят, что государю служат не токмо православные, но и латиняне, и бесермены, и иудеи, лишь бы от них был прок!

Солнечная апрельская погода вдруг сменилась холодными проливными дождями. Работы остановились, и, чтобы не терять время, Аристотель Фиораванти отправился во Владимир-на-Клязьме смотреть тамошний Успенский собор, который должен был стать образцом для будущего храма.

…Несколько раз обойдя кругом златоглавый красавец-собор, итальянец надолго замолчал. Ему явно не верилось, что двести лет назад русские мастера могли создать такое чудо. Восхитили итальянца и фрески Андрея Рублева и Даниила Черного, пестрым ковром покрывавшие собор изнутри.

— Mea culpa! [16] — признался Фиораванти Дмитрию. — Я недооценивал твоих соотечественников. Эти художники могли бы расписывать лучшие соборы Италии!

Переживавший за своих Дмитрий внутренне ликовал. Пусть знает, что на Руси всегда хватало людей, наделенных Божьим даром. А сколько дивных храмов могли построить русские зодчие, если бы не монгольское нашествие, отбросившее страну на целые столетия назад!

…Несмотря на разницу в возрасте, они уже успели подружиться. Аристотель предложил Дмитрию поселиться в большом доме, выстроенном для него на Боровицком холме рядом с великокняжескими палатами. Поскольку контракт с Фиораванти был заключен на пять лет, он решил выучить русский язык, в чем Дмитрий ему охотно помогал. А сам в свою очередь быстро осваивал итальянский, отличавшийся от латыни примерно так же, как русский язык от старославянского.

Помня наказ посольского дьяка, Дмитрий все никак не решался спросить Аристотеля о причинах, побудивших его спешно перебраться в Москву. Но однажды итальянец разговорился сам. Сначала его карьера складывалась исключительно удачно и он смог построить несколько прекрасных зданий в разных городах. Но, как гласит старая римская пословица: Fortuna non penis, in manus non resipe[17].

Среди зодчих в Италии царит жестокое соперничество. За выгодный заказ могут оклеветать конкурента и даже подослать наемного убийцу. Прознав, что Аристотель занимается химическими опытами, его враги пустили слух, будто он фальшивомонетчик. За такое преступление казнят, заливая в глотку преступника расплавленный металл. Поэтому, не дожидаясь суда, он почел за благо под покровом ночи бежать из Рима в Болонью. Поначалу там встретили его с распростертыми объятиями, удостоив звания главного архитектора. Но вместо того, чтобы строить соборы и дворцы, зодчий был вынужден исправлять дурную работу других: выпрямлять покосившиеся колокольни и накренившиеся стены, чистить каналы и акведуки. Отношения с властями Болоньи постепенно ухудшались, а затем и вовсе испортились. А когда он стал настойчиво требовать у городского совета дать ему заказ, достойный его таланта, его просто лишили должности.

Тут-то и подвернулся московский посол Семен Толбузин, посуливший Аристотелю золотые горы. Но главным соблазном для него стал собор, который он сможет построить от фундамента до крестов на его куполах, собор, который прославит его имя!

Слушая откровения зодчего, Дмитрий стыдился того, что поневоле превратился в соглядатая. Ему все больше нравился этот человек, в котором удивительным образом соединялись цепкая деловая хватка с чувством прекрасного, добродушие — с жесткой требовательностью, житейская искушенность — с детской мечтательностью. В доме Фиораванти часто бывали иноземцы, и для каждого у Аристотеля находились слова поддержки, дельный совет и открытый кошелек.

Сдружился Дмитрий и с приемным сыном зодчего Андреа — стройным юношей с шапкой курчавых волос. Он тоже рассказывал ему об Италии. Но то была другая Италия — страна прекрасных дам и мужей-рогоносцев, страна, где поют серенады и бьются на поединках. Андреа был всей душой предан своему приемному отцу, который когда-то подобрал его на улице и вырастил как родного сына. Он безропотно поехал за ним в Московию, но теперь отчаянно скучал в этой холодной чужой стране и от скуки одаривал небрежными ласками дворовых девок, истомно млевших от красавчика-итальянца.

А дожди все не прекращались. Промокший с ног до головы Аристотель Фиораванти облазил все окрестности Москвы в поисках подходящей глины, пока не нашел ее возле Андроникова монастыря. Здесь он построил кирпичный завод с печами для обжига и сам занялся обучением местных гончаров. Его кирпичи были прокаленными насквозь и узкими, как плинфа. Белый известняк для облицовки стен нашли на берегах Пахры.

Наконец дожди и холода отступили и можно было закладывать фундамент. Выкопали рвы необычной глубины — более двух сажен, забутили их валунами, забили дубовые сваи. Перед тем как начать кладку, Аристотель отобрал лучших московских каменщиков, пообещав каждому платить вдвое против обычного. Сам показывал, как класть кирпич «по правилу» и по «кружалу». Взяв в руки железную лопату, сам сделал первый замес известкового раствора необычной густоты. К утру раствор застыл до каменной твердости, звенел под ударом молотка.

Постепенно обозначились стены будущего собора, подрастая с каждым днем. Аристотель зорко следил за работой каменщиков, сам выверял кладку отвесом и ватерпасом. По его заказу кузнецы ковали железные скрепы, ладили лебедки для подъема тяжестей и прочие дотоле невиданные на Руси устройства.

Великий князь все чаще появлялся на стройке, подолгу наблюдая, как идут работы. Нарождающийся собор становился для него символом огромной державы, которую он строил. Время от времени государь приглашал итальянского зодчего к себе и вел с ним продолжительные беседы. При этих беседах неизменно присутствовала великая княгиня Софья, опекавшая прибывающих в Москву иноземцев, в особенности своих соплеменников-греков. Но в отличие от льстивых, уклончивых греков Фиораванти держался со свободным достоинством, а его высказывания были порой такими резкими, что переводивший эти беседы Дмитрий Герасимов старался их сглаживать из опасения навлечь на голову зодчего гнев государя.

Однако Ивану Васильевичу, похоже, нравилась откровенная прямота итальянца. Он часто расспрашивал его о государственном устройстве Италии. Сочувственно кивал, когда Аристотель рассказывал о сотрясавших страну междоусобных войнах князей, разорявших своих подданных поборами на содержание алчных наемников-кондотьеров. Но когда зодчий стал с восхищением рассказывать о городах-коммунах Флоренции и Венеции, где цветут искусства и торговля, а свободные граждане сами выбирают свою власть, густые брови великого князя сходились у переносицы. Слишком уж напоминали ему эти города-коммуны Новгородскую республику.

Занимали великого князя и последние европейские достижения в военном деле. Дотошно расспрашивал об артиллерии и крепостях, о новом вооружении и тактике боя. Но потом разговор сам собой снова возвращался к вопросам государственным. Однажды великий князь напрямую спросил своего собеседника: не лучше ли пожертвовать свободами граждан ради единого, могучего государства, чем страдать от местного самоуправства?

Безусловно, отвечал Аристотель, единое государство лучше, чем лоскутные княжества. И когда-нибудь Италия непременно станет единой. Однако сильная власть не должна превращаться в тиранию. Италия знала многих тиранов, но не им она обязана своим величием, а свободным гражданам и умным законам.

На этом беседа закончилась.

По дороге домой Аристотель задумчиво сказал Дмитрию:

— Ваш государь очень умен и умеет добиваться своей цели. Но мне кажется, что он никогда не испытывает угрызений совести. А это опасное свойство!

Четыре года минуло после разгрома на Шелони, а Великий Новгород все никак не мог опомниться. Будто морок окутал город. Монах-летописец, горестно вздыхая, выводил в своей келье скорбные строчки: «Тогда не было в Новгороде ни правды, ни справедливого суда, и стали мы в поругании соседям нашим; и по волостям было разорение и частые поборы, крик и рыдание, и вопль и проклятие людей на наших старейшин и на наш город; ибо не было у нас ни жалости, ни правосудия».

А ведь суд в Новгороде не просто суд, на нем держится все новгородское устройство. Ради справедливого суда пращуры новгородские призвали варяга Рюрика. Раньше всех на Руси при Ярославе Мудром появился в Новгороде писаный закон: «Правда Русская». Как зеницу ока берегли новгородцы свою Судную грамоту с наказом: «Судите равно, как боярина, так и молодшего человека».

Судились в Новгороде не склочности ради, а чтобы все было по закону. После бурных столкновений на Великом мосту пили мировую и старались решить дело по справедливости. Высшим судьей считалось вече. В Людином конце возле Троицкой церкви заседал суд князя и посадника. Архиепископ судил духовенство, а также мирян по брачным и святотатственным делам. На суд к тысяцкому шли за правдой купцы и торговцы. Были суды мировые, старавшиеся примирить тяжущихся, были суды присяжных с адвокатами — «рассказчиками» и свидетелями — «послухами».

Судились за нанесенный ущерб, за невозвращенные долги, за побои и оскорбления, за сорванный с головы женщины платок. В тюрьмах обвиняемых до суда не держали, зная, что ответчик все равно придет, что бы ему ни грозило. Пыток не ведали, считая их унижением для свободного новгородца. В спорных делах присуждали поле — судебный поединок. Бились оружием и в доспехах, но не до смерти.

Самым тяжким преступлением считался «перевет» на сторону врага. Осужденного сбрасывали с моста в Волхов со связанными руками, насыпав для верности за пазуху песку. За все остальные преступления приговаривали к денежному штрафу. Если обвиняемый не платил, его усадьбу и все имущество отдавали на поток и разграбление.

Многие годы незыблемо стояло здание новгородского правосудия. А тут вдруг угрожающе накренилось, заскрипело, уродливо скособочилось. Развелось множество «ябедников», клеветой и лжесвидетельством вымогавших деньги у богатых людей. Сиротливо пустовал судебный помост возле Троицкой церкви.

Перестали исполняться приговоры. Возникавшие между концами, улицами и боярскими кланами споры решали силой, все больше наглея от безнаказанности. Наезжали ватагами, били, грабили, а то и убивали до смерти.

Окончательно рассорилась меж собой новгородская верхушка. Совет господ, собиравшийся на владычном дворе, погряз в препирательствах. Не было доверия и к архиепископу Феофилу, который вел себя двусмысленно и нерешительно. Но истомившимся людям нужна была надежда на справедливость. Тут-то и пополз по городу кем-то умело распускаемый слушок: надо бить челом великому князю московскому. Только он нас рассудит! Боярам укорот даст, за простых людей вступится.

И вот ударил вечевой колокол, и новый московский наместник Василий Китай прокричал с помоста:

— Прознал про новгородские неправды великий князь Иван Васильевич, заскорбел душой и скоро приедет сюда вершить праведный суд и карать злодеев. Обиженные и униженные, несите свои жалобы, государь всех рассудит и всем воздаст!

От этой оглушительной вести одни возликовали, другие зачесали в затылках: неспроста это, ох, неспроста. Деды поминали старое присловье: «Москва по чужим бедам не плачет». Призадумались, почуяв неладное, в боярских усадьбах, да понадеялись, как всегда, откупиться…

22 октября 1475 года великий князь покинул Москву и по зимнему первопутку двинулся к Новгороду. Ехал вроде бы с миром, но с немалым войском. Ехал неспешно, с частыми остановками. Первые новгородские просители ждали его уже в Вышнем Волочке. Кланялись кто кругом воска, кто мехами. На реке Холове великого князя встречал архиепископ Феофил со всей господой и тоже с дарами. Зная слабость Ивана Васильевича к хорошему вину, преподнес ему две бочки фряжского.

Не заезжая в Новгород, государь сразу отправился в приготовленную для него резиденцию на Городище. Огромную свиту и войско разместили по пригородным селам и монастырям. Назавтра владыка Феофил готовился принимать великого князя у себя, да совершил грубый промах. Вести переговоры о том, сколько для государя и его свиты нужно корму и какого, владыка прислал людей простого звания. Усмотрев в сем урон государевой чести, Иван Васильевич велел гнать владычных людей в шею, корм не брать и на пир к владыке не поехал. Это был его любимый прием: придраться к пустяку, чтобы потом на правах оскорбленного требовать больше.

Вместо того чтобы ехать к владыке, великий князь сам позвал к себе на пир новгородскую господу, сразу поставив себя в городе хозяином, а не гостем. Вино лилось рекой, новгородцы произносили здравицы в честь высокого гостя.

И вот настал день, когда под перезвон колоколов Иван Васильевич торжественно въехал в Новгород. Он первый раз увидел этот город, столь же не любимый им, сколь и вожделенный. Хозяйским глазом разглядывал богатые усадьбы, Детинец, роскошный владычный двор. Отстояв службу в Софии, пировал у архиепископа Феофила.

Целыми толпами потянулись на Городище новгородские челобитчики. С болью и гневом наблюдали за этим библейским исходом не утратившие гордости горожане. Это ль не безумие? Не бывало еще такого, чтобы новгородцы на своих Москве доносили!

А люди все шли и шли. Много было безвинно пострадавших, но не меньше и тех, кто жаждал чужими руками посчитаться со старым недругом или оттягать спорное. С утра и до позднего вечера государевы дьяки принимали жалобы и подношения. Особо назойливых и многоречивых приставы тычками подталкивали к дверям: поплакался — пора и честь знать.

25 ноября пред государевым судом предстали жители Славковой и Микитиной улиц. Били челом на посадника Василия Ананьича, Богдана Есипова, младшего сына Марфы Борецкой — Федора, Ивана Лошинского и еще нескольких знатных бояр за то, что многих уличан пограбили и избили. Затеял набег известный буян Федор Борецкий, лишний раз подтвердив свое уличное прозвище Дурень. Зачесались кулаки, вот и подговорил неревских бояр посчитаться со Славенским концом за некие старые обиды. Посадник Василий Ананьич в набеге вовсе не участвовал, его схватили вроде бы за то, что он, будучи степенным посадником, не воспрепятствовал разбою, а на самом деле за чрезмерную ретивость в спорах с Москвой. Учинив строгий разбор дела, великий князь приказал четверых бояр отправить под стражей в Москву. Остальных отдал под залог владыке.

Вот уж возликовали многие горожане, увидев закованных в железо знатнейших и богатейших людей Новгорода. Как же не радоваться, когда страдают те, кто вчера возносился паче гордости! Не зря говорят: высоко летает, да низко сядет. Но только есть ведь и другая пословица: «Не смейся, горох, над бобами: будешь и ты под ногами».

Скоро заметили, что государев меч карает только неугодных Москве бояр из ближнего круга Марфы Борецкой. Саму Марфу великий князь покамест не тронул. То ли проснулась жалость к потерявшей сыновей матери, то ли посчитал неопасной лишившуюся клыков старую волчицу.

Вечером 30 ноября случилось чудо дивное и страха исполненное. Вдруг вырос над Городищем огненный столп от земли до неба и ударил гром. Завыли собаки, а люди шептались в тревоге: к чему бы такое?

Тяжким бременем легло на новгородцев содержание войска и огромной свиты великого князя. И вот уже потянулись на Городище жалобщики на бесчинства и грабежи слуг государевых, поминая про себя еще одну пословицу: «Пожалел волк кобылу, оставил хвост да гриву».

Наскучив вершить суд, великий князь велел всех челобитчиков гнать в шею, а сам отправился пировать к новгородским боярам. Везде его ожидали радушные хозяева, заваленные снедью столы, здравицы и клятвы. Иван Васильевич охотно поднимал чарку за чаркой, благо, с детства привычный к хмелю, мог перепить любого. Благодушно слушал льстивые речи, сам не скупился на ласковые слова, а с некоторыми боярами даже и лобызался. Проводив высокого гостя, все облегченно вздыхали. Слава тебе господи, пронесло, а там, глядишь, уедет — и снова воротится прежняя жизнь.

Пировал Иван Васильевич почти два месяца кряду, переходя от одного боярина к другому и всякий раз увозя с собой богатые «поминки»: меха, золотые «корабленики» [18], стерлядей и осетров. Посетил даже близкую подругу Марфы Борецкой — знатную вдову Настасью Григорьеву. Милостиво беседовал, хвалил за хозяйский ум и неженскую деловую хватку. И только самую богатую новгородскую усадьбу — чудный двор Марфы Борецкой — обошел стороной.

Марфа и впрямь жила как загнанная волчица. Однако ненависть и жажда мести не лишили боярыню разума. Она сразу разгадала, что свой суд на Городище великий князь затеял для того, чтобы вбить клин между новгородцами. Знала, что спустя год, от силы два, снова придет сюда высокий сутулый человек с длинными загребущими руками и на этот раз захочет разрушить вековой уклад новгородской жизни. Вот тогда развеется темный морок в новгородских головах и снова придет ее время!

Но даже прозорливый ум Марфы Борецкий не мог охватить всей глубины государевых помыслов. Не знали хитромудрые новгородские бояре, что всех их ожидает одна судьба: и тех, кто радеет за вольный Новгород, и тех, кто тяготеет к Москве. А могли бы догадаться по тому, как настойчиво расспрашивал великий князь об их вотчинах. Вот уж прикусили бы хвастливые языки, кабы знали, какие мысли роятся в голове их высокого гостя.

А мысли были такие.

Державе нужны служилые люди, всем обязанные государю и во всем от него зависимые. Чтобы за полученную в поместье землю несли государеву службу, а ежели грянет война, по первому зову являлись конно и оружно. Имя им будет дворяне, и быть им главной опорой русского престола!

Вот только где взять свободные земли, чтобы испоместить на них новое служилое сословие? Забрать у своих же бояр нельзя до той поры, пока на них еще держится государева власть. Братьев — удельных князей Андрея Большого и Бориса Волоцкого — тоже трогать рано. Еще жива мать, великая княгиня Мария Ярославна, а она не простит сыну каинов грех.

Все сходилось на Новгороде. Здесь и земли прорва, и за ее владельцев вступиться некому. Для московских бояр они чужие, да и своя чернь уже не захочет класть за господ свои головы.

Оставался один вопрос, на который великий князь еще не нашел ответа. Как быть с землями Софийского дома? На пиру у владыки Феофила, рассеянно внимая цветистым восхвалениям в свою честь, великий князь думал о том, как несправедливо устроен мир. Почему этот слабовольный и уклончивый старик в белом клобуке владеет богатствами едва ли не большими, чем он, государь московский, который с малых лет денно и нощно трудился во благо своего государства?

Как заполучить эти богатства и земли, втуне пропадающие для государевых нужд? Просто отобрать? Но посягательство на имущество церкви считается смертным грехом, за который предают анафеме. Да и митрополит Геронтий на такое не благословит. А ссориться с церковью русскому государю никак нельзя, ибо за ней — народ!

Значит, нужно искать трещину в самой церкви, которая ослабит ее и сделает подвластной государевой воле. Вот только где она, эта трещина?

И не ведал еще великий князь, что заветная трещина змеится совсем рядом — на Михайловой улице, в доме скромного священника Алексея, где собирались городские вольнодумцы. В унавоженной невзгодами почве бурно проросли семена, некогда посеянные заезжим иудеем Схарией. Еретические разговоры велись теперь уже почти открыто, попы и миряне щеголяли друг перед другом вольнодумством, пьянея от собственной смелости. Посмеивались над наивной верой простецов, глумились над иконами, бранили монахов, сомневались в жизни за гробом.

Невидимыми кругами расходилась ересь по городу, смущая умы и сея сомнения, притягивая ищущих ответов и просто любопытствующих. Доходили слухи о ереси и до архиепископа Феофила, но он только отмахивался: до того ли?

Воротившись из Новгорода, великий князь вызвал к себе Аристотеля Фиораванти. Спросил с лукавым смешком: посол Сенька Толбузин сказывал, будто бы ты пушки делать умеешь. Правда аль прилгнул?

Задетый за живое итальянец с достоинством заявил, что другого такого пушечного мастера, как он, еще надо поискать. Посерьезнев, Иван Васильевич попросил рассказать, как устроено пушечное дело в Италии. В ответ Аристотель разразился такой увлеченной речью, что Дмитрий Герасимов, к этому времени уже успевший освоить итальянский, едва успевал переводить. Поведал об осадных мортирах, способных проломить мощные стены, о полевых пушках, стреляющих рикошетом, когда ядро скачет по земле как мячик, пробивая огромные бреши в рядах атакующих, о ручных пищалях и фальконетах для стрельбы по пехоте картечью, о брандскугелях — «огненных шарах», сеющих пожары в осажденной крепости. Но сами по себе пушки мало что значат в неумелых руках, заключил Аристотель. К ним нужны искусные пушкари, умеющие стрелять быстро и метко, знающие, как правильно расставить орудия, с каких позиций нанести наибольший урон неприятелю.

Внимательно выслушав горячий монолог итальянца, Иван Васильевич объявил ему свою волю. Строительство Успенского собора придется остановить, а самому Аристотелю надо немедленно начать строить Пушечный двор. Увидев вытянувшееся лицо зодчего, успокоил: собор никуда не денется, с весны работы возобновятся. Просто пушки сейчас нужнее храма.

Для начала Аристотель изучил кованые пушки, состоявшие на вооружении московского войска. Делали такие пушки, словно бондарь бочку, сваривая железные полосы и стягивая их обручами. Большого заряда пороха такие орудия не выдерживали, часто разрывались, калеча пушкарей, били недалеко и не метко. Целились на глазок, вместо лафетов использовали дубовые колоды, подкладывая на них клинья, чтобы изменить угол наклона. Поскольку жерла были разного размера, то для каждой пушки приходилось делать свои ядра.

Отныне мы не будем ковать пушки, объявил Аристотель по окончании осмотра. Мы будем их отливать из меди и бронзы. А для этого придется построить литейные печи и подготовить мастеров.

Место для Пушечного двора выбрали близ Спасских ворот ближе к реке Неглинной. Деньги безропотно выдавала казна. Будущих литейщиков Аристотель сам отобрал из самых мозговитых и рукастых московских мастеров и сам же взялся за их обучение, для большей доходчивости инкрустируя язык Данте затейливым русским матерком.

Работа кипела всю зиму, а сразу после Пасхи Аристотель устроил показательную стрельбу из первой отлитой им пушки. На лугу у Неглинной собралась большая толпа. Приехал великий князь в окружении воевод. Возле орудия хлопотали мастер Яков и его подмастерья. Пушка сверкала на солнце красноватой медью, дубовый лафет на колесах был украшен резьбой. По знаку Аристотеля трое пушкарей вкатили в жерло пушки тяжелое каменное ядро, после чего итальянец жестами потребовал, чтобы все отошли в сторону, а сам взял в руки тлеющий фитиль.

Пушка оглушительно рявкнула, ядро с воем пролетело сотню сажен и точнехонько угодило в самую середку набитого землей деревянного сруба. Великий князь, забыв о полагающейся ему величавости, бегом побежал смотреть. Верхние венцы сруба были разбиты в щепы, уцелевшие валялись на земле бесформенной грудой. Народ восторженно гудел. Государь заключил итальянца в объятия и трижды расцеловал.

Тотчас последовал первый заказ для Пушечного двора: десять осадных мортир. Срок — не позднее ноября. Провожая великого князя взглядом, Аристотель негромко сказал своему переводчику Дмитрию Герасимову:

— Кажется, ваш государь собрался штурмовать какую-то крепость. Интересно бы знать: какую?

И сразу пришла на ум Дмитрию тревожная догадка: уж не на Великий ли Новгород снова собирается идти войной великий князь? От одной этой мысли заныло в груди. Прожив в Москве уже пять лет, Дмитрий по-прежнему осознавал себя новгородцем. Болела душа за любимый город, на долю которого выпало столько невзгод и страданий, он скучал по брату Герасиму, от которого лишь изредка получал скупые вести, по оживленному гомону Торга, по вечерним службам в Софии, и все чаще являлись ему во снах щедрые ласки Умилы.

Предчувствие не обмануло Дмитрия: великий князь решил раз и навсегда покончить с новгородской вольницей, разогнать буйное вече, навести свои московские порядки. Нужен был повод к войне, и повод быстро сыскался. По весне приехали в Москву со своими жалобами подвойский Назар и вечевой дьяк Захар Овинов. То ли по чьему-то лукавому наущению, то ли по собственному разумению назвали челобитчики великого князя Ивана Васильевича не, как обычно, господином, а государем. Мелочь вроде бы, да только в политике мелочей не бывает. Великому князю было доложено, что новгородские послы желают присоединиться к Москве, а его видеть своим государем.

Тотчас было отправлено в Новгород московское посольство во главе с воеводой Федором Хромым. На спешно созванном вече послы торжественно объявили новгородцам радостную весть: великий князь Иван Васильевич, уступая вашим просьбам, согласен стать вашим государем и будет править вами так же, как всеми прочими своими землями. А здесь, на вечевой площади, надобно построить государев дворец.

Когда боярин умолк, установилась мертвая тишина, а потом вече взорвалось такими яростными криками, что московские послы поспешили убраться от греха подальше. Нет, не хотели новгородцы другого государства, не хотели жить по чужой воле, а хотели оставаться свободными людьми, самим управлять своей жизнью!

Ошибся в своих расчетах московский государь, думая, что черный люд продаст свои вольности за чечевичную похлебку. Оказалось, что простой ремесленник дорожит ими не меньше, а пожалуй, что и больше, чем дрожащий за свои богатства знатный боярин, успевший тайком съездить в Москву и попроситься на государеву службу. Был среди таких «переветников» даже Василий Казимир — ближний друг Дмитрия Борецкого и незадачливый предводитель новгородского войска на Шелони. Уж, казалось бы, ему-то вся стать по гроб жизни ненавидеть Москву, да вот беда: умен был боярин Василий, давно понял, куда дело клонится, потому и поспешил перекинуться в стан победителя. Последовал за ним и завсегдатай «жидовских посиделок» боярин Григорий Тучин. Вместе с Федором Борецким Тучин участвовал в набеге на Славкову и Микитину улицы, после суда на Городище оказался в темнице, но, освобожденный по ходатайству владыки Феофила, тайно поступил на службу московскому государю.

Прямо с веча разъяренный народ бросился громить усадьбы радетелей Москвы. Первым погиб посадник Василий Никифоров. Под жестокими побоями признался боярин, что целовал крест великому князю, но божился, что никакого урону Новгороду не наносил. Не поверили, насмерть забили камнями. Захар Овинов и его брат — посадник Кузьма искали спасения на владычном дворе, но набежавшая толпа разорвала их прямо под окнами владыки. Еще одного боярина зарубили топорами прямо на вечевой площади.

Пока новгородцы буйствовали, московские послы прятались на Городище. После того как страсти улеглись, им вручили грамоту новгородского веча. В ней новгородцы вежливо, но твердо извещали великого князя московского, что никакого другого государства они не хотят, а хотят, чтобы все оставалось по старине. И что послов новгородцы к великому князю не посылали, а если что по своей дурости и сказали подвойский Назар и дьяк Захар, так они за это уже ответили. А еще вече выражало надежду, что и впредь между Великим Новгородом и великим князем сохранятся мир и согласие.

Да только зря тешили себя новгородцы несбыточными надеждами. Клацнув, уже защелкнулся железный капкан государевой воли.

— Это ж за кого они меня принимают? — гневно вопрошал великий князь своих ближних. — Сначала сами зовут государиться, а потом свои же слова назад берут. Как такое стерпеть?

— Никак нельзя! — согласно кивали ближние.

Свой третий поход на Великий Новгород московский государь готовил с привычной неспешностью и основательностью. Первым делом разослал во все русские земли призыв покарать новгородцев за некие их преступления. За какие именно преступления — не сказывал.

Всю осень слетались вороны черные клевать ворону белую. Одни шли воевать по принуждению, другие — в надежде пограбить, но всех опять сплотила давняя нелюбовь к богатому и своевольному Великому Новгороду, осмелившемуся жить не так, как живут они.

Явились со своими войсками братья великого князя Андрей Большой и Борис Волоцкий. Радостно скаля зубы в предчувствии резни, примчались касимовские татары царевича Данияра. Прислали свое ополчение тверичи, костромичи, владимирцы, боровичане, галичане, калужане, муромцы.

А вот с псковичами вышла небольшая заминка. Не хотел младший брат снова идти на старшего. Нутром чуяли псковичи, что, разделавшись с Новгородом, Москва рано или поздно доберется и до Пскова. Тянули до последнего, и только получив грозный приказ, поспешили выступить.

Предвидя, что, наученные Шелонью, новгородцы не решатся воевать в открытом поле, а запрутся за крепостными стенами, государь повелел взять в поход осадные пушки, отлитые Аристотелем Фиораванти. Ему же поручил командовать артиллерией.

Во главе полков великий князь поставил лучших своих воевод, уже не раз бивавших новгородцев: Федора Хромого, Стригу Оболенского, Василия Образца. Долго раздумывал, кому доверить передовой полк, и все же остановил свой выбор на выпущенном из темницы Даниле Холмском. Уж больно возгордился князь Данила после своих громких побед, пришлось его малость охолонуть. Теперь будет умнее.

30 сентября 1477 года огромное московское войско двинулось в поход. Впереди быстрым маршем шел отряд касимовских татар царевича Данияра, которому была поставлена задача не дать новгородцам сжечь окрестные монастыри и села, в которых должно будет разместиться осаждающие.

Той душной ночью боярыне Марфе не спалось. Накануне над городом разразилась сухая гроза, часто полыхали зарницы, выхватывая из мрака угольно-черные силуэты башен Детинца. Ждали дождя, но дождя не было. В рубиновом свете лампад домашнего киота смутно рисовался темный лик Спасителя. Уставясь в темноту, Марфа вела скорбный счет своих утрат. Сгинули на карельском берегу первый муж и двое сыновей, рано умер второй муж Исак Борецкий, лег на плаху сын Дмитрий. Ушла в монастырь, а значит, умерла для мира дочь Ксения. Этой весной скончался в муромском заточении, приняв перед смертью монашеский постриг, младший сын — буян Федор. Младшая невестка умерла в родах, оставив на руках у Марфы семилетнего сына Васяту. Старшую невестку забрал к себе сват Яков Короб, так и не простивший зятю тайного венгерского брака.

Опустело родовое гнездо Борецких. Затихли шумные пиры, собиравшие чуть ли не всю новгородскую знать. Из всех единомышленников остались Марк Панфильев, Григорий Арзубьев, Иван Савелков да Юрий Репехов. Одни переметнулись к Москве, другие затихли в надежде переждать худые времена.

«За что караешь, Господи?»— беззвучно вопрошала Марфа.

И жестоким ответом вдруг всплыли в памяти пылающие карельские деревни, сожженные по ее приказу в отместку за мужа и сыновей, сваленные в кучу тела убитых рыбаков, вой баб и глаза осиротелых детей.

«Твоя правда, Господи, — шептала Марфа, — грешна я, и Ты справедливо покарал меня, но теперь смилуйся, смири Свой гнев, не дай сгинуть роду Борецких!»

Долгожданный сон наконец придавил голову Марфы к подушке, но почти сразу она проснулась от истошного вопля:

— Боярыня, горим!!!

В ночной рубахе выбежала на галерею и замерла. Багровое зарево охватило полнеба. Сильный ночной ветер дул вдоль Волхова, гигантскими мехами раздувая бушующее пламя. Горел весь Неревский конец от Разважи до Великой, хвостатыми кометами летели во все стороны горящие головешки. В считаные минуты огненный вал докатился до усадьбы Борецких. Занялась сухая тесовая крыша терема, как живые корчились в пламени резные грифоны и китоврасы, звонко лопались венецианские стекла. С грохотом обрушилась кровля, погребая под собой нажитое годами добро. Урча и завывая, пламя разгоралось все сильнее, кидаясь на людей, словно лютый зверь. И вот уже запылали дворовые службы: конюшни, скотные дворы и амбары, дико заржали лошади, замычали коровы. Марфа металась среди слуг, выстраивала цепь с ведрами к реке, сорванным голосом отдавала приказания.

Но все было напрасно, к утру усадьба выгорела дотла.

Обессиленная, с обожженным лицом и опаленными волосами, боярыня молча глядела на пепелище, где прошли лучшие годы ее жизни, где рождались ее дети, где пировали ее гости. Взяв в руки спасенную икону, снова вгляделась в ее лик, с трудом подавляя в себе кощунственный гнев. Глаза Христа оставались непроницаемо строгими, а Его сложенные персты, казалось, грозили новыми бедами.

К ногам Марфы испуганным щенком метнулся Васята, ни на шаг не отстававший от бабки после смерти матери. Глянув на внука, Марфа устыдилась своей слабости.

— Ништо, Васятка, — шепнула она. — Мы с тобой другой терем построим. Краше прежнего!

В первую седмицу октября в Новгород привезли разметные грамоты великого князя. Это была война! Будто в страшном сне повторялась история шестилетней давности. Опять собрался совет господ думать, что делать, и опять разгневанной фурией ворвалась во владычную палату боярыня Марфа Борецкая.

— Сидите тут, а Москва уже на подходе! — исступленно кричала посадница. — Почто войско не снаряжаете? Почто монастыри не сожгли?

Ответом было гробовое молчание.

— Князь Василий, — с упреком обратилась Марфа к служилому князю Гребенке-Шуйскому. — Как ты такое мог допустить?

Старый воевода хмуро молчал, только побагровел прятавшийся в бороде шрам от сабельного удара. Зато живо вскочил на ноги архиепископ Феофил, вдруг явив решимость, которой ему всегда не хватало.

— Ты зачем сюда явилась, Марфа? — прикрикнул он. — Али звал кто? А обители жечь я не позволил! Мы тебя один раз уже послушались, и все понапрасну!

— То было лето, а теперь зима не за горами! — огрызнулась Марфа. — Под открытым небом московский князь долго осаду держать не сможет. Поморозит гузно и уйдет несолоно хлебавши.

Подал голос степенный посадник Фома Андреевич Курятник:

— Все одно не устоять нам, Марфа. Надо просить мира. А ежели мы воевать начнем, то и переговорам конец.

— Переговорничают с теми, кто за себя постоять может. А со слабыми да пугливыми никто договариваться не станет!

Господа отчужденно молчала. И в который раз остро почувствовала Марфа, как же не хватает ей сына Дмитрия.

— Думаете откупиться? Как бы не так! Сами утопнете и нас всех за собой утянете! — гневно вскричала Борецкая.

— Затвори уста, Марфа! — снова возвысил голос владыка. — Не то велю тебя под руки вывести!

— Добро! — горько усмехнулась боярыня. — Ну коли вы меня не хотите слушать, так пусть нас вече рассудит!

У дверей владычной палаты к Марфе подбежал ожидавший ее внук Васята. Как ни упрашивала его остаться дома, упрямо мотал крутолобой головенкой: я с тобой — и все тут. Одно слово — Борецкий!

…Вечевая площадь была пуста. Бронзовый немецкой работы колокол-вечник был весь в каплях осеннего дождя. В отличие от других новгородских колоколов он был «очапным» — качающимся. Один конец веревки спускался почти до земли, другой был привязан к рычагу, который раскачивал тяжелый купол колокола.

Марфа ухватилась за влажную веревку и потянула ее на себя. Колокол отозвался чуть слышным дребезжанием. Подбежал Васята, подпрыгнув, тоже ухватился за веревку, но и вдвоем они не могли заставить колокол зазвонить. И тут только Марфа поняла, как ослабела, исхудала и состарилась она за эти несчастные годы. Ей хотелось разрыдаться от осознания немощи своего тела, еще недавно налитого дерзкой силой.

— А ну-ка посторонись, боярыня, — вдруг раздался за спиной хрипловатый голос. — Не бабье это дело — в колокола звонить!

Ражий детина в рабочей сермяге и валяном колпаке, поплевав на руки, ухватился за веревку. И почуяв мужскую руку, колокол сразу отозвался радостным звоном:

— Бам-м! Бам-м! Бам-м!

Узнав знакомый голос, город тотчас навострил уши. Появились на площади первые вечники, и вот уже повалили толпы со всех пяти концов.

Когда площадь наполнилась, к вечевому помосту степенно двинулись посадники. Но, опережая всех, с молодой прытью взбежала на помост Марфа Борецкая, и вот уже разнесся над площадью ее натянутый как струна голос:

— Вольные мужи новгородские!

И полетели в толпу жгучие, пророческие слова. Пришел последний час испытаний, кричала Марфа, когда решается, быть или не быть Господину Великому Новгороду. Придет Москва, свяжет по рукам и ногам, переиначит все на свой чуждый лад. Вместе с вольностью исчезнет богатство Великого Новгорода, захиреет торговля, перетечет в московские сундуки его казна, а сам город превратится в московскую окраину.

— Так постоим же за Святую Софию, как стояли за нее наши деды и прадеды! — страстно выкрикнула посадница.

В наступившей тишине зло выкрикнул кто-то из вечников:

— Ишь как запела, а давно ль ты нас в упор не видела, богатством кичилась!

— Марфа дело молвит! — отозвался другой. — С Москвой нам не по дороге.

Выступил вперед славенский посадник Лука Полинарьин, давний недруг Борецких:

— Не слушайте Марфу, новгородцы! Она за сынов мстит, а нам дальше проживать надо. Нет у нас силы воевать, надо просить мира у великого князя. Верно я говорю?

Ждал криков одобрения, но в ответ полетела брань:

— Переветник! Заячья кровь! Тихобздуй! Продался Москве!

И вот уже закричали все разом, стали хвататься за грудки, четко хряснул первый удар, закрутились в толпе воронки драк, но все громче, все яростнее взвивался над площадью крик:

— Постоим за Святую Софию! За старину! За Великий Новгород!

Вече порешило оборонять город. Служилому князю Василию Гребенке-Шуйскому, степенному посаднику Фоме Андреевичу и степенному тысяцкому Василью Максимову наказали срочно собирать войско и готовить пушки. Каждой улице определили для защиты свой участок окружавшего город острога.

Услыхав приговор веча, Марфа не смогла сдержаться, слезы покатились по ее запавшим щекам.

Пока горожане готовились к обороне, архиепископ Феофил снова собрал совет господ. Втайне договорились просить у Москвы мира даже на самых тяжких условиях. 15 ноября большое новгородское посольство во главе с владыкой тронулось навстречу великому князю, но, опережая его, один за другим воровато выскальзывали из города и мчались припасть к государевым стопам именитые новгородские бояре.

23 ноября в селе Сытино состоялась встреча. Владыка униженно просил великого князя смилостивиться над своей отчиной и унять свой меч, соглашался звать его государем и платить дань. Все, о чем просил: не судить новгородцев на Москве и отпустить схваченных в прошлом году на Городище пятерых бояр. Иван Васильевич молча выслушал послов и удалился, перепоручив их своим братьям и ближним боярам, которым наказал всячески затягивать переговоры.

А тем временем касимовские татары царевича Данияра уже захватывали пригородный Кириллов монастырь. Татар было немного, их можно было выбить из обители, но воспротивился совет господ, дабы не сорвать заключение мира.

25 ноября передовой полк князя Данилы Холмского, двигавшийся вдоль реки Мсты, подошел к озеру Ильмень. Погода снова подыграла Москве. Раньше обычного ударили морозы, сковавшие озеро льдом. Приказав воинам ждать, князь Данила первым выехал на ледяную равнину. Молодой лед потрескивал под тяжестью всадника, но держал.

Уже стемнело, когда едва заметные в мертвенном свете луны московские ратники приблизились к противоположному берегу озера. Вдалеке смутно белели стены Юрьева монастыря, красными огоньками светились узкие окошки братского корпуса. У самого берега чернели закраины незамерзшей воды, чуя которую лошади тревожно всхрапывали и пятились назад. Выругавшись нехорошим словом, Данила Холмский хлестнул своего коня плетью. Ломая лед, конь провалился по грудь, но выправился и по мелководью выскочил на покрытый снежком и прошлогодними водорослями пологий песчаный берег. Вслед за князем с гиканьем помчались его воины.

На испуганный окрик монаха-привратника князь Данила рявкнул так устрашающе, что тот безропотно отворил окованные железом ворота. Оставив большую часть полка расселяться в обители, Холмский помчался дальше, спеша занять Клопский монастырь. На следующий день передовой отряд Стриги-Оболенского занял еще три монастыря и с десяток пригородных деревень. Так великий князь без боя одержал свою первую и самую важную победу, заполучив зимние квартиры для своего войска.

Убедившись в том, что Новгород взят в плотное кольцо, Иван Васильевич наконец дал ответ истомившимся новгородским послам. Перечислил все вины Великого Новгорода, заключив их словами: «А захочет отчина наша Великий Новгород бить челом, так они знают, отчина наша, как им нам, великому князю, бить челом». Ломая голову над тем, что означает сия загадка, новгородские послы отправились восвояси.

27 ноября великий князь с остальным войском появился под стенами Новгорода. Для своей резиденции он выбрал приильменское село Лошинское, то самое, где родилась и провела свое детство Марфа Борецкая.

Вот когда пригодились великому князю разнообразные таланты Аристотеля Фиораванти! Псковские плотники под началом итальянца выстроили у Городища крепкую понтонную переправу через Волхов, выдержавшую тяжелую конницу и пушки. Покончив с переправой, Аристотель занялся артиллерией. Расставил орудия, выбрав самые уязвимые места крепости, помог пушкарям пристреляться.

На военном совете у государя Фиораванти подробно обрисовал достоинства и недостатки новгородской обороны. Город окружен острогом, являвшим собой высокий земляной вал, обнесенный деревянным частоколом и окруженный глубоким рвом. Незамерзший Волхов перегорожен наплавной бревенчатой стеной. В конце каждой улицы высились каменные башни прямоугольной формы, сложенные из необработанного известняка. В бойницах башен торчали не менее полусотни пушек. На стенах видны были лучники и пушкари с зажженными фитилями. Еще внушительнее смотрелся похожий в плане на фасолину Детинец, окруженной каменной стеной.

Впрочем, на взгляд Фиораванти, новгородская крепость не выдерживала сравнения с европейскими цитаделями с их монументальными стенами, подземными переходами и выдвинутыми вперед башнями, позволяющими осажденным вести фланкирующий огонь.

Когда итальянец умолк, вскочил Данила Холмский и предложил, не мешкая, идти на приступ. Однако великий князь охолодил воеводу. Он решил брать город измором. При штурме не избежать мародерства, а он хотел получить неразграбленным богатый город, который уже считал своим. Так что стоило подождать, пока свое дело сделают голод, болезни и пушечные обстрелы.

…Декабрь прошел в осадной маяте. Новгородцы наглухо заперлись в остроге, время от времени постреливая из пушек, чтобы отпугнуть слишком близко подходивших к стенам москвичей. Осаждающие в свой черед вели настильный обстрел, круша деревянный тын острога и пробивая насквозь каменные башни. Несколько мортир стреляли поверх стен «огненными шарами», вызывавшими пожары.

Долгая осада несла свои тяготы и для осаждающих. Огромное войско уже опустошило округу и проглотило монастырские припасы. Пришлось срочно затребовать продовольственные обозы из Пскова. Но гораздо тяжелее приходилось защитникам Новгорода. Лазутчики доносили, что в город набилась тьма народу из окрестных деревень, что на Торгу не купишь хлеба ни за какие деньги, того гляди скоро дойдет до людоедства. Много жителей погибло от пушечных ядер. Уже началось моровое поветрие, люди мятутся промеж собой, одни хотят биться, другие кричат: хотим к Москве! Бояре сидят тихо как мыши, и только дьяволица Марфа Борецкая никак не угомонится. Все, что имела, раздала голодным, всюду поспевает, всех уговаривает стоять до конца.

Снова приезжали просить мира новгородские послы. Они уже перестали ставить свои условия, а только смиренно спрашивали: чего хочет государь? Наконец этот ответ прозвучал, и каждое слово в нем было как гвоздь в крышку гроба: «Вечу не быть, колоколу не быть, а государство все нам держати!»

Взрывом негодования отозвалось вече на эти неслыханные требования, горячие головы даже предлагали сделать вылазку, но сил уже не было. 28 декабря сложил крестное целование Великому Новгороду служилый князь Василий Гребенка-Шуйский. Его не удерживали. Старый воевода покидал город с понурой головой, провожаемый молчаливыми толпами горожан. Иван Васильевич принял князя Шуйского с честью, до поры ни словом не обмолвившись о том, что скоро заберет себе и его владения.

Снова явились новгородские послы. Но на этот раз вместо кнута Иван Васильевич приготовил им пряник, пообещав «золотым поясам» не трогать их вотчины, освободить от службы в московском войске за пределами Новгородской земли и не выводить отсюда людей. Заведомо зная, что не сдержит своего слова, великий князь, однако ж, не испытывал угрызений совести, с детства усвоив заповедь: нет такого обещания, которого нельзя нарушить ради государева дела.

Окрыленные бояре легко согласились с требованием отдать половину земель Софийского дома и всех новгородских монастырей. Зато для владыки Феофила это стало страшным ударом. Славно же отблагодарил его великий князь за все старания, за скрытую помощь Москве, за бегство владычного полка на Шелони! В один миг новгородская церковь лишилась большей части своих богатств, и в этот же самый миг пугливый и угодливый Феофил из скрытого союзника Москвы обернулся ее скрытым ненавистником.

А торг еще продолжался. Чтобы сохранить видимость приличий господа просила, чтобы государь закрепил условия мира крестоцелованием. В ответ прозвучал надменный отказ: господин не дает клятв своим слугам! Ну, пусть хотя бы его бояре поцелуют крест! — настаивали послы. Нет и снова нет! Пришлось утереться.

И настал черный для новгородцев день 13 января 1478 года. С протяжным скрипом отворились городские ворота, впуская московские полки во главе с Федором Хромым и Стригой-Оболенским. Сам великий князь в покоренный Новгород въехать поопасался — в городе еще свирепствовал мор.

Два дня спустя во всех пяти концах новгородцы присягали московскому государю. Полуживые от голода и болезней горожане целовали крест и послушно повторяли присягу, хотя имелось в ней позорное, допрежь немыслимое обещание доносить друг на друга, если кто замыслит худое против государя. И это стерпели: снявши голову, по волосам не плачут.

Тем временем великий князь начал распускать войско, чтобы не кормить его понапрасну. Первыми отправил псковичей, словно в насмешку одарив их позолоченным кубком и злющими, как псы, новыми наместниками. Псковичи были и этому рады. Дозволил сохранить вечевые порядки, и на том спасибо! Вместе с псковичами отправлен был домой и князь Данила Холмский, к которому Иван Васильевич еще питал остуду.

А вот с братьями — Андреем Большим и Борисом Волоцким — Иван Васильевич совершил промашку. Пожадничал, забрал всю новгородскую добычу себе, а их спровадил с пустыми руками, и теперь братья на все лады проклинали Иванову алчность. Себе отхватил земель немерено, дань серебром, да еще триста возов всяческого добра, а им за все труды и осадные мытарства — шиш да кумыш! Знал бы Иван Васильевич, чем это потом аукнется, умерил бы свою скупость, зато для новгородцев она обернется спасением от еще больших бед.

Но это будет потом, а пока великий князь уже в который раз поднимался на крышу Георгиевского собора Юрьева монастыря, чтобы с высоты этого сурового великана рассмотреть лежащий у его ног Великий Новгород. И всякий раз его охватывала буйная, подмывающая радость. Сбылось то, к чему он шел столько лет, сделано великое дело!

Все дни новгородской осады толмач Дмитрий Герасимов находился рядом с Аристотелем Фиораванти. Зодчего часто требовал к себе великий князь, и они мчались в село Лошинское. Город еще не был взят, а государь уже думал далеко наперед, поручив итальянцу измыслить план будущей новгородской крепости по последнему слову фортификационной науки. Такие же цитадели великий князь собирался построить и в других пограничных городах своего разросшегося государства. А венцом всего должен стать новый Московский Кремль, да такой красы и мощи, чтобы все недруги полопались от зависти.

— Но это потребует огромных денег! — сомневался Аристотель.

— Деньги скоро будут, — усмехался Иван Васильевич, многозначительно кивая в сторону Новгорода.

— А как же Успенский собор? — тревожно спрашивал итальянец, тосковавший по начатой стройке.

— И собор построим! — успокаивал его великий князь. — Но теперь главное — крепости. На нас Казимир с Ахматом давно зубы точат, да и шведы с ливонцами враз набросятся, если слабину почуют.

Переводя эти беседы, Дмитрий видел, как рождается в голове государя великая держава с еще непривычным именем — Россия! Умом Дмитрий понимал и разделял эти помыслы, но его сердце нестерпимо болело за родной Новгород. И от этой раздвоенности было тошно на душе, как будто он предал что-то самое дорогое.

По вечерам, вернувшись с пронизывающего холода поозерской равнины в келью Юрьева монастыря, итальянец и толмач топили печь, пили горячее вино и вели долгие разговоры. Дмитрий обстоятельно рассказывал Аристотелю про то, как устроена новгородская жизнь. Зодчий сочувственно внимал, дивясь поразительному сходству здешних порядков с Генуей, Флоренцией, Венецией и другими итальянскими городами-республиками. Много рассуждали о том, что лучше — власть государя или власть народа. Мне больше по сердцу демократия, отвечал Аристотель, но власть монарха часто оказывается сильнее власти демоса. Свобода только тогда чего-то стоит, если она способна защищаться. Как часто свободные народы падали под ударами отсталых, но воинственных племен, во главе которых стоял сильный и безжалостный вождь.

Но если мы и Москва один народ, не успокаивался Дмитрий, зачем столько крови и жертв? Разве нельзя было миром привлечь к себе республику? Новгородцы — разумные люди, со временем они смогли бы оценить все блага, которые им сулит тесный союз с Москвой. Так почему бы не оставить новгородцам хотя бы часть их привычного жизнеустройства? Увы, увы, вздыхал Аристотель. Власть, она как женщина, ее нельзя поделить, к тому же она развращает человека. Чем больше власти, тем больше ее хочется.

15 января итальянца снова вызвал к себе великий князь и приказал ему снять вечевой колокол и приготовить его для отправки в Москву. В тот же день зодчий отправился в Новгород в сопровождении московского боярина, который должен был обеспечить его всем необходимым.

Дмитрий Герасимов с волнением рассматривал Великий Новгород, который покинул почти семь лет назад. Всегда оживленный и шумный город был непривычно безлюден. Снег на крышах домов лежал как белый саван, на неубранных улицах там и сям валялись полузасыпанные трупы. Редкие прохожие жались к оградам, окидывая всадников враждебными взглядами, и от этих взглядов Дмитрий ежился, как будто кто-то насыпал ему за ворот горсть колючей снежной шуги.

Они миновали Великий мост, тоже безлюдный. Юродивый Миша, босой и дрожащий от холода в своих лохмотьях, вопреки обыкновению ничего не крикнул им вслед и не стал швыряться конскими яблоками, а только отрешенно глядел куда-то вдаль, словно видел там, за голубым окоемом неба, что-то ведомое ему одному.

Торг тоже опустел, но жизнь сюда уже начала возвращаться, открылись несколько лавок, купцы разгружали привезенный товар.

Ярославов двор по колено замело снегом. Двери вечевой избы распахнуты настежь, змеистая поземка гоняла по двору обрывки грамот. Здесь уже потрудились московские дьяки: важные документы изъяли, остальное изодрали в клочья. Вечевой помост успели разобрать, и теперь на его месте высилась груда бревен и досок.

Колокол сиротливо висел на дубовой раме. Он чуть слышно постанывал на ледяном ветру, чуя скорую расправу. Спрыгнув с коня, Аристотель Фиораванти несколько раз обошел колокол вокруг, что-то прикидывая про себя, а потом начал отдавать команды, которые Дмитрий переводил для московского боярина, а тот зычно повторял их своим людям.

Словно палач, готовящий виселицу, один из ратников забрался на перекладину и стал закреплять веревочные растяжки. Когда он слез, двое других ратников, вооружившись топорами, стали подрубать опоры. Летели щепки, дубовая рама стала медленно крениться назад, удерживаемая веревками, но вдруг, не выдержав разом навалившейся огромной тяжести, стремительно поехала вниз. Ратники выпустили веревки, и колокол тяжело грянулся наземь, издав протяжный предсмертный стон.

— Merda! [19] — выругался итальянец.

— Идолы косорукие! — бранился боярин на своих помощников, а те в оправдание показывали ему сорванную на ладонях кожу.

Все же таки отомстил за себя вечник, подумал Дмитрий.

Сам колокол уцелел. Теперь он лежал посреди площади, напоминая огромную отрубленную голову. Подвезли волокушу, запряженную шестерней. Непривычные к гужам верховые кони пятились и злобно ржали.

А тем временем на Ярославов двор стал стекаться народ, невесть откуда прознавший об увозе вечника. Толпа молча наблюдала за тем, как московские ратники пытались закатить колокол на волокушу. Вечник не поддавался, он словно врос в эту мерзлую землю.

— А ну помогите! — повелительно рявкнул боярин толпе.

Но никто не сдвинулся с места.

Наконец догадались соорудить из бревен разобранного вечевого помоста ваги и с их помощью закатили колокол на волокушу. Один из московских ратников ловко запрыгнул на головного коня и огрел его плетью. Волокуша дрогнула и медленно поползла вперед.

В наступившей тишине вдруг безутешно, как по покойнику, зарыдала старуха в лисьей шубе. За ней заплакали и другие женщины. Мужчины стояли с окаменевшими лицами. Казалось, еще немного — и они с голыми руками бросятся на чужаков.

Дмитрий Герасимов молча наблюдал за происходящим, чувствуя, как к горлу подступает тяжелый ком, и вдруг услышал за своей спиной:

— Что, Малой, опять своих не угадываешь? Аль мы для тебя уже не свои?

Дмитрий резко обернулся и увидел перед собой женщину средних лет, укутанную в черный плат. С ее бледного, исхудавшего лицо в упор смотрели на Дмитрия знакомые болотные глаза.

— Умила! Ты? — ахнул Дмитрий.

Но лицо женщины оставалось чужим.

— Так ты теперь с ними? — кивнула в сторону московских ратников.

Дмитрий виновато пожал плечами и негромко спросил:

— Зайти к тебе можно?

Но Умила только покачала головой и пошла прочь.

А волокуша с колоколом уже плыла по Московской дороге, делая частые остановки, чтобы дать роздых лошадям. На валдайских горах вечник последний раз показал новгородский норов. На крутом спуске он сорвался с волокуши и покатился вниз, покалечив не успевшего отскочить ратника. Так родилась красивая легенда про разбившийся вечевой колокол, из осколков которого стали отливать знаменитые валдайские колокольчики. На самом деле вечник благополучно добрался до Москвы и был вознесен на колокольню Кремля, где его голос слился с голосами других московских колоколов.

29 января, на Масленицу, в Новгород въехал сам великий князь Иван Васильевич. Отстояв литургию в Софийском соборе, тут же вернулся на Поозерье. В городе продолжался мор. Покойников хоронили в общих ямах по десять человек разом.

Вопреки обещанию государь приказал схватить последних бояр из ближнего круга Марфы Борецкой: Марка Панфильева, Ивана Савелкова, Григория Арзубьева, Юрия Репеха.

2 февраля, в понедельник, пришли за Марфой. Боярыня ждала ареста в своем наскоро отстроенном после пожара тереме. Насмешливо выслушала торжественный возглас наместника Ивана Оболенского: «Боярыня Марфа! Поймана ты есть великим государем Иваном Васильевичем!» Безропотно дала заковать себя в железные кандалы. И только когда вслед за ней вывели со связанными руками семилетнего внука Васяту, побелела и глухо вымолвила:

— Все заберите, только внука не трожьте! Он же еще дите несмысленное!

— Нынче дите, а завтра вырастет! — отвечал московский боярин.

Все имущество Марфы, все ее земли и вотчины отписали на великого князя. Саму посадницу вместе с внуком повезли в нижегородский Зачатьевский монастырь. Потом прошел слух, что до монастыря ее не довезли, а по тайному приказу великого князя тихо удушили в тверском селе Удомле. Вместе с бабкой канул в небытие и малолетний Василий Федорович, последний мужчина некогда могучего клана Борецких.

Много лет спустя крестьяне села Млево под Тверью раскопали возле стен Спасо-Георгиевской церкви неведомую могилу, накрытую плитой с упоминанием некой Марфы. С той поры могила в Млеве стала местом поклонения многочисленных паломников, идущих сюда за исцелением от болезней. Николай Рерих посвятил ей одно из своих сказаний:

Всю весну Москва шумно праздновала новую победу над Великим Новгородом. Государь подсчитывал трофеи и принимал дары от придворных. Но самый дорогой подарок сделала супругу великая княгиня Софья. После четырех дочерей подряд она наконец разрешилась сыном, нареченным в честь деда — Василием.

Еще один бесценный подарок сделал великому князю зодчий Аристотель Фиораванти. За лето прямо на глазах вырос Успенский собор. На освящение храма явилось столько народу, что пришлось перекрыть доступ в Кремль. После литургии вкруг собора двинулся крестный ход во главе с митрополитом Геронтием. Сияние риз, стройное пение, голубые дымы кадильниц — благолепие! Но вдруг как гром среди ясного неба: великий князь властным движением остановил крестный ход. На недоуменный вопрос митрополита Геронтия объявил во всеуслышание:

— Не так идешь, владыка! Надо посолонь, а ты повел нас против солнца!

Затеялся спор. Геронтий напомнил великому князю, что дьякон ходит в алтаре с кадилом по правую руку, а не по левую. Владыке поддакнул побывавший на Афоне игумен, дескать, видел, как в Святой Горе освящали церковь, тоже против солнца ходили.

Ища поддержки, великий князь обвел глазами других старцев. Но все молчали, и только близкий ко двору архимандрит Чудова монастыря Геннадий Гонзов смиренно молвил:

— Твоя правда, государь! Ходить надо посолонь.

Гневно воззрился на изменника Геронтий, но больше спорить не стал, стукнув посохом, снова пошел против солнца, и крестный ход послушно потянулся за ним.

Назавтра про сей случай судачили во всех церквях. Такого бесчиния, чтобы государь с митрополитом прилюдно препирались, еще не бывало. В отместку за непокорство великий князь запретил владыке освящать новые храмы до тех пор, пока их спор не разъяснится. Возмущенный Геронтий удалился в подгородний монастырь, не забыв поквитаться с чудовским архимандритом. Придрался к мелкому отступлению от церковных правил, да и повелел посадить Геннадия в ледник. Пришлось государю ехать к митрополиту, просить вернуться назад, а заодно и помиловать Геннадия, пока тот не закоченел до смерти.

Тот урок государь запомнил надолго. Он успел привыкнуть к тому, что московская церковь поддерживает его во всем, а после женитьбы на Софье Палеолог и вовсе стал мнить себя воспреемником византийских кесарей. А тут вдруг нашла коса на камень. Было о чем призадуматься. С чего бы это вдруг так ощетинились кроткие богомольцы?

Еще одна стычка с митрополитом случилась из-за отобранных государем земель новгородской церкви. Как может благоверный государь отбирать у храмов то, что им паствой завещано, возмущался Геронтий. Заподозрил владыка, что дело этим не кончится. Сегодня Новгородскую епархию обобрали, а завтра на всю церковь посягнут? Не зря говорят: повадится волк к овцам — все стадо вынесет!

Не успел великий князь помириться с владыкой, как случилось розмирье с Ордой. Хан Ахмат прислал своего посла с письмом-басмой, а в ней — требование к великому князю немедленно явиться в Орду и уплатить ясак за многие годы: «А если не исполнишь повеление мое, то ведай, что, придя, землю твою пленю и тебя самого рабом учиню!»

В тот же день Иван Васильевич собрал на совет ближних людей. Как быть? Заколебались ближние, у многих взыграла застарелая робость перед Ордой. Завздыхали, уж лучше решать дело миром да послать дары нечестивому, чем христианскую кровь проливать. Заколебался и сам государь. Но тут решительно воспротивилась великая княгиня Софья. Со слезным упреком напомнила супругу, что она выходила замуж за самостийного государя, а не за ханского данника. Поддержал Софью и митрополит Геронтий: негоже православным перед нехристями выю склонять!

На другой день великий князь снова призвал к себе ордынцев. Послов ввели как пленников. Вскочив с трона, Иван Васильевич плюнул на ханскую басму, разорвал ее в клочья и швырнул себе под ноги. Когда посол разразился угрозами, великий князь мигнул охранникам, и те перекололи мечами всех ордынцев, оставив в живых лишь одного.

— Иди и скажи своему безумному хану, — объявил ему великий князь, — да отстанет он от безумия своего, ибо сам я не хуже его и такую же силу имею, и честь, но большую!

Назад отступу не было. Теперь Ахмат пойдет войной, потому как без русской дани ему не выжить. Что ж, пришло время скинуть ярмо Орды! Вот только как поведет себя король Казимир? Не попытается ли воспользоваться войной Ахмата с Москвой, чтобы захапать новгородские земли? Небось до сих пор кусает локти, что не пришел тогда на подмогу новгородцам.

Не успел государь подумать про Новгород, как оттуда пришли дурные вести. Вот уж воистину: помяни черта, а он тут как тут!

Перед отъездом в Москву великий князь дал Новгороду четырех наместников: Ивана и Ярослава Оболенских — для Торговой стороны, Василия Китая и Ивана Зиновьева — для Софийской. Все четверо славились отменной лютостью.

Первым делом наместники принялись крушить привычный новгородский порядок. Не только про вече велели забыть раз и навсегда, но и чтоб никаких сходок и братчин! Больше трех не собираться! Посадников, тысяцких, кончанских и уличанских старост отныне не выбирать. Совет господ упразднить, архиепископу в мирские дела нос не совать!

Оставшись без власти, взволновались боярские кланы. Все дела теперь вершились за их спиной. Опустел владычный двор. Лишившись половины доходов, архиепископ Феофил был вынужден распустить большую часть своих слуг-софиян, а заодно и владычный полк, опозоривший себя на Шелони. Сам Феофил редко покидал свои покои, погрузившись в невеселые думы. Тяжкими веригами давило сознание вины перед Новгородом, сердце жгла обида на великого князя.

Простые уличане тоже всколебались. Раньше ведь как? Сами налоги собирали, сам решали, поменять ли заплывшую мостовую или расписать кончанский храм. Попов и тех сами выбирали. Бывало, ссорились, это да, до драки дело тоже доходило. Однако ж потом пили мировую на братчинах, помогали друг другу по-соседски.

А теперь по всем делам, даже пустяковым, надо идти к московским наместникам. А там сидят дьяки да писаря и смотрят на тебя щучьим глазом: что принес? Ежели пустой, сразу от ворот поворот. Судиться — тоже к наместнику. А у него свой закон: кто больше занес, тот и прав. Хочет — казнит, хочет — милует. Чуть что — в крик: я вас насквозь вижу, все вы тут изменники! За малейшую провинность сажают в застенок и держат, пока не выкупят.

По торговым делам и вовсе караул. На въезде-выезде из города поставили рогатки, а за ними московские стражники, со всех требуют опас, то бишь пропуск. А за него тоже плати. От такого откровенного вымогательства оторопели даже привыкшие ко всему ганзейские купцы. Многие свернули торговлю, решив подождать, пока русские не разберутся меж собой.

Трех месяцев хватило, чтобы рассыпались надежды тех, кто верил, что московские порядки лучше и справедливей новгородских. Качали головами, вспоминали Марфу: истинно говорила боярыня — погубит нас Москва!

Прослышав о недовольстве новгородцев, оживился король Казимир. Обнадеживал через своих людей, сулил всяческую помощь. Ему не больно-то верили, поляки — народ известный, стравят меж собой, а сами в сторонке. Но тут объявились неожиданные союзники — обделенные Иваном Васильевичем его братья — князья Андрей Большой Углицкий и Борис Волоцкий. Передали новгородцам через своих людей: вы начните, а мы поддержим.

В последний день августа вдруг разом ударили все новгородские колокола. Словно горячий верховой конь, которого силой запятили в оглобли, заставив тянуть неподъемный груз, встал на дыбы Великий Новгород, разбил копытами передок телеги и вырвался на волю, волоча за собой повисших на вожжах конюхов. Огромная толпа кинулась на Ярославов двор. Московским дьякам намяли бока и выкинули вон из вечевой избы. Перепуганные наместники, не дожидаясь расправы, кинулись вон из города. Следом за ними бежал и весь московский гарнизон.

На другой день зашумело, забурлило народное вече, провозгласившее возврат к прежним новгородским порядкам. Тут же избрали посадников и тысяцких. Степенным посадником крикнули Ефима Медведева — житьего с Славенской улицы. Послали к королю Казимиру за обещанной подмогой и стали ждать.

Побитыми псами явились пред государевы очи трое новгородских наместников, четвертый — Иван Оболенский — от пережитых потрясений скоропостижно умер. Гнев великого князя был страшен. Прохлопали измену, мухоблуды, кричал он, воровством людей от нас отвратили!

Чуть успокоившись, стал размышлять о случившемся. Накануне большой войны с Ордой — и такой удар в спину! Оценив размеры нависшей угрозы, великий князь вопреки обычной обстоятельной неспешности действовал стремительно. Под предлогом похода на немцев велел собирать большое войско, а сам, взяв тысячу воинов и воеводу Данилу Холмского, бегом двинулся к Великому Новгороду. В селе Бронницы великому князю доложили: новгородцы затворились, пускать его в город отказываются.

Две седмицы Иван Васильевич протоптался в Бронницах в томительном ожидании. В конце ноября подошло основное войско, а с ним Аристотель Фиораванти с пушками. Быстро расставив орудия на уже пристрелянные позиции, итальянец начал сильно и метко бить по городу, в то время как Данила Холмский готовился к штурму.

Но штурма не потребовалось. Накануне в Новгород примчался гонец из Литвы. Король Казимир снова обманул. На границах Литвы объявился союзник великого князя — крымский хан Менгли-Гирей, и король не решился ввязаться в драку с Москвой.

2 декабря 1480 года отворились городские ворота, выпустив покаянную процессию во главе с архиепископом Феофилом. Пали ниц, молили о пощаде. Государь принял депутацию с мрачным непроницаемым лицом, не проронив ни слова. Местом для своей резиденции выбрал не Городище и не палаты владыки, а дом новоизбранного посадника Ефима Медведева в Славенском конце.

Тотчас начался розыск об измене. Для начала схватили пятьдесят человек, подвергнув их таким зверским пыткам, что они оговорили еще сотню, включая архиепископа Феофила. 19 января пришли за владыкой, забрали в его ризнице все, что нашли: золото, жемчуга, драгоценную утварь. Искали городскую казну, замурованную в стену Софии, но Феофил ее не выдал. Владыку в эти дни ровно подменили, он держался стойко и мужественно. Посаженный в темницу на хлеб и воду, наотрез отказался отречься от новгородской епископской кафедры, на которую великий князь уже примерял своего человека, и только два года спустя, уже накануне смерти, подписал отречение со словами: «Познаю великое убожество разума моего и великое смятение моего неразумения».

Меж тем на Духовском поле возвели длинную вереницу виселиц. Государь выбрал эту казнь как самую позорную, ибо считалось, что удавленникам заказан путь в Царствие Небесное. На первый случай казнили сто человек. Но это было только начало. На следующий день государевы люди стали врываться в усадьбы бояр и житьих людей. Не давая времени на сборы, хватали все семейство, вместе со стариками и детьми, сажали на подводы и везли прочь из города — в Ярославль, Муром, Нижний Новгород, Ростов. Жителей улицы Лубяницы, знаменитой своими коробами и другими изделиями из луба, поселили в Москве отдельной слободой, получившей прозвание Лубянка.

За неделю вывезли тысячу семей. Обезлюдели целые улицы. Не успели опомниться от первой волны выселений, как поднялась другая, вынесшая из города семь тысяч семей купеческих. Снова понеслись над Великим Новгородом душераздирающие вопли и стенания. Снова потянулись скорбные обозы обобранных до нитки бедолаг, с тоской озирающихся на любимый город, который им уже не суждено увидеть никогда. Многие перемерли в пути от зимних холодов и болезней. Все имущество изгнанников великий князь отписал на себя.

А им на смену уже ехали в Великий Новгород переселенцы из Москвы и других городов. Таков был жуткий государев умысел: выселить всех новгородцев, а вместо них заселить город пришлыми людьми, не зараженными отравой вольности. Пустые усадьбы новгородцев занимали худородные дворяне и безземельные дети боярские — отцы-основатели будущих знаменитых дворянских родов и именитых купеческих семейств.

Уже вздымалась третья волна выселений, которая должна была вынести из Новгорода весь ремесленный люд, когда из Москвы прискакал гонец с новой тревожной вестью. Братья великого князя Борис и Андрей подняли мятеж. Тотчас ожили в памяти Ивана Васильевича воспоминания о давней междоусобице, отец с выколотыми глазами, бегство в Вологду, наглый Шемяка, по-хозяйски развалившийся на отцовском престоле.

Ранним февральским утром 1480 года великий князь спешно покинул Новгород, оставив вместо себя прежнего наместника Якова Захарьина с наказом душить измену в зародыше.

Покидая Новгород, великий князь увозил с собой двух местных священников — Алексея и Дениса. Придворные дивились: зачем ему понадобились новгородские попы, нешто на Москве своих мало?

А дело было так. Живя на Торговой стороне, заглянул однажды государь в церковь на Михайловой улице. После литургии на амвон взошел священник в простой ряске и произнес проповедь про грех стяжания у монашествующих. Монах суть странник в этом мире, вещал священник. Богатство его не в обильных запасах, а во Христе, в Нем монах обретает нетленное богатство, ибо сказано: «Господь есть доля моя». А посему нельзя обителям владеть землями и всякими сокровищами, ибо грубеют сердца вещелюбцев, и не доходит их молитва до Господа.

Сочувственно внимали священнику прихожане, завидовавшие богатствам монастырей и подзабывшие, как в голодные годы обители открывали свои закрома, питая голодных. Одобрительно кивал проповеднику и сам великий князь, а когда тот закончил, повелел призвать его к себе на ужин. С разрешения государя отец Алексей привел с собой своего другого священника — отца Дениса. Беседовали за полночь, и чем больше слушал новгородских батюшек великий князь, тем большим доверием к ним проникался. Его острый ум тотчас ухватил главное: вот же они — те самые союзники внутри церкви, которые ему нужны. Не государь посягает на церковные земли, а сами священнослужители радеют о нестяжательной церкви. Еще больше полюбились Ивану Васильевичу рассуждения Алексея и Дениса о государевой власти. Всякая власть от Бога, восклицали они, а значит, никто не смеет перечить самодержцу!

Когда великий князь объявил новгородским священникам свою волю, те было подумали, что ослышались. Отца Дениса государь пожелал сделать протопопом только что отстроенного кафедрального Успенского собора, а отца Алексея — священником придворного Архангельского собора и своим духовником. С усмешкой думал Иван Васильевич: то-то взъярится митрополит Геронтий, чаявший видеть на этих местах своих ставленников! Зато в другой раз трижды подумает, прежде чем прилюдно спорить с государем!

О стремительном возвышении своих новгородских последователей вскоре прознал киевский ученый еврей Захария Скара, а от него эта весть полетела в крымскую Кафу, где над ней призадумался тайный московский агент Хозя Кокос, в многодумной голове которого тотчас завертелись хитрые комбинации.

Но никто из них не догадывался, что изневоленная Новгородчина через этих двух скромных священников наградит своих насильников дурной болезнью, которая поставит на грань гибели всю Русскую православную церковь.

— Господина Димитрия дьяк к себе требует!

Толмач посольского двора Дмитрий Герасимов усмехнулся, услышав, как величает его посыльный. Давно ли кликали Митькой Малым, а теперь вишь ты — господин Димитрий! Посыльные чутко улавливают, куда ветер дует, а Герасимов нынче нарасхват: толмачит на самых важных переговорах, переводит самые важные документы.

Посольский дьяк Федор Курицын, как обычно, сидел за огромным столом, заваленным книгами и пергаментными свитками, но за его спиной притулился к стене его младший брат — второй посольский дьяк Иван Курицын, по прозвищу Волк. Внешностью Иван и впрямь напоминал волка: короткая шея, хищная челюсть, желтые глаза под нависающим лбом. Посольские шептались, что Иван Волк ведает сетью тайных осведомителей, завербованных в разных странах.

— Государь посылает зодчего Фиораванти в Новгород строить новую крепость, — объявил Дмитрию Федор Курицын. — Собирайся, поедешь с ним.

Обрадованный Дмитрий поклонился и уже собрался уходить, но его остановил Иван Волк:

— Не спеши, к тебе еще дельце будет. Зодчий сей нам много пользы принес, а только прежней веры к нему ныне нет. Слыхал небось про лекаря Антона?

Эту страшную историю обсуждала вся Москва. Немецкий лекарь Антон взялся лечить служилого татарского царевича Каракучу, но тот внезапно умер, и разгневанный великий князь повелел казнить врача. Московские иностранцы во главе с Аристотелем умоляли помиловать Антона и собрали большие отступные для родственников царевича. Родичи охотно согласились, но великий князь отступные забрал себе, а татарам приказал казнить Антона. Те отвели беднягу на лед Москвы-реки и там зарезали как овцу. Узнав об этом, Аристотель объявил, что немедленно покидает Москву. В тот же день по приказу великого князя итальянца заточили в темницу, отобрав у него все нажитое имущество.

И пришлось бы Аристотелю закончить свои дни за решеткой, если бы не возникла в нем великая нужда. Завоеванный Новгород становился главным оплотом на северо-западе, отсюда государь замыслил наступление к Балтийскому морю. Для сего замысла нужна крепость, да такая, что станет образцом для прочих русских крепостей, а лучшего фортификатора, чем Фиораванти, на Москве в ту пору не было…

— …Так ты присматривай за Аристотелем, — продолжал Иван Волк. — Говорят, он к вину стал прилежен, вот и порасспрашивай, когда лишку выпьет, не собрался ли он сбежать от нас. Особо внимай, что про государя будет говорить. Как что узнаешь, тотчас нас уведомишь. Понял меня? Что молчишь?

— Не гневайся, господин, а только я толмач, а не соглядатай, — краснея, пробормотал Дмитрий.

Глаза Ивана Волка полыхнули желтым огнем, он хотел сказать что-то резкое, но брат опередил его.

— Не ерепенься, Митя! — строго молвил Федор Васильевич. — Вспомни, что ты — государев человек. И если иноземец дурное против твоего государя умышляет, ты должен сему воспрепятствовать. А иначе на посольском дворе тебе не место!

Герасимов покраснел еще больше, но упрямо молчал.

— Ладно, ступай, — вздохнул Курицын. — Когда вернешься, решим, что с тобой дальше делать.

— Вот гаденыш! — ругнулся Иван Волк, когда дверь за Дмитрием затворилась.

— Молодой еще, — возразил Федор Курицын. — Совесть не успел растерять. Ну да ничего, для каждого замочка свой ключик имеется.

Аристотель Фиораванти встретил Дмитрия радостным возгласом. После их последней встречи зодчий заметно постарел. Поперек смуглого лба пролегли глубокие морщины, углы рты опустились, в глазах поселилась затаенная тревога.

— Слыхал мою историю, Деметрий? — с горечью спросил Аристотель. — Вот так великий князь отблагодарил меня за неустанные труды!

— Не надо говорить о великом князе ни со мной, ни с кем-то другим! — поспешно прервал его Дмитрий. — Это очень опасно!

— Каццо! [20] — воскликнул зодчий, хлопнув себя по губам. — Все время забываю, что здесь всюду уши.

— Увы, я остался совсем один, — продолжал Аристотель. — Мой сын Андреа вернулся в Болонью. Мой ученик Пьетро отделился от меня и сам принимает заказы. Но хватит о грустном! Итак, мой дорогой амиго[21], завтра мы едем в Новгород. Я буду строить крепость, а ты — переводить мою брань рабочим. По правде говоря, я и сам уже неплохо объясняюсь на вашем языке, просто мне хотелось, чтобы рядом находился близкий мне человек. Надеюсь, ты не сердишься на эту мою маленькую хитрость?

— Вовсе нет, — улыбнулся Дмитрий. — Я буду рад сопровождать великого зодчего.

В дороге Фиораванти продолжал сетовать на судьбу, занесшую его в Московию, но, оказавшись в Великом Новгороде, он тотчас преобразился. Теперь это был прежний Аристотель: энергичный, бодрый, не терпящий возражений. Первым делом он отправился осматривать Детинец. По завершении осмотра зодчий объявил наместнику Якову Захарьину, что старая крепость никуда не годится и ее придется срыть до основания. Опешивший наместник пытался возражать, указывая на неподъемные затраты, однако Аристотель пожал плечами и объявил, что в противном случае он немедленно возвратится в Москву и доложит государю, что его повеление не будет выполнено. Испуганный наместник поспешил объявить, что его неправильно поняли, и работы можно начинать уже завтра.

Спровадив опасного итальянца, Яков Захарьин погрузился в тяжкую думу. Срочно нужны были деньги, и деньги громадные. О том, чтобы просить их у государя, не могло быть и речи. Державный за такие просьбы может отправить воеводой туда, куда Макар телят не гонял. Вся Москва ноне одна большая стройка, и государь сам отчаянно нуждался в деньгах.

Треть расходов возьмет на себя дом Святой Софии, благо на епархии сидит государев ставленник. Пусть и приходские попы мошной тряхнут, ништо, не обеднеют. Большие деньги есть у бояр, но как их взять? Всех крамольников и литовских приспешников давно похватали, а их движимое и недвижимое ушло в казну. Многие попрятались в монастырях, переписав имущество на своих жен. Уцелевшие ведут себя тише воды ниже травы.

Что ж, коль скоро измены нет, стало быть, надо ее придумать. Пускай это будет боярский заговор против московского наместника! Одной стрелой можно поразить сразу двух зайцев: явить великому князю свою верную службу, и добыть деньги на строительство крепости. Ну а там, глядишь, и самому наместнику кое-что перепадет.

Не любя откладывать дела в долгий ящик, Захарьин принялся составлять список самых богатых из уцелевших новгородских бояр. Общим счетом получилось тридцать душ. То, что никто из них не был замечен в крамоле против Москвы, наместника не смущало. В конце концов, само по себе богатство — вина неизбывная, ибо в Писании сказано: легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай.

Затем Захарьин вызвал своего доверенного подьячего Семена Гречновика.

— Ведомо мне стало, что сии злодеи умышляют меня убить, — объявил он, протягивая список. — Завтра же взять всех и пытать, покамест не признаются!

Подьячий хищно ухмыльнулся и отправился исполнять приказ. Начали с боярина Ивана Товаркова. Рано утром в его усадьбу на Славне ворвались люди наместника, и вскоре оттуда понеслись душераздирающие вопли истязаемых. Аресты и пытки продолжались целую седмицу, после чего Семен Гречновик предъявил наместнику письменные показания арестованных. Все они признавались в умышлении на жизнь наместника и показывали на других заговорщиков.

Казнь изменников приурочили к очередному приезду в Новгород великого князя. На Духовском поле соорудили два помоста, большой и малый. На большом возвели общую виселицу с тридцатью петлями, на малом установили высокое кресло для государя. Когда появились тридцать приговоренных, в толпе горожан послышались тяжкие вздохи и рыдания. Именитые бояре были избиты и изуродованы так, что их узнавали с трудом. Священник прочел молитву, и палачи подвели несчастных к длинной скамье под виселицей. Уже с петлями на шеях приговоренные стали просить друг у друга прощения за оговор.

— Прости, сват, что возвел на тебя напраслину! — кричал один боярин другому. — Не мог больше терпеть мучений!

— И ты прости мои клеветы! — отвечал тот.

Яков Захарьин тревожно оглянулся на государя и крикнул палачам, чтобы те поспешали, как вдруг великий князь повелительно поднял руку. Толпа замерла. В наступившей тишине прозвучал новый приговор. Всем боярам смертная казнь заменялась тюрьмой без срока, а их имущество изымалось в казну. Над полем пронесся дружный вздох облечения, снова заплакали, теперь уже от радости, родственники помилованных. «Ай да государь, — с восхищением подумал наместник. — И милость явил, и денежки прикарманил!»

В тот же день Аристотель Фиораванти представлял великому князю проект будущей крепости. Выждав приличествующую паузу, зодчий эффектным жестом сдернул холщовое покрывало, которым был накрыт большой стол. Восхищенным взорам собравшихся предстала миниатюрная крепость, вылепленная из красной глины. Высокая стена щетинилась зубцами в форме ласточкина хвоста. Боевой ход опирался на приложенные к стене арки, на нем размещались бронзовые пушечки, возле которых стояли крохотные фигурки пушкарей с пальниками в руках. Двенадцать башен были выдвинуты вперед, не оставляя нападающим непростреливаемого пространства. У подножия стен протекал ров, через который были переброшены подъемные мосты на цепях.

Вооружившись указкой, итальянец демонстрировал самоновейшие фортификационные хитрости: подземные ходы, колодцы, тайники и ловушки.

— Изволите видеть, государь, — со сдержанной гордостью подвел итог Аристотель. — Ничего подобного в вашей земле еще не строили.

Великий князь еще долго изучал макет, задавал вопросы, а затем торжественно объявил:

— Мой верный слуга Аристотель! Благодарю тебя за твои труды и объявляю полное прощение за твои прегрешения. Все, что было у тебя отнято, будет возвращено. Отныне русские крепости будут строиться по сему образцу!

Новую крепость решено было строить на древней основе. С весны начали разбирать сложенные из ильменского плитняка стены и башни. Грохот, тучи пыли, крики нарядчиков. Старый Детинец исчезал на глазах. Когда добрались до фундамента, зодчий всплеснул руками и разразился заковыристой бранью. Стена опиралась на подгнившие бревна, засыпанные глиной. Было ясно, что эта хлипкая опора не выдержит громадную тяжесть новых могучих стен. Пришлось укреплять фундамент камнями от старой крепости. Одно радовало — обилие дешевой рабочей силы. Оставшиеся без хозяев боярские слуги, челядинцы и ремесленники были рады любому заработку. Но и тут не обошлось без загвоздки. Новгородцы почти не применяли в строительстве кирпич, пришлось срочно налаживать его производство и обучать каменщиков ровной кладке.

Дмитрий Герасимов целыми днями пропадал на стройке. Вечером шел на Славну, в дом брата Герасима. Прошлой зимой умерла от неведомой хвори дьяконица. Овдовевший отец Герасим выглядел постаревшим и неухоженным, борода торчала клочьями, подрясник давно не стиран. Дом выглядел таким же запущенным, как и его хозяин.

Неловко орудуя ухватом, дьякон вытаскивал из остывшей печи горшок со щами, нарезал ломти ржаного хлеба, наливал в глиняные кружки мутно-желтый квас. Исподволь наблюдая за ним, Дмитрий испытывал прилив острой жалости к самому родному человеку, когда-то заменившему ему отца и мать.

— Вот так и живу бобылем, — поймав его взгляд, вздохнул Герасим. — По сию пору не верю, что дьяконицы больше нет. Детей нам с ней Господь не дал, так что я теперь один как перст остался.

— Так женись! Ты ж еще не старый!

— Легко сказать, женись! — отмахнулся брат. — Кто ж мне дозволит! По апостольским правилам священник — муж токмо одной жены. И у святителя Петра сказано: «Аще у попа умрет попадья и он идет в монастырь стрижется — имеет свое священство паки; аще ли имать пребывати и любити мирские сласти — да не служит».

— Да разве я один такой? — продолжал дьякон, собирая со стола миски и ложки. — Вдовых попов хоть пруд пруди, потому как матушки часто мрут в родах. А им говорят: либо в монахи постригайся, либо сан сложи. А жить им на что? А детишек куда? Тут слух прошел, что вдовым попам скоро и вовсе в храмах служить запретят. Тогда останется один путь — в монахи.

— По мне, так женатый батюшка лучше своих прихожан понимает, чем монах, — сказал Дмитрий. — Апостол Павел второй брак тоже не возбранял как лекарство от блуда. Да и в постельной сласти ничего худого не вижу. Иначе как бы род человеческий дальше произрастал?

— Так-то оно так, — вздохнул Герасим. — Да только слухи поползут, а бабьи сплетни хуже плетки — секут не жалеючи.

— Наплюй, — засмеялся Дмитрий. — Посудачат и успокоятся.

Уже стемнело, и Герасим зажег свечу.

— Есть тут одна вдовица, — вдруг вполголоса уронил он. — Люба она мне. Думал посвататься, да все не решусь. А ну как откажет?

— Так давай я твоим сватом пойду! — с улыбкой предложил Дмитрий.

Отец Герасим задумчиво почесал переносицу.

— Да ты не сомневайся, уломаем твою вдову, — настаивал Дмитрий. — Зовут ее как?

— Умила. Дом у нее на Ильиной улице.

Сердце Дмитрия отчаянно ухнуло. К счастью, уже совсем стемнело, и брат не увидел, как изменилось его лицо.

С того вечера братья про сватовство больше не говорили, вроде бы обернув все в шутку, но видно было, что Герасим помнит о том разговоре и ждет. А Дмитрий казнил себя за неосторожное обещание. Надо ж такому случиться, чтобы из множества новгородских вдов брату приглянулась именно Умила! О том, что Герасим может узнать про их связь, Дмитрий боялся даже подумать.

Но однажды ноги сами занесли Дмитрия на Ильину улицу. Подойдя к дому Умилы, услыхал знакомый голос, повторивший те же слова, что и пять лет назад:

— Что, Малой, своих не признаешь? Аль загордился?

Она! Последний раз он видел Умилу в те страшные январские дни, когда снимали вечевой колокол. Тогда она была исхудавшая, болезненно бледная и смотрела на него отчужденно, как на врага. А теперь у ворот стояла прежняя Умила, румяная, смеющаяся, точь-в-точь такая, какой он представлял ее все эти годы.

— Тебя не вдруг и узнаешь, был вьюнош, стал муж. Зайдешь? — спросила Умила и, не дожидаясь ответа, пошла к крыльцу, а за ней на нетвердых ногах двинулся Дмитрий, лихорадочно подбирая слова. Надо сказать так: выходи за моего брата, он одинок и любит тебя. Но стоило ему взглянуть на круглившиеся под холщовой рубахой бедра, на стройные щиколотки, на толстую рыжеватую косу под расшитым убрусом, и все заготовленные слова вылетели из головы.

Войдя в горницу, Дмитрий уже набрал в грудь воздуха, но говорить ему не дали. Сильные горячие руки обхватили шею, сочные губы запечатали его онемевшие уста жадным поцелуем.

Опомнились глубокой ночью.

— Ну, все, ступай, завтра приходи, — промолвила Умила.

Пытаясь унять вновь разливавшийся по всему телу жар, Дмитрий глухо проговорил:

— А ведь я тебя сватать шел!

Увидев радостное изумление в ее глазах, поспешно исправился:

— Брат мой, дьякон Герасим, хочет тебя в жены. Люба ты ему…

И тут же смолк, оглушенный ее хохотом. Умила смеялась звонко, по-девичьи, запрокидывая голову и всплескивая обнаженными руками.

— Меня многие сватали, но чтобы этак вот!

Отсмеявшись, стала серьезной.

— А я было подумала, что ты меня за себя зовешь. Да только не пошла бы. Ты еще молоденек, а мы, бабы, быстро отцветаем.

— Так что передать брату? — отводя глаза, переспросил Дмитрий.

Умила долго молчала, потом со вздохом ответила:

— Отец Герасим мне тоже к сердцу пришелся. Я на его проповеди всегда хожу. Златоуст! И душа у него добрая. Да и устала я одной куковать.

— Так ты согласна? — спросил Дмитрий.

Закручивая волосы жгутом, Умила молча кивнула.

— А как же мы с тобой? — упавшим голосом вымолвил Дмитрий.

— А никак, миленький, — ласково молвила вдова. — Буду я отцу Герасиму верной подружией[22].

Увидев горестное лицо Дмитрия, шепнула:

— Ну разве что остатний разочек…

Получив согласие невесты, окрыленный отец Герасим направился к владыке Геннадию просить разрешения на второй брак. Вернулся мрачнее тучи.

— Отказал? — ахнул Дмитрий.

— Уговаривал монашеский постриг принять, — скупо ответил Герасим. — Обещал в игумены вывести. А я ему отвечаю: не могу в монастырь, потому как у монаха сердце должно быть ни к чему не привязано.

— А он?

— Говорит: ежели тебе разрешу двоебрачие, завтра ко мне все прочие вдовцы потянутся. Прихожане скажут: раз попы апостольское правило нарушают, то и молитвы их до Господа не дойдут.

— А ты?

— Сказал, что слагаю с себя сан.

— Пресвятая Богородица! — ахнул Дмитрий. — Как же ты без церкви?

— Тяжко будет, — признал Герасим. — А хуже всего, что проповедовать больше не смогу. Спасибо владыке, что позволил остаться софийским библиотекарем. Жалованье скудное, но зато при книгах.

…Венчали молодых в церкви Апостола Филиппа по особому чину для двоебрачных. Чтобы не плодить сплетен, венчались ночью, за закрытыми дверьми. Герасим сиял счастьем, он будто сбросил десяток лет, Умила была чудо как хороша в свадебном наряде.

— Имаешь ли, раб Божий Герасим, произведение благое и непринужденное, и крепку мысль пояти себе в жены сию Умилу, юже зде пред собою видишь? — вопрошал священник.

— Имаю, честной отче, — отвечал Герасим.

— А ты, раба Божия Умила?

— Имаю, честной отче! — отвечала Умила.

Свадебного застолья тоже не было. Просто посидели втроем за столом, выпили вина. Прощаясь, Дмитрий поймал на себе благодарный взгляд брата и ласково-сочувственный взор Умилы. Чтобы не выдать себя, Дмитрий быстро вышел за порог. Шагая по ночной улице, едва сдерживал рыдания. Винить было некого, он сам отдал брату свою первую любовь. И как знать, возможно, и последнюю…

Наутро прискакал гонец из Москвы. Великий князь срочно затребовал Аристотеля Фиораванти в столицу. Вместе с зодчим покинул Новгород и Дмитрий Герасимов.

В июле 1484 года по утопавшей в знойном мареве молдавской степи возвращался на родину московский посол Федор Васильевич Курицын. Два года, проведенные при дворе венгерского короля, изменили думного дьяка до неузнаваемости. Туда ехал степенный московский боярин в долгополом кафтане и горлатной шапке, назад возвращался постриженный по последней моде европеец в камзоле дорогого сукна. Но еще разительнее была внутренняя перемена, происшедшая с думным дьяком, и в этой перемене не последнюю роль сыграл человек, сидевший с ним сейчас в одной карете. То был королевский астролог Мартин Былица.

Их первая встреча случилась на аудиенции у короля Матиаса Корвина, во время которой русский посол от имени своего государя предложил союз против общего недруга — польско-литовского короля Казимира. Тогда Курицын обратил внимание на присутствовавшего в королевской свите мужчину лет пятидесяти в черной мантии и остроконечном звездчатом колпаке, который что-то шептал на ухо королю Матиасу. Выслушав астролога, король попросил время на размышление, а пока предложил Курицыну воспользоваться гостеприимством его столицы.

Блестящий двор Матиаса Корвина в Буде был истинным раем для дипломатов. Здесь, в самом сердце Европы, сплетались и расплетались нити международных интриг и вербовались информанты, готовые торговать закулисными тайнами. В ожидании королевской воли Федор Васильевич не терял времени даром: заводил полезные знакомства, учил языки, посещал горные рудники и мастерские, ездил на балы и приемы, познавал тонкости этикета, учился танцевать и свободно беседовать с дамами, пользоваться столовыми приборами и разбираться в винах.

Прошел месяц, второй, третий, четвертый, а король Матиас все еще не давал согласия на заключение мира с Московией. В ответ на настойчивые запросы русского посланника приближенные короля только разводили руками, ссылаясь на исключительную занятость своего монарха.

Томясь ожиданием, Федор Васильевич все больше времени проводил в королевской библиотеке, которая справедливо считалась одной из лучших в Европе. Здесь и произошла его вторая встреча с королевским астрологом. Былица сам подошел к русскому послу и любезно предложил ему показать некоторые редкие издания. Оказалось, что королевский звездочет свободно говорит по-русски. Он родился в Польше, закончил Краковский университет, преподавал в Болонье, а затем увлекся астрологией и стал составлять гороскопы.

Разговор о книгах сближает ученых людей подобно тому, как разговор об охоте сближает заядлых охотников. И когда Мартин Былица предложил русскому послу навестить его дома, Федор Васильевич охотно согласился. Рабочий кабинет астролога располагался под самой крышей королевского дворца. На заваленном книгами, рукописями и картами письменном столе красовались арабская астролябия, небесный глобус из бронзы с изящно отделанными созвездиями, а также загадочный инструмент под названием торкветум, позволяющий, как объяснил хозяин, производить измерения в различных системах координат. В лоджии стоял большой медный телескоп. Когда Федор Васильевич приник к его окуляру и увидел на сине-черном бархате ночного неба сияющие гирлянды звезд, у него захватило дух от открывшейся ему немыслимой красоты.

С тех пор их встречи стали частыми, а отношения все более доверительными. От своего нового друга Курицын много узнал об астрологии, о движении светил, об их влиянии на земную жизнь людей. Впрочем, интересы астролога вовсе не ограничивались небесными сферами. Столь же удивительную осведомленность он проявлял в международных делах и, казалось, знал решительно все, что происходило при европейских дворах.

— Откуда ты черпаешь все эти вести, Мартин? — не утерпев, однажды поинтересовался Курицын. — Неужели их нашептывают тебе звезды?

Астролог помолчал с загадочным видом, а затем ответил:

— Хорошо, я буду с тобой откровенен, но сначала ты должен дать мне слово, что все, что услышишь, останется между нами.

Курицын молча кивнул в знак согласия.

— Нам выпало жить в удивительное время, дорогой Федор, — издалека начал Былица. — Некоторые называют его Возрождением, ибо оно возвращает нас к великой эпохе Античности, когда человек впервые осознал себя венцом творения. Вот и сейчас над Европой рассеивается сумрак невежества и восходит заря нового времени. Отважные путешественники открывают новые континенты, ученые совершают великие открытия, гениальные художники создают бессмертные шедевры. Однако старый мир цепко держит нас за полы одежды. Невежественные попы, обскуранты всех мастей, свирепые инквизиторы пытаются помешать рождению нового мира, в котором для них не останется места.

Былица налил гостю вина и продолжал:

— Несколько лет назад мы, астрологи, живущие в разных странах, решили объединиться в тайное братство. Приходилось ли тебе слышать о каббале?

— Это какая-то иудейская наука, — пожал плечами Курицын.

— Вовсе нет! — горячо возразил астролог. — Среди нас много евреев, но немало христиан и мусульман. Братство Святой каббалы не делит людей по вере, ибо наша вера — истина! Мы не поклоняемся каменным истуканам и раскрашенным доскам. Мы поклоняемся Великой Книге, которую иудеи называют Торой, а христиане — Ветхим Заветом, ибо с помощью каббалы в ней можно найти ответы на все вопросы бытия.

— И чем занимается ваше братство?

— Видишь ли, мой друг, — многозначительно усмехнулся Былица. — Язык звезд бывает не всегда доступен человеческому разуму. Поэтому братство служит для своих адептов проводником в темных лабиринтах политики. Каждый из нас, благодаря приближенности к сильным мира сего, располагает весьма ценными сведениями, которыми мы обмениваемся друг с другом. Это позволяет нам видеть картину в целом, и потому все наши предсказания обычно сбываются.

— Но вас могут обвинить в измене! — вырвалось у посла.

— Да, ты прав. Мы идем на серьезный риск, сообщая друг другу сведения, которые могут составлять государственную тайну. Но этот риск оправдывается высокой целью, которую мы преследуем. Эта цель — мир для людей! Только задумайся, дорогой Федор, сколько бед несет людям планета Марс! Европа измучена непрерывными войнами. Во многих странах на восемь женщин приходится только два дееспособных мужчины, остальные полегли на полях сражений! Не успела закончиться Столетняя война, как в Англии разгорелась война Алой и Белой розы. Поляки сражаются с тевтонским орденом, испанцы — с арабами, венгры — с австрийцами, французские феодалы — друг с другом.

Лицо Былицы сделалось вдохновенным.

— Кто-то должен остановить эту кровавую мельницу! — воскликнул он. — Но кто, как не мы? Монархи суетны и близоруки, ими движет жажда власти и богатств. Сделать это могут только посвященные люди, которых Высшее Существо избирает для управления миром.

Астролог помолчал, а затем торжественно объявил:

— А теперь я намерен сказать тебе, мой друг, нечто весьма важное! Братство святой каббалы готово принять тебя в свои ряды!

От неожиданности Курицын поперхнулся вином.

— Я вижу, ты обескуражен, — понимающе улыбнулся астролог. — И поэтому не требую немедленного ответа. Но учти, если ты станешь одним из нас, перед тобой откроются безграничные возможности. Мы ведь не только угадываем ход событий, но и направляем волю наших монархов в нужную сторону.

— Боюсь, что мой бедный разум не вместит вашей премудрости, — усомнился посол.

— Ну-ну, не надо скромничать, — возразил Былица. — Ты один из самых умных людей, которых я встречал, и это, поверь, не комплимент. Должен признаться, что до встречи с тобой я считал Московию темной, отсталой страной, погрязшей в невежестве. И вот появляешься ты, блестяще образованный, свободно говорящий на разных языках, а главное — настоящий европеец по духу и образу мыслей. И я сразу понял: этот человек должен стать одним из нас!

— Предположим, я соглашусь, — сказал Курицын. — Но я должен знать, чего братство ждет от меня.

— Не волнуйся, дорогой Федор, мы не будем просить тебя сообщать о том, что происходит при дворе вашего государя, тем паче, что у нас есть свои информанты. Для нас гораздо важнее, чтобы ты, как человек, стоящий во главе русской дипломатии, принимал верные решения, которые будут идти на пользу и твоей стране, и всей Европе. Пока еще Московию здесь не воспринимают всерьез, но я уверен, пройдет не так уж много времени — и она станет одним из ведущих игроков на европейской сцене. К тому же ваш государь производит впечатление весьма умного и волевого правителя и, как я слышал, готов открыться западному миру. Так помоги ему в этом!

— Хорошо, я согласен, — после долгого раздумья произнес посол. — Но предупреждаю: я не буду делать ничего, что может навредить моей стране и моему государю.

— Быть по сему! — торжественно подтвердил Былица.

Обряд посвящения в Братство святой каббалы удивил Федора Курицына своей будничной простотой. Все происходило в рабочем кабинете Мартина Былицы, в котором кроме хозяина находились еще несколько мужчин в черных мантиях и остроконечных колпаках. Положив руку на Ветхий Завет, Федор Васильевич вслед за Былицей произнес слова короткой клятвы, обещая всеми силами содействовать братству в его благородных устремлениях и хранить общую тайну.

— Я вижу, ты слегка разочарован, мой друг, — с улыбкой сказал Былица по завершении обряда. — Ты, вероятно, ожидал черной мессы, подписи кровью и прочей чепухи. Разумеется, мы не чураемся внешних эффектов, но среди своих братьев считаем их лишними. Для нас важнее то, что происходит в душе человека, насколько глубоко и искренне он проникся великим учением каббалы. А потому позволь устроить тебе для начала небольшой экзамен.

С этими словами астролог протянул Курицыну пергаментный свиток:

— Этот древний манускрипт носит название «Лаодокийское послание». Переведи его на свой родной язык, поразмышляй над каждой строкой, а потом расскажешь мне, какие мысли тебя посетили.

Вернувшись к себе, Федор Васильевич развернул свиток и прочел написанные столбцом девять строк на латыни, в которых каждая новая фраза начиналась со слова, которым заканчивалась предыдущая фраза:

В первых числах мая русское посольство покинуло Буду. Возвращаться пришлось кружным путем, минуя враждебное Польско-литовское королевство. Воспользовавшись оказией, Курицын решил навестить нового союзника Москвы — молдавского господаря Стефана III. Два года назад он помог устроить брак дочери Стефана Елены и сына великого князя Ивана Молодого и теперь хотел поздравить господаря с рождением внука.

Стефан III слыл мудрым правителем и грозным полководцем. Во главе небольшого, но прекрасно обученного войска он громил поляков и венгров, а недавно разбил огромную турецкую армию, перед которой трепетала Европа. Его военные успехи были продолжением мудрой внутренней политики. Стефан приструнил своенравных бояр и дал свободу крестьянам, покровительствовал торговле и ревностно поддерживал православную церковь. Молдавия при нем процветала, как никогда раньше.

После пышного венгерского двора княжеский двор в Яссах выглядел скромно, а сам коренастый вислоусый господарь напоминал пожилого крестьянина-виноградаря. И угощение было под стать: суп-чорба, жареная баранина, мамалыга со шкварками, вино из своих погребов. Господарь неплохо говорил по-русски, его вторая жена Евдокия приходилась сестрой князю Михаилу Олельковичу, недавно казненному королем Казимиром.

После обильного застолья Стефан пригласил посла в свои покои. Мартин Былица двинулся было за ними, но господарь знаком остановил его, сославшись на приватность разговора.

— Зачем ты возишь с собой астролога? — упрекнул он Курицына, когда они остались вдвоем.

— Он подает хорошие советы, — пожал плечами посол.

— Хорошие советы надо искать здесь, а не у звездочетов, — постучав пальцем по своему загорелому лбу, возразил господарь. — Будь осторожнее в выборе друзей, я слышал, что твой астролог еретик и не верует в Господа нашего Иисуса Христа. Впрочем, я пригласил тебя не для того, чтобы обсуждать шарлатанов. Лучше расскажи мне, как дела у великого князя, как чувствует себя моя дочь и здоров ли мой внук.

Выслушав рассказ посла о Стоянии на Угре, которым на Руси завершилось иго Орды, Стефан одобрительно промолвил:

— Побеждает не тот, у кого больше войска, а тот, у кого больше мужества. Я рад, что мой зять Иван показал себя смелым воином. — И многозначительно добавил: — Хотя и не очень послушным сыном.

«И это знает», — подумал Курицын. Он навсегда запомнил страшные осенние дни, когда, узнав о приближении хана Ахмата, великий князь московский пытался бежать из столицы, захватив с собой семью и казну. Помнил разъяренную толпу горожан, окружившую державного беглеца, и грозный перст митрополита Геронтия, обвинившего великого князя в трусости. Помнил упрямый взор наследника Ивана Молодого, отказавшегося выполнять отцовский приказ об отступлении, и искаженное бессильной яростью лицо великого князя, вынужденного смириться с неповиновением сына. Хан Ахмат тогда так и не решился перейти речку Угру, его отступление превратилось в бегство, а самого хана во сне зарезали свои же родичи.

— У нас с твоим государем много общего, — невозмутимо продолжал Стефан. — Мы оба окружены могущественными врагами, поэтому нам нельзя допустить их союза. Передай своему государю, что он всегда может на меня рассчитывать. Вместе мы одолеем и старого лисовина — короля Казимира, и турецкого султана, вообразившего себя властелином мира.

…Спустя три дня русское посольство покинуло Яссы, и сам господарь в знак особого уважения проводил его до границы с Валахией. По пути Стефан рассказывал о валашском воеводе Владе Цепеше, по прозвищу Дракула, о свирепой жестокости которого ходили легенды.

— Только не верьте бабьим сказкам про вампира, который встает из могилы, чтобы пить кровь, — посмеиваясь, молвил Стефан. — Влад Цепеш был великим воином, и, если бы не рука предателя, турки не смогли бы его достать.

Посерьезнев, добавил:

— Спору нет, мой покойный друг упивался своей кровожадностью, но кое в чем нам всем не мешало бы у него поучиться.

— В чем же? — переспросил Курицын.

— В том, что править надо с грозой, иначе подданные сядут тебе на шею. А еще в том, что для него не было разницы между вельможей и простым человеком. Кто бы ты ни был, но если преступил закон — садись на кол!

На границе с Валахией Стефан простился с послом, передав с ним дары великому князю и зятю Ивану — две ручные пищали великолепной работы. Заинтригованный рассказами о Дракуле, Курицын попросил проводников показать ему замок покойного воеводы в местечке Бран. Разглядывая воздвигнутый на высокой скале мрачный замок из серого гранита, Курицын пытался расспросить о Дракуле прохожих, но те лишь пугливо крестились и спешили прочь. И только вечером в ближайшей харчевне удалось разговорить подвыпивших крестьян, в воспоминаниях которых причудливо смешивались страх и восхищение погибшим воеводой.

Рассказывали о пирах воеводы в окружении посаженных на кол людей, о том, как однажды Дракула велел прибить гвоздями колпаки к головам проявивших неуважение турецких послов, как он извел воровство, оставляя у безлюдного колодца золотую чашу, и как покончил с прелюбодейством, вонзая в срамное место грешницы раскаленный прут.

— А еще был такой обычай у Влада, — подал голос седоусый старик. — Когда приходил к нему неопытный посол и не мог ответить на его коварные вопросы, то он сажал посла на кол, говоря: «Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой же государь и убил тебя. Если же ты сам решился идти, неученый, то сам же себя и убил» [23].

…Посольский поезд медленно двигался по берегу Дуная. За разговорами дорога летела незаметно. Вдалеке показалась крепость Аккерман. Внезапно от нее отделилась цепочка всадников и в клубах пыли стала быстро приближаться к посольскому поезду.

— Турки! — тревожно закричал проводник.

Воины в тюрбанах, размахивая саблями, окружили посольство. Охрана сбилась в кучу, готовясь обороняться. Схватился за оружие и Федор Курицын. Казалось, столкновения не избежать, но в этот момент Мартин Былица что-то прокричал по-турецки. Командовавший всадниками ага остановил своих воинов, и повелительным жестом приказал астрологу приблизиться. После недолгих переговоров Былица вернулся к карете и объявил:

— Нам придется следовать за ними в Крым, в город Кафу.

— Но у нас мир с турецким султаном! — возмутился Курицын.

— Не надо спорить с этими страшными людьми, Федор, иначе они отправят нас не в Крым, а к своему Аллаху! — шепнул Былица.

Жизнь в древней Кафе била ключом. В этом черноморском Вавилоне переплетались не только торговые пути, но и интересы многих государств, затягивались и распутывались интриги, сюда стекались важные новости со всего Средиземноморья. Каждое утро на залитые южным солнцем улицы выплескивались пестрые разноплеменные толпы людей. В бухте Феодосийского залива теснились сотни купеческих галер. Городские ворота не успевали впускать и выпускать торговые караваны. На рынках продавали все, что душе угодно: драгоценные камни и золото, восточные пряности и пшеницу, жирную черноморскую скумбрию и местное вино, но главным товаром были невольники, захваченные крымскими татарами в очередном набеге, — искусные ремесленники, женщины на любой вкус, здоровые дети.

По прибытии в Кафу турецкий ага разместил русского посла и его свиту на постоялом дворе, приставив вооруженную охрану. Улучив подходящий момент, Курицын спросил хозяина двора: знает ли тот кафского купца по имени Хозя Кокос. Хозяин красноречиво закатил глаза, изобразив глубокое почтение, каковое все караимы Кафы испытывали к этому человеку.

— Передай Кокосу, что у тебя остановился русский посол Курицын, — шепнул Федор Васильевич, извлекая из кошелька серебряную монету. Ловко, словно кот лапой, накрыв монету рукой, хозяин позвал слугу и что-то сказал ему по-караимски.

Купец Хозя Кокос был не только самым богатым торговцем Кафы, но и тайным агентом сразу трех монархов: турецкого султана Баязеда II, крымского хана Менгли-Гирея и великого князя московского Ивана Васильевича, причем все трое были уверены, что Кокос служит только ему. Отношения с московитом у Кокоса завязались после того, как он продал Ивану Васильевичу большую партию драгоценных камней, до которых тот был большой охотник. Затем между ними завязалась оживленная переписка, единственное неудобство которой заключалось в том, что Кокос писал свои письма на иврите, что приводило к большим трудностям перевода.

Когда Крым захватили турки, а случилось это в 1475 году, именно Кокос сумел убедить султана Баязеда в том, что с русскими выгоднее дружить, чем воевать. После этого обычно прижимистый Иван Васильевич велел не скупиться на богатые подарки «Кокосу-жидовину». Он даже поручил купцу подыскать невесту для наследника Ивана Молодого, однако предложенная Кокосом дочь мангупского князя Исайки неожиданно скончалась, и Ивана Молодого женили на дочери валашского господаря Стефана. Тем не менее кафский купец оставался самым ценным приобретением русской секретной службы за границей, и теперь Федору Курицыну не терпелось его увидеть.

Кокос не заставил себя ждать и тотчас явился на постоялый двор. Он оказался маленьким подвижным толстяком с черными маслинами умных глаз на заплывшем жирком смуглом лице. Оказалось, что купец неплохо говорит по-русски, а свои донесения писал на иврите из соображений секретности. Сначала Кокос пошептался с турецким агой, охранявшим посольство, после чего надменный турок стал сама любезность и объявил Курицыну, что ему и его людям разрешается поселиться в доме уважаемого купца при условии, что они не попытаются самовольно покинуть Кафу.

Роскошный дом Хози Кокоса находился на приморской набережной, недалеко от городского рынка. Сам Кокос целыми днями пропадал по торговым делам и появлялся только на закате. Они уединялись с Курицыным в беседке, увитой виноградом, пили густой черный кофе и вели приватные разговоры.

Первым делом Кокос объяснил Курицыну причину пленения русского посольства:

— Султан Баязед хоть и называет себя философом на троне, но продолжает дело своего отца, воинственного султана Мухаммеда. Как ты знаешь, турецкий ятаган сейчас навис над Валахией. Султану донесли, что вы заключили мир с господарем Стефаном, которого Баязед считает своим злейшим врагом. Он опасается, что твой господин придет на помощь своему свату, и хочет иметь заложника в твоем лице. Мы должны убедить султана, что твой государь не станет вмешиваться на стороне Стефана, и тогда вам разрешат вернуться домой.

Федор Васильевич задумался. Он помнил, как, напутствуя его перед поездкой в Европу, великий князь прямо объявил, что он не собирается воевать с турками, хотя его всячески подталкивают к этому римский папа и другие европейские государи. Это попахивало предательством по отношению к валашскому господарю, с которым Иван Васильевич только что породнился, но Курицын понимал, что таковы интересы государства.

— Султан Баязед может быть спокоен, — ответил Курицын. — Между войной и миром мы выбираем мир.

— Это мудро, — покивал Кокос. — На следующей неделе я отправляюсь с караваном в Стамбул и постараюсь убедить в этом султана.

Накануне отъезда Кокос с разрешения турецкого аги предложил Курицыну поселиться в караимской крепости Чуфут-Кале у местного гахана[24] — владетельного князя Захарии Гуил-Гурсиса, который согласился предоставить посольству кров, пропитание и охрану вплоть до возвращения купца из Стамбула.

Караимская столица Чуфут-Кале находилась в двух верстах от Бахчисарая и являла собой город-крепость, вплотную прижавшийся к скалам. В восточной части города располагались жилые дома, монетный двор, караимский храм-кенасса и тюрьма. Хозяйственные постройки были вырублены прямо в скалах. Внизу находилось караимское родовое кладбище, осененное священными дубами, именуемыми «Балта-Тиймэз», что в переводе означало «да не коснется топор». К нему примыкало поле для скачек и военных игр. Город стоял полупустой, большинство жителей на лето уходили в сады и виноградники, откочевывали со своими стадами в горы.

Гахан сам встречал гостей на пороге своего дворца. Поприветствовав Кокоса, он обратил свой проницательный взор на московского посла, и Курицын сразу почувствовал властное притяжение, исходившее от этого человека.

— Как добрались? — по-русски осведомился Захария. — Не удивляйтесь, я долго жил в Киеве и научился говорить на вашем языке.

…Новгородские священники Денис и Алексей вряд узнали бы в караимском князе Гуил-Гургисе ученого лекаря Схарию, некогда поколебавшего их веру. И тем не менее это был он. Вернувшись в Киев, Схария едва не погиб во время набега крымских татар на Киев. Чудом ускользнув из заваленного трупами, сожженного города, бежал в Крым. Здесь он узнал о смерти отца — богатого генуэзского купца Гуил-Гурсиса, перед смертью объявившего сына своим наследником. А затем по предложению все того же Хози Кокоса крымские караимы избрали Схарию своим князем. Так киевский лекарь превратился в могущественного владетеля караимской общины Крыма Захарию Гуил-Гурсиса.

Когда Курицын назвал по имени своего спутника Мартина Былицу, он заметил, как по лицу караимского князя пробежала тень. Астролог отвесил ему глубокий поклон, а затем совершил таинственный жест и что-то произнес вполголоса на иврите, после чего лицо Гуил-Гурсиса просияло. Он повторил жест Былицы, а затем крепко обнял астролога.

— Этот человек тоже состоит в Братстве святой каббалы, ему можно доверять наши тайны! — шепнул Мартин Курицыну.

…Стол, накрытый под открытым небом, ломился от блюд.

— Чтобы понять душу караима, надо попробовать нашу кухню, — объявил Захария.

После супа, именуемого хамур-долма, подали чебуреки чир-чир из тонкого хрустящего теста, индейку с подливой из кизила, силькмэ из баклажанов, белую халву с орехами и засахаренные фрукты. Пили молодое вино и бузу — хмельной квас.

На следующий день Хозя Кокос покинул Чуфут-Кале. Он пообещал вернуться через месяц, сопроводив свое обещание излюбленным караимским присловьем «Кысмет болса» [25].

Однако миновал месяц, другой, а Кокос все не возвращался. Наступила туманная и влажная крымская зима. Все эти месяцы вынужденного безделья Федор Курицын проводил за книгами, благо у Захарии Гуил-Гурсиса оказалась великолепная библиотека. Они часто беседовали втроем: русский посол, караимский князь и поляк-астролог. Говорили об астрологии и о политике, о медицине и войнах, но более всего о тайнах каббалы.

Захария часто расспрашивал Курицына о Московии, и Федор Васильевич с воодушевлением живописал свою страну, ее бескрайние просторы, могучие леса и величавые реки.

— Мы — молодая страна, но у нас великое будущее! Теперь, когда мы приросли новгородскими землями, Россия могла бы стать европейской державой, но, увы, наш народ прозябает в темноте и невежестве, опутан глупыми предрассудками, одурачен попами! Нам нужны умные, просвещенные люди, — продолжал посол, — и мой государь хорошо платит иноземцам, готовым потрудиться на благо России!

Многозначительно переглянувшись с Мартином Былицей, Захария объявил:

— Последнее время я ищу себе новое пристанище. Турки изгоняют из Крыма всех иноверцев, а хан Девлет-Гирей слепо подчиняется их воле. Как ты думаешь, мог бы я со своими людьми поселиться в Москве?

— Я сделаю для этого все, что смогу! — горячо заверил Курицын.

— Но я хотел бы открыто исповедовать свою веру. Смогу ли построить в Москве наш храм?

— У моего государя нет предубеждений против иудеев. Слава Богу, у нас нет инквизиции и людей не жгут на кострах.

— А как к этому отнесется ваша церковь?

— Церковь не посмеет идти против воли государя, — заверил Курицын.

Хозя Кокос появился в начале мая, когда уже зеленели холмы, покрылись цветущими травами высокогорные яйлы, колыхались по степи волны ковыля. Извинившись за долгое отсутствие, он объявил, что султан Баязед убедился в том, что московский государь не будет помогать валашскому господарю и готов отпустить русских послов на родину.

На прощание Захария сделал Федору Курицыну драгоценный подарок — книги по логике, астрономии, астрологии и другим наукам, переведенные с иврита на славянский язык. Были тут и «Слова логики» Маймонида, и «Тайная тайных» и «Шестокрыл» Эммануэля бен Якова, и астрологический трактат «Лопаточник».

Накануне отъезда Захария вручил послу письмо великому князю с просьбой разрешить ему и его семейству поселиться в Москве, а затем неожиданно спросил:

— Знакомы ли тебе два священника, приехавшие из Новгорода? Одного зовут Денис, другого — Алексей.

— Да, конечно, — с долей удивления ответил Федор Васильевич. — Один служит в Успенском соборе, второй — в Архангельском.

— Передавай им мой поклон, — многозначительно произнес Захария. — Думаю, что эти двое могли бы стать твоими единомышленниками, а через них ты сможешь привлечь к себе и других полезных людей.

Расстались тепло. Курицын сердечно благодарил своих новых друзей за помощь и приют, не подозревая, что его затянувшийся «дружественный плен» был частью тайного плана его гостеприимных хозяев. И теперь Захария Гуил-Гурсис мог быть вполне довольным. Отныне в лице посольского дьяка у него появился влиятельный союзник, с помощью которого он надеялся основать в Москве караимскую диаспору, подобную тем, что уже существовали в Тракае, Киеве, Гродно, Луцке, Житомире и Смоленске. Он надеялся, что со временем вокруг диаспоры появятся русские прозелиты, которых он обратит в истинную веру, веру в Единого Бога. Одни из них станут «пришельцами врат», а самые достойные взойдут на высшую степень, став «пришельцами правды».

Очередной удачный шахер-махер торжествовал Хозя Кокос. Султан Баязед лично благодарил его за посредничество с московитами, отсыпав внушительный мешочек золотых динаров. Прислал подарки и великий князь московский, выражая признательность за освобождение посла.

— Вот так надо обделывать дела! — обнимая на послеобеденном ложе сдобную жену, самодовольно хихикнул Кокос.

— Старый хвастун! — шепнула жена, ласково шлепнув его душистой ладонью по маслянистым губам.

Отслужив в Софии вечерню и сменив праздничное одеяние на простую рясу, Новгородский архиепископ Геннадий неспешно поднялся по круговой лестнице в соборную библиотеку. Упрежденный заранее софийский библиотекарь Герасим уже возжег свечи и приготовил заказ — огромное Евангелие-апракос новгородского письма. На своем веку Геннадий повидал много книг, но ему еще не доводилось держать в руках такой роскошный манускрипт. Слепил глаза позолоченный серебряный оклад, щедро инкрустированный драгоценными камнями. Двухколонный текст написан строгим классическим уставом, квадратные буквы шагают ровным строем, нигде не видно ни заплаток, ни подчисток. Миниатюры с изображением евангелистов поражали мастерством художника. Вот только буквицы инициалов выглядели необычно. Вместо приятных глазу цветов и трав зло щерились хищные птицы и химеры, клыкастые песьи морды и крокодильи пасти. Дальше и того смутительнее — какие-то круглые нарумяненные личины, ни дать ни взять — скоморохи на языческой Масленице. Или вот буквица, изображающая двух рыбаков, тянущих сеть. Один говорит другому: «Потягивай, коровий сын!» А тот ему отвечает: «Сам еси таков!» И это в Святом Писании! Все-то у новгородцев не как у добрых людей, все на свой лад, огорченно подумал владыка.

…Шел четвертый год с тех пор, как чудовский архимандрит Геннадий Гонзов возглавил новгородскую церковь. Последнего республиканского владыку Феофила увезли в оковах в Москву. Здесь его добром просили отречься от сана, но он проявил неожиданное упрямство. Но когда строптивцу перестали давать еду и питье, он сдался, попросив отставить его за скудостию ума. Нового владыку, уважив новгородский обычай, великий князь разрешил выбирать по жребию из трех претендентов, им же и назначенных. Выбор пал на троицкого монаха Сергия, который решил сразу показать новгородцам свой норов. У раки с мощами местного святого презрительно зажал нос со словами: не стану я смотреть сего смердовича! За свою кощунственную выходку поплатился Сергий помутнением разума. Новоиспеченный архиепископ целыми днями сидел на паперти у Софии в рваном подряснике вместе с нищими, бормоча несуразное, но как только ему разрешили воротиться в Москву, чудесным образом выздоровел и с безопасного далека еще долго слал анафемы ненавистному городу.

На этот раз великий князь не стал более разыгрывать представление с выборами, а своей властью назначил на Новгородскую кафедру игумена московского Чудова монастыря Геннадия Гонзова, который поддержал его в достопамятном споре с митрополитом Геронтием. Ставя на нее человека, доказавшего свою преданность, великий князь, как всегда, глядел далеко вперед. Справится Геннадий Гонзов с непокорным Новгородом, быть ему митрополитом Московским и всея Руси вместо чересчур возомнившего о себе престарелого Геронтия.

Ехал Геннадий в Новгород не без опаски, наслышавшись про здешние нравы. Поначалу его тоже пытались застращать. Рассказывали, как однажды возжелал великий князь московский обозреть мощи самого чтимого местного святого Варлаама Хутынского, а когда сдвинули могильную плиту, ударил из могилы столб огня, и в великом страхе бежал государь, оставив в храме свой посох. Мол, этак вот преподобный Варлаам наказывает тех, кто причинил зло Великому Новгороду. Только Геннадия такими россказнями не проймешь. Первым делом новый владыка объехал все приходы, нагнав страху на пьянственных и неисправных попов, потом дал укорот псковичам, снова пытавшимся под шумок отложиться от Новгородской епархии. Но вместе со строгостью явил разум и распорядительность. Сохранил почитание местных святых, устроил церковно-приходские школы, много жертвовал на городские нужды. Почуяв его твердую руку, стала мало-помалу приходить в себя измордованная войнами и выселениями лучших прихожан новгородская церковь. Да и сам Геннадий за эти годы успел в душе породниться с этим строптивым, так непохожим на Москву городом.

…В библиотеке владыка засиделся до ломоты в пояснице. Выйдя из собора, направил стопы в свои палаты, когда навстречу ему в слабом свете луны метнулась темная фигура:

— Владыка святый! Дозволь покаяться!

— Кто таков? — сурово вопросил Геннадий.

— Поп Наум с Редятиной улицы.

— Аль у тебя своего исповедника нет?

— Дело тайное, нельзя другому! — шепотно молвила таинственная фигура.

Что-то в голосе Наума насторожило владыку.

— Ладно, ступай за мной!

Едва переступив порог владычной кельи, Наум кинулся архиепископу в ноги и дурным голосом возопил:

— Грех на мне великий!

— Не блажи, дело сказывай! — поморщился архиепископ.

Собравшись с духом, Наум начал свой рассказ. Ошеломленно внимал ему Геннадий, не веря своим ушам. Да и как поверить тому, что здесь, в его епархии, свила свое змеиное гнездо еретическая секта отступников!

— А принес сию заразу жидовин Схария, — покаянно гундел Наум. — С той поры собираемся втайне то у одного, то у другого. Народ по большинству духовный, но есть и миряне. Сначала про церковь злословили, потом богохульствовать начали.

— О чем говорили?

— Страшусь молвить, владыка, — потупился Наум.

— Говори, пес!

— Троицу не признаем, ибо есть только один Бог, Творец земли и неба. Про Христа говорили, что не Бог он вовсе, а смертный человек, на кресте распятый. Еще говорили, что Мессия еще не родился, когда же он родится, то назовется Сыном Божиим не по естеству, а по благодати, так же как Моисей, Давид и другие пророки.

— Дальше!

— Хулы извергали на Деву Марию. Чудотворцев осмеивали. Рассуждали, что жизни за гробом не бывает. Еще говорили, что все архиереи по мзде поставлены, а потому неправедны. И про тебя, владыка святый, судачили, будто бы ты заплатил великому князю за поставление две тысячи рублей.

«Откуда прознали?!» — ахнул про себя Геннадий. Деньги он и впрямь передал в государеву казну.

— А это что у тебя? — Геннадий указал на истрепанную тетрадку, которую Наум судорожно мял в руках.

— Махазор — псалтырь жидовская, — протягивая тетрадку, отвечал поп. — Мы по ней молимся. Христианских праздников не признаем, а только иудейские. И Пасху еврейскую празднуем.

Брезгливо взяв в руки тетрадку, Геннадий стал ее перелистывать. То был сборник праздничных молитв на главные иудейские праздники: Рош ха-Шана, Иом-Киппур, Суккот, Песах.

— Сам давно еретичествуешь?

— Почитай, десятый год.

— А почему сейчас решил признаться?

— Вечор напились мы до изумления, — размазывая катившиеся градом слезы, продолжал Наум. — Начали безобразничать. Над иконами глумились, зубами грызли, дурную воду на них спускали, в отхожее место бросали. Потом черную ворону поймали, повязали ей деревянный крест на шею и отпустили. Говорили, раз про монахов в Писании ничего не сказано, то и ворона может монахиней быть. Утром, как вспомнил вчерашнее, в страх пришел великий, вот и решил покаяться.

— Побоялся, что другие проговорятся?

Наум опустил голову.

— Ладно, с тобой я после разберусь. Назови прочих еретиков.

— Гридя Клоч с сыном Самсонкой, — зачастил Наум, — дьяк Борисоглебский, Григорий, протопоп софийский. Были еще попы Денис и Алексей с Михайловой улицы, да Ивашка Максимов, да Мишук Собака, да Васюк Сухой, зять Денисов. Только теперь все они на Москве обретаются. Денис с Алексеем там в большую силу вошли, один в Архангельском соборе служит, другой — в Успенском.

Ошеломленный владыка надолго умолк. Из тяжелого раздумья его вывел дрожащий голос Наума:

— Владыка святый, а со мной что будет?

— Доносчику — первый кнут!

— Смилуйся, господине, у меня семья восемь душ! — зарыдал Наум.

— Ладно, не скули, — смягчился Геннадий. — Подумаю, что с тобой делать. А покамест никому ни полслова! К завтрему составишь мне полный список еретиков и тех, кто здесь и кто на Москве обретается. И про все ваши кощунства тоже напишешь. Принесешь сюда, как стемнеет. Уразумел?

— Все сделаю, владыка! — лобызая пересохшими губами подол владычной рясы, пролепетал Наум.

Как только за доносчиком закрылась кованая дверь, Геннадий пал на колени перед домашним киотом. С иконы «Спас в Силах» укоризненно глядел на него Христос в хитоне и гиматии, будто говоря: как же ты мог так оплошать? Тень сочувствия почудилась архиепископу в лике Богородицы Оранты с молитвенно поднятыми руками. Но с особой надеждой воззрился он на икону Николая Мирликийского новгородского письма. Лысоватый святой, похожий на пожилого купца, хитровато щурился, будто говоря: «Думай, сыне, думай!»

И владыка стал размышлять.

Что ж, новгородцы и раньше впадали в ереси. В летописях, хранившихся в Софийской библиотеке, Геннадий не раз натыкался на упоминания о религиозных смутах. А началось все с того, как киевский князь Владимир, сам недавний язычник, повелел силой обратить новгородцев в христианство. Вместо терпеливых проповедников явились из Киева с огнем и мечом с войском воеводы Добрыня с Путятой. Толпами загоняли новгородцев в Волхов, а чтобы отличать крещеных от нехристей, стали вешать на грудь деревянные крестики. После такого обращения в новую веру понадобились многие годы, чтобы христианство проникло в души людей, но язычество еще долго не желало сдаваться. На людях новгородцы были христианами, а втихомолку молились Перуну, Даждьбогу, Мокоши, Сварогу и Велесу, веселились на Масленицу, грешили на Ивана Купалу. В укромных лесных капищах обитали кудесники-волхвы, пугая простодушных темной ворожбой. Однажды некий волхв взбунтовал новгородцев против церкви. И быть бы большой крови, кабы не князь Глеб, вопросивший волхва: знает ли тот, что с ним сегодня случится? Чудеса великие сотворю, гордо отвечал отшельник. Тогда князь выхватил из-под плаща топор и зарубил провидца. Тем дело и кончилось.

И про ересь стригольников ведал владыка Геннадий. Занес ее из Пскова некий стригаль овец по имени Карп. Проповедовал на торжищах, обвинял священников в симонии[26], все церковные обряды называл неправедными, учил молиться лежа на земле, крестом раскинув руки. И потянулись к нему люди, бранили и даже били попов, перестали ходить в церкви. Дошло до того, что разгневанный архиепископ Алексий оставил кафедру и ушел в монастырь. Только тогда опомнились новгородцы от помрачения. Карпа торжественно утопили в Волхове, вместе с ересиархом захлебнулась и сама ересь.

А совсем недавно разгорелись в Новгороде споры про «Аллилуйю». Одни прихожане уверяли, что на всенощной надо восклицать «Аллилуйю» трижды, другие доказывали, что только дважды. Смех и грех, дошло того, что торговцы на рынке отказывались продавать товары тем, кто судил иначе. Пришлось Геннадию запрашивать греков: как будет правильно — «сугубить» или «трегубить»? Со своей всегдашней лукавой уклончивостью отвечали греки, что можно и так и эдак, и греха в сем нет.

Но все эти споры и распри — сущие пустяки по сравнению с тем, что только что услышал Геннадий от попа Наума. Не было еще такого на Руси, чтобы человек — червь земной, тварь ничтожнейшая — восстал против Господа, судил Господа, хулил Его, враждовал с Ним! И ведь не где-нибудь, а здесь, в Великом Новгороде, под самым носом у архиепископа. Вот уж прославился так прославился! То-то позлорадствует митрополит Геронтий! Да и государь призадумается: достоин ли Геннадий Гонзов обещанной митры?

А может решить все прикровенно, не предавая огласке, по-тихому разослать еретиков по дальним монастырям под строгий надзор? Там из них быстро дурь выбьют! Нельзя, одернул себя владыка. Наум сказывал, что главные еретики перебрались в Москву. А ну как там вскроется? Тот же Геронтий крик поднимет: почто не упредил? Нет, замолчать ересь не удастся. Опять же, неизвестно, кого еще еретики успели опоить своей отравой. Значит, нужно дознание, и тут без властей не обойтись.

Немецкие часы на колокольне пробили пять, когда владыка Геннадий выпустил из усталых пальцев лебяжье перо. Перед ним лежали два готовых письма: одно — великому князю, второе — митрополиту Геронтию. В них он извещал об открывшейся ереси и просил помощи в дознании и наказании виновных.

…Первым отозвался государь. В коротком письме повелел Геннадию вместе с новгородским наместником начать следствие и беречься, чтобы то лихо по всей земле не распростерлось. В тот же день люди наместника схватили четверых еретиков, указанных Наумом: священника Гридю Клоча, его сына — псаломщика Самсонку, попа Григория и дьяка Борисоглебского. На первом допросе все четверо заперлись наглухо, дескать, знать ничего не знаем и ведать не ведаем, Науму все это спьяну почудилось. Посему решили устроить им очную ставку с доносчиком. Но когда на следующий день Геннадий явился к наместнику для продолжения допросов, тот сокрушенно развел руками. Оказалось, что еретиков выпустили под залог, а ночью все четверо бежали в Москву. Все это выглядело весьма подозрительно. Зачем было отпускать арестованных и как они смогли покинуть город, закрываемый на ночь рогатками? Уж не нарочно ли дали им сбежать, чтобы прикарманить залог?

Пришлось срочно составлять новое письмо митрополиту Геронтию с известием о бегстве еретиков. Прошла неделя, вторая, третья, а ответа от Геронтия все не было. Геннадий не знал, что беглые еретики успели побывать у своих единомышленников, бывших новгородских священников Алексея и Дениса, а те явились к Геронтию с жалобой на Геннадия. Дескать, совсем распоясался Гонзов, всюду ему ересь мерещится, хватает невиновных. Намекали, будто бы спит и видит Геннадий себя митрополитом всея Руси, оттого и являет усердие не по разуму. И от этих намеков снова разгорелись в душе митрополита угли старой ненависти к изменнику.

Устав ждать, Геннадий сел сочинять письма своим давним благоприятелям — архиепископам Сарскому, Суздальскому и Пермскому. Вскрытую им ересь он определил как ересь жидовствующих, ибо еще сладчайший Иоанн Дамаскин упреждал, что все ереси, родившиеся после победы христианства, имеют иудейские корни. А тут тебе еще и маркианство, и мессалианство, и саддукейство[27]. И если не пресечь сию заразу на корню, она беспременно даст свои ядовитые всходы!

Встревоженные архиепископы потребовали рассмотреть дело еретиков на церковном соборе, и под их дружным напором Геронтий был вынужден согласиться. После допросов с пристрастием трех еретиков, признавшихся в поругании икон, передали властям для примерного наказания. Дьякона Борисоглебского, сумевшего доказать свою невиновность, отпустили с миром.

Стылым декабрьским утром в Москве, на торговой площади, прозванной Болвановкой, установили помост, а на нем «кобылу» — широкую скамью для порки. Стража вывела трех наказуемых, дьяк огласил приговор: по десять ударов кнутом каждому. Первым на скамью положили пожилого священника Гридю Клоча. Дюжий палач скинул полушубок, поплевал на руки, и с криком «Ожгу!» взмахнул тяжелым ременным кнутом. Раздался глухой вопль, и на дородной спине священника вспухла багровая полоса.

— Кого нынче бьют? — спрашивали в толпе.

— Попов новгородских.

— За что?

— Говорят, над иконами надругались.

— Глянь, без оттяга секут, жалеючи.

— Тебя бы так пожалеть! Все же поп, а не тать!

— Тать барахлишко крадет, а эти над верой христианской глумились.

— И то сказать — поделом!

Стонущего священника под руки свели с помоста и положили на повозку, на иссеченную спину положили теплую овечью шкуру, и он затих. А на скамье уже растянули его сына — псаломщика Самсонку Клоча, паренька лет семнадцати. После первого удара Болвановку огласил тонкий щенячий визг. Потерявшего сознание Самсонку отнесли к повозке, положили рядом с отцом и тоже накрыли овечьей шкурой.

Последним пороли софийского попа Григория. Жилистый рыжебородый священник держался стойко, не стонал, не плакал, а на каждый удар кнута отвечал словами молитвы Симеона Богоприимца:

Претерпев наказание, Григорий поднялся со скамьи и низко поклонился толпе, вызвав гул одобрения.

В подвале владычной палаты архиепископ Геннадий лично допрашивал доставленного из Москвы Самсонку Клоча. По его знаку служки сорвали с псаломщика подрясник, обнажив иссеченную кнутом спину, и приготовили вымоченные в соленой воде розги.

— Владыка святый, Христа ради, прости и помилуй! — заплакал Самсонка.

— Христа вспомнил? А кто над светлым ликом Его глумился? Рассказывай, что на Москве делали, с кем якшались?

— Все скажу, только не бейте!

— Ну?

— Как приехали, сразу кинулись к нашим новгородцам — попам Денису и Алексею, — торопливо начал Самсонка. — Отец сказывал, что они ноне самого государя исповедуют. Бранил нас Денис за то, что по пьяни над иконам ругались. Сказывал, мол, ежели хотят темные люди молиться крашеным доскам, пускай молятся, нам до сего дела нет. Еще сказывал, что из-за нашего пьянства многие люди пострадать могут.

— С кем еще на Москве видались?

— Хаживали мы запросто к Федору Курицыну, дьяку великого князя, он над всеми московскими вольнодумцами главный. Бывал там еще его брат Иван Волк, да дьяк Ивашко Черный, что книги пишет, да угрянин Мартынко, чернокнижник и звездочет, а еще наши новгородские попы Истома и Сверчок.

— Всех назвал?

Самсонка пугливо отвел глаза.

— Говори, плюгавец!

— Сказывали, что один из наших, Ивашка Максимов, свел в ересь невестку государеву Елену Волошанку. Он при ней духовником состоит, и она теперь наших в своем дворце принимает и во всем потворствует.

«Час от часу не легче!» — внутренне охнул Геннадий.

— О чем еще говорили?

— Поучали нас на православных, мол, вера наша холопская, для темных неучей. Еще говорили, что землю у монастырей надо отобрать, потому как монахи должны плоть умерщвлять, а не богатства копить. Еще про конец света рассуждали, дескать, попы из корысти народ пугают, а как наступит означенное время, все увидят, кто был прав: мы или они. Еще говорили, что священники Библию толком не знают, потому как ее по сию пору на славянский язык всю не перевели, а иных языцев попы не ведают.

…Оставшись один, Геннадий погрузился в глубокое раздумье. Рассказ Самсонки потряс его не меньше, чем первое известие о ереси. Геннадий был опытен в придворных делах и знал, как высоко сидят братья Курицыны. Насчет государевой невестки Елены Волошанки Геннадий боялся даже думать. Ему был ведом крутой нрав ее супруга — наследника престола Ивана Молодого, он знал, как безмерно любит наследник свою красавицу-жену. Доходили слухи, что и сам государь питает к снохе особенное расположение, к пущей ревности великой княгини Софьи.

Отсюда главный вопрос: как поведет себя великий князь, узнав, что ересь проникла в его собственное семейство? И вдруг страшное подозрение холодной змеей скользнуло в сердце Геннадия. А ну как Иван Васильевич знает про ересь?! Ведь у него ябедников да наушников полным-полно, давно бы известили про сборища у Курицыных. А если знает, почему попускает? Для чего ему понабились еретики?

Геннадию вспомнилась напутственная беседа с великим князем накануне отъезда в Новгород. Совсем одряхлел владыка Геронтий, говорил тогда Иван Васильевич. Оправдаешь мои надежды, быть тебе следующим Митрополитом всея Руси! А пока помоги мне забрать земли у новгородских монастырей. Надо заселить Новгород новыми людьми, а испоместить их негде.

Геннадий тогда поверил государю и дал согласие на отчуждение доброй половины земель Софийского дома. И вот теперь, услышав признания Самсонки, он вдруг все понял. Хочет великий князь повелевать Русской православной церковью, как своей вотчиной, хочет прибрать к рукам все ее огромные богатства. Для того и понадобились ему еретики, чтобы ими, как тараном, сокрушить духовенство, посеять в церкви раздоры и страх. Для того же понадобился великому князю и он, Геннадий Гонзов, будущий послушливый исполнитель государевой воли. Готов ли ты к этому? — спросил самого себя владыка Геннадий и сам себе твердо ответил:

— Нет, государь! Тут я тебе не потатчик!

Много чего случилось на Москве в тот злополучный 1490 год. Внезапно заболел наследник престола Иван Молодой. Болезнь сына помешала государю объявить о даровании ему в княжение Великого Новгорода. Этим давно продуманным ходом он надеялся решить сразу несколько важных задач.

Во-первых, новгородцам будет лестно заполучить в князья наследника престола. Всю кровавую и грязную работу за него уже сделали, а Иван Молодой явит горожанам милость, умиротворит строптивый город.

Во-вторых, из Новгорода открывался прямой путь к Балтийскому морю. Государь уже выбрал на реке Нарове место для будущего города, через который пойдет вся русская торговля с Западной Европой. Он даже придумал ему название в свою честь — Ивангород. Само собой, немцев и ливонцев взбесит нежданное появление у них под носом мощной русской крепости, да и ганзейцы придут в ярость, узнав о посягательстве на их торговую монополию. Значит, войны не избежать. Тут-то и пригодятся воинские таланты наследника.

Была у государя и третья цель, вовсе тайная. В последнее время Иван Молодой стал чересчур самостоятельным. Вокруг него и его молодой жены склубился малый двор. Вхожи в него сильненькие бояре Патрикеевы и Ряполовский, думные дьяки Курицыны, несколько иноземцев и даже богатые московские купцы. Соглядатаи докладывали государю, что гости ведут вольные разговоры, веселятся и даже пляшут по-иноземному, а посередь всего — красавица Елена, супружница наследника. Иван Молодой с нее пылинки сдувает, а она всячески подогревает его тщеславие и, похоже, уже видит себя на троне рядом с мужем. Да и у прочих гостей свои думки — государь-то уже не молоденек. По всему выходило, что сына следует держать на разумном отдалении, не далеко, но и не близко, и Новгород для сего походил как нельзя лучше.

Лечил наследника молодой врач по имени мистро Леон, он же Лейба Жидовин, недавно приехавший в Москву из Венеции. Он сразу обратил внимание на хромоту наследника. Ловкими пальцами ощупал воспалившийся сустав ноги и, обратившись к великому князю, уверенно объявил:

— Я вылечу твоего сына!

— А ежели не вылечишь? — строго вопросил великий князь.

— Отвечу головой!

Получив согласие, мистро Леон приступил к лечению. Давал пить Ивану Молодому отвары трав, прикладывал к больному месту склянки с горячей водой. Однако наследнику была все хуже. Из язвы на суставе потек гной, боль становилась нестерпимой. Встревоженный Леон удвоил усилия, позвал на консилиум других врачей, но было уже поздно, наследник впал в забытье и вскоре скончался[28].

В приступе ярости великий князь приказал казнить врача. Посольский дьяк Федор Курицын заикнулся было о помиловании, мол, этак мы распугаем иноземцев, но, получив свирепый отказ, счел за благо не настаивать. Через месяц после похорон наследника на Болвановке состоялась казнь. Впавшего в прострацию врача несли на руках, сам он идти не мог. Увидев топор и плаху, Леон начал неудержимо испражняться, вызвав насмешки толпы.

Ивана Молодого в народе жалели, все помнили, как он вопреки отцу не убоялся хана Ахмата, не отступил на Угре, не дал Русь в трату. Шептались, что наследника отравили, и что тут не обошлось без грекини. Великую княгиню Софью в народе не любили, считали ее злохитривой, корили за приехавших с нею алчных греков, поминали, как бегала она от татар на Белоозеро. Бабы жалели молодую вдову, и вот уже пошла гулять сказка про Елену Прекрасную, Ивана-царевича и про злую мачеху. Кивали и на иноземцев, каковых на Москве развелось во множестве. В кабаках шептались: лечил-то кто? Жид! А жиды самого Христа распяли!

Смерть наследника стала для государя тяжелым ударом. При жизни Иван Молодой нередко перечил отцу, но только теперь, когда его не стало, великий князь понял, кем для него был старший сын. Рушился порядок престолонаследия, и теперь он все чаще задумывался над тем, кому передавать сшитую на скорую руку огромную державу, кого объявить наследником — внука Дмитрия или старшего сына от Софьи Василия? Шестилетний Дмитрий был разительно похож на отца, и, глядя на него, государь невольно теплел душой. Одиннадцатилетний Василий внешне пошел в мать, такой же черноглазый и толстогубый, смотрел исподлобья, дичился отца. Выбор был трудным вдвойне, ибо государь знал, что, выбрав одного, он обрекает на верную смерть другого. А тут еще снова возбудились притихшие было братья — удельные князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий. Соглядатаи докладывали, что Андрей прилюдно объявляет, будто бы у него больше прав на московский стол, чем у малолетних Дмитрия и Василия. Грозная тень усобицы вновь нависла над страной.

От мрачных мыслей государь потянулся к вину. На пирах нередко засыпал, и напуганные гости переходили на шепот, дабы не разбудить державного. Очнувшись, обводил присутствующих мутным взором и снова погружался в дрему. Подходила с утешением великая княгиня Софья, но он угрюмо отворачивался, чуя ней тайное злорадство. Родив Ивану Васильевичу дюжину детей и своими руками вылепив из ордынского данника великого государя, Софья Фоминична рассчитывала на то, что резной трон из слоновой кости, который она привезла в Москву в качестве приданого, теперь по праву будет принадлежать ее старшему сыну.

Чувствуя охлаждение мужа, Софья к месту и не к месту напоминала ему о своем царском происхождении, еще больше усиливая его раздражение. Безошибочным женским чутьем великая княгиня вдруг почувствовала соперницу. В последнее время муж слишком часто захаживал во дворец снохи Елены Стефановны. Молодая вдова после смерти мужа стала еще краше, печаль придала ей ту самую незащищенность, на которую так падки сильные мужчины. Снедаемая тревогой Софья обратила взор к Русской православной церкви, как к своей последней надежде. Но и тут было неладно.

Старец подмосковного Симонова монастыря Досифей привечал дорогих гостей. Два его знатных племянника Федор и Иван Волк Курицыны в кои-то веки сподобились навестить родича. Обиды на братьев старец не держал, ибо ведал, как высоко они ноне взлетели. Вот и теперь сразу дали понять, что приехали не просто так. Первым заговорил Федор:

— Мы, отче, к тебе с государевым делом. Митрополичья кафедра с весны вдовствует. Ты ведь хорошо знал покойного владыку Геронтия?

— Как не знать, — словоохотливо отозвался Досифей. — Он нашу обитель окормлял, покуда в митрополиты не вышел. И после к нам часто наведывался. Великого ума был человече.

— Ума, может, и великого, да только строптив был не в меру, — буркнул Иван Волк.

— Пора нового владыку ставить, — продолжал Федор.

— Пора, давно пора! — подхватил Досифей. — Безначалие худо, и многоначалие мало лучше. Вот только кого архиереи выберут? Честь великая, но и бремя тяжкое! Где такого мужа найти?

— Есть такой муж, и далеко искать не надо.

— Кто ж таков?

— Архимандрит вашего монастыря Зосима Брадатый!

— Охо-хо-хо! — залился старческим смешком Досифей. — Наш Зосимка? Да у него митра на голове не удержится, потому как пьет без просыпу. Голоусых иноков в келью к себе таскает. Срам! Глядя на него, и другие насельники бесчинствуют, не зря говорят: игумен — за чарку, братия — за ковши. Я вам хуже скажу: безбожник он!

— Будто бы! — поморщился Иван Волк.

— Сам слышал. Днесь напился как грецкая губка и говорит: думаю я, отцы мои, что нет ни Царствия Небесного, ни Второго пришествия, ни воскресения мертвых. Кто умер, тот умер; дотоле и был, пока жил на свете. Каково?!

— Мало ли что сбрехнешь по пьяному делу, — спокойно возразил Федор. — А что вино пьет, так еще Владимир равноапостольный говаривал: веселие Руси есть пити.

— От меня-то что надо? — напрямую спросил Досифей.

— Хотим, чтобы ты на Соборе Зосиму в лучшем виде представил. Тебя архиереи знают, твоему слову поверят.

— Нет, племяши, — решительно ответил Досифей. — Не возьму грех на душу.

— Послушай-ка, дядюшка! — Взгляд Федора стал жестким. — Мы ведь не сами от себя пришли. На то есть государева воля, а он, как тебе ведомо, первый покровитель вашей обители. Много чего вам дал, но может и назад забрать, ежели против него пойдете. А вы себе нового архимандрита выберете, трезвого да безгрешного, навроде тебя.

Досифей надолго замолчал. Потом нехотя буркнул:

— Ладно, быть по сему.

В конце сентября в столицу съехались архиереи Русской православной церкви, чтобы соборно избрать Митрополита Московского и всея Руси. Прибыли все, кроме Новгородского архиепископа Геннадия Гонзова. Загадочное отсутствие главного претендента на митру стало первой неожиданностью.

Ранним утром соборяне гуськом втянулись в Боровицкие врата, дивуясь величественному виду строящегося Кремля. Миновав белоснежный Успенский собор, подошли к пахнущей свежей известкой Большой Золотой палате. Поднявшись по высокому мраморному крыльцу, очутились в огромном зале. В большие витражные окна глядело осеннее солнце, даря людям прощальную ласку. В красном углу возвышался государев трон, ступенью ниже стояло кресло будущего митрополита.

Двери распахнулись, и в палату торжественно вступил великий князь, сопровождаемый молодыми рындами в атласных одеждах с топориками в руках — еще одна московская новина. За ним чинно вошли думские бояре, дьяки и воеводы, все в парадных шубах, невзирая на жару. В огромной палате сразу стало тесно и душно. Неслышно отворилось малое оконце, расположенное под самым потолком. Там, из тайной комнатки, зорко наблюдала за происходящим великая княгиня Софья.

Начали с общей молитвы. Помянув усопшего Геронтия, приступили к выборам. По знаку государя старец Симонова монастыря Досифей предложил в митрополиты архимандрита Зосиму Брадатого. Скромно потупясь, встал невысокий монах с одутловатым лицом, внушительным брюшком и реденькой, словно в насмешку над прозвищем, бородкой. Архиереи зашептались, не скрывая недоумения. О Зосиме знали лишь то, что он принял постриг совсем недавно, а до этого служил в государевой канцелярии.

Воспользовавшись короткой паузой, великий князь трижды стукнул посохом в пол и объявил о поставлении Зосимы Брадатого новым Митрополитом Московским и всея Руси. Ошарашенные архиереи молча наблюдали за тем, как великий князь возлагает украшенную бриллиантами и самоцветами митру на голову Зосимы. А под сводами палаты уже звучал голос новопоставленного митрополита, велеречиво благодарившего государя за оказанную честь. Завершая свою речь, Зосима возгласил:

— Бысть Москве новым Римом, а тебе, государь, — новым императором Константином, заступником всего православного мира! Ты един под небесем христианский царь, именуешись во всей вселенной, во всех христианах. Аминь!

Многозначительно переглянулись братья Курицыны. Они рассчитывали на то, что поднятый ими с самого низу, обремененный пороками Зосима будет делать и говорить только то, что ему прикажут, а он оказался хитрее. Точно угадал тайное желание государя встать в челе православного мира, к тому же удачно ввернул непривычный еще на Москве титул царя. Ловок, бестия!

По завершении собора Зосима пригласил архиереев на братскую трапезу. Готовясь к своему первому выходу, перемерил в ризнице все одеяния, доставшиеся ему от предшественников, придирчиво выбирал клобук, посох и панагию, тщательно расчесал власы и бородку, умастился благовониями. Закончив приготовления, долго гляделся в большое венецианское зеркало, все еще не веря случившемуся.

Давно ли подьячий Афоня Брадатых корпел над скучными бумагами, не подозревая, какой головокружительный поворот готовит ему судьба! А началось все с исповеди. Звали того священника отец Алексей, и был он протопопом Успенского собора. Обыкновенно Афанасий каялся только в малых винах перед Господом, а тут под ласково-проницательным взором исповедника вдруг вывалил все свои тайные грехи и пороки. Признался, что не в силах побороть в себе тягу к смазливым вьюношам, оттого и не обзавелся семьей. И хотя содомским грехом на Москве особо не удивишь, дорога наверх по служебной лестнице была закрыта, а другие подьячие зло над ним глумились. С горя Афанасий стал пить, но самое страшное — он перестал верить в Бога!

Выговорившись, ждал гневной отповеди, суровой епитимьи, но священник всего лишь мягко пожурил его и отпустил грехи. Потом они долго беседовали, и с того дня отец Алексей стал для Афанасия самым близким человеком на всем белом свете. Протопоп в свой черед поведал духовному сыну, как, еще в бытность новгородским священником, он тоже разуверился, но, по счастью, ему повстречался ученый лекарь из Киева. Благодаря ему Алексей обрел новую истину, скрытую от непосвященных в Ветхом Завете, снова уверовал в Господа, но не в того, которого малюют в человечьем облике неграмотные богомазы, а в Единого и Всемогущего Бога, однажды открывшегося сынам Израиля.

Спустя небольшое время протопоп Алексей свел Афанасия Брадатых с такими людьми, которые нипочем не удостоили бы своим вниманием простого подьячего. То были посольские дьяки братья Курицыны, государев переписчик Иван Черный, духовник супруги наследника Иван Максимов, придворный астролог Мартин Былица. За дружеской трапезой велись вольнодумные беседы, в которых политика мешалась с науками, придворные интриги — с рассуждениями о религии. В голове Афанасия рушился привычный мир, а на его месте вырастало нечто неведомое, пугающее и соблазнительное. Сам он поначалу помалкивал, но затем стал время от времени вставлять свои замечания, которые воспринимались его новыми знакомыми вполне благосклонно.

Будучи от природы неглупым малым, Афанасий понимал, что все это неспроста, что его к чему-то готовят. Но когда однажды отец Алексей предложил ему принять монашеский постриг, он едва не утратил дар речи:

— Какой из меня монах, отче! Грешник я великий, тебе ли не знать!

— На то и обитель, чтобы грешники праведниками становились, — спокойно возразил отец Алексей.

Из его дальнейших слов Афанасий понял, что высокие покровители хотят со временем сделать его архимандритом Симонова монастыря. Обитель считалась придворной, ее патроном был сам великий князь, а посему и возглавить ее должен доверенный человек. Прежний настоятель уже стар, посему постриг надо принимать не мешкая.

Пришлось соглашаться.

Обряд пострижения глубоко взволновал Афанасия. Перед входом в храм ему велели разоблачиться до нижней рубашки в знак отвержения от мира. К Царским вратам он полз по холодному каменному полу в сопровождении монахов с зажженными свечами, прикрывающими его своими мантиями. Гулко раздавался под сводами храма тропарь:

— Спаситель! Открой мне объятия Отца моего. Жизнь мою я провел блудно, взирая на неисследованное богатство Твоих щедрот. Теперь же не презирай мое обнищавшее сердце. К тебе с умилением взываю: я согрешил, Отче, против Неба и перед Тобой.

Прозвучали суровые вопросы и смиренные ответы Афанасия. Со звоном упали на каменный пол ножницы. Это настоятель испытывал твердость постригаемого троекратным повелением подать ножницы и двукратным их отвержением. И каждый раз тот смиренно подавал ножницы и целовал руку настоятеля. Приняв их в третий раз, тот крестовидно постриг Афанасия и нарек его новым именем Зосима, то есть «отмеченный знаком жизни». Монахи вручили новому собрату хитон, параман, рясу, пояс, мантию, камилавку, клобук, сандалии, дали в руки четки.

В первые годы инок Зосима вел себя самым примерным образом: усердно читал Писание, зубрил псалмы и молитвы, пел на клиросе, выдерживал посты, заискивал перед старцами. И когда прежний архимандрит отошел ко Господу, братия не стала противиться желанию попечителей монастыря избрать Зосиму архимандритом своей обители.

Тут уж он дал себе волю. Стал носить шелковые рясы, снова пристрастился к вину, благо хмельное зелье в монастырских погребах не переводилось, а потом нашел себе и сердечного дружка — женоподобного монашка с томными глазами. От упреков старцев отмахивался как от оводов.

Как-то на Крещение в Симонов монастырь приехал помолиться великий князь. Зосима встретил его со всем подобающим почтением, после литургии они долго беседовали. Более всего великому князю понравились рассуждения Зосимы о том, что церковь должна быть бедна угодьями, но богата верой. Прощаясь, Иван Васильевич окинул Зосиму запоминающим взором, и тот понял, что в его судьбе грядут важные перемены.

И все же новость о том, что его хотят поставить во главе Русской православной церкви, ошеломила и напугала Зосиму. В разговоре с братьями Курицыными он попытался отнекаться, но ему объяснили, что на то есть воля государева, а потому спорить не о чем. Тут бы посоветоваться с отцом Алексеем, но, увы, он недавно скончался после неизлечимой болезни. Перед смертью протопоп стал гнить изнутри, издавая невыносимое зловоние, и Зосима с трудом высиживал подле него приличествующие минуты.

В ожидании Собора не мог ни есть, ни спать, боялся, что архиереи прознают про его грехи, заклеймят позором или выставят самозванцем, но благодаря великому князю все сошло как нельзя лучше. И вот свершилось! Отпрыск бедного рода Брадатых, вчерашний скромный чиновник, стал предстоятелем Русской православной церкви, распорядителем всех ее огромных богатств!

…В дверь постучали. Пора!

Зосима встал, надел клобук, взял в руки посох, поправил на груди панагию. Вошел перепуганный ключник. Выслушав его сбивчивую речь, Зосима скорым шагом направился в трапезную и застыл на пороге.

Столы ломились от кушаний и напитков, вдоль стен ровными рядами выстроились служки, хор певчих ждал взмаха руки регента, чтобы грянуть «Многая лета!» Все было готово. Не хватало только гостей, но гостей не было. Никто из русских архиереев не пожелал разделить трапезу с новым владыкой.

Новгородский архиепископ Геннадий Гонзов одиноко сидел в своих покоях, тяжело переживая случившееся. После смерти Геронтия он был провозглашен Местоблюстителем Митрополичьего престола и уже видел себя во главе Русской церкви, как вдруг к нему явился московский наместник Яков Захарьин, и, уводя глаза в сторону, передал владыке запрет великого князя ехать на выборы нового митрополита. Мало того, ему было велено заочно проголосовать за того человека, на которого будет указано.

Полынная горечь испитой чаши унижения еще жгла гортань, когда ему поднесли вторую, еще горшую, чашу. Государь своей волей назначил предстоятелем Русской церкви некоего Зосиму Брадатого, по слухам — пьяницу и содомита, тесно связанного с братьями Курицыными и другими еретиками, а тот первым делом потребовал от архиепископа Гонзова письменных доказательств того, что он исповедует православие, а не другую веру. Это было как публичная пощечина!

Тогда Геннадий не сразу разгадал, отчего он вдруг впал в такую немилость. И только потом понял: мстят ему еретики из ближнего государева круга. Но самое страшное заключалось в том, что, посадив своего человека на митрополичий престол, они смогут делать с православной церковью все, что им заблагорассудится. А вот этого допустить было никак нельзя. И пусть на него, Геннадия Гонзова, обрушится кара его могущественных врагов, пусть ему грозит опала государя, но он не отступит.

Позвонив в серебряный колокольчик, владыка вызвал писца и стал диктовать послание свому старинному приятелю — архиепископу Ростовскому Иоасафу:

— Мы, Геннадий, Божией милостью архиепископ Великого Новгорода и Пскова, архиепископу Ростовскому и Ярославскому Иоасафу. Полагаю, что твоему святительству не остались неведомы раздоры в церкви из-за нападения еретиков, о чем я посылал следственные дела великому князю и духовному отцу его митрополиту, в коих сообщал о великих бедствиях, каких изначала не бывало на Русской земле. С тех пор как князь Владимир крестил всю землю Русскую, и слуху не бывало, чтобы на Руси была какая-нибудь ересь. И нашел я здесь новгородских еретиков, предававшихся иудейским мудрствованиям…

Голос архиепископа гулко отдавался под сводами палаты. С фрески на стене на него гневно косился черт в образе черного коня, несущего владыку Иоанна в Иерусалим, зато сам владыка благожелательно взирал на своего преемника.

— …А это прельщение распространилось не токмо в городе, но и по селам, а все от тех попов, которые поставлены еретиками. И мы расследовали это дело твердо и довели до сведения великого князя и митрополита, да и до вас, своей братии, архиепископов и епископов. И ныне вы признали это дело за ничтожное, словно вам кажется, что Новгород с Москвой — не одно православие, не побеспокоились об этом нисколько! И ты бы о том митрополиту явил, чтобы митрополит о том печаловался государю, дабы не мешкая собрать новый Собор, каковой поочистит Церковь Божию от еретиков и их покровителей…

Отпустив писца, Геннадий задумался над тем, кто вместо него мог бы выступить на Соборе с обличением ереси. Это должен быть воистину отважный пастырь, который пойдет до конца ради спасения церкви от нависшей над ней смертельной угрозы. В том, что ему самому снова запретят ехать в столицу, владыка не сомневался. Перебирая в памяти разных людей, Геннадий вспомнил игумена Иосифа Волоцкого, о котором шла слава как о стойком ревнителе православия, и на следующий день отправился в Волоколамскую обитель.

Гонзов представлял себе Иосифа аскетичным старцем, а навстречу ему от монастырских ворот шел бодрый румяный монах лет сорока в лаптях и стареньком подряснике, с которого он на ходу стряхивал опилки. Монастырь гудел пчелиным ульем. Всюду кипела работа. Иосиф с гордостью показывал гостю недавно построенный собор Пресвятой Богородицы, расписанный самим Дионисием, книжную мастерскую, в которой денно и нощно трудились писцы.

В келье игумена лежал его парализованный отец, за которым Иосиф ухаживал уже много лет. Ловко, как опытная сиделка, меняя под стариком простыни, Иосиф рассказывал Геннадию об уставе своего монастыря. У братии нет никакого личного имущества, все общее, даже слова «твое-мое» под запретом. Все, от игумена до послушника, живут в непрестанных трудах и молитвах, сон не больше четырех часов, многие спят сидя, строгий пост блюдется круглый год. От монастырского устава — ни на шаг. Иосиф признался, что, когда к нему приехала горячо любимая им мать, он заплакал, но запретил ее пускать в обитель, ибо устав запрещал общение с женщинами.

Слушая рассказ Гонзова о вскрытой им ереси, игумен преобразился. Голубые глаза потемнели от гнева, рот сомкнулся в узкую щель, и, глядя на его ожесточившееся лицо, Геннадий понял, что не ошибся в выборе.

Ушел в седую даль благословенный сентябрь, наступил мозглый октябрь, когда в Москву снова съехались игумены и архиереи. Собор еще не успел открыться, когда разразился первый скандал. На литургии в Архангельском соборе соборяне при всем честном народе тычками выгнали из храма протопопа Дениса.

— Изыди, человече, ибо недостоин служить в алтаре со святыми епископами! — кричали ему вслед.

Потрясенный Денис кинулся к митрополиту Зосиме, но тот не стал за него вступаться, опасаясь еще большего шума. А тут и новый скандал приключился. Оскорбленные тем, как с ними обошлись на прошлом Соборе, архиереи не пожелали заседать в государевой Грановитой палате вместе с Боярской думой, а сами собой отправились в митрополичьи покои. Рассерженный великий князь сгоряча хотел в свой черед отклонить их приглашение, но потом сменил гнев на милость, рассудив, что закусивших удила соборян лучше не оставлять без присмотра.

По знаку митрополита ввели обвиняемых. Их было девять: протопоп Архангельского собора Денис и его зять Васюк, протопоп новгородской Софии Гавриил, поп Ивановский Максим, поп Покровский Василий, дьякон Макарий, дьячок Гридя Борисоглебский, дьячок Самуха, игумен псковского Немчинова монастыря Захар. Кем-то загодя упрежденные, успели сбежать за границу государев писец Иван Черный и богатый московский купец Игнат Зубов.

Накануне Зосима держал тайный совет с братьями Курицыными. Дабы утихомирить соборян, решили отдать им на расправу нескольких новгородских еретиков. Никого из московских вольнодумцев, а уже тем паче близких ко двору, вовсе не упоминать. Мол, народилась та ересь в Новегороде в те поры, когда правили в нем изменники бояре во главе с Марфой Борецкой, а что владыка Геннадий за столь годов ее не углядел, так то его провинность.

Вначале все шло, как задумано.

Зосима произнес вступительную речь, назвав еретиков блудными овцами, заодно помянул и некоего пастыря, который не видит, что творится в его епархии. Потом начался допрос обвиняемых. Большинство наотрез отказались признать свою вину, и только еще не оправившийся от позорного изгнания из храма протопоп Денис покаялся в невоздержанности языка.

Все испортил неукротимый игумен псковского Немцова монастыря Захар, люто ненавидевший Геннадия Новгородского. Обведя соборян буровящим взором, начал издалека:

— Когда волхв самарянский Симон хотел купить у апостола Петра священство, то сказал ему апостол: серебро твое да будет тебе в погибель, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги. Нет в тебе чести и жребия, ибо сердце твое не право перед Богом. Покайся в грехе твоем и молись Богу: может быть, отпустит тебе помыслы сердце твоего; ибо вижу тебя, исполненного горькой желчи и неправды.

Сделав многозначительную паузу, Захар едко вопросил:

— А ведомо ли вам, судьи неправедные, что ярый гонитель наш Геннадий Новгородский заплатил две тысячи рублей за свое поставление во епископы? А сколь серебра и злата заплатили вы за свое архиерейство? Раньше несли мзду Константинопольскому патриарху, а ныне платите князьям да боярам. С попов плату взимаете за приходы! Торгуете Божьей благодатью, будто корчмари вином! — Голос монаха возвысился до крика: — Так кто тут есмь еретик? Кто нарушил апостольскую заповедь? Мы или вы? И вам ли судить тех, кто ищет истинную веру?!

Захар перевел дух, собираясь продолжить свою обличительную речь, но тут со своего места вскочил Иосиф Волоцкий.

— Затвори уста, сатанинское отродье! — грозно возопил он. — Как смеешь ты возвышать непотребный глас свой на святой Собор?!

Не спрашивая разрешения у митрополита, Иосиф широкими шагами вышел на середину палаты:

— Воззрите на них, святые отцы! Не еретики пред вами, а отступники веры Христовой! Двадцать лет уже минуло с той поры, как иудей Схария совратил их в жидовство, и двадцать лет они таили свое змеиное жало. Ни один не раскаялся, вот и здесь запираются, яко душегубы. Люди у нас просты, от явного еретика они берегутся, а как от сих аспидов уберечься, ежели они себя православными величают и в храмах служат? А потому и наказание для них одно — огонь искупительный! Всех — на костер!!

Воцарилось гробовое молчание. И вдруг звенящую тишину нарушили странные звуки. Протопоп Денис сошел с ума. Он то блеял, то лаял, то кукарекал по-петушиному, хлопая воображаемыми крыльями.

После того как бьющегося в припадке Дениса вместе с другими обвиняемыми вывели из палаты, слово взял заволжский старец Нил Сорский:

— Слыхал я, что католики в Гишпании еретиков и впрямь на кострах жгут, да токмо нам, православным, такое зверство не пригоже, ибо Господь учил милосердию. Дозволь напомнить тебе, брат Иосиф, слова Иоанна Златоуста: «Нельзя нам казнить еретиков, а побеждать их надобно токмо словом, упорных отлучать от церкви, а раскаявшихся прощать по-христиански». Я так мыслю, отцы мои, что ересь сия — расплата за наши грехи. Сначала нам самим не худо бы очиститься, а уж после других карать.

— Ты, брат Нил, потому такой милосердный, что в своем скиту едино свою душу спасаешь, — возразил Иосиф. — А мы среди людей живем и за них перед Господом в ответе. А что до слов Иоанна Златоуста, так ты худо их понял. Иоанн сказал: нельзя нам, то бишь лицам духовным, еретиков казнить. Оно и верно, на то есть мирская власть, она и должна карать отступников подобно равноапостольному императору Константину, предававшему казни тех, кто не верил в Святую Троицу. А мудрейший Фома Аквинский учил нас, что извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, есть худшее преступление, чем подделывание денег, каковое служит нам в нашей суетной жизни. И ежели фальшивомонетчиков мирская власть справедливо наказывает смертью, то еще справедливее казнить еретиков. Ибо, как говорил святой Иероним, гниющие члены должны быть отсечены, а паршивая овца удалена из стада, чтобы весь дом, все тело и все стадо не подверглись порче, загниванию и гибели.

Лицо Иосифа стало вдохновенным, а голос зазвучал пророчески:

— Отцы мои! Царство римское девятьсот лет пребывало в православии, а как впало в ересь латынскую, так и конец ему пришел. Также и земля Русская пятьсот лет пребывала в православной вере, покуда дьявол не привел в Великий Новгород прескверного еврея. Молю вас всем сердцем: задушите сию змею, покуда она не задушила нас! Не дайте погибнуть вере православной!

…Позлащенная луна уже глядела в окна митрополичьей палаты, когда обвиняемым зачитали приговор:

— Мнози из вас святым образам поругание чинили, на святых отцов хульные речи износили, Господа нашего Иисуса Христа Сыном Божиим не звали, и все то чинили по закону жидовскому, а не по христианскому…

Всех осужденных отлучили от церкви и передали для наказания Новгородскому архиепископу Геннадию. Исключение сделали для протопопа Дениса и псковского чернеца Захара. Первого отправили в Суздаль, второго — в Галич, где оба вскоре умерли от неведомых причин.

Окончание Собора ознаменовалось третьим скандалом. Уже после того как палату покинул великий князь, так и не проронивший ни единого слова, Иосиф Волоцкий стал прилюдно обвинять митрополита Зосиму в потворстве еретикам.

— Ершей споймали, а щуки хищные на воле остались! — кричал он. — Имена их всем ведомы: дьяки Курицыны Федор да Иван, чернокнижник Мартынко Угрянин, государева невестка Елена! А кто писца Ивашку Черного упредил, чтобы он сбежать успел? Не ты ли, владыка? Уж не заодно ли ты с еретиками?

— Как смеешь?! — побагровел Зосима. — Да я тебя в узилище! На хлеб и воду!

— Смею! — бесстрашно отвечал Иосиф. — За веру нашу православную рад буду не токмо пострадать, но и главу сложить! И узилищем меня не испугаешь! Пусть его страшатся пьяницы, чревоугодники да развратники содомские!

Взбешенный Зосима замахнулся на Иосифа посохом. Насилу их разняли.

…На братскую трапезу к митрополиту никто из архиереев снова не явился.

Весть о том, что семерых еретиков везут к нему на расправу, Геннадий Новгородский встретил без радости, тяготясь отведенной ему ролью палача. Раздумывая о том, как покарать еретиков, не обагряя рук кровью, владыка вспомнил свою беседу с цесарским послом Николаем Поппелем, посетившим Новгород по пути в Москву. Низенький толстяк в лохматом парике, которым он часто утирал вспотевшее лицо, сначала воздал должное обильному угощению, а затем, распустив на обширном чреве пояс, стал рассказывать про виденное им в разных странах Европы. Побывал Поппель и в Испании, где однажды наблюдал за казнью еретиков, именуемой «аутодафе».

Заметив интерес в глазах русского епископа, посол с немецкой обстоятельностью обрисовал всю мрачную церемонию казни. Шествие открывали доминиканские монахи с хоругвью святой инквизиции. Осужденные ехали на ослах, сидя задом наперед, на их головах красовались остроконечные бумажные колпаки с изображением чертей и огненных языков. По дороге к месту казни стояли толпы празднично одетых горожан, которые плевали в еретиков и выкрикивали проклятия. Тех, кто перед смертью отрекался от ереси, милосердно удавливали и уже потом их тела кидали в костер, тех же, кто упорствовал в ереси, сжигали живьем.

Рассказ Поппеля так впечатлил владыку Геннадия, что он не поленился записать его, и вот теперь эти записи ему пригодились. Перечитав их еще раз, он вызвал келаря и отдал ему необходимые распоряжения.

…Владычные слуги встретили осужденных в полусотне верст от Новгорода. За неимением ослов для каждого была приготовлена худая кляча. Связав осужденным руки за спиной, их посадили в седла задом наперед, одежду вывернули наизнанку, а на головы напялили берестяные колпаки с надписью чернилами «Сатанинское воинство».

Под заполошный звон колоколов диковинная процессия втянулась в город. Впереди шел дьякон с крестом, крича густым басом: «Глядите, православные! Сие есть враги Божии и хулители христианства!» Высыпавшие на улицы горожане глазели молча, бабы вздыхали, и только постаревший юродивый Миша плевался и швырял в еретиков конские яблоки.

На Ярославовом дворище, на том самом месте, где раньше шумело вече, снова собрался народ. Но теперь это была просто людская толпа, со стороны наблюдавшая за происходящим.

Тем временем семерых осужденных еретиков возвели на наскоро сколоченный помост и привязали к столбам. Следом за ними, поддерживаемый двумя служками, поднялся архиепископ Новгородский и Псковский Геннадий Гонзов.

— Данною нам властию от Всесвятаго и Животворящего Духа извергаем и обнажаем сих мужей от всякого священнодействия и анафеме предаем яко еретиков и непокорников! — прокричал он. — От православного всесочленения и от Церкви Божией отсекаем, яко гнил и непотребен уд, дондеже уразумятся и возвратятся в веру православную. А кто не уразумится, и не возвратится в правду покаянием, и пребудет в упрямстве своем, да будет и по смерти отлучен, и душа его с Иудой-предателем, и с распнувшими Христа жидовинами, и с Арием, и с прочими проклятыми еретиками. Железо, камения и древеса да разрушатся и растлятся: а он да не будет не разрешен и не растлен. Во веки веков, аминь!

Палач со смоляным факелом подошел к стоящему с края дьячку Самухе и зажег берестяной колпак на его голове. Береста затрещала, занялась черным дымом, ее горящий клочок упал Самухе за ворот, и над толпой взметнулся истошный вопль.

Когда догорели все семь колпаков, палач развязал осужденным руки. Охая и стеная, с опаленными волосами и обгорелыми лицами, еретики спустились с помоста, и толпа молча расступилась перед ними, а потом так же молча сомкнулась.

Ранней весной объявился в Великом Новгороде заросший диким волосом монах-пустынник. Помолившись в Софийском соборе, приковылял на городской Торг, взобрался на пустой прилавок и, воздев к небу тощие руки, прокричал:

— Внемлите, православные! Грядет конец света! Сын погибели уже в мире! Скоро вострубят трубы архангельские и земля сгорит, а небо свернется, яко свиток с письменами! Бросайте дела мирские! Кайтесь во грехах, ибо скоро все мы предстанем пред ликом Господа на Страшном суде!

Вокруг собиралась толпа, вслушиваясь в словеса грозные и таинственные:

— И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах у него было десять диадем, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу, ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва, и дал ему Сатана силу свою, и престол свой, и великую власть. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, говоря: кто подобен зверю сему? И кто может сразиться с ним? И даны ему были уста, говорившие гордо и богохульно. Зверь-Антихрист пойдет по земле. Он прикажет всякому, кто не желает погибнуть, иметь на правой руке или на лбу особое начертание или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, число его шестьсот шестьдесят шесть. И продлится царство Антихриста сорок два месяца, а потом наступит светоносный восьмой день Царства Божия на земле. И соберутся иудеи в Иерусалиме, и объявят его Христом — новым Мессией. И тогда переполнится чаша терпения Всевышнего. Вострубят ангельские трубы, объявив Второе пришествие Христа — Страшный суд. Антихрист будет сброшен во тьму кромешную, а те, кто поклонялся ему, сойдут в ад!

…Темный, липкий морок сгустился над людьми. Стали вспоминать, сколь страшных бед обрушилось на Великий Новгород за последние годы: московское нашествие, кровавые битвы, раздоры, голод, чума, пожары, хвостатые кометы, солнечные затмения. А ведь и впрямь как перед концом света!

Но тут набежали купеческие старосты, стащили пустынника с прилавка и повели к московскому наместнику, а тот после короткого допроса отправил его к архиепископу Геннадию.

— Кто таков? — строго спросил монаха владыка.

— Инок Досифей.

— Ты зачем честной народ концом света пугаешь?

— А чтобы покаяться успели, — угрюмо отвечал Досифей.

— У евангелиста Марка сказано: «О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец». А ты, выходит, знаешь?

— Знаю! — твердо отвечал пустынник. — Поелику создал Господь мир за семь дней, то и быть ему семь тысяч лет. Срок сей наступит 1 сентября 1492 года от Рождества Христова по календарю греческому. А теперь ты мне ответствуй, владыка, отчего это пасхалия токмо до следующего года составлена?

Пустынник говорил правду. Вопрос о пасхалии давно тревожил Геннадия. Святые отцы и впрямь довели расчеты празднования Пасхи до 1491 года, написав далее: «Здесь страх, здесь скорбь, сие лето на конце явися, а на нем же чаем и Всемирное Твое пришествие».

Заметив смущение владыки, пустынник сам перешел в наступление:

— А правду ль говорят, что государь московский намедни сгубил брата своего единокровного Андрея?

— Это ты к чему? — насторожился Геннадий.

— А к тому, что сказано в Писании: предаст брат брата на смерть, и друг друга предаст и возненавидит. А еще сказано: придет же прескверный, как тать, в таком образе, чтобы прельстить нас всех, сам из себя благообразный, уважающий особенно народ иудейский, ибо иудеи будут ждать его пришествия. Вот и ответствуй мне, владыка. Кто еретикам жидовствующим потакает? Кто себя иноземцами окружил? Кто Великий Новгород казнил, яко император Веспасиан казнил Иерусалим? Молчишь? Так я тебе сам скажу. Царство Московское и есть царство Антихриста, принявшего образ великого князя Ивана Васильевича!

— Замолчи, окаянный, не то пожалеешь! — вскричал архиепископ.

— Ну, так казни меня, — презрительно усмехнулся монах. — Отправь на Голгофу, мне это токмо в радость.

— Не возносись, Досифей, паче гордости, — устало молвил Геннадий. — Ты не Христос, да и я не Пилат. Но в одном ты прав: много мук и страданий выпало граду сему. И ты можешь эти страдания умножить, коли дойдут до Москвы твои злокозненные бредни. А посему повелеваю: чтобы завтра же духу твоего здесь не было!

Слухи о скором конце света из Новгорода перекинулись на Москву. Поначалу верили только старики, которым все одно помирать, да бедняки, которым и терять-то особо нечего. Люди здравые отмахивались: мол, все это попы придумали, чтобы народ церквям больше жертвовал.

Но чем ближе надвигался роковой день, тем сильнее росла тревога. Вдруг вспомнили, что покойная мать великого князя Мария Ярославна внесла аж пятьсот рублей в Кирилло-Белозерский монастырь, дабы иноки молили за род князей московских аккурат до истечения седьмой тысячи лет. Тут уж и многие знатные люди взволновались, понесли в обители деньги на помин души, а иные и вовсе приняли монашеский постриг. Упала торговля, купцы перестали заключать сделки на долгий срок, домохозяева стали забивать скотину.

Добавили масла в огонь вести из далекой Флоренции. Там объявился диковинный монах-доминиканец с клювообразным носом и сверкающими синими очами. Звали монаха то ли Савонарола, то ли Савонарыло. Он объявил народу, что Бог скоро поразит Своим гневом италию, и теперь веселую Флоренцию не узнать. На площадях горят «костры тщеславия», на которых горожане жгут книги, картины и предметы роскоши. Женщины поснимали украшения, прекратились балы и маскарады, зажигательным тарантеллам флорентийцы предпочитают унылые псалмы. Добровольные шпионы доносят на тех, кто еще не отказался от радостей жизни, шайки фанатичных подростков врываются в чужие дома, отбирают игральные карты и кости, ломают музыкальные инструменты, а сам Савонарола непрерывно ораторствует на площадях, требуя заживо сжигать распутников, содомитов и святотатцев.

После этаких новостей из просвещенной Италии забеспокоились даже заядлые скептики. Народ одолевал священников расспросами, точно ли ждать светопреставления, но те ждали разъяснений от архиереев, которые в свой черед слали запросы Московскому митрополиту, требуя срочно созвать по сему поводу церковный Собор. Однако Зосима как воды в рот набрал. На тайном совете с братьями Курицыными ему было велено хранить молчание до последнего, дабы люди сами увидели лживую сущность алчных попов, преследующих всякое свободомыслие.

Отчаявшись дождаться разъяснений митрополита, архиереи принялись сами поспешно искать подтверждение или опровержение грядущего апокалипсиса в трудах святых отцов, но находили лишь глухие упоминания о седьморичности человеческих времен. Ученый грек Дмитрий Траханиот на запрос владыки Геннадия отвечал с обычной византийской уклончивостью, что конец света неизбежен и будет как-то связан с цифрой семь, но когда сие случится, никому не известно.

Видя такое всеобщее помутнение, забеспокоился и сам великий князь Иван Васильевич. Имея ум трезвый и рассудительный, он не склонен был верить в скорый конец света, однако все же решил посоветоваться с астрологом Мартином Былицей, которого дьяк Федор Курицын привез из Европы.

— Книга сия, именуемая «Шестокрыл», суть астрономическое сочинение мудрейшего Иммануила бен Иакова, — объявил астролог, раскрывая старинный манускрипт в черном переплете. — По ней можно предсказывать затмения и новолуния, движения звезд и планет. И в ней же дано истинное летоисчисление по календарю иудейскому, из которого следует, что седьмая тысяча лет завершится в 3239-м году от Рождества Христова.

— Так что, великий государь, какое-никакое время у нас еще есть, — со смешком молвил присутствовавший при разговоре Федор Курицын. — Успеем и к Балтийскому морю выйти, и Орду добить, и Москву отстроить.

Меж тем тревога нарастала. В храмах негде яблоку упасть, исповедники не успевали отпускать грехи, блюда для пожертвований, с которым служки обходили прихожан, тут же наполнялись деньгами и драгоценностями, в монастырях выстроились очереди на постриг. Домочадцы каялись друг перед другом, признавались в супружеских изменах и прочих грехах.

Роковой день 1 сентября 1492 года выпал на любимый новгородцами праздник Семена Летопроводца. В то утро природа будто захотела напоследок поразить людей прощальной красотой раннего бабьего лета. Воздух был свеж, кисловат и прян, ласково светило неяркое солнце, в засиневшем Волхове отражались белые облачка. Расписными теремами застыли береговые рощи, легкий ветерок нес серебристые паутинки, в небе прощально курлыкали караваны журавлей.

Накануне многие не ложились спать, молясь у домашних киотов. С рассветом оделись во все лучшее и под неумолчный звон колоколов семьями пошли в храмы. После литургии в Софийском соборе архиепископ Геннадий напомнил прихожанам о том, что уныние есть смертный грех, а посему надо до конца верить в благодать Божию. Люди стали было успокаиваться, но тут, откуда ни возьмись, в соборе появился пустынник Досифей. Растолкав священников, он взбежал на амвон и громогласно объявил наступление последнего часа. Толпа зашумела, зарыдала, заохала, пала на колени. Упирающегося Досифея служки силой выволокли из собора.

Время шло, уже отслужили заутреню, в окна собора пробились первые лучи солнца, прихожане зашептались, задвигались. На амвон снова взошел архиепископ Геннадий, призвав всех славить Господа. Соборный хор грянул «Многая лета!» Люди обнимались, у многих на глазах стояли слезы.

Весь следующий день Великий Новгород веселился и праздновал, однако пьянящая радость скоро сменилась похмельным отрезвлением. Стыдились собственного легковерия и опрометчивых признаний, жалели пожертвованного церквям имущества.

Вечером на волховском мосту появился пустынник Досифей. Долго глядел вниз, что-то бормоча себе под нос. Потом снял с себя медный крест и бросил его в воду, а следом с тихим плеском перевалился через перила и сам. Возле Антониева монастыря река выбросила утопленника на песчаную отмель, где хищные птицы клевали его до тех пор, пока какой-то сердобольный рыбак не закопал самоубийцу тут же на берегу под кустом кроваво-красной бузины…

Великое смущение охватило православную Русь. В городах и селах, на рынках и площадях только и разговоров, что про несостоявшееся светопреставление. В Москве прямо перед Успенским собором ораторствовал какой-то поп-расстрига:

— Люди добрые, это что ж получается?! Седьмая тысяча лет прошла, и пасхалия скончалась, а Второго пришествия Христа нет! Выходит, лгали нам святые отцы! И Евангелия лгут! Все лжа!!

В иное время за такие слова ему бы несдобровать, а теперь никто не возразил богохульнику. Храмы стояли полупустые, священники служили, не поднимая глаз. Многие прихожане требовали вернуть им назад пожертвования, а те, кто в ожидании конца света поспешно принял монашеский постриг, снова хотели вернуться в мир.

Зато откровенно торжествовали московские вольнодумцы во главе с братьями Курицыными. Да и как не торжествовать: попы-мракобесы посрамлены и все воочию увидели правоту тех, кого они клеймили еретиками.

А Зосима Брадатый продолжал хранить гробовое молчание, надеясь, что время утишит страсти. Однако негодование духовенства против митрополита, оставившего церковь безначальной в самое тяжкое для нее время, только нарастало. Однажды Зосиме принесли послание Волоцкого игумена Иосифа, которое тот разослал всем русским архиереям.

— На пастырском престоле ныне сидит скверный злобесный волк, облекшийся в пастырскую одежду, — дрожа от злости, читал Зосима. — Иже чином святитель, а произволением Иуда-предатель и причастник бесам, иже осквернил святительский престол, убо жидовству служит…

Дальше шли такие выражения, что у Зосимы потемнело в глазах. Его, Митрополита Московского и всея Руси, величали окаянным гонителем православия, калом блудным, прескверным сатаной, исчадием ехидны, сосудом злобы, змием стоглавым, сквернителем других содомскими сквернами, обжорой и пьяницей, по жизни свиньей!

За такие оскорбления следовало бы тотчас ввергнуть распоясавшегося игумена в темницу, но Зосима понимал, что все архиереи вступятся за Иосифа, а ссориться с ними сейчас было никак нельзя.

Только в ноябре митрополит решился созвать церковный Собор, который поручил Геннадию Гонзову составить новую пасхалию. Хотя Иосифа Волоцкого на Собор не пустили, митрополиту пришлось выслушать от архиереев немало гневных упреков, и только присутствие на Соборе великого князя спасло Зосиму от немедленной отставки.

Холуй он и есть холуй, презрительно глядя на пугливо вжавшегося в кресло Зосиму, думал великий князь. Гнать бы его взашей, да нынче как раз такой и надобен. Втайне государь был доволен. После всего случившегося церковь погрузилась в слабость и нестроение, а значит, теперь будет легче совершить с ней то, что было давно им задумано…

Посольский дьяк Федор Васильевич Курицын с утра пребывал в дурном настроении. Вчера, на торжественном приеме у государя по случаю заключения мира с Великим княжеством Литовским, произошел обидный казус, едва не стоивший ему карьеры.

Все последние годы Федор Васильевич неустанно трудился над тем, чтобы проторить для России дорогу в Европу. Попытка действовать через Прибалтику оказалась безуспешной. Увидев прямо под носом у себя словно из-под земли выросшую русскую крепость Ивангород, ливонцы пришли в неистовство и изготовились воевать. Затея торговать с европейскими странами без посредников тоже провалилась, после того как Ганза запретила своим купцам иметь дела с московитами.

Было от чего впасть в уныние, но фортуна, наконец, сменила гнев на милость. Умер заклятый враг Москвы — король польский и великий князь литовский Казимир IV. Тайные осведомители донесли Курицыну, что сменивший отца на литовском престоле князь Александр Ягеллончик задумался о прекращении длившейся уже пять лет войны с Москвой. Это была добрая весть, ибо мир с Литвой открывал дорогу в Европу. И все же опыт подсказывал Федору Васильевичу, что сам по себе мирный договор — это только клочок пергамента, а для того, чтобы вчерашние враги стали союзниками, требуется нечто большее, к примеру, династический брак. И тут его осенило: князь Александр в свои тридцать три года все еще холост, а у государя на выданье восемнадцатилетняя дочь Елена!

С этой мыслью Курицын поспешил к Державному, как с недавних пор придворные стали называть великого князя. Выслушав своего посольского дьяка, Иван Васильевич призадумался.

Отношения с Литвой были и впрямь хуже некуда, особенно после того, как в Москве разоблачили перебежчика — князя Лукомского, имевшего задание отравить великого князя. Лукомского вместе с толмачом Матиасом Ляхом сожгли в железной клетке на льду Москвы-реки, и в дыму этого костра улетучились последние остатки доверия к литовцам. К тому же государь вовсе не собирался уступать Литве Смоленск и другие русские земли, когда-то мародерски захваченные литовцами у поверженного Ордой Киевского княжества. Так что воевать все равно придется. Однако сейчас мирный договор был выгоден Москве, ибо давал передышку, воспользовавшись которой можно попытаться установить более тесные связи со странами Европы. Ради этого, пожалуй, стоило отдать дочь литовцу.

Получив согласие государя, Курицын поспешил заручиться поддержкой Братства святой каббалы, адептом которого он стал во время своего первого вояжа в Европу. Магистр братства отозвался сразу. Он прислал дьяку в подарок изящный молитвенник ин-кварто, в переплете которого Курицын обнаружил чистый листок бумаги. Подержав листок над пламенем свечи, дьяк прочел следующее послание на латыни:

«Возлюбленный брат! Мы приветствуем твое желание заключить мир с Великим княжеством Литовским, ибо считаем, что любой мир лучше войны. Мы также будем рады, если благодаря этому миру твоя страна станет ближе к просвещенной Европе. Что же касается брака князя Александра с дочерью твоего сюзерена, то мы и тут не видим препятствий. Нынешнее расположение планет исключительно благоприятствует сему предприятию, о чем князь Александр будет извещен в самое ближайшее время через одного из наших братьев. Да сбудутся твои благородные устремления и да хранит тебя Божественный Творец!»

Окрыленный Курицын отправил срочное послание в город Кафу на имя купца-караима Хози Кокоса, с которым он близко сошелся во время своего крымского пленения. Затея перенаправить русскую торговлю с Европой из Новгорода на Литву, где у караимских негоциантов имелась мощная диаспора, чрезвычайно понравилась Кокосу, и он обещал своему русскому другу сделать все, что в его силах.

Вскоре в шинках и корчмах, которые содержали литовские евреи, пошли разговоры о том, что московиты вовсе не такие уж варвары, какими их изображают ляхи, а потому неплохо бы с ними помириться и покончить с этой никому не нужной войной. Следом оживилось русское население Литвы, и только польская шляхта, подстрекаемая ксендзами, упорно противилась миру, клеймя евреев за то, что они продались московитам. Брани и пререкания продолжались целый год, но, в конце концов, сейм был вынужден согласиться на переговоры с Москвой.

А тем временем придворный астролог Петр Гашовец предъявил великому князю литовскому Александру Ягеллончику его новый гороскоп, из которого следовало, что планеты просто-таки настаивают на его браке с дочерью некоего восточного государя, в котором легко угадывался великий князь Московский. Злокозненный Сатурн, который все эти годы препятствовал женитьбе князя Александра, наконец покинул пятый дом, отвечающий за брачные союзы, и теперь туда переместилась покровительница любви и брака Венера. Следом за ней устремился и воинственный Марс, что означало благоприятные условия для заключения мира.

Ознакомившись с гороскопом и выслушав пространный комментарий астролога, князь Александр почел за лучшее не спорить с планетами. Он и сам давно подумывал о женитьбе, а породнившись с могущественным московитом, надеялся не только остановить затяжную войну, которая уже стоила Литве потери нескольких городов, но и пресечь отъезды на Москву православной русской знати, недовольной засильем поляков.

Получив от литовского посла подтверждение жениховских намерений его господина, Федор Курицын отправил в Вильну своего брата Ивана Волка, снабдив его парсуной великой княжны Елены. Хотя художник польстил княжне, изобразив ее редкой красавицей, однако сходство с оригиналом было несомненным. Увидев парсуну, Александр пришел в восхищение и тотчас отправил в Москву своих послов с богатыми дарами и предложением руки и сердца.

Московский государь принял послов благосклонно, но сразу потребовал, чтобы будущий супруг никоим образом не склонял Елену к переходу в католическую веру. Это жесткое условие обычно не слишком ревностного в вопросах веры государя смутило Курицына, но, зная, что тот ничего не делает просто так, он не стал возражать.

После подписания брачного договора в Вильно отправилось великое посольство во главе с дьяком Федором Курицыным и ближними боярами Семеном Ряполовским и Иваном Патрикеевым. Вместе с послами ехала к жениху и сама великая княжна Елена. На границе с Литвой их уже дожидался Иван Волк, поделившийся с братом своими впечатлениями о великом князе литовском. Александр Ягеллончик неглуп, но и особым умом не блещет, поэтому предпочитает больше молчать, чем говорить. Щедр до расточительства, за что прозван Александром Милостивым. Легко поддается влиянию. Со старшим братом Яном Ольбрахтом, занявшим польский престол, держится настороженно, опасаясь, что тот захочет к польской короне присовокупить и литовскую.

Выслушав брата и осмыслив полученные сведения, Федор Васильевич приказал Ивану Волку ехать в немецкий Любек с наказом попытаться договориться с Ганзой о снятии запрета на торговлю с Москвой и выдал ему крупную сумму в серебряных артугах для подкупа нужных людей и вербовки шпионов.

Венчали новобрачных дважды: сначала обряд совершил католический ксендз, затем — православный священник. Свадебные пиры продолжались три недели. Между заздравными чашами велись серьезные разговоры о сближении Литвы и России, причем русские послы на свой страх и риск пообещали Александру более не принимать перебежчиков из Литвы в обмен на свободный проезд в страны Европы. Богатые дары новобрачным поднесли еврейские купцы-караимы, получившие право вести крупную торговлю между Россией и странами Европы.

Словом, все складывалось блестяще, за исключением одной неприятности. В разгар свадебных пиров бесследно исчез астролог Мартин Былица, он же Мартынка Угрянин. Его комната в замке пустовала. Федор Васильевич поднял шум, опасаясь самого худшего, но в этот момент слуга передал ему письмо от Мартина.

«Дорогой Федор! — писал астролог. — Прости, что я исчез так внезапно, и не осуждай меня за этот вынужденный обман. Ты ведь знаешь, что твой государь не отпустил бы меня на родину, а я не хочу умереть, не увидев своих близких. Знаю, что у тебя будут неприятности из-за меня, и потому обещаю, что все тайны, к которым я был допущен, будут мной сохранены. И прими на прощанье мой совет: остерегайся своего повелителя, ибо он, не задумываясь, принесет тебя в жертву, если этого потребуют государственные интересы. Как говорят у вас на Руси: носи бороду на плече, то бишь почаще оглядывайся по сторонам и будь готов к худшему. Всегда помнящий о наших совместных трудах твой Мартин Былица».

Исчезновение Мартина встревожило и опечалило Курицына. За годы, проведенные вместе, они тесно сдружились, и он никак не ожидал от Мартина такого вероломства. Астролог был допущен ко многим дворцовым и дипломатическим тайнам, и Федору Васильевичу стоило немалых трудов добиться для него разрешения поехать в Литву, о чем астролог настойчиво просил, обещая поспособствовать успеху дела через своего старинного приятеля Петра Гашовца. И вот теперь Курицыну предстояло неприятное объяснение с ведавшим сыском дьяком Василием Мамреевым. Федор Васильевич живо представил лисью физиономию Васьки и словно услыхал его елейный голос: «Выходит, драпанул дружок твой Мартынка. Где-то он теперь? Небось, нашими секретами торгует? А я ведь тебя упреждал: не верь иноземцам! Они к нам завсегда задом стояли, а чуть зазеваемся — лягнут так, что зубы вон!» О предстоящем объяснении с Иваном Васильевичем Федор Васильевич боялся и думать. Оставалось надеяться только на то, что успех мирных переговоров смягчит государев гнев. Но и тут его ожидал новый удар.

По возвращении в Москву Федор Курицын с торжествующим видом вручил великому князю увешанный печатями пергаментный свиток с текстом мирного договора. Но, едва начав читать документ, Державный вдруг гневно нахмурился и ткнул пальцем в то место на пергаменте, где перечислялись его титулы. «Иоанн, милостию Божией великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Пермский, Югорский, Болгарский и иных», — прочел Курицын. И тут по его спине потекла струйка пота. Из текста договора непостижимым образом исчез главный и самый вожделенный титул — «Государь всея Руси»! Это был чудовищный, непростительный промах, воспользовавшись которым Литва отныне будет по-старому называть Россию Московией, пресекая тем самым ее притязания на другие русские земли, а все попытки вставить новый титул в дипломатический обиход будут ею отвергаться.

До конца своих дней запомнит посольский дьяк пристальный взгляд, которым окинул его тогда государь. Он смотрел на него холодно и отстраненно, как на незнакомого человека, будто бы не было у них за плечами стольких лет общих трудов. Курицын знал, что означает этот взгляд. Точно так же смотрел Иван Васильевич на своего брата Андрея Волоцкого, прежде чем отправить его туда, откуда уже не было возврата.

…От мрачных мыслей Федора Васильевича отвлекло деликатное покашливание незаметно вошедшего подьячего.

— Чего тебе? — буркнул дьяк, сердясь, что его застали в минуту слабости.

— Послание от архиепископа Геннадия Новгородского. Просит прислать к нему толмача Дмитрия Герасимова.

— И зачем он ему понадобился?

— Про то не ведаю. Пишет: для некой особой надобности.

«Каков наглец! — нехорошо подумал про Гонзова Федор Васильевич. — После всех клевет еще осмеливается просить у них лучшего переводчика!» Первым движением было послать резкий отказ, но, поразмыслив, Федор Васильевич решил не обострять и без того натянутые отношения с архиепископом.

— Поедешь в Великий Новгород, — объявил дьяк явившемуся на зов Дмитрию Герасимову. — Будешь помогать владыке Геннадию в неком важном деле. В каком — он тебе сам расскажет. Но учти: Геннадий Новгородский — мой злейший враг. Везде ему мерещатся еретики да заговорщики. И не он один таков. Нашим попам только бы лбами в пол колотиться да молебны гнусавить. Сами во тьме блукают и других к свету не пускают. А нам свет и разум нужны, ежели не хотим плестись в хвосте у Европы! Эвон Христофорус Колумбус только что новую Индию открыл, а попы по сию пору долдонят, дескать, земля плоская, небо из хрусталя содеяно, а все науки от лукавого.

— Но среди духовенства есть и просвещенные люди, — возразил Дмитрий.

— Верно, есть, — согласился Курицын. — Только их еретиками объявляют, кнутами секут и от церкви отлучают. Да, и вот еще что. Донесли мне, что в Новгороде обретается монах-доминиканец. Ты приглядись к нему — не шпион ли?

Всю долгую дорогу от Москвы до Великого Новгорода Дмитрий думал о предстоящей встрече с Умилой. Прошло уже пять лет с тех пор, как они виделись последний раз, но не было дня, чтобы он не вспомнил о ней. Читал книгу — со страницы наплывало ее лицо, переводил на переговорах — в ушах звучал ее смех, срывал с ветки яблоко — и яблоко пахло ею. Но хуже всего было по ночам, стоило закрыть глаза, и в памяти оживали ее мечущиеся волосы, хриплое бормотание, жар объятий, бешеный стук сердец.

Пытаясь избавиться от наваждения, как-то раз заглянул к давно зазывавшей его разбитной вдове и остался у нее на ночь. После холодного соития, не доставившего радости ни ей, ни ему, вдова в сердцах бросила:

— Не хочешь меня, тогда зачем пришел?

— Другую люблю, — признался Дмитрий.

— Однодырышник? — съязвила вдова. — Ну и шел бы к своей зазнобе.

— Не могу, — вздохнул Дмитрий.

— Что ж так?

Все эти годы он свято хранил тайну своей любви. Только раз заикнулся было о ней на исповеди, но, когда священник стал расспрашивать об альковных подробностях их связи, назойливо допытываясь: «Не влагали ль вы уста и персты в места непотребные?», Дмитрию стало так тошно, что он поклялся больше ни с кем не говорить об Умиле. А тут, неожиданно для себя самого, все выложил случайной женщине. Про то, как еще отроком полюбил чужую жену, как потом сосватал ее за родного брата и как мучительно грезит о ней до сих пор.

Взгляд вдовы потеплел, стал грустен и задумчив.

— Повезло твоей милой, — со вздохом молвила она. — Нашей сестре редко такое счастье выпадает. У меня любодеев было, как в бочке огурцов, а вспомнить некого, все будто по одной сапожной колодке скроены. И вот тебе, парень, на прощанье мой совет: ты о других баб больше не марайся. Жди свою единственную и беспременно дождешься!

…Родной город поразил Дмитрия своим изменившимся видом.

По дороге в Детинец он не встретил никого из прежних знакомцев, а в тех горожанах, кто попадался ему навстречу, уже не было того живого, нарядного ухарства, по которым новгородцы угадывались в любой толпе. В разговорах почти не было слышно привычного новгородского цоканья, а слышалось все больше московское аканье да нижегородское оканье новых переселенцев. На Торгу половина лавок пустовала, куда то сгинули ганзейские купцы, а оба ганзейских двора, Готский и Немецкий, затаились за наглухо запертыми воротами, будто чего-то выжидая.

Зато на месте пьяно покосившихся старых башен Детинца величественно вознеслась над Волховом могучая крепость из тяжелого темно-красного кирпича, и, глядя на нее, Дмитрий задумался о человеке с железной волей и изворотливым умом, который отнял у новгородцев их древнюю волю, а взамен дал эту грозную цитадель как символ новой державы, частью которой отныне сделался Великий Новгород.

Пересекая владычный двор, Дмитрий увидел шедшего ему навстречу католического монаха. На нем были черный плащ, белая пелерина, четки на кожаном поясе, изношенные сандалии на босых ногах. Он сразу понял, что это тот самый доминиканец, о котором его предупреждал дьяк Курицын. Дмитрий вежливо поклонился монаху, и тот осенил его крестом. Из темноты капюшона пронзительно глянули глубоко запавшие черные глаза. Сделав несколько шагов, Герасимов невольно обернулся и увидел, что монах входит во владычную палату, причем привратник услужливо распахивает перед ним двери. Это было действительно странно. С каких это пор доминиканские монахи стали запросто ходить к православному архиепископу?

Брата он нашел в библиотеке Софийского собора. Дьякон Герасим, как обычно, сидел на лесенке среди книжных шкафов, держа в руках потертый фолиант. Но теперь всегда сурового с виду софийского библиотекаря было не узнать, он точно помолодел лет на двадцать, морщины на высоком лбу разгладились, глаза светились затаенной радостью.

Братья обнялись.

— Какими судьбами к нам? — спросил Герасим.

— Владыка Геннадий вызвал, а для чего — не ведаю.

— Ну так я тебе скажу, коли не ведаешь, — засмеялся дьякон. — Затеялся владыка Библию на славянский язык заново перетолмачить. Для сего дела собирает всех лучших переводчиков, ну так я ему тебя и присоветовал, а то уже сколь годов к нам глаз не кажешь.

— Я сейчас монаха-доминиканца встретил, — вспомнил Дмитрий. — Кто таков? Откуда взялся?

— Звать Вениамин, родом хорват. Тоже будет помогать переводить Библию. Сказывают, что лучше его Вульгату[29] никто не знает.

— И как он тебе?

— С виду смиренник, а как взглянет — спина холодеет. У владыки днюет и ночует. Все про наших еретиков расспрашивает.

— А может, они и не еретики вовсе? — спросил Дмитрий, вспомнив последний разговор с Курицыным. — Может, люди просто хотят свободно рассуждать о вере?

— У нас в Новгороде народ всегда вольнодумничал, — пожал плечами дьякон. — А тут все напасти разом обрушились, вот и разуверились те, что послабже. Помнишь, как у Менандра сказано: смяла веру жизнь сия. Но одно я знаю точно: вразумлять заблудших надо не кнутом, а терпеливым словом. А тут инквизицию устроили на манер Гишпании. Сначала на Москве наших попов пороли, потом здесь, на Духовом поле, колпаки на головах жгли. Теперь люди со страху уста замкнули, а что у них в головах творится, то одному Господу ведомо.

— Ну а как там мой племяш? — сменил разговор Дмитрий.

— На Рождество четыре годка Мишке стукнуло, — расплылся в улыбке Герасим. — По правде сказать, я уж и не чаял отцом стать, ведь дотоле ни у меня, ни у Умилы деток не было. И тут вдруг этакое чудо Господне! А все ты! Кабы тогда не уговорил меня посвататься, не было бы у меня сейчас ни жены, ни сына и засыхал бы я один, как старый пень. Век тебе этого не забуду! Ну а как твоя посольская служба? С начальством ладишь? — в свой черед спросил отец Герасим.

— По-всякому бывает, — признался Дмитрий.

— Что так?

— Хотят из меня соглядатая сделать, а мне не это по нутру.

— И правильно, — одобрил отец Герасим. — Как ни мудри, а совести не перемудришь. Ну все, хватит разговоров, пошли домой. Умила будет рада.

Скрипнула знакомая калитка.

— Жена! Гляди, какого я гостя привел! — с порога зычно крикнул Герасим.

Из бабьего кута, вытирая полотенцем руки, показалась Умила. Длинная рубаха из тонкого холста с вышитым красной ниткой узором свободно облегала ее статное тело. Дмитрия словно обдало жаром. Болотные глаза Умилы тоже вспыхнули радостными огоньками, и, глянув в них, Дмитрий обреченно понял: время ничего не вылечило.

— Жениться-то сподобился наконец? — спросила его Умила, накрывая на стол.

— Да все не соберусь.

— Этакий молодец и без подружии?

— Да кому я нужен, ни кола ни двора, — отшутился Дмитрий. Не скажешь ведь: потому и не женился, что тебя из сердца не могу выкинуть. Но глаза, похоже, выдали.

Откуда ни возьмись, прибежал, топоча толстыми ножонками, племянник Мишка. Тотчас признав гостя за своего, вскарабкался ему на колени, и Дмитрий с наслаждением вдохнул чистый запах его кудрявых волос.

— Мишка-то на тебя намахивает, — весело удивился отец Герасим. — Такой же кучерявый и белобрысый.

Вечером дьякон Герасим ушел в Софию служить всенощную. Умила уложила сынишку спать. Вернувшись, спросила с загадочной улыбкой:

— Ну, как тебе твой сынок?

— Мой?! — опешил Дмитрий.

— Твой, — спокойно подтвердила она. — С того остатнего разочка и понесла.

Встала, медленно подошла вплотную, прижала его голову к упругой груди.

— Что ты? Нельзя! — беспомощно охнул Дмитрий. — Он же брат мой!

— Молчи! — шепнула Умила. — Я этой минутки пять годков ждала.

Ночью Дмитрий не мог сомкнуть глаз. Слышал, как вернулся от всенощной Герасим, как он что-то рассказывал Умиле и как она отвечала ему спокойным, ровным голосом. Потом все затихло, а Дмитрий все лежал, уставясь в темноту, пытаясь понять, что это было: огромное счастье или непоправимая беда.

…За завтраком Дмитрий молчал, не поднимая глаз от миски.

— Ты вроде сам не свой, здоров ли? — участливо спросил Герасим.

— Устал с дороги, — буркнул Дмитрий, отводя глаза.

— Владыка тебя к себе на завтра зовет, а пока отдыхай.

— Как там наш старый дом? — внезапно спросил Дмитрий.

— Давно не заглядывал, — ответил Герасим. — Стоит заколоченный. А что?

— Хочу там обосноваться.

— И не думай! — прикрикнул Герасим. — С нами будешь проживать. Мы тебе уже и горенку приготовили.

— Не серчай, брат, мне там будет сподручней, — примирительно сказал Дмитрий.

— Ну, как знаешь, — обиженно развел руками дьякон и непререкаемо добавил: — Но столоваться у нас будешь!

…Родительский дом уныло глянул на Дмитрия, будто старый полуослепший пес. Тесовая крыша покрылась мхом, сад зарос лебедой и крапивой. В конце сада виднелась банька, сложенная из посеревших бревен. Хотя в ней уже давно никто не мылся, в парилке все еще пахло березовым листом и иссопом. Дмитрий наносил в котел воды из колодца и растопил каменку. Вернувшись в дом, разделся до нижних портов и приступил к уборке. Промыл затянутые паутиной окошки, отдраил гверстой полы, вытряхнул половики. Пока прибирался в доме, поспела баня. Дмитрий забрался на полок и принялся яростно охаживать себя жестким дубовым веником, оставлявшим на теле красные полосы…

Архиепископ Геннадий Гонзов принял Дмитрия Герасимова в просторной келье владычных палат. На вид Геннадию было лет шестьдесят, львиная голова и крупный породистый нос придавали ему горделивый вид, из-под лиловой бархатной скуфейки выбивались пряди серебряных волос.

— Наслышан о тебе, вельми наслышан, — молвил он звучным гласом, протягивая для поцелуя руку. — Рад, что вернулся в Новгород, ибо истинно говорят: где родился, там и пригодился. Нам тут грамотеи ох как потребны, а то уже силы моей нет ставить неучей на церковные степени.

— Грамотеев в Новгороде всегда хватало, — возразил Дмитрий. — Вот только где они нынче?

— Сказывают про тебя, будто пять языков знаешь, — словно не расслышал опасные слова владыка. — И какие, дозволь спросить?

— Латынь, италийский, греческий, нижненемецкий, иврит.

— Славно, славно!

Вдоль стен кельи высились внушительные книжные шкафы красного дерева, и Дмитрий невольно засмотрелся на них. Заметив это, архиепископ жестом предложил ему посмотреть книги. Взяв наугад первый фолиант, Дмитрий так и ахнул: то было знаменитое латинское издание «Троянской истории» де Колумна! Тут же стояли «География» Помпония Мелы, энциклопедия «Златой бисер», лечебник «Доброхотный вертоград», астрологический альманах Штофлера, медицинский трактат «Травник».

— А ты небось думал, что я токмо Псалтырь читаю? — усмехнулся Геннадий. — Я эту вифлиотеку всю жизнь собирал, ибо книга — первейший друг пастыря. Церковь Христова с книги началась и книгой всегда жить будет, и то, что у русских людей по сию пору не было полной Библии на родном языке — позор всем нам!..

— Дело мы затеяли великое, и я на тебя сильно рассчитываю, — продолжал Геннадий. — Вот только денег много платить не смогу, ибо расходов тьма. А награда твоя в том, что по твоим переводам православный народ Священное Писание познавать будет!

Уже прощаясь, владыка неожиданно спросил:

— Ведаешь ли, сколько всех книг в Библии?

— Семьдесят семь. Пятьдесят — в Ветхом Завете и двадцать семь — в Новом, — с некоторым недоумением ответил Дмитрий.

— А какие книги еще не перетолмачены на славянский язык, знаешь?

— Паралипоменоны, Ездра, Неемия, Товит, Юдифь, Притчи, Маккавей, Соломонова премудрость, Екклесиаст, Песнь Песней, — перечислил Дмитрий.

— С которой хочешь начать?

— Еще не знаю, — пожал плечами Дмитрий.

— Начни с Екклесиаста, — предложил Геннадий.

— Почему с Екклесиаста? — удивился Дмитрий.

— После сам поймешь, — загадочно ответил архиепископ.

Софийский келарь отвел Дмитрию малую келью и выдал свечи, бумагу, перья и чернила. В соборной библиотеке отыскались Библии на разных языках: латинская Вульгата, Танах на иврите, греческая Септуагинта, немецкая инкунабула[30] Гюнтера Цайнера, а также глоссарии с объяснениями малоизвестных слов, ономастиконы библейских имен, «Приточники» с описанием разного рода притч, «Толкование неудобь познаваемых речей», «Речь тонкословия греческого», «Речь жидовскаго языка» и прочие редкости.

Следуя совету владыки, Дмитрий решил начать с книги Екклесиаста, самой малой из библейских книг, приписываемой иудейскому царю Соломону, сыну царя Давида. В еврейской Торе книга называлась «Когелет», от слова «кагал» — собрание. Греческое слово «екклесиаст» означало «проповедник». Слово «хэвел», повторявшееся в еврейском тексте 39 раз, Дмитрий перевел русским словом «суета», то есть пустое, тщетное занятие.

Чем дальше Дмитрий углублялся в перевод, тем тревожней становилось у него на душе от горькой безысходности этих волшебных строк, написанных рукой человека, у которого было все, о чем можно мечтать: мудрость, вошедшая в пословицу, несметные богатства, почитание подданных, любовь самых прекрасных женщин.

А как же радость познания, думал он, а как же жажда нового, неизведанного? Жизнь бессмысленна, ибо смерть уничтожает все, говорит Екклесиаст. Но если мы должны умереть и быть забытыми, как и все остальные, то какая разница, живем ли мы благородной и благочестивой жизнью или же погрязнем в себялюбии, пороках и ничтожестве? Нет разницы между человеком и скотом, утверждает еврейский мудрец. Но разве человек не есть творение Бога, наделенное душой и состраданием?

Обуреваемый сомнениями, Дмитрий отправился к архиепископу Геннадию.

— Ты прав! — неожиданно легко согласился владыка. — Екклесиаст — это исповедь разуверившегося человека. Но тем она и дорога! Надо познать тщетную суетность этого мира, как познал ее царь Соломон, дабы понять, что бывает, когда уходит вера. Был человек полон, а стал пуст, он словно выгорел изнутри, и его уже не радуют ни мудрость, ни слава, ни богатство.

— Но зачем нужна такая книга в Святом Писании? — вырвалось у Дмитрия.

— А затем, сын мой, — ласково ответил владыка, — что за Екклесиастом следует Христово Евангелие, которое и есть ответ на все его вопросы и сомнения! Но, чтобы истинно уверовать, надо сначала усомниться, как усомнился царь Соломон!

Дмитрий надолго замолчал, обдумывая эти слова, а Геннадий тем временем продолжал:

— Я ведь нарочно предложил тебе начать с Екклесиаста. Хотел испытать, кто ты — толмач хладнодушный или сердцем болеешь за православную веру. Вижу, что я в тебе не ошибся. А посему хочу ввести тебя в свой ближний круг. Приходи завтра на праздничную трапезу. Гости будут разные, зато скучать не придется…

Столы владычной трапезной ломились от угощений, а повара все несли и несли новые блюда, способные удивить даже пресыщенных едоков. Были тут говядина тяпаная с ячневыми лепешками, запеченный в сене бок поросенка с брюквой и грибами, кулебяка с пятью начинками, тельное из ильменского судака с льняными блинчиками, телячьи щеки, репа в меду, каши на любой вкус, а также вина греческие и фряжские, пиво и медовуха.

Гостями владыки были московский наместник, несколько знатных новгородцев, а также четверо иностранцев: молодой профессор медицины и астрологии из Любека Николай Бюлов, ученые греки братья Траханиоты и доминиканский монах Вениамин, своим черно-белым одеянием напоминавший огромную сороку. В отличие от прочих гостей, отменно поглощавших разнообразную снедь, доминиканец почти ничего не ел. Представляя его гостям, владыка многозначительно произнес:

— С католиками мы ныне заодно, ибо враг у нас общий. Ересь жидовская расползается по всему христианскому миру, и, ежели не пресечь ее, быть большой беде!

Когда гости насытились, владыка рассказал им о будущей славянской Библии.

— Труд сей потребен не токмо для Святой Руси, но и для всего славянства, — объявил он. — И, даст Господь, наступит время, когда в каждой благочестивой семье будет своя Библия.

— Это ж сколько писцов потребуется, — усомнился кто-то.

— А нисколько! — живо отозвался архиепископ. — Днями приезжает к нам типограф из города Любека со своей друкарней[31]. Станем первыми на Руси книги печатать!

Насладившись ошеломленным видом гостей, продолжал:

— И делать это надо, не мешкая, потому как у еретиков сии книги есть и они их трактуют к своей выгоде. А потворствует им сам митрополит Зосима.

— Слышал я, что Зосиму намедни свели с престола и отправили в монастырь за пьянство, — поделился новостью московский наместник.

— Благодарение Богу, что церковь наша избавилась от недостойного пастыря, — удовлетворенно молвил Геннадий. — Да только Зосима сей всего лишь кукла в митре, ветром колеблемая, а верховодят еретиками посольские дьяки Курицыны.

— Я имель честь каварить с Фьодор Курицьин, — коверкая слова, заметил Николай Бюлов. — Он не только дипломат, но и весьма мудрый филозоф!

— Сие не мудрость есть, но плотское мудрование, — возразил Геннадий. — К примеру сказать, утверждает дьяк Федор, что мир сей недвижим пребывает и нет у него ни начала, ни конца.

— А разве это не есть так? — осторожно спросил Бюлов.

— Не так! — отрубил владыка. — Сказано у апостола Павла: те, кто утверждает незыблемость мира — не веруют в Бога, ибо зачем нужен Бог, ежели Вселенная извечна? Истинно говорю вам: было у мира начало и будет ему конец. Вот только когда он наступит — никому не ведомо! Тайну своего Промысла Бог скрыл от тех, кто не боголюбезной совестью ищут благочестия, но дерзновенной мыслью некасаемого касаются!

…На город уже опустилась ночь, когда Дмитрий возвращался домой. Размышляя над словами владыки Геннадия, он засмотрелся на густо усыпанное звездами небо и не сразу заметил тень, отделившуюся ему навстречу. Хваткие женские руки обняли его за шею, и знакомый голос тихо прошелестел:

— Думала, уж не дождусь. Стосковалась, моченьки нет.

Скрипнув зубами, Дмитрий развел руки Умилы:

— Ступай к мужу!

— Он на всенощной, — тихо засмеялась она. — Вернется нескоро.

— Я не о том. Нельзя нам быть вместе!

— Аль разлюбил? — отшатнулась она.

— Как ты не понимаешь! — с мукой вымолвил он. — Не могу я родного человека обманывать.

— А я тебе кто? — уже чужим голосом спросила она. — Забава от скуки?

Не дожидаясь ответа, зябко укуталась в темный плат и словно растаяла в ночной мгле. Дмитрий растерянно глядел ей вслед, невольно восхищаясь гордой женщиной. Такая за любимым пойдет до конца, но себя не уронит, не будет ни молить, ни жалобить. И от сознания того, что он только что сам, своей волей отказался от дарованного ему огромного счастья, стала разрастаться в груди невыносимая боль потери…

Здание суда города Любека имело две двери разной высоты. Признанные невиновными выходили через высокую дверь, а проигравшие суд покидали здание через низкую дверь, повинно опуская голову. Мужчина лет сорока в потертой черной шаубе[32] вышел из здания суда через низкую дверь. Судья только что объявил печатника Бартоломея Готана несостоятельным должником и наложил арест на все его имущество, включая дом на Иоганнесштрассе, типографское оборудование и тиражи уже отпечатанных книг.

Миновав Голштинские ворота, на фронтоне которых была высечена надпись Concordia domi foris pax[33], печатник вышел на торговую площадь и стал спускаться к набережной. Погруженный в свои думы, он едва не был раздавлен тяжелой повозкой, с грохотом несущейся по булыжной мостовой, и успел отскочить в самый последний момент, осыпаемый проклятиями возницы.

С тех пор как Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок, в Германии расплодилось больше полусотни типографий, не считая бродячих печатников. Поначалу дела у мастера Бартоломея шли неплохо, однако потом бог торговли Меркурий, статуя которого красовалась на городской площади, повернулся к нему бронзовым задом. Серьезные книги перестали пользоваться спросом среди местных бюргеров, к тому же они стоили дорого из-за высокого качества исполнения. С негодованием отвергнув предложение печатать игральные карты с непристойными картинками, пользовавшиеся спросом у скучавших в далеких плаваниях купцов и моряков, Готан перебрался в Стокгольм, где он выпустил первые книги на шведском языке. Но здесь у него случилась бурная ссора с его подмастерьем, в пылу которой вспыльчивый печатник огрел помощника тростью, да так сильно, что сломал ему правую руку. Мерзавец Иоганн, который был всем обязан своему хозяину, подал на него в суд, и местный судья конфисковал у Готана его типографию в пользу пострадавшего. Пришлось срочно покидать Стокгольм, причем подмастерье нагло явился в порт и помахал бывшему хозяину якобы сломанной рукой, которая на самом деле оказалась целехонькой.

Вернувшись в Любек, Готан был вынужден взять кредит, чтобы приобрести новую типографию. Но тут выяснилось, что за время его отсутствия в городе другие печатники перехватили всех его прежних заказчиков. Оставшись совсем без работы, мастер Бартоломей не смог выплачивать долги, и кредиторы подали на него в суд. В довершение всего жена Эльза забрала детей и уехала в Магдебург, где жили ее родителя, давно упрекавшие дочь за то, что она вышла замуж за человека столь ненадежной профессии.

…А город Любек жил своей обычной хлопотливой жизнью, не обращая внимания на обанкротившегося печатника. Река Траве была тесно заставлена стоящими под погрузкой торговыми кораблями со всего света. Добротные кирпичные дома с островерхими крышами стояли плечом к плечу, как солдаты на плацу. Сусальным золотом сверкали шпили-близнецы Мариенкирхе. Навстречу Готану из таверны вывалилась ватага подвыпивших моряков, и, глядя на них, он с горечью подумал о том, что эти люди будут щедро платить портовым шлюхам, но никогда не потратятся на хорошую книгу.

Уныло побродив по городу, печатник вернулся в уже не принадлежащий ему дом на Иоганнесштрасе. Стоя у окна, он разглядывал аптеку напротив, размышляя, не купить ли ему пару унций порошка, которым травят крыс, чтобы раз и навсегда покончить со всем этим кошмаром, как вдруг в дверь постучали. На пороге стоял человек, по одежде которого часто бывавший в восточных землях Готан сразу опознал русского.

— Herr Gotan? Ich habe für Sie einen Brief[34], — с трудом подбирая слова, произнес незнакомец.

— Не трудитесь, я говорю по-русски, — хмуро ответил печатник, ожидая какую-нибудь новую неприятность. — От кого письмо?

— От вашего друга господина Николая Бюлова.

Сломав сургучную печать, Готан прочел:

«Мой старый добрый камрад Бартоломеус! Я нахожусь в русском городе Новгороде по приглашению здешнего архиепископа. Ты, вероятно, будешь изумлен, но в этой стране, которую мы привыкли называть варварской, я нашел много высокообразованных людей, и архиепископ Геннадий, безусловно, один из них. Он задумал перевести Библию на русский язык, но этим его планы не исчерпываются. Владыка Геннадий хочет делать то, что до него здесь еще никто не делал, то есть печатать книги! Разумеется, я сразу подумал о тебе. Моей рекомендации оказалось достаточно, и архиепископ готов пригласить тебя с твоей типографией в Новгород, положив достойную оплату. Он также просит привести напечатанные тобой книги, за которые готов щедро заплатить. Надеюсь, что это предложение заинтересует тебя, и я буду с нетерпением ждать нашей встречи! Твой Николаус Бюлов».

Дождавшись, когда Готан дочитает письмо, русский гость напомнил о себе:

— Меня зовут Михаил Еропкин, и я представляю здесь послов моего государя. Господин Бюлов рассказал мне о содержании его письма к вам и просил оказать всяческое содействие, если вы согласитесь ехать с нами.

— Я должен подумать, — скрывая свое ликование, сдержанно ответил печатник.

— Разумеется! — подхватил Еропкин. — А пока позвольте познакомить вас с нашим послом. К сожалению, мы не можем пригласить вас к себе, поскольку ваше появление в резиденции московского посла может быть превратно истолковано местными властями. Поэтому предлагаю встретиться в таверне «Единорог».

…Русского посла звали Иван Курицын, и в его исподлобном взгляде Готану почудилось что-то волчье. Впрочем, первое неприятное впечатление развеялось после обильной трапезы и нескольких бутылок рейнского вина, к тому же посол оказался заядлым библиофилом. Вволю наговорившись о книгах, они перешли к делу, и печатник объявил о своем согласии принять приглашение Новгородского владыки.

— Новгородскими землями владеет великий князь московский, поэтому будем считать, что приглашение исходит от него, — уточнил посол.

— Но есть одно препятствие, — замялся Готан. — Все мое имущество, включая типографию, арестовано судом, и у меня нет денег, чтобы его выкупить.

— Прискорбно, — покачал головой посол. — Сколько же нужно денег для выкупа?

— Пятьсот пятьдесят любекских марок, — вздохнул Готан.

— Я готов одолжить вам эту сумму, — после недолгого раздумья сообщил Курицын. — Но при одном условии: вам придется послужить моему государю. Вы хорошо владеете русским языком и могли бы переводить некоторые бумаги для нашего посольства. Но эти бумаги носят секретный характер, поэтому вам придется принести письменную клятву великому князю.

С этими словами дьяк извлек из рукава свернутый в трубочку лист бумаги и протянул его печатнику.

«Целую крест служить головою тебе, государь, и твоим послам, каковое дело твое государево будет тебе угодно», — прочел Готан. Что-то насторожило его в словах клятвы, но, когда посол положил на стол тяжело брякнувший кошель, сомнения сами собой улетучились и печатник послушно поставил свою подпись под документом.

…Если бы Бартоломей Готан знал, в какую передрягу он тогда ввязался, он бы стремглав бежал из таверны «Единорог». Но, увы, наградив его многими талантами, природа явно поскупилась на столь необходимую в его положении осторожность.

В июле 1494 года после долгого и утомительного путешествия по Балтийскому морю Бартоломей Готан прибыл в Великий Новгород. Местом жительства для него определили Немецкий двор, в котором находилась торговая контора Ганзы. Здесь вновь прибывшего встретил олдермен Иоганн ван Ункель, долговязый голландец с золотой цепью на груди. Первым делом олдермен затребовал рекомендательное письмо от любекского магистрата и был крайне недоволен его отсутствием, а узнав, что Готан собирается печатать книги на славянском языке, олдермен помрачнел еще больше.

— На кой черт просвещать этих русских! — проворчал он. — Медведь останется медведем, даже если его отвезти за море. К тому же с неграмотными торговать проще, чем с грамотеями.

Впрочем, после того как печатник преподнес ему в подарок красивый молитвенник, суровый взор голландца смягчился. Он вызвал своего помощника-ратмана и поручил Бартоломея его попечению.

Добродушный белобрысый здоровяк с пивным животом по имени Густав оказался родом из Любека, и это сразу расположило их друг к другу. Первым делом ратман помог Готану перевезти с пристани громоздкий багаж (одна только типография занимала шесть ящиков) и поселил его в одном из двухэтажных домов на высоких подклетях, именуемых дорсами.

Внутри двора, обнесенного высоким тыном из заостренных бревен, находились католическая церковь Святого Петра, служившая еще и складом для особо ценных товаров, а также больница, баня, общая трапезная, тюрьма и пивной кабак. В кабаке они и продолжили знакомство.

— По правде сказать, камрад, ты выбрал не лучшее время для приезда, — доверительно сообщил ратман. — Теперь здесь всем заправляют московские чиновники, а они за любую мелочь требуют мзду. Новгородцы тоже себе на уме, но с ними мы научились ладить, а эти только и ждут, чтобы ободрать иноземца как липку.

— Правила нашей жизни расписаны особым уставом под названием скра, — сдувая пену с высокой медной кружки, продолжал ратман. — Все постояльцы подразделяются на хозяев-мейстеров, кнехтов-приказчиков и учеников. Мейстеры составляют стевен, который выбирает олдермена и четырех ратманов. Олдермен вершит суд над обитателями двора и даже может вынести смертный приговор. Правда, о таких случаях никто не помнит, но оштрафовать и высечь плетьми — запросто. У нас без строгости нельзя, одно тухлое яйцо может испортить хорошую кашу.

— …Все купцы делятся на летних и зимних, — допивая вторую кружку, повествовал Густав. — Зимние прибывают санным путем из Ливонии, летние плывут морем. Каждая новая партия привозит своего толмача и священника, который заверяет все сделки. Торговать можно только оптом и только через местных купцов. Оружие и лошадей поставлять русским нельзя, в кредит товар отпускать тоже нельзя, за это исключают из гильдии.

— Я слышал, что русские большие плуты. Это правда? — спросил Готан.

— Ну, по части плутовства мы друг другу не уступаем, — ухмыльнулся Густав. — Наши купцы иной раз сплавляют им подпорченный товар, а они нам кладут булыжники в бочки с воском. И все же иметь дело с русскими выгодно. Мы поставляем им голландское сукно, сладкое вино для церковных служб, иголки, железо, свинец, выделанную кожу, стекло, копченое мясо. Отсюда везем меха, воск, рыбу, лен, коноплю, лес. За полгода здесь можно сколотить небольшое состояние…

— Вот только скука донимает! — посетовал Густав, приканчивая третью кружку. — По вечерам ворота закрываются, охрана выпускает сторожевых псов, так что из дорса лучше не выходить.

— А как насчет книг? — поинтересовался Готан.

— Огорчу тебя, камрад: книги у нас не в чести, предпочитаем пиво и карты. С бабами дело тоже швах. Своих у нас нет, а здешние к себе не подпускают, потому как мы для них еретики. Чертовски жаль, тут есть такие красотки, что ради них я бы не прочь поменять католическую веру на православную. Ну да ничего, вернусь домой, отыграюсь на жене, неделю не буду штаны надевать, — мечтательно вздохнул ратман. — Да, и не вздумай затеять ссору с местными, — предупредил он. — В прошлом году наш купец ввязался в драку, ударил одного парня мечом, и нам всем пришлось платить за него огромный штраф. Как говорится, один выпил вино, а счет несут другому…

— И еще, — понизил голос Густав, — остерегайся людей московского наместника. Никаких разговоров с ними о делах Ганзы. Свои же донесут на тебя и объявят русским шпионом.

На следующий день Бартоломей Готан отыскал своего друга Николая Бюлова, а тот представил его архиепископу Геннадию. Преподнеся владыке в подарок латинскую Библию, печатник обстоятельно рассказал владыке о последних достижениях типографского дела в Европе. В ответ Геннадий посетовал на то, что столь великое открытие еще не стало достоянием его народа.

— Но с вашей помощью мы надеемся устранить сию несправедливость, — добавил он.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше высокопреосвященство, — заверил Готан. — А для начала я хотел бы показать вам свою типографию в работе.

На следующий день архиепископ Геннадий в сопровождении целой свиты из духовенства спустился в подвал владычной палаты, предоставленный в распоряжение печатника из Любека. Готан в кожаном переднике, с волосами, перехваченными суконной лентой, встречал гостей у порога. Сказав несколько приветственных слов, он подошел к наклонному столу с множеством ячеек, заполненных металлическими брусочками с выпуклыми изображениями латинских букв. Взяв в одну руку маленький ящичек с тремя стенками, именуемый верстаткой, печатник другой рукой стал ловко выхватывать из кассы одну литеру за другой и вставлять их в ящичек. Потом обмотал набранный текст тонкой бечевкой и перенес на металлическую рамку, плотно закрепив с помощью четырех винтов.

Затем мастер перешел к печатному станку, по виду напоминающему пресс для отжима. Положив набор на гладкую столешницу, он прошелся по нему кистью с черной краской, накрыл листом бумаги, а затем резко потянул на себя деревянную рукоять станка. Винт повернулся, опустив металлическую доску, плотно прижавшую бумажный лист к форме с набором. Еще один поворот винта, и доска поднялась вверх.

Жестом фокусника Готан выхватил лист и показал его присутствующим. На белой бумаге четко отпечаталась фраза на латыни: Habent sua fata libelli.

— Книги имеют свою судьбу! — перевел Готан и с поклоном вручил лист архиепископу.

Среди присутствующих прокатился гул восхищения.

— Диво дивное! — воскликнул Геннадий.

— Одна такая типография может заменить сто переписчиков! — гордо объявил Готан. — И стоит печатная книга гораздо дешевле, чем манускрипт.

Общий восторг не разделяли только игумены монастырей, в которых имелись свои рукописные книжные мастерские. Переписывание книг для состоятельных заказчиков приносило обителям немалый доход, и теперь они беспокоились, как бы эти деньги не перекочевали в карманы оборотистого немца.

Получив благословение архиепископа, Бартоломей Готан рьяно принялся за работу. Самым сложным и трудоемким делом оказалось изготовление церковнославянского шрифта. Букв в этом алфавите было значительно больше, чем в латинском языке, к тому же он изобиловал всевозможными надстрочными знаками, обозначающими разного рода ударения и придыхания.

В помощь печатнику владыка отрядил нескольких опытных ремесленников из собственных мастерских, а также толмача Дмитрия Герасимова. Для начала немец показал своим русским подмастерьям весь процесс изготовления литер. Взяв прямоугольный железный брусок, он острым штихелем выгравировал на его торце зеркальное изображение первой буквы Аз. Получился штамп, именуемый пуансоном. Затем печатник приставил пуансон к медному брусочку и сильно ударил по нему молотком. На мягкой меди отпечаталось прямое изображение буквы — матрица, которую печатник поместил в форму для литья. Ловко ухватив щипцами тигель с загодя расплавленным оловом, Готан влил металл в конический раструб формы. Выждав паузу, открыл форму, и из нее выпала литера с зеркальным изображением буквы.

Передавая друг другу еще теплый брусочек, новгородские мастера одобрительно крякали, оценив чистоту немецкой работы.

— Ну а теперь попробуйте вы! — объявил Готан.

Литер потребовалось несколько сотен, поэтому работа над шрифтом затянулась. Дмитрий Герасимов то и дело наведывался к Готану, помогая ему разобраться в тонкостях церковнославянского языка. Однажды печатник показал ему тонкую книжечку под названием «Прения о животе и смерти» и попросил перевести ее на русский язык, что Дмитрий охотно сделал.

— Наверное, я еретик, ибо не верю в загробную жизнь, — задумчиво произнес Готан, листая перевод. — Но я надеюсь, что русские люди запомнят старого немца, который хотел, чтобы в их домах водились книги.

Осенним вечером, когда Готан уже собирался покинуть свою типографию, пришел посыльный с известием о том, что его желает видеть некий важный господин, имени которого он назвать не может. Оробевший печатник явился на княжеский двор и был представлен таинственному господину, в котором он тотчас узнал посольского дьяка Ивана Волка Курицына.

— После того как мы построили крепость Ивангород, наши отношения с Ганзой стали совсем плохи, — доверительно сообщил дьяк. — Дело может кончиться войной, поэтому нам важно знать обо всем, что сейчас происходит на Немецком дворе. Расскажите мне, к чему готовятся ганзейцы, о чем толкуют промеж себя и не приходилось ли вам слышать от них каких-либо оскорбительных слов о нашем государе.

Готан не сразу понял, что от него ждут, а когда понял, его бросило в жар.

— Прошу прощения, мой господин, но я не буду доносить на своих соотечественников, — сдавленным голосом произнес печатник.

Взгляд Ивана Курицына сразу стал колючим. Вынув из дорожного ларца лист бумаги, он вслух прочитал слова клятвы, подписанной Готаном в таверне «Единорог»:

— Надо ли объяснять, что скажут ганзейцы, когда прознают, что вы поклялись служить нам?

— Я соглашался переводить, а не доносить на своих соотечественников! — возмутился Готан.

— В таком случае потрудитесь немедленно вернуть мне 550 любекских марок! — ледяным тоном произнес дьяк.

— Но у меня нет сейчас таких денег!

— Что ж, в таком разе мне придется объявить вас банкротом и посадить в долговую тюрьму! — объявил дьяк.

Вернувшись на Немецкий двор, печатник кинулся к ратману Густаву.

— Tausend Teufel! [35] — выругался ратман. — Скверное дело, камрад! Надо идти к олдермену.

— Вы совершили страшное преступление, сударь! — прокричал Иоганн ван Ункель своим высоким павлиньим голосом. — И только ваше признание спасает вас от казни за измену. Но я немедленно сообщу о вашем позорном поступке в магистрат Любека. Отныне путь на родину для вас закрыт!

Чуть поостыв, олдермен отсчитал 550 марок и вручил их Готану со словами:

— Отдайте русским их иудины сребреники!

— Благодарю вас, господин ван Ункель, — растроганно произнес печатник. — Я возвращу вам эти деньги, как только архиепископ заплатит мне за работу!

…Среди ночи Готан проснулся от громких криков и яростного собачьего лая. Потом послышалось несколько глухих ударов и собаки смолкли. Вскочив с постели, печатник едва успел одеться, когда дверь с грохотом распахнулась и в комнату ворвались русские стражники. Заломив Готану руки за спину, они вывели его во двор. Здесь в свете факелов он увидел сгрудившихся, словно испуганное овечье стадо, всех обитателей Ганзейского двора. Ратман Густав кричал что-то протестующее, но, получив страшный удар кистенем в лицо, умолк.

Вскоре во дворе появились московские дьяки Иван Волк Курицын, Василий Жук и Данила Мамырев. Чуть поодаль стоял толмач Дмитрий Герасимов, которого только что подняли с постели.

— Именем государя всея Руси, великого князя московского Ивана Васильевича Ганзейскому двору в Великом Новгороде отныне не быть! А за нанесенные государю тяжкие обиды купцы ганзейские отныне объявлены государевыми пленниками и все их движимое и недвижимое имущество отходит в казну! — прокричал дьяк Курицын и оглянулся на толмача в ожидании перевода.

— Нельзя так поступать с мирными купцами! — вполголоса возразил Дмитрий.

— Переводи! — прикрикнул дьяк. — А с тобой я после поговорю!

Опустив глаза, Дмитрий повторил указ по-немецки. Вперед выступил олдермен Иоганн ван Ункель и попросил объяснить, о каких тяжких обидах идет речь.

— А о таких обидах, что в городе Ревеле бесчинно казнили двух русских купцов! — заносчиво ответил Данила Мамырев.

Стараясь унять дрожь в голосе, олдермен объяснил, что те русские купцы были казнены за совершенные ими тяжкие преступления. Один из них был содомитом и совращал малолетних, другой делал фальшивые деньги. Ван Ункель хотел говорить еще, но, поняв, что спорить бесполезно, замолчал с негодующим видом.

Тем временем стражники принесли целую груду кандалов и стали заковывать в них ганзейцев. Когда очередь дошла до Готана, дьяк Курицын приказал отвести его в сторону.

— Что, камрад, выслужился перед русскими? — презрительно бросил ему ратман Густав.

— Я прошу отвести меня к архиепископу! — крикнул Готан, обращаясь к Ивану Курицыну. — Это он пригласил меня сюда!

— Изволь, — неожиданно легко согласился дьяк и что-то шепнул стражникам.

Вступив на мост через Волхов и уже уверовав, что его ведут на владычный двор, Готан вдруг почувствовал, что взмывает в воздух и куда-то летит вниз головой. С громким плеском упав в реку, он стал судорожно бить руками и ногами, пытаясь выплыть, но бывшая на нем старая шаубе предательски тянула вниз. В последний миг любекский печатник Бартоломей Готан еще успел разглядеть на другом берегу золотой купол Софии, а потом в его открытый в беззвучном вопле рот хлынула мутная ледяная вода…

На следующий день после расправы над ганзейскими купцами к посольскому дьяку Ивану Волку Курицыну явился Дмитрий Герасимов и объявил, что более не желает служить при Посольском дворе.

— Какая вожжа тебя под хвост попала? — раздраженно буркнул дьяк. Его с самого утра донимали новгородские купцы, ошеломленные расправой над ганзейцами, грозившей им упадком торговли и разорением[36].

— Не желаю соучаствовать разбою! — глядя себе в ноги, промолвил Дмитрий.

— Глупый щенок! — взвился дьяк. — Тебе ли знать государевы помыслы?

— Коли я глуп, поищите себе умного! — дерзко отвечал Дмитрий.

Лицо дьяка стало мрачным.

— Силой мы никого не держим, — с угрозой произнес он. — А только помни: в посольских делах за вход берут рупь, а за выход — десять! Ежели сболтнешь лишнее, отправишься вслед за своим приятелем-немцем.

С княжеского двора Дмитрий отправился к владыке Геннадию и рассказал ему все.

— Жаль немца, а пуще того жаль, что свои книги еще не скоро начнем печатать, — тяжко вздохнул архиепископ. — И за тебя я теперь опасаюсь, Дмитрий. Не простит Ивашка Курицын, ибо мстителен и злопамятен. Так что лучше тебе уехать от греха подальше. Вот только куда бы тебя отправить? — задумчиво молвил владыка и вдруг объявил: — А поезжай-ка ты в Рим!

— Куда? — недоуменно спросил Дмитрий, думая, что ослышался.

— В Рим, — подтвердил владыка Геннадий. — Найдешь там моего старого знакомца кардинала Бонумбре, он пристроит тебя в библиотеку Ватикана. Будешь переводить книги для Софийской библиотеки. Деньги возьмешь у моего келаря. И поспешай, пока Курицын тебя не хватился.

…Накануне отъезда Дмитрий зашел попрощаться с братом Герасимом.

— Не знаю, свидимся ли. Вот, возьми на память, — сказал он, снимая с пальца перстень, подаренный ему когда-то Дмитрием Борецким.

Умила стояла, прислонившись к дверному косяку, не поднимая глаз и не проронив ни слова. Прибежал маленький Мишка. Почувствовав по лицам взрослых неладное, он ухватил Дмитрия за ногу и, горестно шмыгнув носом, объявил, что никуда его не отпустит. Мягко освободившись от ручонок сына, Дмитрий отворил дверь и, боясь разреветься, быстро пошел со двора…

Государева сноха Елена Стефановна возлежала в горячей ванне с душистыми травами. Русскую баню с веником и парилкой она так и не смогла полюбить, полагая ее варварским обычаем, поэтому нарочно для нее дворцовые мастера выдолбили из цельного дуба огромную лохань, опиравшуюся на позолоченные львиные ноги.

В Европе горячая ванна считалась невероятной роскошью из-за дороговизны дров, к тому же католическая церковь порицала телесные омовения, ибо они смывали крещенскую святую воду. Испанская королева Изабелла Кастильская как-то призналась, что принимала ванну всего два раза в жизни: первый раз — при рождении, второй — перед свадьбой. Сама Елена, выросшая в привольных степях Валахии и до самых морозов купавшаяся в Днестре, задыхалась в утопающих в грязи и нечистотах городах Европы, где ей приходилось бывать вместе с отцом, господарем Стефаном Великим, мечтавшим выдать дочку замуж за какого-нибудь наследного принца. Даже в королевских дворцах стояли зловонные запахи отхожих мест, немытых тел и чеснока, которым дамы натирали свои локоны от блох, причем некоторые из них прятали под широкими юбками маленьких собачек, дабы насекомые перескакивали с прелестницы на ее питомицу.

Вдобавок Елена с изумлением обнаружила, что ее здесь считают жуткой уродиной, а идеал красоты являют собой блеклые, тонкогубые, безбровые и узкобедрые дистрофички с высоко выбритыми лбами и выпирающими животами, рядом с которыми полногрудая, пышущая здоровьем молдаванка могла вызвать разве что сочувственные усмешки. Правда, однажды на рыцарском турнире какой-то немецкий барон решил осчастливить своим вниманием бедную дурнушку из Валахии, но Елена при его приближении невольно отпрянула в сторону, зажав нос, ибо, по рыцарскому обыкновению, барон справлял нужду прямо в свои золоченые доспехи, дабы не тратить целые часы на то, чтобы всякий раз снимать и надевать их снова.

Зато здесь, в России, Елена Стефановна могла принимать ванну хоть каждый день, а ее броская красота вызывала дружное восхищение мужчин и столь же дружную зависть московских женщин. Но, увы, перешагнув опасный порог тридцатилетия, она стала замечать в своем теле первые признаки увядания, а у глаз появились предательские морщинки. И дело тут было не в возрасте и не в отсутствии супружеских ласк, весьма полезных для женского здоровья. Главной причиной стал страх за сына.

Смерть Ивана Молодого затянула тугим калмыцким узлом вопрос о наследнике престола, разделив государев двор на две враждующие половины. Одна половина прочила в наследники сына Елены Дмитрия-внука, другая — старшего сына великой княгини Софьи, Василия. На стороне Дмитрия были могущественные бояре Патрикеевы и Ряполовские, посольские дьяки Курицыны и послы европейских стран. На сторону Василия встала неродовитая знать, мечтавшая подняться ближе к престолу, а также церковные иерархи, не желавшие видеть на русском престоле сына еретички, каковой они считали Елену Волошанку. Что до самой Елены, то у нее было преимущество молодости и красоты, зато Софья превосходила ее византийским хитроумием.

Все ждали государева слова, но государь все никак не мог решиться. И пока он колебался, между двумя честолюбивыми женщинами шла скрытная, но яростная борьба, изматывающая их обеих. Однако в последнее время Елене Стефановне стало казаться, что великий князь склоняется на сторону сына. Возмужавший Василий, натасканный, словно гончий пес, умной, многоопытной матерью, вел с отцом серьезные разговоры о государственных делах и охотно брался за любые поручения, тогда как юный Дмитрий пребывал в том возрасте, когда подростки плохо понимают взрослых, к тому же внук унаследовал от отца упрямый тверской нрав.

И теперь у Елены оставалось последнее средство.

Выбравшись с помощью служанок из ванны, княгиня еще раз придирчиво оглядела свою наготу в большом венецианском зеркале и осталась довольна увиденным. Все-таки не зря ее прозвали в народе Еленой Прекрасной. Надо только чуточку помочь природной красоте заблистать еще ярче, для чего существуют проверенные средства: румяна из дикого шафрана, губная помада из почечного сала, майорана и красного вина, а также краска для волос из кожуры граната и толченых чернильных орешков.

На следующий день была Пасха. Утром Елена Стефановна ополоснула лицо козьим молоком, добавив в него росный ладан, вымыла волосы настоем мяты, душистой руты и любистка, а напоследок подвела глаза китайской тушью, отчего они заблистали мягко и многообещающе. После пасхальной службы выбрала момент, когда государь остался один, и подошла к нему похристосоваться. Вручив Ивану Васильевичу искусно раскрашенное яйцо, Елена Стефановна тихо молвила: «Христос воскресе!», но вместо невинного троекратного лобызания в щеки внезапно страстно поцеловала его в самые губы. Глаза свекра алчно вспыхнули, а его длинные руки железным обручем стиснули крутые бедра снохи.

…После того пасхального поцелуя Елена ничего более не позволяла свекру. Зная мужскую природу, вилась рядом, но в руки не давалась. Если Иван Васильевич чуть остывал, подогревала его пыл, словно невзначай касаясь коленом, бросая косвенные взоры, смеясь волнующим грудным смехом. От такого изощренного кокетства, привыкший немедленно получать от женщин желаемое, великий князь все сильнее распалялся.

С другими мужчинами Елена Стефановна была весела и дружелюбна, но не более. Близкий друг у нее был только один — ее духовник Иван Максимов. Этот выходец из Великого Новгорода тонко чувствовал женскую душу. За разговорами Максимов нередко засиживался в покоях Елены Стефановны до глубокой ночи, давая повод недругам подозревать их в греховной связи. Злые языки также утверждали, что поп Ивашка свел государеву сноху в жидовскую ересь, в каковую он сам впал под влиянием своего ныне покойного тестя — протопопа Алексея.

Осенью 1497 года великий князь наконец решился. Случилось это после его поездки в Великий Новгород, в которой его сопровождали братья Курицыны, уговорившие государя взять с собой внука. Стояла распутица, и все ехали верхами. Четырнадцатилетний Дмитрий ловко сидел в седле, с возрастом он все больше напоминал великому князю умершего сына. Беседуя с внуком, великий князь с удивлением отметил, что внук возрос не только телесно, но и умственно, а его суждения почти дословно совпадают с его собственными. Он не знал, что перед поездкой Елена Стефановна подолгу объясняла сыну, как лучше угодить деду, а братья Курицыны часами обучали его тонкостям государевой политики.

Подъезжая к Новгороду и любуясь уже вспаханными под зябь ухоженными полями, великий князь спросил у сопровождавшего его наместника, чьи это земли.

— Юрьевской обители, государь, — отвечал наместник.

— Врешь! — внезапно звонко воскликнул Дмитрий. — Все земли тут государевы! А монахам молиться надобно, а не угодьями володеть!

Свита многозначительно переглянулась, а великий князь одобрительно хмыкнул. Вернувшись в Москву, государь собрал Боярскую думу и торжественно объявил наследником престола своего внука Дмитрия. Благодарность Елены Стефановны не заставила себя ждать, и она была столь горяча, упоительна и разнообразна, что помолодевший государь теперь дневал и ночевал в ее покоях.

В то время как сторонники Дмитрия-внука бурно торжествовали победу, на половине великой княгини царили негодование и страх. Самые молодые и дерзкие тотчас составили заговор, во главе которого встал боярский сын, дьяк Владимир Гусев. Умысел заговорщиков был таков: княжич Василий должен внезапно отъехать в Великий Новгород, попутно захватив увезенную Софьей в Вологду при нашествии хана Ахмата государственную казну, и оттуда потребовать от государя своего законного наследного права. Еще один из заговорщиков, Афоня Еропкин, брался отравить Дмитрия-внука с помощью лихих замоскворецких баб.

Раскрыли заговор братья Курицыны, у которых всюду имелись свои доносчики. Спасаясь от отцовского гнева, княжич Василий бежал в Новгород и сидел там тише мыши. Гусев и Еропкин под свирепыми пытками выдали остальных заговорщиков. Белый от бешенства государь лично допрашивал великую княгиню Софью, и хотя прямых доказательств ее участия в заговоре представлено не было, стал с той поры беречься супруги, повелев отселить ее из кремлевского дворца. Лихих баб-отравительниц торжественно утопили в Москве-реке, Афоню Еропкина четвертовали, Владимиру Гусеву и еще пятерым заговорщикам палач отрубил головы.

Коронация Дмитрия-внука случилась в Вербное воскресенье 4 февраля 1498 года и по своей пышности превосходила все прежние московские церемонии. По завершении литургии, которую отслужил митрополит Симон Чиж, государь произнес напутственные слова наследнику:

— Внук Дмитрий! Ныне благословляю при себе и после себя великим княжеством Владимирским, и Московским, и Новгородским, и Тверским внука Дмитрия, которого мне дал Бог в сына моего место. Пожаловал тебя и благословил великим княжеством, и ты имей страх Божий в сердце, люби правду, и милость, и суд правый и имей попечение от всего сердца обо всем православном христианстве.

В наступившей благоговейной тишине великий князь возложил на голову внука золотую Мономахову шапку, усыпанную сапфирами, жемчугами, изумрудами и лалами[37].

На следующее утро Елена Стефановна долго нежилась в постели. Закрывая глаза и погружаясь в сладкую полудрему, княгиня снова и снова мысленно переносилась в пахнущий ладаном, сизоватый от дыма кадильниц Успенский собор, а в ее ушах стройно и мощно звучал хор, возглашающий многая лета ее сыну, будущему правителю громадной державы. Как прекрасен был этот миг ее торжества, и как жаль, что он уже больше не повторится!

И вдруг в ее голову пришла замечательная мысль. По-девичьи легко выпрыгнув из постели, княгиня приказала служанке созвать к ней лучших мастериц-вышивальщиц, а сама, вооружившись кусочком угля, принялась рисовать на белом боку русской печи картину вчерашнего. Рисовать она умела с детства. Под быстрыми штрихами возникла картина крестного хода, которым завершилась вчерашняя церемония. Монах, несущий без помощи рук икону Святой Одигитрии. Певчие государева хора. Народ с веточками вербы. Седовласый митрополит Симон Чиж. Сын Дмитрий. А вот и она сама рядышком с государем, а над головами у них то ли нимбы, то ли свадебные венцы, это уж понимай кто как хочет. Поверженную соперницу великую княгиню Софью Фоминичну Елена изобразила с таблионом[38] на плече, чтоб не спутали, но запихнула ее в самый угол картины.

Два месяца мастерицы-вышивальщицы трудились над задуманной Еленой Стефановной пеленой. Фигуры людей шили «в прикреп» золотыми и серебряными нитями, лица вышивали «в раскол» светлым некрученым шелком, по краям пустили клейма с виноградными лозами. В привычное русское узорочье Волошанка добавила от себя сочный молдавский орнамент.

Когда пелену впервые внесли в Успенский собор, все так и ахнули. Никогда еще на Руси этакого не делывали, народ стоял толпами, хвалил искусных мастериц, узнавал изображенных. Вот только митрополиту Симону затея не понравилась. Отчего моего благословения не спросили, отчего нимбы над несвятыми главами воссияли? — гневался митрополит. Ересь! Как есть ересь!

Когда великая княгиня Софья Фоминична увидела себя в дальнем углу пелены, а мужа рядом с невесткой, она стала думать как отомстить за унижение. И вскоре до государевых ушей стали доходить слухи, что духовник Елены, еретик Ивашка Максимов, не токмо к душе, но и к телу вдовой красавицы доступ имеет. Иван Васильевич этим слухам покамест не верил, да только клевета — что уголь: не обожжет, так замарает.

Весной Елене пришло письмо от отца. Стефан Великий осторожно намекал, что он скоро будет вынужден предпринять некие шаги, которые не понравятся московскому государю, а потому советовал дочери вернуться на родину и погостить здесь до лучших времен. Прочитав письмо отца, Елена даже руками всплеснула. Как можно уехать, когда ее сын провозглашен наследником престола, а государь страдает опасными головокружениями!

В упоении одержанной победы Елена Стефановна не заметила и других тревожных вестей. Сначала великому князю донесли, что молдавский господарь Стефан удержал у себя немецких пушечных дел мастеров, ехавших на службу к государю московскому, а затем вдруг оказалось, что сват заключил тайный союз с заклятым врагом Москвы — польским королем. После такой оглушительной новости великий князь перестал захаживать на половину снохи, а внука Дмитрия отправил в Тверь с глаз долой.

Обескураженная Елена Стефановна обратилась к посольскому дьяку Федору Курицыну с просьбой помирить ее с Иваном Васильевичем. Однако европейски-галантного дьяка на этот раз будто подменили. Хмуро выслушав княгиню, он ответил, что не сможет помочь ей вернуть расположение свекра, потому как по вине ее отца государева остуда коснулась и его самого. Хуже того, в ближайшее время и другие, близкие к ней и Дмитрию-внуку люди рискуют стать жертвами начавшихся крутых перемен.

Так оно и случилось.

Слякотным февральским утром на льду Москвы-реки, на том самом месте, где год назад казнили Володьку Гусева и его однодельцев, под ударом топора отлетела голова самого могущественного боярина из окружения Елены Волошанки — Семена Ряполовского. За что казнили еще вчера всесильного боярина, объявлено не было, сказали только, что-де слишком высокоумничал Сенька Ряполовский. Та же судьба ожидала и бояр Патрикеевых, но по ходатайству митрополита им разрешили постричься в монахи.

Не успела Елена пережить эту весть, как пришла другая, еще горшая. На глазах всего двора государь торжественно помирился с супругой Софьей Фоминичной, а сына Василия усадил рядом с собой.

В ту ночь Елене Стефановне приснился страшный сон. Будто бы возлежит она в сладкой неге в ванне с душистыми травами, как вдруг в распахнутые двери врываются вооруженные люди, бесстыдно разглядывают ее наготу и хрипло гогочут.

Пробудившись, она и впрямь услышала громкие голоса, а потом в опочивальне появился ближний государев боярин Семен Чеботарев.

— Как смеешь! — гневно вскричала Елена. — Я мать наследника престола!

— Была, да вся вышла! — злорадно объявил боярин. — У нас ноне новый наследник — сын государев от Софьи Фоминишны Василий Иоаннович. А ты, княгиня, изволь следовать за мной.

— Выйди вон! Мне нужно одеться! — мертвенно побледнев, приказала Елена Стефановна.

— Одевайся при мне, аль я голых баб не видел, — грязно усмехнулся Чеботарев.

Сдерживая слезы, Елена босиком подошла к рундуку с одеждой. Прямо на ночную рубашку надела свой любимый вишневый опашень, сверху накинула подбитую мехом душегрею, голову повязала шелковым убрусом, на ноги обула короткие сафьяновые сапожки. Прощально оглядела себя в зеркале и, повернувшись к боярину, презрительно молвила:

— Веди куда тебе велено.

Когда Елену Волошанку выводили из дворца, уже светало, и, проходя мимо покоев государыни, она вдруг обернулась, словно кто-то толкнул ее в спину. Сверху с открытой галереи торжествующе взирала на поверженную соперницу великая княгиня Софья Палеолог.

Слева от Спасской башни к новой Кремлевской стене вплотную примыкал Вознесенский женский монастырь. Елена Стефановна не раз бывала в этой обители и даже жила в ней в ожидании свадьбы с Иваном Молодым. У ворот ее встретила игуменья мать Манефа. Княгиня шагнула к ней, хотела обнять, но игуменья отшатнулась от нее как от зачумленной.

Дюжая монахиня крепко ухватила княгиню за руку и повела к недавно погоревшему Вознесенскому собору, на восстановление которого Елена Стефановна пожертвовала свои жемчуга. Обойдя собор, они спустились в каменный подклет и вошли в тесную каморку. Здесь царил полумрак, воздух был затхлым, как в каменном склепе. Вдоль стены стоял топчан с тюфяком, набитым соломой. В одном углу висела черная от копоти икона, в другом стояло нужное ведро.

— А мыться где, сестра? — растерянно спросила Елена.

— Ты мне не сестра, ты — сука-еретичка! — прошипела монахиня.

Двери захлопнулись, звякнула щеколда, и все стихло.

…Потянулись дни, недели, месяцы. Первое время Елена Стефановна умоляла о встрече с государем, потом стала просить отпустить ее к отцу. Но все просьбы оставались без ответа. О судьбе сына она ничего не знала. Кормили узницу «хлебом скорби и водой покаяния». Княгиня старела на глазах, ее цветущее тело высохло, кожа покрылась язвами, но она продолжала упрямо цепляться за жизнь.

Однажды ночью дверь кельи тихо открылась. Вошли двое мужчин. Первый накрыл голову узницы подушкой, второй держал ее за ноги. Убедившись, что княгиня не дышит, так же тихо покинули келью. Наутро при дворе объявили, что государева сноха Елена Стефановна умерла «нужной смертью».

В жарко натопленной посольской избе дьяк Федор Васильевич Курицын держал над свечой письмо от аббата маленького монастыря в предгорьях Альп, под личиной которого скрывался магистр могущественного Братства святой каббалы. На листе вощеной бумаги между безобидных строчек о погоде и книгах постепенно проступал текст тайного послания. «Возлюбленный брат Теодор! — писал магистр. — Полагаю, ты уже извещен о том, что великий князь Литовский повелел изгнать из своих владений всех иудеев. Этим нелепым и бесчеловечным поступком он лишил крова сразу несколько тысяч литовских евреев, среди которых есть и приверженцы нашего Братства. Их судьба не может оставить нас равнодушными, поэтому Братство будет благодарно тебе, если ты поможешь несчастным изгнанникам обрести приют в твоей стране. Заранее благодарю тебя и да воссияет над нами Божественный свет!»

Кинув письмо в изразцовую печь, Федор Васильевич глубоко задумался. О намерении литовского князя «выбить всю жидову из своей земли» он, разумеется, знал от своих осведомителей. Догадывался Федор Васильевич и о причинах, побудивших обычно оглядчивого Александра Ягеллончика принять столь жестокое решение. Гонения на евреев, начавшиеся в Испании и Португалии, рано или поздно должны были докатиться до Литвы. К тому же вся литовская шляхта погрязла в долгах перед ростовщиками-иудеями, и теперь эти деньги можно было не возвращать. Но главная причина заключалась в том, что многие еврейские купцы были связаны с Московией выгодной торговлей и теперь, когда надвигалась новая война с Россией, Александр Ягеллончик опасался заполучить в их лице тайных союзников своего тестя[39].

Общая беда сплотила евреев, заставив забыть о былых распрях, и теперь они вместе искали пути спасения. Первым отозвался турецкий султан Мехмет II, охотно принявший еврейских врачей и искусных ремесленников, за которых он язвительно поблагодарил князя Александра. Несколько сотен изгоев согласился принять в Риме папа Александр VI Борджиа. Но это была лишь капля в море. Огромные толпы евреев, выселенных из Бреста, Тракая, Гродно, Луцка и Киева, скопились в приграничных городках и местечках, ожидая своей участи.

Посольский дьяк Федор Курицын не сомневался, что предприимчивые евреи не только смогут прижиться в России, но и принесут немалую пользу новому отечеству. Но как убедить в этом государя? Когда-то Иван Васильевич послушливо следовал его советам, но, увы, охлаждение, которое началось между ними после того досадного промаха с утерей государева титула в мирном договоре с Литвой, с тех пор только усилилось.

Ведь это он, Федор Курицын, вкупе с боярами Ряполовскими и Патрикеевыми уговорил государя сделать ставку на союз с Литвой, закрепив его браком правителя Литвы Александра с дочерью великого князя Еленой Ивановной. Да и сам государь тогда был доволен тем, что его заклятый враг превратился в союзника, пусть даже временного и ненадежного.

Но теперь настроение великого князя круто переменилось. Накопив силы, он готовился отвоевать юго-западные русские земли, когда-то захваченные Литвой у поверженной Ордой Киевской Руси. Для самого Курицына такой разворот означал в лучшем случае неминуемую опалу, а в худшем — плаху или тюрьму. Если уж государь не пощадил родных братьев и самых ближних бояр, то что ему худородный Федька Курицын! Почуяв слабину бывшего государева любимца, встрепенулись давние недруги. Великая княгиня Софья Фоминична никогда не простит братьям Курицыным их ретивой приверженности Елене Волошанке и Дмитрию-внуку. Ведавший сыском дьяк Васька Мамырев только и ждет любой промашки своего старинного врага. Ненавидят посольского дьяка церковные владыки, и эта их ненависть многократно усилилась после истории с землями Юрьева монастыря.

А дело было так.

Сопровождая великого князя в поездке в Великий Новгород, Федор Васильевич был приятно удивлен образованности и понятливости игумена Юрьева монастыря Кассиана. В доверительной беседе посольский дьяк намекнул ему, что государь недоволен Новгородским архиепископом Геннадием Гонзовым и уже ищет ему замену. Так почему бы тебе, отец Кассиан, не занять его место? Вот только сначала придется доказать государю свою преданность. Как? Очень просто. Надо, чтобы твоя обитель по своей воле отдала часть своих земель для испомещения государевых слуг. Стране нужны воины, да и негоже монахам обременять себя мирскими хлопотами, их дело молиться за нас, грешных.

Получив согласие Кассиана, уже видевшего себя во главе дома Святой Софии, Федор Васильевич тотчас известил об этом великого князя. Вскоре большая часть юрьевских земель перешла в казну, а государево войско пополнилось сотнями служилых дворян. Таким хитроумным способом Федор Васильевич вернул себе расположение своего патрона, но зато вызвал новый приступ ненависти церковных владык, понимавших, что юрьевскими землями дело не кончится. Геннадий Гонзов и волоцкий игумен Иосиф теперь в глаза и за глаза славили братьев Курицыных как отъявленных еретиков и требовали у государя их отставки. А между тем ссориться с церковью великому князю было сейчас несподручно, потому как в грядущей войне он являл себя защитником утесняемых православных Литвы.

Федор Васильевич хорошо изучил великого князя и не сомневался, что тот пожертвует им ради государственной пользы. И потому теперь, когда его собственная судьба висела на волоске, было бы опрометчиво просить государя открыть границы для литовских евреев. Он живо представил себе его настороженное лицо, мол, с чего это вдруг ты за евреев хлопочешь, аль и впрямь в жидовскую ересь впал, как про тебя попы говорят? К тому же после случая с врачом-иудеем, сгубившим его сына, великий князь стал относиться к евреям с подозрением. Словом, просить за изгоев самому было бы непростительным промахом. Но и не уважить просьбу магистра Федор Васильевич тоже не мог, ибо был многим обязан Братству святой каббалы, все последние годы исправно извещавшему его обо всем происходившем в европейских столицах. Да и как знать: не придется ли ему самому просить убежища у братства?

Вот если бы вместо него за литовских евреев попросил кто-то другой. Но кто?

И тут Федор Васильевич вспомнил гахана караимов Захарию Скару, у которого он жил во время своего крымского пленения. Вспомнил, как тот жаловался, что турецкий султан вытесняет из Крыма всех неверных, а Черное море объявил «девственным», то есть недоступным ни для каких судов, кроме турецких. Вспомнил, как однажды после обильной трапезы Захария неожиданно объявил ему о своем желании переселиться в Москву. Тогда Федор Васильевич не придал его словам особенного значения, соотнеся их с количеством выпитого ими вина, и был изумлен, когда вернувшийся из Крыма московский купец передал ему письмо от Захарии Скары, в котором тот просил обсудить с государем его переезд в Россию.

Итак, все складывалось наилучшим образом. Захария приезжает в Москву и ходатайствует перед великим князем о предоставлении убежища своим литовским соплеменникам. Таким образом, Федор Васильевич выполнит просьбу магистра Братства святой каббалы, да к тому же получит в лице Захарии умного и влиятельного союзника.

На другой день посольский дьяк известил государя о желании гахана караимской общины Захарии Скары стать русским подданным. Поняв, что речь идет о еврее, Иван Васильевич нахмурился, но дьяк поспешил успокоить его известием о том, что Скара принадлежит к знатному итальянскому роду князей Гвизольфи и по крови скорее итальянец, чем жидовин. Впрочем, главный довод, как и подобает искушенному дипломату, Федор Васильевич приберег напоследок. Он намекнул, что если вслед за Скарой сюда переселятся богатые и предприимчивые купцы-караимы, торгующие со всем миром, то Москва сразу станет торговой столицей, потеснив ненавистный Великий Новгород. Чело государя сразу разгладилось, и он поручил Курицыну немедленно заняться переездом гахана в Москву.

«Ай, Федька, ай, голова! — мысленно похвалил себя дьяк, покидая покои великого князя. — И просьбу магистра выполнил, и подозрение в потворстве иудеям от себя отвел». Вернувшись в посольскую избу, он продиктовал письмо гахану, в котором извещал о благосклонном согласии великого князя московского принять его в своей столице. Заверив письмо золотой государевой печатью, Курицын вызвал боярина Шеина и от имени великого князя приказал ему немедленно отправляться в Крым, найти там Захарию Скару и вручить ему это письмо.

Месяц спустя пришел ответ. В изысканных выражениях гахан благодарил великого князя за приглашение и сообщал, что сразу после Пасхи он намерен выехать в Москву, а затем вызовет свое семейство и других караимов, которые пожелают последовать за ним.

Обрадованный Курицын поспешил известить Захарию о том, что он будет лично встречать его на границе Крымского ханства. Взяв с собой татар-проводников, дьяк в радужном настроении покинул столицу, не подозревая, что больше уже никогда сюда не вернется.

Слух о том, что в Москву вознамерился переехать тот самый злокозненный Схария, совративший в жидовскую ересь новгородских попов, достиг ушей архиепископа Геннадия Гонзова, а тот немедленно известил о грозящей Русской церкви опасности Московского митрополита Симона.

Гахан уже заканчивал последние приготовления к отъезду в Московию, когда тихо вошедший слуга почтительно известил:

— Господин! Вас спрашивает какой-то еврейский оборванец, его имя Мойше Изгнанник, и он уверяет, что вы его знаете.

Услышав это имя, Захария нахмурился, но, чуть помедлив, приказал:

— Ладно, зови!

Вошел изможденный старый раввин в засаленной кипе и грязно-белом талесе[40] поверх черного халата до пят.

— Тебя трудно узнать, Мойше, — насмешливо приветствовал его Захария. — Ты стал совсем старым и совсем тощим.

— Старея, человек видит хуже, но больше, — спокойно ответил Мойше Изгнанник. — А упитанный раввин — как худой поп, они оба ни на что не годятся. Тебя тоже трудно узнать, бывший лекарь. Ты живешь в роскоши и стал глух к бедам своих единоверцев, которые лишились крова.

— Ошибаешься, ребе. Я как раз собираюсь в Московию, чтобы просить их государя приютить наших изгнанников.

— Я знаю об этом, потому и пришел, — кивнул Мойше. — Да только, убегая от гадюки, не надо искать защиты у волка. Раньше русские попы ненавидели католиков и хорошо относились к евреям. Теперь все стало наоборот. Попы ненавидят евреев и подружились с католиками. И вина за это лежит на тебе, Захария Скара!

— Ты, верно, шутишь, ребе?

— Ничуть! Разве не ты вопреки нашим просьбам пытался обратить в нашу веру гоев, когда ездил в Великий Новгород с князем Михаилом? Семена, посеянные тобой, взошли, и теперь Русская церковь проклинает всех евреев.

— Чужую задницу хорошо хлестать, — огрызнулся Захария. — Лучше обернитесь на себя. Разве это мы, караимы, спаиваем гоев в своих шинках? И разве наши ростовщики обирают их безбожными процентами? Вот за это гои не любят евреев, а не за наши проповеди. И виноваты в этом вы, раввины! Вы пьете свое вино в одиночку, а требуете, чтобы веселилась вся синагога!

— Оставим этот спор, — устало молвил Мойше. — Для всех евреев настали тяжелые времена, и мы должны прекратить наши распри. Поэтому я пришел сказать, что наша община разрешит тебе ехать в Москву, если ты выполнишь наши условия.

— Разрешит? — расхохотался Захария. — В уме ли ты, Мойше? У меня своя община, и мне нет нужды в вашем дозволении.

— Дослушай меня, — кротко продолжал раввин. — Московия превращается в могучую державу, и евреи могли бы обрести в ней вторую родину. Но мы не должны давать повода нашим врагам обвинить нас в прозелитизме[41]. Поэтому ты должен обещать, что не будешь пытаться обращать русских гоев в нашу веру.

— Это все? — спросил Захария.

— Да, мы просим только об этом, — подтвердил Мойше.

— Так вот что я тебе отвечу, ребе. Я знаю русских, и, поверь мне, среди них есть немало людей, которые не хотят молиться раскрашенным доскам и целовать руки невежественным попам. Поэтому я буду по мере сил помогать им обрести истинную веру, несмотря на ваши запреты!

— Это твое последнее слово? — сурово спросил раввин.

— Да, это мое последнее слово. Так и передай тем, кто тебя послал.

— В таком случае я должен объявить, что мы запрещаем тебе ехать в Московию!

— Я плюю на ваши запреты, — презрительно отрезал Захария.

Раввин долго молчал. Потом зловеще спросил:

— Знаешь ли ты, что такое пульса де-нура? Это огненный бич, которым Бог наказывает грешников, нарушивших законы Торы. Если ты не подчинишься общине, мы совершим над тобой этот древний обряд. Мы соберем на кладбище десять раввинов, зажжем черные свечи и будем молиться о твоей смерти. И возмездие настигнет тебя так же неотвратимо, как неотвратим восход солнца!

Оливковое лицо Захарии на мгновение стало серым. Потом он насмешливо усмехнулся:

— Мои предки родом из Италии. Там существует старинный оберег от проклятий. Надо всего лишь подергать себя за причинное место, и они теряют силу.

— Напрасно смеешься, Захария Скара! Знай, что еще никто не выжил после пульса де-нура!

— Но и ты, раввин Мойше, знай, что иудей, призывающий на другого иудея гнев суда небесного, заплатит своей жизнью, если тот окажется невиновен! А теперь убирайся прочь!

Оставшись один, гахан гневно стукнул кулаком по столу с такой силой, что из нетронутого гостем кубка выплеснулось вино.

Шумно отпраздновав Песах, Захария Скара в сопровождении шестерых всадников двинулся в путь. От Чуфут-Кале до Перекопского залива добрались всего за три перехода. Захария ехал в расстегнутом полосатом кафтане, прикрыв от весеннего солнца бритую голову круглой каракулевой шапкой-караимкой и напевая себе под нос пасхальные земироты[42].

На горизонте тускло взблеснули зеленовато-серые воды залива, и пахнуло гнилью застоявшейся воды. Открылся просоленный, безжизненный берег, окаймленный бурыми грядами прошлогодних водорослей, лишь кое-где поросший сизой полынью и красноватой полянкой. Кони сунулись было пить, но, попробовав горько-соленой воды, в которой плавали медузы, с отвращением фыркнули.

Дно залива было песчаным, местами илистым и просматривалось насквозь. Кони звучно взбивали ногами теплое мелководье. Солнце припекало все сильнее, отражаясь от водной глади. Уже близился полдень, когда далеко впереди в дрожащем мареве показались древние курганы Тарханкута. Потянуло свежим морским ветром. Сразу стало легче дышать, уставшие лошади приободрились и прибавили ход.

И вдруг все поменялось. С запада надвинулась клубящаяся грозовая туча. Установилась странная тишина. Почуяв неладное, тревожно заржали кони. Потом будто кто-то сверху щедро просыпал на воду серебряные шляпки гвоздей. Мелкий дождик тут же сменился яростным ливнем. Налетел шквалистый ветер, заходили мутные волны, обнажая песчаное дно. Всадники сбились в кучу, не слыша друг друга. Внезапно кромешная тьма озарилась трепещущими сполохами огня. Грянул оглушительный гром. Взбесившиеся кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников и калеча их ударами копыт.

Стоя по грудь в кипящей воде, Захария Скара поднял голову и увидел в нависшей над ним туче странное пятно, напоминающее чей-то грозный лик. Потом небо прочертил ослепительный зигзаг, похожий на взметнувшийся огненный бич.

— Пульса де-нура! — прохрипел Захария.

Это были его последние слова. Грозовой разряд пронзил тело гахана насквозь.

Напрасно прождав Захарию на границе Крымского ханства, посольский дьяк Федор Курицын отправился в Кафу, чтобы узнать, что случилось с гаханом, а заодно встретиться со своим тайным конфидентом — купцом Хозей Кокосом. Здесь его ожидала оглушительная новость. Кокос рассказал, что три дня назад в Кафе объявился слуга Захарии Скары, единственный уцелевший после страшной грозы, застигшей их при переправе через Перекопский залив. И теперь все караимы говорят о еврейском проклятии, убившем их гахана. Ищут Мойше Изгнанника, чтобы побить его камнями, но он как в воду канул.

— Но это еще не все плохие новости, Федор, — вздохнул Кокос. — Вчера с караваном пришел московский купец Сенька Хозников. Ваш митрополит откуда-то проведал, что ты хочешь позвать в Московию литовских евреев. Он пригрозил государю закрыть храмы, если тот не покарает еретиков, и великому князю пришлось уступить. Уже схватили твоего брата Ивана Волка и еще многих близких тебе людей. В церквах вас предают анафеме. Думаю, что тебе нельзя возвращаться в Москву, но и здесь оставаться тоже опасно. Менгли-Гирей непременно выдаст тебя великому князю. Выход один — бежать! Ночью я переправлю тебя на мой корабль, который завтра отплывает в Геную.

…Три недели спустя в бенедиктинском монастыре, прилепившемся к унылому хребту в предгорьях Альп, появился незнакомец лет пятидесяти. Аббат монастыря радушно встретил гостя и имел с ним продолжительную беседу наедине. Поселили незнакомца в горном приюте, где обычно принимали путников, часто доставлявших аббату загадочные послания, о которых тот ничего не рассказывал братии.

Таинственный гость целыми днями просиживал в монастырской библиотеке либо по поручению аббата писал какие-то письма. По вечерам он поднимался на горный перевал, откуда открывался вид на глубокое ущелье. Здесь он садился на поваленную снежной лавиной сосну и, замерев, часами глядел в аспидно-черное звездное небо, такое непохожее на небо той страны, которую ему уже не будет суждено увидеть никогда…

Доминиканский монах Вениамин все еще пребывал в Великом Новгороде. Когда перевод Библии на церковнославянский язык был завершен, архиепископ Геннадий щедро наградил всех переводчиков и отпустил их восвояси. И только доминиканец смиренно попросил разрешения остаться, предложив перевести и другие душеполезные книги.

Жил Вениамин на владычном дворе совершеннейшим аскетом и, хотя был католиком, каждый день молился в православном соборе. Своими недюжинными познаниями и быстрым умом он сразу расположил к себе владыку Геннадия. Почасту беседуя с доминиканцем на самые разные темы, Геннадий был с ним доверительно откровенен. Он и не подозревал, что под личиной смиренного монаха скрывается тайный посланник святой инквизиции.

Родился Вениамин в солнечной Хорватии, но судьба его вовсе не была безоблачной. Родителей убили турки, а его самого подобрали и взяли на воспитание доминиканские монахи. Орден святого Доминика славился странствующими проповедниками, отвержением земных благ, но более всего — яростным преследованием еретиков. Символом ордена была собака с факелом в зубах, сидящая на раскрытой книге, за что доминиканцы получили прозвище «псы господни».

Опытные наставники учили юного послушника раскрывать еретиков, отличать заблудших от закоснелых, входить в доверие, вызывать на откровенность и прочим хитростям. Юноша оказался способным учеником, и курция ордена решила отправить его для дальнейшего обучения в испанский монастырь Санта-Крус. Здесь молодой доминиканец стал свидетелем свирепых расправ над еретиками, присутствовал на допросах, видел, как на городских площадях разыгрываются страшные мистерии аутодафе. Он удостоился личной аудиенции с Великим инквизитором Томасом Торквемадой и был потрясен несгибаемой волей и фанатичным упорством этого человека в преследовании врагов церкви.

Когда до Рима докатились слухи о том, что в Московии открылась опасная ересь, орден Святого Доминика решил прийти на помощь Русской православной церкви, пусть и заблудшей, но все же единоверной. Воспользовавшись просьбой Новгородского архиепископа Геннадия прислать переводчика с латыни, приор ордена остановил свой выбор на брате Вениамине, поскольку тот был славянином по рождению и успел проявить себя как искушенный борец с ересями. Напутствуя Вениамина, приор приказал ему раньше времени себя не раскрывать, а тщательно собирать улики против еретиков, предъявив их в самый решительный момент.

Все годы, проведенные в Новгороде, Вениамин неукоснительно следовал этому приказу. Держался скромно, не вступал в религиозные споры, не обличал инакомыслие, а, напротив, являл широту взглядов и терпимость к мнению других. И вскоре смиренного монаха перестали опасаться, не подозревая, что после каждой такой беседы Вениамин тщательно записывает сомнительные высказывания своих собеседников.

Увы, покамест его улов был невелик. Напуганные показательной расправой над еретиками, новгородцы предпочитали обходить опасные темы. Вениамин уже начал думать, что теряет здесь время понапрасну, когда до его ушей дошли слухи о том, что в Юрьевом монастыре появился новый игумен по имени Кассиан. Говорили, что это ставленник известных московских вольнодумцев братьев Курицыных, что, выполняя их волю, он отдал большую часть земель монастыря в государеву казну и что к нему в обитель зачастили уцелевшие еретики и ведут там богохульные разговоры.

Почуяв запах добычи, Вениамин попросил Кассиана о личной встрече, однако тот, наслышанный о мрачной славе ордена Святого Доминика, от встречи уклонился. Размышляя о том, как подобраться к хитрому игумену поближе, Вениамин подумал о софийском библиотекаре Герасиме, которого он уже давно внес в свой список подозреваемых. Оба были заядлыми книгочеями, и, проводя целые дни в Софийской библиотеке, доминиканец часто заводил с Герасимом откровенные разговоры. Отлученный из-за второго брака от проповедничества, Герасим нуждался в слушателе, а слушателем Вениамин был просто замечательным. В пылу спора дьякон часто делился своими сомнениями, которые весьма смахивали на ересь. Однажды, к примеру, усомнился в таинстве Евхаристии, сказав, что не может признать кусочки теста, испеченного старой просфирней Лукерьей, телом Господним, а фряжское вино, привезенное ганзейскими купцами, кровью Спасителя. Эти крамольные слова доминиканец занес в особую тетрадь, в которой он собирал все еретические высказывания, услышанные им от новгородцев.

В тот вечер Вениамин, как обычно, засиделся в Софийской библиотеке допоздна. Дьякон Герасим уже собрался напомнить ему, что книгохранилище пора закрывать, когда монах заговорил сам:

— Мне нужно поговорить с тобой, отец Герасим, но так, чтобы о нашем разговоре не знала ни одна живая душа.

Некоторое время доминиканец углубленно молчал, перебирая четки, а затем продолжал:

— За время нашего знакомства я смог убедиться, что ты истинно верующий христианин. Неважно, что я католик, а ты исповедуешь православие. Сейчас мы должны забыть о наших разногласиях, ибо на христианский мир надвигается страшная угроза. Имя ее — евреи! Прикрываясь наукой и просвещением, они разносят заразу неверия, растлевают души христиан, обращают их в жидовство.

Монах перевел дыхание и продолжал:

— На римском престоле ныне восседает Родриго Борджиа, подкупивший всю курию кардиналов и провозгласивший себя папой Иоанном VI. Свет не видел более гнусного сластолюбца и развратника! Он сожительствует с собственной дочерью Лукрецией и меняет любовниц чаще, чем сандалии! Его сын Чезаре устраивает для кардиналов банкеты, где блюда разносят голые проститутки, а потом кардиналы соревнуются друг с другом в соитиях, и за это им дают призы, как скаковым жеребцам.

Бледное лицо монаха исказила гримаса ненависти. Он тяжело дышал:

— Но самое страшное преступление папы заключается в том, что он продался евреям. Иоанн разрешил въезд в Италию иудеям со всей Европы, и скоро синагог в Риме будет больше, чем церквей. Все это видят, но не смеют протестовать, а тех, кто ему перечит, папа немедленно устраняет с помощью яда или кинжала. И только наш орден, орден Святого Доминика, защищает христианский мир от еврейской напасти!

Лицо монаха снова преобразилось. Теперь оно стало вдохновенным.

— Хвала Создателю, у нас есть фра Томас де Торквемада, Великий инквизитор, гордость Испании, молот еретиков, неустрашимый среди проклятий, равнодушный к рукоплесканиям, презирающий мирскую суету и блага. Он огнем и мечом защитил нашу веру от жидовской ереси, и теперь в городах Испании пылают очистительные костры святой инквизиции.

— Но ведь это не по-христиански — казнить заблудших! — возразил отец Герасим.

— Ты так полагаешь? Тогда позволь напомнить тебе слова из Ветхого Завета: «Если найдется среди тебя мужчина или женщина, кто сделает зло перед очами Господа, Бога твоего, преступив завет Его, и пойдет и станет служить иным богам, и поклонится им, и тебе возвещено будет, то выведи мужчину того или женщину ту и побей их камнями до смерти». А теперь спрошу тебя: если иудеям их вера позволяет карать смертью отступников, то почему этого права должны быть лишены христиане?

— Я понимаю твои сомнения, святой отец, — примирительно улыбнулся монах. — Наши враги часто упрекают нас в жестокости, а Великого инквизитора и вовсе изображают исчадием ада. Но они молчат о том, что Торквемада не казнил ни одного правоверного иудея! Меч святой инквизиции карает только марранов — евреев, которые приняли крещение ради богатств и привилегий, но втайне исповедуют иудейство и совращают с пути нашу паству!

Доминиканец понизил голос и продолжил:

— Я хочу открыть тебе тайну своей миссии. Орден Святого Доминика послал меня проповедовать в славянские земли. И вот я пришел в Литву. И что я увидел? Со времен князя Витовта евреям даны такие привилегии, о которых христиане не смеют даже мечтать. Магнаты сдают им в аренду целые города и деревни, все доходные места заняты жидами. Судить еврея можно только в синагоге, стоит тронуть одного, как сбегаются все его родичи и поднимают такой гвалт, что правосудие отступает.

— Но теперь там все изменилось! — с торжествующей усмешкой объявил монах. — Великий князь литовский Александр Ягеллончик внял нашим мольбам и изгнал евреев из своего княжества, как некогда Господь изгнал торгашей из храма. И теперь толпы нечестивых готовы устремиться сюда, в русские земли. Мы знаем, что прихода евреев здесь уже ждут их тайные единомышленники и покровители, многие из которых занимают высокие места при дворе великого князя московского.

Голос доминиканца стал пророческим.

— Если рухнет ваша вера, то вслед за ней рухнет и ваше государство, хаос и смута воцарятся на Русской земле! Наш священный долг не допустить этого! Надо обнаружить тайных еретиков, чтобы успеть нанести удар первыми. Я слышал, что жидовствующие свили свое змеиное гнездо в Юрьевом монастыре. Меня туда не пускают, но тебя они не будут опасаться. Узнай, кто там бывает и о чем они говорят, а как узнаешь, сообщи мне. Обещаю, что всем еретикам воздастся по заслугам!

Дьякон Герасим долго молчал, потом хмуро ответил:

— Я всегда защищал и буду защищать нашу православную веру. Но я не хожу тайными тропами, не сочиняю изветы.

Взгляд доминиканца стал враждебным.

— Верно ли я тебя понял? Ты отказываешься нам помогать? Но тогда тебе придется решить, кто ты — служитель церкви или пособник еретиков?

— Я служитель церкви, но не доносчик, — твердо ответил дьякон. — И хоть ты и наш гость, но позволь тебе напомнить, что мы живем на своей земле и никакие пришельцы нам не указ!

— Как бы тебе не пожалеть о том, что ты сейчас сказал, — с угрозой молвил доминиканец. — Твоя невоздержанность в речах может тебе дорого стоить. Я помню, как ты сомневался в таинстве Евхаристии. А ведь это ересь, за которую можно лишиться не только сана, но и жизни!

— Так ты следил за мной! — возмутился Герасим. — А ну вон отсюда, и чтоб глаза мои тебя здесь больше не видели!

Доминиканец молча встал, накинул на голову капюшон. На пороге обернулся:

— Твои глаза и так ничего не видят! Ты даже не видишь того, что творится в твоей семье.

— Это ты о чем? — наливаясь краской, насупился дьякон.

— О твоем сыне! Не будь ты слепым, давно бы уже разглядел, на кого он похож. Что ж, твой братец — шустрый малый, да и твоя женушка даром времени не теряет!

Кровь отхлынула от лица Герасима.

Сграбастав тщедушного доминиканца, дьякон пинком отворил двери и вышвырнул его вон. Стремглав пролетев по каменной круговой лестнице, монах кубарем выкатился прямо в неф собора, где шла вечерняя служба. Его заношенная до дыр ряса задралась, обнажив мохнатые голые ноги и тощий зад. Кто-то из прихожанок визгливо захохотал. Хромая и потирая ушибленный бок, доминиканец юркнул из собора. Оказавшись в своей келье, он пал перед распятием и прошипел по-испански:

— Tendrás que pagar por él! [43]

На следующий день Вениамин открыл владыке Геннадию тайну своей миссии и выразил готовность поименно назвать новгородских еретиков. В предъявленном им списке упоминались юрьевский игумен Кассиан, его брат Иван Самочерный, миряне Гридя Квашня и Митя Пустоселов и еще шестеро. Замыкал список софийский библиотекарь Герасим.

— Дьякон Герасим? — недоуменно поднял брови архиепископ. — Быть не может!

— Увы! — лицемерно вздохнул доминиканец. — После того как вы совершенно справедливо запретили ему говорить проповеди, он не только впал в ересь, но и возненавидел вас!

— И все равно не могу в это поверить, — покачал головой Геннадий. — Я знаю отца Герасима уже много лет. Он верой и правдой служит нашей церкви!

Архиепископ уже занес перо, чтобы вычеркнуть имя дьякона, но доминиканец жестом остановил его.

— Вот бесспорные доказательства его вины, — жестко произнес он, протягивая владыке тетрадь с записями его бесед с Герасимом. — И позвольте напомнить, ваше высокопреосвященство, что тот, кто жалеет еретиков, рискует прослыть их пособником. Так не дайте же вашим врагам повод усомниться в вашей беспристрастности!

С тяжелым сердцем отложив перо, архиепископ сухо поблагодарил доминиканца и дал понять, что аудиенция закончена.

В Тайницкой башне Московского Кремля боярин Семен Чеботарев допрашивал схваченного прошлой ночью Ивана Волка Курицына. Изжелта-бледный, в разодранном дорогом опашне, с лиловым синяком во всю скулу, посольский дьяк сидел, упрямо угнув голову, и все еще походил на волка, но угодившего в капкан и окруженного псарями.

Видя старинного врага поверженным и униженным, Чеботарев не скрывал своего злорадства. Он на нюх не выносил братьев Курицыных, кичившихся своей ученостью и близостью к государю. К личной неприязни примешивалась и служебная ревность. Курицыны забрали под себя всю заграничную секретную службу, оставив ведавшему московским сыском Чеботареву одних разбойников, душегубов да лихоимцев, на которых не добудешь ни славы, ни почестей. И вот пришло время поквитаться, жаль вот только, что старший брат успел ускользнуть.

Вместе с Чеботаревым допрос вел игумен Волоколамского монастыря Иосиф, которому митрополит Симон поручил вести следствие по делу еретиков от имени церкви. Накануне Иосиф имел продолжительную беседу с государем. Великий князь разговаривал с ним, лежа в постели, последнее время он сильно недужил.

— Прости меня, отче. Я знал про новгородских еретиков, — со вздохом покаялся Иван Васильевич. — У меня Ивашка Максимов и сноху в жидовство свел.

— Мне ли тебя прощать? — возразил Иосиф.

— Нет, отче, пожалуй, прости меня.

— Государь! — торжественно произнес Иосиф. — Если ты подвигнешься на нынешних еретиков, то за прежних тебя Бог простит!

О чем еще говорили великий князь с волоцким игуменом, никому не ведомо, но все, кто знал Иосифа, подивились происшедшей с ним перемене. Давно ль он называл царя всего лишь Божьим слугой, которому нельзя покоряться, если он впадет в хулу и неверие, а тут вдруг объявил с амвона, что царь естеством своим подобен человекам, властью же подобен высшему Богу!

Сразу после этой встречи великий князь вызвал боярина Семена Чеботарева и повелел схватить еретиков, на которых ему укажет Иосиф Волоцкий. Кроме Ивана Волка Курицына взяли боярского сына Митю Коноплева, купца Кленова и бывшего духовника государевой снохи Ивана Максимова. В тот же день новгородскому наместнику был отправлен приказ схватить тамошних еретиков и везти их в Москву.

…Допрос длился три часа, но Иван Волк так ни в чем и не признался и только на прямой вопрос Иосифа: «Веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа?» — загадочно ответил: «Верую. Но еще больше верую в истину». Ивашка Максимов признал за собой вольномыслие, но греховную связь с государевой снохой с негодованием отверг. Купец Кленов рассказал, что торговал с купцами-евреями и говорил с ними о вере, однако остался православным телом и душой. Боярский сын Митя Пустоселов во всем виноватил братьев Курицыных, заморочивших ему голову льстивыми речами.

Ведя допрос, боярин Чеботарев искоса и не без удивления наблюдал за волоцким игуменом. Он давно знал и уважал Иосифа, но теперь это был словно другой человек — коварный и жестокий дознаватель, не скрывавший клокочущей в нем свинцовой ненависти к арестованным.

В канун Рождества открылся церковный Собор. Заседали в Большой Золотой палате Кремля в присутствии государя. Прошлой весной умерла великая княгиня Софья Фоминична, совсем немного пережив свою соперницу Елену Волошанку, и теперь, подобно многим вдовцам, потерявшим многолетнюю спутницу жизни, государь сразу постарел и еще больше ссутулился. Со стороны казалось, что он погружен в какие-то свои, одному ему ведомые думы и не следит за происходящим.

Шестнадцать подсудимых (пятеро москвичей и одиннадцать новгородцев) сидели на низких скамейках в дальнем углу палаты. Все они в надежде на снисхождение полностью или частично признали свою вину и теперь с напряженным вниманием следили за происходящим в ожидании приговора. И только новгородский дьякон Герасим отрешенно сидел с опущенной головой, весь погруженный в свои горькие думы. Подозрение, которое заронил в нем доминиканец Вениамин, не давало ему покоя. Неужто и вправду два самых дорогих ему человека — жена и брат — так подло и жестоко обманывали его?

Боясь получить подтверждение самого худшего, Герасим все откладывал объяснение с Умилой, как вдруг среди ночи в дом ворвались стражники и увезли его в Москву. Узнав, что отнего открестился архиепископ Геннадий, с которым его связывали многие годы общих трудов, Герасим замкнулся окончательно, на следствии угрюмо молчал, крамольные слова о Святой Евхаристии отрицать не стал.

Хотя председательствовал на Соборе митрополит Симон Чиж, общим вниманием сразу завладел игумен Иосиф Волоцкий. Но вместо того, чтобы обличать еретиков, Иосиф неожиданно заговорил о настроениях в самой церкви, о торговле должностями, о пьянстве духовенства, о зазорной жизни вдовых попов и в заключение потребовал сурово карать всех виновных, невзирая на сан и былые заслуги. После такой речи архиереям не оставалось ничего другого, как утвердить предложенные Волоцким суровые самоочистительные меры.

Поблагодарив собор за поддержку, Иосиф обратил свой беспощадный взор на еретиков. Его голос звучал обманчиво спокойно, но каждое слово разило как стрела. Свою обвинительную речь он закончил так:

— Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, — гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит потребностям временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков. Гниющие члены должны быть отсечены, а паршивая овца удалена из стада, чтобы весь дом, все тело и все стадо не подвергались заразе, порче, загниванию и гибели! А посему всех еретиков следует предать сожжению на костре!

Воцарилась мертвая тишина. Первым опомнился князь-инок Вассиан Патрикеев.

— Господь не велел осуждать брату брата! — возгласил он. — Одному Богу надлежит судить человеческие прегрешения. Господь сказал: не судите, да не судимы будете, и когда к Нему привели жену, виновную в прелюбодеянии, тогда Всемилостивый Судья сказал: кто не имеет греха, пусть первым бросит в нее камень. И если ты, Иосиф, повелеваешь брату убивать согрешившего брата, то, значит, сам держишься Ветхого Завета!

— Ты говоришь, что Катанский епископ Лев связал епитрахилью еретика Лиодора и сжег, — с язвительной усмешкой продолжал Вассиан. — Зачем же ты, господин Иосиф, не испытаешь своей святости? Свяжи архимандрита Кассиана своей мантией, а мы тебя извлечем из пламени, яко единого из трех отроков.

Прокатился смешок. Ободренный князь-инок еще долго говорил о христианском милосердии и в завершение предложил заточить еретиков в монастыри, но не предавать смерти.

— Нет, брат Вассиан! — непреклонно возразил Иосиф. — То, что ты предлагаешь, будет благом для мирян, но погибельно для тех обителей, которые примут христопродавцев!

Завязался спор, но вскоре стало ясно, что большинство архиереев взяли сторону волоцкого игумена. Оправдался его тонкий расчет: сурово спросив с себя, церковь получила право быть жестокой к своим врагам.

Пока соборяне спорили меж собой, архимандрит Кассиан и дьяк Иван Курицын не спускали глаз с государя. На их лицах застыл безмолвный крик: спаси нас, государь, ведь мы верой-правдой служили тебе! Однако великий князь непроницаемо молчал.

Уже спустился вечер, когда митрополит Симон огласил страшный приговор: все еретики приговаривались к сожжению на костре, исполнение казни возлагалось на светскую власть.

Среди гробовой тишины послышались рыдания. Плакал боярский сын Митя Пустоселов, плакал взахлеб, по-детски подвывая, словно малолеток, побитый строгим отцом. Сидевший рядом с ним Иван Максимов стал ласково гладить Митю по курчавой голове, и тот понемногу успокоился, только изредка прерывисто всхлипывая и размазывая слезы по румяным щекам.

Монастырский возок миновал Замоскворечье. Задумчиво глядя на проплывающие мимо кривые улочки и усадьбы деревенского вида, игумен Иосиф Волоцкий снова и снова оживлял в памяти только что завершившийся собор. Итак, тридцатилетняя война с ересью подошла к концу. Судьба распорядилась так, что решающий удар по ней выпало нанести ему, Иосифу Волоцкому, и он не оплошал, сумел отразить нависшую над церковью смертельную угрозу. Только одна пустячная малость омрачала игумену радость победы — до сих пор звучал в его ушах детский плач Мити Пустоселова. Он спросил себя: может быть, следовало покарать только закоренелых, а этого глупого юнца пощадить? И сам себе жестко ответил: нет! Только каленым железом можно выжечь поразившую русские умы заразу! Только так можно спасти огромную державу, ведь если рухнет здание единой православной веры, то оно неминуемо погребет под своими обломками и весь народ.

Сзади послышались стук копыт по замерзшей дороге и чей-то крик. Выглянув из возка, Иосиф увидел знакомого митрополичьего слугу.

— Беда, владыка святый! — крикнул тот. — Государь велел продолжить Собор! О монастырских землях пря! Возвращайся за-ради Христа! На тебя вся надежда!

Иосиф вспомнил, что по завершении Собора государь о чем-то тихо говорил с Вассианом Патрикеевым, а тот невольно взглянул на волоцкого игумена. И тут ему стал ясен государев умысел. Отдав еретиков на расправу, он тем самым объявил архиереям: я сделал то, о чем вы меня просили. Теперь ваш черед уступить мне, отдав в казну монастырские земли! А чтобы его затее не помешал неугомонный волоцкий игумен, решили дождаться, пока он уедет. Хитер Державный! За весь Собор не проронил ни слова, казалось, тихо дремлет, а на самом деле видел и слышал все. Воистину: лиса спит, а во сне кур считает!

— Разворачивай! — крикнул игумен кучеру. — Гони во всю прыть!!!

Новгородский архиепископ Геннадий Гонзов уже собирался уезжать из Москвы восвояси, как вдруг узнал, что Собор будет продолжен. Недоумевая, он вернулся в палату и подивился происшедшим переменам. Число архиереев заметно убавилось, зато откуда-то появились новые, неизвестно кем приглашенные люди: государевы дьяки, Боярская дума в полном составе и наследник престола Василий Иванович. Взглянув на растерянное лицо митрополита Симона Чижа, Геннадий понял, что тот удивлен не меньше его.

Разительная перемена случилась и с самим государем. Куда девался сутулый полусонный старик! В кресле слоновой кости восседал прежний Иван Васильевич — всевластный и всевидящий государь всея Руси.

…Великий князь готовился к этому Собору, по своему обыкновению, долго и тщательно, ибо от его решения зависело очень многое. Намерение отобрать земли у монастырей созрело у него давно. И на то были веские причины. Огромная держава, которую он строил, остро нуждалась в новых людях: толковых, молодых, нахрапистых, жадных до славы и богатств. Имя им — дворяне. Им, а не боярам, мнящим себя царьками в своих вотчинах, впредь суждено стать главной государевой опорой. Дворянам нужно дать землю, которой они смогут владеть в обмен на службу. Вот только свободных земель у казны нет, зато четыре сотни русских монастырей владеют огромными угодьями и тысячами деревень и при этом не несут никакого тягла, не дают государю воинов, не платят податей. Разве это справедливо?

Испробовав свой замысел на землях, отобранных у новгородской церкви, Иван Васильевич понял, что он на верном пути. Не потратив ни копейки из опустошенной литовской и шведской войнами казны, он получил верных людей, готовых нести военную или другую государеву службу. И вот теперь настало время идти дальше. Конечно, можно было бы, не спрашивая согласия, просто объявить Собору свою волю, но ссориться с церковью сейчас было бы опрометчиво, ибо в глазах всех русских людей государь всея Руси должен был предстать главным защитником православной веры. Поэтому волей-неволей придется соблюсти приличия, заручившись согласием архиереев. А чтобы затея не сорвалась, придумали ложно закрыть Собор и возобновить его, дождавшись отъезда Иосифа Волоцкого и других строптивцев. Безвольного митрополита Симона Чижа государь не опасался. Этот будет, как всегда, помалкивать. Некоторую угрозу представлял собой Новгородский владыка Геннадий Гонзов, который последнее время отбился от рук, но у него земли уже отняты, а ссориться с властью за чужое он вряд ли захочет.

Предложение добровольно отказаться от монастырских земель должно было исходить от кого-то из монашествующих, и, поразмышляв, государь остановил свой выбор на заволжском старце Ниле Сорском. Мало кто в народе пользовался таким уважением, как этот убеленный сединами, похожий на столпника пустынножитель. В его скит на речке Соре стекались богомольцы со всей округи, и для каждого страждущего старец находил мудрый совет и утешение. Предварительно поговорив с Нилом, великий князь понял, что не ошибся в выборе, и теперь он мог со спокойной душой предоставить ему первое слово.

— Оглянитесь, братия! Во что превратились наши обители! — неожиданно сильным голосом воскликнул старец. — Кругом любостяжание и лихоимство! Жизнь монастырская, раньше превожделенная, ныне стала мерзостной! А посему негоже обителям селами владеть! Всем чернецам жить надобно по пустыням, кормиться своим рукоделием, а в случае нужды просить милостыню от христолюбцев. Очистим кельи свои, и скудость вещей научит нас воздержанию! Возлюбим нищету, нестяжание и смирение!

Поблагодарив старца, великий князь объявил, что в случае отказа от своих угодий казна обеспечит монастыри деньгами и хлебом из своих житниц. И в этом у него тоже был дальний расчет. Посадив духовенство на казенное жалованье, можно было надеяться на его полную покорность.

Речь Нила возмутила многих соборян, но никто не решался взять слово, опасаясь вызвать на себя государев гнев. Как же не хватало сейчас бесстрашного волоцкого игумена! Не надеясь на мягкотелого митрополита Симона, архиереи обратили взоры на Геннадия Новгородского, второго по чину церковного иерарха, но и Геннадий колебался, зная мстительность великого князя. К тому же его душила обида на соборян. Хотелось крикнуть: что ж вы уже ограбленного вперед толкаете? Где вы были, когда у меня земли отнимали?

И тут вдруг что-то перевернулось в душе Новгородского владыки. Внезапно он понял, что пробил главный час в его жизни и что если струсит и промолчит сейчас, то потом никогда себя не простит. Поднявшись со своего места и бесстрашно глядя на государя, Геннадий произнес:

— Стяжания церковные — суть Божьи стяжания! Не ты, государь, жаловал обителям земли, не тебе их и отнимать. А завещаны они обителям предсмертной волей христиан, дабы иноки об их душах всечасно молились. И нарушать эту волю — великий грех!

Раздались одобрительные возгласы архиереев. Ободренный Геннадий хотел продолжать, но великий князь яростно ударил посохом в пол и повелел архиепископу замолчать. Вид государя был страшен. Он не мог поверить, что один строптивый старик, которого он сам когда-то возвысил, способен обрушить весь его замечательный замысел. Изрыгая грубые ругательства, Иван Васильевич стал грозить Гонзову расправой, его лицо налилось кровью, руки затряслись, колени запрыгали от возбуждения. Повскакали со своих мест бояре и дьяки, готовые броситься на всех, кто осмелится перечить государю. Казалось, случится непоправимое, но в этот момент в палату быстро вошел Иосиф Волоцкий и с ходу ввязался в словесную драку.

— Если не будет у монастырей сел, как честному и благородному человеку постричься? — воскликнул он, обращаясь к присутствовавшим на Соборе знатным людям. — А если не будет честных старцев, откуда взять достойных на митрополию или епископство?

Слова игумена попали точно в цель. По давно заведенному обычаю многие бояре в конце жизни удалялись в обители доживать свой век вдали от мирских тревог, а некоторые из них и впрямь становились важными церковными особами. Внося в монастыри земельные вклады, знатные люди рассчитывали на особое положение по сравнению с прочей братией, хотели пользоваться привычными удобствами, а не ютиться на старости лет в холодных скитах, питаясь подаянием.

Поняв, что чаша весов склонилась в другую сторону, снова встал Нил Сорский. Сверкая очами из-под лохматых бровей, он принялся клеймить монастыри за любостяжание и накопительство, за хозяйственную суетливость и угодливость перед сильными и богатыми.

Но и Иосиф не полез в карман за словом.

— О каком любостяжании ты говоришь, брат Нил? — воскликнул он. — Ты взываешь нас к умной молитве, но разве умное дело не угодно Господу? Если все мы целыми днями, уставясь брадами в пол, пуп свой будем созерцать, кто о простом народе станет печаловаться? Кто будет отвращать его от пьянства и разврата, остерегать от еретиков? Ты, брат Нил, в своем скиту спасаешься, а мы среди грешных людей живем, страждущим помогаем, нищих питаем, болезных лечим, темных просвещаем! Ты учишь, что не надо храмы украшать, а кто еще покажет людям красоту мира Божьего как не монастыри? Кабы все тебя послушались, не было бы на Руси ни храмов предивных, ни икон чудотворных!

Князь-инок Вассиан Патрикеев хотел было возразить Иосифу, но тут неожиданно напомнил о себе дотоле молчавший митрополит Симон Чиж. Все эти годы он избегал ссор с властью, но даже у самых послушливых людей наступает предел потаканию.

— Не отдам землю монастырскую! — вскричал митрополит. — А ежели кто покусится — прокляну!!!

И тут все взоры обратились к государю. Иван Васильевич сидел с закрытыми глазами и прерывисто дышал. Внезапно его лицо перекосилось и стало багрово-красным, по телу пробежали судороги. Потом его вытошнило прямо на пол.

— Кондрашка хватила! — прошелестел чей-то шопот. — Неужто покарал Господь?

Набежали слуги, под руки повлекли из палаты хрипящего государя, его длинные ноги в сафьяновых сапогах безвольно волочились по полу.

Едва затворились двери, митрополит Чиж предложил встать всем, кто готов отдать в казну монастырские земли. Встали только двое — Нил Сорский и Вассиан Патрикеев. На этом собор завершился.

Трое суток великий князь находился между жизнью и смертью, его уже соборовали и причастили. Больной утратил дар речи, у него отнялись рука и нога, ослеп один глаз, черная с проседью борода уехала куда-то вбок, а на лице застыла страдальческая гримаса.

Окружающим казалось, что государь уже ничего не видит и, слышит, но они ошибались. Все его чувства странным образом обострились, и своим единственным зрячим глазом Иван Васильевич зорко наблюдал за всем, что происходило вокруг него. Его не обманывала напускная скорбь придворных, уставших от его железной руки. Он видел откровенное нетерпение на лице сына Василия и не осуждал его за это. Васька и впрямь засиделся в наследниках, сам-то он в его годы уже двенадцать лет сидел на престоле. К тому же старший сын был вдвойне зол на отца: за то, что тот сначала предпочел ему внука Дмитрия, и за то, что по сию пору не разрешал жениться. Разумеется, в женщинах для телесной нужды у наследника недостатка не было, но Василий хотел иметь свою семью и своих детей, а государь все никак не давал ему согласие на брак, опасаясь, что тот обзаведется своим двором и отдалится от отца, как это было с Иваном Молодым.

На четвертый день вернулся дар речи, и государь смог поговорить с митрополитом Симоном, который стал настойчиво уговаривать его по примеру родителя принять монашеский постриг.

— Прости, отче, но что пользы от пострижения волос, я их и раньше стриг, а они все равно растут, — криво усмехнувшись, слабым голосом отвечал Иван Васильевич. — И что пользы от черной одежды, я ее и раньше носил. Все это напрасно, если дела мои не будут угодны Господу.

Наблюдая за суетой вокруг себя, государь понимал, что его жизнь сейчас зависит не от искусства лекарей, которым он никогда не верил, а единственно от его собственного желания жить или умереть. Он сильно страдал и знал, что его страдания закончатся, стоит отвернуться лицом к стенке и перестать сопротивляться болезни. Но он продолжал упорно цепляться за жизнь, ибо не считал себя вправе уйти, не доделав то, что обязан был доделать.

На пятый день государь вызвал дьяка и начал диктовать завещание:

— Во имя Святой Живоначальной Троицы, Отца, Сына и Святаго Духа, аз, многогрешный и худой раб Божий Иван, при своем животе и в своем смысле пишу сию грамоту душевную. Даю ряд сыну своему Василию и меньшим своим детям Юрию, Дмитрию, Семену, Андрею…

Едва поспевая записывать, дьяк внутренне поражался бездонной памяти этого старого человека, знавшего наперечет все города и селения своей державы и все принадлежащее ему добро, вплоть до одежды и украшений. Предвидя опасность междоусобицы, государь хоть и наделил всех сыновей уделами, но верховную власть, войско и казну оставил в руках старшего сына Василия.

Когда наступала ночь, Иван Васильевич мановением руки отсылал из опочивальни лекарей и сиделок, а сам, уставясь во тьму, чуть подсвеченную красными огоньками лампад, начинал вспоминать прожитое. Трезво, как если бы он думал о другом человеке, Иван Васильевич перечислял в уме все свои свершения. За сорок лет неустанных трудов он втрое увеличил свои владения, встав вровень с самыми могущественными властителями Европы. Сбросил с русской шеи позорное ярмо Орды. Победил в двух войнах враждебную Литву, покорил своенравный Великий Новгород, упрямую Тверь, двоедушную Рязань. Учредил правильные законы и преобразил свою столицу.

Все это досталось дорогой ценой. Пришлось принести в жертву не только многие тысячи убитых на полях сражений, но и самых близких ему людей. Он не мог себе позволить ни любить, ни сострадать, ибо любовь и сострадание делали его уязвимым. И теперь перед мысленным взором великого князя печальной чередой шествовали загубленные им братья, сноха Елена, внук Дмитрий.

Впрочем, внук был еще жив, и Иван Васильевич приказал послать за ним. Дмитрия освободили от тяжелых оков, наскоро вымыли, переодели и привели к больному. Страшно исхудавший внук смотрел на деда потухшим взором, в котором теплилась робкая надежда. Острая жалость пронзила сердце государя, мутная слеза поползла по его щеке.

— Прости меня, Митюша! Прости за-ради Христа! — едва слышно прошептал Иван Васильевич.

Внук пал на колени и стал целовать безвольно повисшую руку деда. Он просил снять с него опалу, обещал довольствоваться самой малой вотчиной и никогда не появляться в Москве. В ответ государь согласно моргал влажными веками, но когда повеселевший Дмитрий покинул опочивальню, то на безмолвный вопрос боярина Семена Черепанова Иван Васильевич лишь сокрушенно покачал головой. Иначе он поступить не мог. Дмитрий всегда будет представлять угрозу для нового государя, и, даже если сам не станет претендовать на престол, за него это сделают другие. Лучше пожертвовать внуком, чем ввергнуть страну в смуту и междоусобицу.

Теперь следовало женить Василия. Государь еще до своей болезни пытался сыскать ему невесту, даже писал своей дочери Елене в Литву с просьбой разузнать, у каких европейских монархов есть дочери на выданье. Однако поиски не увенчались успехом, поэтому Иван Васильевич решил женить сына на природной русской, повелев собрать со всех земель на смотрины невесты полторы тысячи самых красивых девиц[44].

Теперь оставалось последнее и самое неприятное — казнь еретиков. Государь не хотел омрачать свой уход из жизни свирепой расправой, но и оставлять грязную работу наследнику тоже было нельзя, пусть уж Василий начнет свое правление с милостей, а не с казней. Конечно, можно было бы помиловать жидовствствующих, но такова была воля церковного Собора, а ссориться с церковью накануне встречи с Господом государь опасался вдвойне.

Призвав к себе ближних бояр, государь обсудил с ними все подробности предстоящей казни. В Москве решили казнить только троих: дьяка Ивана Волка Курицына, боярского сына Митю Коноплева и бывшего духовника княгини Елены Волошанки Ивана Максимова. Остальных государь повелел везти в Великий Новгород и сжечь там, дабы еще раз припугнуть строптивый город, в котором и зародилась ересь. Памятуя о провалившейся попытке забрать у монастырей землю, он приказал заодно покарать и Новгородского архиепископа Геннадия, которого считал главным виновником своей неудачи.

Разобравшись с мирскими делами, можно было подумать о душе. Как только государь смог ходить, он приказал отвезти себя на молебен в Троице-Сергиеву лавру. Тяжело опираясь на посох, долго стоял посреди монастырского двора, оживляя в памяти то жуткое февральское утро, когда их семью врасплох захватили люди Шемяки. Вспоминал своего полураздетого отца, униженно молившего о пощаде, и себя самого, шестилетнего княжича, в смертном страхе прятавшегося на колокольне. И теперь, стоя на этом самом месте, государь вдруг понял, что его спасение было неслучайным, оно означало, что Господь уже тогда предназначил его для будущих великих дел… [45]

Стылым декабрьским утром Умилу разбудил стук в дверь. На пороге стоял дьякон уличанской церкви Спаса отец Полихроний.

— Наших еретиков ночью привезли, — опасливо озираясь, низко прогудел. — И твой Герасим с ними. Говорят, всех на кострах сожгут! Вот страсть-то! Ты бы, раба Божья, сходила к владыке Геннадию. Может, смилуется?

Умила тупо посмотрела ему вслед, не в силах пошевелиться. Опомнившись, стала торопливо одеваться. Проснулся сын Мишка, спросил, позевывая:

— Ты куда, маманя?

— Я скоро, сынок, — пробормотала Умила, накидывая платок.

Заутреня в Софии еще не кончилась, но владыки на службе не оказалось. Когда прихожане стали расходиться, Умила подошла к соборному протоиерею и, поцеловав ему руку, спросила, где можно увидеть владыку Геннадия.

— На что тебе владыка? — насторожился протоиерей.

— Хочу за мужа просить, — волнуясь, прошептала Умила.

— Так ты подружия отца Герасима? — вспомнил ее протоиерей. — Вот горе-то! Весь наш причт его жалеет. Это доминиканец Вениамин, черная душа, его оболгал.

— Мне бы поговорить с владыкой! — напомнила Умила.

— Опоздала ты, раба Божия, — вздохнул протоиерей. — Нет у нас больше владыки Геннадия. Намедни наехали государевы люди, клобук с него прилюдно сорвали, по ланитам отхлестали и увезли в Москву. А донес на него его же келейник, будто бы брал владыка с попов мзду за поставление. Вот такие у нас ноне дела творятся! — с тяжелым вздохом заключил протоиерей и ушел в дьяконник[46].

Расспросив знакомых, Умила узнала, что приговоренных содержат в Покровской башне Детинца. У ворот башни ее остановил московский стражник с бердышом.

— Чего надо?

— Муж у меня тут! — всхлипнула Умила. — Мне бы повидаться!

— Не велено! Пошла отсюда! — прикрикнул стражник, ткнув ее в грудь тупым концом бердыша.

— Что тут у вас? — раздался чей-то повелительный голос.

Обернувшись, Умила увидела незнакомого боярина.

— Да вот жененка к мужу пришла. Говорю нельзя, а она не уходит!

— Мне бы только повидаться, господине! — рухнув на колени, взмолилась Умила.

— Ладно, впусти ее, — поморщился боярин.

Отворив окованные двери, стражник впустил Умилу в полутемное, холодное нутро башни. Здесь пахло мочой и погребной сыростью. На грязном полу, тесно прижавшись друг к другу, сидели приговоренные.

— Что, продрогли, богохульники? Ништо, завтра вас согреют! — ухмыльнулся стражник. — Который тут Герасим? К тебе пришли.

С пола поднялся узник, в котором Умила не сразу опознала мужа. Они отошли в дальний угол, и тут силы изменили ей. Сотрясаясь в глухих рыданиях, припала к груди Герасима, а он гладил ее по голове как маленькую, бормоча слова утешения.

— Как ты, свет мой? — гнусавым от слез голосом наконец смогла выговорить Умила.

— Теперь уже недолго осталось, — печально усмехнулся дьякон. — Рад, что свиделись напоследок. Жаль только, что Мишку обнять не доведется. Как он?

— Книгочей растет, весь в тебя. Уже всю Псалтырь дочитал, — слабо улыбнулась Умила.

— Ну все, хватит ворковать, голуби сизые! — рыкнул стражник. — Пора прощаться.

— Не ходи завтра на казнь, Милуша! — попросил Герасим. — Не хочу, чтоб ты меня таким запомнила.

Они обнялись. Внезапно лицо дьякона окаменело.

— Я ведь догадывался про вас с братом! — с трудом выговорил он. — Хочу знать перед смертью: Мишка — мой сын или Дмитрия? Только не лги!

Умила утерла слезы и, прямо взглянув в глаза мужу, бестрепетно ответила:

— Твой! Чем хочешь поклянусь!

— Ну, слава Тебе, Господи, — облегченно вздохнул Герасим. — Теперь и умирать не так страшно.

Вернувшись домой, Умила долго сидела в бабьем куте, бессильно уронив на колени руки, пока не принудила себя подняться. Надо было обряжаться по дому, доить корову, покормить сына. В рассеянности растопляя печь, сильно обожгла лучиной руку. Глядя на мгновенно вспухший волдырь, Умила подумала о страшных огненных муках, которые завтра придется вынести мужу. И тут ее осенило. Надо задобрить палача, чтобы он облегчил страдания Герасима! Денег у нее давно не было, но уцелели украшения, подаренные первым мужем: серебряные височные кольца, сережки с колтками, золотое обручальное кольцо с бирюзовым камушком и ожерелье из речного жемчуга. Сложив все в холщовый мешочек, Умила побежала на Духовское поле.

Всеми приготовлениями к казни ведал московский боярин Семен Черепанов. Было холодно, с Волхова задувал ледяной ветер, по Духовскому полю змеилась поземка. Боярин кутался в медвежью шубу и часто прикладывался к согретой за пазухой сулее с вином. На прошлой неделе он уже распоряжался казнью трех еретиков. На льду Москвы-реки сожгли Ивана Волка Курицына, Митю Коноплева и Ивана Максимова, и их дикие вопли до сих пор звучали у боярина в ушах. Семен Черепанов охотно бы отказался от этой службы, но такова была воля государя, которому он привык повиноваться беспрекословно.

Поскольку своих палачей в Великом Новгороде отродясь не бывало, боярину пришлось везти с собой известного всей Москве ката Абдулку. Низенький, крепко сбитый татарин в распахнутом чекмене, малахае на круглой голове и мягких ичигах на кривых ногах с важным видом расхаживал по полю, хозяйски покрикивая на работных людей, а особо непонятливых тыкал смуглым кулаком в загривок.

Чтобы получить право казнить православных, Абдулке пришлось креститься. Он напоказ носил поверх рубахи большой медный крест, но в душе оставался мусульманином, потихоньку творил намаз и читал сутры. Впрочем, Иисуса Христа, которого Абдулка называл Исой, он почитал как пророка и очень хорошего человека и поэтому не испытывал жалости к еретикам, которые предали своего Бога. Других людей он тоже не жалел, зато уважал тех, кто принимал смерть с достоинством. Отправив на тот свет немало народу, Абдулка должен был признать, что русские в большинстве своем ведут себя перед казнью довольно спокойно, не скулят, не молят о пощаде и, кажется, не очень дорожат своей жизнью, доставлявшей им больше печалей, чем радостей.

Кат знал и любил свое дело. Ему нравилось красоваться на помосте перед толпой, завороженно следившей за каждым его движением, нравилось играть с приговоренным в жуткую игру, из которой он всегда выходил победителем. Он отрубал голову одним ударом топора, а взмахом тяжелого кнута мог потушить свечу или сломать позвоночник. Хотя сжигать людей заживо Абдулке раньше не приходилось, но, опробовав эту казнь на льду Москвы-реки, он не сомневался, что справится. Его радовало, что приговоренных на сей раз будет много — целых тринадцать душ — и за каждого ему был обещан целый алтын, то есть три серебряные деньги. За такую плату можно было безбедно прожить до следующей казни, которые на Руси случались, увы, редко в сравнении со странами Европы, где на радость палачам еретиков жгли тысячами.

Уже стемнело, когда все приготовления были завершены. Плотники срубили из неокоренных сосновых бревен тринадцать невысоких срубов, напоминающих колодезные. Кузнецы прибили к их верхним венцам ручные кандалы. Возчики на санях привезли солому, смолу и паклю.

Боярин Семен Черепанов давно уехал, работные люди и редкие зеваки разошлись по домам. Оставшись на Духовском поле один, Абдулка в последний раз придирчиво оглядел место казни и тоже собрался уходить, когда из вечернего сумрака перед ним возникла женская фигура в платке и полушубке.

Выслушав Умилу и рассмотрев бакшиш, Абдулка призадумался. С подобными просьбами к нему часто обращались родственники приговоренных, и, если плата была щедрой, он всегда честно выполнял уговор, незаметно придушивая жертву или внезапно всаживая ей под лопатку узкий засапожный нож. Но тут был особый случай, и Абдулка долго размышлял, как выполнить просьбу этой женщины, смотревшей на него умоляющими глазами. Наконец он придумал.

— Яхшы! Я могу сделать то, о чем ты просишь. Но ты даешь мне слишком мало.

— Больше у меня ничего нет, — беспомощно сказала Умила.

— У тебя есть ты, — ухмыльнулся кат. — Ты красивая, а я давно без женщины.

И не давая Умиле опомниться, Абдулка крепко ухватил ее за руку и потащил к копне соломы, приготовленной для завтрашних костров…

В то утро колокола звонили особым погребальным звоном, с долгими паузами между ударами. Горожане толпами потянулись к Духовскому полю, словно какая-то темная сила влекла их смотреть, как будут заживо сжигать людей. Большинством двигало любопытство, но были и те, кто испытывал злорадство.

Люди все прибывали, и по приказу боярина Черепанова стражники оцепили Духовское поле, оттеснив зевак, норовивших занять место поближе. Сдержанный гул прокатился в толпе, когда вдалеке показалась вереница приговоренных. На груди у каждого висела дощечка с его именем и надписью «аз есмь прислужник сатаны».

После того как стражники выстроили еретиков в один ряд, вперед выступил игумен волоцкого монастыря Иосиф. Узнав об отставке архиепископа Геннадия, он ночью примчался в Новгород, чтобы вместо него произнести обличительную речь.

Дождавшись, когда толпа угомонится, Иосиф набрал полную грудь воздуха и звенящим голосом прокричал:

— Воззрите, православные, на сих вероотступников! Язык прилипает к гортани, не в силах поведать об их преступлениях! Отравленные ядом жидовства, они называли ложным Божественное предвечное Рождество Христа от Отца, издевались над Его вочеловечением ради нашего спасения, говорили, будто у Бога Отца нет ни Сына, ни Святаго Духа! Они возносили многие хулы и поношения на святую церковь, бросали иконы в нечистые места, кусали их зубами, как бешеные псы, бесчестили иноческий образ и иноческое житье, упивались и объедались в Великий пост, осквернялись блудом и оскверненные входили в Божественные церкви, бесчестили Богородицу, великого Предтечу Иоанна, святых апостолов, преподобных и богоносных отцов! И это лишь малая толика их прегрешений. Но теперь они сполна ответят за нашу поруганную веру, ибо сказал Господь: Мне отмщение и Аз воздам! Аминь!

Красноречие волоцкого игумена возымело действие, в толпе прокатился ропот, жалость на многих лицах сменилась ненавистью.

После того как священник поочередно дал еретикам приложиться к липкому от холода кресту, наступил черед Абдулки-татарина. Размахивая нагайкой, палач заставил приговоренных забраться каждого в свой сруб, а его помощники надели на них ручные кандалы, намертво забив заклепки. Снаружи срубы обложили соломой, внутрь натолкали паклю, полив ее из ковша расплавленной смолой. Затем Абдулка взял горящий факел и медленно пошел к первому приговоренному. При виде приближающегося ката архимандрит Кассиан отчаянно задергался в своем срубе, но кандалы держали крепко. Пакля за ночь отсырела и долго не хотела загораться, наконец, повалил серый дым и вырвался сноп оранжевого огня. Раздался нечеловеческий визг, и запахло паленым, словно резали свинью.

Следующим был мирянин Некрас Рукавов, которого за богохульство приговорили перед сожжением к урезанию языка. Отдав факел помощнику, кат ловко запрыгнул в сруб и, схватив Некраса за горло, стал его душить, а когда тот невольно открыл рот, Абдулка железными пальцами ухватил его за кончик языка и, рванув на себя, одним молниеносным движением кривого ножа отрезал его у самого корня. Некрас захрипел, захлебываясь в крови, а палач поднял над головой и отрезанный язык и глумливо прокричал в толпу:

— Кому мясо? Дешево продам!

Толпа ответила потрясенным молчанием.

Уже корчились в огне Кассиан, Некрас Рукавов, Гридя Квашня и Иван Самочерный, когда настал черед Герасима. Наклонившись к нему, палач незаметно повесил на шею дьякона туго набитый холщовый мешочек и что-то шепнул на ухо. Герасим посветлел лицом и стал глазами искать кого-то в толпе, но не успел. Абдулка поднес к мешочку горящий факел и тут же резво отпрыгнул в сторону. Раздался глухой взрыв, и наполовину оторванная пороховым зарядом голова дьякона бессильно упала на грудь.

Казнь затянулась до полудня. Приговоренные были давно мертвы, задохнувшись в дыму, но срубы еще продолжали тлеть, по их обугленным венцам пробегали зеленые язычки пламени. Толпы горожан покинули Духовское поле, остались только родственники еретиков.

Вопреки просьбе Герасима Умила пришла на казнь. Она хотела убедиться, что палач выполнил обещание. С омерзением вспоминая все, что ей пришлось вытерпеть, она знала, что снова прошла бы через это, лишь бы избавить мужа от страданий.

Но теперь ей предстояло еще одно испытание: надо было похоронить Герасима. Сбегав домой, Умила запрягла лошадь и, вернувшись в санях на Духовское поле, стала ждать разрешения забрать тело. Наконец все костры догорели и стражники ушли. Завязав платком рот и нос, чтобы не чуять запахов горелого мяса и паленого волоса, Умила подошла к срубу с останками мужа. Тело Герасима обуглилось до черноты, а вместо лица на нее глядела жуткая скоморошья маска.

Стараясь не дышать, Умила потянула на себя тело мужа, оказавшееся на удивление легким. Кисти рук дьякона оторвались, оставшись в кандалах, на правой тускло блеснул перстень, но Умила не стала его снимать. Торопясь покинуть Духовское поле, она затащила обгоревший труп на сани, накрыла его попоной и хлестнула кнутом испуганно всхрапывающую лошадь.

Поскольку всех родственников заранее предупредили, что еретиков запрещено хоронить в освященной земле, Умила решила закопать мужа в своем саду. Выбежавший на крыльцо сын Мишка расширенными глазами смотрел, как Умила вытаскивает из саней что-то черное, пахнущее гарью, но мать строгим голосом отослала его в дом, а сама направилась в дальний угол сада копать могилу. Но морозы так сковали землю, что лопата отскакивала от нее, как от камня. Умила уже готова была разрыдаться от своего бессилия, как вдруг услышала сиплый голос:

— Дай, подсоблю, соседка!

Старый шорник, живший напротив, сходил за ломом, и через два часа могила была готова. За неимением гроба Умила обернула тело холстиной, а сверху обмотала длинными полосами заготовленной мужем впрок бересты. Лишившись заработка в храме, Герасим наловчился плести на продажу туеса и ведерки, в которых не скисало молоко, а также тетрадки для Мишки, который рисовал в них диковинных зверей, птиц и воинов с вытаращенными глазами, восседающих на конях с шестью ногами.

Поблагодарив соседа и опустив тело в могилу головой на запад, Умила прочла заупокойную. Она часто помогала отцу Герасиму служить требы и многие молитвы знала наизусть.

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившегося раба Твоего Герасима, — тихо шептала она. — И яко Благ и Человеколюбец, отпусти грехи, ослаби, остави и прости все вольные его согрешения и невольные, избави его от вечных мук и огня геенского и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благ, уготованных любящим Тебя…

Читая молитву, Умила понимала, что нарушает строгий церковный запрет отпевать еретиков, но иначе она поступить не могла, ибо знала, что Герасим до последней минуты оставался верующим христианином. И все же крест над могилой решила не ставить, задумав вместо него посадить весной у изголовья мужа молодую рябинку.

На следующий день было воскресенье, и Умила пошла на праздничную службу в уличанский храм Спаса Преображения. На Ильиной улице раньше проживало много богатого люда, и они не поскупились на свою приходскую церковь. Высокий, стройный, богато украшенный замысловатыми арочками, поясками и нишами, Ильинский храм не походил на другие новгородские храмы, напоминавшие суровых, коренастых ратников в низко надвинутых куполах. И расписывал его не какой-то безвестный богомаз, а знаменитый Феофан Грек, которого ильинцы выписали аж из самой Византии.

Умила считала Ильинский храм своим вторым домом. Здесь она знала всех прихожан, и все прихожане знали ее и отца Герасима. Здесь они крестили сына, здесь она причащалась и исповедовалась. Не решаясь прямо рассказать исповеднику про свою греховную связь с младшим братом мужа, говорила уклончиво: жила невенчанная, — и добрый священник, укоризненно покачав головой, отпускал ей и этот грех.

Стоя на коленях на холодном каменном полу, Умила молилась в то утро как никогда истово. Молилась о душе Герасима, просила Господа помочь ей поднять сына, по привычке помолилась о Дмитрии, который давно канул в безвестность. Но сегодня молитва не приносила ей облегчения. Подняв голову, Умила вдруг встретилась взглядом с Христом Пантократором, изображенным в куполе храма. Огромные темные очи Спасителя смотрели на нее сурово и взыскующе, словно обещая новые жестокие испытания.

Когда литургия завершилась, на солею храма, нарушая обычный чин, взошел отец Полихроний в красном парчовом стихаре и с огромной свечой в руке. По его насупленному лицу и замогильному голосу прихожане сразу почуяли неладное.

— Братья и сестры! Ныне, в день Торжества православия, да будут прокляты еретики, покусившиеся на нашу веру, и все их советники, и все новые жидове, отвергшиеся православной и непорочной веры христианской, и учащиеся от жидов, и тех скверную и треклятую веру воспринявших, и многие души христианские прельстивших.

Священник сделал многозначительную паузу и продолжал:

— С великой скорбию извещаю, что был среди них и наш прихожанин, вчера понесший заслуженную кару. А посему бывшему дьякону софийскому, отступнику Герасиму, блядословно отвергавшему Святых Тайн Господних, ныне объявляется…

Священник снова сделал паузу и, опустив свечу пламенем вниз, сотряс храм львиным рыком:

— Анафема!!!

Тотчас все взоры обратились на Умилу, а стоявшие рядом прихожане отшатнулись от нее как от зачумленной. Стиснув зубы, Умила протолкалась к выходу и опрометью выбежала из храма. Долго бежала не чуя ног и опомнилась только на Великом мосту. Перегнувшись через сырые перила, зачарованно уставилась в черную, дымящуюся на морозе полынью, борясь с неодолимым желанием покончить все разом…

— Худо тебе, девонька? — услышала Умила за спиной чей-то участливый голос, и, обернувшись, она увидела знакомую торговку рыбой Матрену. И тут Умилу словно прорвало. Сотрясаясь в рыданиях, она уткнулась в пропахший рыбой подол Матрены и, всхлипывая, рассказала ей и о случившемся в храме, и обо всех поразивших ее несчастьях.

— Больше я в церковь ни ногой, — отплакавшись, твердо сказала она.

— Ты это брось! — строго пресекла Матрена. — Анафеме не тебя предали, а твоего мужа, царствие ему небесное. И на попов не обижайся, они такие же человеки, как и мы, грешные, перед начальствующими выю склоняют, богатым угождают. И в церкву мы не к ним ходим, а ко Господу. Храм есть дом Божий, а без Бога нам, девонька, никак нельзя. Ты веруй и помни: Бог не гуляет, Он добро перемеряет!

— На что теперь жить, не знаю, — призналась Умила.

— Ну, эту твою беду я руками разведу, — обнажив редкие зубы, засмеялась Матрена. — Будешь мне в лавке помогать, а то одной стало не управиться.

Так Умила стала торговать рыбой. С утра, наскоро обрядившись по дому и покормив Митьку, бежала на Великий мост, где ее уже ждала Матрена. Вместе принимали от поозеров свежевыловленную рыбу, раскладывали ее по сортам в корзины-вереньки, прикидывали, что почем продавать. От первого мужа Умила научилась торговому делу, неплохо считала в уме и быстро схватывала премудрости рыбного дела.

На Великом мосту торговали еще четыре рыбные лавки, но Матрена умела завлечь покупателей, а с появлением Умилы торговля пошла еще лучше, у лавки теперь часто останавливались привлеченные ее красотой мужчины. Когда покупателей не было, Матрена пускалась рассказывать про старое житье-бытье:

— Сколь я всего навидалась тут, на мосту, про то ни в сказке сказать, ни пером описать! Новгород-то раньше был не в пример нынешнему. С утра гудел как пчелиный рой, на Торгу от всякого народа не протолкнуться, Волхов, бывало, так кораблями заставят, что с одного берега на другой по ним, как по мосту, перебирались. Зато теперь к нашему берегу корабли не плывут, только щепки! А какие люди тут раньше жили, какими делами ворочали! Борецких помню. Марфа — вот уж истинная царица, полгорода в руках держала! Младший ее сынок, Федька, по правде сказать, балбесом уродился, только и умел, что бузотерить да на Масленую драться. Зато старший Дмитрий — на весь Новгород один такой был! Раскрасавец писаный, все девки по нему сохли, и ума палата. Помню, ехал он как-то раз по мосту, а его конь взыграл да и толкнул меня ненароком. А я в молодости была бедовая да языкатая, никому спуску не давала. Со слугой сцепилась и самого Борецкого облаяла. Ну, думаю, сейчас плеткой огреет. А он только посмеялся и деньгу мне кинул. Я ее потом долго берегла.

— И где теперь они все… — тяжко вздохнула старуха. — Сколь нашего народу Москва извела! А ныне как из дырявого мешка чужероды понасыпались, они и глядят не так, и говорят не так, и живут не так, как мы привыкли. Но, помяни мое слово, еще воротится вольный Новгород! Потому как он такое устройство имеет, что всех в свою веру обратает! — убежденно закончила Матрена.

В свой черед Умила рассказывала старой торговке про свою жизнь, про обоих мужей, про то, как тайно слюбилась с одним юнцом, а потом и сама не заметила, как прикипела к нему душой. И вот теперь осталась одна, мужья на том свете, а сердешный друг уехал за море и уже никогда не вернется.

— Видно, я свое уже отлюбила, — со вздохом закончила Умила.

— Ты, девка, на себе раньше времени крест не ставь, — строго молвила Матрена. — На любую рыбку едок найдется! Еще встретишь своего суженого. Эвон как мужики на тебя поглядывают. Я их, демонов, насквозь вижу. Этот осторожный, как лещ, этот хитрый, как карась, этот ленивый, как линь, а этот — судак хищный.

— А я тогда кто? — улыбнулась Умила.

— Ты, Милуша, рыбка — золото перо, — озорно подмигнула ей Матрена. — И который молодец тебя на свой кукан поймает, тому счастье принесешь!

После Рождества Матрена стал часто прихварывать и однажды завела разговор о близкой смерти.

— Поживи еще, тетенька! — попросила Умила.

— Помирать надо, пока жалеют! — отвечала Матрена, и Умила поразилась горьковатой мудрости этих слов.

— Вот что, Милуша! — продолжала старуха. — Ты мне как дочка стала, всякий день Господа благодарю, что послал мне тебя наспоследок. Схорони меня по-людски, а все, что после меня останется, дом, лавка — все твое. Поминай меня почаще, и кота моего не бросай!

Когда Умила пришла к ней на следующее утро, Матрена была уже холодной, а рядом с ней заунывно мяукал черный кот Баюн. Мордастого, самодовольного котищу было не узнать. Он словно уменьшился в размерах и смотрел на Умилу жалостно и испуганно.

— Вот и осиротели мы с тобой, — печально сказала ему Умила. — Но ты не бойся, я тебя не оставлю.

Отпевали Матрену в церкви Спаса на Ильиной улице. Все еще не в силах простить обиду за Герасима, Умила в храм не пошла, осталась стоять на паперти. После панихиды к ней подошел отец Полихроний и виновато молвил:

— Не серчай на меня, раба Божья, я ведь не по своей воле твоего мужа анафеме предавал. И теперь всякий день молюсь за новопреставленного Герасима. Ты уж приходи в храм, Милуша, будем вместе молить Господа о его душе. Придешь?

— Приду, — тихо ответила Умила.

Ждали весны, но она все не шла. Миновали март-зимобор и апрель-снегогон, уже стучался в ворота май-травник, а старый Ильмень все еще дремал подо льдом, громко выпуская по ночам скопившиеся за зиму болотные газы.

В рыбной торговле наступил перерыв. Зимний лов давно закончился, а весенний все не начинался. Волновались крестьяне-поозеры: еще неделя-другая, а там уж не до рыбной ловли — земля ждать не будет! Еще пуще волновались рыботорговцы. Все запасы распроданы еще в Великий пост, кладовые и ледники пустуют, осталась только «дробля» — засоленная в бочках сорная мелочь. Эта припахивающая рыба пользовалась особым спросом у беременных женщин, и, зная эту слабость, разбитные прасолы зазывали их криками:

— Эй, бабы брюхатые, есть рыба духатая!

Каждый день горожане ждали ледохода, но лукавый Ильмень снова всех перехитрил. Рыхлый лед истаял прямо в озере, и однажды утром там, где еще вчера расстилалась снежная равнина, разлилось искрящееся безбрежное море.

А солнце все припекало, и вскоре в прогретое ильменское мелководье со всех рек и речушек устремились на нерест косяки щук, судаков, лососей, окуней, сырти, лещей и даже заглянули мимоходом из Варяжского моря вальяжные осетры. С особым нетерпением горожане ждали, когда по Волхову сплошным потоком пойдет ладожский сиг. В этот день стар и млад бежали к реке, чтобы вершами, сетями, бреднями, а кто и просто корзинками выхватывать из воды бьющееся живое серебро.

Ильмень запестрел рыбацкими парусами, поозеры спешили ухватить короткую весеннюю путину. В селах запахло свежими огурцами — это начался лов снетка, или по-местному «курвы». Карликовую рыбешку готовили впрок, вялили, солили, сушили, жарили в молоке. Люди наедались до отвала перед длинным Петровским постом, собаки от сытости даже перестали брехать на прохожих.

Перекупщики на «живорыбках» забирали улов прямо в озере, а возле Юрьева монастыря их уже поджидали, стоя по пояс в воде, местные торговки. В мокрых юбках, с тяжелыми корзинами в руках, дюжие бабы рысью мчались в город, и их пронзительные голоса перекликались с такими же пронзительными криками залетевших с озера вечно голодных чаек.

…В этой весенней суматохе Умила поначалу совсем потерялась. Рядом не было многоопытной Матрены, и совсем не осталось денег, чтобы заплатить за рыбу перекупщикам. К счастью, уцелела корчага с вином, которое отец Герасим берег для церковных треб, и, загрузив ее в челн, Умила рано утром сама отправилась в озеро покупать рыбу. Тяжелый челн плохо слушался весел, сильное течение то и дело разворачивало его бортом, и она совсем выбилась из сил, пока не выбралась на озерный простор.

Вдалеке показалась курносая рыбацкая сойма с обернутым вокруг короткой передней мачты выгоревшим парусом.

— Рыба есть? — подплыв к сойме, крикнула Умила.

— Бери сколь хочешь, ежели мошна дозволяет, — сипло ответил ватаман с дочерна обожженным весенним солнцем лицом.

— Денег нет, зато вино есть!

Поозеры оживились. Перегнувшись через борт, ватаман принял из рук Умилы корчагу и сделал пару глотков. Заросшее жесткой щетиной лицо расплылось в довольной ухмылке:

— Доброе винцо!

В лодку тотчас полетела полусонная рыба: колючие судаки, тяжеловесные лещи, серебристые жерехи, похожие на змей вьюны. Назад тяжело осевшая лодка плыла по течению сама, а на причале Умилу уже поджидал повзрослевший за эту страшную зиму сын Мишка. Вдвоем они перетаскали рыбу в лавку и стали ждать первых покупателей.

День был воскресный, люди шли по Великому мосту нескончаемой чередой. Помня уроки Матрены, Умила торговала весело, цену не задирала, рыбу отвешивала «с походом». Вырученных денег хватило, чтобы заплатить перекупщику, обещавшему доставлять ей свежий улов.

…В то утро, открывая лавку, Умила привычно загадала: если первым покупателем будет мужчина, день принесет удачу. Первым подошел дородный батюшка со своей попадьей, так что примету можно было толковать и так и эдак. Впрочем, торговля шла бойко, и Умила подсчитала, что с сегодняшней выручки сможет заплатить пастуху и еще немного останется старому псаломщику, который обучал Мишку письму и устному счету. Нераспроданную «дроблю» отдала знакомым поденщицам, которые солили ее впрок, забирая в счет платы рыбьи потроха, чтобы топить из них жир для каш и светильников.

Умила уже собиралась запирать лавку, когда на нее упала чья-то тень. Закрываясь щитком ладони от садящегося в озеро багрового солнца, она увидела перед собой чужестранца в коротком плаще и сдвинутом набекрень берете.

— Не узнаешь, Милуша? Это же я! — произнес странно знакомый голос.

Ноги подкосились, и Умила опустилась на пустую рыбную корзину.

— Откуда ты взялся? — наконец произнесла она пресекшимся от волнения голосом.

— Прямиком из Рима, — улыбнулся Дмитрий.

Они шли по Ильиной улице, и прохожие с любопытством разглядывали странную пару — мужчину иноземной наружности и женщину в онучах и застиранном сарафане, поблескивающем рыбьей чешуей. Чувствуя на себе эти взгляды, Умила испытывала острое чувство неловкости. Сколько дней и ночей она мечтала об этой встрече, и вот теперь Дмитрий увидел не ее, а постаревшую, насквозь пропахшую рыбой торговку.

Поднявшись на крыльцо, они вошли в дом. Дмитрий подался было к ней, но Умила, отстранив его, ушла за занавеску в бабий кут, чтобы умыться и хоть немного привести себя в порядок. Когда вернулась, Дмитрий сидел в углу под иконами и молча смотрел на нее. Потом глухо сказал:

— Я уже знаю про Герасима. Расскажи, как все было.

…Когда Умила умолкла, Дмитрий долго потрясенно молчал.

— Где схоронили? — наконец смог вымолвить он.

— На кладбище не разрешили, так я его в саду закопала.

— А как наш сын?

— Растет, мне помогает. Только знаешь… — Умила замялась, подыскивая слова. — Он ведь Герасима отцом считает, да и мужу я перед казнью поклялась, что Мишка — его сын. Так что пусть все остается как есть…

Снова повисло тягостное молчание.

— Ты мне не рада? — волнуясь, спросил Дмитрий.

— Отчего же, рада, — пожала плечами Умила. — Только припоздали мы, Митенька. У тебя теперь своя жизнь, у меня своя.

Дмитрий встал, пряча разочарование и обиду. Предложил, глядя куда-то вбок:

— Сходим на могилу?

Сад по колено зарос молодой травой. Тоненькая рябина в изголовье могилы уже покрылась источавшими горьковато-миндальный запах розоватыми соцветиями, над которыми жужжали пчелы, торопившиеся ухватить последний взяток.

— Надо бы траву скосить, да все руки не доходят, — вздохнула Умила.

— Давай я скошу! — оживился Дмитрий.

— А ты не разучился в своих заграницах? — скупо улыбнулась она.

Охаживая бруском уже тронутую ржавчиной косу, Дмитрий кинул взгляд на притаившуюся в углу сада старую баню.

— Знаешь, о чем я мечтал в Риме? — признался он. — О нашей бане.

— Аль у них там бань нет? — удивилась она.

— Бани есть, термы называются. Только там ни пара настоящего, ни веников березовых.

— Ну так я истоплю! Попаришься с дороги, да и я помоюсь, а то рыбой пропахла насквозь.

Пока Умила хлопотала в бане, Дмитрий осторожно обкашивал яблони и груши, с наслаждением вдыхая запах свежей травы. Он не держал в руках косу уже много лет, и поначалу она не слушалась, но потом руки вспомнили, и трава стала ложиться ровными валками.

Прибежал с улицы Мишка. Он не сразу узнал Дмитрия, а когда узнал, то прилип к нему накрепко. Втроем они вернулись в дом, и Дмитрий стал выкладывать на стол подарки. Мишке достались детские шахматы, Умиле — ожерелье и браслеты муранского стекла. Герасиму Дмитрий привез изящную серебряную чернильницу с двумя отверстиями: одно — для киновари, другое — для обычных чернил. Чернильница тоже досталась Мишке.

Накрывая на стол, Умила стыдилась его скудости, но Дмитрий с удовольствием ел все подряд, говорил, что истосковался по обыкновенному ржаному хлебу. После ужина стал рассказывать об Италии, о ее великих городах — Риме и Флоренции, Венеции и Неаполе, о великолепных соборах и палаццо, о знаменитых палео — городских скачках, когда кавалькада всадников в ярких одеждах бешеным галопам мчится на неоседланных лошадях по узким городским улочкам. Мишка слушал, разинув рот, пока мать не отправила его спать на полати.

Переодевшись в оставшиеся от Герасима чистые порты и рубаху, Дмитрий вышел в сад. Из полуоткрытой двери бани еще курился, круто забирая в небо, легкий дымок. Раздевшись в предбаннике, Дмитрий перешагнул высокий порог и очутился в полумраке мыльни. Каменка светилась алым цветом и дышала ровным жаром. На бревенчатом полу лежали мелко нарубленные сосновые ветки, полок был застелен мягким сеном. В чугунном котле, висящем над каменкой, булькал кипяток, в большой кадке поблескивала родниковая вода, в маленькой кадушке доспевали душистые травы. Под потолком висели березовые веники. Во всем чувствовалась умелая рука хозяйки, знавшей толк в настоящей бане.

Дмитрий щедро плеснул отваром трав на сердито огрызнувшуюся каменку. Мыльня окуталась горячим паром, запахло мятой и душицей. Отворилась низенькая дверь, и в темном проеме появилась Умила. Нагота волшебно преобразила и омолодила ее, лицо разгладилось, пышные рыжеватые волосы свободно рассыпались по крутым плечам, гладкое тело отливало перламутром, болотные глаза смотрели ласково и загадочно. Эта была снова та Умила, которая все эти годы снилась Дмитрию по ночам, и, стыдливо прикрывая веником восставшую плоть, он глядел на нее так, будто увидел впервые.

— Ложись, я тебя попарю! — улыбнулась Умила, и Дмитрий послушно растянулся на душистом сене. Сначала она легко обмахивала его вениками, напуская волны горячего пара, потом стала хлестать наотмашь и в завершение сначала окатила из шайки нестерпимо горячей водой, а потом холодной родниковой.

Блаженно жмурясь, Дмитрий встал и, уже не стесняясь, скомандовал:

— Теперь я!

Умила послушно легла на полок, и он принялся нежно охаживать ее тело вениками, любуясь зрелой женской красотой.

— Ты не гладь, а хлещи что есть мочи! — приказала она. — Мы, бабы, все стерпим!

Тяжело дыша, они выбрались из парилки и сели на порожек бани, касаясь друг друга распаренными телами. Уже спустилась ночь, но было совсем светло. Прямо над баней висел молодой месяц, и где-то рядом самозабвенно свистел, щелкал и заходился в любовной истоме невидимый соловей. Оба молчали, захваченные этой новой, почти супружеской близостью. Впервые им не нужно было таиться, прятать свою любовь, и эта близость дарила им новую радость, такую же ровную и сильную, как жар каменки.

…Проснулся Дмитрий на сеновале. Внизу квохтали куры и горланил петух. Умилы рядом не было, но вот появилась и она, в холщовой рубахе до пят, пахнущая парным молоком.

— Спишь, лежебока? А я уже корову подоила!

— Иди ко мне! — задыхаясь от желания, умоляюще попросил он.

— Все такой же ненаеда! — притворно вздохнула она, развязывая платок.

…Солнце пробивалось сквозь щель в кровле, в его рубиновом луче плавала пыль. Они лежали молча, мечтая о том, чтобы это весеннее утро не кончалось никогда. Прижавшись к его голой груди разгоревшейся щекой, Умила тихо спросила:

— Надолго ты к нам?

— Насовсем, — просто ответил Дмитрий.