Серия «Эксклюзивная классика»

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Дизайн обложки В. Воронина

В оформлении обложки использован фрагмент миниатюры «Торжественный въезд Изабеллы в Париж 22 августа 1389 года» из «Хроник» Ж. Фруассара

По невежеству либо по малодушию никто из авторов, посвятивших свое перо истории царствования Карла VI, не показал его жену Изабеллу Баварскую такой, какой она была на самом деле. Не многие эпохи правления вызывали столь неподдельный интерес, мало в какие эпохи совершалось столь великое множество преступлений, а потому мы решили разоблачить сии преступления и разъяснить причины, побудившие Изабеллу совершать зло, оскорблявшее время, в коем она жила. Если бы мы ставили задачей выразить наше возмущение тем временем, мы бы, не углубляясь и не проверяя, что пишут нынешние историки, просто повторили бы всё, что говорят они.

Наука обогащает наши познания, а раз научные изыскания приводят нас к новым открытиям, значит, история также вправе надеяться, что со временем мы отыщем еще больше фактов, легших в основу исторического повествования.

Нас учат: те, кто писал в ту далекую эпоху, видели все собственными глазами и, следовательно, им надобно доверять. Возможно, наше мнение покажется кому-то парадоксальным, но мы утверждаем: именно те, кто видел все сам, менее всего достойны доверия; авторитет их велик в глазах непросвещенных, мы же не склонны верить им вовсе.

Тот, кто с нами не согласен, вряд ли задумывался над тем, отчего ошибается чаще всего не историк, а очевидец событий. У очевидцев больше всего оснований скрывать истинную подоплеку событий, о которых они повествуют, ибо они рассказывают о добродетелях, царивших в эпоху, породившую их самих, а значит, им приходится отдавать дань лести, равно как и остерегаться разоблачать преступления правителей, ибо правители эти здравствуют и процветают.

Следовательно, нельзя написать достойный рассказ о каком-либо событии, ежели ты видел его собственными глазами?

Нет, мы этого не утверждаем, а всего лишь хотим уточнить: когда пишешь историю, нельзя идти на поводу собственных страстей, предубеждений и пристрастий, но, когда ты сталкиваешься непосредственно с событиями, избежать либо одного, либо другого совершенно невозможно. Мы сами так полагаем и хотим убедить других, что для беспристрастного рассказа о каком-либо событии надобно отдалиться от него, иначе говоря, подождать, когда оно станет достоянием прошлого, дабы обезопасить себя от лжи, порожденной страхом или надеждой, желанием понравиться или боязнью навредить. Автор, воссоздающий историю государства в тот период, когда он сам жил в нем, лишен той основы для повествования, кою дают нам правдоподобие и предположения, равно как и материалов, осмотрительно спрятанных от глаз современников и попадающих в руки историка только тогда, когда причин прятать их и далее уже не существует, — словом, автор-современник лишен множества источников, откуда он в состоянии черпать факты для своего рассказа.

Поэтому, не претендуя на парадоксальность наших утверждений, мы продолжаем настаивать, что история любого столетия будет написана лучше век спустя после того, как события свершились, нежели тогда, когда ты сам являешься свидетелем сих событий.

И еще одна истина: если для написания романа требуются богатое воображение и жар души, то описывать историю можно, только вооружившись спокойствием и хладнокровием, ибо обязанности сочиняющих романы и пишущих историю отличаются чрезвычайно! Романист обязан рисовать людей такими, какими они могли быть; историк же должен представить их нам такими, какие они есть; романист, ежели говорить по строгости, избавлен от необходимости описывать преступления; историк же обязан изображать их, ибо они характеризуют его персонажей; историк должен рассказывать, ничего не придумывая, в то время как романист, согласно желанию своему, вправе писать только то, что он выдумал.

И разумеется, подобные различия порождают разницу в побуждениях, заставляющих и авторов, и историков браться за перо; несходство сие, как видится нам, заключается в том, что писатель вкладывает в сочинительство весь свой пыл, всю свою энергию, ибо он пишет, повинуясь исключительно велению собственного воображения, в то время как историк, излагающий нам случившиеся когда-то события, обязан вложить в труд свой все, что он знает и о чем размышлял, а потому рассказчик-историк обязан прежде всего хорошо знать события, о которых он повествует, ему следует постоянно углублять свои знания, анализировать их, соединять их так, чтобы одно вытекало из другого, использовать самые невероятные совпадения для выявления истины и восстанавливать связи там, где факты известны ему только наполовину, а иногда и неизвестны вовсе, несмотря на все его усердные труды по их отысканию.

Но ведь так же пишется и роман, скажут те, кого слова наши не убедили. И будут не правы, ибо историк восполняет утраченные факты с помощью правдоподобия, тогда как романист соединяет их силой своего воображения. А то, что диктует правдоподобие, нисколько не является плодом воображения; работа писателя является результатом не заблуждения ума, а осмысления вероятностей, и ее отличие от работы историка огромно.

Не страшась обвинений в повторении, скажем вновь: исторические факты должны пройти проверку тьмой веков. Ибо в день свершения своего они никогда не предстанут в верном свете; тот, кто пишет историю того века, в котором он живет, непременно обладает либо добродетелями, либо пороками своего времени, а потому невольно рассказывает нам историю собственного сердца, поданную под видом истории своих героев; ведь очевидец рисует персонажей либо такими, какими хотел бы их увидеть, либо такими, какими он опасался, что они станут; и в любом случае он оказывается пристрастным. Тому, что написано спустя много времени после случившихся событий, мы доверяем больше: остывшие подо льдами веков, факты приобретают зрелость и полноту созревшего плода. Ведь сегодня мы иначе смотрим на мерзости и преступления, совершенные Тибериями и Неронами, нежели смотрели на них те, кого особые причины побуждали представлять этих людей исключительно черными красками. Тацит, возвышенный Веспасианом, без сомнения, вынужден был льстить императору, выставляя напоказ его добродетели и сравнивая их с жестокостями тех, кто правил до него. Обязанный говорить своему покровителю: смотрите, сколь велики вы по сравнению с вашими предшественниками, — разве он не чернил сих предшественников еще больше, дабы нынешний правитель предстал еще более возвышенным и благородным?

По тем же причинам Светоний повинен в тех же ошибках. А подвиги Александра и Тамерлана, подвиги Карла XII, относящиеся к временам уже более нам близким, а августейший век Людовика XIV? Разве они ослепляют нас так же, как и в былые времена?.. Мы уже смотрим на них иначе!

Но, возразите вы, придет время, и такое же скажут про вас… Нет, ибо мы упрекаем этих историков единственно в том, что они написали свою историю на основании тех событий, коими сами были свидетелями, в то время как мы излагаем факты, нами же и обнаруженные, а жившие в те времена не только о них не знали, но и не могли знать.

Эпоха пишет — потомки судят; если же потомкам тоже захочется написать, они будут гораздо более правы в своем желании, нежели современники. Ибо, избавившись от личного интереса, потомки сумеют взвесить факты на весах истины, тогда как современники излагают нам сии факты, увиденные через призму их собственных страстей.

Однако пришло время заняться фактами. Царствование Карла VI является одним из наиболее любопытных и одновременно наиболее темных периодов нашей истории; так как историки пренебрегают им давно и упорно, в нем неясно все: не выявлено ни связей, ни причин тогдашних событий, видна лишь работа механизма, однако чьи руки этот механизм запустили — никто выяснить не удосужился. По причине небрежности, на которую нам бы хотелось обратить внимание, тогдашние события начинают постепенно превращаться в легенду, сложенную о необычном правлении и правительнице, и интерес к этому периоду истории теряется, хотя, на наш взгляд, она, напротив, должна была бы его вызывать. Тысячи инвектив летели в сторону Изабеллы, но никто не взял на себя труд объяснить нам, каким образом эта необыкновенная женщина заслужила их. То немногое, что мы о ней знаем, заставляет нас порой смотреть на нее как на персонаж второстепенный, в то время как в истории того времени она играет первую роль. Некоторые довольствуются тем, что оскорбляют ее и обвиняют во многих злодеяниях: в кровосмешении, безнравственности, измене супругу, ненависти к собственному сыну, мстительности, отравлениях, убийстве собственных детей и т. д. и т. п., однако доказательств никаких не приводят. Те, кто описывал ту эпоху, напоминают нам стадо баранов, идущих за своим вожаком: они излагали то, что узнали у других, старательно списывая у современников искомых событий их воспоминания, не являющиеся ни верными, ни полными. Документы у современников отсутствовали, ибо их тщательно скрывали от взоров непосвященных; в дальнейшем же историки решили, что гораздо проще переписать мемуары, нежели наводить справки в архивах; поэтому у нас от этого царства и создалось очень странное впечатление, словно мы видим перед собой слабую копию с подпорченного оригинала.

Наконец все решили, что уже все сказано, в то время как истина, кою мы всегда ищем в истории, даже не показалась. Следовало докопаться до сей грозной истины, копнув глубже, чем делали это до нас, а так как мы имели перед глазами нашими документы, коих не было у других, мы решили добраться до сей вожделенной истины. Случай, а также несколько путешествий и литературный интерес предоставили в наше распоряжение протоколы допросов Буа-Бурдона, фаворита Изабеллы; приговоренный к смерти Карлом VI, он под пыткой рассказал о том, какое участие принимала Изабелла в преступлениях, совершенных за время царствования Карла. Материалы эти, равно как и завещание убитого в Монтеро герцога Бургундского, послужили нам источником фактов для нашего труда; к несчастью, документы сии, в том числе и завещание герцога, отданное на хранение в картезианскую обитель в Дижоне, где в часовне похоронены члены Бургундского дома, уничтожили безмозглые вандалы XVIII столетия, разрушившие даже старинные мраморные гробницы, фрагменты которых еще можно видеть в музее в Дижоне; пергаменты же сгорели.

Использовали мы также и иные, столь же подлинные документы, приходящие на помощь рассказчикам, повествующим о той эпохе; прибегая к данным источникам, мы станем извещать вас об этом.

Страстно желая отыскать истину везде, где бы она ни скрывалась, мы объединили наше стремление к истине с деликатной попыткой снять — ежели таковое возможно — обвинения с такой женщины, как Изабелла, примечательной как достоинствами, коими одарила ее природа, так и остротой ума и высоким положением; мы хотели попытаться по мере возможности снять с нее вину и постыдные упреки, ей адресованные, обнаружив исполнителями преступлений, ей приписанных, исключительно доносчиков. Тяжкая сия задача была бы весьма славной, если бы усилия наши увенчались успехом; однако, собрав многие доказательства, кои мы обнаруживали каждодневно, мы могли только сочувствовать Изабелле, ибо истина — а мы намереваемся придерживаться только ее — такова, что с полным основанием следует заявить: в то ужасное царствование, когда она не принимала участия, не пролилось ни единой капли крови, не совершилось ни единого преступления; каждое злодеяние она либо задумывала, либо устраивала его исполнение.

Только историкам обязаны мы непростительными заблуждениями, ибо, как мы уже сказали, они показали нам механизм и движение его, но не раскрыли, кто приводил механизм в движение. Тем, кто двигал за кулисами рычаги, являлась Изабелла: мы усмотрели тому доказательства в уже упомянутых нами документах; следуют они также и из бесспорной связи фактов, цепь которых в указанных нами записях иногда прерывается, однако восстанавливается за счет логического осмысления и мудрого рассуждения, ведущего к правдоподобию; известно, что истинное не всегда правдоподобно, но очень редко случается, чтобы правдоподобное не оказалось бы истинным. Поэтому за неимением истины дозволяется следовать правдоподобию, хотя и с осторожностью; и нам об этом известно. Действуя с осторожностью, мы исходили из правдоподобия лишь в том единственном случае, когда не предоставлялось совершенно никакой возможности иного хода вещей, ибо события, происходившие ранее, также шли в том направлении, каковое указали мы; события, нами рассмотренные, вытекали из событий предыдущих, а потому имели сходную тенденцию развития.

Увы! Сколько истин, на коих покоятся сами основы счастья нашего, являются всего лишь правдоподобными! Так вот, если правдоподобие, не имея титула истины, получает наше одобрение в самых главных областях жизни, то почему бы ему не иметь прав, когда речь заходит всего лишь о фактах, пригодных исключительно для нашего образования?

Много препятствий встретили мы на пути, пока создавали наш труд; мы постоянно пребывали в страхе, как бы не сказать лишнего или, наоборот, не позабыть сказать о необходимом; состояние беспокойства переносилось нами весьма и весьма тяжко. Сами того не желая, мы наталкивались на подводные рифы, равно как одерживали неожиданные победы; мы желали побудить других разделить с нами удивление, испытанное при раскрытии потаенных интриг, а также привлечь внимание тех, кто просто не удостоился заметить труд наш… Как другие дерзают писать историю с непростительным небрежением? Как можно пренебрежительно относиться к своей репутации? Как люди эти не боятся обманывать всех остальных?

К примеру, какими ничтожными познаниями следует обладать, чтобы не уловить причин интриги королевы с герцогом Бургундским, начавшейся в тот миг, когда порвались узы, связывавшие ее с герцогом Орлеанским? Как?! Государи мои историки, на протяжении ста страниц Изабелла предстает у вас самым пылким другом герцога Бургундского; дружба их завязывается в тот день, когда она потеряла Орлеана; все правильно, но отчего не называете вы ни причины этой новой связи Изабеллы, ни последствия ее? Вынужденный брести следом за вами, несчастный читатель делает огромные усилия, пытаясь отделить истину, кою вы не имели мужества ему сказать, от истины, продиктованной здравым смыслом и подтвержденной правдоподобием, а ведь вы могли бы вывести его из дебрей, не нуждаясь даже в доказательствах, приводимых нами… И вы называете это «писать историю»?.. Жанр исторической литературы священен: именно на основании сочинений сего жанра последующие поколения составляют свои суждения о прошлом, вы же осмеливаетесь писать историю с непостижимой ленью!.. Давайте признаем: такое поведение позорит писателя и наносит вред читателю, готовому открыть вашу книжку и поверить вам; вы быстро его обманываете, и он, читая вас, не подозревает о том, что вы вводите его в заблуждение.

Прежде чем завершить наше отступление от темы, нам, возможно, следует принести извинения за то, что мы позволили себе облечь повествование наше в форму романа, хотя в труде нашем, предназначенном для вашего прочтения, мы излагаем только факты. Наверняка, обнаружив добавленные нами детали, нас обвинят в том, что мы сочиняем роман, обвинят те, кто никогда не верил тому, что говорили наши отцы, а то, что говорят дети этих отцов — отцов, часто излишне легковерных, — считают и вовсе невероятным…

А если же найдутся те, кто предъявит нам сии упреки, мы намерены ответить, дабы к ним более не возвращаться.

История, представленная нами, никоим образом не является вымыслом, ибо она написана на основании подлинных свидетельств и фактов, которые до нас еще никто не приводил.

Если же мы в повествовании нашем и позволили себе несколько романных ходов, то лишь потому, что посчитали возможным употребить их в такой особенной истории, как эта, ибо мудрое и нечастое использование романных приемов лишь подогреет интерес к персонажам нашей кровавой драмы и приблизит их к нам, но, главное, отдавая предпочтение диалогу перед повествованием, мы стремимся сделать разговоры персонажей наших еще более выразительными. А посему если мы и допустили некоторую вольность, употребив диалог, то по крайней мере с нами нельзя не согласиться, что мы им не злоупотребляли, ибо чувствовали, что слишком частый диалог, несомненно, послужит в ущерб достойной манере писать историю. Дабы побудить читателя лучше узнать Изабеллу, нам пришлось заставить ее говорить, ибо, когда герой говорит, он становится для нас более близким, нежели когда мы просто и беспристрастно пишем о нем. Покажите мне хотя бы одного писателя, как стародавнего, так и современного, который бы не сочинял выспренных речей, не вкладывал их в уста своих героев? Какую силу придают такие речи истинности фактов! Неужели фразе, слетевшей с уст самого Генриха IV: «Французы, вперед, за этим белым султаном, и он приведет вас к славе!» — читатель предпочтет рассказ — пусть даже наилучшего — историка, уверяющего нас, что, по словам этого доброго короля, французам надлежало следовать за его султаном, дабы одержать победу в битве?

Следовательно, мы живописуем, дабы заинтересовать читателя; и везде, где нам удастся живописать, вместо того чтобы вести сухой рассказ, мы будем это делать.

Возможно, следует сказать еще пару слов о необходимости постоянно связывать историю Франции с историей нашей героини; впрочем, разве Изабелла не была тесно связана со своим народом, со временем, в котором она жила? А посему невозможно писать о ней, оставляя в стороне и народ Франции, и тогдашнюю эпоху. Надеюсь, мы избежали крушения на этом рифе, ибо были уверены, что история французской королевы не станет хуже, ежели в ней мы уделим место детальному исследованию событий той эпохи, ведь королева эта занимала в те времена одно из главенствующих мест.

Когда Карл V взошел на трон, Франция пребывала в состоянии истощения и хаоса; сей монарх, по справедливости получивший прозвище Мудрый, не покидая дворца, нашел средство исправить положение посредством правильного назначения управителей и генералов. Разве могла Франция не одержать победу, если воинов ее вел в бой сам Дюгеклен? Одно лишь звучание этого великого имени повергало в бегство извечных врагов нашей милой родины, ибо противник, привыкший к победам, не мог даже представить себе, сколь храбрым может быть народ, не обуянный гордыней; впрочем, для гордости у французов имелись все основания.

При короле Иоанне Франция утратила превосходство над Англией, завоеванное во времена Филиппа Августа, но меч и политика Карла V вернули ей утраченное. Не пренебрегая ничем, Карл трудился во славу государства; поклонник изящной словесности, он, желая возвысить страну, собрал в своем кабинете девятьсот томов, заложив тем самым основу великолепной библиотеки, составляющей сегодня гордость ученых и вызывающей восхищение всей Европы. Усовершенствовав управление финансами, он уменьшил налоги; в сундуках его скопилось семнадцать миллионов. В те далекие времена подобная сумма, образовавшаяся благодаря экономии, вызывала изумление; она же служила источником уверенности в завтрашнем дне, ибо появилась благодаря вниманию, уделявшемуся сим достойным государем земледелию и активно поощрявшейся им коммерции. Известно: государство, умеющее отыскивать в лоне своем необходимые для него ресурсы, не страшится ни бедствий войны, эти ресурсы сокращающие и поглощающие, ни кар небесных, исчерпывающих их или же вовсе истребляющих под корень. Карл не любил придворных, хотя и прислушивался к их советам; обычно придворные лгали или воскуряли фимиам, затмевающий свет разума. Мудрец, жребием вознесенный на трон, должен высоко нести факел, освещающий путь вперед, и не поддаваться дурману льстецов.

Как-то раз шамбеллан Ларивьер возносил хвалы королю за его мудрое правление. «Друг мой, — ответил Карл, — о мудрости своей я смогу судить только в том случае, ежели получу доказательства, что народ пребывает в довольстве».

Карл денно и нощно заботился о счастье своего народа; он сумел вернуть Франции достойное место и ранг, надлежащий той занимать в Европе, освободил провинции от гнета англичан и, поддерживая в прекрасном состоянии флот, привел морские силы в гармонию с силами сухопутными, прославлявшими французское оружие на континенте.

Почему же Небо не осыплет такого князя милостями своими, коими должно его осыпать, почему не дозволяет ему оставить трон сыну, который, не обладая добродетелями отца, способен хотя бы удержать в руках бразды правления? Как же должен страдать народ, оказавшийся во власти дитяти, с коим совместно правят регенты и наставники!

Карл VI потерял творца дней своих, когда ему едва исполнилось двенадцать лет; отец его, не имея возможности изменить законы государства и порядка наследования, оставил регентом герцога Анжуйского, крайне честолюбивого и расточительного, ненавидимого за причиненные им обиды и презираемого за непостоянство. Но, чувствуя, что герцог делает все для умаления власти короля, Карл выразил желание, чтобы сын его как можно скорее короновался в Реймсе, дабы начать править от собственного имени, прислушиваясь к мнению исключительно регентского совета, куда помимо его опекуна, герцога Бургундского, вошли бы герцоги Бурбонский и Беррийский; первый станет отвечать за воспитание, а второй исполнит обязанности дворцового суперинтенданта.

Сделав надлежащие распоряжения, Карл, чувствуя приближение последнего часа, призвал всех наставников, на которых он оставлял сына.

— Я оставляю трон, вскоре его займет мой сын; вам, как ближайшим родственникам, я доверяю его судьбу и счастье Франции, — говорит он собравшимся возле его смертного одра принцам. — Неустанно напоминайте ему, что собственное счастье он обретет только тогда, когда сделает свой народ счастливым, и в этом заключается его главный интерес. Всевышний возвышает королей не ради их самих, но ради того, чтобы им лучше было видно, как принести пользу своему народу. Господь, возвысивший государя, хочет узреть в нем свое подобие на земле, лишь такого государя Он в один прекрасный день призовет и приблизит к себе. Народ никогда не восстанет против правителя, если видит, что правитель заботится о его благе и хочет сделать его счастливым. Передайте Карлу, чтобы он не выпускал из рук меч, но пускал его в дело только для собственной защиты и никогда для завоеваний, зачастую роковых и всегда бессмысленных. Если кровь, пролитая во имя победы, не послужила ради счастья народа, такая победа хуже любого поражения; победа лишь тогда истинна, когда в результате ее завоевано счастье для народа. Я завещаю своему сыну лавры победителя, но, ежели вы увидите, что чело его не может быть увенчано лаврами, возложите на него венок из дуба. Я без грусти схожу в могилу, ибо знаю, что оставляю подле сына мудрых принцев крови, и уверен, что тень моя, явившись однажды к вам, не упрекнет вас за то, что вы не оправдали моего доверия; ужасны упреки того, кого более нет среди живых.

Последние слова мудрого государя произнесены, но, сколь бы грозны они ни были, страсти, обуревавшие тех, кто их выслушал, нисколько не угасли.

Едва Карл V закрыл глаза, как герцог Анжуйский, стремясь поскорей воспользоваться властью, мудро ограниченной последними распоряжениями покойного короля, захватывает казну, не довольствуясь установленными налогами, увеличивает их; его алчность вызывает народные волнения, последствия коих не замедлят сказаться.

Герцог Беррийский наделен теми же недостатками, что и его брат, герцог Анжуйский; возможно, располагай он большей властью, он бы тоже запустил руку в казну.

Герцог Бургундский наделен многими достойными качествами: любезный, великодушный, незлобливый с виду; ежели он и язвит сердца, то делает это втайне, а потому у него всегда множество сторонников.

Герцог Бурбонский, возможно, лучший среди них, но его слабости и умеренность вредят его добродетелям. Гордость позволена людям талантливым: она возвышает их и питает.

Регенту гораздо более хочется править Неаполем, куда призывает его королева Иоанна, нежели государством Французским, а посему с помощью полученной во Франции власти он намерен способствовать исполнению собственных замыслов. За счет украденных у своего народа богатств он хочет завоевать другой народ, поэтому он предпочитает обкрадывать своего августейшего воспитанника, нежели воспитывать.

Печальные последствия честолюбия, неужели вам всегда суждено побеждать добродетель?

Когда под ногами у народа отверзается пропасть, народ не сразу замечает ее. Обнаружив у себя под ногами пропасть, парижане не перестали предаваться излишествам и злоупотреблениям, и власти по причине своей разобщенности не смогли с ними справиться. Созвали Генеральные штаты; сие собрание обычно узаконивает несчастья прежние и сулит новые.

Многое из того, что Карл V сделал на благо Франции, при теперешних правителях оборачивалось ей во вред.

На содержание своего дома Карл тратил не более двенадцати тысяч франков; регенту для содержания одного ребенка понадобилось шесть миллионов, хотя дитяти этому порой не хватало самых необходимых вещей. Не только народ волновался и учинял беспорядки; служилые люди также подняли мятеж: лишившись жалованья, они принялись грабить деревни. Неподчинение в войске превратилось во всеобщее бедствие; не в силах справиться с злоупотреблениями, неловкие политики предпочитали уничтожать тех, кто требовал облегчить их участь. Бравые воины, отважные соратники Дюгеклена рискнули пожаловаться, но их за это выгнали со службы. Таким образом, было совершено множество ошибок, лишивших государство сил, необходимых для сохранения его репутации, сил, являвшихся его душой, ибо именно душа поддерживает все прочие члены организма.

Наконец 3 ноября 1380 года состоялась церемония коронования Карла VI, организованная со всей возможной пышностью, ибо те, кто в то время держал в руках бразды правления, заботились более о собственных интересах, нежели о славе своего воспитанника. Огонь мятежа разгорался, и по окончании церемонии вельможи не осмелились проехать через город; народ же, поняв, что знать его боится, проникся к ней еще большей ненавистью. Выбрав своим главарем башмачника, наделенного недюжинным ораторским талантом, толпа, громко требуя отмены налогов, двинулась во дворец. Канцлер и герцог Бургундский кое-как успокоили умы, однако через сутки мятеж вспыхнул с новой силой. Король уступил и велел отменить налоги; поняв, что власть ослабела, мятежники выставили новые дерзкие требования: изгнать евреев и отобрать деньги у финансистов; и, пока власти размышляли, мятежники самочинно грабили и разоряли дома иудеев и банкиров. Под угрозой надвигавшегося кризиса государственные люди вновь созвали Генеральные штаты, но все безрезультатно: мятежи не утихли. Заговорщики собирались по ночам: мрак потворствует преступлению… Насколько меньше совершалось бы преступлений, если бы на небе всегда горело дневное светило!

Заговорщики провозгласили себя противниками злоупотреблений, но, когда злоупотребления сии шли им на пользу, они закрывали на них глаза; одним словом, улучшений не происходило, становилось только хуже. Под предлогом борьбы с мятежниками герцог Бретонский призвал англичан, а когда они явились, он растерялся. В конце концов он вступил с ними в сговор; однако честь еще дорога́ сердцам его вассалов, и они заявили герцогу, что повернут оружие против него, если он и их заставит заключить столь позорный союз. Их благородная решимость заставила одуматься неверного вассала французского государя: пообещав служить Франции и бороться против англичан, герцог якобы отправился в Париж воздать почести новому монарху. Однако — недостойное предательство — обещания не выполнил, а, напротив, поклялся англичанам не выступать на стороне Франции, пока оба государства находятся в состоянии войны.

Доколе народам суждено пребывать жертвами недостойной политики своих правителей?

Между Францией и Англией имелось много общего; оба государства управлялись малолетними королями, опекаемыми взяточниками-дядьями, волею судеб ставшими наставниками их юных душ. Во Франции герцог Анжуйский был готов на все, лишь бы занять неаполитанский престол; честолюбивое желание стать королем Испании двигало герцогом Ланкастерским, повинным во многих тяжких проступках, совершенных им в Англии; таким образом, несчастья и одного, и другого народа явились следствием притязаний, чуждых интересам обеих стран.

Меж тем вновь — хотя и с опаской — объявили о новых налогах.

Видя, что препятствовать им некому, возмущенные парижане бросились на сборщиков налогов и безжалостно растерзали их; всюду зазвучал призыв к оружию, все вспомнили о прежних вольностях, перегородили цепями улицы и бросились догонять оставшихся сборщиков; нескольким мытарям удалось спрятаться в храме. Захватив ратушу, мятежники взяли находившееся там оружие и, довольные достигнутыми успехами, ринулись на улицы грабить и громить все, что под руку попадется. Беспорядки не прекращались, никто не чувствовал себя в безопасности, ибо скрыться от мятежников было негде: они взламывали дома, распахивали двери тюрем и выпускали на волю злоумышленников, присоединявшихся к нечестивой толпе, бурлившей на улицах. Кровь текла рекой, и, как это случается во время любых переворотов, мятежники, прикрываясь словами о добре, творили зло.

Наконец столичные магистраты вооружили десять тысяч человек, и те начали истреблять мятежников…

Тем временем власти проснулись. Король, находившийся в это время в Руане, двинулся на Париж, дабы заслуженно покарать взбунтовавшуюся столицу. Добрые парижане поняли, что, ежели они не попросят пощады, их город будет стерт с лица земли. Они отправили к королю своих посланцев, и после переговоров все, кроме подстрекателей, получили прощение; однако народ, готовый вновь поднять мятеж, потребовал пощады для всех; пришлось тайно утопить зачинщиков. Вот что происходит, когда государь слаб, а те, кто стоит у кормила власти, чрезмерно алчны.

Король согласился вернуться при условии, что прочные стены Парижа лишатся своих башен: город недостоин их. Подобное предложение вновь раздуло факел раздора; однако на этот раз власти не намеревались щадить мятежников. Войско разъяренного регента окружило город… столица дрогнула; впрочем, Анжуец, жаждавший только денег, согласился простить участников мятежа, если они соберут выкуп в сто тысяч экю; получив требуемую сумму, он отправился в ожидавший его Неаполь, полетел, покрытый кровью, которую он только что пролил во исполнение своих планов.

Место его подле короля занял герцог Бургундский. Война во Фландрии вынудила короля отбыть из Парижа, но до отъезда он постарался обеспечить спокойствие его жителям. Парижане отделались обещаниями, но ничего не сделали; напротив, воспользовавшись отсутствием государя и войска, они решили разграбить королевское жилище и успокоились только после мудрых увещеваний человека по прозванию Фламандец.

Спокойствие, воцарившееся в Париже, оказалось призрачным, и вскоре горожанам, готовым начать новую Жакерию, осталось только дождаться исхода кампании во Фландрии. Юный король и его рыцари, явив чудеса храбрости, разбили армию Артевельде при Росбеке: на поле боя осталось сорок тысяч врагов, а французский монарх снискал победоносные лавры. Но где речь идет о личных интересах, патриотизм безмолвствует; мятежники, вынужденные отказаться от своих замыслов, сделали все, чтобы умалить значение победы при Росбеке. Гибель жителей, погребенных под пеплом Куртрэ, приписали — и не без причины — герцогу Бургундскому, пожелавшему подчинить себе сей несчастный город; многие проливали слезы при виде этих ужасов. Недовольство жестокостями герцога возрастало, но он продолжал творить злодеяния, свирепствуя еще более и направляя свой гнев против тех, кто хотел покарать его и наказать.

Собрав двадцатипятитысячную армию, парижане вышли из стен города и заняли высоты Монмартра и равнину Сен-Дени, где предстояло проехать возвращавшемуся в Париж королю. Депутация, выехавшая ему навстречу, почтительно заверила государя, что войско, собранное горожанами, всего лишь свидетельствует об их желании послужить королю, ежели, разумеется, его величеству будет угодно их призвать. На первый взгляд Карл удовлетворился их заверениями и приказал им разойтись; однако гордость монарха уязвлена, и в результате он вступил в столицу, словно в завоеванный город, где на правах победителя сокрушил сооруженные заговорщиками баррикады и разместил свое войско на постой в домах горожан. На следующий день герцоги Бургундский и Беррийский разъезжали по улицам во главе победителей при Росбеке, в то время как заговорщики понуро сносили в Лувр захваченное ими оружие; зачинщиков казнили, а многие из них сами прервали нить собственной жизни, дабы их не коснулась холодная сталь палача.

Наконец университету и герцогине Орлеанской удалось смирить гнев короля, но герцог Бургундский не намеревался никого щадить: к нему отходило имущество жертв, а посему жестокости и казни продолжались.

Королевскому адвокату Иоанну Демаре, чьи многочисленные добродетели украшали царствования трех монархов, суждено было погибнуть по велению принца, не обладавшего добродетелями вовсе. Единственная вина отягощенного недугами старца состояла в том, что он пришелся не по нраву тому, кто всем желал зла. И вот уже Демаре приволокли на эшафот, ожидавший скорее того, кто отправил туда несчастного адвоката. Пока несчастный поднимался по лестнице, со всех сторон летели крики, требовавшие помилования. «Я прошу снисхождения к моим палачам», — ответил благородный человек. Голова его упала, память о его добродетели осталась, а душа его отправилась на небо.

Это первое преступление стало сигналом к началу преступной вакханалии, запятнавшей царствование Карла VI.

Едва Демаре испустил дух, как канцлер д’Оржемон напомнил монарху, восседавшему на троне напротив места казни, что не все виновные получили по заслугам и примерно наказать необходимо еще многих. Король согласился, но женщины, напуганные жестокой казнью, с криками «Пощады!» бросились к ногам короля. По совету герцога Бургундского, любившего деньги гораздо больше, нежели кровь, Карл, растрогавшись, даровал виновным жизнь в обмен на штраф, составлявший более половины их состояний. Но не вся сумма штрафов досталась герцогу Бургундскому, претендентом на часть добычи выступил герцог Беррийский; кто-то дерзнул спросить, а сколько отойдет солдатам, но сей справедливый вопрос никто не услышал, ибо вельможи полагали, что честные люди служили только для того, чтобы правители, грабившие Францию, могли удовлетворять свою алчность и жажду стяжательства. Подати и налоги восстановили прежние, и народу осталось лишь проливать слезы.

Война во Фландрии возобновилась; герцог Бретонский, до сих пор участия в ней не принимавший, на этот раз прибыл самолично; его многие узнали, однако это не помешало ему вести двуличную политику. Он продался англичанам, но добрый король Карл, боясь ошибиться, этому не верил: ведь искренность никогда не дружит с хитростью, а посему не может постигнуть всего ее коварства. Карл продолжал вести себя с предателем так, словно тот не вызывал у него никаких подозрений.

Граф Фландрский скончался, и унаследовавший ему герцог Бургундский немедленно возвысился.

В Лангедоке, Оверни и Пуату вспыхнули восстания, жители тамошних деревень принялись истреблять дворян и богачей. Мятежный дух кружил головы жителям провинций; герцог Беррийский, командовавший войсками в Лангедоке, принялся наводить порядок, и кровь зачинщиков искупила — ежели таковое искупление возможно — кровь жертв.

Герцог Анжуйский, чей путь в его новое королевство пролегал через вышеуказанные провинции, при молчаливом одобрении Папы разграбил и растащил все, что попалось ему под руку; казалось, бессовестный грабитель захотел заставить французов заплатить за счастье избавиться от него. Но приобретенное жестокостью добро ему на пользу не пошло: при переходе через Апеннины он потерял едва ли не половину награбленного. Оставшуюся половину он решил использовать для ведения войны против Карла Мирного, также претендовавшего на трон Неаполя; на оставшиеся средства он отправил своего спутника, маркиза де Краона, просить помощи у герцогини, его жены и королевы Сицилии. Краон необходимую сумму своему повелителю не привез, ибо растратил ее в объятиях куртизанок Венеции. Разоренный Анжуец скончался от ран, но еще более от стыда и горя. Тем же, кто разделял его судьбу, пришлось возвращаться во Францию, выпрашивая по дороге милостыню, в которой, принимая во внимание грехи их господина, им чаще всего отказывали.

Краон, обокравший герцога Анжуйского, имел дерзость появиться при дворе в роскошнейшем экипаже. Берриец, обвинявший маркиза в смерти своего брата, приказал арестовать его; Краон сумел избежать ареста… Ах, почему Небо не пожелало отвратить его от новых преступлений, коими ему предстоит запятнать страницы нашей истории!

Преступления следовали одно за другим. Карл Плохой пожелал отравить короля и всех принцев крови. Заговор раскрыли, заговорщиков казнили. Затем между дворами Франции и Англии вновь вспыхнула вражда, одной из главных причин которой стал брак, заключенный Маргаритой де Эно с графом Неверским, сыном герцога Бургундского, в то время как на роль жениха Маргариты претендовал герцог Ланкастерский. Стороны обменялись письмами, а затем и оскорблениями; частные ссоры между вельможами двух государств подогревали государственные дрязги, вынуждая оба народа, чуждые вельможным распрям и мало что в них понимающие, поддерживать их собственными кровью и состоянием.

И в это самое время во Франции ощутили необходимость женить короля.

О женщина, кою судьба призвала поддержать пошатнувшийся трон, отчего ты лишь ускорила его падение? Развращенная зрелищами, происходившими у тебя на глазах, ты, возможно, получила бы право на снисхождение в глазах потомства, если бы явила нам хотя бы малую толику добродетели! Но тщетно наше желание и безуспешны поиски, ибо в душе твоей царил один лишь разврат; и мы честно докажем сии печальные истины, долгое время никому не ведомые. Ибо пришла пора наконец извлечь их из мрака, дабы мы безошибочно знали, кто из наших монархов воистину достоин и почитания нашего, и фимиама и к кому должны мы хранить в сердцах привязанность и нерушимое почтение.

За время правления Карла VI, прозванного Возлюбленным, Францию постигло множество бедствий, однако ни в одном из них король не был повинен. Он обладал всеми качествами, присущими доброму государю, и внешность также имел наиприятнейшую; родившись чувствительным, щедрым, благодарным, он воплотил в себе все добродетели предков, не унаследовав ни одного их порока. Упрекнуть его можно было единственно в слабоумии, ставшем причиной всех его несчастий, и, хотя недостаток сей принято уважать, тем не менее от имени Карла стали твориться всевозможные злодеяния.

О! сколь велика вина тех, кто, стоя рядом с государями, пользуется их немощами или страстями!

Однажды некто, обвинив одного вельможу в том, что тот дурно отзывался о государе, донес об этом самому государю. «Ничего удивительного, — ответил доносчику Карл, — ведь я оказал ему столько услуг!»

Нам кажется, эти слова достаточно обрисовывают характер молодого монарха и дают понять, какую супругу следовало бы подыскать ему, когда зашла речь о его женитьбе. Какой счастливой стала бы жизнь его избранницы, удачно соединившей собственные добродетели с добродетелями столь прекрасного государя; переполненные счастьем, венценосные супруги сделали бы счастливой всю Францию! Но людское счастье не всегда соответствует замыслам Провидения, полагающего, что страдания являются наиболее верным средством исправления людей.

Была ли Изабелла, дочь Стефана Баварского, достойна разделить судьбу избранного ей в супруги Карла? Иначе говоря, была ли она готова вступить на предназначенный ей трон, не обладая качествами, присущими тому, кто занимал его?

Когда дядья молодого монарха задумали этот брак, Изабелле еще не исполнилось шестнадцати, а король только что справил свое семнадцатилетие. Помимо обычной свежести и красоты, присущей ее возрасту, в чертах Изабеллы читалась гордыня, мало кому свойственная в столь юные годы. В глазах ее, больших, черных и глубоких, светилось больше надменности, нежели чувствительности и кротости, чрезвычайно привлекательных в простодушных взорах юных особ. Росту довольно высокого, она обладала гибкой фигурой, решительной походкой, смелостью движений, грубоватым голосом и отрывистой речью. В надменном характере ее не просматривалось ни единого намека на кротость, удел прекрасных душ, находящих утешение в том состоянии, в коем судьба повелела им родиться. Пренебрегая нормами морали и религии, она питала непреодолимое отвращение ко всему, что противоречило ее наклонностям; обожая до беспамятства развлечения, она, однако, отличалась подозрительностью; склонная к мстительности, она всегда замечала недостатки других; не обладая хладнокровием, она легко творила зло и предпочитала покарать, нежели рассмотреть дело; когда же в душе ее вспыхивала любовь, она отдавалась ей целиком, сметая все на своем пути ради достижения цели. Скупая и расточительная одновременно, жаждущая всего и сразу, не знающая ничему цены, любящая только себя, она жертвовала интересами всех, в том числе и государственными, ради интересов собственных. Осознав, как высоко поставила ее судьба, она забыла, как творить добро, зато безнаказанно творила зло, приобретая пороки, неискупимые никакими добродетелями.

Дочь герцога Баварского возвел на трон Франции сам Господь, ибо во Франции имелись люди, коих следовало покарать.

Опасаясь, что Изабелла может не понравиться королю, послали вперед художников с ее портретом; самой же принцессе предстояло вступить на территорию Франции в облачении паломницы. О, сколь стремительно сбросила она сей наряд добродетели!

Портрет произвел на короля живейшее впечатление. Едва он его увидел, как тотчас загорелся желанием обладать изображенной на нем женщиной: утверждали даже, что в ожидании красавицы он не спал и отказывался от пищи. Тогда герцогиня Брабантская сказала герцогу Бургундскому: «Успокойте вашего племянника, вскоре мы исцелим его».

Действительно, быстро устранив все препятствия для брака, решили провести торжества в Аррасе; церемония бракосочетания состоялась в соборе города Амьена. Так как карет с крытым верхом в то время еще не было, королеву доставили в собор в носилках, окутанных золотистой тканью.

Несколько неприятных событий омрачили свадебные торжества, а как записано в книге судеб, одно несчастие влечет за собой другое, поэтому брак сей изначально не сулил никому счастья. А вскоре фламандцы повернули оружие против Франции, и, прервав бои турнирные, французским сеньорам пришлось вступить в битву настоящую; дротики Беллоны заменили стрелы Амура.

Брачные узы нисколько не умалили страсть Карла к оружию. На чрезвычайном совете решили направить военные действия главным образом против Англии. Но когда после первых шагов стали ясны намерения герцога Бургундского, все с удивлением вспомнили, что первым предложил начать войну именно он.

Итак, начались приготовления к войне. Потребовались деньги; на накопления, сделанные Карлом V, рассчитывать не приходилось: их уже присвоил Анжуец. Ввели новые налоги, провели принудительные займы, убыточные для всех, кому пришлось давать деньги в долг. Меры, предпринятые двором, понимания не встретили; царствование Карла VI начиналось дурно.

Напуганные нашими военными приготовлениями, англичане собрали армию в триста тысяч человек, но мы бы наверняка одолели эти силы, если бы, как часто случается в подобных обстоятельствах, частные интересы не вступили в противоречие с интересами государственными.

Тем временем жители Гента попытались сжечь наш флот в проливе Л’Эклюз; заговор раскрыли, но герцог Бургундский не оставил мысли в следующем году начать военные действия против англичан, ибо под сей замысел он уже получил немалые средства.

Собранную армию следовало чем-то занять; тогда ее повели на тех, кто хотел уничтожить наш флот; до сражения дело не дошло.

Многие разгадали стратегию герцога Бургундского и обвинили его в получении взятки от англичан, заплативших за бездействие его войска. Герцог, говорили они, положил к себе в сундук и деньги, полученные на войну, и деньги, полученные, чтобы эту войну не начинать.

Таковые нравы царили при французском дворе, когда туда явилась Изабелла. Поэтому неудивительно, что дурной гений немедленно завладел ее душой, которая, как мы уже видели, изначально тянулась к злу!

Едва Изабелла появилась при дворе, как знатные сеньоры наперебой бросились оказывать ей почести; скоро юная принцесса более всех отличала Буа-Бурдона. Молодой, прекрасно сложенный, исполненный изящества, первый во всех физических упражнениях, что в век рыцарства ценилось особенно высоко, умный, но всегда готовый к компромиссам, он в высшей степени обладал талантами, необходимыми придворному. Такой мужчина не мог не нравиться женщинам, и многие из них жаждали его любви, особенно те, кто более заботился об удовольствиях, нежели о репутации. Привыкнув к дамскому поклонению, молодой дворянин дерзнул намекнуть на свою пылкую любовь повелительнице, и страсть его недолго оставалась безответной.

Едва их соединили узы любви, Изабелла воспользовалась любовником для получения полезных сведений. Буа-Бурдон немедленно поведал ей обо всем, что надлежало ей знать, дабы не стать жертвой неведения.

— Вам необходимо разделять все беспутные похождения придворных Карла Шестого, сударыня, — заявил ей фаворит, — если не хотите, чтобы вас вовлекли в них против воли. Когда плотина не в состоянии сдержать волны, лучше отдаться на волю этих волн, и они вынесут вас на берег, усыпанный золотым песком, особенно если у вас хватит ловкости и дерзости направить бурный поток в нужное вам русло. Возле молодого и неопытного государя, окруженного ловкими интриганами, можно преуспеть, только став таким же интриганом; если вы не станете им подражать, они будут вас бояться и погубят вас; став такой, как они, вы свяжете им руки. Грешно самому прокладывать путь злу, однако, когда путь уже проложен, опасно сворачивать с него.

— Прекрасный сеньор, — ответила королева, — будьте моим провожатым; рядом с вами мне ничего не страшно. Я знаю, вы постараетесь отвести от меня зло, но, как вы справедливо заметили, в некоторых обстоятельствах лучше стать жрецом, нежели жертвой, а если совесть станет мучить меня, сердце напомнит, что я совершаю зло ради вас, и тревоги успокоятся.

О, чувствительность, скрывающая за собой преступление, весьма опасна!

— Король, — продолжала Изабелла, — самый лучший человек во всем мире, я почитаю его и премного уважаю. Однако голова его слаба, я же чувствую в себе деятельные силы, коими по слабости своей он обладать не может. Обуреваемая благородным честолюбием, я вознамерилась править всем и не стану ни перед кем пресмыкаться. Как вы сказали, дядья короля наверняка захотят воспрепятствовать мне, а посему придется удалить их от двора. Брат Карла герцог Туренски. [1] молод и полон сил, он поддержит наши планы, надо лишь приковать его к себе.

— Вы хотите, чтобы у меня был соперник, сударыня?! — встревоженно воскликнул Буа-Бурдон.

— Друг мой, — ответила королева, — я доказала вам свою любовь, но не надейтесь навечно привязать меня к себе; вечной верности можно требовать от обычной женщины. В моих глазах любовь является слабостью, которой я всегда готова пожертвовать ради честолюбия или выгоды; лишь эти две страсти лелею я в своем сердце. Если новая связь пойдет на пользу моим страстям, я непременно соглашусь на нее, при этом я по-прежнему останусь вашей, и мы вместе станем приумножать и состояния наши, и наслаждения. Вы говорите, при дворе все берут взятки; я и сама это заметила; грабежи здесь совершают нагло и в открытую. Анжуец захватил все, что сумел скопить Карл Пятый; теперь остатки растаскивают Бургундец и Берриец; здесь каждый думает только о себе: так почему бы мне не поступать так же? Если бы я встретила здесь добродетель, я бы, возможно, последовала ее стезей, но я увидела совершенно обратное… так вот, повторяю вам, Буа-Бурдон, вы станете моим провожатым. Я очень молода, вы же достаточно опытны, чтобы давать мне дельные советы, и если они совпадут с моими замыслами, я им последую, а если разойдутся, то не воспользуюсь ими.

Буа-Бурдон бросился к ногам государыни и заверил ее в своей преданности; он поклялся сохранить разговор их в великой тайне, и отвратительные руки преступления завязали возмутительные узы этого тайного союза.

При подготовке второго вооруженного похода против англичан коннетабль Клиссон пожелал набрать людей, числом равным населению целого города; погрузив войско на корабли, он намеревался направить их к вражескому берегу. Великолепные и роскошные суда, предназначенные для этой экспедиции, напоминали плавучие крепости.

Все полагали, что герцог Бургундский, слывший приверженцем англичан, сделает все, чтобы и вторая экспедиция не состоялась. Она и в самом деле не состоялась, однако подозрения рассеялись, а неудачу отнесли на счет герцога Беррийского, медлившего с отправлением в порт Л’Эклюз, место сбора и отплытия; причиной подобной смены настроений явился герцог Бургундский, стремившийся как можно ловчее скрыть свои планы.

Когда все отбыли во Фландрию, при дворе наступило затишье, хотя брат короля герцог Туренский не покидал Парижа.

Молодой, нетерпеливый и неукротимый, он не мог равнодушно смотреть на Изабеллу, а та желала привязать его к себе, ибо понимала, сколь он необходим ей для исполнения давно лелеемых ею замыслов; часть этих замыслов она, как мы уже знаем, открыла Буа-Бурдону. Однако, намереваясь сохранить при себе обоих мужчин, она решила сообщить Буа-Бурдону об успехах, одержанных ею над сердцем его соперника.

— Милый друг, — сказала она ему, — помните, что я говорила вам относительно брата мужа? Тогда я сказала вам, что, приковав к своей колеснице вас, я тем не менее приму в число своих поклонников также и его. Теперь послушайте, Бурдо. [2]: герцог Туренский обладает неограниченной властью над моим супругом, а я хочу безраздельно господствовать над герцогом. Поэтому смиритесь, друг мой, с тем, что я заведу роман с герцогом; я стану любить его ровно настолько, насколько это будет соответствовать нашим общим интересам. Речь идет не об измене, кою я намерена совершить, а об интриге и ловкой комбинации. Будьте по-прежнему скромны, и я не стану ничего от вас скрывать; вы нужны мне для осуществления моих планов, я помогу вам исполнить ваши замыслы, и тогда честолюбие, любовь и выгода объединят нас и сблизят еще более.

Фаворит вновь поклялся в верности, и интрига с герцогом началась.

— Вы не на своем месте, брат мой, — однажды сказала Изабелла герцогу Туренскому. — Карл не способен править; трон должен был бы принадлежать вам; так будем же вместе делать все, дабы придать ему необходимый блеск, если уж мы не можем возвести на него единственного достойного его человека.

— Мое честолюбие нисколько не меньше вашего, сударыня, — отвечал герцог, — и мне горько видеть, как жадные и развратные дядья морально угнетают монарха и грабят богатства его народа. Уже дважды герцог Бургундский вверг в нищету наш народ и обогатил свою личную казну, не допустив принятия решений, способных принести славу Франции. Поэтому, сударыня, нам следует либо препятствовать подобным его поступкам, либо самим извлекать из них выгоду. Объединим наши интересы и сердца и, не считаясь с ценой, выпустим на волю наши страсти; иных способов преуспеть в наш век интриг и слабой власти монарха я не знаю.

Сговор Изабеллы и Орлеана породил ужасные смуты и бедствия, охватившие Францию, и нам предстоит сии бедствия живописать… Как же несчастлив тот народ, чьи повелители, обязанные быть его опорой, становятся ворами и грабителями!

Алчность герцога Бургундского многие считали причиной странной смерти короля Наваррского: все знали, что герцог давно хотел захватить его имущество, и после смерти Наваррца он сделал это в ущерб наследникам.

Третью экспедицию против Англии снова отложили на неопределенный срок, хотя время для экспедиции было подходящее: юный английский монарх, возглавивший слабое правительство, не пользовался доверием и не располагал достаточными силами. Подобно Карлу, над ним главенствовали дядья, разорявшие, бесчестившие и угнетавшие его. Словом, все способствовало успеху похода, слабость Ричарда II, занимавшего английский престол, казалось, гарантировала победу Карлу VI.

Но слишком многие лица были заинтересованы в провале кампании против англичан, а посему она, как и предыдущие, провалилась. В этот раз виновником неудачи называли герцога Бретонского, в прошлом уже запятнавшего себя изменами, так что теперь все поверили в возведенные на него подозрения. Никто не сомневался в его симпатиях к Англии, но, с другой стороны, разве герцог Бургундский не разделял эту пламенную приязнь? А нам известно, что думали по этому поводу Изабелла и герцог Туренский. О ужас, в какие руки попал злосчастный Карл и его несчастный народ!

Попробуем, однако, объяснить поступки герцога Бретонского, дабы уразуметь их последствия.

Старший из сыновей Карла Блуаского находился в то время в английском плену. Герцог Бретонский обязался выкупить его, но, когда ему об этом напомнили, сдержать слово отказался. Коннетабль Клиссон же решил, что этот молодой принц вполне может стать супругом одной из его дочерей; Карл согласился. Оставалось только вызволить узника из плена; коннетабль обратился к герцогу Ирландскому, умевшему добиваться всего от Ричарда. Герцог Бретонский, разозленный тем, что Клиссон хочет преуспеть в деле, куда он более не хотел вмешиваться, поклялся в вечной ненависти к коннетаблю. Первый шаг по пути этой ненависти кажется нам достойным упоминания, а посему мы о нем расскажем; и, хотя многим он хорошо известен, обязанность наша о нем поведать, ибо он связан с рядом других важных для нас событий.

Пригласив коннетабля к себе в крепость Эрмин осмотреть ее укрепления, герцог Бретонский пожелал получить совет относительно фортификационных сооружений, в которых коннетабль разбирался превосходно. Подойдя к входу в башню, коннетабль, изъявляя почтение к хозяину замка, стал пропускать его вперед, дабы самому войти следом. Однако герцог заторопил гостя, и тот вошел первым. Едва Клиссон оказался в башне, как по знаку герцога дверь захлопнулась, а коннетабля быстро опутали цепями. И когда комендант крепости Бавалан пришел к герцогу за дальнейшими распоряжениями, тот велел ему зашить коннетабля в мешок и бросить в реку.

— Ваш приказ достоин варвара, сударь, — ответствовал Бавалан. — Однако мой долг подчиняться вам.

На рассвете герцог в нетерпении призывает офицера, дабы узнать, исполнен ли его приказ.

— Сударь, приказ исполнен, — говорит Бавалан.

— Несчастный, что ты наделал! Разве ты не понял, что я только в сердцах мог отдать такой приказ?

— Я понял, принц, поэтому коннетабль жив и здоров.

— Ах, друг мой, как я тебе обязан! Обними меня, Бавалан! Отныне ты можешь рассчитывать на меня; тебе я обязан и честью, и жизнь. [3].

Но человеческое сердце непостоянно: преступление замышляют в бреду страстей, угрызения совести предупреждают проступок или карают преступника, но стоит угрызениям удалиться, как преступление вновь вступает в свои плачевные права и добродетель не в силах одолеть его.

Очень довольный, что коннетабль жив, герцог Бретонский захотел получить за него хороший выкуп. Клиссон пожаловался королю, и тот, желая отомстить за коннетабля, решил немедленно объявить войну Бретани. Герцог Бургундский сумел отговорить короля от этого поступка, и тот удовольствовался деньгами, выуженными у герцога Бретонского, которые тот, в свою очередь, получил от коннетабля. Сделав вид, что он помирился с коннетаблем, Бретонец в душе затаил ненависть к нему; увы, непостоянный характер герцога заставлял его то оскорблять противников, то испытывать угрызения совести, то вести себя низко и подло; мы рассказали об этом для того, чтобы читатель смог лучше разобраться в поведении герцога Бретонского.

Деньги королевства продолжали разбазаривать; происходили небольшие стычки с врагом, нисколько не приумножавшие славу государства и выгодные только тем, кто извлекал из них прибыль.

Когда королю исполнился двадцать один год, принцев крови и прелатов призвали на Совет, где, вспомнив о грабительских наклонностях дядьев его величества, было высказано мнение, что отныне Карлу следует править самому. Особенно усердствовал кардинал де Лаон, чем несказанно разозлил герцогов Бургундского и Беррийского, ибо они не ожидали такого решения. Король же, повернувшись к дядьям, поблагодарил их и сказал, что послушается данного ему совета. На следующий день кардинала отравили.

Вот так поступали в те времена с теми, кто пребывал в меньшинстве; анархия питала эгоизм, и, если ваши интересы противоречили интересу сильных мира сего, с вами поступали как с врагом. Трагическая кончина кардинала наделала много шума, но все поняли, в кого был нацелен удар; без сомнения, Изабелла приняла участие в Совете, обсуждавшем освобождение короля от опеки. Собственно, созыв Совета и принятое решение явились результатом интриг Изабеллы и герцога Туренского: удалив от короля всех, кто им препятствовал, они хотели сами руководить королем.

— Эти интриганы достаточно пограбили, — говорила Изабелла герцогу Туренскому, — теперь наша очередь…

Как непривычно звучали такие слова в устах девятнадцатилетней женщины!

Дядьев с отцовской стороны удалили от двора, и начались перемены; подле монарха остались только герцог Бурбонский, дядя короля с материнской стороны, и герцог Туренский, отныне именуемый нами герцогом Орлеанским. Придворные сменились, льстецы прежнего двора испарились. Остались те, кто ранее держался в тени; среди новых фаворитов Буа-Бурдон занял достойное место.

Людовик Орлеанский не знал, что королева расточала милости этому рыцарю, но мы знаем, что Изабелла не скрывала от Буа-Бурдона, что брат ее мужа стал ее любовником; понимая, что не может единолично владеть сердцем королевы, молодой человек решил довольствоваться ролью конфидента. Подобное положение могло сложиться только при развращенном дворе; примеры таковых дворов обильно предоставляет нам XVIII столетие.

Доверенным лицом молодого герцога Орлеанского стал маркиз де Краон. Был ли он достоин этого звания после того, как предал герцога Анжуйского?.. На этот вопрос у нас ответа нет; скажем только, что принцы охотно поверяют свои ошибки тем, кто сообразуется с нравами времени.

Среди дворян, отныне постоянно присутствовавших при дворе, следует назвать Монтагю, Вилена, Мерсье, Ларивьера и некоторых других, которых поддерживал коннетабль, вновь вошедший в фавор после падения герцога Бургундского; последний по-прежнему поддерживал тесные отношения с герцогом Бретонским, непримиримым врагом Клиссона.

Образовали Государственный совет, состоявший из двух маршалов Франции, коннетабля и еще девяти достойных людей; председателем назначили Армана де Корби, занявшего место Пьера Дежиака, умершего в текущем году. Заботиться о поддержании порядка в городе поручили парижскому прево; после всех перемен Париж наводнили мелкие мошенники, подражавшие своим хозяевам, а потому подлежавшие изгнанию. Мошенники и нищие, все жалкие отбросы общества, жили в особом квартале, называвшемся двором чудес; обитатели этого двора легко избавлялись от своих язв, которые они являли публике, чтобы разжалобить ее.

Если бы перемены осуществлялись под мудрым руководством, результатом их стал бы мир; теперь же все только делали вид, что усердствуют во имя мира. Франция освободилась от сторонников англичан, но те, кто занял их место, оказались не менее пылкими поклонниками нации, против которой следовало начинать войну, чтобы вернуть затраченные деньги; но англичане страшились войны, а французы ее не хотели.

Политика герцога Бургундского оказалась удачливой, и неудивительно, что при новом дворе у герцога появились подражатели.

Начали переговоры, в которых были заинтересованы как Ричард II, так и Карл VI; предприятие увенчалось успехом: в середине года военные действия прекратились…

Однако достижения на политическом поприще не вывели молодого короля из состояния апатии; чтобы рассеять его скуку, требовались празднества, заботы о которых пришлось взять на себя королеве; впрочем, такого рода хлопоты пришлись ей по вкусу.

В честь присуждения воинского звания сыну герцога Анжуйского устроили турнир, где Карл появился с эмблемой в виде золотого солнца; доспехи сына герцога Бургундского украшало серебряное солнце.

Рыцари прибыли на турнир в сопровождении самых прекрасных женщин. Когда бойцы и сопровождавшие их дамы вышли на противоположные концы поля, дамы одарили своих кавалеров поцелуями и, бросив прощальный взор, отправились на свои места, предоставив мужчинам в бою заслужить оказанные им милости… Счастливо то время, когда благородные герои совершают подвиги во имя любви!

Дамы заняли места на трибунах, окружавших ристалище; им предстояло судить поединок и раздавать призы победителям.

Турнир прошел прекрасно; однако последовавший за ним бал омрачился недостойным поведением его гостей; на этом балу никто не оказывал уважения ни женской стыдливости, ни девической застенчивости. Слухи о распущенном поведении участников бала долго не умолкали. А так как королева и герцог Орлеанский отказались запретить подобного рода оргии, их обвинили в поощрении непристойного поведения: зная об их последующих поступках, в это легко поверить, а значит, простим возникшие у людей подозрения.

Торжественное погребение в Сен-Дени останков коннетабля Дюгеклена несколько успокоило умы: всем нравится, когда добродетели воздают надлежащие почести. Клиссон, боевой соратник знаменитого воина, руководил церемонией, пышностью своей вполне достойной славы того, чью память двор захотел почтить.

Тогда же герцог Орлеанский женился на Валентине Миланской, дочери Галеаццо де Висконти и Изабеллы Французской, сестре Карла V. Валентина приходилась двоюродной сестрой герцогу Орлеанскому, чьи чувства, как мы видим, ограничивались семейным кругом: в супруги он взял кузину, а в любовницы невестку. Раскол Церкви, руководимый сразу двумя понтификами, объяснял снисходительность к союзу между родственниками, ибо, если бы царила в церковном мире гармония, брак герцога с Валентиной был бы невозможен. Женитьба нисколько не повлияла на тайные отношения Изабеллы и герцога, и, как показало будущее, она входила в планы обоих любовников. Но этот брак разжег ревность герцога Бургундского, став первой причиной раздора двух могущественных домов, взаимная ненависть которых принесла Франции плачевные плоды.

Тем не менее свадьба Орлеана послужила поводом для множества празднеств; в это же время двор стал готовиться к торжественному въезду королевы в столицу.

Церемония, занимающая столь важное место в истории Изабеллы, была обставлена с роскошью, небывалой даже для тех времен, когда пышные торжества никого не удивляли, и мы не можем упустить ни единой подробности тогдашних событий и изложим их на основании трудов, заслуживающих доверия историков.

«Въезд назначили на 24 августа 1389 года, день, когда королеве исполнялось двадцать лет. Придворные съехались в Сен-Дени, дабы каждому из них назначили место в соответствии с его рангом. Двенадцать сотен горожан, облаченных в платье двух цветов, красного и зеленого, встретили Изабеллу перед въездом в город. Носилки ее сопровождали герцоги Бургундский, Беррийский, Бурбонский и Орлеанский, а также Педро, брат короля Наваррского, и граф д’Эстреван. За носилками на парадных скакунах ехали герцогини Беррийская и Орлеанская; принцы крови вели их коней под уздцы. Королева Бланка, герцогиня Бургундская, ее падчерица графиня Неверская, вдовствующая герцогиня Орлеанская, герцогиня де Бар и прочие принцессы передвигались в закрытых носилках, по обеим сторонам которых ехали принцы и знатнейшие вельможи королевства. Дамы из свиты ехали в закрытых повозках или же верхом в окружении оруженосцев и рыцарей.

При въезде в город королеву ожидал шатер с куполом наподобие небесного свода, усеянного звездами, в шатре сидели переодетые ангелами дети и напевали нежные мелодии. Появилась молодая девушка в образе Святой Девы, державшей на коленях младенца; вцепившись ручонками в выточенную из большого ореха мельницу, ребенок вертелся во все стороны. Над источником Сен-Дени натянули полог из голубого сукна, расписанного золотыми лилиями. Девушки в сверкающих одеждах распевали песни и подносили придворным кларет, ипокрас и пряное вино в золоченых и серебряных кубках.

На помосте, воздвигнутом перед монастырем Святой Троицы, французские, английские и сарацинские рыцари разыгрывали представление под названием „Битва христиан с воинами короля Саладина”.

У вторых ворот Сен-Дени также соорудили купол, усеянный звездами, где мальчики из церковного хора в ангельских облачениях, окружив восседавшего на троне самого Господа, пленительными голосами распевали церковные гимны.

Когда королева въехала в ворота, двое ангелочков, отделившись от остальных, увенчали ее голову короной, богато украшенной жемчугом и драгоценными камнями, и пропели четверостишие:

Неподалеку от ворот выстроили деревянный замок, чудо как похожий на настоящую крепость.

Изабелла, изумленная приготовленными для нее чудесами, остановилась полюбоваться представлением, разыгранным для нее в крепости, окруженной зубчатыми стенами, над которыми возвышались вооруженные часовые. На нижнем этаже крепости, открытом для зрителей, стояло пышное ложе, где возлежала молодая девушка, изображавшая святую Анну: живая картина символизировала ложе правосудия; художник, без сомнения, имел в виду Божественных помазанников. Из окружавшей замок рощи горделиво вышел белый олень и проследовал к ложу правосудия; следом за ним появились лев и орел: они и попытались напасть на оленя; тотчас двенадцать девственниц с мечами в руках встали на защиту оленя и ложа правосудия. Известно, что Карл давно выбрал своей геральдической фигурой оленя. Человек, спрятанный внутри оленя, приводил животное в движение с помощью пружины; он же сделал так, что олень схватил меч и стал размахивать им; казалось, он угрожал и его горящие глаза вращались в глазницах.

Вот какие искусные механизмы умели создавать в тот далекий век!

Как только королева въехала на мост Менял, так по канату, натянутому между башен собора Богоматери, начал движение гимнаст. А так как уже смеркалось, в каждой руке он держал по горящему факелу.

Король с интересом наблюдал за устроенными для него зрелищами и даже, чтобы лучше видеть, посадил на круп своего большого савойского коня одного из слуг, а сам сел ему на плечи, рискуя свалиться или даже вызвать гнев сержантов городской стражи, следивших за порядком. В тот вечер королевская шалость стала главной темой шуток придворных.

Парижский епископ встретил королеву у входа в собор; она передала ему в дар четыре золоченых покрывала и венец, полученный ею при въезде в город; ее немедленно увенчали новой короной.

На следующий день в Святой Шапели состоялась церемония коронования. Изабелла прибыла в церковь с распущенными волосами и с короной на голове. Затем весь двор отобедал в пиршественной зале дворца.

Во время пира разыграли представление под названием „Осада Трои”; согласно обычаю, во время перемены блюд гостей развлекали интермедиями. Угощения стояли на огромном столе с фигурными ножками: такие иногда можно видеть и у наших столов; впрочем, наши столы давно уже не поражают своими размерами, и только ножки их иногда напоминают нам о старинных обычаях. В последующие дни устраивались балы и турниры, а в промежутках участники их наслаждались роскошными трапезами. В конце одной из трапез, устроенной королем специально для дам, в зал вошли двое молодых рыцарей в полном боевом снаряжении и, дабы развлечь собравшихся, начали поединок; к ним быстро присоединились другие рыцари.

Во дворец Сен-Поль пришли сорок знатных нотаблей, удостоенных чести преподнести монарху подарки от горожан: они принесли четыре кувшина, шесть тазов и шесть блюд, все из золота. Приняв подарки, Карл сказал: «Спасибо вам, добрые подданные, подарки поистине прекрасны».

Дары, предназначенные королеве, доставили прямо в спальню государыни: двое молодых людей, переодетых один в костюм медведя, а другой — в костюм единорога, принесли сосуд для воды, два флакона, два кубка, две солонки, полдюжины кувшинов и полдюжины тазов, все из золота, и два серебряных таза. Еще двое юношей, с зачерненными лицами и переодетые маврами, доставили посуду герцогине Орлеанской; все эти подарки обошлись городской казне в шестьдесят тысяч золотых крон.

Засвидетельствовав столь рьяно свое почтение, парижане надеялись добиться уменьшения налогов, однако надежды их испарились сразу после отъезда двора. Повысили налог на соль и вдобавок издали запрет на хождение ряда монет. Обращение старых монет, запрещенное под страхом смерти, вызвало особенное недовольство, ибо запрет коснулся в основном мелких монет, прозванных белянчиками, и пострадал от него прежде всего бедный люд, чей ропот, дотоле еле слышный, отныне звучал все громче».

По завершении торжеств король отправился в Авиньон, дабы повидать находившегося там Папу Урбана. Затем он задумал посетить свои южные провинции; желая лететь на собственных крыльях, он не дозволил дядьям сопровождать его, опасаясь, что они станут препятствовать его замыслам. А Карл решил проверить, насколько правдивыми были письма, поступившие из Лангедока, в которых подданные жаловались на управлявшего провинцией герцога Беррийского и его секретаря Белизака. По причине лихоимства герцога и его секретаря более сорока тысяч разоренных семейств покинули провинцию и отправились в Испанию, забрав с собой как остатки имущества, так и свой талант, и свои умелые руки… Словом, пришла пора разобраться со злоупотреблениями и навести порядок. Белизака подвергли пыткам, он признался в совершенных преступлениях, и его приговорили к смертной казни. Желая избежать гибели, он, на свое несчастье, захотел подкупить королеву, сопровождавшую короля в его поездке, и предложил ей поистине баснословную сумму.

С такой женщиной, как Изабелла, ход вроде бы казался наивернейшим, ибо даже за половину предложенной суммы она готова была продать всю Францию. Королева снеслась с герцогом Беррийским, и тот, обнаружив понимание с ее стороны, также решил отблагодарить ее и вручил ей сумму, немногим меньшую, нежели Белизак. Затем сообщники уговорили Белизака солгать и отречься от воровства, в котором его обвиняли. Но король непременно хотел устроить показательный суд, а согласно закону, отказ Белизака от показаний снимал возведенные на него обвинения; следовательно, надо было придумать для секретаря иную вину; тогда решили обвинить его в богохульстве. В те темные и суеверные времена такое обвинение вело прямиком на эшафот, но, так как еретики подлежали суду церковному, а герцог Беррийский пользовался особым доверием Папы, у Белизака появлялся шанс заслужить прощение, ибо сообщники пообещали вызволить его из лап Церкви. На самом деле они лишь ускорили гибель Белизака; разъяренный уловкой, грозившей отнять у него виновника, которого он обещал выдать обществу, король сделал все, чтобы узник не улизнул, и Белизака приговорили к костру. На эшафоте несчастный отрекся от преступления в ереси, за которое его отправили на костер, и вновь признался в лихоимстве, единственном преступлении, которое ему можно было вменить. Однако хитрая Изабелла, пообещав избавить его от приговора королевского суда, опасалась его признаний и сделала все возможное, чтобы погубить несчастного. Так что своей жестокой смертью Белизак заплатил и за свои грабежи, и за неудачный подкуп.

Вот какие жестокие поступки совершала Изабелла в том счастливом возрасте, когда души наши, следуя велениям самой природы, преисполнены исключительно чистотой и благородством.

Так стоит ли удивляться тем злодеяниям, кои в дальнейшем воспоследуют?!

Коннетабль Клиссон во многом способствовал разоблачению казнокрадства герцога Беррийского, равно как и Белизака; узнав об этом, Изабелла затаила к нему ненависть. Если бы не Клиссон, возможно, Белизак остался жив, а значит, она смогла бы и дальше тянуть из него деньги; поэтому коннетабль стал ее смертельным врагом. Герцог Беррийский разделял ее чувства; напомним, что зерна этой ненависти проросли также и в душе герцога Бретонского, который, как мы знаем, уже отомстил коннетаблю, главному врагу Англии, за стремление освободить сына Карла Блуаского; когда Клиссон станет жертвой ненавидевших его заговорщиков, мы об этом еще вспомним.

Согласно показаниям Буа-Бурдона, из которых мы черпаем необходимые нам факты, королева сопровождала супруга в его поездке в Лангедок. Историки же, напротив, утверждают, что королева не совершала поездку в Лангедок, и в качестве доказательства приводят пари, якобы заключенное между королем и герцогом Орлеанским, пожелавшим узнать, кто из них быстрее прибудет из Монпелье в Париж к собственной жене. Но если король не расставался с супругой, как мог он спешить к ней в Париж?! Увы, исторические истины редко бывают бесспорными, и мы начинаем сомневаться: кому же верить?

Понимая, что король может воспрепятствовать ее склонности к вымогательству, Изабелла, довольная совершенной сделкой, решила удалить супруга, увлечь его идеей Крестового похода и отправить подальше от Франции, дабы почувствовать себя свободной и начать самостоятельно править государством.

— Сир, — заявила она однажды, — ваше пристрастие к оружию и ваш воинский талант прозябают самым непростительным образом; ваши военачальники и солдаты пребывают в праздности, и я уже вижу, как оружие выпадает из их ослабевших рук и славные страницы истории вашего царствования остаются ненаписанными, ибо заполнить их нечем. Вашему величеству известно, почему провалился прекраснейший и благороднейший план Людовика Святого: обуреваемые честолюбием и стремлением выкроить себе хоть какое-нибудь королевство, герои Крестовых походов пожертвовали славой Господней ради личной славы. Вам надлежит исправить их ошибки, сир. Ваши воины сгорают от желания отправиться в благочестивый поход. А разве вам не хочется во главе своих воинов выступить в поход за освобождение Гроба Искупителя нашего? Спешите вырвать Гроб Господень из рук неверных, само присутствие которых оскверняет священный монумент самой почитаемой из религий. Небо благословит ваше предприятие, и лавры, кои оно голосом моим призывает вас стяжать, в урочный день станут венцом, возложенным вами к подножию трона Господня. Я же, оставшись у кормила правления, позабочусь о государстве, разделив свои заботы с теми, на кого вы возложите обязанность помогать мне. Я ежедневно стану истово молиться за успех предприятия, достойного и вашей отваги, и ваших добродетелей.

Зная, насколько суеверен ее супруг, Изабелла не сомневалась, что он непременно загорится такой идеей.

— О да! — пылко воскликнул король. — Да, дражайшая супруга, я достоин исправить оплошности моих предков; твой небесный голос подействовал на меня, как подействовал на Моисея глас Господа на горе Хорив; голос, прозвучавший из неопалимой купины, повелел Моисею идти освобождать своих братьев от постыдного гнета фараона.

Исполненный благочестия Карл начал сборы; возможно, он бы даже и предпринял эту сумасбродную экспедицию, если бы на Совете один из мудрых не заметил, что нынче лучше потрудиться ради воссоединения Церкви, пребывающей в состоянии раскола, нежели, вооружившись, идти в Крестовый поход за Гробом Господним.

Тогда Карл решил отправиться в Италию, дабы заставить римлян подчиниться и поклясться в верности Папе Клименту.

План, предложенный Изабеллой, рухнул, но она быстро утешилась. Во-первых, ей удалось завладеть собранными для похода в Палестину деньгами, каковые она обещала королю сохранить, если он впоследствии захочет отправиться в Крестовый поход, а во-вторых, ей достались деньги, полученные от Папы в награду за поддержание рвения короля не отступать от своего замысла.

Когда вопрос о войне с Италией был решен, настало время составить список войск, которым предстояло преодолеть Альпы. Король намеревался повести за собой четыре тысячи копий; герцоги Бургундский и Беррийский собрали по две тысячи копий каждый, герцог Бурбонский — тысячу копий, коннетабль — две тысячи, еще по тысяче копейщиков должны были следовать за Куси и Полем.

Карл велел герцогу Бретонскому присоединиться к походу, однако тот, полагая поход сей несвоевременным и неуместным, а главное, противоречащим его личным интересам, подчиниться отказался.

Герцогу Орлеанскому приказали остаться, и судите сами, до какой степени это распоряжение обрадовало Изабеллу.

— Забудь о лаврах славы, — говорила она любовнику, — ибо на груди моей тебя ожидают мирты блаженства. Вера — чувство более возвышенное, нежели любовь, а потому оно достаточно сильно, чтобы поддерживать само себя; мы же направим все силы на соблюдение наших собственных интересов, ибо более священных интересов я не знаю.

С той поры люди, поднаторевшие в политике, стали замечать, что при дворе постепенно складываются две противоположные партии. Во главе одной стояла королева, жаждавшая, как мы только что видели, удалить короля, дабы увеличить свое богатство и влияние. Другую партию возглавили герцоги Бургундский и Беррийский, не представлявшие угрозы для Изабеллы; чувствуя поддержку герцога Орлеанского, королева была уверена, что сумеет воспользоваться отсутствием короля, если тот отправится на войну, равно как и обмануть монарха, если тот на войну не отправится.

В результате раскола вельможи, вместо того чтобы пользоваться благами всеобщего мира, принялись исподволь раздувать пожар раздора, дабы, благодаря смуте, обогатиться за счет друг друга.

Верный слуга короля и, следовательно, заклятый враг Изабеллы, коннетабль не сумел заставить герцога Бретонского, сердцем и душой преданного англичанам, соблюдать взятые им на себя обязательства. Герцог оказался в стане королевы, прекрасно относившейся к любым врагам королевства, лишь бы те открывали перед ней свои сундуки. И не важно, жаждали ли они войны или, напротив, войны не хотели.

В Ренн отправили депутацию, но посланцы французского короля быстро поняли, что герцог водит их за нос; похоже, Бретонец был уверен, что грядущие события, известные пока ему одному, вскоре освободят его от принятых на себя обязательств.

Напомним, недавно герцог сыграл с коннетаблем дурную шутку, а затем, вынужденный вернуть выкуп, полученный от коннетабля, обложил жителей Бретани новыми податями, дабы возместить ущерб, нанесенный его казне.

Небезызвестный маркиз де Краон, о гнусном предательстве которого мы уже упомянули, играл при дворе довольно важную роль. Друг и конфидент герцога Орлеанского, осведомленный о его нежных отношениях с королевой, он исполнял при герцоге ту же роль, которую Буа-Бурдон исполнял при Изабелле: только эти двое были в курсе тайных интриг королевы и Орлеана. Состоя в родстве с герцогом Бретонским, заклятым врагом коннетабля, маркиз де Краон примкнул к партии Изабеллы, и ради него королева пообещала герцогу Бретонскому оказывать поддержку всем его предприятиям. Заинтересованный в сохранении тайны обоих любовников, Краон тем не менее предал их и рассказал обо всем Валентине Миланской, позабыв о том, что предательство зачастую грозит опасностью для самого предателя. Впрочем, в этом случае нам необходимо кое-что разъяснить.

Между герцогом, Изабеллой и герцогиней Орлеанской существовал преступный сговор, гнусный по сути своей, однако предостерегавший Орлеана и королеву от нескромности недоброжелателей. Карл имел ту же слабость, что и герцог Орлеанский: герцог любил жену брата, Карл любил свою невестку. Изабелла охотно уступила своего супруга Валентине — при условии, что та уступит ей своего. И все устроилось как нельзя лучше; не догадываясь о сговоре, без сомнения возмутившем бы его, Карл был вполне удовлетворен ценой, которую враги заставили его заплатить за счастье.

Таким образом, нескромные речи маркиза де Краона никого не трогали, ибо ничего нового он не сообщал, тем не менее они снискали ему неприязнь Изабеллы и двух других участников сговора, решивших отомстить болтуну. Предлог нашелся без труда, ибо вел себя Краон вызывающе. Попав в немилость, беззастенчивый маркиз бежал во владения герцога Бретонского, вести переговоры с которым ему недавно доверила королева, и попросил там пристанища. Узнав об опале Краона, герцог не стал посвящать беглеца в свои замыслы, однако, убедившись, что тот готов содействовать ему в осуществлении мести коннетаблю, внушил ему, что причиной всех его несчастий является исключительно Клиссон; маркиз поверил, и скоро мы узнаем, к чему это привело.

В конце концов герцог придумал, как натравить друг на друга двух могущественных врагов как королевы и герцога Орлеанского, так и его самого, а также заронить в душу несчастного маркиза надежду вернуть былое расположение властей предержащих. Втайне проводя свою политику, герцог придумал способ, как примирить Краона с королевой, но не раньше чем ему это будет выгодно; одновременно он хотел сохранить в лице маркиза союзника, на чей ум всегда можно положиться. Королева вполне могла простить маркиза, ибо своими откровениями он никому не навредил, тем более что вскоре он сослужил им всем службу, подняв руку на Клиссона, врага гораздо более опасного, чем он сам.

Переговоры происходили в Туре, во время встречи короля с герцогом Бретонским, куда вскоре поспешила Изабелла: ей не терпелось увидеть герцога.

На встречу коннетабль явился в кричащем костюме, очень похожем на тот, в котором, демонстрируя всем свое богатство, прибыл герцог Бретонский. Королева, выступавшая посредницей, на самом деле активно помогала герцогу, полагая в дальнейшем использовать его для своих честолюбивых замыслов.

Во время этой встречи герцог Бретонский помирил ее с Краоном, а Изабелла устроила его брак с одной из своих дочерей, заключив сей коварный альянс с единственной целью — придать сторонникам Англии еще больше блеска; Франция оказалась связанной брачными узами с принцем, охотно служившим ее врагам. После заключения брака все разъехались по своим владениям.

Герцог Бретонский не торопился возвращаться в Ренн; подстрекаемый Изабеллой, он только и думал, как бы нарушить обещания, данные своему монарху.

По возвращении из поездки король почувствовал первые симптомы безумия. Если бы для его лечения использовали иные средства, нежели те, что были применены к нему, возможно, тяжелых последствий удалось бы избежать; к несчастью, мало кто стремился доподлинно исцелить его; имея причины не столько остановить болезнь, сколько усугубить ее, его лечили исключительно празднествами и развлечениями, которые устраивали те, кто разжигал смуты.

Долгое время подозревали, что королева давала вдыхать или глотать государю особые порошки, составленные специально для нее итальянскими монахами, некоторое время назад выписанными ко двору за большие деньги. После приема этих порошков состояние короля — в зависимости от нужд Изабеллы — менялось то в худшую, то в лучшую сторону.

Но разве можно по своему усмотрению оказывать влияние на человеческий разум?

Если причины болезни известны, если ее можно исцелить, значит, ее можно и вызвать; если есть яды, способные лишить человека физических возможностей, почему яды, обладающие иным составом, не могут отрицательно повлиять на его умственные способности? Разве умственные способности не имеют физическую природу, не являются продолжением способностей телесных? Разве не доказано, что все способности человека теснейшим образом связаны друг с другом? Разве состояние души больного человека не отличается от состояния души здорового? Разве душа может существовать без теснейшей связи с телом? Иначе говоря, разве духовные способности не являются одновременно и способностями физическими? Если яд может изъязвить мягкую перегородку желудка, значит, он может поразить и мозг, став причиной безумия. А если вредоносное воздействие зависит только от природы яда, кто поручится, что поиски ботаников не помогут нам изготовить как один яд, так и другой? Однако всегда следует помнить о том, сколь часто мы заблуждаемся в наших предположениях, а заблуждения, как известно, приводят к ложным выводам. Можно ли наши нравственные качества приравнять к качествам физическим? Усомнившись в этом, мы вновь вернемся в темные века, сумерки коих, к счастью для нас, уже рассеялись; так будем же безбоязненно судить о наших качествах. Безумие, отрицательно воздействуя на нашу нравственность, разрушает ее, ибо нравственность имеет физическую природу; все, что претит нравственности, несомненно наносит ущерб и физическому состоянию, и наоборот. Поэтому безумие, будучи болезнью, затрагивающей одновременно и тело, и душу, может возникнуть внезапно; так же внезапно его можно излечить; говоря иначе, его можно и возбудить, и исцелить.

В сущности, мы вторим словам монахов, продававших яды, а потому не ручаемся за их правдивость; не назовем мы и растения, из которых они их извлекали; даже владей мы сей наукой, мы бы поостереглись разглашать подобные тайны.

Кое-какие утверждения из признаний Буа-Бурдона подтверждают наши рассуждения, но мы предлагаем читателю самому их осмыслить. Возможно, ниже мы попробуем разъяснить некоторые из высказанных нами предположений, особенно важных для нашей истории. Но мы все время будем стараться ограничиться ролью рассказчика.

Королева не успокаивала супруга, а, напротив, делала все, чтобы поддерживать его в состоянии возбуждения. В Венсенне она создала непристойный двор любви, устроенный по образцу дворов суверенных монархов. Членами этого возмутительного сообщества являлись не только наизнатнейшие придворные, обладатели высоких званий и титулов, но и доктора теологии, великие викарии, капелланы, кюре, каноники. Истинные друзья нравственности изумлялись, глядя на столь чудовищное объединение, характеризовавшее, по словам нынешних историков, развращенность того грубого века, когда люди не владели искусством предаваться пороку, сохраняя приличия. Увы, подобную максиму нельзя назвать нравственной, ибо порок всегда опасен, тайный он или явный. Но более всего он опасен, когда маскируется под добродетель…

Возможно, кто-то из любопытства попросит нас подробно описать упомянутые нами собрания; мы бы удовлетворили его просьбу, если бы самым строгим образом не запретили бы себе любые рассказы, оскорбляющие приличия. Так что читателю придется удовлетвориться только упоминанием о дворе любви Изабеллы, нечистом храме, где воскуряли благовония чувствам, не имеющим ничего общего с деликатными. Собрания королевы ничем не напоминали суды любви, проходившие в Авиньоне; возглавляемые воспетой Петраркой Лаурой, на тех судах царили дарованные Богом добродетели, оскорблявшиеся в Венсенне.

Постоянные празднества способствовали интригам: под покровом веселья всегда удобнее устраивать заговоры. В те дни герцог Туренский получил от короля герцогство Орлеанское и в дальнейшем стал именовать себя герцогом Орлеанским, от названия полученного герцогства; признаем, в нашем рассказе мы наградили его этим именем слишком рано.

В это же время Краон совершил покушение на коннетабля; предвидя подобное преступление, мы заранее сообщили его причины, хотя, как нам кажется, несмотря на варварство того испорченного века, подобного рода злодеяния ни при каких обстоятельствах не должны бы марать руки французского дворянина.

Краон давно накапливал у себя в доме различное оружие. За несколько дней до совершения преступления к нему в дом под покровом ночи явились сорок негодяев; почти все они являлись уроженцами Бретани.

— Друзья мои, — обратился к ним Краон, — речь пойдет о мести за вашего принца. Вам известно, что коннетабль Клиссон сильно провинился перед герцогом Бретонским. Посвященный во все его тайны, он предал его; не будучи уверенным, что истина сможет погубить герцога в глазах короля Франции, он присовокупил к словам правды низкую клевету: осмелился сказать, что ваш повелитель заключил преступный альянс с англичанами, направленный против Карла Шестого. Эта гнусная ложь имела целью разгневать монарха, дабы тот из чувства мести перенес военные действия в Бретань. Война в Бретани давала коварному и честолюбивому Клиссону верный шанс прославиться. Если бы Францией по-прежнему управлял герцог Бургундский, король никогда бы не доверился Клиссону: ему открыли бы глаза на вероломство коннетабля. Герцог Бретонский хотел уничтожить Клиссона, но потом отпустил, назначив выкуп. Бретонец сохранил ему жизнь, а неблагодарный Клиссон повел себя по отношению к герцогу отвратительно. Друзья, пришла пора отомстить за вашего повелителя: приказываю не щадить негодяя, вооружайтесь, сразите предателя и исполните долг честных людей. Завтра, когда коннетабль поедет мимо дома, нападите на него; пусть мошенник умрет у ваших ног. Я не призываю вас идти против закона: ваш поступок угоден Небу, кое в справедливости своей хочет наказать преступника; угоден он и нашему повелителю, ибо мы мстим за него; он будет угоден и Карлу Шестому, потому что мы избавим его от самого опасного человека среди всех смертных. Тот из вас, кто со мной не согласен, пусть остается. Для тех, кто следует за мной, приготовлены булавы, мечи, кинжалы…

И Краон взял в руку меч.

— Пусть сталь, зажатая в руке мстителя, — вскричал он, — первой пронзит сердце виновного. И пусть ни угрызения совести, ни раскаяние не смутят умы ваши; испытывая отвращение к незаконному убийству, мы гордимся, когда одним ударом мстим за Господа и честь короля.

Все берут оружие и приносят клятву повиноваться ему.

Для позорного убийства выбрали День праздника Святых Даров. В те невежественные времена, исполненные суеверий, особенно жестокие злодеяния совершались в дни церковных праздников, словно виновники их хотели взять в союзники само Небо.

Смеркалось. Неожиданно разразилась гроза, погрузившая Париж во мрак.

Мы не утверждаем, что заговор стал причиной грозы; мы всего лишь хотим сказать, что горизонт, очистившись, вновь померк. На улицах ни души; воцарившаяся повсюду тишина напоминала о смерти.

В тот вечер во дворце Сен-Поль происходило очередное торжество, на котором, по обыкновению, присутствовал весь двор; начавшийся после ужина бал затянулся глубоко за полночь.

Наконец коннетабль покинул дворец и отправился домой; дом его находился на том месте, где впоследствии вырос особняк Субизов. Часы показывали час ночи, когда Клиссон в сопровождении восьми слуг, державших в руках факелы, пересек улицу Кюльтюр-Сент-Катрин. Несколько убийц, налетевших на слуг Клиссона, загасили их факелы, и коннетабль перестал видеть, с кем он имеет дело. Решив, что виновником глупой выходки является молодой герцог Орлеанский, он воскликнул: «Я знаю, мой повелитель, вы решили подшутить надо мной, но, поверьте, такая шутка не достойна ни вас, ни меня».

И тут подал голос Краон.

— Коннетабль, — произнес он, — это не герцог Орлеанский, это я… Я хочу освободить Францию от ее злейшего врага; довольно разговоров, вам пора умереть. Бейте, бейте, — трусливо продолжил он, обращаясь к тем, кто следовал за ним, — и не щадите никого, кто попытается защитить его.

Напрасно восемь слуг коннетабля пытались оказать сопротивление: их вместе с хозяином окружили со всех сторон. Но слуги сумели убежать, а Клиссон остался один на один с убийцами, и, не будь на нем кольчуги, которую он всегда носил на теле, его бы непременно убили.

В темноте он никак не может догадаться, кто его противник… Мрак столь глубок, что несколько убийц ведут поединок друг с другом. Испугавшись мужественно оборонявшегося Клиссона, наемники убегают, рассыпаются по близлежащим улицам и возвращаются в дом Краона. Самый яростный разбойник наносит коннетаблю сильнейший удар, тот падает с коня прямо на незапертую дверь булочника, и та под напором тела коннетабля раскрывается. Слабый свет, исходящий из лавки, повергает нападающих в ужас, и они разбегаются. Клиссон остается лежать без сознания.

Вернувшиеся слуги окружают раненого, а один из них мчится предупредить короля о случившемся. Карл как раз собирался отходить ко сну: в чем был, он вскочил на коня позади посланца и повелел гнать во весь опор. Вбежав к булочнику, он увидел коннетабля в луже крови и хлопочущих вокруг людей, пытавшихся остановить кровь.

— О мой дорогой Клиссон, — воскликнул король, — кто напал на тебя?

— Сир, — ответил коннетабль, — ваши враги, которые одновременно являются и моими врагами. Ибо всем известно, как я люблю ваше величество, и этого негодяи не могут мне простить.

— Но кто они, друг мой?

— Сир, это Краон, я узнал его; он приказал трусливо убить меня; я не боюсь назвать его имя, потому что, желая убить меня, он хочет нанести ущерб вам.

— Коннетабль, — произнес король, — чтобы покарать гнусного убийцу, мне достаточно того, что он покушался на вашу жизнь. А так как затронуты еще и мои интересы, месть моя будет вдвойне сурова.

Тем временем нашли и привели лекарей.

— Осмотрите коннетабля, — приказал им король, — и скажите, на что я могу надеяться. Его страдания — это и мои страдания, и, если вы исцелите его, вы получите гораздо больше, нежели если я заболею от волнения…

И добрый Карл, склонившись над другом, оросил слезами раны коннетабля.

— Сир, — произнес растроганный Клиссон, — если я и сожалею о пролитой крови, с коей смешались ваши слезы, то лишь потому, что не пролил эту кровь на поле брани, сражаясь с вашими врагами.

— Коннетабль, ты будешь жить.

— В любом случае мой последний вздох будет посвящен моему государю, — ответствовал Клиссон, сжимая руки своего повелителя.

Раненый так разволновался, что раны его открылись, и врачи попросили короля удалиться.

— Я уйду, — ответил Карл, — но обещайте мне, что он будет жить, иначе я остаюсь.

— Он будет жить, сир, мы за него отвечаем.

— Тогда я удаляюсь, — успокоившись, произнес король. — Прощайте, коннетабль, и берегите себя: только так вы сможете доказать, что любите меня.

На прощание король поцеловал друга…

О, как отрадно, когда король роняет слезы при виде ран своего военачальника, не раз проливавшего за него кровь! Воистину монарх, готовый плакать над несчастьями преданных ему слуг, должен быть любим своими подданными!

В тот же вечер парижскому прево приказали арестовать убийц Клиссона. Но слуги убийц предупредили, а выносливые кони помогли им спастись от людского правосудия; оставалось уповать на правосудие Господа, редко оставляющее безнаказанным столь отвратительные преступления. Арестовали нескольких невинных людей, и среди них каноника из Шартра, у которого останавливался Краон, но самого виновника преступления не нашли. Домчавшись до Сабле, Краон укрылся в одной из принадлежавших ему крепостей на границе Мена и Бретани. Узнав, что Клиссон остался жив, он перестал чувствовать себя в безопасности даже в собственном замке и вскоре бежал к герцогу Бретонскому; герцог сначала посмеялся над ним, а потом упрекнул, что тот не сумел использовать прекрасную возможность отомстить.

— Сударь, — возразил Краон, — видно, сам черт решил спасти Клиссона, ведь мои люди нанесли ему не менее шестидесяти ударов.

— Следовательно, вы совершили два больших промаха, — ответил герцог. — Во-первых, вы напали на него, а во-вторых, напали, но недобили.

С Краоном поступили по всей строгости закона. Дом его разрушили до основания, а на его месте устроили кладбище; сегодня это кладбище Святого Иоанна. Улица, проходившая мимо дома Краона, получила название улицы Злых Ребят; название сохраняется и поныне. Конфискованное у него имущество досталось герцогу Орлеанскому. Снесли до основания не только собственный дом Краона, но и все дома, в которых он когда-либо проживал. При дворе даже стало хорошим тоном присутствовать при разрушениях домов маркиза; впрочем, когда лесть оказывает почести добродетели, мы готовы простить ее.

Супругу преступника, Жанну Шатийонскую, и его единственную дочь изгнали из дому в одном рубище; с ними поступили несправедливо, ибо они не были ни в чем повинны; только ужас, испытанный монархом при виде окровавленного Клиссона, оправдывал эту жестокость.

Как только стало известно, что Краон нашел убежище у герцога Бретонского, Карл потребовал его выдачи; герцог ответил отказом, причем в достаточно резкой форме, и королевский Совет объявил войну герцогу.

Не все считали поступок маркиза преступлением. У Клиссона при дворе имелось немало врагов: его упрекали в нечестно нажитых богатствах и в алчности; упреки исходили прежде всего от герцогов Беррийского и Бургундского, то есть тех, кто хотел бы завладеть землями и замками Клиссона.

Наша обязанность поведать читателю, кто на самом деле явился подстрекателем покушения, и показать, что действовал он из тех же самых побуждений, что и убийцы Клиссона, завидовавшие его состоянию.

Мы помним, как королева поссорилась с Краоном, когда тот злоупотребил доверием ее любовника, герцога Людовика Орлеанского. Однако герцог Бретонский намекнул ей, что от коннетабля вреда несравнимо больше, ибо тот имеет влияние на короля, несказанно богат и каждодневно увеличивает свое состояние, потому он куда опаснее, нежели Краон, чью нескромную болтовню легко пресечь. К тому же Краон единственный, кто настолько храбр, что может избавить ее от коннетабля; тем более, судя по слухам, маркиз считает Клиссона единственным виновником своей немилости при дворе.

Помирившись с предателем, мстительная Изабелла быстро сообразила, как чужими руками устранить одного из своих врагов. В самом деле, одно из двух: если Краон преуспеет, она избавится от Клиссона, а если у него ничего не получится, ее избавят от болтливого Краона.

План обсудили во время переговоров в Туре; советчик королевы, герцог Бретонский, также оставался в выигрыше: либо он избавлялся от своего заклятого врага Клиссона, либо Краон, представлявший опасность для тех, кто его использовал (вспомним, как он предал герцога Анжуйского), оказывался в опале и удалялся от двора. Как и королева, герцог Бретонский выигрывал от этого покушения, каким бы исходом оно ни завершилось.

Изабелла немедленно поведала свой замысел любимчикам: сначала Буа-Бурдону, тотчас его одобрившему, а затем герцогу Орлеанскому, с коим она по-прежнему состояла в любовной связи. Желая заручиться его поддержкой, она изложила уже известные читателю соображения за и против и пообещала поделить с ним имущество того, кто станет жертвой покушения. Прельщенный богатствами, алчный Орлеан одобрил план и пообещал всяческое содействие.

Изабелла свела его с маркизом, присутствовала при их переговорах, и под ее руководством союзники договорились, что Орлеан, присоединившись к убийцам, возможно, сам нанесет удар несчастному, чьи владения для него оказались чрезвычайно притягательными. Какой жестокий расчет! Напомним, когда коннетабль услышал приказ погасить факелы, ему показалось, что он узнал голос герцога Орлеанского, поэтому он и попросил прекратить эту дурную шутку, не приставшую ни ему, ни герцогу. Вспомним, что удар, отбросивший Клиссона на дверь булочника, нанес тот, кто более всех был заинтересован устранить его. А когда встал вопрос, кто же нанес последний удар, сначала указали на Орлеана, а потом на Краона. Почему же Краон не выдал своего сообщника герцога? Потому что сообщник пообещал ему вознаграждение, и маркиз надеялся получить хотя бы часть его. Орлеан же, наследуя имущество жертвы, кто бы ею ни оказался, мог ускорить ее смерть и сам нанести удар. Но скорее всего и он, и Краон действовали по указке Изабеллы, раздававшей направо и налево свои коварные советы. Убеждая любовника забрать себе вещички убитого, она хотела остаться вне подозрений и вместе с тем не упустить своей выгоды.

Нам еще не раз придется напоминать, что сама природа наделила Изабеллу тягой к преступлению и одновременно поразительной изворотливостью, дабы отводить от себя подозрения.

Искать замысливших и осуществивших покушение на коннетабля надо среди тех, кому это преступление выгодно. А кому оно более выгодно, если не королеве, не герцогам Орлеанскому и Бретонскому? Увы, приходится признать сию печальную истину. Ибо долг историка заключается не только в перечислении известных всем фактов; старательно следуя за своими героями, историк обязан находить утраченные в цепи событий звенья или же восстановить их в согласии с истиной. Иначе вся история свелась бы к простой хронологии событий. В нашем случае мы опираемся на показания, сделанные перед смертью главным конфидентом королевы, а такие показания обладают силой факта.

Изабелла видела врага и в Краоне, и в коннетабле — этот вывод подкреплен здравыми рассуждениями и признанием приговоренного к смерти конфидента; что еще нужно для установления истины?!

Тем временем в Бретани назревала война. Карл твердо решил отомстить за Клиссона, об отмене экспедиции и речи быть не могло. Однако герцог Бургундский не хотел начинать военные действия; имея общие интересы с королевой, он пока еще не снискал ее полного доверия, они пока шли по разным дорожкам, но в одном направлении.

Все заинтересованные лица наперебой уговаривали короля повременить с походом; врачей заставили во всеуслышание заявить, что здоровье короля не позволит ему встать во главе армии.

Не обращая внимания на советы лекарей, Карл готовился к походу; узнав, что Краон покинул Бретань, он велел ускорить сборы, хотя герцог уверял его, что Краон давно уже находится в Арагоне. Усмотрев в уговорах придворных стремление предать его и спасти маркиза, он заявил, что ничто и никто не помешает ему отправиться на войну против строптивого вассала, вознамерившегося обмануть его.

5 апреля 1393 года армии предстояло выступить в поход.

Тем временем Изабелла вместе с принцами убеждала всех, включая короля, что смешно вооружать всю Францию ради мести за человека, повинного в лихоимстве не более, чем кто-либо иной из обвиненных в этом пороке. Но ее речи действия не возымели: армия выступила в поход; оставалось надеяться, что какое-нибудь неожиданное событие положит конец этому походу.

Противники войны имели серьезные основания воспрепятствовать королевскому предприятию, и нетрудно догадаться, что, обладая талантом придавать видимость правды любой лжи, они сделали все, чтобы оказаться правыми.

Сбылись предсказания врачей: здоровье короля резко ухудшилось. Черная меланхолия сменялась приступами необузданной ярости, а когда ярость проходила, он впадал в отчаяние, ибо понимал, что пребывал во власти безумия. Безумец счастлив, пока живет своими иллюзиями, но что делать, когда повязка упала с глаз? Он становится несчастнейшим из смертных…

В день отбытия из Манса государь чувствовал себя, как никогда, отвратительно: он едва коснулся блюд, поданных ему на завтрак. Когда он наконец тронулся в путь, армия его уже маршировала по дороге на Анже.

Несмотря на жару, Карл кутался в теплый плащ; бледный, печальный, задумчивый, он первым въехал в лес; свита держалась на почтительном расстоянии, опасаясь помешать размышлениям монарха.

Внезапно из-за деревьев выскочил призрак в черном и схватил под уздцы коня Карла.

— Король, — прозвучал замогильный голос, — остановись! Поворачивай назад, ибо тебя предали!

При виде жуткого, искаженного насмешливой гримасой лица привидения Карл задрожал…

Стражники спешат, кто-то ударил призрака по рукам, он отпустил поводья и помчался к лесу. Никто его не задержал… не остановил! Такая небрежность заставляет думать о многом! Словно всех заранее предупредили о появлении призрака и приказали не мешать ему и не преследовать его.

Когда король и его свита выехали из леса, паж, везший копье короля, неосторожно задел им шлем своего товарища. От звона железа Карл встрепенулся, ему вновь почудился призрак, с криком он выхватил меч и устремился на ехавших позади пажей и оруженосцев… «Кругом предатели!» — кричит он, и четверо слуг падают, сраженные его ударами.

Герцог Орлеанский устремился к брату с намерением разоружить его, но герцог Бургундский остановил Орлеана.

— Осторожно, не торопитесь, — сказал он племяннику, — а то он и вас убьет.

В эту минуту Мартель, дворянин из Нормандии, исполнявший обязанности камергера короля, изловчился вскочить на коня позади своего повелителя и обхватил его, прижав руки короля к туловищу; подоспевшие слуги обезоружили монарха, ссадили его с коня и, конфисковав запряженную быками повозку, уложили его и повезли в Манс. Король пребывал без сознания.

— Возвращаемся, — сказали принцы. — Кампания окончена.

И армии отдали приказ отступать. Короля привезли в Манс в тяжелом состоянии; все вокруг опасались за его жизнь. Кто-то предположил, что его отравили; подававшиеся утром королю вина и блюда попробовали заново, но яда не обнаружили; похоже, для этого преступления использовали иное зелье.

Лекари списали все на усталость: король давно чувствовал слабость и пребывал в подавленном настроении. Принцы приписали случившееся колдовству. И никто не видел, или же не хотел видеть, что загадочным призраком руководила та же самая коварная личность, которая устроила покушение на Клиссона.

Говорят, в это время королева носила под сердцем плод своей преступной связи с герцогом Орлеанским; в этом ребенке, равно как и в его отце, брате Карла, она видела тех, кто в случае смерти короля обретал законное право на трон. Для Изабеллы любовник на троне был бы полезнее, нежели безумный супруг, особенно если предположить, что разум к нему не вернется, а значит, он все время будет находиться под опекой дядьев и власть их прекратится только с его смертью. Словом, она очень надеялась, что устроенный ею в лесу спектакль будет стоить Карлу жизни. Узнав, что король остался жив, она немедленно сообщила об этом герцогу Орлеанскому, и тот, желая ее утешить, убедил ее, что поддерживать короля в состоянии легкого безумия для них даже выгоднее, ибо в таком случае на него легко можно повлиять; следить же за действиями дядьев для них труда не составит. Так завершилась новая интрига Изабеллы.

Обладала ли королева средствами поддерживать супруга в нужном для нее состоянии? Разумеется, средства у нее имелись. Вспомните, мы уже говорили вам об этом; и как ни тяжело в это поверить, но приходится признать, что она прекрасно знала о слабоумии короля; именно поэтому она возлагала надежды на призрака, костюм которого сделали по ее приказу верные ей умельцы.

Фарс с призраком придумали двое: Изабелла и Орлеан. И чтобы никто в этом не усомнился, мы приведем вам убедительные доказательства.

Новость о безумии короля взволновала всю Францию. Несмотря на неумение Карла держать в руках бразды правления, народ любил своего монарха, ибо тот никогда не пытался обмануть его; народ всегда отделял его слабости от его благородства и, оплакивая слабости, воздавал должное благородству: такова истинная душа французов! Любя и почитая своих монархов, они всегда готовы забыть об их недостатках, дабы прославлять их добродетели.

Но после происшествия в лесу в стране фактически стали править два дяди короля; прошлым фаворитам пришлось немедленно удалиться от двора.

Защищать Клиссона с оружием в руках никто более не собирался, и королева решила как можно скорее расправиться с ним.

Между Орлеаном и принцами встал вопрос о дележе власти. Принцы передали Совету право решить, будут править они или же Людовик; впрочем, молодость герцога Орлеанского казалась им достаточно веской причиной, чтобы его не допустили к кормилу власти.

Историки убеждают нас, что Клиссон рассчитывал на защиту и дружбу герцога Орлеанского, и мы обязаны объяснить почему; иначе те, кто не верит нашему рассказу, смогут обвинить нас во лжи.

Как могло случиться, что враг королевы, Клиссон, стал другом ее любовника? Объясняем: герцог Орлеанский притворялся, называя Клиссона другом; с помощью этой уловки герцог, поощряемый Изабеллой, замаскировал их гнусный замысел погубить коннетабля. А если бы покушение вновь сорвалось, любовники притворились бы, что они, напротив, защищали Клиссона.

Пока погубить коннетабля не удавалось, они делали вид, что дорожат его дружбой, но сами только и ждали удобного случая, чтобы покончить с ним.

Разве могли враги коннетабля не воспользоваться обстоятельствами, столь удачно сложившимися в их пользу? О войне в Бретани все забыли, двор перестал роптать против поборов на бессмысленный поход, никто не преследовал убийц коннетабля, значит, пора наконец уничтожить внушавшую всем страх гидру! Возвышение Клиссона всегда вызывало недовольство у принцев, и они решили, что пришла пора от него избавиться.

Коннетабль прибыл во дворец Артуа получить распоряжения от герцога Бургундского. Его тайные враги в сборе, его смерть предрешена; осталось организовать судебный процесс.

— Клиссон, — заявил герцог Бургундский, — вам не следовало вмешиваться в дела правления; теперь вам предстоит ответить за свою ошибку; полагаю, вряд ли вы сумеете объяснить, откуда у вас столь огромные богатства.

Клиссон удалился, оставив вопрос без ответа; только добравшись до дому, он осознал, какая опасность ему угрожает. Почитая герцога Орлеанского своим другом, он попытался заручиться его поддержкой, но Людовик, дабы не встречаться с ним, отправился в Крей к своему брату-королю. Видя, что остался в одиночестве, Клиссон бежит из собственного дома через потайную дверь, добирается до Монлери, где стоит один из его замков, и там узнает, что отдан приказ задержать его. Он бежит к себе в Бретань, где сразу несколько крепостей готовы предложить ему убежище. Следом в провинцию прибывают посланцы парламента — задержать Клиссона и доставить его в суд, однако найти коннетабля им не удается. Впрочем, королеве только этого и надо: у нее свой расчет.

— Если он явится, — размышляла она, — король, который по-прежнему любит коннетабля, помилует его; если же приговор вынесут заочно, он погиб.

О, кто еще из женщин сумел столь тонко постичь искусство губить врагов?

Коварная женщина быстро поняла, что, если Клиссон предстанет перед судом, его обвинят в преступлениях, не находящихся в компетенции обычного правосудия, и поэтому решать его участь станет король. И чтобы наверняка погубить его, она добилась приказа о его аресте; в составленном на скорую руку приказе написали, что коннетабль лжец, предатель, злоумышленник и строит козни против властей. Несчастного приговорили к штрафу в сто тысяч марок серебром и лишили должности, передав ее зятю герцога Беррийского Филиппу д’Артуа. Гонцы, отправленные в Бретань забрать у обвиняемого меч коннетабля, до Клиссона не добрались; коннетабль же, не получив уведомления ни об отставке, ни о приказе отобрать у него меч, узнал о назначении нового коннетабля и выразил протест против столь наглой узурпации. Протест, впрочем, остался без внимания.

Настал черед разъяснить политику, проводимую Изабеллой и Орлеаном.

Когда король готовился к войне в Бретани, Орлеан заверил Клиссона в своей поддержке и покровительстве. Но как мог он, принадлежа к партии ненавистников коннетабля, предлагать тому свои услуги и оказывать поддержку?

Пролить свет в этом лабиринте могут только протоколы допроса Буа-Бурдона. Любовник спрашивал об этом королеву, и та ему ответила:

— Милый мой друг, ты еще новичок в политике; знай, самый лучший способ погубить человека — сделать вид, что ты готов быть ему полезным. Людовик лгал, обещая Клиссону свою поддержку; мы оба желаем смерти коннетабля, потому что доверие, которым он пользуется у короля, представляет опасность для нас обоих. Мы способствовали его побегу, и мы же продиктовали приказ о его аресте, который его погубит.

Услыхав ответ королевы, фаворит вздрогнул и удалился, не сказав ни слова.

Здоровье короля оставляло желать лучшего. Тем не менее его величество присутствовал на ложе правосудия, как именовалось торжественное заседание парламента, и способствовал выработке мер для предупреждения хаоса, грозившего стране в случае, если трон внезапно окажется свободным.

Согласно эдикту Карла V, для наследников трона Франции совершеннолетие наступало в четырнадцать лет; и опеку над малолетним дофином поручили королеве, герцогам Беррийскому, Бургундскому, Бурбонскому и Людвигу Баварскому, брату королевы. Опекуны получали право пользоваться доходами с герцогства Нормандского, с Парижа и виконтства Парижского, а также с бальяжей Санлис и Мелен. Вместе с опекунами за дофина нес ответственность специальный Совет, состоявший из трех прелатов, шести дворян и трех клириков. Совет создали на случай, если после смерти государя королева решит вновь вступить в брак и, как следствие, лишится права опеки.

Раздосадованная таким постановлением, связавшим ее по рукам и ногам, королева, однако, высказала свое неудовольствие только Буа-Бурдону. Изабелле, мечтавшей о безграничной власти, о том, как она приберет к рукам все крупные состояния королевства, решение парламента не могло прийтись по вкусу. Но кое-что ее порадовало: будучи братом короля, герцог Орлеанский становился несменяемым регентом; теперь власть, полученная Орлеаном, в соединении с властью королевы позволяла любовникам приносить столько вреда Франции, сколько требовалось для удовлетворения их честолюбия.

Существование Карла несколько омрачало их планы. Им приходилось нацеплять на себя маску добродетели, дабы под ее прикрытием предаваться разврату и являть свой отвратительный нрав.

Однако стоило этой опасной парочке заключить политический союз, как случилось происшествие, навлекшее на обоих лицемеров весьма серьезные подозрения.

Врачи советовали королю как можно меньше заниматься делами и как можно больше развлекаться. По случаю бракосочетания одной из приближенных королевы с шевалье де Вермандуа Изабелла устроила у себя во дворце пиршество, а потом бал. Карл придумал нарядиться вождем дикарей и тащить за собой на веревке плененных соплеменников, иначе говоря, Юга де Гисе, графа де Жуаньи, Амана де Пуатье и Иоанна де Нантуйе, бастарда де Фуа; сшитые из холста костюмы дикарей были пропитаны смолой, позволившей налепить на них пучки шерсти. На дикаря, остановившегося возле Орлеана, державшего в руках факел, случайно — говорить иначе у нас нет достаточных оснований — упала искра. Вспыхнувший огонь мгновенно перебросился на всех остальных дикарей, за исключением короля: герцогиня Беррийская стремительно накинула на его величество свой плащ и увела его прочь. Спасся также и Нантуйе, моментально прыгнувший в кадушку с водой; остальные же сгорели.

Мы не знаем, почему историк Вилларе, вопреки свидетельствам современников, расцвечивает рассказ об этом происшествии ложью, утверждая, что короля возле дикарей не было, хотя ясно, что именно он вел этих дикарей на веревке. Еще он пишет, что, услышав о пожаре, королева, волнуясь за жизнь любимого супруга, якобы упала в обморок, хотя к этому времени она уже несколько лет жила с герцогом Орлеанским и вместе с ним придумала поджечь дикарей. После назначения герцога регентом король стал для него препятствием на пути к неограниченной власти; и Орлеан стал желать смерти брата.

И еще: если Карла, по словам Вилларе, не было в это время на балу, тогда почему, как пишет далее Вилларе, королева содрогнулась, услыхав об опасности, которой избежал ее супруг? Как мог он подвергаться опасности, если его там не было? Неразрешимое противоречие! Неужели серьезный историк может исказить истину? Увы, приходится признать его недочеты; мы же в нашем рассказе приводим только факты.

Без сомнения, Изабелла придумала устроить пожар, а герцог Орлеанский исполнил ее замысел.

Протоколы допроса Буа-Бурдона подтверждают нашу уверенность.

— Королева, — говорил конфидент, — рассказала мне, что решила покуситься на жизнь короля во время бала, который она устраивала в честь свадьбы одной из своих приближенных. Сначала речь шла о том, чтобы подсыпать яд в прохладительные напитки, подаваемые монарху. Но Буа-Бурдон сказал ей, что раздобывать яд придется у третьих лиц, а это опасно как для самой королевы, так и для него самого. И тогда королева придумала разыграть спектакль с переодеванием, нарядив нескольких дворян в костюмы дикарей, сшитые из пропитанной горючей смолой ткани, которую монсеньор герцог Орлеанский сможет легко поджечь.

На этом рассказ Буа-Бурдона прерывается; остальное нам известно. Во искупление своей так называемой неосторожности герцог Орлеанский на средства, полученные им после конфискации имущества маркиза де Краона, воздвиг в целестинской обители часовню. Во времена господства суеверия самые отвратительные преступления люди искупали благочестивыми дарами, полагая, видимо, что Творец в своем величии простит их, если они пожертвуют некоторую сумму на содержание монастыря или сооружение часовни; и никому из них даже в голову не приходило, что такими действиями своими они скорее оскорбляют Творца, нежели исправляют причиненное ими зло, удовлетворяют собственную гордыню и разжигают алчность тех, кто получает их дары.

У короля вновь случился приступ безумия, более затяжной, чем в прошлом году. Камердинер короля Гийом Мартель, тот самый, кто в роковой день в Мансе сделал более всех, дабы утихомирить буйство государя, первым заметил симптомы кризиса и сообщил об этом герцогу Людовику. Вскоре многие заметили, что во время приступов король начинал питать отвращение к супруге. Так во время наших несчастий и болезней мы под воздействием загадочных сил природы невольно начинаем ощущать отвращение и даже ненависть к лицам и вещам, ставшим причиной наших несчастий.

— Кто эта женщина? — говорил несчастный Карл, указывая на Изабеллу. — Уберите ее отсюда, я не могу видеть ее! Избавьте меня от ее присутствия, я не могу ни смотреть на нее, ни слушать ее речи. Я требую запретить ей появляться здесь.

И везде, где бы он ни встречал свидетельства пребывания супруги своей, он немедленно уничтожал их, утверждая, что он не мог жениться на столь отвратительной женщине.

Сколько слез должна была бы пролить Изабелла при виде столь душераздирающих сцен! Однако, повинная в безумии мужа, королева либо молчала, либо удовлетворенно улыбалась.

К Валентине Миланской, которую немедленно — но совершенно напрасно! — заподозрили в стремлении способствовать развитию болезни государя, Карл всегда испытывал приязнь. Мы уже рассказывали, при каких обстоятельствах она стала его любовницей; скажем еще, что, в отличие от Изабеллы, король всегда любил ее и никогда не отталкивал.

Когда подозрения с Валентины наконец сняли, все решили, что ухудшение состояния короля произошло исключительно от его разнузданного поведения, а также от пренебрежения своим здоровьем. Выказывая нарочитую заботу, королева за большие деньги пригласила из отдаленного уголка Гиени знаменитого шарлатана, жалкого с виду, но чрезвычайно говорливого.

Шарлатан уверял, что вернет королю здоровье, ибо он владеет книгой под названием «Симагорад», которую, по его словам, Адам через сто лет после смерти Авеля получил от Господа, пожелавшего утешить его в потере любимого сына; с помощью этой книги самозванец якобы постиг все тайны мироздания. Королева и Орлеан делали вид, что верят его детским сказкам, и обманщик долгое время забавлял монарха и весь его двор.

Когда шарлатан наконец всем надоел, двор решил сменить обстановку и принялся давать обеты, истово молиться и переезжать с места на место. Усилия придворных были напрасны: отныне и до конца дней своих несчастный Карл пребывал лишь призраком былого государя. Изабелла и Орлеан прекрасно умели управлять безумцем, а потому делали все для поддержания его в невменяемом состоянии, ведь если бы король умер, они бы потеряли захваченную ими власть. Когда природа брала свое и сознание возвращалось к Карлу, его ловкие вожатые немедленно увлекали его в пучину оргий и всяческих излишеств, а потом с помощью различных настоев возвращали несчастного государя в состояние безумия, коим эти медленно убивавшие его чудовища пользовались.

Тем временем честолюбивые замыслы королевы и герцога Орлеанского вступили в противоречие с интересами герцога Бургундского; планы герцога являлись не менее опасными, однако средств для их осуществления у него имелось неизмеримо больше, он более поднаторел в интригах и вдобавок располагал богатейшими владениями.

Какую яростную борьбу сулило это соперничество! Непроходимый лабиринт его корней теряется во мраке, и только немногие события, рассказы о которых сохранились до наших дней, дают нам нить, способную привести нас к истине.

Королева хотела перебороть не только властный характер герцога Бургундского, но и надменность и высокомерие Маргариты Фландрской, супруги герцога. Наделенная коварством, вполне сравнимым с коварством Изабеллы, супруга Бургундца не питала склонности к преступлениям, но, безраздельно властвуя над супругом, она могла убедить его совершить любой поступок. Желая обезопасить себя от этой влиятельной партии, королева вознамерилась заключить союз с Англией, скрепив его посредством брачных уз или иного соглашения.

Наделенная талантом извлекать выгоду из суеверия окружающих, она пригласила ко двору авантюриста, известного под именем отшельника Робера, дабы тот уговорил короля заключить мир с Англией. Отшельник поведал Карлу, что по дороге из Сирии ему во сне явился светлый и прозрачный, словно хрусталь, ангел и повелел ему отправиться к французскому двору; французский король, сказал ему ангел, должен заключить мир с англичанами, а тех, кто воспротивится этому миру, Небо сурово накажет. Убедив короля отправить в Англию послов, мошенник последовал за французами, вместе с ними прибыл ко двору и быстро обнаружил, что и король Ричард II, и его дядья готовы во всем следовать его советам. Ах, с какой легкостью в те давние непросвещенные века люди позволяли одурачивать себя! Каждый, кто обладал хотя бы каплей изворотливости, мог их обмануть!

Быстро уладили все сложности и в ожидании, пока будут выработаны статьи договора, заключили перемирие на четыре года.

Вскоре появился еще один повод искать союза с Англией. Супруга Ричарда Анна Люксембургская, дочь императора Карла IV, умерла, и препятствия для столь желанной Изабелле женитьбы короля Англии на одной из ее дочерей более не было.

Нам очень важно не упустить ни одного маневра коварной государыни. Не намереваясь установить во Франции мир, она, потакая собственному честолюбию, хотела объединить две великие державы, дабы управлять ими обеими; для этого она предполагала выманить супруга дочери во Францию и увенчать его французской короной.

Обратите внимание, насколько похожи средства, используемые этой ужасной женщиной для достижения цели.

Призрак в Манском лесу, шарлатан из Гиени, сны отшельника Робера — все эти спектакли похожи один на другой, и только слепой может этого не видеть.

Поразмыслив, мы окончательно убедились, что Изабелла не только не хотела блага Франции, а, напротив, блюдя лишь свой личный интерес, мечтала отдать страну во власть англичан. Об этом мы вам сейчас и расскажем.

Никто из придворных вельмож даже не подумал освободить провинцию Гиень, почти полностью занятую англичанами. Те, кто жаждал новых завоеваний, не проявляли желания возвращать бывшие владения, а правившая страной честолюбица спала и видела, как все французские провинции наконец окажутся под владычеством Англии; она надеялась увидеть Францию расчлененной и порабощенной и делала все, чтобы приблизить осуществление своей мечты.

И хотя в центре страны царило относительное спокойствие, сборщики налогов под предлогом государственных нужд собирали незаконные подати и неприкрыто занимались лихоимством; бо́льшая часть собираемых денег поступала в сундуки королевы и принцев. Герцог Орлеанский, любовник Изабеллы и соучастник всех ее преступлений, уговорил дядьев отправить его подавлять волнения в Бретани. Эта экспедиция отвечала не только интересам принца, большого друга Англии, но и преступным замыслам королевы, покровительствовавшей всем сторонникам англичан, особенно тем, кто трудился ради скорейшего заключения союза с Англией, ибо этому союзу предназначалось стать своеобразным противовесом, сдерживающим властные амбиции принцев крови.

Прибыв в Бретань, Людовик убедился, что пожар войны, раздутый коннетаблем и герцогом Бретонским, все еще тлеет.

Историки говорят, что герцог Бургундский, будучи либо недальновидным, либо плохо осведомленным, покровительствовал герцогу Бретонскому, в то время как Орлеан стоял на стороне коннетабля. Но мы с вами видели, какими извилистыми тропами следовал герцог Орлеанский: делая вид, что он на стороне Клиссона, он только и думал, как бы вернее погубить его; в сущности, оба принца, Бургундский и Орлеанский, чьи дома еще не разделила непримиримая вражда, сами того не подозревая, служили единой цели.

Неожиданно появился маркиз де Краон; обуреваемый жаждой мести, он рвался уничтожить своих врагов. Запершись в своем замке Жослен, Клиссон приготовился сражаться до последнего; неожиданное перемирие сражение отменило, и коннетабль, откупившись солидной суммой, обрел кратковременный покой.

Рассказ об экспедиции Орлеана, не имеющий прямого отношения к нашей истории, свидетельствует о том, что даже в период переговоров о капитуляции герцог продолжал следовать своим темным, извилистым путем.

Превращать перемирие с Клиссоном в долгий мир никому не было выгодно, а потому вскоре враждебные действия возобновились: начались стычки, враги придумывали ответные ходы… Неожиданно герцог Бретонский на старости лет, испытывая угрызения совести, решил примириться со своим бывшим другом Клиссоном, и недовольному Орлеану пришлось ни с чем вернуться ко двору.

Изабелла сменила тактику и принялась плести новую интригу. Договорившись о перемирии, Ричард стал лелеять надежду заключить с Карлом долгосрочный договор, и желание это, горячо поддерживаемое королевой, вскоре осуществилось.

В июле 1394 года во Францию прибыли послы Англии с поручением начать переговоры. Принцы хотели скрепить союз мирным договором, но у Изабеллы были другие планы, поэтому она действовала в ином направлении. Когда стороны договорились о перемирии на ближайшие двадцать восемь лет, юную принцессу Изабеллу Французскую немедленно сосватали за английского короля Ричарда II.

Как только брак стал делом решенным, послы по совету королевы потребовали зафиксировать на бумаге права короля Англии на корону Франции; в этом маневре легко просматривалась мстительная воля честолюбивой Изабеллы, которая в случае успеха становилась тещей короля, претендовавшего на корону Франции, а значит, получала власть и могущество, несравнимые с теми, коими она обладала в роли супруги безумного государя, чьи дядья каждодневно ставили ей палки в колеса. Правда, брак дочери ссорил королеву с герцогом Бретонским, давно посулившим свою старшую дочь в жены английскому королю. Но Изабелла надеялась все уладить, предложив в жены сыну Бретонца еще одну из своих дочерей.

И вновь нам предстоит встретиться с нашими добродушными историками. Изабелла, говорят они, опасаясь частых припадков супруга, проживала во дворце Сен-Поль, в то время как короля удерживали в Лувре. Неужели они действительно считают, что тяжкий недуг не налагал на нее обязанности ухаживать и заботиться о Карле? Или сознательно забывают об истинной причине раздельного проживания супругов? Мы уверены, они просто не хотят говорить, что, проживая вдали от короля, Изабелла могла свободно принимать тех, кого хотела соблазнить и привязать к себе противными чести способами. Вот так наши добрые историки рассказывают историю, а дураки верят всему, что они пишут.

Впрочем, не нам жаловаться на подобную небрежность: если бы наши предки все рассказали, о чем бы мы сейчас писали?

9 марта 1395 вновь явились английские послы с брачным договором, ставшим одним из постыднейших документов нашей истории, ибо, согласно этому запечатленному на бумаге сговору, мы теряли половину Франции и в течение двадцати восьми лет не имели права потребовать ее обратно… Ради этих брачных уз оставшаяся территория попадала в руки монарха, единственной целью которого являлось приумножение подвластных ему земель; постепенно недовольные начали роптать против предприятий королевы, и ропот сей вполне ею заслужен!

Помилование Краона явилось одним из условий договора, свидетельствуя тем самым о великом благорасположении, питаемом королевой к убийцам коннетабля; условие приняли.

Помирившись с Клиссоном, герцог Бретонский не стал протестовать против прощения предателя, а королева, не считая нужным обсуждать этот вопрос с герцогом Бретонским, подтвердила послам исполнение и этого условия.

Но при французском дворе у Краона имелись враги, защищать от которых Изабелла его не намеревалась. Едва маркиз появился в столице, вдова герцога Анжуйского, королева Сицилии, вспомнив, как он обманывал ее супруга, велела арестовать его и приговорить к штрафу, превосходящему его возможности; таким образом Краон оказался в заточении в башне Лувра, где его намеревались держать до тех пор, пока он не заплатит все сполна.

Буа-Бурдон, в прежние времена водивший дружбу с маркизом, стал уговаривать королеву вернуть ему свободу, полагая, что та вправе выпустить маркиза из тюрьмы и без уплаты долга королеве Сицилии. Буа-Бурдон оказался прав, но вот какой ответ Изабеллы прочли мы в бумагах несчастного конфидента.

— Бурдон, — сказала королева, — я уже давно оцениваю людей в зависимости от того, насколько они могут быть мне полезны. В прошлом Краон пользовался моей благосклонностью, иначе я вряд ли смогла бы уговорить его совершить покушение на Клиссона; герцогу Орлеанскому об этом известно; он также знает, что в былые времена Краон злоупотреблял нашей доверчивостью. Так вот, Орлеан ответил, что неуместно выбирать между жизнью Клиссона и ценой, которую, будучи в курсе наших замыслов, Краон потребовал за его голову, — маркиза следовало сохранить как исполнителя желанного для нас убийства. Краон приободрился… получил свое и сослужил нам службу. Когда же Орлеан захотел погубить его, мы выдали его герцогу Бретонскому; остальное тебе известно. Мы вспомнили о нем, когда он снова нам понадобился, а понадобился он нам для нового преступления. Краон вернулся, и мы попытались вновь использовать его, не намереваясь, однако, слишком дорого платить за его услуги; мы даже помыслить не могли, что королева Сицилии, пожелав отомстить ему, захватит его и будет держать в тюрьме. Но теперь мы можем обойтись без него, нам больше нечего бояться его разоблачений, поэтому не напоминай больше об этом человеке; если у него не хватит ума выбраться из темницы, пусть он там и сгниет.

Буа-Бурдон не ответил или не посчитал нужным записать свой ответ; во всяком случае, в бумагах его ответа не нашли. Скандал быстро заглох; мы сообщаем его подробности единственно потому, что обещали выявить все черты характера нашей героини, что было бы невозможно, если бы у нас не сохранилось кое-каких документов, подтверждающих наши предположения.

После заключения брака английского короля с французской принцессой, состоявшегося в дворцовой часовне, начались торжества, пышнее и роскошнее которых еще не бывало. Их величества появились на этом торжестве разодетые и увешанные драгоценностями. Все с удивлением смотрели, как английские вельможи, представлявшие Ричарда, шли впереди вельмож французских. Нетрудно догадаться, кто отдал церемониймейстерам подобное распоряжение. В этом же году при французском дворе, где самые черные преступления совершались либо скрытно, либо искусно замаскировавшись под благое деяние, случилась чрезвычайно странная история.

Недуг короля у многих вызывал живейшее сострадание, и, когда приступы безумия участились, на всех, кто обладал способностью ввергнуть короля в состояние, не соответствующее природному, стали смотреть косо. Вновь без всякого на то основания заподозрили Валентину Миланскую; удивительно, что, выбирая виновницу из двух женщин, одна из которых, Валентина, любила короля, а другая, Изабелла, его ненавидела, именно подруга монарха вызывала наибольшие подозрения, в то время как истинный враг короля оставался в стороне.

Королева поддерживала супруга в чрезвычайно выгодном для нее состоянии слабоумия, однако Валентину состояние короля нисколько не смущало. Питая ненависть к Карлу, Изабелла одновременно жаждала погубить Валентину, обвинив ее в болезни короля. В самом деле, несмотря на безнравственное соглашение, заключенное между ней, Орлеаном и Валентиной, Изабелла, глядя, как Валентина заботится о ее супруге, испытывала ревность; и она не придумала ничего лучше, как возвести на соперницу клевету, заставив всех позабыть о том, что плачевное состояние короля возникло исключительно естественными причинами.

Могут сказать, что такая женщина, как Изабелла, способна избавиться от соперницы при помощи яда, средства быстрого и верного. Без сомнения, но в этом случае виновница привлекла бы к себе пристальное внимание, все подозрения тотчас пали бы на нее, а наша героиня, искушенная преступница, прекрасно знала, как совершить преступление и в то же время отвести от себя подозрения общества, жаждущего выявить виноватого.

Изабелла дала понять герцогу Орлеанскому, насколько опасна для них женщина, которая, являясь другом короля, дает ему возбуждающие средства, дабы пользоваться результатами их действия.

— Но разве мы не вместе подбирали эти средства? — спросил Орлеан.

— Да, вместе, — согласилась королева, — но ваша жена давно уже действует самостоятельно, не посвящая нас в свои планы.

Орлеан поверил и немедленно отослал герцогиню в Нефшатель-сюр-Луар.

Ссылка герцогини Орлеанской возбудила подозрения; и вскоре все поверили, что Валентина одна является виновницей расстроенного здоровья короля, хотя на самом деле ухудшение здоровья Карла явилось результатом адских козней Изабеллы, из ревности и корысти стремившейся поссорить Валентину с супругом. Вдобавок, желая обезопасить себя, Изабелла решила взвалить все подозрения в применении опасных снадобий на соперницу.

О, какой удобный момент выбрала Изабелла! Когда она начала плести интригу против Валентины, отец ее, Галеас де Висконти, яростно противился стремлению Генуэзской республики заключить союз с французским двором. Изабелла сказала, что Галеас пытался задержать дары, посланные генуэзцами французам, и, утешая Карла, огорченного утратой любимой женщины, уверила его, что Валентина действовала в пользу отца, преградив тем самым путь Франции к славе, и что она давно уже отличалась неблагонравным поведением, отчего от нее отвернулся ее супруг. Когда же Карл начал расспрашивать брата о Валентине, тот, подготовленный королевой, сумел убедить короля в справедливости наказания, постигшего его жену.

Глядя, с какой ловкостью Изабелла сумела провести всю интригу, вряд ли кто-нибудь удивится, если вскоре мы сообщим об очередной казни.

Желая во что бы то ни стало укрепить узы с Англией и с вельможами островного государства, Изабелла, выдав старшую дочь замуж за Ричарда, выдала свою дочь Жанну за Жана де Монфор, старшего сына герцога Бретонского. По случаю этого брака отец молодого супруга решил сопровождать французский двор в Кале, куда прибыл сам Ричард — встретить предназначенную ему в жены принцессу.

Путешествовали со всем возможным комфортом, истратив по дороге все приданое юной королевы. Изабелла любила роскошь столь же страстно, как и преступление; похоже, зло чувствует себя в безопасности, только купаясь в роскоши, поэтому бесчинства принцев всегда более опасны, нежели злоупотребления несчастных, обделенных фортуною.

В 1396 году королева родила сына, названного Людовиком; его крестным отцом стал герцог Орлеанский, но многие считали младенца сыном герцога; твердо же все были уверены в одном: отцом новорожденного мог быть кто угодно, кроме Карла.

В Лондоне на брак юной Изабеллы с Ричардом, королем Англии, смотрели косо: там полагали, что в результате этого союза англичанам придется вернуть принадлежавшие им крепости, расположенные на французском берегу. Однако у королевы и в мыслях не было ставить подобные условия: она хотела, чтобы англичане не только не отдавали крепостей, но и захватили всю территорию Франции. Скоро мы увидим, как она принялась осуществлять свой план.

Изабелла не намеревалась долее скрывать свои чаяния, связанные с принцессой, отданной в супруги Ричарду. Она мечтала посадить зятя на трон Франции, но желание ее вызвало волнения в самой Англии. Подавляя мятежников, Ричард сурово расправился со многими вельможами; гибель Варвика и Эрондейла ускорила несчастья, постигшие того, кто стал их палачом.

К Изабелле в Англии отнеслись дурно; дочь не была ни столь развращенной, ни столь предприимчивой, как ее мать.

Тем временем здоровье Карла ухудшалось; несчастный государь давно уже вызывал жалость у всех, кто окружал его; к несчастью, он понимал, что состояние его не является нормальным.

— Мои болезни — дело рук врагов моих! — восклицал он в те редкие часы, когда разум возвращался к нему. — Ах, почему они не сжалятся надо мной и не положат конец дням моим? Только этой милости прошу я у них!

А когда приближался приступ, Карл начинал просить:

— Уберите от меня оружие, лучше я сам умру, нежели причиню смерть кому-нибудь другому.

После совершенного убийства преступника охватывает ужас: это та кара, которую насылает на злодея добродетель. Услышав, как супруг ее утверждает, что недуг его — дело рук врагов, Изабелла содрогнулась. Но вскоре страсти одержали верх над совестью, и она не посмела оспаривать их права. Пример сей ясно показывает: с самого детства надо учиться обуздывать собственные страсти! О, почему мы лелеем то, что неминуемо нас погубит? Почему жаждем вкушать яд жизни, когда можно вкушать ее нектар?

Изабелла ловко избавилась от исполнения долга, предписанного Гименеем, и, возмещая королю ущерб, подложила ему в постель дочь торговца лошадьми.

Не ведая более удержу, она с удвоенным пылом предалась любви с герцогом Орлеанским, оскорбляя одно супружеское ложе и нанося бесчестье другому; преступная женщина, казалось, хотела усугубить преступление адюльтера, предаваясь изменам под предлогом, что супруг ей изменяет. О, до какой степени развращенности должна дойти женщина, превратившая подобные мерзости в игру?

Девицу, которой наша героиня отвела столь позорную роль, называли королевой-малюткой. Буа-Бурдон уверяет, что Изабелла не раз просила свою заместительницу предельно истощать ее супруга, дабы она поскорее от него избавилась, и, как гласит текст, «наставляла ее и обучала, что надо делать, дабы Карл испытал величайшее наслаждение, опьянел от любви и поскорее отдал концы»[4].

— Можно, — говорила Изабелла своему фавориту, — использовать более скорые средства, но мне кажется, нам выгоднее, ежели Карл поживет еще немного. И мне, и Людовику призрак этот еще нужен; пусть пока действует та, кто меня замещает.

Поэтому девушку осыпали дарами. Ей подарили один дом в Кретее, другой в Баньоле, а когда в бесстыдстве своем она родила от короля дочь, ей пожаловали владение Бель-Виль, что в Пуату.

Всем известно, что нечестивые поступки совершали и во времена не столь давние, но подобные интриги всегда плели любовницы монархов и никогда супруги. Наша история не знает ни одной королевы, открыто являвшей пример самой ужасающей проституции; гордые супруги королей не пятнали свой сан низменным развратом.

Словно угадав таившиеся в груди Изабеллы коварные планы, из Гиени явились двое монахов, посланных, по их собственным словам, маршалом де Сансерром. Пьер и Лансло (так звали монахов) утверждали, что могут изготовить снадобье, способное исцелить короля. Новоявленным целителям поверили на слово и, поселив их рядом с дворцом Сен-Поль, стали исполнять все их требования. Монахи молились, произносили заклинания, изготовляли отвары и настои, куда добавляли толченый жемчуг, но состояние короля не улучшалось. В умах зародились подозрения, за лекарями стали наблюдать и обнаружили, что прием любых лекарств стал вызывать у пациента отвращение; бесстыдные же монахи заталкивали в короля множество снадобий и даже позволяли себе делать надрезы на коже его головы; вдобавок они имели склонность предаваться самому омерзительному разврату. Монахов арестовали и, допросив с пристрастием, узнали, что они подосланы герцогом Орлеанским.

О, теперь многим стала понятна гнусная сущность Изабеллы! Ее любовник оказался виновным, значит, она не могла стоять в стороне!

Арестовали привратника из дворца Орлеанов и королевского цирюльника. Но они ничего не знали, и их отпустили, однако обвинения с Людовика не сняли.

Чтобы обелить брата короля и супругу монарха, а также прекратить ненужные разговоры, обоих монахов умертвили.

Через некоторое время прошел слух, что герцог Орлеанский хочет отправиться в поход против турок; слух не имел под собой никаких оснований, а потому подозрения о виновности Орлеана превращались в уверенность.

Как ураганы сотрясают огромную махину нашей суши, разбивают и дробят камни, так злоба и зависть властей предержащих колеблют империи. Похоже, всем великим природным катаклизмам предшествуют грозы! Неужели волнения, сотрясающие наш мир, зависят от содрогания земного шара, на поверхности коего проживаем мы в наших государствах? Есть ли сходство между стихией и миром людей? Обязательно ли электрический удар, поражающий одних, разит и других? Наши сомнения оскорбительны для Божества, ибо они предполагают существование двух могущественных сил; к счастью, человек, наделенный властью самим Создателем, не способен представить себе сей чудовищный разрыв единой и всеобщей связи.

Так разве Тот, Кто все соединяет, Кто определяет все побуждения наши, не является Тем, Кого мы полагаем самым дорогим, самым почитаемым, к Кому мы питаем все те восторженные чувства, кои Он вложил в нас?

Так как нам предстоит рассказать о многочисленных бедствиях, мы обязаны убедить читателя, что и карает нас, и дарует нам процветание одна и та же рука. В урочное время Творец, ежедневно погружая нас во мрак, доказывает, что в мире, Им управляемом, полезно все; небесная же гармония напоминает нам о Его непреходимом величии.

При дворе прорастали зерна ненависти, вскоре будет вбит клин между герцогами Бургундским и Орлеанским. Орлеан не скрывал своей ревности к герцогу, чья власть день ото дня становилась все прочнее. Даже королева, разделявшая чувства своего любовника, не могла подорвать доверие к принцу, обладавшему огромными богатствами и постоянно окруженному своими сторонниками. Не секрет: богатство всегда притягивает к себе людей.

Раздоры среди окружавших короля принцев порождали противоречивые указы, в результате чего возникало неподчинение, с одной стороны, и непонимание — с другой. Дурное правление печалило приверженцев добра, ибо победы, одержанные почитателями зла, сулили людям неисчислимые беды.

Государство оказалось на грани распада, ибо никто не заботился о его сохранении. Вельможи воевали друг с другом, а возмущенный народ одинаково ненавидел их всех; со всех сторон сыпались доносы, в ход пошли яды, а тех, кто вставал на пути у сильных мира сего, карал меч закона.

Сторонники герцога Бургундского неустанно напоминали всем о признаниях монахов-шарлатанов, и, хотя сам герцог был причастен к гонениям на своих противников, а также и к мошенническому присвоению денег, в причинении вреда королю его не обвинял никто. А так как несчастного Карла продолжали жалеть и любой, заподозренный в злоумышлении против монарха, порождал всеобщий гнев, то естественно, что герцог Орлеанский, продолжавший вместе с королевой вести себя крайне непристойно, вызывал наибольшие нарекания.

Всеобщая продажность способствовала падению нравов; современники уверяют, что большей распущенности никому из них видеть не доводилось.

Алчностью герцог Орлеанский ничуть не отличался от своего дяди, а потому королева всегда старалась устроить так, чтобы часть конфискованного имущества непременно попала к Орлеану; по указке Изабеллы конфискации проводились только у состоятельных людей, поводов же для грабежа ей было не занимать. Она подстрекала к мятежу против короля графа Перигорского, в результате чего этот богатейший вельможа лишился состояния: оно отошло к герцогу Орлеанскому. В эти плачевные и жестокие времена сторонники каждой из партий добивались уничтожения своих противников главным образом для того, чтобы воспользоваться их имуществом, а безумный государь принимал сторону тех, кому удавалось окончательно заморочить его бедную голову.

Постепенно королеве и герцогу Орлеанскому удалось восстановить к себе доверие, и только герцог Бургундский по-прежнему относился к ним с подозрением. Орлеан обладал талантом со всеми поддерживать дружеские отношения. Любезность и простота в общении завоевали ему сердца парижан. Королева посоветовала ему воспользоваться моментом и попросить ввести его в Совет, управлявший государством. К этому времени герцогу уже исполнилось двадцать восемь лет, и отказ по причине крайней молодости ему не грозил; действительно, желание его удовлетворили. Взяв в руки рычаги власти, он первым делом приказал маршалу Бусико снять осаду с Авиньона, в стенах которого заперся Папа Бенедикт XIII; тем самым он снискал расположение главы Церкви. При дворе, склонном скорее к суевериям, нежели к истинному благочестию, покровительство Папы значительно повысило авторитет Орлеана, оправдав тем самым его поступок. К несчастью, суеверие, не имеющее ничего общего с чистым чувством благочестия, лишь извращает культ. Как известно, у Бенедикта имелся конкурент и поддержка, оказанная Папе двором Карла вкупе с братом монарха, давала ему определенное превосходство над соперником, но, как мы уже говорили, получая помощь от нечестивцев, Папа сам невольно присоединялся к сообществу, нуждавшемуся в снисходительности.

Союз Орлеана с Папой не устраивал герцога Бургундского, и его ненависть к сопернику возрастала не по дням, а по часам. И вскоре герцог отважится на ужасное преступление, о котором мы поведаем вам во всех подробностях.

В последние годы уходящего века рухнул один из столпов, поддерживавших честолюбивые амбиции Изабеллы. Трусливый Ричард, трепетавший перед собственным народом, достойный презрения из-за своих слабостей, а еще более по причине жестокости, проявленной к своим дядьям, не справился с заговорщиками, выступившими против него, и в результате на трон Англии взошел герцог Херефорд.

Ричарда сначала заключили в Тауэр, а потом убили. Имеется множество версий трагической гибели Ричарда, немало написано и про тех, кто ей способствовал, но эти события относятся к истории Англии, и мы, не желая делать ошибочные выводы и опасаясь оклеветать кого-нибудь ненароком, не станем излагать ее.

Наше внимание привлекли слухи, согласно которым герцог Бретонский способствовал узурпации власти герцогом Херефордом. Действовал ли он по указке Изабеллы или соблюдал исключительно свои интересы? Вскоре мы об этом расскажем, ибо хотим, чтобы читатели наши в очередной раз убедились в мошенничестве и безмерном властолюбии известной ему государыни, подчинившей всю свою жизнь служению преступным страстям.

Когда королева поняла, что король Ричард, ненавидимый всеми англичанами, не в состоянии оправдать ни одной из ее надежд, его свадьба с Изабеллой, старшей дочерью Карла VI, уже состоялась. Старания Изабеллы сделать Ричарда достойным двух корон оказались напрасны: даже собственная корона была для него слишком тяжела. Королева перешла в стан врагов Ричарда и, возможно, более чем кто-либо способствовала его гибели. В ту пору, когда герцог Ланкастерский еще именовался герцогом Херефордом, она встретилась с ним в Париже, где они обсудили шансы заговорщиков, мечтавших сбросить с трона ее зятя, не соответствовавшего ее представлениям о короле. Во время встречи с Херефордом она поведала ему о недостатках Ричарда, изрядно их преувеличив. Мы собственными глазами видели приговор, вынесенный этому несчастному государю, — в нем стоят те же слова, что произнесла Изабелла во время встречи с герцогом Херефордом:

Всем известны эфемерные притязания Эдуарда III на корону Франции: Генрих V вспомнил о них, когда стал требовать эту корону для себя; однако, каким бы предприимчивым ни был этот принц, разве стал бы он выдвигать подобные претензии, не чувствуя поддержки королевы и стоявшей за ней бургундской партии? Понимая, что только с помощью Генриха Английского она сможет достичь своих целей, Изабелла была с ним более чем любезна.

Разведка боем состоялась в 1415 году: какая дерзость и непоследовательность! Как сын узурпатора, еще толком не утвердившийся на троне Англии, осмелился претендовать на трон Карла VI?! Только такая хитроумная женщина, как Изабелла, могла придумать подобный план, а такой честолюбивый человек, как Генрих, рискнуть осуществить его. Но чем больше правосудие и мудрость выстраивают препятствий для честолюбия, тем энергичнее эта губительная страсть жаждет сокрушить их. Сообразив, что в этом деле ему понадобится не только отвага, но и хитрость, Генрих для начала потребовал всего лишь половину Франции.

Душа секретных переговоров, Изабелла руководила всем и постоянно вносила изменения в планы заговорщиков. Она сама диктовала посланцам Генриха V условия, согласно которым можно наилучшим образом расчленить Францию и унизить ее, отведя ей вторую роль в предстоящем союзе; унижение детей своих и своего несчастного супруга она в расчет не брала. Что заставляло королеву совершать столь низменные поступки? И хотя мы уже не раз отвечали на этот вопрос, вскоре дадим вам еще один ответ, который воспоследует из разговора, состоявшегося между королевой и Эрунделом; в этой беседе королева сама изложила причины, побуждавшие ее вредить Франции.

Здоровье Карла неуклонно ухудшалось, и королева более не могла питать надежду управлять супругом, как делала прежде: король в любую минуту мог умереть. Какая участь ожидает вдовствующую королеву при дворе, где полновластной хозяйкой станет супруга ее сына? Перестав занимать место первой персоны королевства, разве сможет она находить выход своим страстям? Ей придется отказаться от всего: удалиться от двора, забыть о придворных интригах и жить как частное лицо, в то время как она привыкла вести жизнь королевы. Но разве может самая надменная и честолюбивая женщина своего времени довольствоваться столь скромной ролью? Ответ напрашивается сам собой. Но если она сумеет возвести на французский трон угодного ей принца, супруга ее любимой дочери, которая никогда не пойдет против воли матери, она — пусть негласно — сохранит за собой все свои прежние права. И такое положение ее устраивало гораздо больше, нежели положение государыни без власти, вынужденной каждодневно выслушивать нелицеприятные речи придворных; не исключено, что от нее и вовсе попытаются отделаться, особенно если она сделает ложный шаг. А согласно ее плану, она через дочь сможет оказывать влияние на нового короля Франции и, таким образом, сохранит свою власть, которую она неминуемо утратит, останься она вдовой или же супругой безумца.

Время торопило: безумие все чаще посещало Карла, и ему пришлось добровольно отойти от дел; поэтому сразу после женитьбы дофину пришлось заменить на троне отца. С этого момента Изабелла делала все, чтобы ускорить исполнение своего гнусного замысла.

Главным пунктом этого плана являлся брак Екатерины, дочери Изабеллы, с Генрихом V; сразу посланцы англичан не смогли договориться, вернулись к себе, но через некоторое время вновь высадились на французском берегу и немедленно отправились осматривать укрепления Кале.

Убедившись, что сотрясавшим Францию раздорам конца не видно, Генрих велел парламенту изыскать необходимые для начала войны ресурсы, и вскоре сто шестьдесят кораблей с шестьюдесятью тысячами пехотинцев и четырьмя тысячами лучников во главе с королем причалили к французскому берегу; на месте их высадки впоследствии будет основан город Авр-де-Грас.

Англичане быстро захватили Арфлер, но нехватка продовольствия помешала им насладиться плодами своей победы: они сели на корабли и в этом году более не предпринимали попыток умножить свои завоевания во Франции. Пока в Париже беспечный и слабый дофин раздумывал, к какой партии ему примкнуть и кого отправить на защиту королевства, где враг захватил едва ли не более половины страны, королева делала все, чтобы выбор наконец пал на герцога Бургундского. В сущности, если закрыть глаза на алчность герцога и совершенные им преступления, он по праву считался лучшим полководцем своего времени. Но станет ли он служить интересам Франции? Разумеется, нет, ибо превыше всего он всегда ставил интересы свои собственные и королевы. Видимость обманчива: вынести верное суждение мог только тот, кто был осведомлен о закулисной деятельности герцога.

Тем временем французы преградили англичанам путь к берегу. Уверенная, что отъезд Генриха помешает осуществлению ее планов, королева решила дать сражение; каким бы ни стал его исход, думала она, оно в любом случае сохранит ей надежду на успех. Решение приняли, местом сражения выбрали поле возле Азенкура в провинции Артуа; и там англичане неожиданно наголову разбили нашу армию.

Армия, во главе которой стояли сторонники орлеанской партии, потерпела сокрушительное поражение; герцог Бургундский в сражении не участвовал.

Тех, кто захочет ознакомиться с ходом битвы, завершившейся плачевно для французов и неожиданной победой для англичан, я отсылаю к историкам. Мы же обязаны только напомнить причины поражения и упомянуть об участии нашей героини в горестных событиях, связанных с этой битвой. Англичане захватили множество пленных, в том числе и юного герцога Орлеанского; в отчаянии юноша решил уморить себя голодом и, без сомнения, исполнил бы свой обет, если бы король Англии не отговорил его от этой мысли, разъяснив, что смерть его вряд ли исправит положение.

Победа при Азенкуре окрылила Генриха, и он отправился демонстрировать свои лавры в Лондон, в то время как французский двор с позором поплелся прибивать кипарисовые ветви на воротах своей столицы.

Исход битвы настолько возбудил пребывавшую в Мелене королеву, что она слегла в горячке. Поражение ее устраивало, но она разозлилась на Генриха, который, вместо того чтобы, воспользовавшись победой, пойти прямо в Париж, воротился в Англию. Однако, несмотря на болезнь, Изабелла приказала доставить себя в носилках в Париж: она хотела присутствовать на совете, созванном королем для обсуждения последствий ужасного поражения.

У Изабеллы имелась и еще одна причина для огорчения: став главным королевским наместником, дофин отныне руководствовался советами исключительно епископа Шартрского и сеньора де Монтобана, известных врагов герцога Бургундского.

Не обрадовало Изабеллу и решение Совета поставить у руля государственной власти графа д’Арманьяка. Явившийся к королеве Буа-Бурдон от имени проигравшей партии выразил ей свою озабоченность; ответ королевы прозвучал довольно странно, ибо из него следовало, что она каким-то образом принимала участие в подготовке его решений.

— Мне не хочется, — сказала она фавориту, — чтобы дофин получил всю полноту власти, ибо рано или поздно он станет использовать ее во вред нашей партии. Сегодня надеяться на назначение герцога Бургундского оснований нет, а потому мне все равно, кто займет пост главы Совета. Пока герцог не может служить нашему делу, меня нисколько не волнует, что многие считают его нашим врагом. Попытка возвысить его в его отсутствие приведет к новым волнениям, ведь он не защищал Францию при Азенкуре. Но когда герцог вернется, он вновь станет господином Парижа и все мои желания исполнятся. Вашему народу нужен монарх, увенчавший чело свое победными лаврами; только он должен править у вас в стране, а когда он сядет на французский трон, у меня будет больше власти, нежели теперь, когда его занимает мой сумасшедший супруг и в любую минуту может унаследовать вялый и нерешительный дофин, никогда не имевший собственного мнения и действующий исключительно по указке окружающих его придворных. Франция устала от правления идиотов: ей нужен такой король, как Генрих; имея счастье получить поддержку герцога Бургундского и мою, англичанин станет делать все, что понравится мне и герцогу. Он женится на моей дочери, и поверьте мне, Бурдон, пусть уж лучше скипетр пребывает в руках моего зятя, нежели моего супруга.

Узнав, какой высокой должности удостоился граф д’Арманьяк, герцог Бургундский начал громко жаловаться и возмущаться: как его, принца крови и самого могущественного вельможу Франции, посмели обойти? Да кто же лучше его в состоянии защитить отечество и помочь ему?

В ответ на его возмущение ему запретили появляться при дворе и в Совете и посоветовали радеть о благе отечества на поле боя, куда он почему-то не счел нужным явиться. Двор напомнил герцогу, что он располагал войском, достаточным, чтобы разбить врага, и, ежели бы он принял участие в битве, он бы навсегда смыл с себя грязь преступлений, коими он запятнал себя на протяжении всей жизни, однако он предпочел остаться в стороне. Тот, кто захочет ознакомиться с архивными документами, хранящимися в Англии, узнает причины его отказа прибыть на поле брани и в очередной раз убедится, насколько тесным являлся его союз с Изабеллой; герцог делал все ради осуществления ее планов. Также этот любознательный читатель узнает, что еще до битвы при Азенкуре герцог поддерживал тесные связи с английским королем и оба обязались оказывать друг другу помощь и поддержку. Не участвуя в сражении, выигранном Генрихом, герцог Иоанн исполнял свои обязательства как по отношению к английскому королю, так и к Изабелле, и потому ему ничего не оставалось, как либо самому сесть на трон, либо посадить на него того, кому он, согласно договору, обязался помогать. Существование дофина препятствовало далеко идущим планам: хорошо бы отделаться от него, но только кому доверить убить дофина?

— В отличие от меня герцог Бургундский не уверен в необходимости устранения дофина, — начала Изабелла, обращаясь к Буа-Бурдону. — Ему кажется, что раз дофин является супругом его дочери Маргариты, значит, он сумеет управлять им по своему разумению, но он заблуждается. У Людовика нет детей от дочери герцога, а его противоестественные наклонности, сделавшие его рабом своих фаворитов, будут и дальше препятствовать ему завести детей. Так что с герцогом его ничего не связывает, и он не станет следовать советам отца нелюбимой женщины, а прислушается к мнению своих обожаемых куртизанов, чьи планы не совпадают с нашими желаниями. Поймите: юный принц, не обладающий ни единой добродетелью, искупавшей бы его пороки, не большая потеря для Франции. Поэтому мы с чистой совестью можем лишить герцога зятя, которому тесть его совершенно безразличен. Разумеется, мне придется уговаривать герцога, но, полагаю, он уступит; если же он узнает, что мы сами избавились от дофина, способного только навредить нам, он согласится с нами окончательно. Бурдон, я все сказала, теперь дело за вами: Людовик должен как можно скорее покинуть мир живых.

Бурдон попытался возразить, но Изабелла пригрозила. Он ушел, и преступление совершилось.

Герцог Иоанн потребовал вернуть дофину, ее приданое и вдовью часть; дочь ему вернуть пообещали, но об удовлетворении остальных претензий речи идти не могло, ибо король пребывал в печали и никто не смел тревожить его столь несущественными просьбами.

Торопясь воспользоваться дарованными ему милостями, граф д’Арманьяк явился в Париж. Облеченный властью, он принял меч коннетабля и немедленно показал себя с самой отвратительной стороны: доносы, аресты и пытки вновь повергли в ужас жителей города. Слезы, еще не успевшие высохнуть окончательно, полились вновь еще обильнее и горше. Впрочем, Изабелла находила в этих несчастьях отраду: они питали ее надежды.

— Я уже близка к цели, — говорила она Буа-Бурдону. — Только пролив реки крови и слез, смогу я восторжествовать, но мне нет дела ни до чужой крови, ни до чужих слез. Главное — устранить все препятствия. Кому-то, возможно, покажется ужасным добыть собственное счастье ценой несчастий другого, но, поверьте, от несчастий других мое счастье не уменьшится.

Многие парижане, недовольные новыми порядками, принялись упрашивать герцога Иоанна вернуться и возглавить свою партию, но герцог сомневался в правдивости их слов и возвращаться не торопился, тем более что он еще не завершил переговоры с Генрихом; и он пообещал своим сторонникам исполнить их просьбу, но когда — не сказал.

Посланцы Арманьяка поскакали в Эно за дофином Иоанном, братом умершего дофина и зятем графа де Эно, проживавшего вместе со своим тестем; однако его отъезд в Париж не входил в планы его дяди, герцога Бургундского. Но юный принц сам отказался ехать ко двору, и граф де Эно поддержал зятя; наследник французской короны не хотел подвергать себя опасностям, без сомнения ожидавшим его в Париже. Получив отказ, Арманьяк возмутился и принялся настраивать придворных против принца, явно не намеревавшегося подчиниться его власти.

С этой минуты королева поняла, что наследника, которого желают заполучить в Париж, также следует убрать; необходимость совершить еще одно убийство ее не пугала. И как нам известно, замысел свой она впоследствии исполнила. Тем временем обе партии продолжали мериться силой, кое-где происходили кровавые столкновения.

Новый дофин запретил обеим враждующим партиям носить оружие и при поддержке герцога Бургундского приказал коннетаблю покинуть город.

Ни один историк не объясняет, почему герцог Иоанн стал поддерживать дофина. Мы же скажем: он не хотел начинать наступление на коннетабля, не заручившись поддержкой Англии, ибо в одиночку он рисковал проиграть. Однако, бездействуя, он мог показаться смешным, поэтому он решил присоединиться к дофину, тем более что пока распоряжения юного принца совпадали с его желаниями. И герцог, и его соратница уже тешили себя надеждой обрести прежнюю власть, отобранную у них коннетаблем.

Пока коннетабль отражал атаки англичан у Арфлера, в Париже Изабелла готовила ужасный заговор; подготовка осуществлялась в такой глубокой тайне, что никто ничего не заподозрил. В самом деле, ни один историк не связывает ее имя с заговорщиками, и, если бы не признания Буа-Бурдона, посвященного во все планы королевы, мы бы тоже о нем не знали.

По замыслу королевы заговорщикам предстояло за один день вырезать всех арманьяко. [13], посадить под замок короля и канцлера и, заковав в цепи короля Сицилии и герцога Беррийского, обрить их наголо и, посадив на двух быков, возить по улицам города, а потом убить. Такая же участь ожидала и остальных принцев, включая несчастного монарха; преступная супруга Карла решила больше не щадить безумца: приняв сторону коннетабля, он стал для нее слишком опасен. Заговорщиков поддерживали отряды герцога Бургундского, размещенные неподалеку от Парижа, и многочисленные сторонники герцога в самом Париже. Начать резню хотели в Святую Пятницу, но затем перенесли на Пасху.

«Я долго не желала убивать его, — сказала фавориту Изабелла, — но час настал, и жалости более нет в моем сердце». Однако сам Господь вдохновляет наказать виновных, дабы никто более не пожелал последовать по их стопам.

Жена менялы Мишеля Лалье узнала об ужасном заговоре и сообщила о нем вельможе по имени Бюро де Даммартен, а тот, не теряя ни минуты, известил королеву. Быстро сообразив, какой подарок преподнесла ей судьба, хитрая женщина немедленно встала на сторону тех, в чью грудь она хотела вонзить кинжал.

Двор укрылся в Лувре, а Танги Дюшатель собрал всех воинов, сколько смог отыскать. Полагаю, читатель не удивится, если я скажу, что этот отважный сеньор стал злейшим врагом королевы.

Когда после обысков, нескольких казней и многочисленных арестов порядок наконец был восстановлен, королева сделала все, чтобы вновь возбудить жителей города.

О, сколь порочны умы, неустанно плетущие заговор за заговором! И какова должна быть женщина, готовая примером своим вдохновлять заговорщиков! Впрочем, для той, кто виновна в гнусной измене, детоубийстве, святотатстве, инцесте, разврате, адюльтере и убийстве, уже не осталось ничего святого! Так почему перо историков замирает, когда следует показать жестокость этого чудовища?! Представив отвратительную картину преступлений их бывших властителей, они окажут людям неоценимую услугу, научив остерегаться таких правителей, и одновременно напомнят им, сколь сладостно жить в мире после такой страшной грозы.

С возвращением коннетабля партия его вновь принялась свирепствовать, умножив гонения, конфискации и аресты; с этой минуты ни один горожанин не чувствовал себя в безопасности, а на лицах молчаливых прохожих читалось мрачное уныние… Печальный итог террора: люди перестали доверять не только друзьям, но и родственникам. Никто не ходил друг к другу в гости; встречаясь на улице, парижане даже не раскланивались; в глазах каждого встречного прохожие читали свой смертный приговор. Отец боялся сына, сын опасался матери, братья встречались словно два врага во время вынужденного перемирия. Страх побеждал даже любовь; чувствуя, что погибель неизбежна, молодые люди разрывали любовные узы, обманывали друг друга и убивали. Грешник видел в священнослужителе не утешителя, а предателя и сам искал пути к Господу, не осмеливаясь более прийти к священнику и покаяться. Страх охватил весь город; доносчикам хорошо платили. Никто не мог устоять перед красивой женщиной, возбуждавшей желание и потворствовавшей мести и честолюбию.

От доносчиков не требовали доказательств, и настало раздолье для самой гнусной клеветы! Жестокость правителей поделила людей на доносчиков и беззащитных жертв; следствием разгула страстей явилось полнейшее падение нравов. Позабыв о добродетели отцов, народ всецело предался порокам.

Раздор испускал ядовитые миазмы, способствуя распространению озлобления. Когда большая бойня прекратилась, очаг заговора продолжил гореть в кабинете у королевы.

Двор пожелал начать переговоры с Англией, но обе обуреваемые алчностью и властолюбием враждующие стороны воспротивились (хотя и по разным причинам) инициативе двора. Сами же англичане ничего не предпринимали, ибо все еще не могли придумать, как им воспользоваться нашими междоусобицами. Тогда двор предложил заключить перемирие на три года, дабы за это время плодотворно потрудиться и выработать принципы мирного соглашения. Но коннетабль не хотел слушать о соглашениях. Тогда Генрих собрал все силы и вместе с братом, герцогом Бедфордским, двинулся на Арфлер, осажденный коннетаблем.

К этому времени герцог Бургундский перестал скрывать свои отношения с королем Англии. Встретившись в Кале, Бургундец и Генрих начали переговоры; узнав об этом, двор пожелал принять в них участие, но встречи давних союзников происходили в такой глубокой тайне, что посланцы Карла никого не обнаружили; договор же, заключенный Иоанном и Генрихом с согласия Изабеллы, свидетельствовал о застарелой ненависти королевы и герцога к Франции и ее народу, который они, останься у них хотя бы капля совести и чести, обязаны были поддерживать и защищать.

Герцог Бургундский заверил короля Англии в своей готовности защищать его право на французскую корону и содействовать во всех его замыслах. Затем, признав английского короля своим единственным и истинным сувереном, он принес ему оммаж, заверив монарха, что по его первому зову он, как верный вассал, придет на помощь своему сюзерену и войском, и деньгами. И, подкрепляя свою клятву, он немедленно дезавуировал все соглашения, которые он когда-либо заключал с Карлом VI и дофином, заявив, что он подписывал их только для того, чтобы обмануть или погубить врагов Англии.

Помня о тесных узах, связывавших Изабеллу и герцога Иоанна, мы не сомневаемся, что большинство статей нового позорного договора продиктовала известная нам коварная и лукавая женщина. Тому, кто по-прежнему сомневается в правдивости нашей истории, вряд ли стоит читать ее дальше, ведь в таком случае он не извлечет из нее никакой пользы.

После заключения договора герцог Бургундский отправился в Валансьен, дабы привлечь на свою сторону племянника, дофина Иоанна, супруга Жаклин Баварской и зятя графа Эно.

Его поступок вызвал удивление: в Париже пребывал дофин Карла, зять герцога Анжуйского, короля Неаполитанского; зачем же герцогу склонять на свою сторону дофина Иоанна? Зачем добиваться его благосклонности? Ведь тесть Иоанна, граф Эно, заявил, что зять его прибудет ко двору только в том случае, если там будет принят герцог Бургундский. Зачем герцогу прельщать своих сторонников, готовых поддерживать его совершенно бескорыстно? И зачем ему дофин Иоанн? Скорее всего Бургундец хотел усыпить бдительность дофина; зная о желании Изабеллы убить Иоанна, он согласился стать соучастником преступления, отвечавшего также и его замыслам, но хотел отвести от себя подозрения — иначе нельзя объяснить эту поездку герцога в Валансьен. Герцог нуждался в дофине, но характер Иоанна ему не нравился, и он в согласии с королевой решил избавиться от этого принца, дабы иметь дело с другим дофином, договориться с которым, как им казалось, будет не в пример легче. Так что долгая жизнь принца Иоанна в планы заговорщиков не входила. Возможно, конечно, сообщники решили проверить, не окажется ли вдруг дофин Иоанн более сговорчивым, нежели был Людовик; иных причин для поездки в Валансьен герцога Бургундского не имелось. Но вряд ли он всерьез верил, что ему удастся превратить в союзника принца, коего постыдным своим договором с английским королем он обрек на гибель именно потому, что сей принц отказался исполнять его требования… Как можно, подобно большинству наших историков, утверждать, что королева, устав от власти арманьяков, решила восстановить собственную власть и для этого с нетерпением ожидала прибытия сына? Она прекрасно знала, что сын, призванный арманьяками, намеревался поддержать тех, кто его вызвал, а значит, становился опасным для собственной матери. Она ждала вовсе не сына, а герцога Бургундского: союзники считали для себя более выгодным прибрать к рукам Карла, нежели оставить в живых Иоанна. Сговор Изабеллы и герцога Иоанна стал для дофина Иоанна роковым: двум дофинам, разделявшим диаметрально противоположные взгляды, места при дворе не было. За каждым дофином стояла своя партия, но ни одна из них не помышляла об объединении. Значит, Иоанну следовало умереть; и он скончался. Ужасное убийство вновь явилось делом рук преступной матери, пожертвовавшей самыми святыми чувствами ради очередной порции власти. О, зачем только природа произвела на свет сие чудовище! Пагубное существование Изабеллы воистину превратилось в бедствие для всего общества!

Принц Иоанн не угодил королеве, и она решила покарать его. По словам историков, Иоанн получил в подарок от матери золотую цепочку; едва он ее коснулся, как с пальцев его сошла кожа; не вняв предупреждению, Иоанн надел цепочку на шею и тотчас скончался. Смерть приписали лопнувшему в горле нарыву; дофин скончался, а Небо не только оставило Изабеллу в живых, но даже отвело от нее подозрения. Большинство винили в убийстве герцога Анжуйского, тестя дофина Карла, более всех заинтересованного в гибели соперника своего зятя, который при жизни Иоанна, естественно, не мог надеяться занять трон.

Историки могут сказать: зачем лишний раз чернить память Изабеллы? Мы же уверены: когда совершено убийство и оба подозреваемых заинтересованы в смерти жертвы, долг правосудия определить, кому из двоих подозреваемых более выгодна гибель несчастного. Разумеется, герцогу Анжуйскому хотелось, чтобы его зять занял трон. Изабелла же, не соверши она это преступление, была бы полностью отстранена от власти. Горестно обвинять мать в столь ужасном и противоестественном преступлении, но ведь Изабелла уже устранила одного из своих сыновей! Когда речь заходила об удовлетворении бурных страстей, руководивших ею, жестокосердая женщина не знала жалости.

А посему мы станем опираться не только на выводы историков, но и на наши собственные рассуждения. В материалах процесса Буа-Бурдона об убийстве дофина Иоанна не говорится ничего, видимо, в этот раз Изабелла не поделилась своим планом с конфидентом. Подписав договор с герцогом Бургундским, добившись поддержки германских и итальянских принцев и заключив союз с императором Сигизмундом, Генрих V решил всерьез заняться французскими делами, иначе говоря, заявить свои претензии на французский престол. Ожидая, когда мечта ее осуществится, Изабелла предавалась изысканным утехам сладострастия; имея безумного супруга, она считала себя вправе подчиняться велению своих страстей. В Венсенне[14] она устроила двор любви; по свидетельству современников, ни один из тогдашних дворов не мог сравниться с ним по пышности, каждый день там устраивали новые празднества. Как пишет Жювеналь Дезюрсен, знатные дамы при этом дворе носили головные уборы с такими огромными валиками по бокам, что в дверь проходили только боко. [15].

Нередко дамы под предводительством Изабеллы, сбросив свои громоздкие одежды и натянув лохмотья уличных проституток, отправлялись на поиски приключений в самые отвратительные притоны Парижа. Там они брали плату за услуги — как совместные, так и одиночные; деньги пробуждали азарт и побуждали распутниц искать новых чувственных удовольствий; таким образом, эта развращенная женщина разлагала нацию, которую впоследствии намеревалась уничтожить.

Один из наиболее умелых политиков своего времени, коннетабль сумел проникнуть в тайны коварной Изабеллы. Но стоило ему приподнять завесу над ее поступками, как он ужаснулся и почувствовал, что не успокоится, пока не избавится от самого источника охватившего его ужаса.

Начав слежку за Изабеллой, он быстро обнаружил, что ее доверенным лицом, ее орудием преступления и устроителем всех ее развлечений являлся Буа-Бурдон, к протоколам допроса которого мы столь часто отсылаем читателя. Сей недостойный человек поведением своим марал и монарха, и его преступную супругу.

— Сир, — обратился коннетабль к Карлу, — вас гнусно обманывают и злоупотребляют вашим доверием; если пожелаете, вы можете убедиться в этом собственными глазами.

Крайне удивленный и раздосадованный тем, что его лишили иллюзий, король последовал за Арманьяком в Венсенн, где оба спрятались в тени огромного камина, до сих пор украшающего большой зал; одна из дверей зала вела в апартаменты королев. [16].

Едва успев занять наблюдательный пост, мужчины увидели Буа-Бурдона; заметив короля, стоявшего по левую сторону от камина, фаворит почтительно приветствовал его, с ужасом представляя себе возможные последствия этой явно не случайной встречи. Когда Бурдон покидает Венсенн, в Париж уже летит приказ немедленно арестовать его и препроводить в тюрьму. Не удостоив жену своим посещением, Карл возвращается в Париж, опечаленный более, чем обычно; королеве доносят о случившемся.

Начался процесс над Буа-Бурдоном; во время допросов он рассказывал такие ужасные вещи, что о публичном процессе и речи быть не могло; вести дело поручили специальной комиссии, и в результате Карл узнал много такого, чего ему знать не хотелось вовсе.

Бо́льшую часть приводимых нами фактов мы извлекли из показаний Буа-Бурдона и утверждаем, что ознакомиться с этими документами не возбраняется никому, — только далеко не все имеют желание это сделат. [17]. На допросах несчастного то вводили в заблуждение, то подвергали жесточайшим пыткам, и он рассказал все, что знал сам и что поведала ему королева, чья жизнь отныне зависела исключительно от благорасположения к ней супруга. Карл же ограничился высылкой сей Мессалины в Тур, а потом конфисковал ее огромные богатства, спрятанные в разных местах, дабы никто не смог их отыскать.

Когда из Буа-Бурдона, управляющего королевы и одного из самых красивых и образованных мужчин своего времени, извлекли все возможные сведения, его зашили в кожаный мешок и, прикрепив сверху бумажку со словами «Пусть свершится королевское правосудие», бросили в реку.

Хотя погубить королеву коннетаблю не удалось, тем не менее он одержал победу над одним из самых непримиримых врагов своей партии. Но на этом ему пришлось остановиться: любые сведения о процессе, став достоянием людей случайных, могли оказаться чрезвычайно опасными.

Без всякой охоты Изабелла отбыла к месту своего изгнания; там к ней приставили трех караульных, несущих ответственность за ее поведение. Дофин Карл[18], как лицо заинтересованное в результатах дела, особенно той его части, где речь шла об изъятии сокровищ, не мог не пробудить у матери чувства ненависти и мести. Когда же несчастья, порожденные ссорой королевы и коннетабля, пошли чередой, все почувствовали неуместность совершенного коннетаблем поступка.

Никто не спорит: преступления следует наказывать, особенно такие, в каких уличили Изабеллу, но случаются обстоятельства, когда наказание виновного превращается в спектакль, и тогда оно приносит гораздо больше вреда, чем своими поступками принес осужденный, — в таких случаях правосудию необходимо подчиняться осмотрительности.

Разумеется, Буа-Бурдон заслужил кару, Изабелла также заслужила наказание, но, если бы король и коннетабль больше прислушивались к голосу разума, нежели мести, разве стали бы они трубить о случившемся везде и всюду?

Легко было предположить, что соратник королевы, герцог Бургундский, рано или поздно станет мстить, и тогда факел гражданской войны запылает еще ярче. Так что же представляет меньшую опасность: пожар междоусобицы или покров тайны, окутывавший проступки королевы?

Коннетабль, постоянно пребывавший в поисках денег и вечно изобретавший новые налоги, никому не сказал о конфискованных у Изабеллы ценностях и продал все, включая личные вещи королевы, мебель и драгоценности; карающая рука Провидения коснулась несчастной, и она оказалась на грани той самой нищеты, в которую она ввергла короля и собственных детей.

Отсутствие прозорливости вредило коннетаблю во всех его делах и нанесло ущерб его интересам; он дурно обходился со своими соратниками, душил народ налогами и делал все, чтобы воины, служившие под знаменами его партии, прониклись отвращением к службе. К числу этих воинов принадлежали Тремуй и Л’Иль-Адан, о чьем уходе коннетаблю вскоре пришлось горько пожалеть.

Покидая войско коннетабля, беглецы пополняли армию бургундцев: от арманьяков бежали, чтобы встать под знамена герцога, число сторонников которого росло с каждым днем; тем временем стены Парижа покрывались бранными надписями, адресованными противниками друг другу.

При поддержке союзников Генрих V высадился в Нормандии, там к нему немедленно присоединился герцог Бургундский. Подойдя к столице, Генрих заявил французскому королю свои права на его корону; англичанин считал, что имеет на нее гораздо больше прав, чем нынешний французский монарх. Карл, видя, как герцог Бургундский поддерживает это абсурдное требование, напомнил Иоанну, что, желая вступить в переговоры с королем, надо бы сложить оружие. В ответ герцог заявил королевским эмиссарам, что его оружие служит исключительно делу государя и, что бы ни говорили люди несведущие, он не позволит нанести ущерб интересам Франции. Как можно ответить на такую благопристойную ложь?

Продвигаясь в глубь французской территории, английский король становился все более дерзким; не прекращая требовать корону, он соглашался воздавать надлежащие почести Карлу, но не ранее, чем короля Англии станут именовать также и королем Франции; впрочем, пока жив Карл, он согласен называться регентом; скрепить сей договор предстояло Екатерине, шестой дочери Изабеллы.

Пока обдумывали предложения Генриха, войско герцога Бургундского пополнялось; оба повелителя приготовились вступить в бой за собственные интересы.

Когда герцог Бургундский подошел к Санлису, Л’Иль-Адан, командовавший тамошним гарнизоном, сдал город и перешел на сторону герцога, дабы не иметь более дел с коннетаблем, к коему он испытывал подлинное отвращение. Мы упоминаем об этом обстоятельстве, так как Л’Иль-Адан играет в нашем повествовании важную роль.

Вскоре войско герцога появилось под стенами Парижа. Того, кто захочет узнать гордый и решительный ответ дофина, которого Провидение избрало своим орудием для восстановления французской монархии, отсылаем к истории.

С каждым днем герцог захватывал все новые и новые селения и вскоре подошел к городу, где томилась в бездействии верная союзница и соучастница всех его преступлений.

Питая ненависть к коннетаблю, лишившему ее и свободы, и любовника, исполненная злобы к сыну, ставшему на сторону ее злейшего врага и ограбившему ее, презирая придурковатого монарха, коего подсунули ей в мужья, Изабелла, снедаемая желанием отомстить, всеми силами старалась разбить опутавшие ее цепи. Неожиданно узнав, что герцог Бургундский движется к городу и скоро освободит ее, она немедленно написала герцогу; доставить письмо она поручила Леклерку, бывшему лакею Буа-Бурдона, которого ей удалось спасти. Во имя всего святого королева умоляла герцога поскорее вернуть ей прежнее положение, дабы она вновь всеми силами могла послужить его делу. Торопясь освободить свою верную союзницу, герцог оставил осажденный Корбей и помчался к королеве, взяв с собой всего восемьсот солдат. Завидев аббатство Нуармутье, где в это время под предлогом исполнения благочестивых обязанностей находилась королева, он приказывает своему передовому отряду окружить монастырь; командир отряда Фавез вбегает в церковь, уводит королеву и берет в плен двух ее соглядатаев; третьему соглядатаю удается ускользнуть через ризницу. Тур распахивает перед герцогом ворота, и тот, оставив в городе гарнизон бургундцев, вместе с королевой отправляется в Шартр.

Оказавшись на свободе, королева немедленно создала парламент, определив ему местопребыванием Амьен. Скреплять акты этого нового парламента предстояло Морвилье. На новой печати парламента изобразили королеву с направленной вниз десницей, на оборотной стороне вырезали гербы Франции и Баварии; во всех документах, изданных этим парламентом, королева именовалась «королевой Франции, получившей от его величества правление и управление королевством посредством неотменяемого пожалования, сделанного нам господином моим Карлом и его Советом».

Таким образом, в королевстве образовались два независимых двора, четыре парти. [19] и два короля.

О Франция! Обратив взор свой в те далекие времена, ты вновь загораешься ненавистью, нам же хочется, чтобы ты вспоминала о них, чтобы благодарить Небо за твое счастливое настоящее, дарованное тебе твоими нынешними повелителями.

Освободив королеву, герцог направился к Парижу, надеясь с помощью своих сторонников войти в город; у него, без сомнения, все получилось бы, не предай его один из заговорщиков.

Да простят нам желание наше как можно скорее миновать многочисленные заговоры, кои одни партии плели против других; мы вынуждены упоминать о них, так как наша героиня вновь активно в них включилась.

Партия недовольных постоянно увеличивалась. Жестокость коннетабля повергала горожан в ужас; устав от преступлений и кровопролитий, они вновь переходили в стан бургундцев.

Нам также хочется наконец ступить под своды храма добродетели, но любовь к истине требует от нас продолжить рассказ.

В начале зимы герцог Иоанн прибыл в Труа, где находилась королева, и там они создали еще один парламент, распространивший свою суверенную власть на Париж, Амьен и Труа.

Герцог Лотарингский, явившийся в Труа выразить свое почтение Изабелле, получил от нее меч коннетабля. Эсташа д’Астра назначили канцлером.

Тем временем принц Оранжский, захвативший юг Франции, заставлял всех присягать на верность королеве и герцогу Бургундскому; междоусобицы вновь набросили на Францию свой траурный покров.

«Казалось, — писал один из наших здравомыслящих историков, — вельможи решили похоронить нашу несчастную родину под ее собственными руинами».

При графе д’Арманьяке анархия приняла поистине чудовищный размах, и французы, вынужденные выбирать между двумя одинаково преступными партиями, единодушно решили, что, если уж достигнуть всеобщего перемирия невозможно, пусть победа достается партии бургиньонов.

Вопрос о примирении встал столь остро, что главные враждующие партии вынуждены были подписать соглашение. В результате королева вернулась в Париж, а дофин начал править вместе с герцогом Иоанном. На лицах снова появились улыбки, и, казалось, спокойствие вновь снизошло на горожан.

Однако коннетабль, в чьи намерения примирение не входило, поспешил вернуться в Париж. Он опасался, что поднявшая голову партия бургиньонов заставит его по приезде подчиниться ей, а может, и вовсе не пустит его в город. Ведь он не мог положиться ни на короля, всегда готового встать на сторону более сильного, ни на дофина, нерешительного, а потому бесполезного для замыслов коннетабля. Коннетабль явился, и двор вместе с министрами выразил ему свою поддержку, а о соглашении, на основании которого соперничающие стороны получали равные права, тотчас забыли; все же многие арманьяки перешли на сторону бургиньонов; утрата сторонников не насторожила коннетабля: радость возвращения переполняла его и застилала взор.

В то время обязанности парижского прево исполнял Танги Дюшатель; ему поступали жалобы на притеснения людей коннетабля, но он лишь отвечал: «Если бы вас обижали англичане или бургиньоны, вы бы даже пикнуть не смели».

Из этих слов следует, что Дюшатель был безоговорочно предан коннетаблю и дофину.

Гроза надвигалась: граф д’Арманьяк постоянно требовал денег, а когда горожане дерзнули отказать ему, решил отомстить. Новые гонения на парижан окончательно лишили коннетабля сторонников, которые, на его несчастье, немедленно становились на сторону Бургундца и Изабеллы.

Новые события заставляют нас вспомнить о молодом Леклерке, лакее Буа-Бурдона: после гибели своего господина он остался в свите королевы и уже успел оказать ей немало услуг, когда та пребывала в заточении в Туре.

Сын торговца скобяным товаром на Малом мосту, чьи потомки живут там до сих пор, этот исполненный рвения молодой человек вернулся в Париж вместе с королевой; жил он, однако, у отца, исполнявшего обязанности парижского квартальног. [20]. Однажды ему случилось принести жалобу личного характера парижскому прево, должность которого, как мы уже сказали, в то время исполнял Танги Дюшатель; разумеется, ответ, полученный одним из преданнейших слуг королевы от заклятого врага этой королевы, оказался несправедливым и исполненным насмешек.

Оскорбленный то ли ответом, то ли поводом, вынудившим его обратиться за справедливостью к прево, Леклерк поклялся отомстить и, будучи преданным Изабелле, захотел одновременно оказать услугу своей повелительнице.

Для этого он немедленно собрал всех своих друзей.

— О друзья мои, — с пылом, присущим только юности, обратился жаждавший справедливой мести Леклерк к друзьям, — когда, скажите, мы разобьем цепи, удерживающие нас под гнетом недостойной партии и арманьяков? Когда мы расправимся с мерзавцами, мечтающими отобрать наше имущество и сами наши жизни? Неужели мы никогда не избавимся от позора, не стряхнем с себя путы ненавистной тирании? Когда парижане, брошенные правителями на произвол судьбы, решили сбросить иго, они нашли для этого и силы, и средства. Отдавая дань восхищения предками, мы обязаны брать с них пример: они бы даже часа не прожили, зная, что кровожадные заговорщики каждый день ведут наступление на их интересы и приносят их в жертву своим честолюбивым амбициям. Избавив нашего монарха от его окружения, мы сослужим ему великую службу: вернем ему отобранную у него власть. Почему нас постоянно заставляют расплачиваться кровью за воображаемые преступления? Если Бургундия погубит Орлеанов, мы от этого только выиграем. Наша непростительная слепота изгнала из города тех, кто защищал нас, впустив в него грабителей и убийц! Откроем же наконец глаза, пусть кровь тиранов заплатит за кровь, пролитую нами! Если Небо покровительствует добродетели и невинности, значит, мы имеем право на его милости. Сегодня ночью нам предоставляется случай покарать наших палачей и отомстить за наших братьев, чьи тела, пронзенные кинжалами убийц, еще не успели остыть! Мой отец хранит у себя ключ от ворот Сен-Жермен, и я клянусь помочь герцогу Бургундскому войти в город, дабы он вновь взял в нем власть. Все, кто не согласен с этим планом, могут уйти, они недостойны стоять рядом с нами; уходите, но не вздумайте выдать нас, иначе первыми нашими жертвами станете вы. Оставшиеся подойдите ко мне… клянитесь, что в эту ночь вы сохраните мне верность, и я обещаю вам: наши имена напишут на стенах храма справедливости и свободы.

Никто не ушел.

Об этом заговоре немедленно сообщили Л’Иль-Адану, командиру ополчения Парижа.

Опьяненный великим энтузиазмом, побуждающим нас преодолевать любые препятствия, особенно когда на борьбу влечет нас честь, Леклерк дождался, когда отец его уснул; подкравшись, он вытащил у него из-под подушки ключи от ворот.

В ночь с 28 на 29 марта 1418 года предупрежденный заранее Л’Иль-Адан привел к воротам восемьсот вооруженных людей; Леклерк, поставивший этой ночью на карту все, с тревогой прислушивался ко всем звукам, доносившимся с другой стороны ворот, и, едва заслышав молчаливую поступь воинов, закричал: «Да здравствует Бургундия!» Раздались ответные крики; Леклерк распахнул ворота, в Париж вступила армия бургиньонов. Леклерк и его друзья думали, что впускают благородных мстителей, но они ошибались: в город вошли опытные палачи, отличавшиеся от своих противников исключительно способами проливать чужую кровь; отряды герцога Бургундского торжественно прошествовали по улицам, оставляя за собой трупы убитых ими горожан.

Сначала все направились к Шатле, где уже собралось пять сотен человек, взбудораженных речами Леклерка.

И хотя войска продолжают прибывать, горожане упорно кричат: «Да здравствует Бургундия! Да здравствует мир!» Л’Иль-Адан разделил прибывшие подразделения на мелкие группки, намереваясь захватить все городские кварталы. Началась кровавая вакханалия: двери домов, где проживали магистраты, взломали, перепуганных хозяев вытащили на улицу и силой поволокли в темницу. Л’Иль-Адан мчится во дворец Сен-Поль и будит короля, дабы уговорить его сесть на коня и показаться народу; пытаются отыскать дофина, — оказывается, Танги Дюшатель, не желая подвергать наследника французской короны опасностям, явившимся вместе с непрошеными освободителями, успел вместе с ним запереться в Бастилии.

Из дворца Сен-Поль все бегут во дворец коннетабля, расположенного на том месте, где сейчас находится Пале-Рояль; заслышав гневные крики, Арманьяк переодевается в лохмотья и прячется в доме каменщика; там, позабыв о гордыне, он с трепетом ожидает своей участи.

Интересно, какие мысли посещали в те минуты коннетабля?

Непостоянная фортуна, стремительно сбросившая Арманьяка с вершины на самое дно, окончательно от него отвернулась: испуганный каменщик выдал незваного гостя. Коннетабля сначала отвели в Шатле, а потом в Консьержери.

Рассвело, и перед глазами мирных парижан предстала жуткая картина: разбойники, сокрушая двери, вытаскивали из домов все, что можно было утащить у несчастных, брошенных в подземные темницы, куда совсем недавно бывшие жертвы бросали жертвы нынешние. Солдаты, превратившись в палачей, устилали улицы трупами тех, для кого не нашли места в тюрьме. Наверное, такое зрелище являет собой город, захваченный ослепленными победой варварами.

Столица мгновенно изменилась: арманьяки попрятались, на рукавах у горожан снова появился бургундский крест. И все же кто станет истинным победителем в несчастном городе? Неужели очередной переворот всего лишь поменял местами убийц и жертвы, и новые убийцы вновь зальют Париж драгоценной кровью его жителей?

Прервем наше повествование об ужасах, которые мы описываем, единственно исполняя обязанность рассказчика, и докажем, что именно королева являлась главным источником несчастий Франции; не было такой раны на теле несчастного французского народа, которую бы не нанесла преступная рука Изабеллы.

Леклерк, лакей Буа-Бурдона, единственное доверенное лицо королевы, исполнявшее при ней роль курьера, развозившего ее любовные письма, всегда сопровождал своего господина. Вместе с фаворитом королевы Леклерк находился в Венсенне в тот день, когда король застал врасплох свою супругу, предававшуюся преступным развлечениям; Изабелла увезла Леклерка с собой в Тур, где, как мы помним, он оказал ей много важных услуг. Когда Изабелла вернулась в Париж, Леклерк последовал за ней, но на всякий случай жить стал в доме у отца. Заметив, что Леклерк настроен против ее заклятого врага Дюшателя, королева наверняка сказала молодому человеку: «Воспользуйся случаем и отомсти за своего господина и за меня; уверена, у тебя все получится».

Мы уверены, что именно вмешательство Изабеллы побудило Леклерка совершить предательство; желая заслужить ее похвалу, он впустил в город бургиньонов.

Следовательно, виновницей переворота является Изабелла, на ней кровь убитых в ту ночь жертв. Мы заявляем это с полной уверенностью, ибо истина всегда одна, как в истории, так и в повседневной жизни; строя наши выводы на основании событий предшествующих, мы вряд ли рискуем совершить ошибку.

Тем временем укрывшиеся в Бастилии Вье, Танги Дюшатель и Барбазан тайком вывели дофина из города и доставили его в Мелен, затем, собрав отряд в тысячу шестьсот человек, вернулись в Париж. Бой, унесший жизни многих друзей коннетабля, произошел на улице Сент-Антуан.

Король заперся в Лувре, а дофин покинул Мелен.

Понимая, что очередная резня может начаться в любую минуту, парижане трепетали от страха; когда же они увидели возле городских стен отряд сторонников дофина, ужас их возрос многократно.

Л’Иль-Адан, Ги де Бар, Майи, Бурмонвиль, Деан, Леклерк и его друзья пустили слух, что, войдя в Париж, сторонники дофина примутся истреблять всех защитников королевы и герцога Бургундского.

Обратившись к главарям бургиньонов, Изабелла, якобы во избежание новых волнений, попросила их немедленно истребить всех, кто еще сочувствует арманьякам; в противном случае, заявила она, герцог Бургундский никогда не сможет править столицей. Ее кровожадную просьбу выполнили в полной мере.

12 июня 1418 года вооруженный народ в ярости бросился в темницы, куда заточили арманьяков, и там, ослепленный собственной жестокостью, лишившей его способности рассуждать, принялся без жалости и разбору убивать всех обитателей этих мрачных пристанищ горести и отчаяния; никто даже не пытался устроить хотя бы пародию на правосудие.

Одного за другим узников выводили из каменных мешков и убивали всех без разбору: бургиньонов, арманьяков, слуг короля, сторонников дофина, несчастных, посаженных за долги; злоумышленников, закованных в цепи; мелких воришек и убийц. Карали не преступления: смертоносный меч попал в руки исступления, ярости и низости.

Не менее жестоко расправились с коннетаблем и его сторонниками; чернь подожгла тюрьму, и арманьяки, пытаясь избежать гибели, выскочили в окно в надежде убежать и скрыться от разъяренной толпы; увы, смерть поджидала их внизу: они упали прямо на копья поджидавших их внизу мятежников.

По улицам Парижа заструились дымящиеся потоки крови; каждый, кто пытался пройти, тонул в крови по самые щиколотк. [21]. Избежать зрелища смерти мог только тот, кто сам стал жертвой безжалостного палача.

Возбужденный Леклерк раздает направо и налево смертоносные удары; похоже, руку его направляет злой гений Изабеллы: он до крайности возбудил молодого человека. Ничто не останавливает кровожадных чудовищ; звезды не в состоянии освещать сцены бесчинств, при взгляде на которые в ужас пришли бы даже демоны.

Резня идет во всех кварталах города; каждому, кто хочет отомстить, достаточно назвать недруга своего арманьяком, и кинжал немедленно прерывает дни его. Тела коннетабля и канцлера связывают веревками и таскают по грязи, потом их разрезают на части, и каннибалы, обернув, подобно шарфу, вокруг шеи полоски кровоточащей плоти, побежали по улицам, размахивая ножами, коими они вскрывали чрева беременных женщин; вытаскивая из них еще не рожденных младенцев, они говорили друг другу: «Удивительно, эти щенки все еще живы».

Главари бургиньонов поощряли убийц и словами, и жестами.

— Смелей, друзья мои, — кричали они этим тиграм, — не щадите арманьяков; если бы они были на вашем месте, они бы вас не пощадили; убивайте их, иначе они убьют вас.

Грабежи и убийства продолжались три дня. Расправившись со своими врагами, убийцы бросали на их трупы тела их жен и дочерей, а потом забирали их добро и одежду.

Преступления, совершенные в те дни, поистине ужасающие. Напрасно было бы искать на уродливых, запятнанных кровью лицах что-то человеческое — это были гримасы фурий ада, раздиравших свою добычу.

Говорили, что несчастье было послано Господом. Но тогда почему Господь пощадил двух главных виновников кровопролития, почему на следующий день они в богато изукрашенной повозке свободно ездили по городским улицам, залитым кровью по их приказу?

Виновников резни сопровождали двенадцать сотен воинов и самые красивые девушки столицы; несчастным, которым, быть может, хотелось оплакать своих родных или возлюбленных, приходилось разбрасывать увлажненные слезами цветы по пути следования Изабеллы и герцога Бургундского.

В то время как королева с усмешкой глядела на свой кортеж, несчастные возмущались ее ненасытным стремлением к роскоши и дерзостью, с которой эта фурия рассматривала павших под ударами кинжалов, направленных в их грудь ее рукой.

Рассказывают, во время этой поездки кони, влачившие повозку, остановились на углу улицы, где некогда герцог Бургундский собственноручно убил герцога Орлеанского. Герцог сжал руку Изабеллы, и та произнесла: «Для полного торжества нам не хватает Орлеана; он был бы достойным его украшением».

Поправ приставшую ей сдержанность, она дерзнула предстать перед супругом; Карл встретил ее с великой радостью и даже назвал ее и ужасного ее сообщника своими освободителями.

Ей следовало бы броситься в ноги тяжко оскорбленному ею супругу… супругу, коему после всего, что увидели его глаза и открыли показания Буа-Бурдона, до́лжно было смотреть на нее с ужасом, но вместо того, чтобы с трепетом приблизиться к несчастному государю и умолять его о прощении, она имела дерзость упрекать его и требовать реабилитации Буа-Бурдона, приговоренного к смерти только потому, что король легкомысленно поверил его показаниям.

Какая наглость! Но Изабелла не краснела: привычка к злу приглушает стыд; стойкая привычка к злодеяниям — это пес plus ultra[22] человеческого падения. Ненадолго усомнившись, достойны ли мы существования, мы, уверенные в своем превосходстве, полагаем, что злодеяния являются карой, посланной Господом, решившим нас покарать и унизить.

О нет, Изабелла не краснела, преступление давно заглушило в ней нежное волнение, рожденное природой из угрызений и стыда, волнение, подтверждающее, что человек всегда остается подданным нерушимой империи добродетели.

В правящем Совете произошли перемены: Изабелла и герцог решили, что ни одного из тех, кто в прошлом поддерживал арманьяков, они к управлению не допустят. Морвилье, поставленный Изабеллой во главе парламента в Труа, стал главой парижского парламента; Астр занял место канцлера; Л’Иль-Адана и Шатлюкса сделали маршалами Франции, Деан получил чин адмирала, а для себя герцог Иоанн оставил пост главного управляющего Парижем. Всех служителей королевского дома и всех слуг сменили; к прислуживавшим во дворце лакеям бесстыдная Изабелла поместила Леклерка, всегда исполнявшего любые ее приказания и впустившего в столицу бургиньонов.

Королева пожелала посадить в тюрьму сторонников коннетабля, поэтому аресты продолжились; скоро в камерах парижских тюрем, где стены еще не высохли от крови сторонников герцога Иоанна, арманьяки окончательно заменили бургиньонов.

Подобные перевертыши свойственны всем переворотам: жертвы меняются, палачи остаются, ибо на нашей жалкой планете сумма зла не должна превышать сумму добра — для сохранения Вселенной необходимо равновесие.

Мало кто на месте королевы решился бы продолжить репрессии и удвоить строгости. Но Изабелла решилась, убедив герцога Бургундского, что иначе войска, расположившиеся в окрестностях Парижа, станут задерживать поступавшее в Париж продовольствие. К этому времени в городе начался голод, и сторонники королевы немедленно довели до всеобщего сведения, что новые притеснения являются делом рук недобитых арманьяков, рыскающих по окрестностям и грабящих деревни.

Чтобы пробудить еще не улегшийся народный гнев, сообщения этого хватило с лихвой: парижане бросились в тюрьмы и начали истреблять узников.

Главарь озверелой толпы, парижский палач Капелюш вызвался исполнить все приказания королевы и герцога Бургундского; оба благосклонно приняли его услуги.

— Друг мой, — сказала ему королева, — вы вершите правосудие, а потому вам принадлежит честь избавить нас от грозных врагов, ибо кто, как не они, оскорбил отправляемое вами священное правосудие? Жизнь этих предателей принадлежит вам, значит, вам и надлежит пресечь их дни, обрушив на них удары, под которыми они падут; будьте безжалостны, и ваш повелитель отблагодарит вас; знайте: наши интересы едины и, служа делу Карла Шестого, вы служите нам.

— Да, Капелюш, — сказал герцог Бургундский, пожимая руку палача, — да, друг мой, вы обязаны подчиняться нам; самые мудрые законы предписывают вам сделать то же самое; так исполните закон, защитите его и пролейте нечистую кровь преступников; как уже сказала королева, только вам принадлежит честь уничтожить врагов.

Опустошив тюрьмы самым зверским образом, негодяй и его отвратительные сообщники стали требовать выдачи узников Венсенна. Их выдали, однако с условием доставить их в Шатле, дабы не запятнать стены донжона, с некоторых пор служившего королю дворцом. Однако нетерпеливая толпа так жаждала крови этих несчастных, что зарезала их еще по дороге в Пари. [23].

Горожане больше всего боялись пожара: любому из погромщиков могла прийти в голову мысль поджечь чей-нибудь дом!

Смертоносное рвение парижан напугало герцога Бургундского, и он решил утихомирить их ярость. Отдали приказ схватить всех, кто принимал участие в расправах, и, в свою очередь, воздать им по заслугам.

Первым казнили Капелюша; исполнить приговор поручили его подручному; на эшафоте палач дал своему ученику последний урок. «Острие должно падать точно вот сюда», — произнес он, проводя пальцем по шее, куда следовало нанести удар; затем палач преклонил колени, меч отсек ему голову, и он умер, не испытав ни страха, ни угрызений совести. Дабы воспитать в человеке такое безразличие к убийству и смерти, требуется не один жестокий век, но, к счастью, века эти неумолимо уходят в прошлое.

Продолжая усмирять страсти, герцог выслал из столицы всех, кто с особенной яростью истреблял его противников, совершая отвратительнейшие преступления, картину коих мы нарисовали. Несчастных отправили воевать с разрозненными отрядами сторонников дофина и коннетабля, еще сохранявшими за собой несколько небольших крепостей. Поняв, что их обманули и послали на верную гибель, они попытались вернуться в Париж, но нашли городские ворота закрытыми.

Ко всем бедам, постигшим несчастную столицу, прибавилась жара, и останки, которые не успели убрать с улиц, стали быстро разлагаться, источая ядовитые миазмы.

Зараза распространялась стремительно и менее чем за три месяца унесла более ста тысяч жизней, — наверное, само Провидение решило покарать виновников резни.

Герцог Бургундский решил не следовать примеру коннетабля и использовать иные методы.

Желая вернуть народу мир и успокоение, он приказал открыть городские ворота, до сей поры пребывавшие на запоре; приказ исполнили. Он также отменил приговор, осуждавший доктрину Жана Пти: слишком много людей поддерживали этого апостола цареубийства и душегубства, и герцог, несмотря на меры, принятые им для воцарения мира, не решился осудить кровожадного монаха — как оказалось, на собственное несчастье.

Дофин из Мелена прибыл в Бурж, где его радостно встретили местные дворяне; разочаровавшись в обеих партиях, они полагали разумным объединиться вокруг дофина, воплощавшего в себе идею объединения королевства; по просьбе знати дофин сложил с себя звание королевского наместника и принял титул регента. Выбрав канцлера, он сформировал парламент, куда вошли магистраты, сумевшие бежать из Парижа. Затем вместе со вновь созданным двором дофин переехал в Пуатье.

Изабелла прилагала все усилия, чтобы вернуть сына в Париж; она по-прежнему жаждала обладать призраком власти, дабы иметь возможность списывать на сей призрак свои преступления, выдавая за свое все то хорошее, что эта призрачная власть пыталась сделать; впрочем, у королевы имелись и иные соображения, но о них мы поговорим позже.

Дофин королеве не доверял, а потому в Париж не вернулся; вместо этого он с горсткой отважных воинов, впоследствии прославивших его царствование, отбил у бургиньонов несколько крепостей.

Герцог Бретонский пожелал выступить посредником между дофином, королевой и герцогом Бургундским, но вельможи, окружавшие дофина, отказались подписывать мирное соглашение, предоставлявшее гораздо больше выгод зачинателям волнений, нежели их повелителю, и переговоры провалились.

Воспользовавшись раздорами французов, Генрих V, поощряемый королевой, продолжил победоносное продвижение по французской земле. Став хозяином почти всей Нормандии, он осадил Руан, столицу провинции. Руанцы запросили помощи, и власти под предлогом оказания помощи немедленно ввели новый налог, который, будучи собран, тотчас растворился в сундуках уже известных нам двух пиявок; помощь до жителей Руана так и не дошла.

Герцог Иоанн, сумевший собрать шестьдесят тысяч солдат для войны против своего государя и отечества, не нашел никого, кто бы захотел встать на защиту и государя, и отечества.

Мы не всегда можем понять поведение герцога. Без сомнения, в его интересах было остановить победоносное продвижение англичан, ибо их могущество вскоре могло превзойти его собственное, однако он почему-то прилагал гораздо больше усилий, чтобы преградить путь дофину, в окружении которого преобладали арманьяки.

«Если бы он выступил против врагов монархии, — говорит один из официальных историков, — он бы развязал руки своим врагам; и, чтобы этого не случилось, он не стал распылять собственные силы».

С одной стороны, он вызывал раздражение Генриха тем, что поддерживал его врагов, с другой — Генрих нанес урон его чести, сделав достоянием гласности позорное соглашение, заключенное в Кале. Будучи более воином, нежели политиком, Бургундец не разгадал маневр англичанина, поэтому королеве, не упускавшей из виду ничего и никогда, пришлось разъяснять ему, в чем попытались ущемить его интересы, а заодно и ее собственные. Сия храбрая и необычная женщина иногда совершала добрые дела, однако причиною их выступало либо желание послужить злу, либо личные соображения, либо выгода.

Переговоры с английским королем возобновились; на словах Генрих желал мира, но действия его говорили об обратном, а чтобы еще более уязвить герцога Бургундского, английский король сделал вид, что склоняется к заключению союза с дофином, хотя в глубине души он всегда над ним смеялся. Переговоры в кабинете короля также ни к чему не привели.

Хитроумная Изабелла применила в переговорах с англичанами проверенное средство. Через кардинала Дезюрсена она передала им портрет Екатерины, шепнув на ухо кардиналу, чтобы тот не забыл сказать королю, что она готова отдать ему самую красивую и самую любимую дочь, но при условии, что свадьба состоится в Париже.

Взглянув на портрет, Генрих V изумился красоте принцессы. Стрелы Амура оказались сильнее копий Марса, и теперь герой мечтал только о том, чтобы поскорее сложить к ногам возлюбленный лавры, увитые миртом.

Осада Руана удерживала его вдали от Парижа. Никто не предполагал, что город окажет столь ожесточенное сопротивление; если бы не предательство подкупленного герцогом Бургундским Ги Бутелье, руанцы, наверное, никогда бы не сдали город. Начавшийся голод и его страшные последствия способствовали осуществлению честолюбивых планов Генриха. Мужество отважных защитников города было поколеблено, и тогда гарнизон решил избавиться от всех бесполезных для обороны жителей, дабы не кормить лишние рты. Солдаты выгнали за ворота женщин, стариков и детей, и те, не понимая, куда им деваться, двинулись к лагерю противника; когда же англичане не пропустили их, они повернули обратно и, рискуя жизнью, кинулись в окружавший город ров, дабы перебраться через него и вернуться в свои дома. Но защитники города не хотели их возвращения, а потому принялись стрелять и бросать факелы в тех, кто, преодолев водную преграду, хотел выбраться на берег.

Все эти ужасы породили злоба одной женщины и человеконенавистническая политика одного негодяя.

Руан вновь попросил помощи у герцога, и тот наконец послал на подмогу отряд из восемнадцати сотен человек, который Генрих истребил за один день.

В отчаянии осажденные отважились на вылазку, полагая, быть может, что им удастся разбить врага, но предатель Бутелье, исполняя указ королевы, подпилил мост, по которому отряд выходил из города, и половина гарнизона утонула во рву с водой. Руанцы снова обратились с просьбой о помощи, но герцог опять нашел тысячу причин отказать им; в конце концов Бургундец посоветовал горожанам сдаться на возможно более почетных условиях — увы, условия оказались суровыми. И все же отрадно отметить благородство Генриха: он обязал горожан в течение всего года кормить своих оставшихся в живых сограждан, коих во время осады солдаты выгнали из стен города; так лютый враг Франции проявил больше благородства, нежели французские правители, ставшие причиной бесчеловечного поступка осажденных; англичане, как могли, исправили их жестокость.

Фортуна благоволила к англичанам: Руан стал английским; впрочем, фортуна часто бывает несправедлива.

Хотя события в Руане заставили нас слишком отклониться от темы нашего повествования, мы тем не менее посчитали необходимым рассказать о них, ибо они добавляют несколько важных штрихов к неприглядному портрету нашей героини.

Осада Руана и плачевное ее завершение повергли парижан в ужас. Они стали уговаривать короля как можно скорее вернуться в столицу. Воспротивившись, герцог Бургундский заявил, что Карл может вернуться, только когда все опасности останутся позади.

Дофин решил начать переговоры с английским королем, однако Изабелла и герцог Иоанн изо всех сил препятствовали ему.

Чтобы напугать юного Карла, герцог открыто заявил о своем союзе с Генрихом и одновременно сам пригласил англичанина на встречу. Решающему объяснению предстояло произойти в местечке между Меланом и Понтуазом, но у французского короля начался очередной приступ безумия, и он не смог присутствовать на переговорах.

Герцог Бургундский и Изабелла приехали вместе с Екатериной.

Встретиться постановили на просторном поле, обнесенном двойной изгородью: с одной стороны выстроились английские воины, с другой — французские. Когда все заняли свои места, герцог и королева, за которыми следовала принцесса Екатерина, проследовали в переговорную палатку, поставленную в середине поля.

Екатерина в избытке вооружилась кокетством, оружием, блистательно применявшимся ее матерью. Переговоры, началом которых можно считать получение Генрихом портрета его избранницы, завершились успешно, и английский король, преклонив колена перед будущей супругой, поклялся победить.

Но ловкая Изабелла, подмечавшая все и всегда, почла за лучшее запретить дочери появляться на других заседаниях. Генрих не позволил себя одурачить, и во время второй встречи обе стороны являли исключительно гордость и надменность; впрочем, соглашение заключили, хотя итоги его герцога не слишком удовлетворяли. Но вскоре отношения между англичанами и герцогом вновь испортились, Бургундец решил вступить в переговоры с дофином. Местом встречи избрали Пуйи-ле-Фор.

Как утверждают историки, невозможно разгадать причину преступления в темном лабиринте ушедших веков, однако они уверены, что на встрече в Пуйи герцог вел интригу, подсказанную ему женщиной, в которую он считал себя влюбленным. Но это неверно. Встречу устраивал Танги Дюшатель, верный сторонник дофина, сделавший все, чтобы унизить герцога перед своим господином; Иоанн, всегда лелеявший свою гордыню и ни перед кем не склонявший головы, в Пуйи выказал притворную готовность признать главенство дофина только для того, чтобы успешнее осуществить собственный замысел. Поведение Танги Дюшателя в Монтеро свидетельствует, что герцогу Бургундскому не удалось его обмануть.

На встрече в Пуйи герцог действительно обхаживал дофина, говорил ему комплименты, поклялся в верности, принес оммаж и был с ним настолько любезен, что даже придерживал ему стремя, когда тот садился на кон. [24]. И все решили, что герцог Бургундский вернулся в лоно добродетели… Но все заблуждались: герцог был настолько лжив и изворотлив, что, возобновив переговоры с Генрихом, он по-прежнему ни на шаг не отступал от статей позорного соглашения, заключенного с Генрихом ранее! И этому лицемеру приписывали исключительно положительные намерения! Согласитесь, отбросить здравые рассуждения можно только при огромном желании ослепить самого себя. Герцог намеревался предать дофина, как предавал всех, с кем ему доводилось иметь дело; искренним он был только с королевой, ибо, повторим, только в союзе с ней он обретал все, что тешило его алчность и честолюбие. И хотя, по слухам, он уступил чарам некой мадам де Жиак, любил он исключительно королеву; стараниями герцога Изабелла не прознала про мадам де Жиак, иначе она, возможно, порвала бы со своим союзником; ему же ни с королевой, ни с королем Англии ссориться было не с руки.

На протяжении всех переговоров герцог Бургундский не переставал обманывать; и, даже когда святые клятвы скрепили его примирение с дофином, он знал, что при первой же возможности обманет наследника престола. Но что говорить о клятвах, когда для герцога даже законы природы никогда не были святы?! Словом, оснований верить в чистосердечие герцога у нас нет. Душа достойного друга Изабеллы, сотворенная по образцу души коварнейшей из женщин, никогда не водила знакомство с искренностью. Об этом чувстве, внушенном самой добродетелью, он вспоминал лишь тогда, когда в очередной раз оскорблял его самым недостойным образом.

Герцог и молодой Карл договорились забыть о прошлом и поделить власть, начав править поочередно.

Услышав о заключении мира, добрые и легковерные парижане пришли в восторг, но перемирие оказалось совсем коротким, и несчастья снова обрушились на их ни в чем не повинные головы. Принцы не объединили свои войска, не выступили совместно против англичан, разорявших деревни уже на подступах к Парижу, а так как совместная борьба против захватчиков являлась одним из условий договора, следовательно, условия его соблюдать никто не собирался. На каком основании не выполнялся договор, заключенный с дофином? Если герцог Иоанн заключил его с честными намерениями, почему он тогда перенес двор в Труа, в то время как он должен был бы оберегать его в Париже? Почему, когда в Пуйи-ле-Фор принцы договорились о второй встрече в Монтеро, дофин долго не мог решиться отправиться туда? Ведь молодой принц поначалу доверился герцогу Бургундскому и внимал его любезному обхождению! Друзья наперебой уговаривали Карла не доверять герцогу, запятнавшему себя убийством герцога Орлеанского, бросившему Францию в пучину бедствий и мечтавшему узурпировать всю власть и разделить ее с королем Англии; напомнили они и о недавно обнародованном договоре герцога с Генрихом. И поэтому, по словам советчиков дофина, хотя герцог и улыбался вовсю дофину, доверять ему не было никаких оснований.

Мы не знаем, стоило ли настолько пугать дофина его соперником. Ведь в сущности, речь шла только о том, чтобы убедить молодого принца не доверять герцогу: солгав в Пуйи-ле-Фор, он непременно солжет и в следующий раз, ибо, по его собственным словам, первейшим талантом того, кто ведет переговоры, является талант лжеца.

После раздумий герцог назначил вторую встречу на 18 августа, потом перенес ее на 26-е того же месяца и, наконец, на 10 сентября.

Дофин также менял дату встречи, однако какие разные причины побуждали к этому одного и другого! Трепетный дофин со страхом ожидал той минуты, когда он вновь окажется лицом к лицу с предателем, в то время как предатель думал только о том, как ему выгоднее совершить свое черное дело, и переносил даты согласно своим корыстным расчетам.

Сделали все возможное, чтобы уладить расхождения; день назначили, хотя и с большим трудом.

Ибо еврей-астролог сказал герцогу: «Если вы отправитесь в Монтеро, вы оттуда не вернетесь» — это предсказание довольно долго останавливало Бургундца.

Поэтому герцог даже предложил сделать местом встречи Труа вместо Монтеро. Все же его убедили более не раздражать дофина переносом места встречи, и он решился отправиться в Монтеро. Накануне отъезда между ним и королевой состоялся любопытный разговор, о котором известно из рукописи завещания, доставленного в Лондон секретарем герцога Жакленом, прибывшим туда вместе с рядом документов, также имевшим отношение к тому памятному дн. [25].

— Вельможный герцог, — сказала королева, — вскоре наши надежды наконец осуществятся. Сегодня нашим заклятым врагом является дофин: помните о зле, уже им причиненном, равно как и о зле, которое он еще сможет нам причинить; Карл Шестой давно уже ничего не значит, но нам нужна его тень: она прикрывает нас. Что сможете сделать вы, даже объединившись с англичанами, когда в один прекрасный день дофин воспрянет (а он непременно воспрянет), соберет силы и уничтожит творение наших рук. Вы обещали избавиться от дофина, и, если вы не сдержите слово, Генрих не станет держать слова, данного вам. Зачем истреблять арманьяков, если вы хотите оставить в живых их главаря? Разве вы не видите, как вокруг него собираются самые яростные сторонники этой партии, готовые в любую минуту ринуться на нас? Вы много лет проливаете кровь своих смертельных врагов, так неужели вы убоитесь пролить кровь их главаря? Сударь мой, если вы хотите связать свои планы с этим слабым человеком, неужели вы думаете, что я переживу такой позор? Вы убили всех, кто хотел погубить нас, но каким предстанете вы в глазах потомства, если не убьете того, в ком воплощены надежды всех наших врагов? Не скрою, во время этой роковой встречи вас поджидают опасности, я вижу их сердцем и не собираюсь скрывать от вас своих предчувствий. Так соберите же всю вашу ловкость и энергию, не дайте этим негодяям и мошенникам провести вас, а главное, выбросьте из головы мысль о том, что вы приносите в жертву сына Изабеллы и вашего короля. Смотрите на этого идиота только как на самого опасного из наших врагов и думайте только о том, что, нанеся удар первым, вы не станете жертвой удара, который готовился нанести он, и нанес бы, ежели бы вы дали ему время. Помните: в политике убийство того, кто хочет уничтожить тебя, никогда не называется преступлением.

— Но, сударыня, подумали ли вы, какой позор падет на мою голову? Дофин должен стать моим королем, так могу ли я поднять на него руку, не потеряю ли вследствие сего поступка все, что выиграю благодаря нашему с вами союзу? Не запятнаю ли я себя предательством?

— Разве вы взвешивали последствия, когда убивали Орлеана?

— Орлеан не был моим королем.

— Я не призываю вас омочить руки в крови дофина: будьте изобретательны, принц, и, раздразнив его гордыню, убедите ваших приближенных, что гнев его может привести к последующим репрессиям. Пусть тот, кто намеревается уничтожить вас, падет от руки ваших людей. А так как не вы нападете на него, то вам достанется роль мстителя, а он навсегда запятнает себя в глазах потомков. Помните, если вы не последуете моему совету, вы пропали: если мой сын восторжествует, мне придется навсегда удалиться от дел. Все, над чем мы так долго трудились, будет потеряно, и нам останется только проливать слезы, взирая на плачевные и неисправимые последствия вашей нерешительности.

— Сударыня, в моей свите состоят только люди чести, я даже помыслить не могу, что среди них может оказаться тот, кто способен на цареубийство. Французские дворяне привыкли проливать кровь за своих королей, они никогда их не убивают. Конечно, преступник всегда найдется, особенно тот, у кого есть убежище, куда он сможет скрыться; тот, кто возомнил власть свою выше королевской, может посчитать себя выше короля, но тот, кто защищает короля, кто сражается за него, тот его уважает и никогда не поднимет на него руку.

— Повторяю вам, сударь мой герцог, я не предлагаю вам стать цареубийцей, а прошу совершить героический поступок: я хочу видеть в вас не убийцу, но мужественного защитника; убийцу вы должны отыскать среди своих людей, только не посвящайте их заранее в свои планы, не говорите им: «Убейте дофина», а попросите принести клятву, что они станут защищать вас, если на вас будет совершено нападение, и устройте так, чтобы на вас напали.

— Вы будете довольны, сударыня, — ответил герцог. — И желаю вам в урочный час столь же легко найти мстителя за меня, как легко вы нашли мстителя во мне!

Это был последний разговор двух чудовищ, и, возможно, Небу не следовало его допускать; попрощавшись, герцог Бургундский вышел от королевы.

Мы предлагаем читателю свою версию событий в Монтеро, о которых рассказывают многие историки, и утверждаем, что именно она наиболее соответствует истине, иначе говоря, только что изложенному нами разговору.

Постоянно откладываемая встреча в Монтеро состоялась, как мы уже сказали, 10 сентября 1419 года.

С городом замок Монтеро соединяет мост. Войска герцога Бургундского заняли замок; войска дофина разместились в городе. На каждом конце моста стояли заграждения; через заграждение напротив городских ворот предстояло пройти дофину в сопровождении Танги Дюшателя, Нарбонна, Луве, Найака, Луара, Лайе, Фролье, Батая, Бутелье и Дюло.

Мы перечислили имена десяти дворян, выбранных сопровождать дофина. Все они принадлежали к партии арманьяков.

Через заставу, устроенную напротив замка, предстояло проехать герцогу Бургундскому в сопровождении Шарля Бурбонского, Ноайля, Фрибура, Нефшателя, Монтагю, де Вьенна, Вержи, Дотреи, Жиака и Ивре де Понтелье, иначе говоря, десяти дворянам, принадлежавшим к партии бургиньонов.

Люди герцога и дофина тщательно проверили опоры моста и поручились за их прочность.

На середине моста соорудили легкий шатер, где предстояло провести встречу.

Прежде чем пройти через заставы, вельможам с одной и с другой стороны велели расстаться с большей частью оружия; на мост им дозволили пройти только в легких кольчугах и со шпагами.

Дофин прибыл первым, следом за ним явился герцог Бургундский. Тотчас охрана заняла свои места напротив друг друга.

— Идите же, — обратился к герцогу один из вельмож дофина, — мой повелитель ждет вас.

— Я иду к нему, — ответил герцог и, приблизившись к дофину, почтительно опустился перед ним на одно колено.

Словно не замечая оказанного ему почтения, молодой принц довольно сухо обратился к нему:

— Я жду вас уже две недели, кузен; за это время воины наши обременяли постоем горожан, а англичане безнаказанно продвигались к Парижу.

Герцог внимал, не вставая с коленей, один из его вельмож шепнул ему:

— Встаньте же, монсеньор, не след вам так унижаться.

Герцог встал и сказал, что не мог ничего предпринять без согласия короля, теперь же им обоим следует явиться к монарху.

— Я сам знаю, когда мне идти к королю, — ответил дофин, — и пойду к нему, когда сочту нужным.

— Вы пойдете к нему немедленно, — произнес герцог, положив руку на эфес шпаги и схватив дофина за шиворот; быстро повернувшись, он делает знак своим людям.

Стремительно оценив ситуацию, Танги, оттолкнув герцога, освобождает дофина, дворяне стремительно уводят его с моста, а сам Дюшатель, снедаемый жаждой справедливой мести за оскорбление его государя, секирою наносит удар, пришедшийся герцогу на лицо и запястье[26]; герцог падает на колени, убийцы окружают его и осыпают градом ударов; Бургундец падает замертво. Пользуясь тем, что на герцоге нет кольчуги, Лайе и Фролье разом вонзают в него шпаги. Ноайль, единственный из свиты герцога, кто вступил в бой, получил множество ран и от них вскоре скончался. Остальных бургиньонов схватили и бросили в тюрьму; чудом спастись удалось только Монтагю.

Вот так лучшие историки, и в частности Монстреле, описывают события того памятного дня; впрочем, принимая во внимание преданность Монстреле Бургундскому дому, безоговорочно доверять его рассказу не следует. Поэтому мы обратим внимание читателя на некоторые противоречия. Как могло случиться, что Танги ударил герцога секирой, в то время как сеньорам оставили всего-навсего шпаги? Как удалось ему спрятать секиру от проверяющих? Не следует ли из этого, что убийство готовилось заранее? Оправдывая Дюшателя, некоторые историки говорят о появлении на мосту темноволосого незнакомца, ударившего герцога тяжелым боевым мечом. Но это просто глупая сказка, ибо на мосту находилось всего два десятка дворян, имена коих мы указали выше; о незнакомце говорят, только чтобы обелить Танги. Но, на наш взгляд, лучше найти легитимную основу его поступку, нежели отрицать его, тем более что такая основа есть: он карал убийцу, мстил за своего короля — что может быть справедливее? Тем более что он уже действовал подобным образом: разве не он в 1424 году убил дофина Овернского в апартаментах того самого Карла, которому он только что оказал великую услугу на мосту Монтеро? Повторяем, лучше разъяснить мотивы поступка Дюшателя, нежели отрицать его.

Те, кто охранял мост за заставами, увидели, как на мосту завязалась схватка, но, не понимая, в чем дело, не двинулись с места.

От ужаса дофин чуть не потерял сознание; когда его несли, из глаз его текли слезы. Тело герцога лежало на мосту до тех пор, пока кюре Монтеро не забрал его, дабы отдать ему последний долг. Кюре отметил, что герцог лежал полуобнаженным.

Похоже, ни у кого не возникло сомнений, кто явился виновником убийства на мосту в Монтеро. Тем не менее обе партии решили провести расследование. Показания свидетелей оказались столь противоречивы, что истину так и не удалось извлечь; герцог Бургундский убит — это видели все, но кто нанес удар? Тем, кто не хотел признать решающим удар Танги, пришлось придумать массу нелепиц. Но когда речь зашла о секире, все согласились, что только у Танги была секира, он единственный посмел поднять руку на герцога и он один поздравил себя с тем, что отомстил за Орлеана: какие еще доказательства нужны?

Подозрение пало на Барбазана, но разве против него имелись столь же убедительные улики, как против Дюшателя? Во-первых, Барбазана не было на мосту, а во-вторых, он всегда утверждал, что это убийство не служит чести дофина, а, наоборот, позорит ег. [27].

Что ж, своими бесчестными делами герцог Бургундский заслужил постигшую его смерть. Вспомним хотя бы его беседу с Изабеллой: легко согласившись исполнить ее совет, он начал действовать незамедлительно, едва только встретился с дофином.

Преданный партии герцога Иоанна Шарль Бурбонский, убедившись в неправоте герцога, перешел на сторону дофина, а когда сын герцога Бургундского стал упрекать его в отступничестве, он открыто высказал ему все, что думал.

Те, у кого нет не только чувства справедливости, но и разума, обвиняют дофина в кровожадности и мстительности, забывая при этом о неравенстве сил обоих принцев во время этой встречи. Они утверждают, что герцога Иоанна в замке поджидали едва ли пять сотен человек, в то время дофин привел в город не менее двадцати тысяч, но даже если и так, разве это основание упрекать молодого принца, добродетельного, кроткого и миролюбивого, в преступлениях, в которых он не повинен? Мы знаем, что герцог Бургундский нарочно разгневал дофина, но разве дофин намеревался его за это убить? Разве он отдавал такой приказ? Нет, разумеется; непочтительное поведение герцога возмутило сторонников дофина; обрадовавшись поводу отомстить за смерть герцога Орлеанского, к чьей партии они все принадлежали, они воспользовались возможностью и отделались от убийцы их предводителя.

Полагаем, причин, отчего молодой дофин не мог убить герцога, мы привели достаточно, не будем более навлекать подозрения на честного, открытого, великодушного принца, честь которого хотят запятнать страшным преступлением. Карл VII мог заснуть на груди Агнессы, но он никого не убивал.

Итак, единственным результатом встречи дофина и герцога Бургундского стало убийство герцога. Поводом для страшного преступления послужил разговор королевы с герцогом, в конце концов уступившим настояниям чудовища в женском обличье; пользуясь слабостью герцога, кровожадная женщина убеждала его совершать преступления ради их совместных интересов…

Но почему, спросите вы, вельможи из обеих партий не стали сражаться друг с другом?

Объясним: люди дофина обязались только гарантировать безопасность, люди герцога Бургундского должны были бы сложить оружие, признав непристойность и дерзость поступка их господина. Он оказал неуважение к наследнику трона, следовательно, был не прав.

Но продолжим; так как мнения разделились, мы не дерзнем назвать нашу точку зрения единственно правильной.

Жаклен, секретарь герцога, не последовавший за герцогом в Монтеро, отбыл в Лондон и, как мы сказали, увез завещание герцога, откуда мы почерпнули содержание приведенного выше разговора, состоявшегося у него с Изабеллой.

Узнав, каким бедствием обернулись ее советы, королева пришла в отчаяние. Она так горевала, что некоторое время даже опасались за ее жизнь. Она была уверена, что причиной гибели герцога явился сын, ее ненависть к нему возросла вдвое, и теперь она думала только о мести. Поглощенная мыслями о мести, она порой забывала творить зло, а потому иногда прислушивалась к голосу разума, звучавшего при ее властном характере необычайно тихо.

Бросившись к ногам короля, она стала умолять его отомстить, хотя просьба ее была величайшей дерзостью; но горе ее выражалось так бурно, что все вокруг невольно начинали горевать вместе с ней; она умела заражать окружающих своими чувствами. Опечаленные парижане клялись отомстить за смерть герцога; такую же клятву принес и граф де Сен-Поль, вставший во главе городского ополчения.

Над Парижем вновь гордо взвился бургундский крест, а партия юного Карла усилиями его коварной мачехи упала в глазах парижан так низко, что многие начали оспаривать у дофина право именоваться наследником престола: в Париже его теперь именовали не иначе как «так называемый дофин». Похороны герцога Бургундского прошли очень торжественно; по пышности своей их приравняли к королевским. Во всех церквах прошли погребальные службы, везде сказали проникновенные слова, побуждая в душах парижан жажду мести. И весь город воодушевился этой идеей.

Дофин писал, обещал, угрожал — ничто не могло разрушить создавшийся союз; казалось, еще немного, и монархии придет конец, хотя на самом деле она потеряла только своего разрушителя. Однако смягчить гнев королевы не удалось никому; историки говорят, что она не сумела «заглушить его голос в тишине, а значит, она приготовилась совершить еще немало преступлений».

Теперь давайте бросим хладнокровный взор на знаменитого герцога Бургундского, столь долго занимавшего наш ум. Отважный воин, но неважный политик, он совершил все возможные преступления, способствовавшие его восхождению к вершинам власти, однако ему всегда не хватало энергии и изобретательности. К счастью, он еще не забыл, что такое угрызения совести, а потому руки его дрожали, и он часто промахивался, нанося удар, задуманный умом гораздо более изобретательным. Подверженный колебаниям, часто сдерживавшим задуманное им зло, он тем не менее представлял опасность для своей страны; не действуй он по наущению чудовища, чью волю он выполнял беспрекословно, он скорее всего причинил бы меньше вреда королевству.

Изабелла отправила во все города королевства указ, где от имени короля приказывала подданным под угрозой обвинения в оскорблении величеств покинуть службу у дофина Карла, «нарушителя мира, дважды освященного его же собственными клятвами». А чтобы каждый знал о дурных намерениях молодого принца, «мы хотим, чтобы этот указ зачитывали дважды».

Но указ не мог ни утолить ее мстительности, ни смирить ее ненависть к сыну, виновному, по ее мнению, в убийстве, лишившем ее сообщника всех ее преступлений.

Чем острее чувствовала она свое несчастье, тем грознее она становилась. Переметнувшись с присущим ей пылом на сторону англичан, она убедила их, что, желая достичь успеха, они должны действовать в полном с ней согласии. С другой стороны, она постоянно подталкивала юного герцога Бургундского приехать и вместе с ней отомстить за гибель его отца; со стороны сына месть восприняли бы как совершенно естественный поступок.

Юный принц с готовностью, свидетельствовавшей о развитом у него чувстве чести, принял приглашение: им двигало понятное желание отомстить за отца.

Вспыльчивый, горячий, исполненный многих добродетелей, характеризовавших его и как хорошего сына, и как будущего великого правителя, молодой герцог стал делать первые шаги на самостоятельном поприще. Он пообещал англичанам еще больше денег, чем обещал им герцог Иоанн. Огромное богатство и пылкая душа вызывали к нему доверие… Полагая, что у нее с молодым герцогом найдутся общие интересы, королева поторопилась призвать его к себе, дабы использовать его для желанной мести; не часто добродетели случается оказать поддержку преступлению.

Случай оказался более благосклонным к Генриху V, нежели фортуна. Наконец ему открыто предлагали предмет его вожделений — корону Франции, и ему оставалось только принять ее. Королева и юный герцог обещали ему мир; всюду воцарилось согласие; казалось, осталось только прилично подготовить французский народ к перевороту, далекому от справедливости и законности.

Пока на юге дофин старался собрать верные ему силы, дабы отвоевать хотя бы частицу своего королевства, английский король без остановки продвигался к столице.

Наконец в Аррасе полномочные представители англичан, французов и бургундцев подписали договор, ставший позором и несчастьем Франции.

Королева не захотела принять посланцев дофина, ибо считала его виновным в убийстве; дофин был неповинен в гибели герцога, но, если бы даже дело обстояло именно так, разве пристало матери мстить собственному сыну!

Ничто не могло остановить честолюбивую мачеху, мечтавшую обездолить сына и передать скипетр в руки короля Англии после того, как он женится на ее дочери, и герцог Бургундский слепо содействовал ей в исполнении всех ее опасных планов.

Вот каковы первые статьи Аррасского договора:

1. Английский король должен жениться на принцессе Екатерине.

2. Будучи тестем Генриха V, Карл VI продолжит править, но по причине его нездоровья Генрих станет при нем регентом.

3. Все государственные службы принесут регенту присягу на верность и согласятся признать в нем своего монарха сразу же после смерти его тестя.

За подписанием Аррасского договора последовало перемирие; дофина, как сторонника арманьяков, из числа договаривающихся сторон исключили; королева, герцог Бургундский и король Англии приняли решение поддерживать друг друга в войне против дофина.

В том же договоре записали, что один из братьев Генриха V женится на сестре герцога Бургундского. Как видите, подготовили все, чтобы окончательно поработить нашу несчастную отчизну. Чьи коварные руки ковали ей цепи? Той, чей священный долг обязывал ее соблюдать законы королевства и поддерживать его честь.

Вот к чему приводят страсти! Религия, гуманность, благотворительность, честь, слава, репутация, чувства, внушенные самой природой… — все было брошено на алтарь властолюбия!

Когда двор находился в Труа, туда прибыл герцог Бургундский; король принял его со всеми подобающими почестями: королева позаботилась ему о них напомнить.

Тем временем Генрих V, в сопровождении шестнадцати сотен солдат победоносно шествовал по Франции. Благородный герой остался в прошлом, теперь по французской земле двигался завоеватель, спешивший от победы к победе.

Когда английский король прибыл в Шарантон, жители встретили его изысканным подношением: редчайшими винами, но он принял дар с величайшим равнодушием.

Войдя в Провен, он послал королю, коего намеревался лишить трона, известие о своем приближении. Но, как всегда, в наиболее ответственное время Карл либо впадал в апатию, либо, напротив, пребывал в состоянии повышенного возбуждения, что заставляло опасаться за его умственные способности.

Воспользовавшись недугом супруга, Изабелла узурпировала право представлять монарха и разделила это право с герцогом Бургундским; так в силу документа, подписанного безумцем и переданного им в руки убийцы, преступление решило судьбу Франции.

Генрих прибыл в Труа 20 мая 1429 года. На следующий день утвердили основные пункты позорного соглашения, о котором мы только что рассказали.

Карл передал Генриху права регента, обязав тем самым все сословия принести ему присягу на верность. Со своей стороны англичанин пообещал сохранить права и привилегии всех жителей королевства, за исключением тех, кто откажется поддержать свершившиеся перемены.

Документ сей относится к истории Французского государства, нежели к истории частных лиц, поэтому мы коснемся только той его части, которая затрагивает Изабеллу; всех, кто интересуется подробностями данного договора, мы отсылаем к истории царствования Карла VI.

Мы скажем, что искомый документ противоречил самому себе уже в начальных своих статьях: в первой говорилось о слабоумии французского короля, вторая же подчеркивала, что, какой бы король ни оказался на троне Франции, он не имеет права лишать наследства законных сыновей монарха, и прежде всего сына, который волею природы первым предназначен взойти на трон, наследуя отцу. Более того: если бы даже Карл VI не оставил наследников вовсе, он бы не имел права распоряжаться скипетром Франции. Но чего только не сделает женщина, обуреваемая честолюбием, жадностью и мстительностью?!

Факел страстей, протянутый человеку слабому, напоминает факел путешественника, бредущего по катакомбам: едва свет гаснет, как путник остается один посреди трупов, а человек слабый погружается в море невидимых ужасов.

Наша героиня, поняв, что положение обеспечивает ей безнаказанность, начала совершать преступления, позабыв о существовании священных законов природы. И мы дерзаем утверждать, что она удостоилась не только ненависти современников, чьей снисходительностью злоупотребляла, но и презрения осудивших ее потомков.

На следующий день после подписания договора король Англии в присутствии Карла, его преступной супруги и герцога Бургундского, этого единственного прибывшего на церемонию принца крови, обручился с принцессой Екатериной; впрочем, бракосочетание почтили своим присутствием многие французские и английские дворяне. Граждане Труа, к стыду своему, первыми принесли преступную клятву, потребованную коварными предателями. Мы не сомневаемся, что за это клятвопреступление Изабелла дорого заплатила: чтобы француз пошел против своего короля, его надо соблазнить. Если бы он слушал только голос сердца, он не смог бы одновременно предать и государя, и отечество.

Свадьбу Генриха перенесли на 2 июня, и в урочный день епископ Санса совершил бракосочетание, многими приравненное к преступлению, ибо оно явилось залогом ужасной измены, которой коварная Изабелла опозорила свою дочь, дабы лишить королевства своего сына.

Вечером в день свадьбы одна из придворных дам королевы осмелилась поделиться соображениями по поводу поступков своей госпожи.

— Тому, кто, подобно вам, сударыня, не обладает возвышенными чувствами, не понять, в чем заключается гордость истинной королевы, — ответила Изабелла. — Дофин приказал убить герцога Бургундского; вонзив кинжал в грудь этого принца, он вонзил его в мою грудь, поэтому теперь я вижу в нем только палача. Филипп Бургундский мстит за отца, а дофин поступками своими убивает мать — с этого момента я считаю себя обязанной почитать и любить первого и помогать ему; не имея возможности задушить второго как неблагодарного сына и убийцу, я лишаю его престола и передаю права его в руки Генриха… государя, исполненного добродетелей и талантов как государственных, так и воинских. Таким образом, я лучше, чем кто-либо, служу французской нации, ибо вместо убийцы я даю ей в правители самого великого человека в Европе, героя вместо отцеубийцы и труса.

Таков парадокс, изобретенный королевой для прикрытия своих подлых дел… О добродетель, сколь сильно твое влияние, если даже порок старается нарядиться в твои одежды, оскорбляющие его своим ослепительным блеском!

Как бы сильно ни любил король Англии принцессу, взятую им в супруги, он всего день отдавал дань радостям Гименея, а затем отправился захватывать французские города, еще не признавшие его власть. Санс сдался без боя, Монтеро же пришлось брать штурмом; во время осады этого города французы почувствовали, как велика для них разница между скипетром монарха-соотечественника и скипетром иностранного государя. В ответ на отказ гарнизона замка Монтеро подчиниться англичане, захватив город, повесили на его стенах всех, кого им удалось взять в плен.

Герцог Бургундский, чья армия помогала своим свирепым союзникам, явил пример сыновнего благочестия. Он покинул Монтеро только после того, как отдал последний долг отцу, а именно велел перевезти останки герцога в Дижон и похоронить их в обители, основанной неподалеку от города его предками, где с тех пор покоились герцоги Бургундские.

В сопровождении французского двора король Англии направился в Париж. По дороге они остановились в Мелене, куда, питая дружеские чувства к герцогу Бургундскому, приехал принц Оранжский. Генрих предложил ему принести присягу, однако принц гордо отверг сие предложение. Если честь на миг и покинула сердца французов, заявил он гордо, то в его сердце она живет по-прежнему.

Каждый день Генрих делал все, чтобы французы раскаялись в своих опрометчиво принесенных клятвах. Каждый день королева, сжимая в руках ядовитых змей мести, упивалась исторгнутым ими ядом. Воспользовавшись пребыванием Генриха в Мелене, она, со свойственной ей бесчеловечностью, руками англичан жестоко отомстила очередным своим противникам. Когда крепость сдалась, английский король заверил солдат и офицеров гарнизона, что они могут покинуть город с воинскими почестями и идти куда угодно. Однако, как только они оказались за пределами укреплений, Генрих приказал всех арестовать и отправить в парижские темницы, где одни умерли от голода и жажды, а других четвертовали по ложному обвинению в содействии убийству герцога Бургундского. А так как Изабелла долгое время жила в Мелене, то никто не сомневался, что жестокое обращение с его гарнизоном явилось делом ее рук, — она не упустила возможности отомстить тем, кого успела невзлюбить. Хитрая и ловкая, Изабелла, вооружая герцога Филиппа против убийц Иоанна, всякий раз оборачивала стремление молодого принца отомстить себе на пользу.

Наконец английский монарх и следовавшие за ним Карл VI, Изабелла и герцог Бургундский вступили в столицу, где их встретили с почестями, подобавшими их рангу; мы уже говорили, что обманчивая радость парижан сулила им неисчислимые беды и несчастья. Действительно, скоро добрые граждане Парижа содрогнулись, наблюдая, как английский монарх прибирает к рукам город. Единственной радостью для них явилась возможность лицезреть — после долгого отсутствия — своего истинного суверена. Стоя на перепутье между нежностью и ненавистью, они оборачивались к Карлу и проливали слезы нежности, а когда смотрели на англичан, слезы их немедленно высыхали, а сердца переполнялись ненавистью.

Карла разместили во дворце Сен-Поль. При его появлении стены домашнего очага короля ожили, а золоченые панели Лувра потускнели, узрев на троне Хлодвига Ланкастера.

Среди театральных зрелищ, представленных по случаю прибытия короля, показали «Мистерии»; сцены, вдохновлявшие создателей этого модного спектакля, желающие могут увидеть среди барельефов, окружающих хоры в главном парижском соборе.

Через некоторое время Генрих созвал собрание, жалкое подобие Генеральных штатов; речь пошла о принудительном займе: вот уж поистине прекрасное начало для нового государя!.. Новый заем окончательно разорял Францию, а значит, он был крайне выгоден Англии.

Преступная мать не могла смириться с плачевным состоянием дофина: ее устраивала только его смерть; чтобы осуществить свое желание, она уговорила герцога Бургундского обратиться к правосудию с просьбой покарать убийц из Монтеро, хотя юный дофин в убийстве участия не принимал. И все, кто видел, как искренне и горько проливал он слезы над телом убиенного герцога, нисколько не сомневались в его невиновности. Но суд причислил дофина к убийцам Иоанна Бургундского, и наследника французской короны вместе с товарищами признали виновными в оскорблении величеств, лишили привилегий, имущества и земель, а их вассалов освободили от принесенной им присяги.

— Сир, — сказала Изабелла королю Англии на следующий день после вынесения постановления, — это решение мстит за всех нас и утоляет справедливый гнев вашего союзника; оно укрепляет ваши права на корону Франции, освобождая вас от предателя, недостойного ее носить. Оно карает сына, причинившего зло матери, которое та никогда не сможет забыть.

— Сударыня, — отвечал Генрих, — я всегда служил и продолжу служить священному делу справедливости; ваше мнение для меня всегда особенно ценно, и я рад, что вы высказываете его громко и открыто; ваша прекрасная дочь составила мое счастье, а ваши советы помогли достичь желаемого; я предан вам всей душой.

И поступки Генриха не расходились со словами: все, что не нравилось королеве, немедленно отменялось; должности в армии и во дворце получали только люди, угодные Изабелле. С помощью дочери коварная интриганка полностью завладела мыслями государя.

Графа де Сен-Поля отстранили от командования парижским ополчением, а его должность передали герцогу Кларенсу; Лувр, Венсенн и Бастилия теперь управлялись ставленниками Генриха и его тещи; слуг не сменили только королю Франции. Когда в Лувре с вызывающей роскошью разместился английский король, у несчастного Карла не было ни хлеба, ни башмаков! Оцепеневшие французы смотрели не в состоянии найти объяснения и, проливая слезы, вздыхали: «О! Как нам теперь быть? Ведь это дело наших рук!»

Забыв об услугах, оказанных бургиньонам маршалом де Л’Иль-Аданом, Изабелла, имевшая свои причины желать маршалу зла, обвинила его в том, что он открыл ворота Парижа дофину; она убедила Генриха бросить этого вельможу в тюрьму, где он оставался до самой смерти Карла. Злоупотребляя доверием английского монарха, неблагодарная и мстительная женщина утоляла малейшее свое желание; сделав Генриха слепым орудием своих страстей, она требовала возмездия за каждую причиненную ей пустяковую неприятность.

Решив покарать парижан, оказавших предпочтение иностранному монарху перед своим собственным, Небо наслало на город голод и болезни.

Не многие пережили конец 1420 года и начало 1421-го. На страну обрушились неописуемые холода. Отсутствие продовольствия и холод превратили город в безмолвную пустыню; бродившие по улицам дикие звери выдирали у несчастных жалкие крохи, раздобытые ими с неимоверными трудами. Изъязвленные, полуголые люди вместе с животными копошились в отбросах в поисках еды.

Лавки пришлось закрыть, ибо бедняки крали все, чтобы избежать гибели от голода и холода. У матерей стыло в груди молоко, и они, не в силах утолить голод младенцев, относили их на улицу, где те, кого лишения превратили в диких тигров, подбирали их и пожирали.

Помощи ждать было неоткуда: никто из тех, кто мог бы ее оказать, подобных намерений не имел. Генрих ничего не замечал, никому не помогал; Изабелла по-прежнему жила в роскоши. Нужда пробралась во дворец ее супруга: несчастный государь, окруженный горсткой преданных слуг, питался исключительно освященным хлебом, который в качестве милостыни раздавал приходский священник. Тем временем его преступная супруга купалась в роскоши и, разодетая, словно на праздник, прогуливалась по Парижу… Парижу, позволявшему ей творить злодеяния, ибо Небо все еще гневалось на горожан, и им оставалось только ждать, когда гнев его утихнет.

Узнав о приговоре, дофин призвал в свидетели своей невиновности Господа и свой меч и продолжил, согласно своему званию регента, заниматься делами государства. В Пуатье он созвал парламент и открыл университет; отъезд в Италию герцога Анжуйского и известие о смерти младшего сына герцога Орлеанского настолько опечалили его, что у него развилась опасная болезнь, ослабившая надежду вскоре справиться с осаждавшими его несчастьями. Как только он встал на ноги, он начал переговоры с шотландцами, и вскоре они прислали ему семь тысяч воинов; узнав об этом, а также о некоторых других событиях в Англии, Генрих решил отбыть на родину.

Англичанин отбыл, и армия дофина начала одерживать победы. В битве при Боже островитяне потеряли три тысячи человек и своего полководца, герцога Кларенса, брата короля. В Нормандии и Ангумуа у англичан отбили несколько крепостей. Ряд менее значимых побед окончательно придали дофину уверенности и повергли в отчаяние Изабеллу, по-прежнему мечтавшую погубить сына и преданную ему партию, с каждым днем набиравшую силу. Генрих почувствовал настоятельную необходимость вернуться во Францию; и в 1421 году он вернулся, оставив в Лондоне беременную жену; регентство он доверил герцогу Бедфорду.

Изабелла и Филипп Бургундский выехали навстречу английскому королю. Страстная и мстительная, как и прежде, королева убедила Генриха идти на Париж, а Филиппа отправила собирать войско, дабы остановить продвижение армии дофина, которого она все еще хотела погубить.

Когда король Англии вступил в Париж, Изабелла решила раздобыть ему необходимые средства для похода против юного Карла; она посоветовала британскому монарху провести денежную реформу, сократив звонкую монету на одну четвертую ее стоимости; предложенная коварной женщиной реформа дала возможность Генриху положить в свои сундуки солидную сумму, разорила собственников и обогатила откупщиков.

Судите сами, как встретили эту реформу в городе, истерзанном всевозможными бедствиями. Но жаловаться было некому, приходилось подчиняться: ничто не может противостоять алчности государей, когда алчность шествует рука об руку с тиранией.

Ухудшение положения жителей столицы, как всегда, принесло выгоду королеве: мы знаем, с какой ловкостью она умела обернуть себе на пользу любые несчастья государства.

С этой минуты враги дофина, получив мощную финансовую поддержку, принялись собирать силы, дабы полностью и окончательно разбить главного врага Изабеллы. И все шло к печальному концу.

Мы не станем следовать ни за одним из главарей противоборствующих партий: рассказывать о сражениях — удел историков; тем более мы уже предупредили, что намерены излагать события, относящиеся исключительно к нашей героине.

Во время осады Мо Генрих V узнал о счастливом разрешении жены от бремени: она произвела на свет сына, впоследствии взошедшего на престол под именем Генриха VI; таким образом, Изабелла оказалась не только тещей, но и бабушкой английских монархов, и эти узы льстили ей гораздо больше, нежели те, что связывали ее с несчастным дофином, коего она не переставала преследовать.

По случаю рождения внука Изабелла приказала устроить в Париже пышные празднества, возобновившиеся в июле 1421 года, когда королева Англии, оправившись после родов, прибыла во Францию, дабы присоединиться к супругу.

И вот, несмотря на нищету, бедствия, обрушившиеся на парижан, им приказали устроить грандиозные увеселения для короля, ненавидевшего их, и для жены этого короля, дочери той, которая явилась причиной всех их несчастий.

В театре, оборудованном в Нельском дворце, показали пьесу «Святой Георгий, рыцарь и покровитель Англии»; представление шло целых три дня.

Прибыли носилки с юной принцессой; впереди них несли две горностаевые мантии.

После устроенных Изабеллой торжеств Генрих также захотел отметить счастливое событие, устроив «большой пир», как назвали его наши предки. Богатейшую трапезу сервировали в большом зале Лувра, и французы получили возможность в очередной раз сравнить вызывающую роскошь своего нового короля с обходительностью и любезностью их прежних повелителей. Являя вымученное веселье, они втайне вздыхали о своем истинном государе. И взоры их, устремленные в сторону печальной обители, наполнялись слезами, ибо Карл смиренно наблюдал за недостойными оргиями, а у него в то время не хватало самого необходимого.

Неужели королева не испытывала угрызений совести? Ведь она одна явилась причиной этого чудовищного торжества несправедливости! Разумеется, об угрызениях и речи не шло: муки совести часто приводят к добродетели, а ее сердцу добродетель была чужда.

Говорят, на одном из пиров некий вельможа в маскарадном костюме, подойдя к ней, шепнул ей на ухо:

— Неужели Аталия так никогда и не раскается, что мучила Иоаса?

— Я раскаиваюсь только в одном: что сохранила тебе жизнь, — ответила Изабелла, признав в вельможе одного из наиболее стойких сторонников бывшей партии орлеанистов. — А так как я не привыкла ни о чем сожалеть, — добавила она, — то иди и прими уготованное тебе судьбой.

Она немедленно приказала арестовать его, и остаток дней своих он провел в заточении.

Так неужели никогда не прозвучит в душе ее жуткий вопль совести? Известно: совесть просыпается, когда страсти засыпают.

В столице еще остались сердца, верные Франции. Некая оружейница (ибо мужество, порождающее ужасные преступления или великие добродетели, обычно вспыхивает в женском сердце; словно природа, наделив женщину всеми своими дарами, неожиданно решает придать шедевру еще немного силы, дабы таким образом подчеркнуть собственное могущество) задумала открыть ворота своему подлинному монарху. Замысел ее раскрыли, и несчастная, выданная правосудию английского короля, отправилась к Господу, без сомнения не оставившему без награды ее беспримерную добродетель. Она окончила дни свои на эшафоте… О, сколько раз невинность обретает заслуженное место в храме славы, только попав на небо?! Сообщники отважной оружейницы погибли вместе с нею.

Патриотический поступок незнакомки навлек на парижан новые гонения; в городе воцарилась отвратительная тирания.

Тайну благородной оружейницы узнал некий священник; он и выдал женщину властям. О, почему среди служителей Господа так часто встречаются враги государя? Неужели они забыли, что государь, дарованный им Небом, воплощает на земле волю Всевышнего? Неужели они хотят сами править миром, а потому объявляют себя противниками власти короля? Повелевая миром духовным, они хотят распространить свою власть и на мир земной. Судите сами, сколь внимательно должно государю наблюдать за сим сословием!

Но вернемся к нашему повествованию и, взяв кисть, живописующую преступление, продолжим создавать портрет нашей героини. О женщина, прославившаяся исключительно преступлениями, рассказ о твоих добродетелях мог бы смягчить тяжкую задачу писателя, обязанного представить тебя такой, какая ты есть; увы, мы вынуждены говорить только о преступлении.

Мы помним, что герцог Бургундский женился на принцессе Мишель, одной из дочерей королевы и Карла VI. Мишель обладала множеством достоинств, а главное, резко отличалась характером от матери. Супруг обожал ее, и она могла из него буквально веревки вить. Изабелла опасалась, как бы привязанность Мишель к брату не привела к примирению дофина и Филиппа; в таком случае ей пришлось бы похоронить свои далеко идущие надежды, связанные исключительно с английским монархом, коего незамедлительно изгнали бы из королевства, если бы дела юного Карла пошли в гору. Поэтому ловкая Изабелла поместила в штат придворных юной герцогини Бургундской даму по имени Вьевиль, обязав ее доносить обо всем, что делает дочь. Узнав о начале переговоров о нежелательном для королевы мире, достичь которого стремилась принцесса Мишель, дама Вьевиль немедленно сообщила об этом королеве. А Изабелла тотчас приказала даме Вьевиль отравить дочь. За совершенное преступление даму Вьевиль бросили в темницу, но вскоре без шума отпустили на свободу — по вполне понятным причинам.

Со смертью Мишель оборвалась последняя ниточка, способная скрепить обе партии, а Изабелла почти исполнила свое жестокое желание: столкнуть собственного сына в пучину горестей и несчастий. Ради этой цели она отравила собственную дочь.

Наконец Небо решило лишить чудовищную женщину выгоды, извлекаемой ею из каждого преступления. Тот, на кого она уповала, на ком строила все свои расчеты, сошел в могилу.

Находясь в Мелене, Генрих собирался прийти на помощь герцогу Бургундскому, дабы нанести дофину окончательное поражение; неожиданно он почувствовал сильные боли, и его в носилках отправили в Венсенн, где он скончался от фистулы, которую врачи в то время лечить не умели.

Едва стало известно о болезни короля, как к его одру примчались Варвик и Бедфорд, и монарх сообщил им свою последнюю волю. Он завещал им во всем поддерживать герцога Бургундского и никогда не заключать мира с дофином. Филиппу он поручил исполнять обязанности регента при короле Карле VI; в случае его отказа регентом становился герцог Бедфорд. Регентство в королевстве английском он поручал другому своему брату, герцогу Глостеру.

Сделав распоряжения, он скончался, как подобает герою. Однако вряд ли совесть его была чиста; чистая совесть предполагает добродетельную жизнь, а человек, подменявший право силой, прибегавший к уловкам и обманам и грабивший то, что ему не принадлежало, не мог идти дорогой истины и чести; он стал главной причиной несчастий Франции.

Когда герцог Бургундский явился на похороны, ему, согласно завещанию Генриха, предложили стать регентом. Несмотря на уговоры королевы, герцог отказался.

«Я пропала, — подумала Изабелла. — Кто теперь поддержит меня?.. Может, предложить ему регентство, с тем чтобы он тотчас переуступил его мне?»

После смерти Мишель Филипп перестал проявлять живой интерес к делам королевы.

Когда преступление ошибается в расчетах, преступнику вместо удачи достается раскаяние. Пусть эта истина навсегда отпечатается в душе всех злодеев, рвущихся к преступлению, запечатлеется как для их собственного спокойствия, так и для спокойствия их несчастных жертв.

Филипп уступил регентство герцогу Бедфорду; все согласились с его решением. Королева утешилась: смерть Генриха не только не пошла на пользу партии дофина, но, напротив, ослабила ее положение. Герцог Бретонский порвал с дофином, и, похоже, единственной причиной разрыва явилась королева: не в состоянии приумножить число врагов сына, она решила уменьшить число его союзников; когда месть не может свершиться, обходятся мелкими пакостями.

События эти не лучшим образом повлияли на здоровье Карла; несчастный монарх угасал на глазах, к его обычному бреду прибавилась лихорадка, и приступы ее умножились. Королева испугалась грозившей ей потери супруга, который в то время, когда все активно удаляли ее от власти, был ей совершенно необходим: без этого призрака она не могла оставаться у руля государства и извлекать из этого выгоду. Дела дофина шли все лучше и лучше, и уже никто не сомневался, что после смерти отца дофина королеву немедленно сошлют в глухую провинцию: слишком много вреда принесла она и сыну, и государству, а потому на помилование она не надеялась. И Изабелла решила совершить последнее преступление, дабы избавиться от самого ненавистного ей человека. Многократно прибегая к яду, на этот раз она побоялась его использовать, опасаясь навлечь на себя подозрения. В задуманном же ею преступлении ее трудно будет заподозрить.

Узнав, что дофин, намереваясь созвать в Ла-Рошели большой совет, приказал соорудить пригодный для заседания амфитеатр, королева вспомнила хитрость, примененную Нероном в Сиденском амфитеатре, где, едва заполнившись зрителями, скамьи рухнули. Изабелла решила последовать примеру Нерона.

Полагаю, все помнят, как несколько лет назад Леклерк распахнул ворота Парижа герцогу Бургундскому и оказал немало услуг королеве; желая вознаградить его за труды, Изабелла сделала его одним из лакеев королевской опочивальни; этому человеку она решила поверить свой отвратительный замысел. Осыпав его золотом, она тайно направила его в Ла-Рошель, приказав ему познакомиться с главным строителем и убедить его сделать так, чтобы в нужное время все сооружение развалилось, но Леклерк испугался исполнить сей жестокий приказ. В свое время он, питая ненависть к арманьякам, открыл ворота Парижа бургиньонам; будучи искренне привязан к королеве, он оказывал ей услуги в Туре, но на преступление, о котором просила его Изабелла, он пойти не решился. Опасаясь, что в случае отказа жизнь его окажется под угрозой, он сделал вид, что согласился, хотя втайне уже обдумывал план, как ему спасти и свою жизнь, и жизнь дофина.

Прибыв в Ла-Рошель, он отправился к главному строителю и все ему рассказал.

— Зал должен рухнуть, но дофин обязан остаться невредим, — сказал Леклерк. — Вы, как и я, в ужасе от такого преступного умысла, а потому мы сделаем все, чтобы он не осуществился. Не исключено, нам придется принести в жертву много народу, однако мы примем меры, дабы уменьшить опасность; увы, полностью избежать жертв не удастся: необходимо делать вид, что мы исполняем приказ королевы, иначе гнев ее обрушится на наши головы.

И все случилось так, как задумал отважный Леклерк. Помост с креслом дофина упирался в капитальную стену, а потому остался нерушим, в то время как скамьи вокруг него рухнули. Благодаря стараниям Леклерка и главного строителя погибло всего двое. Когда Леклерк вернулся, встретили его дурно; Изабелла обвинила его в слабости и предательстве. Опасаясь, что Леклерк проговорится, королева бросила его в Бастилию; там он непременно бы погиб, если бы дофин, взойдя на трон, не воздал несчастному по справедливости и не вызволил его из темницы; к тому времени Изабелла уже покинула мир живых, и Леклерк, не боясь более ее гнева, во всем признался.

Состояние короля ухудшалось с каждым днем. И вот 20 октября 1422 года во дворце Сен-Поль несчастный государь, окруженный своими малочисленными придворными, испустил последний вздох. К его смертному одру не явился ни один принц крови, а в сундуках его не нашлось денег, чтобы оплатить его похороны. Вынужденный вмешаться парламент издал постановление, согласно которому мебель покойного продали, дабы покрыть расходы на его погребение.

Добрый государь, обладавший множеством добродетелей и почти не имевший пороков, скончался в нищете; подданные почитали его и называли «любимым»; верный союзник, хороший отец, чувствительный супруг и щедрый друг, он, к несчастью, попал под власть недостойнейшей из женщин; страдавший от тяжкой болезни, мучившей его постоянно, он не сумел преодолеть слабость, заставившую его совершить множество ошибок и заглушить в себе добродетели, кои, развивай он их, могли бы поставить его в ряд с нашими лучшими монархами.

В толпе, присутствовавшей на похоронах, стенали и лили слезы; подданные оплакивали любимого монарха, равно как и собственные несчастья. Ораторы прославляли достоинства покойного государя, но никакая речь, какой бы возвышенной она ни была, трогательностью своей не могла сравниться со слезами народа. Уверен, увидев эти бесценные и сладостные слезы, Предвечный в своем небесном чертоге воздаст государю за его добродетель. Ибо никогда Он не говорит королям, явившимся к подножию Его трона: «Если вас хвалили несколько льстецов, вы достойны меня»; Он смотрит, как подданные провожают своего монарха, и, узрев их искреннюю печаль, речет: «Садитесь со Мной одесную, ибо вы были подобием Моим на земле».

Едва тело Карла упокоилось в последнем пристанище в Сен-Дени, герольд, призывавший молиться о душе Карла VI, провозгласил: «Да здравствует Генрих Ланкастер, король Франции и Англии!» Герцог Бедфорд, замещавший брата, въехал в Париж, приказав везти впереди себя обнаженный меч; у наших государей такого обычая не водилось, и сердца народа наполнились страхом и ужасом.

Свои интересы королева по-прежнему связывала с Англией; ее желание ускорить выполнение всех статей Аррасского договора ни для кого не являлось секретом. Пока дофин короновался в Пуатье, Изабелла уговорила Бедфорда созвать всех вельмож королевства и объяснить им, что во исполнение этих соглашений никто во всем королевстве не смел оказывать поддержку убийцам герцога Бургундского, главным из которых значился сам дофин.

И вот когда в большом зале парламента собрался весь цвет французского дворянства, герцог-регент заявил:

— Корона Англии, равно как и Франции, переходит к Генриху VI, сыну принцессы Екатерины и короля Англии, скончавшегося в Венсенне. Корона Франции отныне принадлежит юному Генриху, и так называемый дофин Карл теряет право претендовать на нее; исключение из числа наследников французской короны получает силу повсюду, равно как и вынесенный ему приговор, признающий так называемого дофина виновным в убийстве герцога Бургундского.

Дворяне, собравшиеся в зале, вновь принесли присягу, а следом за ними и представители иных сословий; присягали каждый в отдельности, в присутствии канцлера.

Подписанный документ немедленно доставили в Лондон и передали королеве Екатерине и ее сыну.

Изабелла торжествовала! Презрев законы природы, жестокая женщина наконец отомстила ненавистному ею сыну, опозорив себя вместе со всем народом, коим она управляла — хотя и не была достойна править!

Политика, проводимая Изабеллой, сблизила ее с Бедфордом; узы их еще больше окрепли, когда герцог женился на Маргарите, вдове дофина Иоанна. Так пусть же умолкнут те, кто говорит об охлаждении отношений королевы и регента; вспомним: признательность — добродетель, чуждая государям.

Разумеется, связи между частными лицами в политике не играют никакой роли; политики вспоминают о добродетелях, только когда те оказываются им полезными.

Францию по-прежнему раздирали гражданские войны. Карл VII пытался удержать власть над провинциями; все, что он не мог удержать, доставалось Бедфорду.

С обеих сторон действовали варварскими способами: убивали пленников, истребляли гарнизоны, проливали кровь невинных… Торговля умерла: война не способствовала ее процветанию; монархи, на деле желающие добра народам, отданным под их покровительство самим Небом, давно пришли к выводу, что торговля служит интересам народов, в то время как опустошительные войны тешат честолюбие государей.

Во время войны ремесла не развиваются: государству требуются только оружейники и солдаты… все, кто не способен послужить армии, оказываются без средств к существованию, ибо таланты их никому не нужны.

Никто больше не пашет землю: встревоженный землепашец, брошенный детьми своими, более не рискует доверять земле семена, ибо он не уверен, что сможет собрать урожай.

Когда мы воюем с иностранной державой, у нас есть оправдание: мы не проливаем крови своих соотечественников. Когда же преступные правители подталкивают нас на жуткие преступления, заставляя нас убивать друзей и родных, когда в горящем городе гибнут те, кто мил нашему сердцу, когда крики, доносящиеся из развалин, принадлежат нашим детям, когда гибнут матери, носившие нас во чреве, наши братья и сестры — нам остается только лить слезы, с ужасом глядя на картину постигших нас бедствий.

Удалившись от двора, королева по указке герцога Бедфорда направилась в Ренн, дабы убедить герцога Бретонского предать дофина; побуждаемая неутоленной жаждой мести, она развила кипучую деятельность, и в результате Бретонец, отказавшись от союза с Карлом VII, принес оммаж и поклялся в верности королю Англии. Но и этот удар, нанесенный сыну, не утолил ненависть Изабеллы! Всякий раз, когда Карлу удавалось одержать победу, она впадала в отчаяние.

С глубоким прискорбием Изабелла убеждалась, что чем прочнее становились позиции англичан во Франции, тем чаще герцог Бедфорд подчеркивал свое превосходство над герцогом Бургундским; и в конце концов молодой герцог, великодушный, щедрый и наделенный многими достоинствами, устыдился своего позорного союза и стал склоняться к союзу с дофином. Однако такое решение несло в себе угрозу для той, которая посеяла эту смуту. Предателей холят и лелеют, пока они приносят пользу, но, когда они нам больше не нужны, они становятся опасны и их уничтожают. Мы уверены: именно так рассуждала Изабелла.

Вскоре для королевы возникла новая угроза в лице знаменитой Жанны д’Арк. Самая загадочная женщина того времени, Жанна сумела перебороть нерешительность Карла VII и отвела его в Реймс, где наконец служитель церкви торжественно возложил на его голову корону, на которую тот имел полное право.

Успехи Жанны д’Арк повергли и королеву, и герцога Бедфорда в тревогу и тоску; английская партия каждодневно страдала от массового дезертирства солдат, равно как и от опоздания герцога Глостера с обещанной помощью.

Потери англичан, а главное, коронование Карла вдохнули мужество в парижан, и вскоре те, кого по старой памяти именовали партией дофина, начали вновь собирать силы для борьбы с захватчиками.

По просьбе регента герцог Бургундский приехал в столицу, где во дворце Сен-Поль состоялось несколько тайных совещаний; Изабелла, употребив все свое красноречие, доказала, насколько важно как можно скорее погубить Жанну, которая, по ее словам, настолько затуманила разум ее сына, что он позволил ей короновать себя.

Королева предложила обратиться к парижским сторонникам бургиньонов и, пробудив в них прежнее воодушевление, снова натравить их на арманьяков. Использовали самые разнообразные средства убеждения: вельможи произносили торжественные речи и клятвы, эмиссаров английской партии отправили в народ. И горожане, в который раз поддавшись обману, уступили, согласившись сделать все, что от них требовали герцог Бургундский и англичане. Не намереваясь вдаваться в подробности очередного демарша врагов Карла VII, мы хотим всего лишь определить, какое участие в описываемых событиях приняла Изабелла, ибо плохо осведомленные и переписывающие все друг у друга историки пытаются убедить нас в ее молчании и бездействии. Мы же утверждаем, что именно она являлась вдохновительницей нового заговора против короля Карла; еще несколько лет королева будет проводить активную политику, причиняя вред Франции и ее законному королю.

Коварная королева не намеревалась работать в интересах Бедфорда. Дважды английская армия выходила из Парижа и оба раза не осмелилась напасть на войско Карла VII, жаждавшее вступить в схватку с наглым чужаком, укрывшимся за прочными стенами. Пока англичане отказывались от сражения, армия Карла завладела городками в окрестностях Парижа, жители которых с восторгами, свойственными французскому народу, поторопились вручить королю ключи.

В Париже сторонники Карла призывали парижан сбросить власть англичан; эмиссары королевы сторонников отлавливали, а горожанам напоминали, что Карл никогда не забудет оскорбления, нанесенные ему бургиньонами. А так как герцог и его сторонники всегда находили в Париже поддержку и убежище, то, по утверждению людей Изабеллы, теперь Карл хотел войти в город, дабы разрушить его до основания, и вскоре на месте, где стоит Париж, крестьянин станет пахать поле.

Не ответив на лживые обвинения, Карл повел наступление на Париж со стороны холма Сен-Рош. Запуганные Изабеллой, парижане дрожали от страха, и партия короля не осмелилась выступить на помощь своему повелителю; обманутые в своих надеждах, французы отступили, несмотря на призыв Жанны д’Арк продолжать сражение; к несчастью, под стенами Парижа Жанну настигла стрела, и девушке пришлось покинуть поле боя. Кто выпустил эту стрелу? Никто из тех, кто рассказывал о тогдашних событиях, не попытался ответить на этот вопрос. Тот же, кто захочет докопаться до истины, должен, следуя нашему примеру, ознакомиться с подлинными материалами процесса по делу Жанны, хранящимися в Королевской библиотеке в Лондоне.

Согласно документам, в тот вечер некий солдат парижского гарнизона явился к Изабелле и сказал:

— Я выстрелил в колдунью из лука и, надеюсь, убил ее. Полагаю, ваше величество вознаградит меня, как и обещали.

Немедленно выдав ему две тысячи золотых монет, королева велела исполнить обещание, если окажется, что он все же промахнулся.

Тем временем Жанна, страдая от полученной раны и убежденная, что после коронования Карла миссия ее окончена, попросила разрешения удалиться «к своим бедным родителям, дабы вместе с сестрой и братьями помогать им и пасти стадо».

— Я счастлива, ибо мне довелось увидеть торжество Карла Седьмого. Больше мне здесь делать нечего. Хотя мне грустно покидать короля, за которого я готова умереть.

Какая, однако, разница! Жанна хотела умереть за своего короля; Изабелла желала смерти этому королю и заплатила за смерть той, которая хотела умереть за короля.

Перемирие, заключенное в Париже, и раздел королевства между герцогом Бедфордом, по-прежнему именовавшим себя регентом, и герцогом Бургундским, провозглашенным главным королевским наместником, сильно обеспокоили Изабеллу, ибо она знала о планах примирения между Карлом и Филиппом. Отныне она не могла открыто оказывать воздействие на парижан, как она делала во время абсолютного главенства Бедфорда; будучи англичанином, герцог активно помогал ее ужасным планам, направленным против сына, готового вскоре стать другом герцога Бургундского. Тем не менее ее усилиями задержали кармелита Пьера, переправившего Карлу документы, относившиеся к организованному в Париже заговору. Монах, пойманный по возвращении в Париж, после пыток назвал имена тех, кто уговорил его совершить этот благородный поступок, и почти все они погибли в страшных мучениях. Их убили за одно лишь желание вернуться под иго своего законного монарха, неумолимая мать которого, поклявшись в вечной к нему ненависти, не упускала ни одной возможности навредить сыну.

Меж тем королеву ждали минуты счастья. Ее внук, Генрих VI Английский, рожденный ее любимой дочерью Екатериной, прибыл короноваться в Париж. Историки дерзают утверждать, что, удалившись к себе во дворец, Изабелла не участвовала в этой церемонии. Какая нелепость! Женщина, еще недавно игравшая главную роль в королевстве и по-прежнему на нее претендовавшая, не могла остаться в стороне от события, имевшего к ней непосредственное отношение, ведь речь шла о ее внуке и короле дорогой ее сердцу нации. О невежды, прекратите забивать наши головы неверными сведениями! Почитайте документы, хранящиеся в Лондоне, в Королевской библиотеке, и исправьте свои ошибки, ибо из этих материалов вы почерпнете подлинные факты, противоположные тем, которые вы нам излагаете. Зачем писали вы свою историю, не имея необходимых источников, кто принуждал вас браться за перо и сообщать полуправду, запутавшую события еще больше?! Ведь женщина, о которой мы ведем рассказ, до самой последней минуты не переставала плести заговоры и замышлять зло.

Узнав, что при осаде Компьени английский лучник сбросил с коня Жанну д’Арк и взял ее в плен, королева возрадовалась: она ненавидела Жанну за ее заслуги перед Карлом и хотела погубить несчастную. С этой целью она вступила в сговор с Бедфордом, и вскоре мы ознакомим читателя с ее письмом, старательно переписанным с рукописи и переведенным нами с английского. Но прежде мы намерены покончить с еще несколькими предрассудками, до сих пор повергающими в заблуждение некоторых историков, особенно тех, кого интересует жизнь Жанны.

Разумеется, есть основания полагать, что ни французы, ни англичане не причастны к казни Жанны д’Арк: чистосердечные французы не способны на вероломство, а англичане слишком горды, и посему мы не можем обвинять ни один из этих народов в столь варварском преступлении. Жанну судили инквизиция и Университет, а так как взгляды этих корпораций совпадали, их стали называть виновниками ее гибели.

Но давайте рассмотрим факты беспристрастно и без предвзятости.

Историки, полагающие ответственным за смерть Жанны Университет, утверждают, что ученые доктора никогда не вступали в конфликт с властями, а так как в то время в Париже одержала верх английская партия, Университету пришлось осудить Жанну. Но заседавшие в совете доктора были французами, а французы всегда питают любовь к своему государю, и даже если, подчиняясь обстоятельствам, они иногда ее скрывают, тем не менее она живет в их сердцах; а потому члены почтенной коллегии докторов, не раз доказывавшей преданность своим монархам, никогда не помышляли отправить на смерть удивительную девушку, готовую пожертвовать собой ради своего короля.

Ответственность за казнь взяла на себя инквизиция.

Вряд ли Господу будет угодно, если мы возьмем под защиту кровавый суд, чьи преступления заставляют содрогаться природу. Да, инквизиция могла казнить Жанну, ибо те, кто заседал в трибунале, не ведали любви к государю; тот суд мог осудить девушку, однако он этого не сделал. Рабски повинуясь английским властям, наделенным правом сильного, инквизиция лишь приняла к рассмотрению жалобу заклятых врагов дофина и устроила суд со всеми подобающими процедурами; настроения же, царившие в этом суде, исходили отнюдь не от инквизиторов; велев брату своему, викарию Мартину, подчиняться королевским властям, инквизиция сама активно не выступала против Жанны. Да, брат Мартин, согласно материалам процесса, выступал с обвинениями против Девы, но не он диктовал эти обвинения: в то время на вершине власти находились военные и инквизиция не могла самостоятельно принять осуждающий вердикт. Но кто же тогда убедил суд вынести и осуществить приговор, который на первый взгляд явился делом рук инквизиторов? Неужели мы настолько слепы, что не понимаем, кто виноват в смерти Жанны? Даже если бы мы не сверялись с документами, здравый смысл и знание фактов и людей неизбежно привели бы нас к автору приговора. Кто, кроме Изабеллы, мог объединиться с врагами несчастной, дабы обесчестить ее и погубить? Кто ненавидел дофина больше, чем его злобная мачеха? Кто больше, чем она, хотел погубить и друзей молодого короля, и самого короля? Зачем искать другого автора адских козней, когда мы уже указали на подлинного виновника?! Дорого заплатив тому, кто ранил Жанну, она могла пойти дальше и заплатить еще больше, лишь бы уничтожить свою жертву.

Жанну схватили 24 мая 1431 года, и королева незамедлительно узнала о ее пленении. 26 мая она написала Бедфорду письмо, обнаруженное нами во время наших разысканий, а 27 мая Пьер Мартин выступил с обвинениями. Согласитесь, факты говорят о том, что наши утверждения не беспочвенны.

В письме Изабеллы Бедфорду мы, бесспорно, увидим требование осудить Жанну; искомое требование брат Мартин от лица инквизиции и зачитал на суде:

Инквизиция потребовала у англичан выдать им Жанну почти теми же словами, кои мы находим в письме Изабеллы; англичане пошли навстречу инквизиторам и выдали Жанну.

Университет по указке Бедфорда также потребовал предать Жанну суду инквизиции, но мы уже знаем, что за спиной англичанина стояла Изабелла. Отыскав в императорской библиотеке дополнительные материалы к процессу Жанны и среди них документ, обвиняющий Деву от имени почтенных докторов университета, мы еще раз убедились, что герцог Бедфордский действовал под влиянием Изабеллы.

Так завершим же долгие рассуждения наши, проливающие свет на одно из главных событий нашей истории, искаженное историками, кои, не сделав должных разысканий, не сумели правильно оценить роль, сыгранную Изабеллой в осуждении Жанны д’Арк. Как все еще пишут эти историки, гибель несчастной явилась результатом происков ее врагов; но кто среди этих врагов обладал большим могуществом, нежели королева и Бедфорд? Предоставив нашему читателю факты, мы предлагаем ему самому поразмыслить над изложенным сюжетом, смея полагать, что сумели указать ему дорогу к истине.

Тем временем граф Жан де Линьи отказался вернуть пленницу. Тогда Изабелла убедила регента написать герцогу Бургундскому, дабы тот оказал давление на своего родственника.

О, сколько еще доказательств надобно привести, дабы убедить историков в виновности Изабеллы! Кто убедил Бедфорда? Королева. Кто уговорил герцога Бургундского? Бедфорд. Жанну принесли в жертву те, кому пришлось не по нраву коронование дофина; а кто, как не Изабелла, являлся смертельным врагом Карла? Именно она не могла простить Жанне величайших услуг, оказанных ею ее сыну.

Тем временем герцогиня Люксембургская ежеминутно бросалась к ногам де Линьи, своего супруга, и умоляла его не выдавать Жанну.

Отправили просьбу королю Англии, дабы тот, «во имя Господа нашего Иисуса Христа, повелел как можно скорее выдать Жанну д’Арк в руки церковного правосудия». А кто поддержал эту просьбу? Бедфорд. А кто подстрекал Бедфорда? Королева. А кому эту просьбу направили? Королю Англии. А кто являлся королем Англии? Сын Екатерины, любимой дочери Изабеллы, которой надлежало постоянно внушать англичанам доверие к королеве.

В конце концов все решили деньги: за кровь несчастной девушки было заплачено. Вместо того чтобы пожертвовать деньги на ее спасении, их истратили, дабы погубить ее; оказавшись в окружении врагов, Жанна погибла мучительной смертью. Но не нам рассказывать о ее жестокой гибели: мы упомянули о ней исключительно в связи с той неприглядной ролью, которая досталась в этой истории нашей героине. Промысел Господа неисповедим, и мы, смирившись с ним, скажем, что Всевышний позволил коварной Изабелле спокойно умереть в весьма почтенном возрасте, в то время как ее мудрая и отважная жертва взошла на эшафот во цвете лет.

Не имея желания вдаваться в подробности процесса этой удивительной Девы, мы тем не менее обязаны упомянуть о неком обстоятельстве, о коем сообщается в изученных нами документах.

Во время процесса Изабелла часто виделась с герцогом Бедфордом, дабы узнать от него подробности, равно как и укрепить его решимость довести начатое дело до конца. Именно она убедила герцога в необходимости освидетельствовать Жанну, ибо, если обнаружится, что она не девственница, всем станет ясно, что ее пылкая привязанность к королю объясняется любовной интрижкой. Напомним, что Жанна д’Арк пробудила великую ревность Агнессы Сорель и та постоянно настраивала Карла против этой добродетельной героини, чем, на наш взгляд, заслужила осуждение. Освидетельствование состоялось; герцог доставил себе варварское удовольствие исполнить указание королевы. Проделав в стене дыру, он наблюдал за работой почтенных матрон, презрев тем самым все законы пристойности и человечности; нечистый взор чудовища взирал на несчастную, обреченную им на смерть. Так Нерон, намереваясь погубить Агриппину, заглядывал ей под юбку и говорил: «Она все еще прекрасна». Глядя на Жанну, которую он посылал на смерть, бесстыдный Бедфорд произнес: «Жаль, несчастная так прекрасна».

В темнице Деву приковали тяжелыми цепями к стене, и она вскоре заболела. Узнав об этом, королева посоветовала Бедфорду прислать ей врача, дабы тот вылечил ее и она не умерла от болезни, так как английский король, заплативший за Жанну неимоверно дорого, хотел непременно сжечь ее.

Какая изощренная злоба, какая жестокая месть!

Однако довольно доказательств, иначе читатель, позабыв о цели нашего повествования, начнет горько оплакивать печальную участь Девы, погубленной преступной Изабеллой. Привязанная за шею к столбу, окруженная вспыхнувшими вязанками хвороста, несчастная, прежде чем превратиться в прах, нашла мужество опровергнуть клеветников, обвиняющих ее короля… Оправдав Карла, она умерла.

Когда Людовик XI повелел пересмотреть дело Жанны д’Арк, стали искать всех, кто способствовал свершившемуся преступлению, но все умерли, за исключением двоих; этих двоих арестовали и отправили на костер, такой же, на каком погибла их жертва. Если бы Людовик XI знал, сколь активное участие в осуждении Жанны приняла его бабка, возможно, он не стал бы столь яростно преследовать участников процесса; но если он об этом знал, значит, любовь к справедливости и благородное желание отомстить за отца возобладали у него над прочими чувствами.

Герцог Бедфорд и королева ошибались, вообразив, что казнь Жанны послужит на пользу делу короля Англии. После жестокой кончины Жанны д’Арк французы еще больше возненавидели гнет англичан и, вдохновленные победами Девы, стали бить врага и изгонять его со своей земли.

Опираясь на документы, которые мы приводили выше, нам остается лишь сказать, что Изабелла, в противоположность утверждениям историков, постоянно принимала участие во всех предприятиях, направленных против Карла VII, в поддержку Генриха VI, смертельного врага Франции.

Хотя юный Генрих уже полтора года пребывал во Франции, его торжественный въезд в Париж под различными предлогами постоянно откладывался; по словам историков, в это время Изабелла бездействовала, но мы в этом сомневаемся, ибо предстоящие торжества льстили и ее гордыне, и честолюбию. Некоторые свидетели сообщают, что она наблюдала за кортежем из окон дворца Сен-Поль, но из протоколов парламента никак не следует, что в те дни королева не была затворницей. Впрочем, как утверждают секретари, в парламенте не хватало пергамента, чтобы описать торжественный въезд английского короля, а потому мы можем представить его лишь в самых общих чертах; впрочем, мы уже видели торжества, происходившие в это несчастное царствование. Из кратких отчетов мы узнали, что Генриха сопровождали исключительно англичане; ни один французский сеньор не пожелал присутствовать при въезде английского короля во французскую столицу, что делает честь дворянскому сословию, всегда верно служившему своим государям, оберегая их от несчастий или же оплакивая их, когда несчастья все же происходили. На церемонии присутствовало пятеро епископов, и все пятеро французы… но, видимо, потому, что они священники, они сочли возможным приветствовать англичанина… вдобавок среди них находился отвратительный епископ Кошон, тот самый, который терзал допросами Жанну д’Арк…

Как только кортеж прибыл во дворец Турнель, где предстояло жить Генриху VI, герцог Бедфорд повел короля во дворец Сен-Поль к Изабелле, и та, обнимая его, залилась слезами.

— Дражайший сын мой, — произнесла она, — я все для вас сделала; материнские чувства, кои мне следовало бы питать к Карлу, я питаю к вам; герцог Бедфорд подтвердит, что я всем пожертвовала ради вас. Моя любимая дочь является вашей матерью, а посему я надеюсь, что частица вашей нежной любви к ней достанется и мне, дорогой Генрих. Это я возложила на ваше чело корону Франции, и вам теперь поддерживать ее блеск, но, главное, чтобы спокойно править, убейте всех ваших врагов: без этого жестокого, но необходимого поступка вам не дадут спокойно наслаждаться делом рук моих. Полагаю, память обо мне будет дорога вам, и вы сумеете извлечь из содеянного мною зла то добро, которое я намеревалась извлечь из него для вас.

Генрих упал на колени перед бабкой и нежно обнял ее. Изабелла подняла его, прижала его к сердцу и сказала:

— Сын мой, никогда не уступайте трон, куда я вас возвела; только вы достойны его занять.

Сцена эта могла бы показаться необычайно трогательной, если бы глубочайшая ненависть к Карлу и Франции, питаемая королевой, не выплескивалась при каждом сказанном слове. Преступление остается преступлением, даже когда надевает маску добродетели.

На следующий день Генрих вместе с Бедфордом, регентом и несколькими английскими вельможами обедал у королевы.

В рукописи, откуда мы черпали сведения, только что нами изложенные, ничего не говорится про вторую встречу Генриха с Изабеллой; полагаем, она прошла в том же духе, что и первая.

Наконец 14 декабря Генрих прибыл в собор Богоматери и там принял королевское помазание из рук кардинала Винчестерского, возложившего ему на голову корону. Другая корона была представлена здесь же; две короны явились символом двух королевств, которыми ему предстояло править.

После того как Генрих поклялся сохранить и с честью нести обе короны, тех, кто пожелал принести присягу, допустили к новому королю; в тот же день Генрих обедал за мраморным столом в большой зале дворца.

Изабелла, пребывавшая во время процедуры возложения короны в потайном помещении, коим она пользовалась уже не раз, на обеде не присутствовала; известно, что за столом царило ужасное смущение. А о былой щедрости наших суверенов, особенно проявляемой во время торжеств, и вовсе все позабыли: никто не уменьшал налогов, не освобождал узников; при взыскании податей строгостей стало больше, чем прежде: никакой пощады ни государственным лицам, ни частным. Через несколько дней после церемонии коронования, смешной и жалкой, несмотря на всю ее пышность, молодой король отправился в Руан, а оттуда к себе на остров, где власть ему принадлежала по праву.

Между тем умерла Анна Бургундская, герцогиня Бедфорд, и спустя некоторое время регент женился на Жаклин Люксембургской; этот брак пришелся не по вкусу герцогу Бургундскому, и между могущественными главами партий стал назревать раскол, о котором, впрочем, предугадывали уже давно. Напрасно кардинал Винчестерский пытался примирить их: то, что на первый взгляд сближало обоих принцев, на самом деле разъединяло их; гордыня обоих, оскорбленная во время встречи в Сент-Омере, не позволила им найти общий язык.

Разрыв с англичанами неизбежно привел Филиппа Бургундского к стопам своего законного монарха, покинутого, преданного и все еще ощущавшего последствия слепой мести, кою ничто не могло утолить.

Изабелла восприняла примирение герцога Бургундского с Карлом как собственное поражение. Свыкшаяся с преступлением, она не придумала ничего лучше, как убить Филиппа; она была готова на все, лишь бы не допустить его союза с сыном. Преступная мысль прочно заняла место в ее душе. Найдя негодяя по имени Жиль де Постель, Изабелла предложила ему убить герцога Бургундского. Это ужасное преступление не совершилось: Постеля обезглавили в Монсе, однако он никого не выдал. Принадлежа душой и телом Изабелле, Постель всю вину за организацию заговора свалил на вдовствующую графиню Эно. Наконец в Париже созвали представительное собрание, и роль посредника между Карлом и Генрихом отвели герцогу Бургундскому. Теперь только от него зависело, в какую сторону пойдут переговоры; сознавая важность своей миссии, герцог появлялся на заседаниях разодетый донельзя. А с какой помпезностью в собрание вступила герцогиня Бургундская! На этой церемонии Изабелла, естественно, не присутствовала, наблюдая за ней из окна своего дворца… с понятной всем досадой. В самом деле, какими глазами могла она смотреть из-за кулис на сцену, где прежде она играла первые роли?! «Отец нынешнего короля когда-то въезжал в этот город вместе со мной, — вспоминала она, — и все в этом городе делалось только по нашему приказанию. А сегодня, печальная и одинокая, я, словно простая горожанка, смотрю на торжество, устроенное моими союзниками только для того, чтобы вызвать у меня слезы. О роковое непостоянство человеческих душ! Неужели Небо решило покарать меня за мои преступления? Ужель терпение его переполнилось и мне остается только смириться с его волею?»

О, как горько оплакивала эта женщина дни свои, осознав, что более ей не удастся утолить по-прежнему кипучие страсти!

Наконец Карл VII и король Англии заключили мир. Согласно одному из условий договора герцог Бургундский снимал с Карла все обвинения в убийстве герцога Иоанна, а так как убийство сие по-прежнему ужасало молодого герцога, решено было искать преступника до конца дней и схватить его, где бы он ни находился. Постановили также основать несколько благочестивых обителей, дабы служители культа молились за убиенного герцога, а на мосту Монтеро, в том месте, где принял смерть несчастный герцог Иоанн, поставили крест.

Мы не станем перечислять все условия договора, возносившего Бургундский дом на недосягаемую высоту, и, как справедливо отмечают хронисты, ставшую причиной его разорения. Но самым важным параграфом этого договора стал последний, дававший Франции передышку в военных действиях: Филипп Бургундский признал в Карле своего законного суверена, а следовательно, его клятвы, принесенные королю Англии, отныне являлись недействительными.

Всем хотелось отпраздновать это событие… ибо в нем французы усматривали конец бедствий как для страны, так и для каждого ее жителя.

Новости, счастливые для французов, наносили страшный удар Бедфорду и англичанам, но более всего несчастной Изабелле; после заключения мира она уже не имела возможности вредить сыну, для которого события развивались все успешнее, и не могла призвать англичан, дабы те отобрали у ненавистного Карла захваченные им провинции. Могла ли ее душа вынести столь ужасную для нее муку?

Затворившись во дворце Сен-Поль, в долгие часы досуга королева мрачно размышляла о превратностях, уготовленных фортуною сильным мира сего, и о неблагодарности людской, настигающей нас, едва удача от нас отвернется. Придворные, слуги, уважение, доверие — все осталось в прошлом. Небесное правосудие решилось наконец отомстить за добродетель, оскорбленную преступлением. Беззаботная и расточительная, она заставляла супруга своего прозябать в нищете; теперь она в полной мере испытала все те муки, коим в свое время подвергала несчастного Карла. Эта чувственная, утонченная, горделивая, пресыщенная женщина совсем недавно не знала, чем еще ублажить себя; теперь ей приходилось носить одежду, которую брезговали надевать даже слуги, и питаться тем, что в былые времена относили собакам.

«Она настолько изменилась, сообщает один из хронистов, что многие в ее присутствии спрашивали, где же королева. По словам того же хрониста, в день ей давали всего восемь сетье вина, включая вино для ее слуг. О ней перестали заботиться, и ей пришлось влезать в долги, чтобы удовлетворять первейшие жизненные потребности: покупать дрова, масло для светильников, пищу и т. п.; но многие помнили, сколько зла успела она причинить, и потому стали требовать от нее вернуть долги».

Прозябая в ужасающей нищете, она не питала надежд ни на англичан, которым она выдала королевство, ни на подданных, взиравших на нее с отвращением. Англичане оскорбляли ее, утверждая, что Карл VII не сын ее мужа; французы обвиняли ее в том, что она хотела потопить в крови их отечество; ей оставалось только горевать… и каяться… Слезы раскаяния омывали ее душу, терзаемую муками совести, но облегчение приносили только временное.

Блуждая по мрачным покоям дворца, она упивалась жестокими воспоминаниями, заставлявшими ее либо проливать горькие слезы, либо еще сильнее терзаться угрызениями совести. Она часто приказывала читать ей вслух материалы процесса Жанны д’Арк; особенно часто она заставляла перечитывать то место, где несчастная девица, возмущенная оскорблениями в адрес Карла VII, в отчаянии бросила в лицо своим палачам: «Терзайте мое несчастное тело, но не оскорбляйте моего короля, ведь я умираю за него».

— Этот король был моим сыном, — шептала Изабелла, впадая в горячечный бред, — и мне надлежало заботиться о нем, защищать его, а я предала огню ту, которая любила его и умерла за него!.. Я чудовище, недостойное дневного света. О фурии ада! Вы уже приготовили для меня мучения, равные моим преступлениям? Я приму их покорно и с радостью.

Войдя в апартаменты покойного супруга, она устремлялась к ложу, где добрый государь окончил дни свои.

— Ах, — восклицала она, — преступления мои свели тебя в могилу! Сейчас ты на небесах, так посмотри же на ту, кого любил ты и которая не сумела по достоинству оценить выпавшее на ее долю счастье. Смотри, в каком жалком состоянии я пребываю, взывая к твоей тени; увы, преступления мои столь ужасны, что я не смею протягивать к тебе руки. О лучший из супругов, пожалей свою Изабеллу! Мне нет прощения за мои ошибки, я не прошу забыть чудовищные преступления, память о которых должна остаться на земле, внушая ужас и побуждая людей исправиться; жалости, только жалости прошу я; совесть, которая без устали гложет мою душу, дает мне право просить этой милости у Господа. Я часто оскорбляла Всевышнего, а потому не прошу Его избавить меня от мучений: я их заслужила; но я надеюсь раскаянием своим получить дозволение воззвать к Нему из глубин ада, куда Он ввергнет меня за мои прегрешения. Ах, супруг мой, почему судьба, вознесшая нас над остальными людьми, омрачила твой разум, а меня наградила страстью к преступлениям? Так пусть же те, кто сменит нас на троне, залитом нашими слезами, увидят, куда ослепление и избыток доверия могут завлечь доброго государя и что случается, когда власть падает в руки преступления.

Удрученная своим незавидным положением, Изабелла каждодневно просила Господа об одной только милости; наконец Он ее услышал и прервал нить ее жизни, но, воздавая ей за все прошлые мерзости, заставлявшие людей содрогаться от ужаса, Он вверг ее в пучину ада, где ей предстояло вечно искупать содеянное ею зло.

30 сентября 1435 года, через десять дней после подписания договора, сулившего Франции спокойствие, а следовательно, терзавшего сердце Изабеллы, эта злокозненная женщина скончалась. На шестьдесят шестом году жизни ушла в небытие королева, опозорившая свой век и ужаснувшая всех, кому довелось жить в одно время с ней.

Она исчезла, но даже за гробом не обрела покоя. В память о ее преступлениях на камне ее гробницы изобразили всем знакомое и страшное чудовище: волчицу.

И хотя она не заслужила тех почестей, кои обычно оказывают монархам (добрые и справедливые французы всегда готовы воздать должное тем, кто по достоинству занимает трон у них в королевстве), тело ее две недели было выставлено во дворце Сен-Поль, а после состоялось отпевание в соборе Богоматери. Похоронную процессию составили члены парламента; аббат из церкви Святой Женевьевы отслужил заупокойную мессу. На следующий день гроб с телом Изабеллы отвезли к воротам Сен-Ландри, там поместили в лодку и двое гребцов в сопровождении одного слуги и сборщика милостыни доставили его в Сен-Дени. Ее похоронили рядом с супругом, коего она преждевременно свела в могилу.

Там она лежит уже более четырех веков, но говорят, тень ее до сих пор витает над могилой и вместе с тенями Фредегонды и Брунгильды вселяет в души французов ужас; однако многие утешаются тем, что темные века, оскверненные появлением на свет этих чудовищ в женском обличье, канули в Лету истории.

Церемония погребения Изабеллы не сопровождалась никакими торжествами: ежели бы ее решили похоронить с почестями, чрево земное, содрогнувшись, наверняка отказалось бы ее принять.

20 июля 1813 года в ответ на просьбу сообщить о наличии документов, относящихся к истории Бургундского дома, автора сего романа известили, что в картезианской обители близ Дижона прежде хранилось немало документов, однако впоследствии бумаги эти рассеялись и найти следы их нет никакой возможности. В ответ на очередную просьбу 15 августа того же года было сообщено, что, предприняв очередные поиски, они окончательно убедились, что в период разрушения памятников и монастырей сожгли очень много бумаг и рукописей, а те, которые уничтожения избежали, отыскать невозможно совершенно.

Поэтому автор может отсылать читателей только к тем документам, о которых он сообщает в предисловии. Рукописи эти содержались в полной сохранности в период с 1764 по 1765 год, когда автор делал из них выписки, дабы затем использовать их в своем романе.

Существует множество иных записей, не менее для нас ценных, хотя они и не являются оригинальными: несчастья, постигшие нас в конце XVIII века, лишили нас множества рукописей, а посему пенять следует не авторам, а тем, кто в этих несчастьях виновен. Авторы же, стремясь по возможности уменьшить урон от этих потерь, сообщают читателю все, что им удалось обнаружить в документах, равно как и те выводы, кои они на основании сих документов сумели сделать.

Три пухлые тетради в обложках из плотной зеленоватой бумаги с мраморными разводами, каждая тетрадь объемом в 625, 753 и, соответственно, 771 страницу. Тонкая бумага верже, исписанная высоким (до сантиметра!), размашистым почерком, отчего на страничку размером 17 на 22 см вмещается не более сорока слов, разбежавшихся по 11 линеечкам. Это рукопись «Изабеллы Баварской», начатая, как указано в конце каждой тетради, 19 мая 1813 года и завершенная 24 сентября того же года; 20 ноября, то есть спустя почти два месяца после окончания работы, автор внес в текст ряд изменений. Одинокое дополнение свидетельствует, что последние коррективы Сад сделал 29 октября 1814 года, за тридцать четыре дня до смерти.

«Тайная история Изабеллы Баварской», королевы Франции, супруги короля-безумца Карла VI — последний роман несравненного маркиза де Сада, скончавшегося на семьдесят пятом году жизни, а точнее 2 декабря 1814 года, в психиатрической лечебнице Шарантон неподалеку от Парижа. Не все считают этот роман последним. Издатель трудов де Сада Жан-Жак Повер полагает, что «Изабеллу Баварскую» маркиз создал значительно раньше, а в 1813 году всего лишь извлек рукопись из «долгого ящика» и решил ее издать. «Таково мое мнение, хотя доказательств у меня нет», — пишет Повер. Последним романом де Сада Повер полагает историческое сочинение «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская», написанное в 1812 году в поистине рекордные — 4 месяца! — сроки. Присоединившись к тем, кто не разделяет мнения Повера, скажем только, что, когда речь заходит о сочинениях маркиза, всегда остается место для загадок и гипотез.

Ведь еще при жизни де Сада часть его рукописного наследия была утеряна: свиток «120 дней Содома», написанный в Бастилии, исчез после падения твердыни абсолютизма, и автор более никогда его не видел (рукопись опубликовали в 1904 году); грандиозный непристойный роман «Дни в замке Флорбель, или Разоблаченная природа», завершенный во время пребывания маркиза в Шарантоне, конфисковала и уничтожила полиция по просьбе Клода-Армана, младшего сына маркиза; часть записных книжек, писем, черновиков и прочих почеркушек пропали в бурные годы революции, когда сельские республиканцы варварски разгромили Ла-Кост, любимый замок маркиза в Провансе, а еще часть была уничтожена полицией в годы Консульства и Империи. Значительное количество бумаг, оставшихся после смерти маркиза, были проданы с торгов либо сожжены по настоянию Клода-Армана, а некоторые попросту украдены из префектуры. Потребность писать никогда не покидала де Сада: подсчитали, что только за 13 лет заключения в Венсеннской крепости и Бастилии объем написанных де Садом трудов в переводе на машинопись (1500 знаков лист) равен 7200 листам! Собственно, до сих пор есть шанс обнаружить неизвестный ранее автограф маркиза.

Жаждавший литературной славы де Сад постоянно отрекался от своих романов, причем наиболее дорогих его сердцу. «Жюстина», «Новая Жюстина», «Преуспеяния порока», «Философия в будуаре»… авторство этих сочинений, несовместимых с общепризнанными принципами морали, де Сад всю жизнь публично отрицал, хотя их принадлежность его перу ни для кого не являлась секретом. Однажды Сад даже попытался «похоронить» создателя «Жюстины», сделав в 1795 году приписку к заголовку «Философии в будуаре»: «посмертное произведение автора „Жюстины”». Но ему никто не поверил, а некоторые даже посчитали выдумку удачным рекламным ходом, ибо «Жюстина» продавалась необычайно хорошо. Заметим к слову: когда в газете «Ami des lois» в августе 1799 появилась крошечная заметка о том, что де Сад умер («Одно лишь имя этого отвратительного писателя исторгает трупное зловоние, убивающее добродетель и внушающее ужас: он автор „Жюстины, или Несчастий добродетели”»), маркиз немедленно разослал в ряд газет гневную отповедь, опровергнув сообщение о собственной смерти и заодно свое авторство второй редакции «Жюстины».

Впервые завесу анонимности де Сад приоткрыл в 1795 году, издав философический роман в письмах «Алина и Валькур», автором которого значился «гражданин С***». Полностью же свое имя маркиз поставил только в 1800 году, когда вышел его сборник новелл «Преступления любви», создателем которого был указан «Д. А. Ф. Сад, автор „Алины и Валькура”». Даже написанная в Шарантоне повесть «Маркиза де Ганж», по духу и стилю примыкающая к «Преступлениям любви», вышла в 1813 году анонимно; впрочем, от ее авторства Сад не отказывался. Стал бы маркиз отказываться от «Изабеллы Баварской», которую вместе с «Аделаидой Брауншвейгской» он надеялся выпустить у издателя Пигоро? (Того самого, который ранее опубликовал украденную у де Сада историю Сенвиля и Леоноры, извлеченную из романа «Алина и Валькур».) Ответ на этот вопрос не получить никогда, ибо надежды Сада не оправдались: «Изабелла» впервые увидела свет только в 1953-м, а «Аделаида» — в 1964 году.

Энциклопедически образованный, де Сад в своих сочинениях сплавлял рассуждения философа и заметки эрудита с описаниями самого разнузданного разврата, а после их публикации яростно обрушивался на критиков, посмевших «приписать» ему очередную версию «Жюстины». Возмущенно отрекаясь от очередного сочинения о царстве зла и преступления, он одновременно замысливал следующее, ему подобное. Новый, девятнадцатый, век вознамерился похоронить и де Сада, и его сочинения (и, можно сказать, справился с этой задачей: интерес к творчеству маркиза возродился в веке двадцатом). Изысканное резонерство садических персонажей, для которых поругание добродетели не мыслилось без тщательного словесного анализа, без рационалистической организации эротических оргий («Позвольте мне упорядочить ваши удовольствия: здесь нужна спокойная, уверенная рука», — командовал распорядитель) уже не привлекали читателя, отвыкшего от философических трактатов: революция воздвигла высокую стену между Просвещением и новым временем. Рационализм, поставленный де Садом на службу философии преступления, стремительно уступал место чувствам и чувствительности, новые герои не рассуждали, а переживали и мечтали, сверяя поступки свои не с разумом, а с сердцем. Остался в прошлом абсолютизм, по модели которого де Сад конструировал свои общества любителей преступления. Есть основания полагать, что если революционные цензоры усматривали в творениях де Сада прежде всего крамольную философию, то полиция Наполеона решила избавиться от де Сада прежде всего как от неуживчивого порнографа.

Сада арестовали в 1801 году буквально «на месте преступления» — у издателя Массе, куда маркиз принес очередную правку «Новой Жюстины». Попытка де Сада убедить полицейских чиновников, что он, маркиз де Сад (титулы постепенно вновь входили в моду и пробуждали зависть), всего лишь переписывал за деньги неизвестно чью рукопись, не удалась. Маркиза заключили в тюрьму Сент-Пелажи, откуда, отсидев несколько месяцев в Бисетре, заведении, бывшем одновременно тюрьмой и приютом для умалишенных, его благодаря усилиям семьи весной 1803 года перевели в Шарантонскую лечебницу для душевнобольных с диагнозом «безумие либертена». Ничего иного инкриминировать шестидесятитрехлетнему маркизу полиция не могла: ясностью и остротой ума де Сад превосходил многих своих преследователей. Тем не менее последние десять с лишком лет жизни де Саду пришлось провести в окружении людей с умственными расстройствами.

Не исключено, что именно атмосфера лечебницы побудила де Сада обратиться к истории преступной королевы Изабеллы и ее невменяемого супруга. Впрочем, выписки из рукописей, относящихся к истории смутного времени, когда во Франции у кормила правления фактически оказалась Изабелла Баварская (1371–1435), супруга короля Карла VI, прозванного в начале правления Любимым, но быстро сменившего прозвище на Безумный, де Сад делал гораздо раньше — в 1764 году. Пребывая в то время в Дижоне, он посетил находившийся поблизости картезианский монастырь, где ознакомился с архивными документами эпохи царствования Карла VI и его коварной супруги, и в частности с протоколами допросов Луи де Буа-Бурдона и завещанием герцога Бургундского; оба сеньора принадлежали к числу любовников королевы. Можно только восхищаться удивительной способностью де Сада хранить написанное: множество тетрадок и связок бумаг путешествовали за ним из одной тюрьмы в другую, из одного дома в другой, и так до самого Шарантона. К каждой бумажке, испещренной темной вязью текста, маркиз относился поистине благоговейно, тщательно сберегал ее и классифицировал.

Возможно ли, что уже во время пребывания в Дижоне он обдумывал роман, который будет написан всего за год до смерти автора? Скорее всего де Сада в то время привлекла собственно личность Изабеллы Баварской, распутной супруги Карла, устраивавшей в замке Ботэ-сюр-Марн оргии, достойные любимой героини маркиза, либертенки Жюльетты. Можно предположить, что при чтении документов, свидетельствовавших о преступных деяниях королевы, оставившей в истории Франции страшный кровавый след, в голове де Сада зарождались туманные образы героинь его будущих жестоких романов: Жюльетты, Клервиль, Дюран… А где-то рядом с ними, словно призрак девы-мученицы Жанны д’Арк, преследовавший Изабеллу до самой смерти, из сумрачного леса пока еще неясных мыслей маркиза выступала прозрачная фигурка добродетельной страстотерпицы Жюстины.

В Шарантоне прошлое обступило де Сада со всех сторон. К нему вернулась забытая за годы революции мания «значков», загадочных исчислений, время от времени появлявшихся в письмах маркиза, написанных в Венсеннской крепости и Бастилии. По мнению ряда современников, стремление истолковать все и вся через исчисления оправдывало присутствие маркиза среди душевнобольных; он и сам признавал, что многим его увлечение казалось странным. И продолжал рассеивать на страницах дневника сотни понятных ему одному цифр. Образ Изабеллы Баварской также принадлежал прошлому: выписки почти пятидесятилетней давности стали поистине уникальными, ибо рукописи, откуда они были сделаны, уничтожили, по словам де Сада, «безмозглые вандалы XVIII столетия». В романе автор также ссылается на некие документы, с которыми он якобы ознакомился в Королевской библиотеке в Лондоне, но истинность этого утверждения сомнительна. Известно, что в 1765 году де Сад совершил короткое путешествие в Голландию; но заехал ли он еще и в Англию? Ни прямых, ни косвенных доказательств тому нет. Скорее всего маркиз прибег к этой выдумке, чтобы придать солидности своим рассуждениям: «История, представленная нами, никоим образом не является вымыслом, ибо она написана на основании подлинных свидетельств и фактов, которые до нас еще никто не приводил». Иначе говоря, автор «Изабеллы Баварской» претендовал на звание не романиста, но историка.

Де Сад-историк обратился к временам Столетней войны, долгой (1337–1453) череде военных конфликтов между Францией и Англией, происходивших в основном на землях Франции, выбрав для своего повествования период феодальных усобиц, начавшихся во Франции, когда королевская власть, выскользнув из рук психически больного Карла VI (король с 1380 по 1422 год), уплыла к его дядьям и опекунам: сначала к Людовику Анжуйскому, а затем герцогам Беррийскому, Бургундскому и Орлеанскому; в союзе с последним выступали также знатные и могущественные графы Арманьяки. И те, и другие стремились утвердиться в столичном городе Париже, население которого, возмущенное злоупотреблениями властей, поднимало восстания, истребляя сторонников то одной партии, то другой, ибо ни та, ни другая исполнять свои обещания по облегчению налогов и поборов не спешила. Соперничество между братом Карла Людовиком Орлеанским и бургундским герцогом Иоанном Бесстрашным приобрело характер настоящей войны между «бургиньонами», сторонниками герцога Бургундского, и «арманьяками», сторонниками Орлеанского дома. Убийство Людовика Орлеанского в ноябре 1407 года по приказу Иоанна Бесстрашного лишь подлило масла в огонь вражды, то затухавшей, то вновь разгоравшейся.

Воюя друг с другом, и арманьяки, и бургиньоны тайно вели переговоры с Англией, желая получить помощь для уничтожения соперников. Покончив с собственными заговорщиками, Генрих V Ланкастер (король с 1413 по 1422 год) почувствовал силу и, прервав переговоры, собрал армию и высадился во Франции. 25 октября 1415 года в сражении при Азенкуре англичане нанесли превосходившей их по численности рыцарской армии арманьяков (герцог Бургундский намеревался выступить на стороне англичан) сокрушительное поражение. Иоанн Бургундский фактически стал независимым государем у себя в герцогстве и на землях, принадлежавших ему на востоке Франции. Воспользовавшись разгромом арманьяков, на сцену выступила Изабелла Баварская: она бежала в Труа, где, провозглашенная регентшей на время болезни Карла VI, быстро примирилась с Иоанном Бесстрашным. Тем временем англичане, вновь высадившиеся во Франции, двинулись на Париж. Не в силах остановить их продвижение, герцог Иоанн вступил в переговоры с объединившимися вокруг дофина Карла (будущего короля Карла VII) арманьяками, но неудачно: приближенные дофина, желая отомстить за герцога Орлеанского, убили Иоанна.

Новый герцог Бургундский, Филипп III Добрый, желая отомстить за смерть отца, вместе с Изабеллой вступил в переговоры с Генрихом V, завершившиеся позорным договором в Труа (1420), в результате которого Франция превращалась в часть объединенного Англо-Французского королевства. Генрих V, женившийся на младшей дочери Карла VI Екатерине, становился наследником французского престола, а заочно осужденный дофин Карл приговаривался к изгнанию из Франции. В 1422 году неожиданно скончался Генрих V, а следом за ним Карл VI, и во Франции воцарилось двоевластие: дофин провозгласил себя королем Франции (1422–1461), а англичане и бургундцы признали королем Англии и Франции младенца Генриха VI, за которого стал править его дядя, герцог Бедфорд. В это тяжелейшее для французов время возникла легенда о том, что «Францию погубила женщина, а спасет девственница», подготовившая умы к появлению Жанны д’Арк, героическому и добродетельному антиподу королевы Изабеллы. Снятие осады с Орлеана (8 мая 1429 года) и официальное помазание на царство Карла VII в Реймсе (июль 1429 года) прославили Жанну и положили конец политической карьере Изабеллы: новый король не хотел видеть подле себя преступную мать и могильщицу королевства. Впрочем, спасительницу отечества, чья слава затмевала его собственную, он также видеть не хотел. Конец героической истории Жанны д’Арк известен: попав в плен к бургундцам, она была продана англичанам, осуждена судом Инквизиции и погибла на костре 30 мая 1431 года. Через четыре года, всеми презираемая и покинутая, скончалась Изабелла Баварская.

Заявив о себе как об авторе исторического сочинения, де Сад меж тем не столько излагал историю, сколько проповедовал свой «образ мыслей» либертена, уводивший его в дебри разврата и преступлений, совершенных безнравственной королевой, прозванной за жестокий нрав «волчицей». Согласно рассуждениям маркиза, Изабелла явилась для Франции источником всех зол, ибо для нее основной целью если не жизни, то политики являлось причинение вреда Франции. Преступления Изабеллы — преступления политические, планируемые, просчитанные, они формируют угодный Изабелле миропорядок, основанный на зле, то есть в полном согласии с Десадовой философией преступления. После сло́ва «преступление» слова́ «план» и «замысел» встречаются в тексте романа, пожалуй, наиболее часто. Столь же часто, как «значки»-цифры в дневниковых записях, в романе присутствуют апелляции к читателю: «мы предлагаем читателю осмыслить», «наша обязанность поведать читателю» и т. п. (Часть этих апелляций в переводе снята. — Е. М.) Полагая обязанностью историка вести за собой читателя, автор буквально ни на минуту не оставляет его один на один с текстом, постоянно указывая тропу, по которой ему следует пробираться по историческим дебрям, — словно режиссер, разъясняющий актерам, а через них и зрителям смысл поставленной им пьесы. Наверное, здесь уместно будет вспомнить, что страсть к театру, всю жизнь не покидавшая де Сада, смогла реализоваться только в Шарантоне, где он при поддержке директора Кульмье ставил спектакли с участием пациентов лечебницы. Многословием же де Сад отличался всегда.

Личность шарантонского узника, неуживчивого, вспыльчивого, одержимого идеей преследования, в «Изабелле Баварской» отразилась, возможно, наиболее ярко, нежели в других его романах. Гневный пыл, вкладываемый им в инвективы, которые в письмах своих он обрушивал на всех, кто вызывал его неудовольствие, в «Изабелле» достался историкам, как ныне здравствующим, так и современникам описываемых событий; де Сад обвинил их в необъективности, лени и отсутствии любопытства. Ведь никто из них — кроме него! — не удосужился обратиться к тем документам, с которыми ознакомился он, и поэтому только его история Изабеллы является подлинной. Но автор лукавил: пергаменты сгорели, и проверить, извлек ли он свои факты из архивов или же додумал сам, возможности не было. Но, как известно, маркиз никогда не отказывал себе в удовольствии обмануть своих ближних, особенно когда обман можно было подать в изящной упаковке. Тем более что, по словам автора, в романе ему была важна не столько истина, сколько то «правдоподобие», с каким восполняются «утраченные в цепи событий звенья», ибо «истинное не всегда правдоподобно, но очень редко случается, чтобы правдоподобное не оказалось бы истинным». Лакуны, разрывы в цепочках исторических событий интересовали маркиза более всего остального, иначе «вся история свелась бы к простой хронологии событий». Именно лакуны он заполнял по собственному усмотрению, утверждая тезис о том, что «в то ужасное царствование без участия Изабеллы не пролилось ни единой капли крови, не совершилось ни единого преступления; каждое злодеяние она либо задумывала, либо устраивала его исполнение».

Обратившись к фигуре слабоумного короля Карла VI, де Сад, возможно подсознательно, пытался защитить себя от угрозы безумия, остро осознанной им в Шарантоне, особенно когда к нему вновь вернулась мания цифр, посредством комбинаций которых он в свое время пытался провидеть собственное будущее, и в частности дату своего освобождения. Тогда, в Бастилии, он прибегал к мудреным подсчетам от отчаяния, так как стал узником на основании королевского «письма с печатью» (lettre de cachet), без суда и следствия, а потому срок заключения ему определен не был. Теперь он сознавал, что Шарантон — это навсегда, ибо, во-первых, у него не осталось сил для борьбы за свое освобождение, а во-вторых, борьба вполне могла завершиться его переводом в крепость где-нибудь в глухой провинции, откуда вызволять его будет некому, так как ни его верной супруги, ни старшего сына Луи-Мари уже не было в живых (они скончались, соответственно, в 1810 и 1809 годах), а к Клоду-Арману он доверия не питал. Вынужденный ежедневно общаться с людьми, повредившимися рассудком, и не имея возможности хотя бы иногда покидать пределы лечебницы, он не мог не опасаться наступления безумия. Постоянно выражая сочувствие Карлу, де Сад на протяжении всего романа доказывал, что безумие короля являлось результатом происков Изабеллы, то есть не относилось к свойствам его натуры, а было привнесено извне. Вероятно, таким образом маркиз убеждал себя в необходимости «не доверять врагу», которым при его обостренной мнительности в любую минуту мог стать каждый, кто окружал его. Французской исследовательнице Шанталь Тома пара Изабелла Баварская — Карл VI напомнила августейшую пару Мария Антуанетта — Людовик XVI, какой ее представляли в памфлетах эпохи: коварная преступная королева и добродетельный, но безумный (неумный) король, желающий блага своим подданным, но не знающий, что для этого надо сделать.

Возлагая на Изабеллу ответственность за все несчастья Франции, де Сад одновременно убеждал себя в том, что причиной его собственных злоключений является некто третий, «враг», творящий зло и ненавидящий его исключительно потому, что так его создала природа. Проблемы выживания, видимо, настолько существенно волновали де Сада, что традиционное для него противопоставление преступницы (Изабеллы) и добродетельной девы (Жанны д’Арк) прописано в романе довольно бледно. Сад представил «добродетельную Жанну» готовой пожертвовать собой ради сохранения престола за Карлом. «Какая, однако, разница! — восклицал он. — Жанна хотела умереть за своего короля; Изабелла желала смерти этому королю и заплатила за смерть той, которая хотела умереть за короля». Исторический конфликт, предоставивший автору возможность в очередной раз столкнуть добродетель и порок, решался на политическом поле, а потому гибелью для Изабеллы стал уход из власти, а чистота девы-спасительницы Жанны осталась неоскверненной. Маркиз описывал преступления коварной королевы с позиций возмущенной добродетели, и цензоры не усмотрели в рукописи ничего оскорбительного для общественной нравственности. Так что скорее всего, если бы издатели оказались более расторопными, маркиз смог бы взять в руки томик «Тайной истории Изабеллы Баварской», автором которой значился бы Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад.

В урочное время мы станем именовать его герцогом Орлеанским.

Так Изабелла по-дружески называла своего любовника.

Настоящий эпизод послужил Вольтеру для создания «Аделаиды Дюгеклен».

Слова эти записаны на шестой день допросов, коим подвергся Буа-Бурдон, и, полагая обязанностью своей передать их в точности, надеемся, что люди целомудренные простят нас.

Домик, о котором говорит Изабелла, находился на улице Барбет, являвшейся продолжением улицы Тампль, выходившей за пределы Парижа; расположенное в нескольких туазах от крепостной стены Филиппа Августа, жилище это получило название «дома удовольствий» или «малого жилища королевы».

Д’Октонвиль имел все основания недолюбливать герцога Орлеанского, ибо тот недавно сместил его с должности за махинации с денежными суммами.

До какой степени сочувствие, кое вызывает здесь герцог Орлеанский, сглаживает совершенные им преступления! Ведь в эти преступления его вовлекла женщина гораздо более хитрая и изворотливая, чем он.

Герцог успел поужинать: в те времена обедали обычно в одиннадцать, а ужинали в шесть часов вечера.

Это он унаследовал герцогство Орлеанское.

В те варварские времена знатные сеньоры во время трапез имели обыкновение приглашать шутов, дабы те развлекали их. Увы, что можно подумать о нравах тех далеких веков, когда люди могли смеяться над недугами ближних?! И разве пристойно было развлекаться выходками безумцев, когда во главе государства стоял безумный монарх? Сей жестокий обычай отошел в Лету только при Людовике XV. Граф д’Э был последним из вельмож, державшим у себя на службе шута.

Потомки восстановили добрую память о несчастном.

Чем больше богатств сумеет скопить взяточник, тем больше стремится он их скрыть; известно, что многие используют для сокрытия весьма неуклюжий способ, а именно покупают имущество на имя любовниц или родственников. Чтобы раскрыть темные делишки такого взяточника, стоит всего лишь выяснить размер первоначального состояния обвиняемого, и если он не сможет объяснить, каким образом приумножил он имущество свое, ясно, что весь прибыток был им украден.

Бывших орлеанистов.

Она располагалась в донжоне, так как сам замок построили только во времена малолетства Людовика XIV.

Во времена Людовика XV огромные юбки с каркасом, именуемым панье, также препятствовали передвижению красавиц.

Этот зал на третьем этаже донжона до сих пор носит название Королевского.

Герцог Бургундский, крайне заинтересованный, чтобы документы эти не получили огласки, сумел заполучить их и спрятать в картезианской обители города Дижона.

Он единственный оставшийся в живых сын Изабеллы, поэтому мы станем называть его просто «дофин». Впоследствии он стал королем и правил под именем Карла VII.

Партия короля, партия дофина, партия бургиньонов и партия арманьяков.

Так называли городских нотаблей, отвечавших за городские ворота.

Так утверждают историки.

Крайний предел (лат.).

Нескольким узникам удалось бежать; преследователи гнались за ними до самого города и продолжили преследование уже на парижских улицах. Во время погони какой-то пьяный солдат нанес удар статуе Святой Девы, стоявшей в нише на улице Урс.

Это была одна из обязанностей вассала по отношению к своему сеньору.

В 1770 году в Королевской библиотеке в Англии мы ознакомились с этими документами, на них основан наш рассказ; также мы прочли пометы на полях, сделанные на старофранцузском языке.

«Я буду хранить эту секиру всю жизнь, — сказал Дюшатель, — она отсекла руку, которой этот негодяй нанес удар монсеньору Орлеанскому».

Следовательно, он принадлежал к бургиньонам, а тот, кто нанес удар главе этой партии, не мог быть бургиньоном.