Мне достаточно всего раз пройти по дому — и я больше узнаю о его обитателях, чем узнает психиатр за все свои сеансы. Помню, я однажды в шутку так и сказала доктору Питеру Ньюболду, который снимает кабинет над моей конторой.

«Когда возьмешь следующего пациента, — предложила я, — я проберусь в его дом. Ты будешь набрасывать заметки о его истории, снах и что там еще, — а я посвечу фонариком на чердаке, открою несколько шкафов и одним глазком загляну в спальни. И сравним потом результаты — гарантирую, что мое описание психического здоровья будет точнее».

Я, конечно, поддразнивала доктора, но ведь я продавала дома, когда он только в школу пошел, и у меня есть свои теории.

Мне нравится, если дом выглядит обжитым. Обычные мелкие «шероховатости» — здоровый признак; а вот дом чересчур аккуратный говорит мне о сердечных неурядицах столько же, сколько и полный беспорядок. Алкоголики, скопидомы, чревоугодники, наркоманы, извращенцы, бабники, депрессивные — всех выдает собственное жилище. Зловоние перегара и сигаретного дыма ощущается, несмотря на переизбыток свечей с ванильным ароматом. Запах животных сочится сквозь щели в полу, пусть даже кошатница и ее любимчики съехали чуть не год назад. Супружеская спальня, которая теперь его, и захламленная гостиная, которая теперь ее… Идея понятна.

Даже не обязательно заходить в дом, чтобы поставить диагноз; анализа тротуара вполне достаточно. Дом Макаллистеров — прекрасный пример. Честно говоря, я и в самом деле с удовольствием сравнила бы свои наблюдения за Ребеккой Макаллистер с записями Питера. Например, ее депрессия. Как-то в конце мая я проезжала мимо дома Макаллистеров, вскоре после их переезда, — Ребекка в утренней дымке сажала однолетники вдоль дорожки сада. Не было и семи утра, но, судя по виду, Ребекка трудилась уже не один час. На ней была почти белая ночнушка, влажная от пота и осыпанная землей. По улице началось движение, но Ребекка так погрузилась в садоводство, что ей и в голову не приходило надеть что-то более подходящее.

Я остановила машину и поздоровалась. Мы поболтали несколько минут о погоде и о том, как дети привыкают к новой школе, но во время разговора я ощутила печаль в том, как Ребекка сажала растения, — скорбь, словно каждый сеянец она опускала в маленькую могилку. И сажала она ярко-красные недотроги-бальзамины. Есть что-то безумное в таком выборе цвета для сада перед домом. Я попрощалась, а когда, отъехав, взглянула на Ребекку в зеркало заднего вида, мне почудилось, что кровавые следы ведут от самого дома до того места, где она преклонила колени.

— Я говорила ей, что все посажу как нужно, но она хотела все сделать сама, — рассказала мне в тот же день на почте Линда Барлоу, ландшафтный дизайнер Макаллистеров. — Думаю, ей тут одиноко. Мужа ее почти не видно.

Линда знала, что это я продала им дом, и, похоже, считала, что я халатно отнеслась к обеспечению акклиматизации одного из новейших чудес Вендовера — Макаллистеров. Венди Хизертон так и называла их — «чудесные Макаллистеры». Собственно, сделку мы провернули вместе с Венди Хизертон. У меня был список домов; у Венди, из «Сотбис», были чудесные Макаллистеры.

— На все требуется время, — сказала я Линде.

— Понятно, — ответила она.

— Венди Хизертон устраивает для них вечеринку на следующих выходных. Там они познакомятся с милыми людьми.

— О да, с милыми и модными людьми, — засмеялась Линда. — Пойдешь?

— Придется. — Разговаривая, я проглядывала почту. В основном счета. Счета и реклама.

— Тебе непросто ходить на вечеринки? Я имею в виду… теперь? — Линда деликатно коснулась моего запястья, стараясь говорить вполголоса.

— Что значит «теперь»? — отрезала я.

— Ничего… Хильди, — запнулась она.

— Ясно. Спокойной ночи, Линда, — сказала я и повернулась, чтобы не показывать, как покраснели мои щеки. Подумать только: Линда Барлоу беспокоится, что мне непросто ходить на вечеринки! Последний раз я видела бедную Линду на вечеринке, когда мы учились в старших классах.

И она еще жалеет Ребекку Макаллистер! Ребекка вышла замуж за одного из богатейших людей Новой Англии, у нее двое милых детей, и живет она в поместье, принадлежавшем когда-то судье Рэймонду Барлоу — родному дедушке Линды. Линда выросла, играя в этом огромном доме, с прекрасным видом из окон на гавань и острова, но, как зачастую бывает, деньги семьи кончились, недвижимость несколько раз переходила из рук в руки, и теперь Линда жила в квартире над аптекой в Вендовер-Кроссинге. Ребекка платила Линде за то, чтобы та ухаживала за прежними семейными многолетниками — пахучими пионами, ароматными чайными розами, кустами сирени и жимолости и за всеми яркими клумбами лилий, нарциссов и ирисов — их высаживала родная бабушка Линды больше полувека назад.

И если над ее беспокойством обо мне можно просто посмеяться, ее жалость по отношению к Ребекке совершенно абсурдна. Я показываю дома множеству важных людей — политикам, врачам, юристам, даже иногда звездам, — но когда я впервые увидела Ребекку — мы смотрели дом Барлоу, — честно признаюсь, я почти лишилась дара речи. В голову пришла строка из поэмы, которую я помогала дочке учить в школе много лет назад: «Я знал женщину — что за тонкая кость!»

Ребекке было тогда тридцать или тридцать один. Перед показом я погуглила Макаллистера и ожидала увидеть женщину постарше. «Он ей скорее отец», — первое, что я тогда подумала; вот только было у нее в лице что-то мудрое и понимающее, некая ясность, которая обычно появляется у женщин, у которых взрослые дети. У Ребекки темные, почти черные волосы, в то утро затянутые в небрежный хвост. Она пожала мне руку и улыбнулась. Такие женщины обычно улыбаются одними глазами; а глаза казались то серыми, то зелеными. Полагаю, все дело в освещении.

Ребекка в ту пору похудела, однако она от природы хрупкого сложения и не выглядела истощенной. Она была изящна. Она была прекрасна. «Она кругами двигалась и двигала круги», — из того же стиха, хотя не помню автора; она была из тех женщин, которым изящество достается без усилий, а ты рядом с ними чувствуешь себя уродливой великаншей. Я не толстая, хотя чуть-чуть сбросить не мешало бы. Венди Хизертон стройная, но она прошла через множество липосакций и подтяжек; кого, черт побери, она хотела надуть, когда талдычила об операции на желчном несколько лет назад?

Хорошо известно, что Макаллистеры ухнули целое состояние и целый год на обновление дома Барлоу. Брайан Макаллистер, если кто не знает, — один из основателей «Р. Е. Кервин» — одного из крупнейших в мире хедж-фондов. Он вырос на первом этаже трехэтажки в Южном Бостоне, с четырьмя братьями и сестрой, и к пятидесяти стал миллиардером. Выбери он другую жену, жил бы, наверное, в особняке в Веллесли или Вестоне, с полным штатом слуг, но он женился на Ребекке, которая жила вдали от родителей под присмотром множества слуг и любила все делать сама.

Откуда я столько знаю о Макаллистерах? Конечно, не только по их дому. Мне известно практически обо всем, что происходит в нашем городке. Так или иначе, все вести доходят до меня. Я — старожил; правнучка в восьмом поколении Сары Гуд, одной из обвиненных в колдовстве, осужденных и повешенных в Салеме. Моим клиентам нравится, когда я упоминаю в беседе о том, что я — потомок ведьмы, которую звали Добрая Гуд (да, я всегда смеюсь с ними, как будто мне не приходила в голову ирония, когда они говорят «Добрая старая Гуди Гуд, ха-ха»). И когда упоминаю, что моя семья жила в Салеме, рядом с Вендовером, штат Массачусетс, с 1600-х.

Мой муж, Скотт, повторял, что меня повесили бы как ведьму, живи я в другое время. Верьте — не верьте, но ему казалось, что это своего рода комплимент; и я вполне этому соответствую, особенно теперь, перевалив за средний возраст. Мое имя — Хильда; дети твердят, что это имя ведьмы, все называют меня Хильд и. Живу одна; дочки выросли, а мой муж мне больше не муж. Я говорю с животными. Пожалуй, это можно считать подозрительным. И некоторые думают, что у меня есть особое чутье, ментальные способности… Это неправда. Просто я знаю несколько фокусов. И знаю многое о людях — как я уже говорила, меня интересуют чужие дела.

Словом, мое дело — знать дела других. Я — лучший агент по недвижимости в городе, где главные отрасли — антиквариат и недвижимость. Раньше главными были кораблестроение и моллюски, но последние стапели в Вендовере закрылись больше тридцати лет назад. Сегодня у нас те, кто не получает прибыли с новенького хедж-фонда, продают по вздутым ценам недвижимость на побережье — тем, кто получает.

Можно, как прежде, собирать моллюсков — приливные болота за бухтой Гетчелла отличное место, — однако на жизнь так уже не заработаешь. Даже моллюсков для «Знаменитых жареных моллюсков Клема» засыпают в темные чаны с маслом из холодильников, прибывающих из Новой Шотландии. Нет, лучший способ зарабатывать здесь — риэлторская компания: продавать, управлять, улучшать и обслуживать бесценные прибрежные земли, бывшие когда-то болотами и фермерскими хозяйствами, а теперь в журнале «Бостон» названные «Новый Золотой пляж Северного берега».

Оказалось, что Брайан Макаллистер — владелец журнала «Бостон». В день нашего знакомства, когда я показала ему будущий дом, Брайан ткнул в журнал, лежавший на сиденье машины рядом со мной, и воскликнул:

— Эй, Хильди, у вас мой журнал.

— Правда? О, тогда возьмите, конечно. Мой, значит, где-то еще.

— Нет, — рассмеялся Брайан. — Я — владелец. Журнал «Бостон». Я издатель. Купили с другом в прошлом году.

«Чертова ты шишка, настоящий носорог», — подумала я. Ненавижу богачей. Но произнесла:

— Это один из моих любимых журналов.

Я ведь показывала ему дом за два миллиона долларов, дом, который — я знала точно — его жена в мыслях уже выпотрошила и перестроила заново; покрасила и обставила, провела канализацию и электропроводку и эффектно осветила — за несколько коротких дней после того, как впервые увидела.

— Мы вам организуем хорошую скидочку в разделе рекламы недвижимости, если пожелаете, — предложил Брайан.

— Это было бы здорово, спасибо, Брайан, — ответила я.

И стала ненавидеть его чуточку меньше.

Венди Хизертон обожает устраивать вечеринки для чудесных клиентов. Так она благодарит их за сделку и заодно знакомит с другими людьми — которых Венди считает чудесными. Ее сын Алекс и его бойфренд Дэниел занимаются приготовлениями. Дэниел — дизайнер по интерьерам, Алекс коллекционирует антиквариат.

Ужин для Макаллистеров они решили провести в саду. Под цветущей магнолией поставили несколько длинных банкетных столов. На ветвях развесили бумажные фонарики. Затем покрыли столы несколькими старинными белыми льняными скатертями Венди и выставили лучшее серебро, фарфор и хрусталь — весьма неожиданно и эффектно для ужина в саду. Ветви пахучей сирени свисали из высоких серебряных ваз. Факелы, источающие цитрусовый аромат, окаймляли дорожку от дома к столам и торчали из земли вокруг столов, чтобы отгонять насекомых. «Волшебно», — повторяли все в один голос Венди, Алексу и Дэниелу. И это была правда.

Хотя вечеринка началась в семь, я появилась только к восьми, потому что больше не пью коктейлей. Я на «реабилитации» и не часто посещаю вечеринки; стараюсь приходить перед самым ужином и откланиваюсь сразу после десерта. На вечеринку у Макаллистеров я пришла одновременно с Питером и Элизой Ньюболдами. Питер, Элиза и их сын Сэм живут в Кембридже, потому что Питер — психиатр в больнице Маклина в Белмонте. В Кембридже у Питера маленькая частная практика — и в Вендовере тоже, но сюда он приезжает только по пятницам и иногда по субботам.

Когда мы подходили к крыльцу Хизертонов, Питер тронул меня за плечо и сказал:

— Ну что ж, хотя бы один знакомый на этой вечеринке. — Потом повернулся к жене: — Элиза, ты ведь знаешь Хильди Гуд?

— Нет, Питер, — язвительно ответила Элиза. — Я никогда не слышала о Хильди Гуд.

Питер снимал у меня кабинет, над моей конторой «Недвижимость Гуд», много лет, однако Элизу я встречала на самом деле всего несколько раз. Она ведет писательские семинары в Кембридже, но, честно сказать, я не помню, что она пишет сама. Может быть, стихи. Сэм, став подростком, отказывается приезжать в Вендовер по выходным; а Элиза, как мне казалось, никогда не хотела сюда приезжать вообще, так что Питер обычно проводил выходные в Вендовере в одиночестве. Он говорил мне, что его это устраивает и что он пишет новую книгу — что-то вроде «Психология сообществ».

Когда мы вошли, молодая девушка проводила нас через гостиную на задний двор, где подавали коктейли, и спросила, что мы будем пить. Питер попросил пиво. Элиза поинтересовалась, какое есть белое вино, и, поморщив носик на два названия, остановилась на «пино гриджио».

Я попросила содовой с долькой лайма.

Мою собственную «интервенцию» мне внезапно устроили почти два года назад дочки, Тесс и Эмили, милые крошки. Эмили живет в Нью-Йорке, а Тесс — неподалеку, в Марблхеде, в двадцати минутах отсюда. Одним холодным ноябрьским вечером Тесс и Майкл, мой зять, пригласили меня на ужин. Их сын Грейди был тогда совсем маленьким, и я с нетерпением предвкушала визит. Тесс немного отдалилась после рождения сына — отдалилась от меня, я имею в виду; с ними все время была мать Майкла, Нэнси.

— Я бы с удовольствием посидела с Грейди, — повторяла я Тесс без устали. — Вы с Майклом можете сходить на ужин или в кино. Оставьте Грейди со мной.

— Нэнси живет в Марблхеде, тебе не стоит тащиться в такую даль, — отвечала Тесс.

Я повторяла, что мне нисколько не трудно, но она никогда не просила, так что я поняла: ей в самом деле не хочется меня беспокоить.

Тем вечером я приехала в Марблхед и с удивлением обнаружила на подъездной дорожке у дома Тесс и Майкла две машины — помимо их собственных.

— Привет! — радостно воскликнула я, открыв дверь. Я чувствовала себя прекрасно. Днем подписала сделку, а потом отмечала ее с клиентами в «Таверне Уорвика». Выпила-то один или два бокала. Ну максимум три. Добравшись до гостиной Тесс, я обнаружила там Эмили — она привезла и своего бойфренда, Адама, из самого Нью-Йорка. И Сью Петерсон была там — моя секретарша. Была еще какая-то плотная женщина с короткими медными волосами (а если правду говорить — с оранжевыми). Все сидели, но разом поднялись, стоило мне войти в гостиную. Они сочувственно улыбались мне, и первое, что пришло в голову, — что-то случилось с Грейди. У меня ноги подкосились. Стоять я не могла.

— Мама, — сказала Тесс, смаргивая слезы. — Проходи, садись.

Я позволила подвести себя к дивану и села — Тесс с одной стороны от меня, Эмили с другой. Я все еще паниковала по поводу ребенка. Кое-что во мне, Тесс и Эмили никогда не могли оценить: все, что я делаю, я делаю для них. Что главная моя забота — об их благополучии. Их, а теперь и маленького Грейди.

Думаю, всем известно, как это бывает. Девочки наперебой зачитывали вслух постыдные подробности инкриминируемых мне пьяных проступков. День, когда я слишком много выпила на выпускном у Эмили. Вечер, когда «отрубилась» (это их слова, не мои — я просто задремала) перед ужином на День благодарения. Случаи, когда «зигзагами шла» в машину и пугала их, настаивая, что сама поеду домой. Потом, разумеется, «вождение в пьяном виде». Меня остановили предыдущим летом, когда я возвращалась домой от Мейми Ланг. Мейми — самая старая моя подруга, мы знакомы еще с третьего класса; и как-то вечером мы немножко перебрали, и по дороге домой я любовалась луной. Я ехала мимо соляных болот, а ярко-оранжевая луна словно кувыркалась по траве, не отставая от меня и преследуя, как игривый воздушный шарик. Я ехала по Атлантическому проспекту и у знака «стоп» перед 122-м шоссе заметила машину. Я начала тормозить, однако, видимо, неправильно оценила дистанцию и въехала в чужой автомобиль. Едва коснулась. Осталась малюсенькая вмятинка на крыле, и все; но с моим везением за рулем оказался патрульный полицейский. Патрульный Спренгер. Из всех полицейских именно Спрен-гер. Наш местный патрульный когда-то встречался с Эмили, наш единственный городской полицейский, Хаскелл по прозвищу Соня, лучший друг моего брата Джадда. А Спренгера я до той ночи и не встречала. Он понятия не имел, кто я такая.

И когда началась инквизиция — ох, простите, это была «интервенция», — я слушала, как девочки со слезами на глазах оглашают мои многочисленные постыдные грехи, словно маленькие судьи. Каким-то образом они уговорили участвовать Сью, и она, запинаясь, высказалась насчет того, что уже клиенты начинают замечать. И всем остальным брокерам известно. Она тоже всплакнула и, как и мои дочки, завершила выступление, припав ко мне, чтобы обхватить руками мои плечи и зарыдать в шею. Я не любитель обниматься, но заключила каждую в объятия и старалась отвечать правильно.

— Ах, — кажется, прошептала я. — Какая интересная точка зрения.

Ну на самом деле, а что тут говорить?

Понятно, что спорить бессмысленно. Излагать свою точку зрения бесполезно. Я читала автобиографию Бетти Форд. Невозможно доказать, что ты не алкоголик, раз уж все объявили о твоем недуге и со слезами признаются, как огорчает их твоя «болезнь». Чем больше споришь — это называется «отрицание», — тем ярче разгорается пламя стыда, пляшущего вокруг тебя с самого начала допроса.

Дженни — с оранжевыми волосами, — приехавшая из Хэзелдена, предложила решение: двадцативосьмидневная программа в Миннесоте.

— Я не могу, — ответила я. — Не могу бросить дела.

— Ничего страшного, я позабочусь, — защебетала Сыб. — Сейчас затишье, ваших клиентов я просто отправлю Венди. — Венди Хизертон была тогда моим младшим брокером. — Всего-то на месяц. А всем скажем, что вы во Флориде.

Сью и впрямь позаботилась обо всем, — и я позаботилась о ней через несколько недель после возвращения из Миннесоты. Уволила.

На вечеринке Венди я стояла с Питером и Элизой и разглядывала толпу в поиске знакомых, и Венди немедленно оказалась рядом с нами. Венди, стройная и живая, считает своим долгом с каждым поздороваться за руку. И не просто пожать: она хватает вашу ладонь двумя руками и склоняет голову набок, чтобы улыбнуться, выставив профиль в ракурсе, который, видимо, считает удачным.

— Питер! Элиза! Хильди! — восклицала она, по очереди изображая сэндвичи из наших ладоней и наклоняя голову то так, то этак. — Я очень рала, что вы пришли. Мы уже почти садимся за стол, но сначала пойдемте, познакомьтесь с нашими чудесными почетными гостями, Макаллистерами. Хильд и, ты, конечно, знаешь Брайана и Ребекку.

Венди повела нас в дальний угол многолюдного патио. Она все еще держала ладонь Питера, так что он потянулся и схватил руку Элизы; я следовала за ними, мельком подумав, что нужно взять Элизу за тонкую талию — и начать танцевать конгу.

Я не стала признаваться Линде Барлоу, но теперь действительно ненавижу вечеринки.

Мы добрались до угла патио, где собралась толпа вокруг Брайана Макаллистера, который разглагольствовал о «Бостон Брюинз». Многим у нас известно, что Брайан — негласный совладелец «Брюинз» наряду с Джереми Джейкобсом и другими; и потом — мы же в Массачусетсе. Большинство жителей — хоккейные фанаты. Все желали узнать подробности о новых игроках и о том, куда идет команда. Боти, муж Мейми, немного шумный республиканец из уважаемой семьи Новой Англии, несколько раз встревал с бурными восторгами в адрес Фила Эспозито, Бобби Орра и старых добрых «Брюинз» прежних времен.

— Погодите, вот начнется сезон, — обещал Брайан, потягивая пиво и улыбаясь. — Думаю, это будет великий сезон для нас.

Ребекка стояла чуть в стороне, я подошла к ней поздороваться. Ньюболды подошли вслед за мной, и я их представила. Все пожали друг другу руки, а потом Ребекка уставилась на Питера детским взглядом и спросила:

— А мы не встречались раньше?

— Вряд ли, — ответил Питер. Он внимательно смотрел на Ребекку. — У меня просто лицо такое. Всем кого-нибудь напоминаю.

Ребекка с улыбкой смотрела на него снизу вверх, еще сомневаясь, и Питер сказал:

— Наверняка ваш муж устал от людей, которые постоянно хотят говорить о хоккее.

— Вовсе нет. Хоккей его захватывает целиком, — ответила она.

Питер снова посмотрел на Брайана и весело улыбнулся Ребекке.

— А чем вы занимаетесь? — спросила Элиза у Ребекки.

— В общем, ничем. — Ребекка напряженно рассмеялась, словно вдруг смутившись, и мне захотелось — конечно, я сдержалась — притянуть Ребекку к себе, как мать защищает застенчивого ребенка от чужих.

Элиза спросила о занятии, чтобы Ребекка, в свою очередь, поинтересовалась, чем занимается Элиза, и та смогла бы пуститься в занудные рассказы о писательстве.

— Вы такая привлекательная, — не утихала Элиза. — По-моему, я где-то читала, что вы модель или что-то в этом роде!

Она говорила почти обвинительным тоном, и на миг повисло неловкое молчание, но Ребекка, явно встревоженная, пробормотала:

— Нет-нет, я когда-то играла немного, но сейчас просто… ну, с детьми сижу.

— Ясно, — кивнула Элиза. — А прежде?

— Занималась живописью, — сказала Ребекка. — Ездила на лошадях — довольно серьезно. Сейчас обставляю наши дома… ничего особенного.

На самом деле Ребекка входила в число главных претендентов на место в сборную США по конному спорту еще в девятнадцать лет. На самом деле она была дочерью полковника Уэсли Поттера, члена кабинета при Картере, бывшего агента ЦРУ, — его работа позволяла Ребекке жить в юности в Германии и в Африке. На самом деле по материнской линии она была праправнучкой Дж. П. Моргана. Такие вещи о клиентах надо знать. Ее адвокат говорил с моим. Мой адвокат говорил со мной. Ну и разумеется, сегодня брокеры умеют гуглить.

— Как детям в Вендовере? — спросила я у Ребекки.

— Им нравится побережье и новый дом…

— А сколько им лет? — спросила Элиза.

Я почувствовала напряжение Ребекки. Почему Элиза не прекратит допрос?

— Пять и семь. Извините, — сказала Ребекка. — Мне нужно в дом… помыть руки. Весь день работала в саду.

Она повернулась и пошла мимо всех чудесных гостей к темному дому. Через несколько минут Венди позвонила в маленький серебряный колокольчик и объявила, что ужин подан; мы двинулись по освещенной факелами дорожке к столам.

Брайан сидел напротив, по правую руку от меня сел Питер Ньюболд, по левую — моя подруга Мейми. Теперь Мейми смущается, что много пьет в моем присутствий. Мы по-прежнему радуемся при встрече, но я уже целую вечность не была у нее дома, а она — у меня. Нужно ли говорить, что в нашем городке, если исчезаешь на двадцать восемь дней, всем понятно — куда. Будучи в Хэзелдене, я представляла, какие ползли слухи. «О, да, она любила выпить! Помните Четвертое июля у О’Доннеллов? А помните Рождество у Лангов? Ее ведь привлекали за вождение в нетрезвом виде?»

У нас полным-полно людей, которые пьют куда больше, чем я пила когда-либо, но только на мне клеймо алкоголички. Если бы я попросила официанта наполнить мой бокал вином — на вечеринке у Венди, — представляю, как все ахнули бы в унисон и разом бросились вырывать бокал у меня из рук.

Ребекка сидела у дальнего конца стола, за несколько мест от Брайана, а по правую руку Брайана сидела Шерон Райс. Шерон — худая женщина за пятьдесят, позволившая своим волосам поседеть. Теперь носит короткую стрижку. Шерон возглавляет Земельный комитет Вендовера, который блюдет все прекрасные леса, болота и солончаки в городе и вокруг. Еще Шерон входит в комиссию по зонированию и в школьный комитет, возглавляет программу гуманитарных наук для детей из неимущих семей в Линне, организует еженедельные увеселительные мероприятия в доме престарелых, а во время выборов возит пожилых и инвалидов на избирательный участок. Ее муж, Лу, работает в страховании.

Коротко познакомившись с сидящими рядом, Брайан вонзил вилку в салат. Он не стал класть салфетку на колени, а зажал ее в левом кулаке, как матерчатый букетик, и положил руку на край стола.

Вскоре Шерон откашлялась и сказала:

— Брайан, Ребекка, я счастлива наконец познакомиться с вами лично, после всего, что я слышала о вас от Венди.

— Мы тоже рады познакомиться, — бросил Брайан, почти не поднимая глаз от тарелки.

— Что привело вас в эти места?

— Ну, — ответил Брайан, вытерев губы салфеткой и взглянув на Шерон, — Ребекка училась тут в школе-пансионате…

— О, Ребекка, вы учились в Вендовере? — радостно обратилась Шерон через стол к Ребекке.

Ребекка посмотрела на Шерон и собралась что-то ответить, но Брайан сказал:

— Ага. И ей нравилось. Обожала эти места и даже после нашей свадьбы постоянно мечтала переехать сюда. Мы жили в Бостоне, пока дети были маленькие, но Ребекка держала тут лошадей, да и выросла она в деревне и хотела, чтобы дети росли так же.

— И как вам тут нравится? — спросил Боти. — Разве вы росли не в Южном Бостоне?

— Да, я городской ребенок. Папа прослужил в Бостоне пожарным сорок лет. Большинство наших родственников до сих пор живут там. Однако тут нам нравится. Меня даже не смущает долгая дорога, как я боялся. Порой я остаюсь тут на несколько ночей в будни, а потом работаю дома в пятницу и понедельник.

— Я бы хотела как-нибудь поговорить с вами о Земельном комитете Вендовера. Ваше имя звучало на последнем заседании правления, — сказала Шерон.

— Обязательно напомните, и я вам дам карточку перед уходом. Мне очень нравится деятельность защитников природы. Именно благодаря вам тут по-прежнему прекрасные места. Мы с удовольствием примем участие в вашей работе.

Шерон Райс от таких слов пришла в восторг и разразилась безудержными восхвалениями. Как это сказочно. Как чудесно. Какие чудесные Макаллистеры!

Потом Брайан обратил внимание на мои часы. Я решила разориться в прошлом году, после солидной сделки, и купила прелестные часы «Картье». Прежде у меня не было дорогих украшений и особых часов. Но эти я нашла в журнале и решила, что в жизни не видела ничего прекраснее. И купила их, наградила сама себя — за мой успех. За мою трезвость. Я ношу их не каждый день, так что было приятно, что кто-то обратил на них внимание.

— У вас классные часики, Хильди, — сказал Брайан. — Я купил Ребекке «Картье» несколько лет назад, так она их сломала. Она из тех женщин, которые не могут носить часы. То ли что-то в химии тела, то ли статическое электричество и магнетизм — все часы останавливаются, как только она их наденет.

— Я слышала о таком, — вставила Мейми.

— Ага, — кивнул Брайан, — не давайте моей жене часы, вот я о чем. Она и на электронику влияет. Сломала все стереосистемы и навигаторы во всех машинах, которые водила. Правда, Бекки?

Ребекка беседовала с Лу Райсом, сидящим рядом с ней, и повернулась к Брайану с недоуменным выражением на лице. Она явно его не расслышала.

— Я бы не дал ей сидеть в моей машине, — сказал Брайан.

— Похожая история, — рассмеялась я. — На мне все ломается.

— Это другое, — ответил Брайан. — У нас в кабинете уже второй телевизор — а сколько мы живем в этом доме, а, Бекки? Три месяца? Теперь она и близко к нему не подходит. А, и еще у нас никогда ни один холодильник не готовил лед. Ни в Аспене, ни в Бостонской квартире. И здесь. Хоть «Сабзеро», хоть какой, за любые деньги — генератор льда сдыхает, стоит Ребекке его включить.

Питер Ньюболд тоже рассмеялся.

— Вы же не думаете, что все это действительно имеет отношение к химии тела Ребекки?

Брайан сделал большой глоток пива и позвал Ребекку:

— Бекки, крошка, расскажи им, как шнур от нового тостера задымился, едва ты воткнула его в розетку.

Ребекка как раз собиралась попробовать салат, однако повернулась к Брайану — было ясно, что она, в отличие от него, не видит ничего забавного. После неловкой паузы она рассмеялась.

— Видимо, потому что я — ведьма.

Мы все рассмеялись, хотя, честно говоря, возникла неловкость. И Мейми некстати влезла, крикнув через стол:

— А правда, что вы ломаете предметы силой мысли? Ребекка ответила:

Силой мысли… нет. Однако часы в самом деле останавливаются.

Она повернулась к своим соседям, и я увидела, как она показывает на свои часы и что-то объясняет.

Питер веселился.

— Жаль вас разочаровывать, — сказал он Брайану, — но вашей жене просто не везет с часами и электроникой.

— Питер — врач, — пояснила я.

— Да ну? А какой?

— Я психиатр, — ответил Питер. — Думаю, нам бы о таких вещах рассказывали в институте, если бы они существовали.

— Да говорю вам, я слышала о таком, — сказала Мейми. — Точно слышала. Дома погуглю.

Питер только посмеялся и покачал головой. Потом бросил взгляд через стол на Ребекку. Она крутила кольцо на тонком пальце; подняв глаза и увидев, что Питер смотрит на нее, отвела взгляд. Потом снова взглянула на Питера, который все еще на нее смотрел.

— Простите. — Питер чуть смущенно улыбнулся. — Моя жена часто ругает меня за то, что я пялюсь на людей. Но это моя работа. Я обязан изучить человека, с которым работаю… в результате изучаю всех, куда бы ни пришел.

— Ничего, — сказала Ребекка.

— Спорим, она может заставить вас прекратить пялиться. Силой мысли! — выкрикнула пьяная Мейми.

— Возможно. — Ребекка улыбнулась Питеру, который на сей раз почти сразу отвел глаза.

— Кстати, о силе мысли… Хильди у нас экстрасенс! — воскликнула Мейми.

— Да? — спросил Брайан. — Хильди, вы читаете мысли?

— Нет, — сказала я.

— Читает, — снова влезла Мейми. — У них это семейное. Ее кузина, тетя — у них у всех дар.

— Хильди, это правда? — спросила Шерон. — А я и не знала.

— Нет, это неправда. Иногда я могу убедить людей, что читаю мысли. Обычный салонный фокус, и все. Сестра моего отца, Пег, была «экстрасенсом» и одно время зарабатывала на туристах, едущих в Салем за мистикой. Еще она устраивала чтение мыслей дома. Мы с кузиной Джейн выросли, наблюдая за тетей, и усвоили несколько фокусов, которые сделали нас жутко популярными на вечеринках с ночевкой. Я еще могу иногда устроить для смеха чтение — просто для скептиков, но мне нужно быть в настроении.

— Давай, Хильди. Покажи Брайану, — сказала Мейми.

— Да, Хильди, давайте посмотрим, что вы можете, — согласился Брайан, и вскоре все вокруг, даже Питер, принялись меня упрашивать.

— Ну, хорошо. — Я бы не согласилась, если бы Брайан уже не показал, что его легко читать. Немного помолчав, я сказала: — Великолепно, Брайан. Я хочу, чтобы вы подумали о чем-то, что случилось с вами в прошлом. Воспоминание. Я буду задавать вопросы. Только старайтесь не кивать и не выдавать ничего движением глаз. Здесь, при свете свечей, невелика сложность.

— Понял, — сказал Брайан.

— Великолепно. И дайте мне вашу руку.

Брайан протянул руку, я взяла ее в свою, повернула ладонью вверх и положила на стол. Пальцы Брайана чуть загнулись к ладони, но я мягко распрямила их, чтобы они тоже спокойно легли на стол. Свою ладонь я положила сверху; кончики наших пальцев касались запястья другого.

— Просто смотрите на меня. Просто смотрите, и тогда вы не будете подавать сигналов. Люди постоянно сигнализируют — моргая или кивая. Старайтесь этого не делать. А теперь думайте о вашем воспоминании. Думайте… Ага, это радостное воспоминание!

Я знала, что с ним будет легко, но не до такой же степени.

— Воспоминание из детства — нет, не кивайте! — сказала я.

— Я не кивал, — засмеялся Брайан.

— Я не видела, чтобы он кивал, — сказала Шерон.

— Чуть-чуть кивнул, — сказала Мейми.

— Тише! — шикнула я и продолжила: — День был необычный. Особенный. Непонятно, то ли Рождество… Нет. не Рождество. Это… да, ваш день рождения.

Брайан улыбнулся.

— Вы молодец.

— Прекратите мне помогать, — сказала я и пошла дальше. — Вы были ребенком, не очень маленьким, но еще не большим. Вам было… девять… нет, погодите, десять. Думаю, вам было десять.

Брайан попытался сделать каменное лицо. Поздно.

— Вам что-то подарили. Подарок. Вспомните, где вы были, когда впервые увидели его. Не в доме… во дворе.

Брайан пытался сдержать улыбку.

— Во дворе. Вас вывели из дома, вы увидели и обрадовались. Это был…

Я замолчала. Здесь обязательно нужна пауза; нужно пристально вглядываться в человека, смотреть прямо в глаза и чуть наклонить голову, как будто прислушиваешься. И даже если вокруг полно людей, как сегодня, то тишина наступает такая, что можно услышать, как булавка упадет. Пусть всем кажется, что ты влезаешь в чужой мозг. И пусть не думают, что это просто.

— Поняла, — выдохнула я. — Вы вспомнили о десятом дне рождения, когда родители подарили вам велосипед.

— А, черт! — воскликнул Брайан. — Точно! Потрясающе.

— И так каждый раз, — сказала Мейми.

— Вы раньше видели, как она это делает? — спросила Шерон. — Просто все вспоминают о дне рождения? В этом весь фокус?

— Нет, каждый раз что-нибудь другое. И она всегда угадывает, — сказала Мейми.

— Не всегда, — сказал Боти.

— Не всегда, — подтвердила я.

— Но почти всегда, Хил, — признал Боти.

— Это поразительно, — сказал Брайан.

Я отпустила руку Брайана и глотнула безалкогольный напиток. Врать не буду — я была довольна собой. Сейчас получается намного лучше, когда делаю это без алкоголя.

— А что же вы говорите, что вы не экстрасенс, Хильди? — спросила Шерон. — Я так ни за что не смогла бы.

— Тут нет никакого чтения мыслей, уверяю вас.

— А ведь это вовсе не какое-то особенное воспоминание. Нельзя сказать, что я постоянно вспоминаю о велике, — произнес Брайан. — Даже не представляю, с чего он вдруг в голову пришел.

— Вы говорили, чтобы он думал о дне рождения? — спросил Боти.

— Нет, — сказала Мейми. — Ты что, не слушал? Это могло быть что угодно.

Вмешался Питер:

— Могло быть что угодно, но мне кажется, Хильди действительно заставила его думать о дне рождения. Хильди, я прав?

— Возможно. — Я улыбнулась.

— Вы не против, если я попытаюсь восстановить, что вы сейчас проделали? — спросил Питер.

— Не против. Я первая признаю, что это просто фокус. Так что же я делала? Это забавно.

— Во-первых, я обратил внимание, что вы произнесли несколько слов, которые стали установкой. Например, сказали, что будете «задавать» вопросы, а затем, несколько раз, «не подавайте сигналы»; вполне возможно, что слова «задавать» и «подавать» сформировали установку — думать о том, что дали или подарили.

— Нет, по-моему, она ничего такого не говорила, — вмешался Брайан. — Я следил, чтобы не было подсказок.

— Говорила, — повторил Питер.

— Разве? Хм-м… — Я улыбнулась. Это и впрямь было забавно.

— Таким образом, все ограничилось Рождеством или днем рождения. Кажется, вы сказали что-то вроде «при свечах». Да? Что-то такое. Свечи. Свет свечей.

Мейми не выдержала и перебила Питера:

— Точно! Вы правы. Как тут не подумать о дне рождения. Свечи. Свет свечей!

— И пару раз, — продолжал Питер, — Хильди повторила «великолепно». Вот вам и «велик». Слово «велик» возникало несколько раз. Кажется, она сказала «невелика». Снова — «велик». На сознательном уровне никто не воспринял этих слов, но вы «заякорили» Брайана прикосновением и достигли его подсознания, так что смогли провести внушение.

Я рассмеялась.

— Полагаю, все возможно.

— А дальше началось классическое «холодное чтение», — объяснял Питер Брайану. — Она задавала вопросы и читала ответы по движению ваших глаз. Она положила пальцы на ваш пульс. Она немного владеет НЛП, методиками нейролингвистического программирования… Хильди, вы знаете, что это такое?

Я никогда прежде о таком не слышала и покачала головой.

— Это методики расшифровки сигналов, посылаемых людьми с помощью движений глаз и других тонких движений тела.

— Вот, значит, как? — Я рассмеялась. Представить только! Есть научное название того, до чего мы с кузиной дошли сами.

— Да, и вы очень здорово этим владеете.

Питер снова обратился к Брайану:

— Она с самого начала задавала вам вопросы «да-нет», и вы отвечали тонкими сигналами.

— Я уверен, что не двигал глазами. Она велела мне не двигать, — возразил Брайан.

— И значит, вам было просто невозможно удержаться, — пояснил Питер. — А когда вы сообщили ей, что подарок вручали не в доме, стало совсем просто. Какой подарок десятилетнему мальчику можно увидеть только во дворе?

— Не понимаю. Это мог быть пони, — сказала Мейми. — Да что угодно.

— В Южном Бостоне? — усмехнулся Боти.

Мейми возразила:

— Все не так просто. Я много раз видела, как она проделывает это; каждый раз что-нибудь новое.

— Не поймите меня неправильно. Это очень сильно, Хильди, — сказал Питер.

— Да нет, Питер, спасибо, — ответила я.

Я была польщена. В конце концов, Питер тоже читает мысли. На этом ведь, как я понимаю, и строится психиатрия. И я подумала — а насколько легко было бы читать его. Никогда не пробовала читать хорошего чтеца.

Я извинилась и откланялась сразу после десерта, как обычно, и с удовольствием шла к машине кристально трезвой. В частности и поэтому я искренне благодарна девочкам за «интервенцию». Раньше я носилась по городку на своем «рейндж-ровере» совершенно пьяная. Теперь я могу в этом признаться. Я считала себя в безопасности, думала, что в пьяном состоянии вожу даже лучше. Я мчалась вперед — мелькали деревья и дома. Я моргала и смеялась от восторга. Разумеется, наутро я в легкой панике пыталась восстановить подробности путешествия. Но, честно говоря, бывало так, что я вообще ничего не помнила из дороги домой, и хорошо, что это безумие осталось в прошлом. Больше никакого вождения в пьяном виде. И никакого сожаления наутро.

Я добралась до дома еще до полуночи, к великой радости моих девчонок. У меня две собаки, дворняги Бабе и Молли. Бабе наполовину терьер и порой бывает невыносимой. Незнакомому человеку лучше не подходить к ней с протянутой рукой. Молли — помесь колли, благодаря чему ее ай-кью на несколько пунктов выше моего; и это иногда утомляет. Она из тех собак, которые приветствуют тебя с улыбкой — Молли оттягивает губы назад, обнажая зубы и прищуривая глаза в забавной мольбе, что тоже сильно утомляет, особенно когда она начинает поскуливать, как в тот вечер.

Я отперла переднюю дверь, и девчонки, вылетев из дома, помчались, обгоняя меня, к гаражу. Наш гараж — бывший лодочный сарай. Я говорю «наш», хотя сейчас тут живу только я — и собаки. Дом расположен у соленой реки Анавам, впадающей в Атлантику всего в ста ярдах ниже. В сарае стоит «эм-джи» моего бывшего мужа Скотта. Целую вечность я изводила его просьбами забрать автомобиль. Как-то Эмили заявила, что он отдал «эм-джи» ей, но живет она в Нью-Йорке, так что машина застряла в моем гараже. За много лет под капотом поселились мыши, и на переднем сиденье можно увидеть их следы.

Собаки поскуливали и царапали дверь деревянного сарая, пока я не подняла ее; тогда ворвались внутрь и принялись, возбужденно задрав хвосты, обнюхивать все углы. Я начала рыться в сумочке, ища ключи. Бабе однажды убила в сарае крысу, и крошки никак не могут прийти в себя после того случая. Здесь они мигом обретают охотничий азарт. Да и я. Сердце начинает биться учащенно, стоит мне отпереть багажник старого «эм-джи». Там я прячу вино. Больше я ничего не пью. Вино. И ничего крепче. Я заказываю вино по Интернету из Калифорнии. Пристрастилась к калифорнийским винам. Не понимаю, почему я раньше так редко их пила. Просто от вина похмелье хуже, чем от водки. Но теперь я стараюсь не перебрать. Стараюсь — хотя, если начистоту, порой не могу вспомнить, как легла спать. Ну так что? Я бы с удовольствием вернулась в Хэзелден и все это выложила в «группе». Могла бы получиться интересная дискуссия. Действительно ли отключка это отключка, если никто ее не видит? Даже ты сама? По-моему, нет. Как будто дерево падает в густой чаще. Кому какое дело?

Обычно я выпиваю за ночь пару бокалов. Я полюбила свои ночные посиделки на одну персону. Мне не нужно встречаться с остальными — этими скучными остальными, с их осуждением и быстрыми переглядываниями. Украденные удовольствия всегда приятнее, чем полученные законно. Думаю, именно поэтому адюльтер доставляет такое возбуждение — ты прячешь порок под будничной мантией благочестия. И в конце концов, я не совсем одинока, ведь всегда рядом мои крошки; и порой, если ночь теплая и лунная, я раздеваюсь во дворе и спускаюсь к реке — там мы с собаками плаваем. Ночь после вечеринки Венди выдалась как раз такая, хотя луну было видно плохо. Венди весь вечер разглагольствовала, как она неизменно «устраивает» лучшую погоду для своих вечеринок. Сейчас я сидела во дворике с вином и собаками; после второго или третьего бокала я наконец благополучно оказалась дома.

В Хэзелдене анонимные алкоголики приходили на вечерние собрания и рассказывали свои истории — разумеется, иногда смешные, иногда разрывающие сердце. Как-то один парень начал так: «Я родился за три бокала до уюта…»

Вот тогда я и подумала, что мои дочери, возможно, правы насчет выпивки. До тех пор я была уверена, что ко мне это не относится. Я знала, что я не алкоголичка. Если моим дочерям хочется увидеть настоящего алкоголика, посмотрели бы на мою маму. Она не пила порой по нескольку недель, зато потом начинался запой, и она ходила пьяная целыми днями. Папа разыскивал ее по местным барам. Иногда, придя после школы, мы находили ее на полу в кухне. Я никогда не пила до пяти часов. Никогда не пила одна (я имею в виду — до реабилитации). Но поняла, что имел в виду парень, который сказал про нехватку трех бокалов. Я вспомнила про то, как впервые выпила пива — на пляже Норт-бич, со стайкой ребят однажды летним вечером. Вспомнила этот первый улет. Вспомнила, как Скотт, мой бывший муж, повторял, что нужно останавливаться после третьего бокала, — он говорил «в этот момент ты выходишь из-под контроля». Я понятия не имела, о чем он. После пары бокалов я только начинала чувствовать, что все под контролем.

Однако все люди разные. Почему мы не можем быть одинаковыми? Надо бы спросить у дочерей. Как они набросились на меня тогда вечером, мстили за весь принесенный мною вред. Вред. Тесс курила травку в старших классах — и поступила в Уэслианский университет, причем окончила с отличием. Эмили… ну, Эмили — скульптор. Она ведет в Нью-Йорке жизнь, которую не могла бы себе позволить без моей поддержки. И я дождалась благодарности? Конечно, нет. Знаю, что звучит это горько, но, честно говоря, все нормально. Так даже лучше. Больше не нужно волноваться, что хозяева уберут со стола напитки, прежде чем я напьюсь. Больше никаких сожалений наутро.

А сейчас я сижу дома и безмятежно погружаюсь в себя. Им, моим дочкам, может показаться, что это грустно, но это счастливейшие моменты моей жизни — я спокойно возвращаюсь к себе. Не каждую ночь, нет. Но в ту ночь, после вечеринки Венди, в приятном сумраке моей террасы образовалась действительно сердечная атмосфера, и к тому времени, как я вылила в бокал остатки вина, я полностью преобразилась. Я вернулась. Я снова стала собой.

Я скинула юбку и вылезла из трусов. Стянула блузку и расстегнула старый потертый лифчик. Мне шестьдесят. Живот дряблый, груди обвисли, ноги тощие. Купальный костюм я не надевала много лет, однако плавать люблю. Люблю воду, любила всегда; мне нравится, как ночь касается моей кожи.

Как я говорила, луны почти не было, но дорогу я знала наизусть. Шагая по песчаной, усыпанной сосновыми иголками тропинке вместе с собаками, я ощущала себя первобытной охотницей, скво. На берегу я сделала глоток вина; мягкий ил речного берега коснулся моих ступней и поднялся по лодыжкам, как пара призрачных шелковых чулок. Я допила вино, уронила пустой бокал на мягкий песок и бросилась в ледяную реку; я засмеялась и заухала, собаки залаяли от радостного возбуждения. Какой прекрасный напиток. У меня целый ящик. Этого хватит. Мне всегда хватит.

Иногда я просыпаюсь слишком рано. Это моя проблема. В каком-то журнале писали, что так часто бывает в среднем возрасте. Явно что-то гормональное. Засыпаю я запросто, особенно завершив вечер бокалом-другим вина, но частенько вскакиваю ровно в три утра, полная ужаса и ненависти к самой себе. Это мой ночной маленький ад, где меня посещает труппа демонов, которые с восторгом напоминают мне мою убогость, мою порочность. Составляется список моих ошибок за прошедший день, а за ним разворачивается каталог моих собственных грехов, злодейств, обид и сожалений за десятилетия. Иногда я включаю телевизор, смотрю старый фильм и постепенно засыпаю. Мне становится легче после рассвета.

Однако после вечеринки в честь Макаллистеров, в трехчасовой темноте я просто лежала и, не включая телевизор, думала о Ребекке — и это угомонило ночных чудовищ. Ребекка меня как-то влечет. С того самого дня, как я показывала ей их будущий дом. Весь показ чуть не сорвался, но Ребекка продемонстрировала небольшое волшебство (волшебство почти всегда гарантирует сделку; любой брокер вам подтвердит). С тех пор я, можно сказать, очарована Ребеккой.

Замешательство произошло по вине пони Лейтонов. Хотя мы и называли поместье «дом старого Барлоу», Макаллистеры покупали недвижимость не у семьи Барлоу; продавцами выступали Лейтоны — богатая бостонская семья. Эльза Лейтон когда-то решила разводить там уэльских пони. Очень модных уэльских пони. Сами Лейтоны приезжали только на выходные и следить за фермой наняли Френка Гетчелла. В Вендовере еще было несколько лошадиных хозяйств. От нас всего ничего ехать до Вестфилдского охотничьего клуба в Южном Гамильтоне, а Фрэнк вырос, работая на фермах. Так вот Лейтоны выступали продавцами, когда мне позвонила Венди: у нее есть чудесные Макаллистеры, которые ищут дом. Она сказала, что показывала им лучшее, и им не понравилось ничего. И почему бы, решила она, не показать им дом старого Барлоу?

Почти все брокеры в округе к тому времени махнули рукой на дом Барлоу. Некоторые считали, что Лейтоны запросили слишком много — цену выставили 2 миллиона 200 тысяч. Да, в поместье почти двадцать акров и расположено оно на живописной Вендоверской Горке, откуда открываются виды на приливные болота, на Атлантический океан и крохотные острова у мыса Кейп-энн, но дом был построен в начале восемнадцатого века. Как все колониальные дома, он маленький, темный и стоит у самой дороги. Всем, кто ищет недвижимость в Вендовере, требуется антиквариат, стоящий в стороне от дороги для пущей приватности. Тут такого нет. Колонистам нужны были дома прямо у дороги. Им хотелось, чтобы их навещали соседи. Покупатели почему-то не хотят принять простую истину, сколько ни объясняй: первые владельцы боялись индейцев и диких зверей, бродящих вокруг в те дни, когда строился дом. Я продала дом Лейтонам, а теперь, когда они снова выставили его на продажу, я уговаривала их твердо держаться заявленной цены: не хотела, чтобы они много потеряли.

Увы, Лейтонам было необходимо продать дом. Их звезда восходила, когда они покупали — Том Лейтон только что стал партнером в банке «Беар стерне». Сейчас звезда закатилась, «Беар стерне» тихо сгинул. Лейтоны разводились. Один из молодых наследников попал в наркологическую клинику. Такова жизнь.

Показ для Макаллистеров состоялся ранним весенним утром. Когда я затормозила, Венди и Ребекка уже шли к входной двери, а два юных сына Ребекки гонялись друг за другом по двору. Я подошла к ним и представилась, но заметила, как Ребекка с сомнением поглядывает на дорогу. Зоркая Венди тоже обратила внимание на эти взгляды, поскольку одной рукой ухватила мое запястье, другой — запястье Ребекки, образовав живую цепь, в которой стала бурным центральным звеном.

— Хильди, — защебетала она. — Я только что говорила Ребекке, что, хотя дом и стоит у самой дороги, это тихий проселок…

Венди достаточно опытный риэлтор, чтобы понимать, что на мелкое чудо рассчитывать не стоит; и, разумеется, едва слова слетели с ее губ, мимо дома прогрохотал дизельный пикап, за ним — мотоцикл, а через пару мгновений — дребезжащий школьный автобус.

— Лайам, — обратилась Ребекка к старшему сыну. — Милый, возьми Бена за руку. Не подпускай его близко к дороге.

Лайаму было лет шесть, а Бену — около четырех. Дети явно приемные — из Интернета я знала, что Брайан не южноамериканец. А мальчики — явно с юга или мексиканцы (дочки меня поправили бы — «испаноговорящие»). Очень воспитанные мальчики, только терпеть не могу, когда на показ приезжают с детьми. Они всех отвлекают.

— Милые мальчики, — сказала я Ребекке и, показав на входную дверь, предложила: — Давайте зайдем?

Я знала, какие дома Венди уже показывала Ребекке. Почти все — по максимальной цене. Лейтоны сделали из дома Барлоу, можно сказать, конфетку — открыли балки, обновили деревянные панели вокруг громадного, в полный рост, очага, — но все равно это дом на выходные. Кухня крохотная, спальни тоже; контрольный в голову — нет отдельной хозяйской ванной. Но я водила Ребекку по дому, и она, выглянув из окна второго этажа, спросила:

— А эти пони входят в сделку?

— Ох, я и забыла сказать: Ребекка — лошадница, — прощебетала Венди.

— Прекрасно. Давайте посмотрим конюшни и загоны, хотите? — предложила я.

Ну послушайте, как могла Венди про такое промолчать? Самое ценное в поместье — дорогущий загон для лошадей, устроенный Лейтонами, и отремонтированная ими конюшня. Хотя цифры продаж у Венди поразительно высокие, не понимаю, как она вообще ухитряется продавать.

Сыновья Ребекки гонялись друг за дружкой по комнатам, когда она позвала их:

— Мальчики. Пойдемте, посмотрим пони.

Дети сбежали по лестнице, и мы все вместе вышли через заднюю дверь.

Когда мы двигались по направлению к конюшне, рядом с нами затормозил на своем пикапе Фрэнк Гет-челл, смотритель.

Фрэнк — старый хиппи, невысокий и коренастый. Он собирает седые волосы в конский хвост, но его загорелый, потрепанный скальп лысеет. Скоро нечего будет собирать. Фрэнк постоянно ходит в драных джинсах и старых ковбойских сапогах. Пузо он прикрывает фланелевой рубашкой.

— Привет, Фрэнки, — поздоровалась я.

— Салют, Хил, — ответил Фрэнк. Он искоса взглянул на Ребекку и детей, потом снова уставился прямо перед собой. Фрэнки Гетчелл чувствует себя неловко рядом с незнакомыми.

— Фрэнк, с Венди ты знаком, а это Ребекка Макаллистер и ее сыновья. Она собирается посмотреть конюшню.

— Могу подвезти, если хотите, — пробормотал Фрэнк, не поворачивая головы. — У нас две беременные кобылы, и чую, что одна ночью ожеребилась.

Даже Венди, которая в жизни не сидела на лошади, взвизгнула от восторга, что сможет увидеть новорожденного жеребеночка.

— Мама, можно, мы в кузов? — спросил Лайам.

— Нет, маленький, это опасно, — сказала Венди.

Но Ребекка пожала плечами.

— Я в детстве всегда ездила в кузове пикапа на ферме у дедушки. Вы не против, Фрэнк?

— Им так и так придется в кузове ехать — мы вчетвером еле в кабину влезем, — хмуро ответил Фрэнк. Я поняла, что он уже жалеет о своем предложении; лучше бы мы пошли пешком. Мальчики радостно завизжали, когда Ребекка открыла задний борт, забрались в кузов и, путаясь в канатах и обрезках досок, уселись рядом с ловушкой для омаров. Ребекка, Венди и я втиснулись в грязную кабину грузовика Фрэнка, и мы поехали мимо конюшни на луг на вершине холма. С этого луга действи-тельно открывался лучший вид в Венловере. Я уже и забыла об этом — ведь я была здесь последний раз в детстве.

Ребекка молчала, пока мы ходили по дому, но сейчас, предвкушая встречу с пони, она оживилась и пыталась разговорить бедного Фрэнка.

— Это уэльские пони?

— Ага, в основном, — пробормотал Фрэнк. Он зыркнул в зеркало заднего вида и высунулся из окна. — Эй, ребята, сядьте на место. Не свешивайтесь за борт.

— Мой дедушка разводил английских чистокровных в Вирджинии, — сказала Ребекка. Она ждала от Фрэнки ответа.

Я понимала, что не дождется, и тут же спросила:

— В самом деле?

— А кобылы живут на воздухе, даже жеребые? — спросила Ребекка.

— Ага, — хмыкнул Фрэнки. Мы наехали на пару рытвин, и Фрэнк сбавил скорость, снова взглянув на мальчиков в зеркало.

— Дедушка считал, что позволять кобылам рожать в поле — здоровее всего. Другие заводчики говорили, что он рискует. Это были скаковые лошади, и некоторые жеребята стоили целое состояние… О, какой миленький табун!

Мы затормозили на большом лугу. Фрэнк поставил машину у ворот, и Ребекка, едва выйдя из кабины, воскликнула:

— Вот! — Она показала на маленького черного жеребенка, который лежал в дальнем углу, уткнувшись носом в траву. Серая кобыла стояла рядом, охраняя его. Мальчики выскочили из кузова, и Ребекка инстинктивно шагнула им навстречу.

— На луг к пони не выходить, — строго заявила она. — Поняли?

— …твою мать! — рявкнул Фрэнк; Венди ахнула и с тревогой посмотрела на мальчиков. Фрэнк вдогонку пробормотал еще серию совершенно непечатных ругательств. Я прекрасно знаю Фрэнка и никогда не слышала, чтобы он так выражался. Я тоже взглянула на Ребекку и мальчиков, отметив озорной блеск в глазах детей. Ребекка прикусила губу, стараясь не улыбнуться. Фрэнк распахнул ворота и потопал по лугу. Ребекка снова велела мальчикам ждать за забором, с Венди. После короткого колебания, мы с ней вошли на луг, и Ребекка аккуратно заперла ворота. Трава промокла от росы. Ребекка шла в легких босоножках, но, казалось, не обращала внимания.

— И… что не так, Фрэнки? — спросила я.

— Что не так? То, что это не ее жеребенок. Эту кобылу в этом году не покрывали.

Фрэнк оглядел табун в дюжину пони и застонал; тут и мы увидели. Маленькая черная кобыла, вся взмыленная, бешено наступала на серую; оставалось всего несколько футов, когда серая навострила уши и лягнула черную — у той шея и бока были в крови, хлещущей из множества ран.

Фрэнк перелез через забор и достал из кузова машины пару уздечек и веревку.

— Серая тут за вожака. У нее уже было несколько жеребят, но в этом году ее не стали покрывать — слишком буйная. И сама буйная, и приносила злобных жеребят. Один из них лягнул меня в живот несколько месяцев назад, — сказал Фрэнк, Он постоял, что-то соображая.

— То есть она украла чужого жеребеночка — спросила Венди из-за забора. — Это просто… ужасно Послушайте, Фрэнк, лучше отдать ребенка настоящей матери, — крикнула она, и я увидела, каким взглядом ответил ей Фрэнк. У бедной черной кобылы тяжело ходили бока. С ее сосков капало молоко. Фрэнк двинулся к серой, но когда та заметила его приближение, то заставила жеребенка встать на ноги и погнала к дальнему концу пастбища.

Ребекка спросила:

— В машине есть зерно?

— В машине нет, но я тоже об этом подумал. Съезжу, возьму в конюшне, — ответил Фрэнк.

— Оставьте мне одну уздечку, я поймаю мать, — сказала Ребекка. — Не надо ей ходить за жеребенком. Она совсем обессилела.

— Спасибо. — Фрэнк протянул Ребекке уздечку и повод, запрыгнул в машину и понесся к конюшне. Мальчики и Венди сидели на паре больших валунов у самого забора.

Ребекка, держа уздечку и веревку за спиной, приближалась к черной кобыле, отодвигая прочь пони, загораживавших дорогу.

— Тпру, мама, — сказала Ребекка напевно. Она почмокала губами, отгоняя остальных пони. — Ш-ш-ш, мамуля, ш-ш-ш.

Оказавшись почти вплотную к истощенной кобыле, Ребекка набросила ей на шею повод. Кобыла покорно опустила голову, позволив надеть уздечку.

— Осторожно, Ребекка, ваши туфельки! Вот бедняжка, — сказала Венди. — Я и не представляла, что лошади могут быть так… жестоки.

Ребекка гладила шею кобылы и пробегала рукой по спине, ласково гладя места вокруг укусов. Голова лошади свесилась почти до земли. У нее между задних ног еще свешивались остатки последа.

— Тише, мамуля, — повторяла Ребекка. — Тише.

Вернулся Фрэнк; он сумел отманить серую от жеребенка ведром зерна и поймать ее, но к этому моменту черная — настоящая мать — легла. Родовая травма, а потом борьба оказались непосильной ношей. Голова черной лежала на земле. Глаза потускнели.

— Фрэнк! — крикнула Ребекка. Она пыталась заставить кобылу встать на ноги, причмокивая и тыкая мыском маленькой туфельки в лошадиный круп.

Черт, Хильди, подержишь? — спросил Фрэнк, кивком указывая на уже взнузданную серую, которая щипала траву как ни в чем не бывало. — Она может сорваться, когда мы отведем жеребенка к маме. Если дернется, врежь ей как следует поводом. Как следует!

Я взяла повод из рук Фрэнка и смотрела, как он помчался к черной, лежащей всего в десяти футах от своего жеребенка.

Фрэнк ткнул кобылу в бок сапогом.

— Но! Но! Поднимайся, тупая корова.

— Погодите, — сказала Ребекка и зашагала к жеребенку, который тоже улегся, обессиленный, всего в нескольких футах. Ребекка провела своими маленькими ладонями по всему жеребенку — под хвостом и между ног, где он был совсем еще сырой, и по кровавой пуповине, которая лежала рядом на мокрой траве, как бледная, блестящая змея. Потом зашагала к кобыле и сунула руки ей под нос — на долю секунды, клянусь, — и колдовство подействовало.

Жизнь, дитя, кровь, дитя, похоть, дитя — кобыла разом втянула все это ноздрями, потом вдохнула еще. Потом открыла глаза. Что-то припомнила. Ребекка снова ткнула руками в морду — и глаза пони широко распахнулись в тревоге.

Дитя.

Через несколько мгновений она была уже на ногах. Фрэнк подвел ее к жеребенку, и началось диснеевское кино. Кобыла пихнула слабого жеребенка, и он снова поднялся, выпрямив сначала тонюсенькие передние ножки, а потом — ужасно изогнутые задние. И вскоре крутил мордой в поисках маминого вымени; Ребекка помогла ему, направив бархатный нос под живот кобылы.

— Где тут вода?

Фрэнк проворчал что-то, взял ведро, в котором привез зерно, и пошел к длинной лохани на краю поля. Наполнив ведро, отнес его к кобыле, которая начала пить долгими, сосущими глотками. Фрэнк оказался прав. Серая действительно попыталась вырваться, увидев жеребенка с его матерью, но я рявкнула на нее, поднесла повод к боку, и серая угомонилась.

Мы оставили кобылу с жеребенком отдыхать в траве под тенистым деревом. Непослушную серую Фрэнк повел в конюшню, и мы двинулись за ним; мальчишки бежали впереди. Кобыла один раз взбрыкнула, когда мы оказались вне поля зрения табуна и украденного ребенка, но Фрэнк удержал ее и хлестнул по крупу поводом.

— Шевели задницей, Бетти, — прорычал он, и кобыла зашла в ворота.

— Ее зовут Бетти? — изумилась я.

— Я ее так зову. Ей придумали какое-то другое идиотское имя, — сказал Фрэнк. Теперь мы были по другую сторону забора, и кобыла присмирела. Ночные забавы и ее утомили; мы вошли в конюшню, и Бетти спокойно шла рядом. Внезапно она остановилась, задрала голову и длинно заржала. Ответом было молчание.

— Бедная Бетти, — сказала Ребекка. Я обернулась и увидела, как она вытирает слезы. Заметив мой взгляд, она смущенно засмеялась.

— Мне больше жаль ее жертву, — рассмеялась я. — Бедную кобылу, у которой украли дитя.

Фрэнк отвел кобылу в стойло в самом конце прохода, и Ребекка сердито прошептала мне:

— Жестоко было оставить непокрытую кобылу с жеребыми. Ужасно.

В конце концов Макаллистеры купили дом Барлоу. Лейтоны распродали всех пони, кроме Бетти. Ребекке стоило только попросить включить ее в сделку, но, думаю, она заплатила за эту несносную кобылу отдельно.

Можно было постоянно видеть, как Ребекка мчалась на своей кобыле, без седла, по тропинкам за соляными болотами по вечерам — теплой весной, еще до того, как дом отделали. Ребекка была такая маленькая, а кобыла вполне округлилась. Они были прекрасной парой — Бетти и Ребекка. Ребекка обходилась только уздечкой и поводом и часто ездила босиком, в футболке и обрезанных шортах.

Я думала о Ребекке в предрассветные часы после вечеринки у Макаллистеров, и мне было приятно.

Я закрыла глаза и уснула мирным сном.

Увидев Патча и Кэсси Дуайтов в городе, вы сочтете их счастливой спокойной парой. Но я пыталась продать их дом больше года и — как на духу — не знаю, смогу ли продать его, пока они в нем живут. Не нужно быть брокером или мозгоправом, чтобы видеть, как изменились и как неуравновешенны его обитатели, все трое. Снаружи, в городе, Кэсси выглядит веселой и бодрой, однако я знаю ее с детства и замечала перемены, резкость, искажавшую ее приятные черты. Впервые я обнаружила это однажды вечером, когда остановилась на пляже Норт-бич — прогуляться перед посещением дома, выставленного на продажу.

На Норт-бич есть парк аттракционов с качелями и детскими «паутинками». Я часто брожу по берегу, знаю многих молодых мамочек, гуляющих там с детьми по вечерам, и частенько останавливаюсь поболтать. В тот день я впервые увидела Ребекку на берегу. Она стояла, глядя на береговую линию; у ног ее играл сын, Бен. Кэсси сидела на одеяле неподалеку, в окружении своих друзей.

В табуне кобылиц, в стае волчиц, в любом сообществе самок есть вожак; так и в группе на пляже Норт-бич главной была обычно Кэсси Дуайт. Общительная, дружелюбная, урожденная вендоверка — ей звонили все, чтобы узнать, пойдет ли она сегодня на Норт-бич или на школьный двор. Она обычно принимала решение в зависимости от погоды и от того, как чувствовал себя ее непростой сын, Джейк. Кэсси помнила дни рождения почти всех остальных мамочек и частенько приносила угощения; дети были в восторге, а матери восхищались ее великодушием и благородством. И это при том, что ей приходилось испытывать! Ее муж был крупнейшим подрядчиком по водопроводу в районе, так что Кэсси знала вдоль и поперек, кто что делает в своем доме. Что строится и где. Кто тратит деньги на импортный мрамор, а кто сажает розы слишком близко к брызгам моря или к дороге.

День был жаркий для июня, и большинство мамочек облачились, похоже, в прошлогодние, слегка поношенные и растянутые купальные костюмы, которые могли послужить второй сезон. На игровой площадке пляжа Норт-бич собирались местные женщины, выросшие в Вендовере и окрестностях; они терпеть не могли тратиться на новую одежду, пока старая носится. Те женщины, которые у нас не так давно, чьи мужья купили старые имения или построили новые, проводят вечера в частном пляжном клубе Анавам. А те, кто входит в местное высшее общество, вступают в Вестфилдский охотничий клуб, где играют в гольф, ездят на лошадях или играют в теннис, пока дети бултыхаются в бассейне. Венди Хизертон уговорила Ребекку и Брайана вступить в Анавамский пляжный клуб.

Я помахала рукой Кэсси и ее банде и побрела туда, где стояла Ребекка.

— Рада вас видеть.

Ребекка прикрыла ладонью глаза от солнца, чтобы рассмотреть меня в полуденном мареве, и улыбнулась.

— Привет, Хильди.

— Вы часто приходите на этот пляж?

— Да, особенно по утрам. Бену нравится скалистый берег, а Лайам пристрастился к скимбордингу.

Я проследила взглядом, куда смотрит Ребекка; Лайам вспрыгнул на доску толщиной с вафлю и скользил по тонкому языку прибоя. Он поднял руки над головой и чуть согнул колени.

— У него здорово выходит, — восхитилась я.

— Он может так целыми днями, — ответила Ребекка. Кэсси со своей группой сидели в нескольких шагах; заметив меня, Кэсси поднялась и подошла к нам.

— Привет, Хильди, — сказала она с улыбкой, хотя смотрела на Ребекку.

— Здравствуйте, Кэсси, милая, — ответила я. — Вы знакомы с Ребеккой Макаллистер?

— Мы не встречались, но я — жена Патча, он делал весь водопровод в вашем доме, — сказала Кэсси.

— А, ну конечно. — Ребекка тепло улыбнулась. Они с Кэсси пожали друг другу руки. — Патч умеет работать.

— Спасибо, — отозвалась Кэсси. — Я вас уже видела здесь прежде, просторе решалась подойти и познакомиться. Мы тут сидим каждый вечер, пока дети играют. Присоединяйтесь.

— О, конечно. Спасибо, — ответила Ребекка.

Я порадовалась, что Ребекка познакомилась с Кэсси. Так она свяжется с остальными местными мамочками.

Девятилетний Джейк подошел к нам вслед за матерью; пока Кэсси расспрашивала Ребекку, как ей понравилось в Вендовере, Ребекка краем глаза рассматривала Джейка. Он крутился вокруг Бена, очарованный грузовиком малыша.

— У нас есть лимонад, — сказала Кэсси. — Хотите?

— Конечно, — ответила я.

— Ой, нет, спасибо, я не буду, — сказала Ребекка. Она взглянула на Лайама в волнах и снова перевела глаза на Бена. Джейк ходил вокруг него маленькими кругами, однако Бен ничего не замечал, проталкивая грузовик через гальку. Кэсси вернулась к подругам, чтобы достать из холодильной сумки лимонад для меня.

Ребекка явно недоумевала, почему такого большого мальчика так интересует совсем маленький Бен.

— Привет, Джейк, — сказала я, но он не обратил на меня внимания, так что я только улыбнулась. — Ты уже такой большой.

И тут Джейк бросился на Бена и попытался вырвать из его руки игрушечный грузовик. Сначала Бен вцепился в игрушку. Никто из мамочек, кроме меня и Ребекки, ничего не видел.

— Джейк, — позвала я. — Нет, не надо, Джейк!

— Это мой грузовик, — серьезно сказал Бен, глядя в глаза Джейку, но тот смотрел только на грузовик и резко выдернул его из рук Бена.

— Эй! — крикнула Ребекка, встревая между мальчиками. — А почему бы не играть по очереди?

Джейк не обратил внимания. Он присел на корточки на песке, крутил рукой колеса грузовика и смотрел на них. Бен старался не зареветь.

— Эй, послушай, — повторила Ребекка, легко тронув плечо Джейка. Едва ее пальцы коснулись его рубашки, Джейк пронзительно завопил, вскочил на ноги и начал подпрыгивать на мысках, хлопая руками перед собой. Он швырнул грузовик на землю и стал вертеться вокруг себя, хлопая ладонями и безостановочно вопя.

— Ох! — Ребекка поняла свою ошибку. — О, прости…

— Что… с вами… не так? — Кэсси уже стояла перед Ребеккой, выкрикивая слова ей в лицо. Ребекка увидела, что все женщины, только что увлеченные легкой болтовней, уставились на нее.

— Простите, он ведь старше Бена, я думала, он может уступить. Я же не знала…

— Чего не знала? — прошипела Кэсси. Она покраснела от гнева. Потом повернулась к сыну, чтобы успокоить его. — Джейк, Джейк…

Я понятия не имела, что сказать, и просто сочувственно улыбнулась Ребекке.

— Простите, — повторила Ребекка.

— Нет, — сказала Кэсси, тяжело вздохнув и оставив Джейка, который продолжал вертеться и хлопать. — Это вы меня простите. Откуда вам знать… У Джейка серьезное отставание в развитии.

— Мне очень неловко. Простите.

— Он не переносит, когда его трогают. Ничего, если я дам ему грузовик поиграть — может, это его успокоит?

— Конечно, — ответила Ребекка, взглянув на Бена, который продолжал плакать. Пока Кэсси старалась привлечь внимание Джейка грузовиком, Ребекка села на корточки рядом с Беном и легонько обняла его.

— Милый, я принесла другие игрушки.

— Это мой грузовик. Пусть отдаст.

— Да, милый, но Джейку непросто поделиться с тобой.

— Почему? — Бен шмыгнул носом. — Он большой мальчик.

Я увидела настороженный взгляд Кэсси.

— Ну… — сказала Ребекка. — Он… инвалид.

— О Господи! — воскликнула Кэсси, оглянувшись на подруг, которые сочувственно улыбались ей, и снова перевела взгляд на Ребекку. — Где вы живете? В пещере? Займитесь своей культурой.

Ребекка, с покрасневшими щеками, уставилась на Кэсси:

— Что вы сказали?

— Джейк — ребенок с отставанием, а не инвалид.

— Я это и имела в виду.

— Нет, то, что вы сказали, бесчеловечно.

— «Бесчеловечно»? Не понимаю, о чем вы. И знаете что? Я ведь не с вами разговаривала, а со своим сыном. — Ребекка поднялась и, схватив Бена за руку, пронзительно позвала второго сына: — Лайам! Лайам, нам пора. Нам пора в нашу пещеру!

Лайам соскочил с доски и крикнул в ответ:

— Что?

— Немедленно! — крикнула Ребекка и зашагала на парковку. Лайам отправился за ней, волоча скимборд по песку.

— Мам… — заныл он.

— Мой грузовик, — крикнул Бен.

— Мы купим тебе — новый, — отчеканила Ребекка, подтаскивая всхлипывающего сына к машине. Потом вырвала скимборд у Лайама, который нырнул в машину вслед за братом.

— Кэсси, — сказала я.

— Что, Хильди? Что?

— Ничего.

Мы смотрели, как Джейк крутит колеса грузовика.

— Не надо ей было обращаться с ним как с чудовищем. Он никогда и мухи не обидел. Это же всего лишь грузовик.

— Знаю, — кивнула я. — Знаю.

Серебряный «лендкрузер» Ребекки резко развернулся на песчаной парковке и помчался прочь, оставляя за собой тучу горячего песка и пыли.

Я помню Джейка совсем крохой. Кэсси несколько раз заходила с ним ко мне в контору, когда проезжала мимо. Он был необычайно мил; весь в перевязочках, большие голубые глазки. Великолепный бутуз. Наверное, ему был примерно год, когда Кэсси начала замечать, что он развивается не так, как дети его возраста. У ее сестры дочь на четыре месяца младше Джейка, и она превосходила его — во всем. Помнится, я повторяла Кэсси, что мальчики, как известно, развиваются медленнее. «Нагонит», — говорила я. И все так говорили. Но Джейк не нагнал. Примерно в полтора года у него начались припадки — тогда и обнаружили генетическое заболевание. Есть какая-то болезнь — не помню точное название, — и в два года всем стало понятно: что-то идет не так. Джейк не разговаривал, смеялся невпопад и вертелся, пока голова не закружится, — тогда он падал, или часами крутил колеса у игрушечного грузовика.

В тот день, когда я приехала взглянуть на дом Дуайтов — они сообщили мне, что хотят выставить его на продажу, — я получила краткое представление об их жизни. Была суббота, и когда я утром позвонила, пришлось какое-то время подождать. Никто не открывал, но я слышала пронзительный повторяющийся крик внутри. Я обошла дом и постучала в кухонную дверь, заглянув в окно. Джейк сидел на полу, бился о стену головой и подвывал. Кэсси пыталась оттащить его от стены, но Джейк вырывался у нее из рук и снова двигался к стене, где качался с четким ритмом, словно живой метроном, на сильной доле врезаясь в штукатурку головой. Кэсси оставила его на мгновение, подлетела к двери, отперла мне и вернулась к Джейку.

— Заприте за собой дверь! — крикнула она. Я не сразу нашла замок — он оказался на высоте плеча.

— Патч! — Кэсси старалась перекричать пронзительные вопли Джейка.

Честно скажу, меня ошарашило происходящее. Я ведь до этого и понятия не имела. Через мгновение вошел Патч, в старых спортивных штанах и футболке, с мокрыми волосами.

— Я тебя зову, зову!.. У него тут чертов срыв, а Хильди пришла смотреть дом, — прошипела Кэсси.

— Я был в душе, — ответил Патч с едва сдерживаемым гневом. — Привет, Хильди, — продолжил он, даже не глядя на меня. Он смотрел на Джейка, и его голова дергалась взад-вперед в такт ударам головы сына.

— Привет, Патч, — ответила я.

— Давай, Джейк. — Патч ухватил мальчика за запястья. — Идем, посмотрим «Улицу Сезам». Посмотрим Элмо.

— Шлепка, Шлепка, — повторял Джейк и продолжал подвывать, пока Патч не поднял его на руки, как младенца.

— Мы найдем Шлепку, — сказал Патч. — Не дерись, Джейк.

Кэсси постояла несколько мгновений, стараясь унять дыхание, потом беспомощно улыбнулась мне.

— Он уже слишком тяжелый для меня.

— Да, вижу, он такой… большой… — ответила я.

Ну а что было сказать?

Кэсси провела меня по дому. Дом оказался, мягко говоря, развалиной. Вся штукатурка в дырах. На полу в чулане, похоже, высохшая какашка. Стена в ванной в пятнах крови; подгузники взрослого размера торчат повсюду — в ванной, в спальнях, на кухне. Весь дом замусорен лекарствами, грязной одеждой, медицинскими счетами и вырезками из журналов. Кэсси почти ничего не объясняла. Не было нужды. Как я и говорила, дом сам рассказывает свою историю.

В кабинете (когда-то здесь собирались устроить комнату для второго ребенка) висели фото Джейка в костюме зайчика — он уставился куда-то вдаль, без улыбки. Были и свадебные фотографии Кэсси и Патча — оба выглядели лет на двадцать моложе. А они не прожили вместе и десяти.

Я спросила у Кэсси, что под заляпанными коврами в гостиной. Она рассеянно взглянула на меня:

— Пол? Кто его знает.

Патч предположил, что его отец уложил там дубовый паркет, и обещал приподнять потом кусок ковра, чтобы проверить. Джейк стоял перед телевизором, раскачиваясь под песенку из «Улицы Сезам».

Дуайты хотели переехать в Ньютон, ближе к лучшей в Бостоне и округе школе для Джейка. Но сначала им следовало продать свой дом. Мы с Кэсси присели к кухонному столу, чтобы кое-что посчитать. В соседней комнате топал и пел Джейк. Хотя слов не было, явно слышалась мелодия. Все это напоминало индейский медитативный напев, будто коренной американец бьет в барабаны.

Джейк сидел на полу и, отвернувшись от телевизора, раскачивался взад-вперед с закрытыми глазами. На коленях мальчика разлегся большой рыжий кот. Таких толстых котов я редко видела — манерный, со статной, царственной головой, с длинным густым мехом и пушистым хвостом, который то и дело подергивался самым кончиком, как погремушка у гремучей змеи. Перевернувшись на спину, кот массивными белыми лапами помесил воздух, потом снова улегся на живот и легонько цапнул коготками пижаму Джейка, потом мурлыкнул; его зеленые глаза то широко распахивались, то сужались в маленькие полумесяцы. Пение Джейка превратилось в мурлыкающее урчание, и кот раскачивался туда-сюда, прижимаясь к раскрытой ладони мальчика то одной усатой щекой, то другой.

— Хорошая киса, — сказала я искренне, хотя я и не кошатница.

— Это Шлепка — и он действительно великий кот. Они любят друг друга. — Кэсси светилась, глядя, как ее сын обнимает любимца. — Тебе лучше, Джейки? — спросила она, улыбнувшись ему, но мальчик, похоже, не замечал нас. — Ему нравится гладить мех кота, а трудотерапевт сказал, что кошачье урчание каким-то образом успокаивает.

— Хорошо, — кивнула я.

— Мы не собирались заводить животных. Не думали, что Джейк с кем-нибудь уживется, но этот кот сам однажды пришел, год назад, видимо, потерялся. Несколько дней околачивался у нас на крыльце, мы начали его кормить. Когда мы с Джейком куда-нибудь выходили, кот за нами следом. А главное, Джейк всегда понимал, что с котом нужно обходиться аккуратно. Нам не пришлось его учить.

Джейк терся щекой о шерсть на спинке кота; кот спокойно вылизывал подушечку лапы.

— Пришлось перевесить замки повыше несколько месяцев назад, — объяснил Патч, выпуская меня из кухонной двери. — Джейк в прошлом году отпер дверь… Два часа его искали. Я в жизни столько не молился. Он ведь не знает ничего ни о движении на дороге, ни о собаках, ни о незнакомцах. Я думал, Кэсси свихнется. Подняли всех поисковиков. В конце концов нашли Джейка за универмагом, босого, на куче стекла у мусорных баков. Несколько недель эта картина стояла перед глазами. Я думал, знаете, а что если? Что если?..

— Так нельзя, — сказала я. — Вы так себя до безумия доведете.

Я выставила цену ниже пятиста тысяч долларов. За зиму я показывала дом раза три, но Дуайты не в состоянии были привести его в порядок. Во всяком случае, каждый раз, приходя, я заставала его в худшем состоянии. Дом стоит на тихой улице, ведущей к Кроссингу; проезжая по ней, я вспоминаю, что сказала мне Кэсси, когда я впервые заговорила о продаже дома, о школе в Ньютоне.

— Это школа с группой продленного дня. Однажды, когда мы станем старыми, кто будет заботиться о Джейке? Я сама могу вспылить раз двадцать на дню — а ведь я его мать. А что будет делать тот, кто не любит его, как мы с Патчем? Как о нем позаботится тот, кому он даром не нужен? Знаете, несколько лет назад я читала про пожилого человека, который застрелил тридцатилетнего слабоумного сына и застрелился сам. И я понимаю его, Хильди, честное слово, понимаю. Я хочу, чтобы Джейк выучил достаточно правил, чтобы однажды обойтись без нас.

Меня трудно растрогать, но при этих словах я коснулась плеча Кэсси. Наверное, и Кэсси не из сентиментальных, потому что она отодвинулась, и мы снова вернулись к банковским бумагам.

Мой отец был в составе Вендоверского городского собрания почти все пятидесятые и шестидесятые. Двадцать пять лет он проработал за прилавком мясника — на рынке Стеда, в Кроссинге, а когда старый Барки Стед умер, выкупил рынок у его семьи. Много лет спустя, выйдя на пенсию, отец продал рынок Люку Фар-ману, который в итоге продал его универмагу «Стоп-н-шоп». «Стоп-н-шоп» согласился привести фирменный знак и фасад в соответствие с правилами зонирования, которые папа считал слишком суровыми. Папа, как и любой старомодный янки из Новой Англии, был убежден, что человеку нужно позволить делать все, что он, черт побери, захочет делать со своей собственностью. Я-то сама поддерживаю правила зонирования — не потому, что хочу, чтобы сетевые магазины выглядели, будто тут отоваривался великий Натаниэль Готорн, а потому, что этого хотят мои клиенты. Они ценят историю нашего городка, и поэтому почти все в нашем городке ценится соответственно. Конечно, некоторые коренные вендоверцы не могут больше позволить себе жить здесь — растет цена на дома, растут налоги, но кто-то ухитряется остаться. Например, Линда и Генри Барлоу.

Дедушка Линды и Генри, судья Барлоу, держал для удовольствия ферму — там, где сейчас дом Макаллистеров на Вендоверской Горке; он разводил редкие породы скота. Здесь у него была ферма, в Бостоне — особняк из песчаника на проспекте Содружества, а семья жила на Палм-Бич — когда-то. Теперь Линда и Генри Барлоу живут в Вендовере, и от семейных денег давно ничего не осталось. Линда, как я упоминала, снимает квартиру в Кроссинге. Ее брат, Генри, дни и ночи тусуется на собраниях анонимных алкоголиков, и никому не известно, как он кормит себя трезвого, но как-то кормит — и кормит, и пьет громадные кружки кофе в «Кофе бин», дорогущей кофейне в Кроссинге, где громогласно и искренне приветствует всех знакомых.

Я избегаю «Кофе бин» с тех самых пор, как они открылись, а я зашла и по простоте своей попросила «обычный». Неопрятная девушка за стойкой поморгала на меня и спросила:

— Э… что обычный?

— Обычный кофе, — отрезала я. — Тут ведь кофейня?

В Массачусетсе «обычный» значит кофе со сливками и двумя кусочками сахара. Лишь учась в колледже, я узнала, что это исключительно массачусетская штука. Я думала, так кофе заказывают везде. А если нужен кофе только со сливками, говори «обычный, без сахара». Теперь молодежь заказывает кофе «гранд», «сухой», «американский» или еще черт знает какой и, не моргнув глазом, платит три-четыре доллара за чашку. Я в тот первый день оставила кофе на стойке, услышав цену, и теперь обхожу «Кофе бин» стороной; разве что клиент очень захочет латте, — тогда я сдаюсь преувеличенно радостному возгласу Генри Барлоу:

— Хильди! Как наше ничего?

— Спасибо, Генри, в порядке. А у вас?

— У меня хорошо, Хильди. Жутко хорошо. Давно вас не было!

— Разве? — Мой дежурный ответ.

— Что делаете? — ревет Генри.

— Работаю, — отвечаю я, заставляя себя улыбаться. — Некоторым приходится зарабатывать на жизнь.

— Ну, рад вас видеть, Хильди. Смотрите на вещи просто, — обязательно добавляет он и пытается отправить мне торжественную улыбку, но я уворачиваюсь от нее. Почему сразу не заорать «живи сегодняшним днем»? Или вообще «нас спаивает первая выпивка»?

Девизы анонимных алкоголиков. Культовые заклинания.

Я бы сказала ему «и вы смотрите на вещи просто», но куда уж проще. Генри смотрит на вещи просто. И ничего нет удивительного в том, что он живет в старой лачуге у лодочной мастерской, пока на его старых семейных землях Макаллистеры устраивают игровые комнаты, оборудуют солярии и разбивают сады.

Однажды у меня были клиенты из Бостона — холодным утром в начале октября, — и мы запланировали встретиться в «Кофе бин». Жена сказала мне, что ей обязательно нужен кофе после поездки — мы договорились встретиться в девять. Когда я без десяти девять вошла в кофейню, Сандерсоны — молодая пара — сидели там, и Генри уже вовлек их в беседу.

— Я всю жизнь тут, зачем мне куда-то ехать… А, вот она. Хильди, как наше ничего?

— Прекрасно, спасибо, Генри, — ответила я.

— Вот ваши клиенты, э…

Я протянула руку Хиллари Сандерсон, с которой говорила по телефону.

— Привет, Хиллари, я — Хильди Гуд. А вы, должно быть, Роб?

Поскольку они уже допили кофе, я предложила поехать в мой офис, где они могут припарковать машину. Когда я выходила за ними в дверь, Генри проревел мне вслед:

— Пока, Хильди. Смотрите на вещи просто.

— И вам «смотрите на вещи просто», Генри, — отозвалась я. — И не перетрудитесь.

Идя по улице вслед за Сандерсонами, я слышала раскаты хохота Генри.

Когда приезжают клиенты из других городов, я устраиваю им небольшой тур по Вендоверу. Начинаем мы от здания моего офиса (раньше это был жилой дом, а теперь — единственное коммерческое здание в парке Вендовера). Мои кабинеты — «Недвижимость Гуд» — на первом этаже. На втором — кабинеты психиатра доктора Питера Ньюболда и Кэтрин Франкель из «Юридической помощи детям и женщинам».

Наше здание, незамысловатый, обшитый досками параллелепипед, воздвигли в конце восемнадцатого века. Когда-то в этом доме жил священник конгрега-ционной церкви, стоящей по соседству. Церкви с белой колокольней больше не нужен дом священника — число прихожан сократилось с годами и в Венд о вере, и в соседнем Эссексе, так что обе церкви обслуживает один священник, Джим Колдуэлл. Преподобный Колдуэлл с семьей живет в Эссексе; там он каждое воскресенье служит службу в девять утра, а потом едет в Вендовер служить одиннадцатичасовую.

В офис «Недвижимость Гуд» вы входите в переднюю дверь, с крыльца. Много лет назад мой муж Скотт поставил на галерее пару антикварных кресел-качалок и старинный крашеный стол, чтобы придать зданию домашний вид. Они так и стоят там, хотя не помню, чтобы кто-то сидел в креслах. На столе я всегда держу кашпо с цветами по сезону, а с козырька крыльца свешиваются корзинки с яркими фуксиями — мама называла их «кровавые сердечки». Покрашенная вручную, цвета слоновой кости, вывеска на двери скромно рекламирует наш бизнес. Вывеска поменьше сбоку здания извещает клиентов Питера и Кэтрин, что они могут войти в боковую дверь и подняться по крутым ступенькам в терапевтические кабинеты.

Сандерсоны жили в кондоминиуме в Суомпскотте и сейчас впервые решили подыскать себе дом. Я пригласила их в контору и предложила посмотреть распечатки вариантов в их ценовой категории, а затем мы двинулись к моему припаркованному «рендж-роверу».

Осенью в Новой Англии выпадают такие деньки — на радость брокеру. Воздух звенит, и чуть подмораживает, но ясно и солнечно. Кто-то жжет опавшие листья. Легкий бриз колышет деревья, обрывая с высоких кленов яркие желтые листья; мы постояли несколько мгновений, любуясь, как плывут вокруг нас золотые хлопья.

Забравшись в машину, мы поехали мимо парка по извилистому переулку Свиной Скалы к Речной улице, где я живу. Я купила дом у реки, когда Эмили училась в старшем классе школы. Мой бизнес впервые пошел в гору. У меня были рекордные цифры продаж по округу Эссекс за тот год (и за два предыдущих). Дом громадный — это историческая достопримечательность, когда-то им владел Элиот Кимболл, знаменитый судостроитель, который поставил дом в середине девятнадцатого века. Считается, что в доме водятся привидения; и хотя я с удовольствием поддерживаю эту сказку, сама ни разу не видела и не слышала ни следа призраков. Впрочем, мои дочери отказываются ночевать в доме, если меня нет, — утверждают, что им мешают привидения.

Порой клиенты предлагали мне за мой дом втрое больше, чем заплатила я, однако до сих пор даже мысли о продаже дома у меня не возникало. Но теперь я начала показывать свой дом некоторым клиентам с тугими кошельками. Дом я купила в 2004 году — на пике рынка в наших местах — и заложила его. Тот год был очень удачным, и я решилась на то, от чего предостерегаю всех клиентов, — купила дом, который смогу позволить себе когда-нибудь в будущем, а не тот, который могу себе позволить сейчас. Похоже, сработал принцип «сапожник без сапог». Мой папа владел единственной в городке бакалеей, но наш холодильник был вечно пуст. А сейчас я, лучший брокер в наших местах (ладно, пусть уже не самый лучший, но точно где-то на вершине), вполне могу потерять дом.

Впрочем, все не так страшно, нужен просто удачный год.

С Речной улицы я повезла Сандерсонов на Береговую, которая ведет к заказнику Харта. Роберт Харт, промышленник начала двадцатого века, построил небольшой замок в прекрасном поместье — холмы спускаются к самым чистым песчаным пляжам в Массачусетсе. Большинство пляжей Северного берега каменистые, но только не пляж Харта. Сейчас поместье Харта — заповедник дикой природы. Замок сдается для свадеб и других оказий. Мы с клиентами полюбовались на замок и поехали чуть дальше на север, к Норт-бич — полностью оборудованному общественному пляжу.

Я показала Сандерсонам три или четыре поместья, но, честно говоря, при их бюджете на рынке было не много предложений. Мы добрались до Кроссинга и там проехали мимо дома Дуайтов, где на лужайке торчал знак «Недвижимость Гуд».

Миленькое местечко, — сказала Хиллари Сандерсон.

— Да, конечно, — ответила я. — Прекрасный дом, и в вашей ценовой категории. Сегодня я не могу его вам показать, но в следующий раз, как приедете, только напомните, и мы посмотрим.

Мы поехали обратно по Речной, мимо заповедной дельты реки, повернули на Вендоверскую Горку. Вен-доверская Горка — так называется улица, где живут Макаллистеры, однако жители по привычке называют так всю вершину холма, хотя там несколько маленьких улочек. Я всегда завожу клиентов на вершину, хотя там обычно ничего не продается. Просто полюбоваться видом. Сверху видны соленые топи, и устье, и вдали — океан. Когда я возила Сандерсонов, поверхность океана была усеяна парусами — белыми стакселями и разноцветными спинакерами тех сорвиголов, кто пытался лишний день провести на воде, прежде чем заводить лодки в сухие доки на зиму.

В конце концов мы вернулись в Кроссинг — довольно милый поселок, выстроенный вокруг вокзала. Поезд из Бостона останавливается у нас четыре раза в день. В Кроссинге есть то, что Скотт называл «Стоп-н-шоп о семи фронтонах», разумеется, «Кофе бин», Публичная библиотека Вендовера, магазин игрушек «Хикори Стик», почта и кафешка с пиццей и сэндвичами под названием «У большого Джо». Хиллари ахала и охала; я поняла, что она на крючке. Это сразу видно. Она поселится в Вендовере… или умрет. Нужно поговорить с Кэсси и Патчем об их доме. Прибраться бы им хоть немного.

Мы вернулись к офису и только начали подниматься по ступенькам парадного крыльца, как из боковой двери появилась Ребекка Макаллистер. Странно встретить друга или клиента, выходящего из кабинета психотерапевта на втором этаже, но, честно говоря, это странно только первое время. В нашем городке совсем немного людей, кого я не видела входящими или выходящими из боковой двери. Чаще всего это родители, приводящие детей «на оценку» к Кэтрин Франкель, чья специализация — расстройства в обучении и развитии. Окна моего кабинета выходят на боковые двери, и меня, признаюсь, пугает, сколько детей в нашем городе страдают такими расстройствами. Мы с моей бывшей компаньонкой Люси привычно шутили, мол, что-то в воде. Впрочем, говорят, что так теперь повсюду. И что будто учителя отправляют на проверку любого, кто неправильно сидит на стуле.

Я и раньше видела Ребекку, выходящую из кабинета Питера — она всегда шла медленно, нацепив темные очки. Но в тот день с Сандерсонами она выскочила из-за угла галереи довольно резво и буквально наткнулась на Хиллари, пока я отпирала переднюю дверь.

— О Боже! — воскликнула запыхавшаяся Ребекка и добродушно рассмеялась. — Простите!

— Ничего страшного, я в порядке, — ответила Хиллари.

— Хильди, как поживаете? — спросила Ребекка. Она выглядела значительно лучше. В начале лета я несколько раз видела ее покидающей кабинет Питера, и она была явно в депрессии. Я все никак не могла прийти в себя после того, что она сделала с кобылой и жеребенком в то утро. А после вечеринки и случая на пляже с Кэсси и Джейком я боялась, что мы потеряем Макаллистеров. Если жена решает, что место ей не нравится, никто ее не остановит.

— Прекрасно, — ответила я. — Ребекка, познакомьтесь: это Хиллари и Роб Сандерсоны. Думают перебраться в наши места.

Я повернулась к Хиллари.

— Ребекка с семьей сами только недавно переехали.

— И страшно довольны, — сказала Ребекка, не дожидаясь расспросов. — Очень приятно познакомиться.

И, клянусь, буквально проскакала вниз по ступенькам крыльца.

Стоял приятный день; такие нечасто выдаются в Новой Англии. Я была уверена, что Сандерсоны вернутся на следующей неделе. Я отдала им папку со списком домов, что мы посмотрели.

— А что насчет того чудного местечка на холме у города? — спросила Хиллари.

— Да-да, — сказала я. — Жилище Дуайтов. Замечательный дом. Обещаю, что покажу его, когда приедете в следующий раз.

Мы договорились на следующую субботу.

В понедельник утром я позвонила Кэсси Дуайт.

— Кажется, нашлись идеальные покупатели на ваш дом, — сказала я.

— Правда? — обрадовалась Кэсси. — Хильди, это прекрасно. Успеем записать Джейка в ту школу в Ньютоне.

— Я подъеду — нужно поговорить. Когда будет удобно?

— Сейчас можете? Джейк на занятиях.

Когда через полчаса я затормозила перед их домом, Кэсси сажала желтые хризантемы у переднего крыльца.

— Очень мило, — сказала я Кэсси. Она просияла. — Пойдемте в дом и обсудим, что необходимо сделать до показа, — продолжила я. — Покупатели приедут в субботу. И даже если они не заинтересуются, мы сможем устроить показ в следующую среду.

Дом оставался в своем обычном состоянии, только теперь добавилась овсянка, размазанная по кухонному столу. Кэсси схватила рулон бумажных полотенец и принялась вытирать стол, без умолку расписывая великолепную программу в ньютонской школе.

— Он там будет весь день, почти все время на условиях индивидуальной психотерапии. Программа специально разработана для детей с таким типом задержки. А в теперешней школе он среди детей со всевозможными отклонениями. Ну как это может помочь ему?

— Хорошо, Кэсси, слушайте. Нужно поработать над вашим домом до выходных.

— Я понимаю. Мы с Патчем почистим…

— Нет, речь о настоящей работе. Думаю, наймем одну из команд Фрэнка Гетчелла — пусть займутся прямо с завтрашнего дня и поработают как следует. Патч выяснил, что там под ковром в гостиной?

— Да, хороший дуб, как он и предполагал. Но мы сами справимся с ковром.

— Это действительно непростая работа, Кэсси. Там ковер, под ним уплотнение, клейкие ленты. Фрэнки пришлет трех парней — им дел на пару часов. А вы с Патчем потратите несколько дней… и куда вы денете Джейка на это время? А вдруг на гвоздь наступит?

— Мы не в состоянии заплатить Фрэнки Гетчеллу, — отрезала Кэсси. — Вы знаете, сколько стоят терапии Джейка? Наша страховка не покрывает и половины. Наши родители на пенсии, мы больше не можем просить у них денег.

— Знаю. И вот что предлагаю сделать. Я заплачу Фрэнки сама. Потом, когда дом купят, вы вернете. Вряд ли обойдется очень дорого. Они приедут, сорвут ковер, заделают стены. И еще покрасят… думаю, все. Фрэнки пришлет трех-четырех парней, и они за несколько дней сделают то, на что вы с Патчем потратите недели. И к продажной цене вы добавите больше, чем потратите на ребят Фрэнки.

Кэсси опустила взгляд на руки, которые покоились на грязном столе.

— Правда, Хильди? Вы договоритесь?

— Разумеется, — ответила я. — Я не меньше вашего хочу продать этот дом. Вы не представляете, какой сейчас мертвый сезон.

Никому другому я не призналась бы, что дела затормозились. Большинство считали, что мое агентство по-прежнему на вершине, но после появления в наших местах корпораций по недвижимости — вроде «Сотбис» и «Колдуэлл банкер»… как с ними конкурировать? Мне еще удавалось получать на продажу лучшие дома, поскольку я знакома с местными владельцами всю жизнь, но покупатели из Нью-Йорка или Бостона обычно обращались к «Сотбис». Если пришлые покупатели впоследствии решали продать дом — так частенько случалось через несколько коротких лет, — не разобравшись в нашем тихом обществе, коротком лете и длинной зиме, больших расстояниях и ненадежной железнодорожной связи с Бостоном, то обычно обращались к брокеру, который продал им дом. В последние годы таким брокером часто становилась Венди Хизертон, начинавшая работать с недвижимостью у меня.

Едва Венди переехала в наш город из Нью-Джерси, как от нее ушел муж. Я взяла ее на работу — сначала секретаршей, а потом, когда она получила лицензию, младшим брокером. Я научила ее в бизнесе всему, что знала сама. Она отплатила мне, утащив мои лучшие списки предложений и уйдя с ними в «Сотбис» — пока я была в Хэзелдене. Тот год у нее выдался рекордным, а у меня — худшим с самого открытия моей компании.

Вернувшись в офис, я попыталась дозвониться до Фрэнка Гетчелла, но его не было. Автоответчика у него нет. Фрэнк считает: раз он так нужен, то иди и найди его. У меня так и вышло, по чистой случайности. Я остановилась на заправке в Кроссинге, а Фрэнки встал у дизельной стойки позади меня, вылез из своего ярко-оранжевого пикапа и, заметив меня, закричал:

— Хильди! Ты как?

Фрэнки — один из последних отпрысков древнейшей семьи в Вендовере. Говорят, что первым жителем Вендовера стал Амос Гетчелл, который не поладил с жителями Салема и в результате приплыл на веслах или под парусом сюда и жил несколько лет в местном племени анавамских индейцев. Первую зиму он провел в громадной бочке из-под английского эля — в бухточке, которую теперь называют бухта Гетчелла. Он связался с анавамкой, и теперь у всех Гетчеллов в жилах течет кровь коренных американцев, потому что прошло несколько поколений, прежде чем семья начала интегрироваться в среду колонистов, что селились у рек, ведущих от побережья в глубь континента.

Фрэнки Гетчелла я знаю всю жизнь. Он на три года старше меня. И живет все в том же доме, где вырос, — в темном старом доме на холме. Дом торчит как бельмо на глазу, и многие жалуются, в каком состоянии Фрэнк содержит жилье. Несколько раз целые заседания комиссии по зонированию посвящались исключительно Фрэнку — он только смеялся.

Дом Фрэнки разваливается, краска на стенах шелушится, крыша проседает. По лужайке разбросана старая сантехника (включая полдюжины унитазов), железнодорожные шпалы, архитектурные детали — оконные рамы, каминные полки, каменные плиты, деревянные балки, перила и даже несколько чудовищных масляных баков, «спасенных» Фрэнком за долгие годы. Помимо утильного и строительного бизнеса, Фрэнки еще и брандмейстер нашей городской пожарной команды, поэтому «спасает» старое ненужное имущество. Если спросить — я спрашивала, — зачем у него на лужайке валяются обугленные бревна, Фрэнки искренне смутится.

— Так оно вполне еще годное, — ответит он. — Зачем разбрасываться полезными вещами?

У него все «вполне годное» и все продается — кроме дома и земли. Его заросшая сорняками лужайка — круглогодичная гаражная распродажа. А с краю Фрэнк держит автопарк — пять самых старых и хлипких пикапов в радиусе ста миль. У нас в Вендовере нет муниципальной мусорной службы, так что либо сами возите мусор на свалку, либо наймите Фрэнки Гетчелла. Думаю, из 2800 жителей Вендовера процентов восемьдесят подписали контракт с Фрэнки, чтобы его команда собирала мусор за пятьдесят долларов в месяц; сумма получается кругленькая — считайте сами. Зимой, когда начинаются снегопады, его ребята ночь напролет пьют и расчищают дорогу клиентам Фрэнка — опять-таки, большинству вендоверцев. Фрэнк часто предлагает уход за собственностью, как в случае с лошадиной фермой Лейтонов, или озеленение, или плотницкие работы. Все в Вендовере называют его «ремонтник». Можно обратиться к нему, и его команда сделает почти все, что требуется и в доме, и снаружи. Бизнес процветает, однако Фрэнк, похоже, и не думает вкладывать хоть пенни из доходов в собственный дом или транспорт.

Когда я везу клиентов мимо владения Фрэнки, некоторые спрашивают, что за тип живет в таком месте. Наверняка они представляют бедного, старого, необразованного отшельника. Нет, Фрэнки Гетчелл умен до чертиков и, возможно, богатейший человек в Вендовере; или был богатейшим, пока в городок не приехали чудесные Макаллистеры.

Земля Фрэнки тянется далеко за его домом; на самом деле ему при надлежит все по холму до самого устья реки. Здесь у Фрэнки сто двадцать великолепных акров — аеще двенадцать бесценных акров граничат с моим участком вдоль реки. Эта земля всегда принадлежала моей семье. Дальний конец речного берега — примерно пятьдесят акров заболоченной земли, где невозможно строиться, Фрэнк передал вендоверскому Земельному комитету. Шерон Райс и Земельный комитет годами уговаривают Фрэнка, чтобы он передал права и на верхний участок вдоль реки хотя бы после смерти.

— Тогда никто не будет застраивать землю, — умоляла Фрэнка Шерон. Она навсегда останется неприкосновенной.

— Да мне-то какая разница, что люди решат делать с этой землей после моей смерти? — неизменно отбивается Фрэнк.

У Фрэнка выходит очень маленький налог на имущество, поскольку большая часть земель зарегистрирована как сельскохозяйственные угодья. На огромном пространстве за его домом, сколько себя помню, выращивают рождественские елки. И кроме того, у него, очевидно, есть налоговые льготы — благодаря индейским предкам.

Фрэнк Гетчелл, не скрываясь, ведет бизнес — летом отвратительный, шумный и вонючий. Часто его команды собирают мусор допоздна и опаздывают на свалку, так что могут оставить вонючее содержимое в грузовиках на все выходные. Зимой у нас возникают реальные автомобильные пробки за несколько недель до Рождества, поскольку Фрэнки на елочной ферме ввел правило «сруби свою елку», и люди съезжаются из дальних краев, чтобы брести по снегу, выбрать дерево и самим срубить его. Некоторые соседи пытались добиться решения суда «прекратить и воздерживаться впредь».

В городках вроде нашего забавно наблюдать, как некоторые вновь прибывшие верят, что действительно дружат с местными — коренными горожанами. Алан Харрисон, известный бостонский адвокат по гражданским делам, который сюда приезжает на выходные, как раз из таких. Он предлагал бесплатно свои услуги Фрэнки, считая, как и многие, что тот едва сводит концы с концами. И многие в городе пришли на заседание по зонированию, чтобы поддержать старого доброго Фрэнки Гетчелла, бедного гонимого Фрэнка. Это они зря. Закон не имеет обратной силы, а Фрэнки занимался своим бизнесом задолго до того, как были написаны законы функционального зонирования.

Обычно я просто машу Фрэнки рукой, но сегодня мне нужно было поговорить с ним о доме Кэсси, так что, заправив машину, я пошла туда, где он склонился над старым ржавым грузовиком. Мотор «форда» работал, из радио ревела музыка. Фрэнки улыбнулся мне. Я его улыбки игнорирую. У нас с Фрэнки своя запутанная история — история, которую Фрэнки считает забавной, а я — унизительной (это забавляет Фрэнки еще больше).

— «Кинке», Хил, — сказал Фрэнки.

— Что?

— По радио. — Фрэнк кивнул на кабину грузовика. — «Кинке». Хильди, ты когда-нибудь слушала эту станцию? Крутят ностальгию. Старые добрые песни.

— Фрэнк, я звонила тебе утром.

— Что случилось?

— Я пытаюсь продать дом Патча и Кэсси Дуайтов. Знаешь Патча, сына Ральфа Дуайта?

— Ага.

— Так вот, с домом нужно поработать. И у них мальчик… проблемный… знаешь?

— Ага, знаю. Отстает. Вижу его частенько с Патчем на рынке.

— Да, у маленького Джейка очень серьезные проблемы, и они хотят переехать в Ньютон, чтобы он ходил в специальную школу. Короче, у меня вроде бы есть покупатель, они приедут в эти выходные. А там катастрофа. Дом маленький, но нужно поправить гипсокартон. И все внутри придется покрасить…

— Хил, я отправил ребят работать в Манчестер. Расчищаем землю под новый дом. Работа большая, послал всех.

— Всех?

В «команду» Фрэнка Гетчелла попадают местные завсегдатаи кабаков, несколько мексиканцев без документов, изредка бывший зек и армия школьников и студентов колледжей, считающих, что «мужают» в отряде Гетчелла. Они ездят загорелые, без рубашек, в грузовиках и трейлерах, в которых дребезжат газонокосилки, триммеры и прочее оборудование для землеустройства. Или стоят — все равно без рубашек, — блестя потными торсами, на ступеньках лестницы и красят стену дома, разражаясь возгласами, стоит пройти мимо знакомой девчонке. В обеденное время все потрепанные грузовики Гетчелла можно найти на стоянке у пляжа Норт-бич — парни обедают, рассевшись на валунах. Мои дочери с подругами всегда норовили оказаться в бикини в полдень на Норт-бич — если были свободны в будни. Но теперь осень, и парни вернулись в школу.

Фрэнки пожал плечами и убрал заправочный пистолет на место. Прочитав цену на баке, он присвистнул.

— Только глянь, Хильди. Почти девяносто баксов, чтобы накормить этого сукиного сына.

— Вот, кстати, напомнил. Меня давно спрашивали, не хочешь ли ты продать побережье. То, рядом со мной. Я пыталась дозвониться до тебя несколько раз в конце лета, но… автоответчика нет.

Фрэнки прищурился на солнце, потом взглянул на меня:

— А кто спрашивает? Застройщик?

— Нет. Бизнесмен, из Бостона.

— И зачем оно ему?.. Слушай, «The Who». Вот, Хил, чертовски хорошая песня. — Фрэнк сунул руку в кабину и сделал радио погромче.

— Сам как думаешь, Фрэнк, для чего ему земля? — Я старалась переорать музыку. — Хочет поставить там дом. Это очень ценная земля. Для тебя я могла бы выставить такую продажную цену…

— Не-а. Самому пригодится. Я люблю там рыбачить.

Из кабины грузовичка гремела музыка, и Фрэнки загудел в такт песне, завинчивая крышку топливного бака.

— Фрэнк, мне и раньше эта песня не нравилась, а ты своими завываниями делаешь ее только хуже, — сказала я, затыкая уши и морщась. У него совсем нет головы. Его собственность стоит несколько миллионов долларов, а он цепляется за нее, чтобы было где удить рыбу. Мои комиссионные с такой сделки позволят легко решить проблему с закладной.

Фрэнк рассмеялся и проревел, перекрывая радио:

— Что, Хил, не нравится, как я пою?

— У тебя внутри треснутый колокол, Фрэнк; скажу правду по-дружески.

Фрэнк сунул руки в карманы джинсов и уставился вдоль улицы, весело подергивая плечами.

— Ты даже не хочешь, чтобы я спросила его, сколько он решился бы заплатить?

Фрэнк сунулся в окошко кабины и сделал радио тише.

— Спроси, конечно, — чего бы не узнать, сколько он готов заплатить.

— Ладно, забудь. Не буду тратить его время. Так ты точно не знаешь никого, кто не прочь заработать несколько баксов на неделе?

— Когда нужно?

— Я собираюсь показывать в субботу.

— А это не ты плавала вчера ночью? — спросил Фрэнк. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом снова уставился в землю, улыбаясь.

— Что? Плавала вчера ночью? Нет. То есть… Возможно… Иногда я выхожу окунуться. Если ночь теплая. Да, если подумать, я выходила купаться…

Ага, я так и понял. Я тоже выходил. В своих сапогах. Ночная рыбалка. И мне показалось, что я вижу тебя. Вчера холодновато было для купания.

— Вода в это время года — самая теплая. И ты это знаешь.

«В своих сапогах? Ночью?»

Вчерашний вечер представлялся туманно, но теперь, увы, я вспомнила, как доплыла до лодочного сарая за второй бутылкой, а потом, позже до береговой линии. В чем мать родила, я громко фыркала и смеялась, пока мои девчонки с подвыванием и лаем скакали у моих ног.

Я вперилась во Фрэнка. «В своих сапогах?»

— Ты плохо кончишь, — рассмеялся Фрэнк, а я вспомнила, как визжала от неизбывного восторга, нырнув в ледяную воду, и как выбиралась, хохоча и ругаясь, из прибоя — и мои крошки под ногами, пихают меня и огрызаются друг на дружку.

Фрэнк оперся на дверцу грузовика и подпевал идиотской песне, как старая жаба, а я принялась соображать — видел ли он, как я неслась от реки к дому, хохоча, словно безумная; сиськи качаются и хлопают, толстый зад мотается туда-сюда, волосы водорослями прилипли к лицу. Когда я утром проснулась, между пальцев ног набились листья, а в волосах был песок — я еще тогда подумала…

Ну, теперь знаю.

Я повернулась к Своей машине и рявкнула:

— Мне надо звонить, выяснить, кого еще можно раздобыть.

— Хильди, погоди. Я съезжу. Посмотрю, что нужно сделать.

— Серьезно, Фрэнк, ты сможешь? — Я повернулась к нему, хоть и чувствовала, что щеки пылают. — Дуайтам правда надо помочь.

— Есть один парень в Беверли по таким работам. Может, он, ну и еще один…

— Это было бы просто великолепно, Фрэнк. Спасибо.

— Дрянь вопрос, Хил.

Я повернулась, а Фрэнк за моей спиной допел последние слова песни. Фрэнки и впрямь в форме. Понятия не имею, с чего он так завелся.

Потом уже я выяснила — Ребекка сама рассказала, — что Макаллистеры не прожили на Вендоверской Горке и месяца, как Ребекка поняла, что совершила, возможно, худшую в жизн и ошибку. Переезд в сельскую местность должен был снизить напряжение жизни в Бостоне. Она считала, что вполне может соответствовать, пусть не на сто процентов, женам сотрудников Брайана, многие из которых строили собственную карьеру. А сцена приема в частную школу в Бостоне Ребекку, как она призналась мне позже, добила окончательно. И она подумала, что им с детьми следовало бы жить в сельской местности — она и сама ребенком так жила. Она понимала, что будут реже видеться с Брайаном, но разве не лучше ему самому будет, приезжая домой после рабочей недели в городе, видеть жену спокойной и радостной, а не сталкиваться ежедневно с раздраженной? Словом, так Ребекка представляла себе переезд, но, оказавшись на холме одна с детьми и с неулыбчивой няней-полячкой Магдой, почувствовала себя брошенной. Именно таким словом она описала в разговоре со мной свое положение. Брайан «бросил» ее в Вендовере.

Они решили перебраться в наш город в марте, пока шли школьные занятия, чтобы мальчики успели завести друзей в новой школе. В мае она уже заговорила с Брайаном о том, чтобы осенью записать мальчиков в прежние бостонские школы. А к моменту стычки с Кэсси на пляже она готова была паковать вещи. Брайана раздражали постоянные перемены планов. Он устал от непредсказуемости Ребекки и теперь беспокоился, как повлияет ее постоянная неудовлетворенность на мальчиков. Брайан настоял, чтобы Ребекка обратилась к Питеру Ньюболду. У меня в кабинете одно окно выходит на боковую дверь, которой пользуются пациенты Питера; через него я видела, как Ребекка выходит — в больших черных очках, очень худая. Брайан договорился с женой, что они поживут здесь все лето и не будут строить планы на осень. В конце концов, мальчикам понравилось в новой школе, и они полюбили большой беспорядочный сельский дом. Брайан уговорил Ребекку записать их на курсы вождения парусников и в лагерь Молодежной Христианской Организации — она согласилась.

А потом купила себе Хет-Трика.

Хет-Трик — молодой вороной гановерской породы, которого привез из Германии Тревор Браун, серебряный медалист Олимпиады и бывший тренер Ребекки. Ребекка особенно не распространялась, но как я поняла, к двадцати годам она была реальным кандидатом в сборную США по конному спорту. Ребекка и Тревор продолжали контактировать после ее замужества, и он частенько присылал ей фото перспективных молодых жеребят, держа в уме толстый кошелек Брайана.

Несколько лет назад Брайан купил своим родителям дом в Палм-Бич, куда они часто приезжали с Ребеккой и детьми в зимние месяцы. В Палм-Бич Ребекка и Брайан иногда посещали конные выставки и фестивали; за год до переезда в Вендовер они видели, как Тревор представлял Хет-Трика на Зимнем конном фестивале — ежегодном соревновании по конкуру, куда съезжаются спортсмены со всей Северной Америки побороться за крупные денежные призы. Хет-Трику было всего пять лет, и его выставили в легком классе — по незрелости и неопытности, но он скакал через барьеры, как газель.

Ребекка поняла, что у коня задатки великого прыгуна. И ценник на него — по словам Линды Барлоу, сотни тысяч — свидетельствовал, что у коня есть олимпийский потенциал. Хотя такой чемпион и не нужен был Ребекке, она просто души в нем не чаяла; а помешанному на хоккее Брайану очень приглянулась кличка, так что он договорился с Тревором, чтобы тот доставил коня в Вендовер в качестве сюрприза Ребекке на день рождения, в апреле. Позже Ребекка признавалась мне, что именно Хет-Трик главным образом примирил ее с Вендовером. У нее появилось дело.

По словам Мейми Ланг, члена Вестфилдского охотничьего клуба, большинство местных наездников полагали, что Ребекка вступит в клуб, чтобы пользоваться его оборудованием. В клубе два крытых манежа, в нем работают несколько профессиональных конюхов и несколько очень хороших тренеров, но Ребекка решила держать юного Трики дома, вместе с Бетти и взрослым скакуном, Серпико. Она улучшила скаковой ринг, который уже был в поместье, и построила препятствия. Она сама занималась конем.

Вестфилд проводит в начале лета несколько шоу уровня «С», а потом, в августе, знаменитое шоу уровня «АА», на которое, как на Зимний конный фестиваль в Палм-Бич, собираются наездники со всей страны, чтобы побороться за Гран-при в прыжках — победитель получает премию в сто тысяч долларов. Выставочные шоу, напротив, проводятся, чтобы местные наездники могли набираться опыта. Иногда тренеры Вестфилда и окрестных конюшен привозят перспективных молодых скакунов, чтобы просто познакомиться с атмосферой на конных соревнованиях — ведь эта атмосфера может ошеломить молодую лошадь. Так и Ребекка поступала много раз с Хет-Триком в течение лета.

Мейми позвонила мне после того, как увидела Ребекку с Хет-Триком первый раз в Вестфилде.

— Хильди, это совершенно потрясающий конь, — восторгалась Мейми. — У всех тренеров челюсти отвисли, когда Ребекка вывела его из трейлера. И хотя наше шоу без рейтинга, они с Линдой Барлоу заплели ему гриву и хвост и привели в идеальный порядок. Сбруя и сапоги Ребекки были начищены до блеска. Один тренер сказал ученикам, что так и должен выглядеть конь на любом шоу — с рейтингом или без.

Линда Барлоу позже рассказала мне, что Ребекка очень ревностно относится к уходу за лошадьми. Стойла всегда безукоризненно чисты, седла и уздечки полируются после каждого выезда. А еще Ребекка показала Линде, как заплетать гриву коня — не свободными, неряшливыми прядями, собранными с помощью резинок, как заплетали мы в детстве косички своим пони, а тонким, тугим, абсолютно симметричным плетением, которое повторяет изгиб шеи коня, словно фестончатая отделка статуи из оникса. Могу представить, какое впечатление они произвели в первый же день шоу.

Мейми доложила мне, насколько капризничал норовистый конь перед выходом в круг.

— Хильди, он серьезно уперся, встал на дыбы, а потом взвился в воздух. Однако Ребекка управилась с ним, как профессионал. Она смеялась над его дурачествами и просто посылала вперед. Потом пустила галопом в ринг, и они прошли чистый круг. С высокими барьерами. А коню и шести еще нет. И у Ребекки такой стиль! Взяла все препятствия чисто, а на последний барьер нарочно зашла не с того направления, чтобы ее дисквалифицировали.

— Зачем? — удивилась я.

— Она правильно поступила. Ее конь был на голову выше остальных в шоу. Некоторые участники никогда не получали голубую ленту в своем классе, а для них это так важно. Ребекку сняли, и кто-то из семнадцатилетних получил голубую ленту. А Ребекка загрузила свое черное чудо в трейлер и сама повезла домой.

Летом Ребекка приезжала и на другие шоу; местные лошадники постепенно привыкли к ней. Если верить Мейми, другие начали заплетать лошадям гривы и хвосты перед соревнованиями и сами надевали более строгие костюмы, подражая Ребекке.

— Она так мило старомодна во всем, что касается лошадей, — говорила мне Мейми. — Настоящий образец для молодых людей в том, как должны выглядеть лошади. Живое напоминание того, что значит искусство верховой езды.

Мейми была очарована Ребеккой и просила меня организовать ужин для нас троих. Я обещала устроить, но заодно дала Мейми номер Ребекки. Просто подумала, что им обеим будет приятнее сидеть за бутылочкой вина, и чтобы я не булькала рядом своей диетической колой. Однако Мейми с Ребеккой так и не состыковались. Мейми звонила два раза, чтобы пригласить Ребекку на ужин, но та дважды вежливо отказывалась. Мейми обиделась, тем дело и закончилось.

Однажды мне самой удалось увидеть Ребекку и Хет-Трика на соревнованиях. В августе проходил большой фестиваль серии «АА». Ребекка заявила Хет-Трика на Гран-при — самый сложный и трудный маршрут, с призовым фондом в сто тысяч долларов. Мейми на этом фестивале обычно устраивает ланч на столиках под тентом прямо рядом с полем. Ланч благотворительный. Выручка поступает в приют для женщин — жертв насилия в Салеме. Я всегда покупаю столик и приглашаю клиентов. Прекрасное место, чтобы посидеть с людьми, которые присматривают дом в наших краях. Земли охотничьего клуба тщательно ухожены; повсюду красивые лошади и красивые люди. Одна из моих клиенток, сидевших за столом, без устали восторженно восклицала, что она чувствует себя как в рекламе Ральфа Лорена. Я улыбалась. Дом, который заинтересовал их с мужем, тоже вполне мог быть в рекламе Ральфа Лорена и достался бы им с мужем всего за полтора миллиона.

Брайан Макаллистер выкупил столик и пригласил друзей из Бостона посмотреть выступление Ребекки. Компания была громогласная — явно начали с шампанского рано утром. Большинство «друзей» оказались коллегами Брайана. Нескольких он представил как своих партнеров — все как один со своими, на мой взгляд, тупыми и миловидными женами, чересчур разнарядивши-мися для такого события. Две были в шляпках — можно подумать, они Явились на Королевские скачки в Аскот. Здесь же Новая Англия… Большинство посетителей приходят на Вестфилдский благотворительный ланч в простых летних платьях. Мой бывший муж, Скотт, сказал как-то, что я с предубеждением смотрю на женщин, которые моложе и красивее меня. Он говорил, что я их всех считаю «тупыми» и «смешными».

Он не прав. Я не так воспринимаю всех молодых и симпатичных женщин. Например, Ребекку я всегда принимала всерьез.

Мейми организовала для меня стол прямо у самого поля; мы с клиентами поедали вареного лосося с зелеными бобами и молодой картошкой и свежую клубнику со сливками. К услугам гостей был полный бар. Вокруг меня шампанское лилось рекой. Я упорно смотрела на поле для состязаний. Когда начался Гран-при, Мейми поставила еще два стула рядом со мной — себе и Аллену Мэнсфилду, главному тренеру в Вестфилде. Сидеть с ними было здорово — они рассказывали о каждом всаднике, кто нацелился на Олимпиаду; и какая лошадь перешла в профи, а какая — из молодых перспективных.

Большинство всадников на Гран-при составляли профессионалы, державшие прибыльные спортивные конюшни в наших краях или в других концах страны. Некоторые лошади были знамениты в мире состязаний. Мейми, заметив Ребекку на поле для разогрева, пришла в восторг (я обратила внимание, что она уговорила больше полбутылки шампанского за столом) и громко сказала:

— Ал, вот и она собственной персоной.

Аллен только прорычал что-то и раздраженно потряс головой.

— Аллен считает, что ее конь зеленоват для такого состязания! — Мейми громко кричала, хотя я сидела совсем рядом.

— Тише, — прошипела я. — Брайан со всеми своими друзьями — за соседним столом.

— Ой, — хихикнула Мейми.

— Да, я уверен, он зеленоват, проворчал Аллен. — Совершенно незачем так ошарашивать молодого коня.

— Смотрятся они великолепно, — заметила я.

Мейми засмеялась.

— Аллену просто обидно, что не он тренер Ребекки, — сказала она негромко. — Думаю, ее конь готов к Гран-при. Летом я видела их на всех соревнованиях. И Ребекка обещала отдать призовые деньги на приют — если выиграет.

— Вы не видели ее на соревнованиях такого калибра, — ответил Аллен. — Для молодого коня — слишком большая нагрузка.

Гран-при проводится в два этапа. Сначала все участники проходят маршрут со сложными барьерами — некоторые выше пяти футов. Много «оксеров» — протяженных барьеров, высоких и широких. Есть прыжки через большие кусты, «системы», где лошадь успевает сделать один-два коротких шага между препятствиями, и «тройки» — три препятствия подряд на расстоянии всего пары шагов. Если лошадь проходит круг чисто, не свалив жердь и не сделав закида, лошадь и всадник переходят в перепрыжку.

В перепрыжке те же препятствия проходят по другому маршруту. Выигрывает лошадь, чисто прошедшая круг с лучшим временем. Это самая увлекательная часть Гран-при. Всадники иногда пытаются срезать, чтобы снять секундочку со своего времени. Но это может сбить лошадь с шага и представляет непростую задачу. Лошадь должна доверять всаднику полностью. Лошадь прыгает, приземляется, тут ее разворачивают, и неожиданно перед ней возникает новое препятствие. Лучшая команда «лошадь — всадник» та, где лошадь, пройдя с всадником множество сложных маршрутов, твердо убеждена: «если он думает, что я смогу, значит, смогу». Иногда на то, чтобы добиться такого доверия от неуверенной от природы или робкой лошади, уходят годы. Смелым и сильным животным может потребоваться меньше времени. Ребекка твердо верила, что Хет-Трик готов к задаче.

Аллен, который все лето наблюдал за Ребеккой, считал — не готов.

Когда состязания начались, Мейми и Аллен следили за Розмари Хайнс, всемирно известной американской наездницей на ее коне, Танго. Я смотрела, как Ребекка на Хет-Трике подъехала к стартовой калитке. Хет-Трик был возбужден. Он вскидывал передние ноги, почти вставая на дыбы, но Ребекка каждый раз чуть наклонялась вперед, а потом пускала коня по маленькому кругу. Ребекка похлопала коня по шее, когда он немного остыл, а потом вдруг подняла глаза и помахала кому-то на дальнем краю арены. Я прищурилась, чтобы рассмотреть, кто это. Мужчина. Он подобрался ближе к стартовой калитке, и Ребекка что-то крикнула ему. Я решила, что это тренер, с которым Ребекка работала раньше, но мужчина подошел к калитке еще ближе, и я узнала Питера Ньюболда.

«Что делать Питеру Ньюболду на Вестфилдском конном фестивале?»

Я взглянула на стол Брайана — они все увлеченно следили за конкуренткой Ребекки. Когда Танго повалил жердь, многие радостно зашумели. Розмари Хайнс чисто взяла последнее препятствие; толпа на открытых трибунах и зрители под навесом зааплодировали.

Настала очередь Ребекки; когда она пустила Хет-Трика на поле, стол Брайана разразился восторженными ободряющими возгласами, и Мейми попросила их сбавить тон.

— Вы напугаете коня Ребекки, — вполголоса объяснила она.

И, повернувшись ко мне, прошептала:

— Господи, откуда взялись эти люди?

В ожидании сигнала Ребекка пустила Хет-Трика легким галопом по большому кругу в дальнем конце арены.

— Смотри, — сказала Мейми, — она водит его мимо страшного барьера со знаком банка «Юнион сэй-вингз» — чтобы он хорошенько рассмотрел. Конь Розмари сбился именно на нем.

Аллен проворчал что-то — ни я, ни Мейми не разобрали, что именно, и компания дружно захихикала. Проревел стартовый рожок. Ребекка вежливо поклонилась судьям и направила Хет-Трика к первому препятствию.

Не буду утомлять вас подробным изложением, просто скажу, что Ребекка и Хет-Трик прошли маршрут без усилий. К каждому препятствию они подходили с нужной ноги; конь парил над барьерами изящно и величаво. Хет-Трик, похоже, предпочитал скорость меньше, чем предполагал маршрут; каждый раз как Ребекка пришпоривала его, он чуть взбрыкивал — заносил задние ноги в сторону — и только потом устремлялся вперед. Едва они взяли последнее препятствие, ребята из компании за столом Брайана повскакивали и начали радостно кричать. Мейми тоже закричала и принялась Игриво пихать локтем Аллена. Хет-Трик, пущенный наездницей по большому кругу, от рева толпы несколько раз взбрыкнул. Ребекка засмеялась прыти жеребца и похлопала его по шее. Потом увела с поля.

— Похоже, у него осталась уйма сил для пере-прыжки, — сказала я Аллену.

— Он не любит скорости, но она прекрасно справляется. Посмотрим, — негромко ответил Аллен.

Линда Барлоу ждала Ребекку и Хет-Трика за калиткой. Я поискала глазами Питера Ньюболда, но он уже ушел. Возможно, он просто приехал на состязания с Элизой, и они сейчас сидят где-то на трибуне. А может, он явился посмотреть выступление Ребекки. Вдруг это входит в терапию — вернуться в мир состязаний, — и Питер приезжал проверить. Я взглянула на стол Брайана — восторг, рукопожатия и море шампанского.

Четыре лошади, считая Хет-Трика, вышли в пере-прыжку. Данте, под Майклом Уоллесом, прошел круг чисто и с прекрасным временем: сорок девять секунд на семь препятствий. Канадка Линда Рэндольф сбила жердь и закончила со временем 54,3. За Линдой шла Лесли Картер на знаменитом скакуне Ромуле, прошедшем чисто за 51,5 секунд. Так что Ребекке предстояло победить Данте.

— Что думаете, Аллен? — спросила я, когда Хет-Трик рысью вышел на поле.

— Если она соображает, то попытается пройти чисто, даже если потеряет время. Зачем рисковать, ломая уверенность коня?

Прозвучал стартовый рожок, и Ребекка пустила коня легким галопом к первому препятствию. Отсчет времени не начинается, пока лошадь не преодолеет первое препятствие, так что Ребекка вела коня четко и без спешки. Однако сразу после приземления Ребекка пришпорила Хет-Трика и пустила в быстрый галоп по дуге ко второму препятствию. За вторым препятствием — высотным — был резкий поворот к следующему, тоже высотному. Именно со вторым высотным не удалось справиться коню, повалившему жердь. Поворот выводил лошадь из равновесия, шаг сбивался, и лошадь оказывалась слишком близко к препятствию. Именно поэтому конь Линды Рэндольф сбил жердь задней ногой. Аллен объяснил мне, что все всадники пытались слишком быстро пройти поворот. Когда Ребекка заходила на первое высотное, Аллен покачал головой и забормотал:

— Слишком быстро, слишком быстро…

Хет-Трик поджал колени перед грудью; когда в середине прыжка его тело изящно выгнулось в нескольких дюймах над верхней жердью, Ребекка перенесла вес и развернула коня в воздухе. Другие лошади начинали поворот, только сделав несколько шагов после прыжка.

Хет-Трику не требовалось менять направление, чтобы не терять равновесие; он был уже развернут в нужную сторону, мордой ко второму препятствию, которое он взял с легкостью. К следующему препятствию предыдущие всадники шли галопом вокруг живой изгороди, а потом — по прямой к «системе». Ребекка решила срезать перед изгородью. Она развернула голову Хет-Трика сразу после прыжка, и первое препятствие «системы» оказалось перед ними всего в трех шагах.

— О Господи! — закричала Мейми.

— Бешеная сучка, — сказал Аллен.

Я с трудом заставляла себя смотреть. Хет-Трик, похоже, хотел отказаться. Он сжался и начал поворачивать голову; Ребекка взмахнула стеком и от души угостила коня по боку, рядом со своей ногой, издав при этом почти звериный рык. Хет-Трик думать забыл о любом неповиновении и, хотя толкнулся слишком близко к первому препятствию, взял его чисто, однако приземлился перед вторым неуклюже. Ребекка пришпорила его; показалось, что тоненькая девушка подняла громадного коня над вторым препятствием — ее руки почти касались его ушей, а тело изогнулось над дугой его шеи. Они приземлились — препятствие осталось нетронутым. Толпа взорвалась восторженными криками. Ребекка взяла последние препятствия легко и завершила маршрут с временем 47,3 секунды. Гран-при.

Люди за столом Брайана повскаивали на ноги, снова начали поднимать кулаки в воздух. Брайан утер с глаза слезу. Я улыбнулась Мейми и Аллену — они оба почему-то хмурились.

— Однажды эта женщина или сама убьется, или убьет кого-нибудь еще, — произнес Аллен.

— Боюсь, вы правы, — ответила Мейми.

— Что? Ведь ты должна прыгать до небес, Мейми, — сказала я. — Столько денег для твоего приюта!

— Я радуюсь, — ответила Мейми. — Мне просто больно видеть, когда кто-то так рискует конем.

— Но он в порядке, — возразила я. Разумеется, я меньше их обоих понимаю в конкуре. Для меня (и, похоже, для всей толпы) выступление Ребекки стало яркой демонстрацией смелости и спортивной подготовки.

Аллен и Мейми только качали головами; я услышала, как Аллен снова выругался. Потом Мейми отправилась поздравлять Брайана.

Три лошади-призеры прошли галопом круг почета по арене, и им вручили медали. Тогда-то я и увидела снова Питера Ньюболда. Он стоял в низу открытых трибун, недалеко от нашего тента. Ребекка улыбнулась ему, когда проезжала мимо. Я видела: она привстала в стременах и помахала Питеру, и я видела, как он смотрел на нее. Он прикрывал глаза руками. Оттуда, где он стоял, было трудно рассмотреть ее — в ярких лучах августовского солнца.

Первые смутные подозрения насчет Ребекки и Питера появились у меня вскоре после Вестфилдского фестиваля — в ту неделю, когда парни Фрэнка работали в доме Дуайтов. Был вечер среды, а наутро у меня планировалось подписание сделки. Большой сделки. Новый дом в Глостере с видом на океан по цене чуть меньше миллиона. На сей раз покупатели были мои, а дом — Венди. Вечером шел дождь, я готовила на утро бумаги и приканчивала прекрасную бутылку «пино нуар», которую прихватила из «эм-джи», приехав домой. Обычно я стараюсь не допивать целую бутылку, но не допей я эту, пришлось бы возвращаться и прятать початую бутылку в багажнике. А то вдруг одна из моих дочерей приедет без предупреждения и увидит полбутылки вина в буфете? А если допью, можно легко спрятать под мусором на кухне. И в эту ночь — ведь лил дождь — я решила прикончить бутылку. То, что нужно, согревает… И потом, у меня праздник — впереди маячит большой жирный чек.

Складывая бумаги в папку, я поняла, что не хватает документа о страховании жилья. Покупатели не собирались лично приезжать на подписание сделки и отправили мне документы «Федэксом». Пакет лежал на моем столе в офисе. «Мне нужен новый помощник», — мелькнула в голове мысль, пока последние капельки вина капали мне на язык. Дочка Алисы, моей подруги, Кендалл работала на меня год — пока брала перерыв в учебе. Мне все время было некогда подыскивать и нанимать кого-то более опытного. И сейчас я оказалась в тупике. С утра заезжать в офис некогда; банк — в Беверли, в другую сторону от парка, и весь день будут пробки.

Когда я начала принимать время от времени бокал вина — через несколько месяцев после возвращения из Хэзелдена, — то поклялась сама себе: не звонить никому, не посылать почту и не водить машину, если в моей крови хоть капля алкоголя. И до сих пор я держала клятву. В эту ночь перед подписанием сделки я чувствовала, что чуть навеселе, да, но вовсе не пьяна. Мне хватит десяти минут, чтобы добраться до офиса — максимум пятнадцать, из-за дождя. Буду ехать очень медленно.

Я накинула дождевик на голову, выбежала к машине и вскоре уже катила по переулку Свиной Скалы. Честно говоря, я могу доехать до офиса с закрытыми глазами. И я была вовсе не пьяна. Прежде случались времена — правду сказать, немало, — когда я ехала домой, зажмурив один глаз, чтобы видеть только одну дорогу, а не две. Но это, конечно, до реабилитации. А теперь я вела машину медленно и вполне наслаждалась жутким осенним вечером — листья кружили в свете фар, как безумные летучие мыши, дворники мотались вправо-влево, вправо-влево. В такую дождливую ночь все, кроме меня, сидели дома. Приятно иметь всю дорогу в собственном распоряжении, плыть по этой дороге — мокрой черной ленте, разматывающейся через сонный город.

Когда я затормозила на стоянке за офисом, то с удивлением увидела свет в окнах Питера на втором этаже. Обычно по средам его не бывает. «Вольво» Питера стоял на стоянке, а рядом — еще один автомобиль. Серебряный «лендкрузер». Я поставила машину рядом с автомобилем Питера, осторожно вышла и потрусила за угол, К ступенькам переднего крыльца. По галерее я прошла к боковому входу — от него ближе к моему кабинету. Там я немного запуталась в ключах. У меня слишком много ключей — с ними постоянно беда. И я начала копаться в них, а потом уронила — прямо в кусты азалии, растущие под галереей.

Разумеется, я выругалась и решила спрыгнуть с галереи на землю. Я боялась, что, если вернусь к ступенькам и буду обходить, не смогу точно вспомнить, в какие кусты упали ключи. И я сиганула с галереи, но на мокрой траве поскользнулась и упала на задницу. И по закону Мерфи, именно в этот момент Питер Ньюболд открыл боковую дверь и вышел на галерею.

— Кто тут? — тревожно спросил он.

Я решительно вскочила на ноги, почему-то решив, что спортивная прыть послужит доказательством трезвости. Я оказалась в нескольких футах от Питера — его чуть удар не хватил, когда я подпрыгнула с земли в воздух прямо перед ним.

— Какого черта? — крикнул он, отпрянув и схватившись за грудь. Потом пригляделся. — Хильди? Это вы?

— Конечно, я, Питер. — Язык плохо слушался. — Я просто уронила ключи… А потом… поскользнулась, когда… искала их.

Я нагнулась и немного потрясла кусты. Я старалась, чтобы все движения были плавными и натуральными, но было сыро и скользко. В какой-то момент я снова чуть не грохнулась и удержалась, только схватившись за балясины галереи.

— Давайте, я вам помогу, — сказал Питер.

Не знаю, может, мне и показалось, но он словно развлекался. Я становлюсь такой подозрительной, когда выпью; вот до чего доводят анонимные алкоголики. Теперь я боюсь, что всем все известно, стоит мне лишь бросить взгляд на бутылку. На самом деле — кто сможет определить, пьян ли человек, в такую-то ночь? Лило как из ведра, дураку ясно, какая скользкая земля.

Питер сошел вниз, через несколько секунд достал ключи из-под куста и протянул мне.

— Спасибо, Питер, — сказала я. Потом двинулась обратно к машине, а Питер забрался на галерею, глядя мне вслед.

— Минуточку, — сказала я, рассмеявшись и возвращаясь к зданию. — Я же не взяла… зачем приехала.

Я решительно подошла к месту, где на крыльце стоял Питер.

— Питер, можно попросить руку?

Питер внимательно взглянул на меня.

— Может, вам по ступенькам подняться?

— Да нет, так быстрее, — сказала я и полезла наверх. Питер наклонился, взял меня за руку и подтянул на галерею. На сей раз я, не возясь с ключами, просто вошла в боковую дверь вместе с Питером. Дверь в мой офис — у подножия лестницы, ведущей на второй этаж к кабинету Питера. Рядом с моей дверью — столик, и на нем папоротник в горшке. Если отодвинуть столик от стены, можно открыть ящик сзади — я так и сделала, под взглядом Питера.

— Открою этими. Я всегда держу тут ключ, — объяснила я. — И вторые ключи от машины… сраная машина.

Моя ладонь порхнула к губам. Я иногда ругаюсь, но обычно спьяну.

— Этот… дурацкий… модерновый «рейндж-ровер» — у него автоматические замки, он меня все время не пускает.

— Но… ключи-то у вас. Я вам только что отдал, — сказал Питер.

— Знаю. Знаю, — ответила я, закрывая ящик. Как-то совершенно вылетело из головы, что Питер уже нашел мне ключи. Мысли были заняты тем, что он может подумать; что он может решить, будто я пьяна.

— Вы точно в порядке, Хильди? — спросил Питер, когда я отперла дверь офиса.

— Конечно, — заявила я. — Спасибо за помощь, думаю, тебе пора к пациентке.

Питер на мгновение смутился, потом ответил:

— Я один. Работаю с бумагами…

— А, просто мне показалось, там еще машина.

— Серьезно? Наверное, кто-то ставит тут машину. На ночь…

— А, наверное. Ну, спасибо, — сказала я.

— Вы точно в порядке? В смысле, если вы ударились, когда поскользнулись, я могу довезти вас домой.

— Что? — всполошилась я. — Я в полном порядке.

Разумеется, наутро меня охватила паника. Вдруг Питер догадался, что я пила? Знает ли он, что я проходила реабилитацию? Одна женщина, знакомая мне по встречам анонимных алкоголиков в Ньюберипорте (я посещала их, как и было предписано, несколько недель после реабилитации), тоже была пациенткой Питера — иногда я встречала ее на крыльце. Я часто задумывалась: сообщила ли она Питеру, что видела меня на встречах. Алкоголикам полагается быть анонимными.

«Что вы видите тут, что мы скажем тут, выходя за дверь, оставляйте тут, — эту песенку пропевают все хором в конце собрания, встав в круг и держась за руки — как кружок улыбающихся дурачков. Потом склоняют головы и произносят молитву безмятежности, а потом, все еще держась за руки, снова хором произносят: — Возвращайтесь. Это работает, если вы работаете, так что работайте. Вы этого достойны». — И тогда люди справа и слева от меня наконец-то отпускают мои руки, легко пожав ладонь, и теперь можно идти.

«Дайте мне чертов перерыв», — вот что я всегда думала. Но, честно говоря, мне было жаль людей на собраниях. Да и вы бы их пожалели. Там был парень, который выпустил любимую пуделиху погулять холодной зимней ночью, а потом отрубился спьяну и утром нашел ее замерзшей насмерть на переднем крыльце. Была женщина, которая не удержала и уронила своего малыша — так была пьяна, — и он разбил себе голову. Вот у кого проблемы. Вдруг женщина с Ньюберипорт-ских собраний рассказала Питеру, что видела меня там и считает меня такой же, как те? Я мучилась этим вопросом всю дорогу до Беверли следующим утром. Впрочем, после подписания сделки переживания отошли на задний план. Я только что получила комиссионные — чек на тридцать тысяч долларов. Очень кстати для моей закладной. Я одна из самых успешных деловых женщин Северного берега. Кто, кроме моих смешных, неблагодарных, избалованных дочерей, мог бы заподозрить, что у меня проблемы с выпивкой?

Вернувшись в Вендовер, я остановилась у банка, чтобы положить деньги, и на парковке увидела, как Ребекка Макаллистер открывает дверцу серебряного «лендкрузера», чтобы мальчишки могли забраться внутрь. Надо же, сколько людей у нас ездят на «ленд-крузерах». Серебро — модный цвет, но я понаблюдала за Ребеккой несколько секунд и смутно припомнила, что видела похожую машину, припаркованную у моего офиса прошлым вечером. Ребекка что-то говорила сыновьям, пока они занимали места, но, закрыв дверь и повернувшись, заметила меня и помахала рукой.

— Привет, Хильди, — радостно сказала она. Я улыбнулась и помахала в ответ, тогда она двинулась ко мне.

— Я собиралась вам звонить, — сказала Ребекка.

— Да? А что случилось?

Ребекка с минуту рассматривала свои ладони.

— Даже неловко. Вы ведь были на пляже, когда мы немного поцапались с Кэсси Дуайт прошлым летом. Компания ее мужа, Патча, делала нам все коммуникации, а теперь нам нужно еще кое-что по водопроводу. Я построила маленькую студию за домом. Я ведь снова взялась за живопись…

— О, Ребекка, как чудесно! Не помню, говорила я вам — моя дочь скульптор. И немного пишет картины.

— Нет, я не знала! — воскликнула Ребекка. Она была в восторге и выглядела, как в тот день, когда мы спасали жеребенка. Это была сияющая Ребекка, а не тревожная и измученная, которую мне часто приходилось видеть и слышать в последующие месяцы.

— Да, так вот, — продолжила Ребекка со смущенной улыбкой. — Вы ведь давным-давно знаете Дуайтов. Как мне быть? Она меня, наверное, ненавидит, и я думаю, проще нанять посторонних. С другой стороны, не хочется, чтобы они решили, что я нанимаю кого-то другого из-за вражды…

— Ребекка, — сказала я, — вряд ли Кэсси даже вспоминала ваше «столкновение». У нее забот полон рот, сами понимаете. Я бы на вашем месте позвонила Патчу на рабочий телефон и попросила его приехать и оценить объем работ. Если у них осталась какая-то обида, вам просто скажут, что слишком заняты. Но я уверена: они не откажутся поработать. И атмосфера разрядится, и им заработок.

Ребекка улыбнулась.

— Отлично. — А потом добавила: — Хильди, я бы очень хотела, чтобы вы зашли, посмотрели, как мы устроились. Заедете как-нибудь — на обед или выпить? Я там одна с детьми почти все будни и порадовалась бы компании.

Мне очень было любопытно, что устроили Макаллистеры со старым домом Барлоу, и я ответила, что приеду с удовольствием. Договорились на следующий вторник. Я сказала, что заеду после работы, и попросила не устраивать суеты — я только посмотрю дом и поеду себе.

— Нет, — возразила Ребекка. — Останьтесь на ужин.

— Ну, хорошо, — ответила я, с тоской подумав о своем «эм-джи». Полезно куда-нибудь выбраться. Мне иногда становится слишком одиноко.

После банка я заехала отметиться в офис, а затем решила поехать посмотреть, как справляются ребята Фрэнка в доме Дуайтов. Он говорил, что сумеет отыскать одного парня, максимум — двоих. Подъехав к дому, я с удивлением уставилась на выстроившиеся в ряд пикапы — включая и оранжевого монстра самого Фрэнки. На дорожке стоял контейнеровоз, набитый мусором. Я вошла в дом и насчитала там пятерых — всю межсезонную команду Фрэнка, — занятых делом. Ковер в гостиной сняли, открыв покрытые лаком половицы. Один из ребят наносил на стены второй слой краски. Я пошла на кухню — там еще один красил потолок и еще двое — ничего себе — аккуратно устанавливали по виду новехонький холодильник в корпусе из нержавейки в углубление от старого, грязно-белого. Из ящика под сияющей новой раковиной торчали ноги Фрэнка, одетые в джинсы и драные рабочие ботинки. Не узнать эти ботинки было невозможно.

— Фрэнк! — позвала я.

Фрэнк выглянул из-под раковины и улыбнулся мне.

— Ну, Хильди? Как тебе?

— Просто… с ума сойти. Где ты все это взял?

— Ну, у меня всегда кругом валяется куча раковин. Вот эту кто-то заказал, а на донышке оказалась маленькая царапина, — Фрэнк показал под раковину, — и ее не забрали. Решили вообще другую поставить. А эта — затянули с возвратом, отдали мне. Отлично встала. Пусть Патч подключит, когда домой приедет. Старая у них совсем помялась.

Фрэнк выпрямился, вытирая руки о джинсы и щурясь на покрывающую потолок краску.

— А что за холодильник?

— Новый.

— Где взял?

— Да просто был. Я знаю, сейчас всем подавай нержавейку. Кухня по-новому смотрится, да, Хил?

Поразительно — что новый холодильник, раковина и свежая белая краска могут сотворить с кухней! Фрэнк оперся на барную стойку локтями и улыбнулся мне.

— Ты говорил, у тебя все парни на другой работе.

— Я их отозвал на несколько дней. А хозяин этого дома, в Манчестере… ну что он сделает — найдет кого-то еще на два дня, чтобы чистить все? Да пожалуйста. Патч всегда был хорошим мальчиком. Знаешь, он ведь пару раз работал летом на меня.

Я уже говорила, что меня не просто растрогать, но я подошла к Фрэнку и изобразила сэндвич в стиле Венди Хизертон, зажав его ладонь между своими.

— Спасибо, Фрэнк… правда!

— Всегда готов, Хильди, — ответил он, уставившись в пол. И — неужели почудилось? — его щеки немного покраснели. Мои-то точно пылали.

Давным-давно, когда я только окончила школу, я была влюблена во Фрэнка Гетчелла. Не прощу Мейми Ланг, которая однажды вечером проболталась об этом моим дочерям, — мы немного выпили.

— Что?! — завизжали девчонки и повалились друг на друга, содрогаясь от хохота. — Фу-у-у, мама! Кошмар! — Они так хохотали, что едва могли дышать.

— Хватит, хватит. — Я посмеивалась. Я была чуть навеселе и видела смешную сторону. Они знали Фрэнка только таким, каким он стал сейчас. И разумеется, сравнивали его со своим отцом, который всегда выглядел безукоризненно и поддерживал себя в великолепной форме. — Он выглядел лучше… в те годы.

— Хочешь сказать, был похож на молодого гнома, а не на старого? — фыркнула Тесс.

— Фу-у! — взвизгнула Эмили. — Просто фу-у-у!

Это правда, Фрэнк невысок. Приземист. Однако в школе не только мне казалось, что он крутой. Не красавчик, нет, но суровый и сексуальный, и летом я занималась с ним любовью на чужих яхтах.

Лето после окончания школы. Мы с Мейми работали официантками в Вендоверском яхт-клубе, а Фрэнки трудился в лодочной мастерской (она была совсем рядом) — занимался отделкой и ремонтом лодок. Когда все члены клуба расходились, управляющий — здоровяк Джим Рэндалл — позволял персоналу пропустить по паре стаканчиков. Немного обвыкнув, мы начали приглашать друзей после работы — впускали их тайком в боковую дверь, чтобы выпить пойла, оплаченного непомерными членскими взносами.

Это было лето 69-го. Нам всем нравилось считать себя хиппи, но из всех настоящим хиппи был только Фрэнки Гетчелл. Он носил длиннющие патлы и курил травку без передыха — все так говорили. Я пристрастилась ходить на работу через лодочную мастерскую, нацепив форму яхт-клуба — матросскую юбчонку по колено и белую блузку без рукавов, — а Фрэнк чистил песком корпус чьей-нибудь яхты, потный и без рубашки. Я не была девочкой-красоткой, но и уродиной не была. Мне вообще иногда говорили, что я напоминаю Грейс Слик, и я пыталась соответствовать — длинные каштановые волосы, челка и жирный карандаш вокруг глаз. Фрэнк учился в классе моего кузена Эдди, и хоть я и делала вид, что не замечаю его, он всегда будил во мне нечто. Похоже, мое имя его забавляло. Он гудел на мотив популярной в то время песни: «И вот идет Хильди. Идет Хильди. Хильди Гу-у-уд».

Конечно, сейчас и представить невозможно, каким он был привлекательным в ту пору, однако он действительно был красавцем, мачо. Он работал не покладая рук; мышцы бугрились на теле, а от предков-анавамов ему досталась бронзовая кожа. Меня возбуждал звук его голоса, как ни пыталась я не замечать Фрэнка. А потом, как-то вечером, он явился на нашу вечеринку в клуб. К середине лета мы превратили яхт-клуб в собственное подпольное питейное заведение. Мы слушали музыку из транзистора — «Битлы», Боб Дилан, «Джефферсон Эйрплейн», Хендрикс — и пили, курили и танцевали на стойке. Дважды за лето приезжали копы, но у нас всегда кто-нибудь стоял на стреме на «капитанском мостике» — на верхнем этаже клуба. Дозорные замечали копов и давали нам знать; мы набивались в склад алкоголя, а Джим убеждал копов, что он тут один-одинешенек.

В тот вечер, когда Фрэнк появился впервые в клубе, я уже была навеселе, и он мне с первого взгляда, мягко говоря, понравился. В то время большинство ребят Вендовера отращивали волосы, но у Фрэнка волосы были действительно длинные, и густая прядь то и дело падала на глаза. Ему приходилось чуть наклонять голову, когда он смотрел на тебя, а когда он немного застенчиво опускал взгляд, челка снова падала на глаза.

В тот вечер, после нескольких бутылок пива, мы разговорились. Он спросил меня, собираюсь ли я в колледж, спрашивал про отца. Родителей Фрэнк уже потерял — они умерли друг за другом в течение полугода, от рака, когда Фрэнк еще учился в школе. Его единственный брат, Дэйв, воевал во Вьетнаме. Фрэнк жил один в своей развалюхе на холме, где и живет до сих пор. Потом мы пошли к доку, и Фрэнки узнал один из причаленных катеров. У хозяина была яхта, которую Фрэнки несколько дней назад помогал спустить на воду. Фрэнки гордился своей работой и решил показать мне. В те дни на пирсе вендоверского клуба все оставляли ключи на лодках. Кто их возьмет? Мы с Фрэнки брали, все лето напролет. В ту первую ночь мы завели катер и, хотя вода была неспокойной, помчались по гавани Вендовера — Фрэнки лавировал среди причаленных судов, словно на слаломной трассе, которую сам придумал. Мы остановились у длинной парусной шлюпки — 4 яхты, на которой Фрэнк работал последние недели, привязали катер к корме яхты, и Фрэнки забрался на борт. Потом протянул руку, я уцепилась, и он втянул меня на палубу.

В те дни я была стройной малышкой.

У Фрэнка оказался даже ключ от винного бара. Мы сидели на широком носу яхты и пили вино из бутылки. Не разговаривали, только смотрели друг на друга, потом со смущенной улыбкой переводили взгляд на звезды. Я выкурила свой первый косячок и поцеловала Фрэнки Гетчелла. В ту же неделю мы вернулись на ту же яхту, но после поцелуев спустились в трюм. Фрэнк был у меня первым. Каждый раз, почуяв запах лимонного масла, я возвращаюсь туда — в темный трюм, в богатый аромат цитрусового масла, которое Фрэнки втирал в каждый дюйм старых просоленных поверхностей. Мы забрались в койку хозяев. Фрэнки прижался ко мне своим крепким телом. Волны били в корпус, я чувствовала запах соли и лимона и новые, первобытные запахи мужчины и секса. Яхта поднималась и опускалась, качаясь — море той ночью было неспокойным, — и я не забуду, как все было возбуждающе и страшно. И резкая боль первого раза длилась несколько дней, заставляя сердце колотиться, стоило мне только вспомнить.

Очень долго я объясняла все свои проблемы со Скоттом — особенно сексуальные — тем, что именно Фрэнки стал моим первым любовником. Фрэнку нравилось быть немного грубым — не слишком, сколько требуется. Он был уверенным и весело брал инициативу на себя. Да, была в нем милая и могущественная сила, которая прорывалась во время занятий любовью, а девочки… девочки любят, чтобы ими управляли. По крайней мере эта девочка. Признаюсь, в конце лета, отправившись в колледж Массачусетского университета, я проплакала всю дорогу. Папа никак не мог взять в толк, что со мной. Он бы умер, если бы узнал, что я встречалась с Фрэнки Гетчеллом.

Той осенью Фрэнки получил повестку и к Рождеству оказался во Вьетнаме. После войны он вернулся в Венд о вер. Я окончила колледж и тоже вернулась — с мужем, Скоттом Олдричем. Я почти не вспоминала прежние времена с Фрэнком. Он действительно как-то неприятно повзрослел. Была одна ночь, много лет назад; когда все пошло наперекосяк со Скоттом, случилась та неприятная история с Фрэнки — похоже, она до сих пор его веселит. Я была пьяна — никто не совершенен. Теперь я в завязке. Он наверняка знает — остальные все знают, — так что пора бы ему перестать ухмыляться каждый раз, как он на меня смотрит.

Команда Фрэнки закончила работу у Дуайтов утром в пятницу. В знак признательности я выставила бутылку виски, приложив записку с предложением выписать счет на мое имя.

Днем в пятницу позвонили Сандерсоны. К сожалению, они не в состоянии приехать в Вендовер в эти выходные. Может быть, в следующие. Я в отчаянии обзвонила всех брокеров в округе Эссекс, пытаясь найти хоть кого-то, пока дом в приличном состоянии. Я провела два показа. Обе компании не заинтересовались ни в малейшей степени. Я знала, что Кэсси и Патч измучаются дополнительными занятиями, которые они запланировали для Джейка на эти выходные.

— Ну что? — спросила Кэсси, когда они вернулись домой в воскресенье. — Есть предложения?

Нет, — ответила я. — Но я еще не теряю надежды насчет Сандерсонов. Может, в следующие выходные. А пока давайте устроим «дом открытых дверей».

Джейк в гостиной визжал и кружился.

— Мальчику трудно привыкнуть к переменам, — мягко сказала Кэсси. — Ему не хватает ковра.

Мы сидели у стола и слушали мальчика. Потом я поднялась — пора было ехать, — и Кэсси заперла за мной дверь.

В следующий вторник я вышла с работы в шесть и поехала по городу к дому Ребекки. Ехать-то там — просто подняться от Атлантического проспекта по Вендоверской Горке, но Ребекка говорила, что ждет к половине седьмого, так что мне нужно было убить время. И я свернула на свою старую Шляпную улицу — проулок, ведущий на холм. Некоторые мои клиенты просто заходятся от восторга, слушая названия улиц в нашем городке. Пряничный холм, Старый Погребальный холм, переулок Свиной Скалы и Шляпная улица — лишь несколько. И у всех названий — благородные истоки. На Пряничном холме стояла когда-то пекарня, Старый Погребальный холм — место древнего кладбища, а переулок Свиной Скалы, видимо, когда-то огибал скалу, похожую на голову свиньи — это когда по дороге еще ездили повозки, — но при расширении дороги для автомобилей скалу убрали. Скотту, моему бывшему, нравилась вся эта ерунда; он ведь родом со Среднего Запада — из Мичигана, из города, чья история началась с изобретения сборочного конвейера, так что он копался в местной истории куда тщательнее меня. Я и понятия не имела о скале на переулке Свиной Скалы, пока Скотт не рассказал.

На крутой Шляпной улице, где я выросла, была когда-то шляпная лавка. Даже не лавка, а просто местная женщина с чутьем на модные головные уборы работала на дому. Наш дом был номер двадцать по Шляпной улице. Сейчас на этой улице по-прежнему есть дом двадцать, но это не тот дом, где я росла. После смерти папы я продала его и поделила выручку с сестрой Лизой и братом Джаддом. Это было уже десять лет назад, покупатели снесли дом и построили то, что сейчас называют «макмэншен». По поводу сноса дома Гудов разговоров было много. Многие считали, что мне бы полагалось сильно расстраиваться, но я рассказывала им правду. Этот дом не был моим уже долгое время и красотой не отличался — старая перекошенная хибара. Папа всегда считал, что человек вправе поступать со своей собственностью как заблагорассудится.

«А воспоминания…» — отвечали мне. Не все, но большинство.

Мне едва исполнилось двенадцать, когда умерла мама. Было это давным-давно, так что мало кто у нас знал подробности.

Я редко заезжаю на Шляпную улицу, однако в тот вечер, по дороге к Ребекке, заехала и остановилась перед новым номером двадцать. Действительно, «макмэншен» — массивный и дешевка с виду. С фасада — каменная облицовка, с остальных сторон, похоже, виниловый сайдинг. След от дома моего детства поместился бы в одной гостиной этого чудища. Но в отличие от множества нынешних новостроек чудище, надо признать, вписывалось в окружение. Об этом я думала каждый раз, проезжая мимо, однако только в тот вечер, по дороге к Ребекке, поняла — почему. Дело в том, что строитель не выкорчевал все деревья на площадке, как сегодня частенько поступают многие — всегда дешевле полностью расчистить участок, чем строить среди растущих деревьев. А этот строитель оставил большинство взрослых деревьев, убрав только те, что оказались чересчур близко к дому. Я и рада бы сказать, что растрогалась до слез, узнав старый клен — у него считал водила, когда мы играли в прятки. Дерево я узнала, да; только меня не трогают подобные штуки, как трогают других. Вот дерево. Мы играли под ним. Теперь оно стоит перед домом с системой кондиционирования и гранитными столешницами. От нашей семьи в Вендовере никого не осталось — только я да призрак старого дома, рваный отпечаток под шестью тысячами квадратных футов бука, гранита и гипсокартона.

Когда я затормозила у старого дома Барлоу, честно скажу, немного оторопела. Я уже слышала, что Макаллистеры потрудились на славу, но не представляла, чтобы дом Барлоу выглядел так… мило. Между прочим, в дальнейшем я уже говорила «дом Макаллистеров».

Я выбралась из машины, и меня бурным лаем приветствовал кобель немецкой овчарки. Такой пес, пожалуй, может напугать — шерсть на загривке поднялась, несется прямо на меня, — но в его прыжках я различила игривую неуверенность и увидела, что, несмотря на размеры, это всего лишь щенок — неуклюжий подросток. Когда я присела на корточки и похлопала по коленке, пес подошел ко мне, мотая хвостом и высунув язык.

— Ах-ах, как страшно, ах, напугал. Молодец, зверюга, — негромко повторяла я.

Пес плюхнулся на бок, и я начала чесать подставленный живот. Дети Ребекки играли на веревочных качелях, свисавших с дерева в саду. За ними следила молодая женщина. Ребекка вышла меня встречать.

— Ага, вы уже познакомились с Гарри, — сказала она, нагнувшись и похлопав пса по широкой груди.

Пес игриво обхватил зубами запястье Ребекки, но она коротко сказала «э-э-э», и Гарри немедленно отпустил руку и сконфуженно замолотил хвостом по земле.

Ребекка заново представила меня Лайаму и Бену и их няне, Магде. Мальчики подросли за то время, что мы не виделись. В группе я их не узнала бы; впрочем, чем старше я становлюсь, тем больше воспринимаю детей просто как детей. И не так часто обращаю на них внимание, как раньше. С другой стороны, Гарри я немедленно отличила бы от шеренги немецких овчарок одной масти, если бы понадобилось. Гарри — замечательный персонаж. А мальчики — просто мальчики.

День клонился к вечеру. Последние лучи солнца освещали верхушки деревьев. Красные, желтые и оранжевые пики деревьев в дальнем лесу сияли, как факелы на фоне темнеющего неба.

— Какой прекрасный вечер, — сказала я. Только взгляните на небо.

Ребекка улыбнулась.

— Да, золотой час.

— Золотой час?

— А, так говорят кинематографисты — и, между прочим, фотографы. Я снималась в паре фильмов давным-давно, вы наверняка про них и не слышали; так вот в одном по сценарию было нужно снимать сцену на пляже именно во время этого золотого часа. Мы три дня морозили задницы на берегу — только для того, чтобы главные исполнители могли поцеловаться в золотой час в тупом фильме.

— Значит, золотой час — закат?

— Нет, это перед закатом. Или сразу после восхода. Просто первый или последний светлый час, как-то так. Атмосфера очень… редкая и необычная. Это связано с чистотой света, углом подъема солнца и тем, как оно касается горизонта. Свет как бы фильтруется. Сейчас, конечно, я гораздо больше знаю о свете, как художник, чем когда стояла, дрожа на пляже ради того фильма. Иногда я только и думаю, что о свете.

После слов Ребекки я обратила внимание на то, как перемещается волнистыми узорами свет по дальним холмам; Ребекка, наклонив голову, смотрела на детей. Какой счастливой она выглядела, глядя, как они играют в «редкой», как она радостно говорила об атмосфере золотого часа!

— Вот посмотрите на тени мальчиков! Длинные, но не слишком темные; свет нерезкий. Меньше контраста — и все приобретает особый оттенок. Синева.

А посмотрите на цвет роз… Ой, я совсем заболталась, пойдемте в дом.

— Ничего-ничего, я очарована. Золотой час.

Час коктейля, как я всегда его называла. Настоящий золотой час.

Мы пошли к дому; хотя до Хэллоуина оставалось еще пару недель, четыре вырезанные тыквы радостно скалились нам с верхних ступеней, все с кривыми зубами, жуткими глазами-треугольниками и лицами, которые начинали морщиться под беспощадным солнцем начала осени.

Со стороны лужайки дом выглядел более-менее как старый фермерский домик Барлоу. Белый, колониального стиля, с черными ставнями на окнах. Только войдя в дом можно было понять, что старый маленький домик превратился в просторное фойе, красивую переднюю комнату с открытыми балками и полированными полами. Все перегородки были снесены, и громадный камин стоял теперь в центре пространства, окруженный диванами-переростками, богато обитыми бархатом — темно-бургундским и золотым. Повсюду были разбросаны подушки и подушечки, покрытые блестящим шелком и какой-то узорчатой тканью, напоминающей индийские гобелены. Мы прошли через зал и вошли в коридор — своего рода солярий, где стены и потолок состояли из прекрасных стеклянных панелей. Пол в этой стеклянной комнате был сделан из полированного голубоватого песчаника. Вдоль стен тянулись полки, уставленные белыми керамическими горшками с душистыми травами и цветущими растениями. В углу стояло лимонное дерево.

За стеклянной галереей оказалась новая часть дома. Не огромная, но и не маленькая. Мы прошли мимо маленькой библиотеки и столовой и попали в просторную кухню — белую, прохладную и милую. На центральном островке с рабочей поверхностью из мрамора стояла открытая бутылка красного вина и рядом — два бокала. Один был наполовину полон.

— Я пью красное, но могу открыть белое, если предпочитаете, — предложила Ребекка.

Впервые за долгое время я встретилась с человеком, который не знал мою «историю». Обычно, если меня приглашают, то говорят:

— Ну, Хильди, у нас есть все, что душе угодно: диетическая кока, сельтерская…

Ребекка предложила налить мне бокал вина так просто и бесхитростно, что я чуть не согласилась и не попросила налить мне бокал замечательного «пино нуар», который пила она. Но не стала, а вместо этого сказала:

— Знаете, пожалуй, мне пока бокал воды, — и пробормотала что-то о лекарстве, которое принимаю, — пусть думает, что я не употребляю только сегодня вечером, а обычно могу выпить за компанию. Как все люди на Земле.

— У меня рагу на плите, — сказала Ребекка. — Надеюсь, вы едите говядину.

— Разумеется, — ответила я.

— Пусть Магда пока покормит мальчиков. Я покажу вам свою студию, а потом спустимся и сами поедим, — объяснила Ребекка, с улыбкой протягивая мне бокал с водой. И сделала глоток вина из своего.

Мы немного поболтали, и когда вышли из дома, чтобы посмотреть студию, было уже темно.

— Можно было бы фонарик поискать, но луна почти полная, — сказала Ребекка, когда мы вышли из двери кухни. — Хильди, вы не откажетесь дойти в темноте?

Брайан уговаривает меня поставить тут прожекторы, но я их терпеть не могу.

— И я не люблю, — ответила я. И это правда. Почему-то люди, приезжая сюда, особенно из крупных городов — Бостона или Нью-Йорка, — не любят темноты и норовят осветить свою землю, как будто хотят, чтобы их было видно из космоса. Я люблю темноту и обрадовалась, узнав, что Ребекка тоже любит.

Луна и впрямь была почти полная, приближалось осеннее равноденствие, землю вокруг исчертили тени и свет. Гарри скакал у ног Ребекки, в возбуждении от ночной экскурсии. Мы прошли по тропинке через рощицу и достигли небольшого домика, у которого одна стена была сплошь стеклянной. Ребекка открыла дверь и, пошарив мгновение по стене, щелкнула выключателем. Три стены студии были побеленными и одна, как я сказала, — стеклянная; я представила, какой вид на болота открывается днем. Картины Ребекки поражали размерами — в основном импрессионистские морские пейзажи. Я не эксперт по искусству, но моя дочь посещала Род-Айлендскую школу дизайна и занималась немного живописью, прежде чем выбрала более доходную скульптуру (она снимает — с кем-то — мастерскую без водопровода в Бруклине; оплачиваю все это я).

На картинах Ребекки было вдоволь песка и моря, и я поинтересовалась: пишет она с фотографий или прямо на пленэре? Она пояснила, что крупные полотна создает здесь в студии, а маленькие написала в конце Ветреной улицы.

— Ага, — кивнула я. — Красивая улица. А вы знаете, что там в конце дом Питера Ньюболда — около пляжа?

Я спросила, не подумав, и на миг забеспокоилась: вдруг Ребекка смутится, что мне известно, что Питер — ее психиатр, но она просветлела лицом, услышав его имя, и ответила:

— Знаю. — Потом вытянула большой холст из угла. — Эту картину я написала с фотографии, сделанной на его лужайке.

— Прелестно, — сказала я. — Значит, вы были дома у Питера и Элизы?

Я никогда не ходила к психотерапевту и поэтому не представляла — принято или не принято пациентам общаться с доктором. Но мне показалось разумным, чтобы Макаллистеры с Ньюболдами подружились парами.

— Да… верней, я не заходила в дом, но фотографировала там, а Питер гулял по пляжу. Оказалось, я прямо перед его домом. Я и понятия не имела.

В этот момент я смотрела на Ребекку и видела, что она говорит неправду. Я ждала продолжения, но она замолкла и прикусила губу. Потом улыбнулась:

Ну, если в двух словах, выяснилось, что Питер тоже страстно увлекается фотографией, и он разрешил мне делать снимки с его лужайки.

— Ой, а вот эта мне очень нравится! — Я подошла ближе к полотну, которое держала Ребекка. Я могла бы и приврать. Мы все время от времени говорим неправду; обычно без всякой цели. Но я не могу лгать об искусстве. Не могу солгать, что мне что-то нравится, если на самом деле я равнодушна. Лучше я промолчу. И мне правда понравилась картина Ребекки. Я буквально почувствовала запах моря.

— Вообще-то это Питер сделал фото, — ответила Ребекка. — Он отдал снимок мне, когда я его похвалила, и я написала картину.

— Я восхищаюсь Питером, — сказала я. — Он такой милый. И наверняка прекрасный психотерапевт…

Меня интересовала реакция Ребекки, но она ответила, стоя ко мне спиной, — ставила картины на место у стены:

— Да… ну, он для меня не совсем психотерапевт. Он выписал мне нужное лекарство, вот и все. И… оно мне очень помогло. Я видела много психиатров, и мне выписывали разные антидепрессанты… Господи, мы с вами еле знакомы, а я все выкладываю! — воскликнула Ребекка. Она повернулась и улыбнулась мне. Ребекка прихватила бокал из дома и теперь подняла его с заляпанного краской столика и отпила. Мне было приятно смотреть, как Ребекка наслаждается вином. Я всегда наблюдаю за тем, как люди пьют. И радуюсь, если нахожу, как мне кажется, любителя качественного спиртного. Я подумала, что мы с Ребеккой — родственные души.

— Не беспокойтесь. Мне вообще рассказывают все. Но я не сплетничаю.

Я правда не сплетничаю. О серьезных вещах.

— Да не о чем рассказывать. Питер прописал лекарство, которое мне помогло. Теперь у меня нет депрессии.

— А мне всегда было любопытно про эти антидепрессанты, — сказала я. Мои обе дочки принимают их. А я таблетки в рот не возьму. — Они успокаивают? Дают кайф?

— Нет, от большинства, честно говоря, просто дерьмово. Бултыхаешься, как дурень в жиже. Но то, что мне предложил Питер… Постепенно мне становилось лучше и лучше. Однажды я вдруг обратила внимание на вкусную еду. Ела что-то совсем простое, кажется, булочку с начинкой, и вдруг подумала: «Ничего вкуснее в жизни не ела». Вот поэтому и набрала несколько фунтов. Я снова чувствую вкус еды.

Это правда, Ребекка чуть-чуть поправилась, но ей и нужно было набрать вес.

— Потом я гладила пса и подумала: «Как я раньше не замечала, какая мягкая у него шерстка?» Никогда не чувствовала ничего мягче.

— Ого, вам надо сниматься в рекламе для компании, которая производит то, что вы принимаете, — улыбнулась я, и Ребекка засмеялась.

Она действительно говорила завлекательно. Получалось, словно все время пьешь второй бокал. Не пьянеешь, но и не совершенно трезвая. Мы еще посмотрели картины, а потом решили идти в дом — ужинать.

— Ваше вино, — напомнила я. Она чуть не забыла его на столе.

— Ой, точно, — ответила Ребекка и схватила бокал. Остатки вина в этом бокале она допила, подав рагу, и потом мы за едой пили воду. Ничего не могу с собой поделать, подмечаю, как люди пьют. И всегда удивляюсь людям, способным выпить бокал-два вина — и перейти на воду.

Распрощавшись с Ребеккой в тот вечер, я поехала по Вендоверской Горке, но вместо того, чтобы повернуть к реке и дому, решила проехать мимо бухты Гетчелла — посмотреть на полную луну над водой. Несколько лодок были все еще пришвартованы к пирсу. Вот старый «крис-крафт» Оти Кларка, парусная лодка Стейна, катер Вестона… Я смотрела, как они качаются вверх-вниз в золотом свете луны, как мягко блестит вокруг вода, и думала о маленькой парусной лодке, которую когда-то привязывала здесь в бухте. Ее мне отдал Фрэнк Гетчелл в то лето перед колледжем. Старый «уиджон» Фрэнк нашел на свалке, спас и отремонтировал. Он поставил заплату на корпус, выкрасил в ярко-красный цвет и научил меня управляться с парусом. Кажется, «уиджо-нов» больше не производят. Их теперь не встретишь, а это прекрасный маленький парусник. Можно поставить кливер и главный парус; места хватает на двоих, но лодка маленькая, можно справиться и в одиночку. Мы назвали ее «Сара Гуд», в честь моей прародительницы, и много вечеров провели под парусами в гавани Вендовера; я — в полосатом бикини, в котором проходила все лето, Фрэнк — без рубашки, в мешковатых штанах. Наши конечности переплетались, мы ругались и смеялись, пока я изучала галсы и поворот фордевинд; и не раз я опрокидывала лодку. «Уиджон» не так просто поставить на киль, но Фрэнк научил меня залезать на шверт, чтобы переворачивать лодку весом своего тела. Он научил меня делать это самой — на случай, если окажусь в лодке одна. Я стала яхтсменом. Мы шли с легкостью, Фрэнк и я, даже почти не разговаривали — не было нужды. Мы вели лодку в молчании; Фрэнк откидывался спиной к корме, держа румпель под мышкой, с улыбающихся губ свешивалась сигарета. Я прислонялась к его крепким бедрам, зажав в руке шкот кливера и повернувшись лицом к солнцу. Так продолжалось всего одно лето. А потом я отправилась в колледж. Но «Сару Гуд» сохранила. У одного моего друга был трейлер, и мы в конце лета вытащили лодку; я хранила ее на папином заднем дворе — корпус просвечивал сквозь снег, словно широкая спина красного кита, окруженного бушующим белым морем.

Скотт первый раз навестил меня в Вендовере летом, когда я окончила девятый класс. Я обычно брала ялик Батчи Хаскелла, чтобы догрести до причала; когда мы добрались до моей маленькой побитой лодки, Скотт, вспомнив фильм «Филадельфийская история», разразился криком восторга:

— Да она просто яр!

Мы расхохотались и до вечера ходили под парусом по гавани Вендовера, разговаривая, как Кэтрин Хэпберн и Кэри Грант. Естественно, мы оба хотели быть Кэтрин Хэпберн. Понимаю, что трудно поверить, но пока Скотт не признался мне, что он — гей (почти через шестнадцать лет после свадьбы), я не испытывала ни малейшего подозрения.

«Привет, мам, это Тесс. Грейди приболел. Ничего страшного, просто сильная простуда. Мы сегодня останемся с ним дома, так что тебе не нужно приезжать. Но все равно спасибо. Да, перезвони, когда сможешь. Хочу поговорить насчет Дня благодарения».

Сообщение ждало меня на домашнем телефоне. В пятницу утром.

Вскоре после того как я вернулась из клиники, Тесс и Майкл начали приглашать меня изредка посидеть вечером с малышом. Потом «изредка» превратилось в «по пятницам» — вечер встречи для родителей и вечер встречи для меня и маленького Грейди. Я действительно с нетерпением ждала свиданий с Грейди. Не буду утомлять вас историями обожающей бабушки, позвольте сказать одно: я была там в прошлую пятницу, пятницу перед этой, которую они отменили из-за болезни; Грейди сидел в своем высоком стуле, он только что доел свой ужин.

Когда мои дочки были малютками, их кормежка была куда проще. Вспоминаю только пластиковую тарелку с двумя отделениями — или тремя; в эти отделения я клала еду — мясо, овощи, наверное, фрукты. И кружка-непроливайка для молока. А до того я кормила их грудью.

Кормление Грейди — с самого рождения сложное и серьезное дело. Тесс нашла «специалистов по грудному вскармливанию» вскоре после выписки из больницы — боялась, что младенцу не хватает молока. Когда отказались от грудного вскармливания, у Грейди начались колики, и пришлось консультироваться у кучи разных врачей и диетологов. Обнаружили непереносимость лактозы, так что после отнятия от груди Грейди позволили пить только соевое молоко. Никакого сыра и масла. И хотя Грейди за свою недолгую жизнь и близко не оказывался к арахису, у Майкла обнаружился кузен с аллергией на арахис, так что в доме и запаха не было арахиса или арахисового масла. А сейчас пытались «исключить» аллергию на клейковину.

— А что останется? — спрашивала я у Тесс. — Что ему есть?

Тесс и Майкл принимали мои вопросы по поводу диеты Грейди в штыки; однажды Майкл даже сказал мне:

— Судя по вашим необдуманным замечаниям по поводу вопросов кормления, вы не воспринимаете их всерьез и можете… забыться и дать Грейди что-нибудь не то.

Я заверила его, что понимаю серьезность «вопросов кормления» и, безусловно, ни за что не дам Грейди ничего запретного, хотя у меня порой и возникали нечестивые фантазии — тайком подсунуть ему чашечку мороженого или ломтик пирога.

В ту пятницу Грейди закончил размазывать свой ужин из органического горохового пюре, макарон без клейковины и какого-то соевого гамбургера. Пока я протирала поднос высокого стула, Грейди радостно улыбался мне. Он называет меня «бабуля». У меня просто дух захватывает.

Еще и поэтому я благодарна девчонкам за «интервенцию». Тесс и Майкл ни за что не оставили бы Грейди со мной, когда я много пила. Слишком много; теперь мне ясно. После нескольких месяцев воздержания — месяц в Хэзелдене и два после него — я убедилась, что могу обходиться без алкоголя сколько захочу, так что никогда не пила перед тем, как ехать к Грейди. Полезно воздерживаться вечер или два в неделю. Иногда я даже не наливала бокал вина, вернувшись от малыша; так уставала, что просто падала в постель.

Словом, в тот вечер, после ужина, Грейди улыбался мне, а я задумалась — чем мы займемся теперь? Он тогда говорил только несколько слов, но было похоже, что ему хорошо в высоком стуле, и я спросила:

— Хочешь, бабуля тебе споет?

— М — м-м-м, — промычал Грейди, что означало «да».

И я спела «Доброе утро, звезды», как мы со Скоттом пели обычно девчонкам. Только первый куплет — больше не смогла вспомнить. Ведь я не пела уже долгие годы. Допев, я улыбнулась Грейди; он улыбнулся в ответ и захлопал в ладоши. А потом сказал «Еще» — одно из немногих слов, которые он знал, и я спела песню снова.

Сняв Грейди со стула, я поменяла ему подгузники и надела пижаму. Потом села на диван, чтобы покачать Грейди на коленке. Я спела несколько песен Джони Митчелл, и я спела «Благослови дитя» Билли Холидей, но песни Холидей у меня никогда не получались как надо; это Скотт исполнял Билли Холидей прекрасно.

Мы со Скоттом познакомились в хоровой группе Массачусетского универа и создали, еще с одной парой, собственную фолк-группу, которую назвали «Кучка» (не спрашивайте — нам казалось, это круто). Мы играли в кофейнях в Амхерсте, Холиоке и окрестностях. Наши дочки безжалостно издевались над нами по этому поводу и повторяли, как они ненавидят такую музыку, но пока они были маленькие, нам со Скоттом удавалось заставить их петь с нами в машине. Мы немного научили их петь на разные голоса. У Эмили особенно красивый голос; они со Скоттом пели вместе вообще что угодно. По-моему, у маленького Грейди тоже есть музыкальный слух. И врожденное чувство ритма. Он кивал головой в такт музыке, а стоило мне допеть песню, начинал кричать:

— Еще! Еще!

Боже, мне нравится этот ребенок. Тесс говорила, что это было вообще его первое слово.

«Еще».

И ничего удивительного. Мой внук. Он больше похож на меня, чем видят Тесс или Майкл. Подозреваю, что и мое первое слово было «еще» (хотя теперь не узнать). Дело в том, что, когда доходит до веселья, я не могу насытиться. Я всегда хочу еще, совсем как мой малыш Грейди.

И в пятницу, прослушав автоответчик, я огорчилась, что не увижу Грейди, но и вздохнула про себя с облегчением, что не придется ехать в Марблхед. Было холодно и дождливо. В такой вечер лучше подбросить дров в камин и посмотреть с собачками кино. Разумеется, сначала мы дошли до лодочного сарая. Скоро придется переносить вино в дом. Не за горами заморозки, и нужно найти какое-то новое место для хранения, до которого не доберутся дочки. В подвале есть укромный уголок — думаю, подойдет идеально.

Было почти восемь, стемнело, и я шагала к дому не спеша, держа бутылку за горлышко, — и тут на дорожку въехала машина. Я замерла, словно беглец, и бутылка свешивалась, как оружие.

— Хильди? — позвал женский голос.

Я прищурилась в свете фар, но так и не рассмотрела, кто зовет меня. Кто может вот так приехать среди ночи? Я отошла в сторону и увидела серебряный «лендкрузер». За рулем сидела Ребекка. Она дрожала и плакала, закрыв глаза руками.

— Ребекка? Что случилось? — спросила я. — В чем дело?

Она всхлипывала. Я сообразила, что стою слишком близко к дороге, выставив напоказ бутылку вина, и сказала:

— Ребекка, милая, пойдемте в дом. Глушите мотор и пойдемте.

У меня давно не было гостей. Пожалуй, за год после реабилитации ко мне только пару раз заезжали близкие друзья, ну и конечно, изредка Тесс и Эмили. И когда мы вошли в дом, я немного занервничала. Просто взглянула на свой дом глазами Ребекки — для меня, как брокера, это стало второй натурой — и увидела сиротливую пару галош рядом с входной дверью, а над ними — собачьи поводки, свисающие с вешалки. Мы прошли через гостиную — интересно, видно ли, что в этой комнате никто не был больше года. В кухне, на сушилке рядом с раковиной, сушились единственная кофейная чашка и единственный винный бокал. Я мою их вручную каждый день. Я редко готовлю — беру что-нибудь из японской кухни по дороге домой и ем с бумажной тарелки перед телевизором в кабинете. Интересно, выглядит ли дом таким отчаянно тихим и одиноким, каким стал на самом деле?

С трепетом я включила свет, но, взглянув на Ребекку, поняла, что она почти не видит моего дома. Так она была расстроена. Собаки с ума сходили от восторга — гость пришел. Когда Ребекка встала на колени приласкать их, даже безобразница Бабе лизнула заплаканное лицо.

— Хотите что-нибудь? — спросила я и взглянула на бутылку в руке. — Бокал вина?

— Да, Хильди, бокал вина в самый раз. Спасибо большое. Простите, что я так вваливаюсь. Ехала мимо и увидела вас… — Она словно смеялась сквозь слезы, как в тот день, когда мы познакомились и когда она выходила из себя из-за украденного жеребенка.

Я достала из буфета два бокала. Два винных бокала. Теплая волна облегчения прокатилась по телу, когда я разливала вино. Я вернулась в мир. Я выпиваю в компании. Ребекка явно не догадывалась, что вступает со мной на темную и запретную тропу. Я протянула ей бокал и смотрела, как она поднесла его к своим милым губам. Потом Ребекка улыбнулась мне. Я улыбнулась в ответ и, подхватив бутылку, сказала:

— Идемте в другую комнату. Я как раз хотела развести огонь.

Мы с Ребеккой прикончили эту бутылку и потом — большую часть следующей. Она то и дело повторяла «Ой, мне уже пора», но при этом подставляла бокал. Было понятно, что Ребекка — родственная душа. Я обычно с первой встречи определяю, такие ли же отношения у человека со спиртным, как у меня. И не важно, какой алхимией литеры ньюболды всего мира пичкают пациентов сегодня, нам помогает только одно лекарство, поверьте мне.

После первой бутылки, когда я направилась за второй, я поведала Ребекке свою историю с Хэзелденом. Ребекка нисколько не впечатлилась. Многие ее друзья из школы и колледжа проходили реабилитацию. И все сейчас пьют. Я заморгала, не веря ушам. На глаза навернулись слезы. Мне словно открыли, что существует целая раса людей в точности таких, как я. Я не урод. Мы повсюду.

Мое признание, моя маленькая тайна, видимо, придали ей храбрости рассказать, что расстроило ее. У Ребекки вышел скандал с Брайаном. Они планировали отправиться в Палм-Бич на выходные к его родителям, но серьезно поссорились и решили, что Брайан поедет с мальчиками, а она останется дома. И он уехал. Ребекка отправилась на машине к другу за утешением, однако его не оказалось дома. А проезжая мимо моего дома, она заметила на дорожке меня.

— Так что случилось? — спросила я, наполняя ее бокал. — Что не так с Брайаном?

Ребекка глубоко вздохнула.

— Да ссора вышла из-за ерунды. Я его покритиковала за что-то, и он сорвался.

— А, — сказала я. — Ну, думаю, с этим вы разберетесь…

— Наверное, — ответила она. А потом добавила торопливо: — И кстати, я хотела прояснить то, о чем говорила тогда. Когда вы были у меня.

— И что?

— Вы могли подумать, что Питер Ньюболд — мой психиатр или вроде того. На самом деле я только пару раз консультировалась у него. Он не мой доктор…

Ребекка очень умна, и не выпей она столько вина, вряд ли это заявление прозвучало бы посреди беседы о семейных неурядицах. Она подала мне мысль. Я вспомнила ее восторг, когда она показывала мне картины, особенно ту, с видом от дома Питера, и еще вспомнила маленькую ложь про то, что она не бывала у него дома. Ее вновь обретенный аппетит, ее внезапный творческий взрыв — вот оно, лекарство. Ребекка влюблена.

Осталось только прощупать почву.

— Уверена, что Питер — замечательный доктор. Он такой милый мужчина. Я его иногда жалею. Ему одиноко.

Словно конфетку ребенку дала.

— В самом деле? — Ребекка подалась вперед. — В каком смысле?

Мы сидели друг напротив друга, перед потрескивающим камином, в двух красных клубных кожаных креслах — te Скотт нашел их в Бримфилде. Как подалась она ко мне всем телом, стоило мне назвать имя Питера, как вглядывалась в мое лицо; как ее глаза, ставшие темно-зелеными в отраженном свете камина, уперлись в мои, горя желанием!.. Я вдруг начала понимать, что чувствует Питер Ньюболд на своих сеансах, про которые она пыталась врать, будто их не было. Я ясно видела ее глаза — идеальный момент для чтения, а вино всегда наполняет мой дух озорством, и я решила попробовать.

— Ребекка, — сказала я. — Я знаю, что у вас связь с Питером. Романтическая связь.

Ребекка не сказала ни слова, но, как я говорила, ее лицо было освещено, и я ясно видела, что права.

— Вам не нужно ничего говорить. Я знаю.

Ребекка улыбнулась:

— Я помню ваш сеанс ясновидения на вечеринке Венди. Я ни во что это не верю.

— И я не верю, — кивнула я. — Но если позволите, попробую понять, сумею ли в точности рассказать, что случилось между вами и Питером.

— Да ничего не случилось, так что даже интересно, — рассмеялась Ребекка. — Что нужно делать? Входить в транс или еще что-то?

— Да просто смотрите на меня. Не кивайте и не двигайте глазами, чтобы ничего не выдать. Не говорите мне, права я или нет. Просто эксперимент.

— Любопытно, — сказала Ребекка, нагнулась ближе и стала смотреть прямо на меня. В ее глазах блеснул веселый огонек.

— Из ваших слов я знаю, что вы встречались несколько раз, когда у вас началась депрессия, и что он дал вам лекарства и вы поправились.

— Верно.

— А потом вы вернулись еще на один сеанс… нет, еще на несколько сеансов и говорили о вашем детстве. Ваша мать… вы не ощущали ее любви. А отец изменял ей, и вы в результате считали, что он изменяет вам тоже. Они разошлись, когда вы были совсем юной.

— Неплохо. Но это легко выяснить, погуглив о моем отце.

— Да, — согласилась я. — Может быть, и я так узнала. Так вот вы говорили об этом с Питером. У вас было горе. Ваш отец умер в то время, когда вы занимались усыновлением одного из мальчиков? Бена? А, нет, Лайама.

Ребекка молча смотрела Мне в глаза. Полагают, что подвыпивших людей труднее читать, но на самом деле легче, потому что они теряют часть естественной защиты. Разумеется, я уже не так остро читаю после нескольких бокалов, однако в тот вечер с Ребеккой буквально завелась.

— И во время сеансов вы подумали, что Питер привлекателен.

— Ну, об этом нетрудно догадаться. Он очень привлекателен.

Я кивнула, стараясь не улыбаться. Многие не сочли бы Питера Ньюболда самым привлекательным парнем в округе. Особенно по сравнению с мужем самой Ребекки — Брайаном, которого всего год назад журнал «Бостон» назвал самым сексуальным мужчиной в Бостоне. Конечно, Брайан — владелец журнала, но тем не менее.

— Вы начали то и дело сталкиваться с ним в городе и каждый раз смущались, — продолжала я. — Как увидеть учителя за стенами школы… Судьба.

Теперь Ребекка стала думать, что я и впрямь вижу ее прошлое. Откуда мне знать такие подробности о ней и Питере? В этом весь фокус. Так моя тетя зарабатывала на жизнь, так астрологи считывают данные. Мы поразительно одинаковые, хотя считаем себя уникальными. Почти всем новым любовникам кажется, что их окружают волшебные совпадения, что их свела вместе судьба.

— И вы начали вместе играть в теннис? — продолжила я.

Тут я просто сжульничала. Моя подруга, Линдси Райт, рассказала, что Питер и Ребекка играют в паре в турнире микстов в Анавамском пляжном клубе, но я решила, что нужно чуть поднажать, и это сработало.

— Ладно, просто круто, — сказала Ребекка. Ее щеки пылали, и она широко улыбнулась. — И правда, мы неестественно часто с ним сталкивались. Было несколько странных совпадений; самое поразительное — когда Нэнси позвала меня, потому что им не хватало партнерши для микстов. Когда я пришла, угадайте, с кем я оказалась в паре?

— Знаю, — ответила я. — С Питером.

— Продолжайте, продолжайте, — попросила Ребекка.

— И была встреча, когда… проскочила искра. Да. Вы были в… нет, погодите, вы были вне помещения, недалеко от дома, вы были на холме. Садовничали?.. Нет, вы были не у самого дома. Вы ехали верхом на Бетти. Да, на Бетти — и встретили Питера. Он бегал. Он постоянно бегает по Вендоверской Горке, но вы этого не знали и, встретив его, снова почувствовали руку судьбы.

— О Господи, да. Это было на вершине холма; я сначала толком не различала, кто там, но он подбежал ближе, и я разглядела Питера. Добежав до вершины, — продолжила Ребекка, — он потянулся погладить Бетти по шее, и я сказала: «Осторожно, укусит», и пришлось хлестнуть Бетти поводом по морде. Она ведь ненавидит мужчин. Честно, я думаю, Фрэнк Гетчелл плохо с ней обращался.

— Фрэнк не обращался с ней плохо, — рассердилась я. — Бетти — ведьма.

Тут уж Ребекка весело расхохоталась.

Я тоже посмеялась насчет вредной Бетти, но меня обидело, что Ребекка сказала такое про Фрэнка. У нас теперь не столько лошадников, как во времена моего детства. Зато у всех по крайней мере есть собаки, и многие — я сама в том числе — считают, что обижать животное так же отвратительно, как обижать ребенка. Вряд ли кому захочется услышать такое про себя. Фрэнк ни за что не обидит ни одно живое существо.

— А дальше? Что еще? — спросила Ребекка.

— В следующий раз вы встретились на пляже, перед домом Питера.

— Да, на следующей неделе, — подтвердила Ребекка. — Я не имела понятия, где дом Ньюболдов, но уже ездила по Ветреной улице раньше и знала, что там смогу припарковаться недалеко от берега. Я взяла с собой Гарри, акварель и бумагу. Иногда я делаю акварели, а потом, если понравится, в студии повторяю в масле. И вот я сижу на куске плавника и рисую и вдруг слышу голос Питера Ньюболда — «Ребекка!». Мы оба остолбенели. Я устроилась прямо перед его домом.

На самом деле пляж в конце Ветреной улицы — частный. Об этом напоминает табличка. Но на такие таблички люди вроде Ребекки — люди родом из денег — внимания не обращают; думаю, она взглянула и прошла мимо.

— Затем вы начали встречаться на пляже регулярно. Не каждый день… не каждый, нет, несколько раз в неделю. Сначала вы оба делали вид, что это совпадения, но дошло до того, что тот, кто опаздывал или не приходил на случайную встречу, приносил извинения.

Ребекка потрясенно молчала.

— Питер был неравнодушен к вашим картинам. И если вы не виделись несколько дней, он спрашивал: «Что нового написали?» Его очень интересовало ваше искусство, ваше желание написать его пляж, то, как он видит море. Он интересовался вашим искусством так, как никогда не интересовался Брайан.

— Хильди, это правда, но дело в том, что Питер сам настоящий художник. Его с детства увлекала фотография. Однажды он принес отпечатки фотографий, которые сделал вечером — его любимое время на берегу, из-за света. Они были просто прекрасны. Он действительно любит свет и цвет — как любят художники. Вам известно, что он хотел стать художником?

— Нет, — ответила я. — Я не настолько хорошо знаю Питера.

Это была не совсем правда. Я всегда считала, что очень хорошо знаю Питера, но теперь узнавала его еще лучше.

— Расскажите еще, — попросила Ребекка. — Расскажите, что еще вы знаете.

— Он хочет уйти в отставку, — объявила я. — Страстно хочет. Он перегорел. А его брак мертв уже несколько лет. Он хочет дописать свою книгу и отправиться путешествовать…

В глазах Ребекки заблестели слезы.

— Невероятно. Я знаю, что Питер никому не рассказывал, кроме меня. Все правда.

Господи. Люди — романтики-идиоты. Конечно, правда. И для Питера, и для большинства мужчин, заведших роман в середине жизни. Вот еще один ключ: никто не желает понять очевидной и зримой реальности — мы все совершенно одинаковые. Мы охотнее верим в незримое и невероятное: что судьбу определяет расположение звезд, что каждого — уникального и чудесного меня — поддерживает духовная сущность, что люди способны читать мысли, что судьбу можно предсказать и даже изменить. А простая правда такова: большинство людей очень похожи. Простая и очевидная правда в том, что в определенной ситуации есть очень мало вариантов того, что человек сделает, подумает, чего испугается или захочет.

— Однажды, — продолжила Ребекка, — мне понадобилось позвонить Магде, проверить, как там дети.

Была пятница. По пятницам Питер перестал принимать пациентов, потому что пытался больше уделять времени своей книге. Но часто делал перерывы и приходил посмотреть, над чем работаю я. Он предложил зайти к нему, чтобы позвонить. Я зашла. Когда я повесила трубку, он стоял в дверях, ведущих на крыльцо. Мне пришлось пройти рядом с ним к выходу; не знаю, что на меня накатило, но, проходя, я пальцем коснулась его руки — на сгибе локтя, и потом провела линию к его ладони. Он схватил меня за руку… и держал. Так это началось.

Интересно. Питер сделал первый ход. Он затащил ее в дом и именно он удержал ее. Я предполагала обратный вариант, но теперь все открылось.

— Вам нравится мужчина, ведущий в постели, а Брайан, при всей браваде и крутой южнобостонской внешности, — в постели душка.

Ребекка чуть не поперхнулась вином, пораженно расхохотавшись.

— Невероятно, как вы точно сказали. Да, Брайан — ванильный парень, правда.

Питер, по словам Ребекки, любил верховодить в постели. Он хватал оба ее тонких запястья одной рукой и держал их над ее головой, при этом умудряясь целовать, а второй рукой расправлялся с ее одеждой.

— Поцелуи, — сказала Ребекка. — Этот человек знает, как надо целовать.

Я вздохнула и налила себе еще бокал вина.

«Да, поцелуи. Да».

— Вы встречались вечером в его кабинете, — сказала я, вспомнив ночь, когда заехала в офис за документами для сделки. Просто стыдно, насколько все было просто, но я наслаждалась.

— Да, Питер начал беспокоиться из-за встреч у него дома. Он боялся, что кто-нибудь заметит мою машину, а может — что мы оставим какие-нибудь улики. Мы несколько раз встретились в его офисе… не для сеансов. Теперь мы встречаемся в кабинете над его гаражом. Там он пишет. Элиза никогда туда не заходит. Там очень уютно. Задумывалось, как маленькая комнатка для гостей, так что там есть и кровать, и все прочее. Я обычно паркуюсь в городе, а Питер меня подбирает, чтобы никто не увидел моей машины. Сейчас он очень беспокоится из-за вас; ведь у вас офис внизу. Боится, что вы подумаете, что я его пациентка или еще что, и начнете подозревать.

— Но вы были его пациенткой.

— Нет, Хильди, не совсем. На психотерапию ходят месяцами, а то и годами. Я приходила дважды, а потом поняла, что мне ни к чему. Это совсем другое.

— Вы расскажете ему, что выложили мне все про вас двоих?

— Выложила? Я не выкладывала. Вы прочитали мои мысли. Вы вытащили все у меня из мозга. Нет. Хильди, он совсем свихнется, если узнает о нашей беседе. Я доверяю вам. Но я рада, что вы узнали, мне больше не с кем поговорить. А вы для меня как… сестра.

Я поняла, что она чуть не сказала «мать». Молодец, что передумала. Я иногда чувствительно отношусь к своим годам. А кто нет?

— Ведь я могу вам доверять?

— Да, — ответила я. — Конечно.

В другой ситуации я была бы довольна собой после такого успешного чтения. Сразу чувствуешь, когда нащупаешь золотую жилу, — человек верит тебе настолько, что сам начинает заполнять пробелы. Со временем все узнают. Один из супругов начнет подозревать. Или, как Скотт, кто-то не сможет больше «жить во лжи». Скорее всего Ребекка и Питер разведутся со своими супругами и останутся вместе. Обычно, узнав о таком, я ощущаю охотничий азарт, жажду крови. Честно скажу, слюньки потекли, ведь по крайней мере какой-то недвижимостью придется пожертвовать, прежде чем весь узел развяжется, а я, конечно, не отказалась бы совершать сделки.

Но в тот вечер у огня с Ребеккой я была настолько очарована ее компанией, так счастлива пить не в одиночку, что вообще забыла о недвижимости; я спокойно пытала Ребеюсу, подбрасывая ей лакомые кусочки о Питере Ньюболде. Я рассказала о его отце, Дэвиде Ньюболде, семейном докторе, который выезжал на дом, когда я была маленькая. О том, что Питер был единственным ребенком, родившимся на склоне жизни отца от второй жены. О том, как моя подруга Элли Дайер присматривала за Питером в течение лета и по выходным.

— Он был таким милым ребенком, — вспоминала я, рассеянно шевеля кочергой угли в камине.

— Правда? — спросила Ребекка.

— Мы играли в прятки — его любимую игру. Мы все прятались, а он на цыпочках ходил по дому — и хотел найти нас, и немного боялся, потому что иногда, стоило ему подобраться близко к укрытию, мы выскакивали и пугали его до потери пульса. — Я рассмеялась, припомнив, как любил и ненавидел Питер эту игру, как порой смеялся и плакал одновременно, а потом просил играть еще.

Я буквально чувствовала, как Ребекка уставилась на меня, пока я ворошила угли. Вы и представить не можете, как приятно купаться во внимании другого человека после долгих ночных ссылок. Я положила кочергу и заметила, что наши бокалы пусты.

— Меня всегда удивлял их брак с Элизой. Совсем не его тип… Еще вина? — предложила я Ребекке.

— О Господи, нет, мне действительно нужно домой, — ответила она, но подняла бокал и протянула его мне.

Она нравилась мне, как собственная дочка. Еще. Еще. Она хочет еще.

У меня есть друг. До того вечера с Ребеккой я и не понимала, что мне нужен друг. На самом деле я всегда считала, что у меня множество друзей. Большинство людей в Вендовере назовут меня своим другом. Но после реабилитации я словно живу в двух мирах. Днем я бизнесвумен, жертвователь местных благотворительных фондов, «друг» для соседей, клиентов и коллег-брокеров. Но вот ночи стали немного одинокими. Я редко общаюсь с людьми. Больше никаких посиделок допоздна с Мейми. Больше никаких обедов с выпивкой или праздничных ужинов после заключения сделки. Обычно я отказываюсь от приглашений на вечеринки, особенно после того, как снова начала пить.

Как ни странно, в первые месяцы после Хэзелдена меня совсем не тянуло к выпивке, и посещать вечеринки, где все пьют, было не так мучительно. Я потеряла одержимость алкоголем, а мысль о том, чтобы выпить, возникала редко и мельком. Я постоянно помнила о том, что стоит заказать спиртное — и я могу вернуться в Хэзелден.

А потом однажды я искала в подвале какие-то фотки, о которых спрашивала Тесс, и наткнулась на ящик вина. Мы со Скоттом не слишком жаловали вино. Ящик, видимо, остался с какой-то вечеринки. Я открыла упаковку и достала бутылку — это было «мерло». Я понянчила в руках бутылку, вынула пробку, немного раскрутила ее и смотрела, как темно-красная жидкость закружилась воронкой в горлышке и лизнула пробку. Перевернув бутылку, я увидела, что на донышке выпал осадок. Бутылка покрылась пылью, так что я протерла бутылку рукавом и сдула пыль с этикетки. Потом аккуратно поставила бутылку обратно в упаковку.

С тех пор, оказавшись дома, я думала о том, что у меня есть вино. Я думала о нем, когда просыпалась утром, и думала, возвращаясь домой с работы. Тесс и Майкл убрали (попросту увезли) все бутылки с алкоголем из моего бара. Для моего же блага — так они объяснили. Они не хотели искушать меня после удачной реабилитации. Видимо, им и в голову не пришло проверить подвал. Было так волнующе и приятно знать, что они кое-что пропустили — целый ящик вина. Я не трогала его добрую пару недель. Но однажды вечером в пятницу, вернувшись от Грейди, я чувствовала себя одиноко и немного печально. Я читала Грейди книжку, которую дочки обожали в детстве, — «Слон Хортон слышит кого-то» доктора Сьюза. Не знаю почему, но на месте, где микроскопические Кто-то кричат с пушинки «Мы — Кто-то! Мы — тут!», у меня к горлу каждый раз комок подкатывает, а я вовсе не такая сентиментальная.

Когда сказка закончилась, я положила Грейди, одетого в мягкую пижаму, в кроватку. Малыш закрыл глаза, прижимая своего «бьюки» (старое потрепанное любимое одеяло) к розовой грудке, и я позавидовала — как ему уютно. Я целую вечность прождала, пока вернутся Тесс и Майкл, — а когда вернулись, Майкл был слегка навеселе. Им хотелось поболтать, но я сказала, что совершенно вымоталась, и уехала.

Добравшись в конце концов домой, я прямиком направилась в подвал — Бабе и Молли неслись вперед меня. Бабе забавно проскакала по лесенке на передних лапах, задними прыгая сразу через ступеньку, а Молли, стараясь первой попасть на земляной пол, одним прыжком перескочила последние четыре ступеньки; обе принялись азартно вынюхивать подвальных мышей. Я прошагала прямо к пыльному ящику и достала бутылку. Я покачала ее на руках и понесла наверх. На кухне я, покопавшись в ящиках, нашла штопор, открыла бутылку и налила немного «мерло» в бокал, прекрасный хрустальный бокал из уотерфордского сервиза, который Скотт купил на аукционе много лет назад. Потом сделала глоток. Потом еще глоток — долгий — и почувствовала знакомое тепло, сначала на корне языка и в горле, а потом глубоко в животе. Еще глоток — и тепло стало везде. Тепло и уют, которых мне так не хватало, вернулись после первых глотков. Они поддержали меня и утешили, как прежде.

Доброта — внутренняя доброта, которой я была лишена столько месяцев, — снова открылась мне. Холодным вечером в конце февраля я сидела на диване в гостиной рядом с моими милыми, милыми собачками, и допила бокал, и наполнила его снова. Я не выпила всю бутылку; нет, не всю. Мне было нужно всего два бокала этого божественного красного вина; я чувствовала себя так, словно выбралась на поверхность из темного подземелья и снова насыщаю кислородом застоявшуюся кровь.

Но, только посидев наконец над вином с Ребеккой, я поняла, как устала от питья в одиночку.

Пить все время в одиночку — ненормально. Этому учили в Хэзелдене.

Я и прежде знала, что Ребекке тоже одиноко. Ее дети начали ходить в школу по системе Монтессори, а с другими мамочками, насколько мне известно, она хоть и наладила отношения, у нее не было настоящей подруги, наперсницы.

В начале ноября у нас начинается короткое бабье лето, и Ребекка несколько раз возила мальчиков на реку порыбачить. Мне полюбились юные Бен и Лайам. Согласна, я с предубеждением отношусь к возмутительно ранним продуктам местной школы Монтессори. У них нет деления на классы, они не ведут счет в играх — видите ли, потому, что это может снизить их непомерно раздутую самооценку. Взрослые — не «учителя»; а «обучающие партнеры». И говорят, что даже четырехлетки называют учителей просто по имени. Думаю, теперь понятно, почему недавно одна девочка из Монтессори сказала мне в бакалее:

— Эй, Хильди, не берите мороженое; потолстеете.

Я знаю эту семью. Я недавно сдала им дом, так что я сложила руки, ожидая, что мама приструнит семилетнюю нахалку. Но мама улыбнулась херувимчику и ничего не сказала. Ребенок продолжил:

— Зачем покупать то, от чего толстеют?

Я снова уставилась на нее.

— Ну, Эшли, это прерогатива Хильди, — сказала мама.

— А что такое прерогатива? — спросила маленькая невежа.

Я открыла холодильник и схватила еще одну большую банку мороженого.

— Если не учите ее вести себя, — сказала я матери, — то оказываете девочке плохую услугу. Ей будет трудно, когда она вырастет.

Я повернулась уходить, когда мать сказала:

— Не думаю, что вы подаете блестящий пример, игнорируя мою дочь.

Тогда я вернулась к девчонке.

— Я взрослая, поэтому более уважительно будет назвать меня «миссис Гуд». И называть людей толстыми — грубо.

— О, нет! — воскликнула мама и понеслась прочь по проходу, таща за собой дочку. Девчонка оглянулась на меня, и я послала ей угрожающий взгляд. Это моя прерогатива.

А вот мальчики Ребекки всегда называли меня миссис Гуд и разговаривали, глядя мне в глаза. Ребекка не прочь была пошутить с мальчиками, однако всегда одергивала, стоило им хоть чуть-чуть отступить от уважительного поведения, и она терпеть не могла хныканья и жалоб. Например, однажды мы сидели у реки в креслах, глядя на рыбачащих мальчиков. Семилетнему Лайаму не попалось ничего.

— Мам, почему Бен поймал три, а я — ни одной?

— О, Лайам, — рассмеялась Ребекка. — Не хнычь. Сядь ближе к тому месту, где ловит Бен.

— Действительно, Лайам, посмотри: Бен сидит в тени, — сказала я. — Форель там прячется в жаркие дни.

— Правда?

— Да. И бросай крючок ближе к берегу; рыба держится под камнями.

Через несколько минут, вытащив первую рыбу, Лайам воскликнул:

— Ого! Спасибо за подсказку, миссис Гуд! — Он понес согнутую удочку с болтающейся на крючке форелью матери. Снять добычу с крючка мальчики всегда просили Ребекку или меня.

— Нельзя быть таким брезгливым, — пожурила его Ребекка. Потом сняла рыбу с крючка. — Теперь брось ее обратно. Давай.

Лайам осторожно взял у нее добычу, добежал до берега и пустил форель в воду. Потом вытер ладони о джинсы и сказал:

— Фу, вся липкая, как змея.

Ребекка рассмеялась.

— Ночью опять змея приснится. Ему постоянно снятся змеи, это так мило.

— То есть? — спросила я, слегка озадаченная.

— Это… ну, значит, он озабочен своим пенисом. Питер сказал, что для мальчиков нормально видеть такие сны. Мне нравится рассказывать Питеру наши сны — мои и мальчиков. Он так хорошо анализирует.

— Серьезно? Вы рассказываете ему свои сны? Когда вы… вместе? — прошептала я.

— Конечно. Сны — это так увлекательно. В них полно информации.

— В моих нет. Мне постоянно снятся дома. Думаю, потому что я риэлтор.

— Нет! — воскликнула Ребекка. — Однажды Питер дал мне книгу о снах, и я прочитала, что дом во сне означает самого человека. Если вам снится, что вы на чердаке или на верхнем этаже — это означает ваш разум или поиск духовности. Подвал относится к вашим подсознательным импульсам, примитивным желаниям, сексуальности. Когда вам снится дом, где вы находитесь?

— Пожалуй, все время на кухне.

— Значит, у вас на что-то аппетит. Вы хотите заполнить какую-то пустоту.

Я весело рассмеялась. Ребекка говорила как профессиональный психоаналитик, потому что у нее роман с Питером. Я взглянула на часы:

— Пять часов. Может, по бокалу вина?

— Только по одному.

Вечерами, по крайней мере дважды в неделю, когда Брайан оставался в городе, Ребекка, уложив детей спать, оставляла их на няню, и мы сидели у камина и пили вино. Обычно по вторникам и средам. Четверг она отдавала Питеру. В пятницу на выходные приезжал Брайан.

Ребекка составляла такую приятную компанию, что я буквально купалась в нашей дружбе. С ней было весело. Свежий взгляд со стороны: у нее накопилось множество потрясающе смешных наблюдений за людьми, которых я знала всю жизнь, людьми, чьи странности настолько вплелись в ткань города, что я не видела ничего необычного, пока меня не ткнули носом. Например, парни Уинстоны — Эд и Фил. Неразличимые близнецы, которые до сих пор — а им уже глубоко за восемьдесят — надевают одинаковую одежду, собираясь на вечернюю прогулку по Кроссингу. Старая анорексичка Диана Мерчант, несмотря на солидный возраст, даже в бакалею надевает легкомысленный топ с бретелькой и каблуки. И безумная Нел Хэмлин, чьи козы постоянно сбегают с привязи и пугают лошадей Ребекки. Еще Ребекка бесподобно изображала Линду Барлоу, которая помогала ей с садом и конюшней. Я знаю Линду всю жизнь и никогда не замечала, как она похожа на мужчину, пока Ребекка не протопала по моей гостиной, гулко покрикивая на меня в резкой манере Линды.

Мы с Ребеккой хохотали до слез. Она была недовольна мужем и рассказывала истории о его невероятном эгоизме так смешно, что мы иногда чуть не захлебывались вином. Еще Ребекка поведала мне об истинной причине ее недовольства: он бабник и обманщик. За год до переезда к нам у него был роман с молодой моделью. Фотограф из «Бостон геральд» заснял их вдвоем, на скамье у площадки в «Гардене» на игре «Селтике». Брайан уверял Ребекку, что все кончено, но она не поверила. И как ни странно, похоже, не особенно страдала. Ребекка рассказала, что сначала ужасно нервничала. Это стало еще одной из причин ее депрессии после переезда сюда — неверность мужа и ее многолетние мучения по поводу собственной бесплодности. Ребекка боялась, что Брайан бросит ее, и считала, что все ее действия только отдаляют и отдаляют его. Переехав сюда, она немедленно пожалела, что не сможет пристально за ним приглядывать. Сейчас она со смехом вспоминала, как ночами звонила мужу в Бостон и обвиняла в том, что он сейчас с подругой, а потом сообщала, что продаст дом Барлоу и вернется.

— Представляете, — усмехалась она теперь. — О чем я думала? Переезд сюда — самое лучшее в моей жизни!

Я почувствовала, что Ребекка считает брак с Брайаном Макаллистером неудачной попыткой любви. Попыткой подлатать что-то. А теперь, конечно, она нашла все, что искала, в Питере Ньюболде.

Я рассказала ей, как Скотт ушел от меня к Ричарду. Она и понятия не имела. Всем в городе известно, что Скотт променял меня на мужчину, но Ребекка не подозревала. Не знала она и про маленького сына Линды Барлоу, погибшего в автокатастрофе, в которой сама Линда, сидевшая за рулем, отделалась несколькими царапинами. Об этом я решила не рассказывать; Ребекка могла бы смутиться, что смеялась над Линдой. Ребекка не желала никого обидеть. Она словно плыла по городу своим курсом, не тем, что остальные горожане, и не замечала подводных течений, известных всем нам всю жизнь. Она знала только то, что могла увидеть — поверхность вещей, — и я поняла с помощью Ребекки, как смешны могут иногда быть вещи, если смотреть поверхностно.

В то время я стала замечать, что Питер Ньюболд иначе стал вести себя со мной, когда мы сталкивались на работе. Не думаю, что мне показалось. Питер всегда был разумным и ответственным соседом и арендатором, но он стал особенно внимательным после того, как Ребекка впервые приехала в мой дом. Однажды утром в пятницу мы появились в офисе одновременно, Питер придержал для меня дверь, а потом, вместо того чтобы как обычно взбежать по лестнице, остановился, чтобы спросить, как у меня дела.

— Прекрасно, Питер. А у тебя как? — Честно говоря, я была с похмелья.

— Хорошо, Хильди, хорошо.

— Элиза и Сэм приедут на выходные?

— Думаю, они приедут завтра вечером. Элиза ведет семинар в субботу утром, а Сэм хочет потусить в Кембридже с друзьями…

— Ну и правильно, — ответила я. Я заподозрила, что накануне вечером Питер был с Ребеккой. И подумала — чувствует ли он от меня запах вчерашнего вина. Мне было одиноко, и я выпила чуть больше, чем обычно. Голова раскалывалась. Разыскивая ключи, я вдруг поняла, что сержусь на Питера. Я винила его в моем похмелье, — он похитил мою собутыльницу, именно поэтому я пила еще долго после того, как могла бы лечь в постель.

«Да кого ты пытаешься надуть?» — подумала я, разглядывая его растрепанные волосы и слегка помятое лицо. В то же время я чувствовала странное возбуждение от того, что знала: вчера он был с Ребеккой. Он был с моей Ребеккой. И никто этого не знал, только Питер, Ребекка и я.

Я знала, хотя никто мне не говорил. Я наконец нашла ключи и собиралась повернуться к двери, но сказала Питеру:

— Тебе, конечно, известно, что мы с Ребеккой часто видимся в последнее время.

Голова трещала. Наверное, я еще была немного пьяна после вчерашнего, поэтому и сказала.

— С Ребеккой… — произнес Питер.

— Да, как я понимаю, ты по доброте позволил ей сделать несколько картин на твоем пляже.

— А. Да. Ребекка Макаллистер. Да, — повторил Питер. — Да.

— Я так рада, что они к нам переехали. Хотя его я совсем не знаю. Брайан Макаллистер. Похоже, он тут не часто бывает.

— Разве? — спросил Питер. Я пыталась читать. Он держался спокойно, хотя должен был бы потеть вовсю. Наверное, в мозгоправной школе этому учат — держаться спокойно и не выдавать чувств.

— Ну, удачных выходных, — сказала я наконец, достав нужный ключ и открыв дверь.

— И вам, Хильди, — ответил Питер; я оставила его и вошла в офис.

Моя подруга Элли Дайер присматривала за Питером Ньюболдом с тех пор, как он научился ходить, почти до его восьмого дня рождения. У отца Питера, Дэвида Ньюболда была большая местная практика. Мать Питера, Колетт, вела бурную общественную жизнь. Казалось, ее и дома-то не бывает, особенно в летние месяцы. И она наняла в няньки Элли Дайер. Колетт Ньюболд каждый день играла в теннис, и еще в бридж и гольф, а в Вестфилдском охотничьем клубе у нее была лошадь. Колетт состояла в многочисленных городских комитетах, активно участвовала в Анавамском пляжном клубе и Вендоверском яхт-клубе. Именно она завела благотворительные обеды на августовском Вестфилдском конном фестивале.

Когда Питер был маленький, Элли сидела с ним в доме Ньюболдов на Ветреной улице. Каждое утро, стоило Колетт упорхнуть — в теннисном костюме или верховых бриджах, — Мейми, Линдси и я прикатывали на велосипедах и жарились на пляже перед домом Ньюболдов, попутно опустошая их холодильник. Колетт не возражала. Похоже, ей было все равно, кто сидит с Питером — лишь бы не она сама.

Когда Элли доросла до водительских прав, мы повсюду с Питером ездили. Ему было пять или шесть, когда мы начали брать его с собой на пляж Норт-бич — там мы встречались с мальчиками, заигрывали, лакали коку, курили сигареты и бегали в волнах прибоя в бикини. Элли получала доллар в час, пока Питер был с нами, так что мы повсюду таскали его с собой. Питер впитал весь наш жаргон, что нас очень забавляло. Мы научили его призывно свистеть на симпатичных девиц, незнакомых нам, а когда девицы оборачивались, мы корчились от смеха, а малыш Питер хохотал громче всех. Мы научили его показывать пальцами «мир» в окошко машины Элли. Мы научили его выставлять средний палец и вчетвером визжали от хохота, глядя на вытянутые лица маленьких старых леди, увидевших его жест. Мейми все еще хранит фото, где Питер в темных очках и со свисающей с губы сигаретой — ему едва исполнилось семь. А еще как-то раз мы сфотографировали его на мотоцикле дружка Мейми. Мы повязали Питеру бандану на голову, и он стал похож на Питера Фонду в «Беспечном ездоке». Питер любил болтаться с нами, а мы даже забывали про его нежный возраст и пол, когда оставались только Питер и мы, девчонки. Девчонки, раскинувшись на песке в бикини, болтали о мальчиках, о том, кто с кем, а Питер сидел себе да слушал. Мы жаловались на месячные, на родителей и школу, а Питер копался рядом в песке, все впитывая. Часто днем мы обсуждали планы на вечер, и Питер иногда просился с нами, чем вызывал веселый смех. Но бывало, что Колетт требовалась ночная няня, тогда мы брали его на вечеринки на пляже, в кино или к кому-то домой. Мы ощущали, что ему одиноко дома с родителями. Друзей-одногодков у него почти не было — когда мы спрашивали, он отвечал, что его сверстники незрелые. Чему удивляться? Большую часть своих ранних лет он провел в компании кучки подростков. Иногда, когда он считал, что наверняка будет участвовать в нашей затее, приходилось напоминать ему, что он все-таки не наш друг.

— Ты сможешь пойти, пока Элли платят, — говорила обычно Мейми, а Элли награждала ее недовольным взглядом. У Питера было своего рода влечение к Элли. Мы знали это, а замечания Мейми могли ранить его чувства.

— Это же правда, — ворчала Мейми. — Ему же восемь, черт побери. А мы его друзья на жалованье.

— Мейми, — строго говорила Элли, чуть приобняв Питера.

Но правда есть правда. Питер и сам понимал.

Вот очень милая история про Питера Ньюболда: однажды на день рождения он получил десятку от бабушки с дедушкой. Мама спросила его, на что он потратит деньги. Он ответил, что хочет на них провести десять часов с Элли. Миссис Ньюболд пересказала историю Элли, когда Питер не слышал, они обе посмеялись и согласились, что это мило, однако позже Элли призналась мне, что ей было неуютно. Вскоре после этого случая семья Элли переехала в Нью-Гемпшир, а остальные девчонки получили работу в Вендоверском яхт-клубе, так что мы редко видели Питера. И все же, наверное, именно те годы, когда он слушал нас, девочек, наши безумные разговоры, подготовили его к профессии психотерапевта.

Когда Питер открыл частную практику в Вендовере, он сначала работал в кабинете над своим гаражом, а потом, лет десять назад, начал снимать офис надо мной. Однажды вечером, в феврале, несколько лет назад, нас замело, и мы ждали парней Фрэнки на снегоочистителе. Мы сидели в моей приемной, открыв бутылку шампанского, присланную мне клиентом. Питер рассказывал о работе в больнице Маклина. Он уехал туда годы назад, чтобы окончить резидентуру, а потом остался штатным психиатром. В начале карьеры он очень увлекся шизофренией — собственно, это была его специализация. Питер опубликовал множество работ по этой теме — клинические отчеты, предназначенные, следовательно, для таких же специалистов. При этом у него постоянно была частная практика в Кембридже и у нас, с «ипохондриками», как он часто говорил.

Его работа с серьезными больными побудила его написать книгу о «фиксации». Называлась она «О человеческих узах». Книга предназначалась для широкой публики, наверное, в стиле науч-попа. Он подарил мне копию с автографом, но признаюсь, я не читала ее до всей ситуации с Ребеккой, а тогда уже изучила от корки до корки, отчаянно пытаясь узнать все, что только можно, о Питере Ньюболде. Обычно я читаю только романы. Однако в тот вечер, в ожидании снегоочистителя, я спросила Питера о книге — она только несколько месяцев как вышла. Он немного рассказал о связи родителя и ребенка. О том, как она важна. Это в общем-то всем известно. Питер рассказал о детских травмах. А в середине разговора вдруг спросил: «Вот например, когда ваша мать совершила самоубийство, вам было… десять? Одиннадцать?»

Он меня ошарашил. Я не удивилась, что Питер знает о моей матери. Большинство горожан знает, так что он должен был слышать. Тем не менее никто, даже спустя столько лет, так напрямую не поднимал тему ее смерти. Люди обычно говорили о «трагической» или «безвременной» кончине, но никогда, никогда — о самоубийстве. Даже отец. Даже Скотту я рассказала только после нескольких лет брака, одним вечером после выпивки, как умерла моя мать. И тут же пожалела об этом — Скотт, большой любитель историй, начал выпытывать все подробности. Он удивился, что я не обращалась в то время к консультантам или психотерапевтам.

Разумеется, когда мы со Скоттом разошлись, мы водили девочек к психотерапевтам, чтобы помочь «справиться с горем». Так посоветовал их школьный психолог. Тогда Тесс было четырнадцать, а Эмили двенадцать. И с тех пор они то и дело обращаются к психотерапевтам. Я по-прежнему оплачиваю их счета за лечение, хотя мне все сложнее это делать. Я говорила девочкам, что считаю это капризами. Сама в жизни не обращалась к психотерапевтам и как-то справляюсь. По-моему, если терапия и дала что-то девчонкам, особенно Тесс, — то лишь задумчивость и замкнутость. Тесс как раз проходила стадию, когда ей позарез требовалось выяснить все подробности о моей матери.

— Так что на самом деле с ней было не так? — приставала она ко мне, а я, если немного выпила, выкладывала, что знала.

— У нее был маниакально-депрессивный психоз. Так сказали папе врачи — «маниакально-депрессивный».

— Биполярный, — взволнованно объявляла Тесс. — Сейчас его называют «биполярный».

— Ладно. Прекрасно, — отвечала я.

— Наверное, тебе тяжело было жить с матерью, у которой непредсказуемое настроение, — говорила Тесс.

— Честно говоря, я и не замечала ничего особенного. Полагаю, не обращала внимания. Мы весь день были в школе. А летом почти все время на улице…

— Потому что твоей маме было трудно управляться?

— Нет, потому что все дети так росли в те времена. Я пыталась сменить тему, но Тесс не позволяла себя сбить.

— Мне важно знать. Мой психотерапевт хочет знать мою историю. То есть если твоя мама была душевнобольной и столько пила и со стороны родни твоего отца известны случаи помешательства, начиная с Сары Гуд…

— Пожалуйста, не заводи все сначала, — восклицала я. — Несчастную каргу повесили. Пусть покоится с миром.

Скотт и наша младшенькая, Эмили, придерживались теории насчет моей прародительницы, Сары Гуд. Эмили в старших классах даже написала сочинение о Саре Гуд, назвав его «Добрая Гуд». Вот что они выяснили со Скоттом: отец Сары Гуд покончил с собой, когда она была маленькой; когда мать снова вышла замуж, новый муж унаследовал ее имущество. Сама Сара вышла замуж в шестнадцать, овдовела и снова вышла замуж — за мужчину по фамилии Гуд. Подозреваю, что Сара была не в себе, поскольку каким-то образом довела семью до нищеты и долгов; Гуды — включая четырехлетнюю дочку, Доркас, — вскоре стали бездомными попрошайками. Сара Гуд не была милой, скромной нищенкой. Она была скандальной и воинственной. Она стучала в дома деревни Салем и, получив отказ, разражалась серией невнятных проклятий. Они с дочерью ходили немытые и в чужих обносках.

Сара Гуд стала одной из первых трех жительниц Салема, обвиненных в колдовстве, когда началась массовая истерия; муж и маленькая дочь Доркас дали показания против нее. И вот что очень, очень печальное узнала я о деле Сары: четырехлетнюю Доркас тоже обвинили в колдовстве, и она, по малолетству и невежеству, созналась. Ее приковали цепями в подземелье, как остальных, а когда через несколько дней после ареста ее допрашивали в суде, она рассказала, что мать дала ей змею и что змея укусила ее в палец и сосала кровь. Власти решили, что змея — ее «семейный дух»; это во многом решило участь Сары Гуд. Она была беременна во время ареста; после рождения ребенка (который впоследствии умер) ее повесили. Доркас Гуд позже освободили. Ее так потрясло время, проведенное в подземелье закованной, что отец получил возмещение за пострадавшее потомство. Все же кому-то она оказалась годной, какому-то мужчине, и вот я — ее потомок, как и мои дочери.

В сочинении Эмили написала, что живи Сара Гуд сегодня, ей бы поставили диагноз — биполярное расстройство, или шизофрения. Эмили цитировала, как свидетели описывали странное поведение Сары Гуд — склонность бормотать что-то себе под нос, враждебные и антисоциальные вспышки. У этих душевных заболеваний есть генетический компонент, писала Эмили и упоминала отца Сары Гуд, склонного к суициду. Скотт помог Эмили в исследованиях, и она получила «отлично». Сочинение вышло на конкурс сочинений штата. Первое место Эмили не получила, но удостоилась похвалы.

Скотта всегда привлекала эта теория по поводу двойной линии сумасшествия в моей семье. Его крайне занимало то, что он называл «иронией» в ситуации моей мамы. Например, то, что большую часть моего детства она провела в Дэнверсской больнице штата, заведении для душевнобольных. Не всем известно, что салемский процесс над ведьмами в самом деле проходил в деревне Салем (теперь это Дэнверс), совсем рядом с больницей, куда мама попадала не раз. Скотт просто с ума сходил, что Дэнверсская больница штата, построенная в конце девятнадцатого века, изначально называлась «Психиатрическая больница штата в Дэнверсе» и стояла на горе Готорн, названной в честь Джона Готорна, одного из судей салемского процесса над ведьмами.

— Они называли ее психбольницей! — восклицал Скотт, читая одну из библиотечных книг. — Когда твоя мама была там, больницу еще называли так?

— Нет, конечно, нет, — нетерпеливо отвечала я.

Почти все, что было известно Скотту о моей матери, он узнал в те моменты, когда мы оба были здорово в подпитии. Питье развязывает мне язык. Видимо, на мать так же действовало. По словам папы, когда мама была «на взводе» — я-то с трудом припоминаю ее маниакальные периоды, наверное, они случались не часто, — она пила, чтобы немного «притормозить», поспать, но, думаю, перебарщивала. Однажды (я была еще совсем маленькой) мне сказали, что она в Дэнверсе, потому что прикатила на машине в дом преподобного Хауэлла, тогдашнего священника конгрегационной церкви (еще одна забавная, по мнению Скотта, подробность: в бывшей столовой преподобного Хауэлла теперь мой офис). Она прошла в столовую, где преподобный сидел с женой и тремя маленькими детьми, и спросила, почему он продолжает насиловать ее и занимается содомией с детьми прихожан. Я не знала об этом, пока тётя Пег не рассказала мне, запинаясь, вполголоса — за несколько дней до моего отъезда в колледж. В моем детстве мы ходили в церковь каждое воскресенье. Миссис Хауэлл преподавала в моем классе воскресной школы и взяла нас в детский хор. Она была всегда добра ко мне. А я и не подозревала.

Насколько я помню, первый раз мать отправилась в больницу в Дэнверсе после рождения моего брата, Джадда. Мне было шесть; моей сестре Лизе четыре. Думаю, мама впадала в послеродовую депрессию после каждого из нас — просто в те времена об этом не задумывались. Тетя Пег приехала и осталась у нас после рождения Джадда. Моя кузина Джейн всего на год моложе меня, а Яппи на три года старше, так что жить с ними все время было весело. Однажды Пег что-то делала на кухне и пыталась заставить мою маму взять на руки Джадда. Мама отказывалась и ревела. В конце концов она прошептала Пег на ухо, что боится брать его, потому что может отнести в ванную и утопить. Мама не мылась неделями. Как выяснилось, она боялась подходить к ванне — ее преследовали видения того, как она топит ребенка.

И она вернулась в больницу штата. Этот раз я точно помню — мы ездили ее навещать. Скотт после нескольких рюмок обычно начинал уговаривать меня, чтобы я ему об этом рассказала. Мне запомнился главным образом запах. Он пропитал воздух в больнице — запах мочи, фекалий и аммиака, какое-то странное сочетание химии и телесных запахов. В этот смрад попадаешь, едва открыв дверь в отделение. И от него не отделаться; нужно спешить домой, и отмокать в ванне час, и промывать волосы шампунем снова и снова. Мать во время наших визитов смущалась и молчала. Наверное, ее пичкали лекарствами. Но другие женщины в палате кудахтали и ругались, а одна сказала мне, что видит дьявола над моей головой. Он всегда там, в дыму, сказала она. Она уставилась куда-то над моей головой, широко раскрыв глаза, а потом посмотрела на меня с жалостью. Больше мы не приезжали. В конце концов мама вернулась домой.

Скотт и девочки всегда хотели знать о моей маме больше, но я помнила мало. Она любила животных. Наша кошка, Пятнашка, была одной из немногих, кто всегда вызывал у нее улыбку. Мама научила меня вязать. Она любила читать. Любила тишину. Когда мне было двенадцать, она покончила с собой.

Только началось лето. Мы с братом и сестрой с ума сходили от восторга, что утром не надо в школу. Мама осталась в постели — это было необычно. Мы поехали на велосипедах на рынок, и папа купил нам на завтрак пончики. Потом мы отправились к тете Пег — она жила недалеко от нас — и играли с кузенами Джени и Эдди. В конце концов Пег отвезла нас домой. Ближе к ужину Пег сказала, что у нее предчувствие. Она хотела убедиться, что с мамой все в порядке.

Дверь в спальню была заперта. Пег стучала, не переставая. Потом позвонила папе, который приехал домой и приставил лестницу к стене дома; я поднялась по ступенькам до маленького верхнего окна. Папа был слишком большой и не пролез бы в оконную раму; тетя Пег всхлипывала и ломала руки, умирая от тревоги. Так что я залезла в окно, пробежала к двери спальни и отперла ее. Помню, что бежала по комнате, почему-то затаив дыхание, словно переплывала под водой бассейн от стенки до стенки. Только уголком глаза заметила силуэт матери. Она свернулась клубочком, лицом к стене. Я отперла дверь и промчалась мимо отца. Не знаю, откуда я знала, что мама мертва. Просто знала. Она проглотила все таблетки в доме, а их было предостаточно.

Потом долгие годы я ощущала странную вину за то, что так пробежала через комнату. Нужно было подойти к маме. Вообще-то все люди, которые знали эту историю, полагали, что я так и сделала — подошла и попыталась как-то разбудить маму. Не знаю, почему я чувствую вину. Просто чувствую. Глубоко внутри я думаю, что если бы поднесла ладонь к ее носу, проверить, дышит ли она (так сделал отец, когда вбежал в комнату), она могла бы выжить. Силой моего желания. Как та кобыла, которую спасла Ребекка в первый же день, выжила только благодаря присутствию жеребенка, благодаря его простому и несомненному желанию.

Мама знала, что нужна нам, когда глотала те таблетки. Она не забыла о нашем существовании. Мы больше не были крохами. Мы были дикими — брат, сестра и я. Мы носились по дому. Ябедничали друг на друга, затевали драки, которые кончались в маминой комнате. Прыгали на ее кровати, выкрикивая обвинения в адрес друг друга. Джадду постоянно доставалось в школе; сейчас он служит копом в Суомпскотте. Мы с сестрой Лизой (она визажист в Лос-Анджелесе) выли, дрались, визжали и обзывались перед матерью. Иногда она принимала чью-то сторону. Чаще, впрочем, говорила нам, что ей нужен покой. Что она очень устала. И хочет, чтобы мы убрались из комнаты.

«Вы сводите несчастную мать С ума», — обычно кричала на нас тетя Пег, когда заезжала «проверить, как дела». Она была права. Мы словно загоняли ее в саму себя, она становилась холодной и печальной. Но однажды она дошла до такого состояния, — что даже не замечала нас. Можно было прыгать вокруг нее по постели, визжать, ругаться и пинать друг друга, а она лежала лицом к стене.

«Мы — кто-то, мы — тут!» — вот был наш непрерывный какофонический клич.

«Да плевать», — был, похоже, ее ответ.

Тесс и Майкл пригласили меня на ужин в День благодарения. Должны были быть Тесс, Майкл и родители Майкла — Нэнси и Билл Уотсоны. Эмили приедет из Нью-Йорка, но без Адама, который почему-то решил провести День благодарения со своей семьей. И Скотт приедет. Первый раз после развода мы проведем праздник вместе и с детьми. Когда Тесс выложила идею мне, несколько недель назад, я отказалась.

— Позови только Скотта. Я поужинаю у тети Джейн. — Моя кузина Джейн жила в Вендовере, и мне уже доводилось проводить праздник с ее семьей, пока Скотт был с моими.

— Ну почему, мама? — настаивала Тесс. — Папа такой одинокий, и ты одинокая. Я знаю, вы замечательно ладите. Папа сказал, что говорил с тобой неделю назад.

Да, Скотт звонил мне из Ленокса, чтобы спросить совета: выставлять дом на продажу сейчас или подождать до весны. Они с Ричардом разошлись, и Скотт решил перебраться поближе к Марблхеду, чтобы чаще видеть Грейди. Я посоветовала ему подождать. Беркширы прекрасны весной, но осенью и зимой там, на мой взгляд, довольно одиноко.

Скотт знает, что мое мнение о Беркширских горах строится на одном-единственном визите в Ленокс в разгар лета двадцать лет назад и постоянном чтении «Итана Фрома». Однако мой совет он принял. Решил подождать до весны, а пока заезжать в Бруклин к Эмили и в Марблхед к Тесс. Он всегда был заботливым отцом.

Неделя Дня благодарения для меня означает время спада в делах. Обычно я с нетерпением жду этого времени, но сейчас все иначе, потому что предыдущие месяцы принесли очень мало. И еще: именно перед праздниками, два года назад, меня отправили в Хэзел-ден. В этом году уже начали приходить приглашения, но мне не хотелось посещать какие-то вечеринки. На праздник все напиваются. Раньше мне это нравилось; я чувствовала, что пью, как все. А теперь, строгая и трезвая, я часто вижу перед собой пьяную рожу чьего-нибудь мужа и выслушиваю бессвязную речь про Барака Обаму или про бесконечную любовь к морю. И конечно, обязательно кто-то начнет спрашивать, сколько стоит их недвижимость. Меня постоянно об этом спрашивают, порой это утомляет. Все равно что спрашивать у доктора при любом удобном случае про свой дурацкий кашель. Некоторым я сама продавала дома. Когда я пила, то обычно называла цену процентов на десять больше, чем они заплатили, — чтобы порадовались. А теперь подмывает выпалить: «И близко не лежит к тому, что вы выложили», — просто чтобы посмотреть на их лица. В общем, я отказываюсь от приглашений на праздничные вечеринки, но в конце концов согласилась поехать к Тесс и встретиться со всей семьей.

Накануне Дня благодарения я занималась в офисе бумагами, и тут явилась Ребекка. На ней были бриджи для верховой езды, сапоги и штормовка. Лицо обветрилось и будто светилось. В этот не по сезону мягкий день они с Линдой Барлоу вывезли двух коней — Серпико и Хет-Трика — на пляж Харта, размяться. Кони, непривычные к шуму прибоя, долго шли галопом. Скакали по Ветреной улице, небрежно упомянула Ребекка. Вдоль Ветреной и обратно.

— Очень повезло с погодой, — заметила я. — Прекрасный день для скачки по берегу.

Ребекка уселась в кресло перед моим столом, положила лодыжку на колено другой ноги и подалась вперед. Потом внимательно оглядела мой кабинет, словно видела его впервые.

— Отличный кабинет, — сказала она. — Ваш бывший занимался отделкой?

— Разумеется. Я сама в этом ничего не понимаю. Ребекка улыбнулась.

— А он ходил с вами по магазинам? За одеждой. Я имею в виду… за вашей одеждой?

— Да, — простонала я, и мы обе захохотали. Ребекка считала ужасно забавным, что я, имея все подсказки перед глазами, долгие годы не догадывалась, что Скотт — гей.

— Он постоянно привозил мне что-нибудь из Бостона и Нью-Йорка — я сама в жизни таких великолепных вещей не купила бы…

Я заметила, что Ребекка меня не слушает. Кто-то отпирал боковую дверь — вход к кабинетам наверху, — потом послышались шаги по лестнице. Ребекка вспыхнула — на сей раз не от ветра.

— Это, наверное, Питер, — сказала она, взяв со стола пресс-папье и внимательно его изучая.

— Вряд ли, — ответила я. — Питер редко появляется по средам. Ньюболды обычно празднуют День благодарения у сестры Элизы. Кажется, в Конкорде. А это, наверное, Патч Дуайт. Там кран протекает.

— А, — кивнула Ребекка. Ее вдруг необычайно заинтересовал хрустальный купол пресс-папье с цифровыми часами в центре. Она подняла пресс-папье к свету и глядела сквозь изогнутый хрусталь на потолок.

— Кстати, вы звонили Патчу насчет водопровода в вашей студии?

— Ага, — ответила Ребекка. — Я попросила Брайана. Вы были правы. Он взялся с удовольствием. Теперь можно мыть кисти в студии.

— Много пишете?

Ребекка просияла:

— Горы! Я сейчас работаю над целой серией больших картин маслом — луна над водой. В основном с фотографий Питера. Впрочем, одну я писала прямо с натуры. Была полная луна, и камера не передает весь размер. Когда Питер увидел ее, он позвонил мне и сказал, чтобы я привезла краски.

Мы услышали, как Патч сбежал по лестнице; Ребекка повернула голову, чтобы увидеть, как он проходит мимо окна. Потом улыбнулась мне.

— Вы правы, это Патч… Хильди, Питер недоволен мной. Вернее, нами двумя.

— Да ну? Что такое?

Ребекка принялась ковырять ноготь.

— Погодите, дайте угадаю. Он знает, что вы рассказали мне о том, что происходит между вами.

— Да, я рассказала, как вы… узнали про это… и он действительно рассердился. Он сказал, что вы использовали меня.

— Использовала? — Я с трудом сдержала смех. Я использовала Ребекку! Забавно слышать это из уст Питера Ньюболда.

— Не переживайте, Хильди. Все в порядке. Просто он думает, что вы заставили меня рассказать вам то, о чем я обычно не рассказываю. Он думает, что все ваши психологические штучки — обычная игра.

— Ребекка, это и есть игра. Я вам говорила. Я не читаю мысли — по крайней мере так, как вы представляете, но я не заставляла вас ничего рассказывать. Неужели Питер считает вас такой податливой… Впрочем, теперь я уже не удивляюсь; похоже, у него хорошо получается манипулировать вами.

— Хильди! Как вы можете? Никогда не слышала такого ужаса. Мы очень серьезно относимся друг к другу. Хильди, вы же знаете. Вы знаете о нас все.

— Ладно, скажите Питеру, что я никому не расскажу. Да и кому рассказывать? Здесь никто даже жены его не знает. И наверняка считают, что он заигрывает со всеми пациентками…

Это был удар ниже пояса.

— Простите, — сказала я. — Я не то имела в виду.

— Ничего, — ответила Ребекка. — Питер предупреждал, что вы очень рассердитесь, если я расскажу вам, но я должна была. Вы здесь мой самый близкий друг. Дело в том, что Питер боится не только того, что узнает Элиза. Он может потерять лицензию врача, если это выплывет. Психиатр не имеет права вступать в интимные отношения с клиентом. В некоторых штатах его могут отправить в тюрьму. Хоть он и был моим врачом лишь короткое время.

— Незаконно двум взрослым людям заводить отношения? Двум совершеннолетним? Может, так было в пуританские времена, но теперь можно заниматься сексом с кем хочешь, если вы оба взрослые. Не хочу говорить, но, по-моему, Питер вам вешает лапшу…

— Да с чего? Это не…

— Я плачу алименты мужчине, который два года изменял мне с другим мужчиной. Закон не видит в этом ничего неправильного. Я должна поддерживать его материально — и какое-то время его партнера, — потому что зарабатываю больше. Как может быть противозаконно то, что вы с Питером завели роман? Может, Питеру хочется, чтобы вы так думали… Ох, простите, не слушайте.

— Хильди, все нормально, но вы ошибаетесь. Я проверяла. Это действительно незаконно. Из-за того, что в прошлом какой-то нечистый на руку врач использовал пациентов. Иногда у пациентов происходит перенос, и возникает иллюзия любви к психоаналитику, но настоящей любви нет. У нас с Питером все иначе. И я никогда не была пациентом Питера. Мы любим друг друга.

Ребекка выглядела ужасно хрупкой и беззащитной. Я пожалела о своих словах.

— Знаю.

Ребекка села прямо в кресле и взглянула мне в глаза. Она ждала чтения.

Знаете? Вы знаете, что он чувствует? Скажите мне, Хильди. Не щадите меня. Мне очень нужно знать. И я знаю, что вы знаете.

— Не знаю, — вздохнула я.

Вот почему я бросила заниматься этим много лет назад. Человек хочет услышать, что он особенный; что существует космический смысл его жизненного пути и предсказуемая судьба только для него. Яркая, счастливая судьба — только для него, родного.

— Хильди, Хильди, посмотрите на меня, хоть на минутку.

Я взглянула и задрожала. Бедная Ребекка.

— Да. Да, конечно, он любит вас. Перестаньте беспокоиться. И приезжайте сегодня вечером. Когда детей уложите. Выпьем по бокальчику?

— Я бы с удовольствием, Хильди, но не могу. Брайан едет. Его родственники приедут на День благодарения. Я лучше домой, переоденусь.

— Счастливого Дня благодарения, Ребекка, — сказала я, и она пожелала мне того же.

Я видела, как она вышла из боковой двери, потом услышала, как она помедлила у лестницы к кабинету Питера. Потом по галерее разнесся звук шагов; через несколько мгновений машина устремилась прочь по улице.

В тот день я работала допоздна. Подбивала счета к концу года и покинула кабинет, когда уже стемнело. Темнота явилась для меня неожиданностью — часы на столе показывали половину четвертого. На самом деле маленькие часы в хрустальном пресс-папье с тех пор постоянно показывали полчетвертого, хоть я и пыталась несколько раз менять батарейки. Не стану утверждать, что дело в Ребекке, но невольно вспомнилось, что говорил Брайан на той вечеринке у Венди о странных магнитных полях Ребекки и их пагубном влиянии на электронику. Впрочем, часы в пресс-папье были дешевые, китайские. Наверное, они остановились за много дней до того, как Ребекка их коснулась. А я просто не заметила.

Я шла по дорожке между моим зданием и церковью; пришлось поднять воротник пальто. Когда погода поворачивает на холод, между этими зданиями дует злобный восточный ветер. Я дышала на руки и заглядывала в высокие окна церкви, ярко освещенные изнутри. Вечер среды — обычно хор репетирует перед воскресной службой. Я часто вижу их в окно кабинета через церковные витражи: Шерон Райс, Бренда Доббс из Публичной библиотеки, Фриззи Вентворт, старый Генри Маллард и еще кто-то, кого я не знаю. Если я сижу на работе допоздна, мне нравится смотреть на них из-за стола. Я часто не могу удержаться от улыбки; солидные горожане, возносящие гимны, рты открываются в четких, праведных звуках, напряженные глаза послушно устремлены на скрытого от меня дирижера. В тот вечер накануне Дня благодарения они разучивали концерт с колокольчиками, и я замедлила шаги. За толстыми и крепкими стенами церкви я не слышала ни звука, но видела, что у каждого прихожанина в руке горел медью колокольчик с дубовой ручкой. Они поднимали и опускали колокольчики — мне казалось, в случайном порядке. Я подумала, что эти вендоверские протестанты ничем не отличаются от тех, кто наполнял церковь, когда я была ребенком. Массачусетские женщины — коротко стриженные, без косметики, бесполые, словно дети или пилигримы. И мужчины — пузатые отцы семейства; все звонили в колокольчики, все и каждый. Вверх. Вниз. Снова, снова и снова — подчиняясь ритму, который задавал кто-то мне невидимый.

Во времена моего детства всем заведовала миссис Хауэлл, жена священника; именно она увлекла меня музыкой. Честно, она заставила меня полюбить музыку. Миссис Хауэлл вела и взрослый хор, и детский. Иногда два хора исполняли гимны вместе; иногда мы, дети, пели свои гимны во время службы. Миссис Хауэлл говорила, что от звука детского пения она яснее ощущает присутствие Бога, и учила нас не бояться петь; не беспокоиться, что сфальшивим, а петь сердцем. Она говорила, что так не появится ни одной неправильной и фальшивой ноты.

Да, я очень, очень любила миссис Хауэлл.

Когда я была во втором или третьем классе, она поставила меня петь соло — начало «Святой ночи» во время службы при свечах в рождественский сочельник.

— Святая ночь!.. — начала я совсем одна с алтаря, и мой тонкий, дрожащий голос несся над приделами и рядами в старой церкви. На тот сочельник в церкви было темно и холодно. Привычные лица стали неузнаваемыми в колеблющемся свете и завитках черного дыма от свечей в руках. Я четко видела только миссис Хауэлл, которая стояла прямо передо мной, тихо улыбаясь; ее сложенные лодочкой ладони качали воздух гладкими движениями, губы беззвучно повторяли слова вместе со мной.

— Над нами звезд сиянье, — выводила я почти шепотом. — И в эту ночь Спаситель наш рожден.

Церковь была полна, хотя лиц я не видела. Руки дрожали; чтобы успокоить их, я вцепилась в подол красной клетчатой рождественской юбки. Потом набрала воздуха и продолжила, не сводя глаз с миссис Хауэлл:

— Томился мир греховный, прозяба… а… ая (уф). О ценности души поведал Он.

И тут (о, какое счастье!) хор, дети и взрослые, и все прихожане присоединились ко мне.

— Воспрянет мир, ведь ждет его спасенье! Рассвет святой надежду нам принес! Колени преклони! — Тут вступали баритон старого мистера Гамильтона и сладкое, яркое сопрано миссис Райли. — О, ангельское пенье! Святая ночь, когда рожден Христос…

Не описать словами, какие тепло и единение охватывают тебя, когда поешь одна, а потом вдруг тебя поддерживает весь хор. Остаток гимна я пела, широко улыбаясь и выискивая по рядам лица друзей, папы с мамой — теперь я видела их в теплом свете свечей. Они были там. Они пели с нами. Помню маму в тот вечер — как она пела, как улыбалась мне, как текли по ее лицу слезы.

Когда в воскресной школе миссис Хауэлл разучивала с нами этот гимн, она велела нарисовать картинки к каждой строчке. Мне досталась строчка «О ценности души поведал Он». Я нарисовала младенца в яслях с маленьким нимбом над головой и исходящими от него солнечными лучами. Миссис Хауэлл сказала: «Мне нравится, что ты с помощью желтых лучей солнца передала душу и ее ценность».

Я гордо улыбнулась, хотя просто нарисовала младенца Иисуса таким, каким видела повсюду — с маленьким нимбом и лучами золотого света. Душа? Божественная ценность? Можете представить, чтобы взрослый пичкал ребенка такой ерундой?

На следующий день я погуляла с собаками после завтрака, потом надела шерстяную юбку и свитер. Погода переменилась; все-таки нас ждет холодный День благодарения.

Из дома я вышла примерно в полдень. Тесс ждала всех к часу, поскольку хотела подать обед в три. Эмили и Скотт приехали еще вчера вечером, а родители Майкла жили в нескольких минутах. Когда я появилась, все были уже на месте.

Как я говорила, тяжело находиться среди людей, которые свободно пьют. Тесс и Эмили обычно при мне сдерживаются. Выпьют вина, но так, словно пьют без всякого удовольствия. Уотсоны вообще почти не пьют. Так что я подумывала, не опоздать ли немного. И даже размышляла — не выпить ли бокал вина перед отъездом из дома. Многие пьют вино за обедом, когда не работают. Но я испугалась, что они учуют запах. И потом, именно об этом говорили женщины в Хэзел-дене, вспоминая о постыдных пьяных днях, — пить для храбрости. Я не такая. Мне этого не нужно. Так что я приехала вовремя, в час, и обнаружила на крыльце старушку Бонни.

Было холодно, и я позволила ей зайти внутрь со мной. Тесс, как раз проходившая мимо двери с большим блюдом сырных закусок, сразу встрепенулась.

— Мама, я только что ее выпустила. Я все выставляю на кофейный столик — она сожрет.

— О, Тесс, на улице мороз. Может, ее пустить в вашу комнату или еще куда?

— Нет, она будет скулить и царапать дверь. Грейди спит, а она его разбудит. Выпусти ее. Пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, хватая Бонни за ошейник и выводя снова на улицу. Я пообещала ей, что попозже стащу для нее кусок индюшки, и бедняжка со стоном опустилась на крыльцо.

Я пошла внутрь, и все начали крепко меня обнимать, даже Нэнси и Билл Уотсоны. Зачем все время обниматься? Скотт держал стакан с «Кровавой Мэри». Когда-то я любила «Кровавую Мэри». И когда Тесс спросила меня, что я буду пить, я хотела попросить диетическую коку, но передумала и сказала:

— Я буду «Кровавую Мэри»… только без водки.

— Значит, «Невинную Мэри»? — засмеялся Скотт. — Я сделаю, Хильди.

Я отправилась за ним на кухню. Было приятно увидеть Скотта, честно признаюсь. Он мне нравится и всегда нравился. Выйдя замуж за Скотта, я вышла за лучшего друга. Наши худшие годы — когда он поют, что гей, но не хотел мне признаться. После развода, когда прошли первая боль от разрыва и финансовые споры, я признала в Скотте старого доброго друга; и он ко мне относится так же.

Тесс суетилась на кухне с Нэнси Уотсон; когда мы вошли, она показалась мне сердитой.

— Ну, мама, папа, у нас тут все в порядке. Почему бы вам не пойти в гостиную к остальным?

— Я только приготовлю маме выпивку, — сказал Скотт.

— А, ладно, — ответила Тесс, поливая птицу жиром; я заметила, как она уголком глаза следит, что наливает Скотт.

— Когда Грейди должен проснуться? — спросила я у Тесс.

— Обычно он встает примерно в два — теперь он спит один раз в день, — доложила Нэнси.

Я улыбнулась ей, подумав про себя «Да знаю я, пух-лик. Ты нянчишь его каждый день».

Скотт выдавил лимон в мой стакан и добавил несколько лишних капель табаско, именно так, как мне всегда нравилось. Мы вернулись в гостиную. Майкл с Биллом смотрели футбол. Мы со Скоттом никогда не увлекались спортом, но постояли рядом несколько минут. Майкл и Билл затаили дыхание.

— Нет, нет, не-е-ет! — внезапно завопил Майкл, хлопнув по дивану кулаком. Мы со Скоттом посмотрели на экран, пытаясь понять, из-за чего шум. Я смотрю спортивные передачи примерно, как кошки смотрят телевизор: мне нравится движение, я могу следить за фигурами на экране, но понятия не имею, что к чему.

— Ну, вот и все, — вздохнул Билл.

Майкл зарычал.

Мы со Скоттом улыбнулись друг другу.

— Пойдем в столовую, посмотришь стол, — сказал он. — Я сервировал его утром.

Мы прошли в столовую и увидели стол для ужина на День благодарения, достойный шоу Марты Стюарт. Скотт собирает французский фарфор, красивые старинные скатерти и салфетки и всегда щедро делится с девочками. Он и мне оставил сказочную коллекцию, но я никогда не сумею сервировать стол, как это делает Скотт. Он расставил букеты в вазах, в центральной композиции использовал сосновые шишки и охапки разноцветных листьев и создал маленькие праздничные подсвечники из малюсеньких тыкв.

Мы отодвинули два стула от стола и, присев, чокнулись.

— Твое здоровье, — сказала я.

— Твое. здоровье, Хильди, — ответил Скотт.

Мы сделали по глотку.

— Ты надолго в Марблхед? — спросила я.

— Собираюсь уехать завтра, с самого утра. Не могу найти надежного человека в магазин, пока меня нет. Зимой я работаю только по выходным.

— Ну конечно, завтра большая продажа, да?

— Может, в «Гэпе». В антикварном деле не то. Однако у нас — у меня — обычно день удачный.

Бывший бойфренд Скотта, Ричард, был и партнером по магазину, но вернулся в Нью-Йорк после разрыва. Мы сделали еще по глотку и улыбнулись друг другу. Скотт выглядел… тучным. Ну, давайте честно. Он выглядел старым. И наверняка думал то же самое про меня.

— По-прежнему в завязке? — спросил Скотт.

— Не в завязке. — Я шутливо нахмурила брови. — На восстановлении.

— Точно, извини, — кивнул Скотт. Потом тихонько спросил: — Ты ходишь на собрания анонимных алкоголиков?

— Ты совсем сбрендил? — прошептала я, и он расхохотался.

— Девочки докладывали, как хорошо идет «программа». В конце концов пришлось спросить, что за программа. Я было подумал, что ты устроила себе какое-нибудь телешоу. Они сказали «папа, это анонимные алкоголики», как будто я идиот. Кажется, они и меня хотят поприжать.

— Ну, если они пригласят тебя на обед без всякого праздника, вот мой совет: спасайся.

Скотт засмеялся:

— Если честно, Хильди, я думаю, ты большая молодец. То, что остаешься трезвой и прочее, молодец. Знаю: это все ради девочек, но и тебе самой это на пользу. Я вижу в тебе перемены. Правда.

«Наверное, это не первая его «Кровавая Мэри», — подумала я. «Перемены». Люди видят то, что хотят видеть.

Грейди проснулся, как по расписанию, в два. Нэнси побежала к нему по лестнице и вскоре принесла — в крошечных серых брючках и крошечной белой оксфордской майке.

— Боже милостивый, — пробормотал мне Скотт. — Только посмотри на маленького республиканца!

— Все нормально, — прошептала я. — Это официальный прием. Ты перепил.

Скотт рассмеялся чересчур громко; Тесс и Эмили бросили на нас строгий взгляд и дружно потащились на кухню.

Все начали играть с Грейди. Он в таком милом возрасте: и ходит, и говорит, и всех очаровывает.

Нэнси требовала от него повторить все буквы в алфавите, которым она его научила. Потом начала:

— А это кто? — И показала на Майкла.

— Папа, — радостно отозвался Грейди.

— А это кто? — Она показала на Билла.

— Деда.

— Правильно. Деда, слышишь, что Грейди говорит?

— Мм-м-м, — согласился Билл, поворачиваясь и подмигивая Грейди, прежде чем снова уставиться в телевизор.

— А это кто? — спросила Нэнси, указывая на меня. Грейди уже отвлекся на стопку галет на сырной тарелке, стоявшей перед ним на кофейном столике.

— Грейди, кто это? — повторила Нэнси, пытаясь заставить Грейди посмотреть на меня. Она хотела развернуть внука, но он вырвался из ее рук и сунул галету в рот. Потом потянулся за сыром бри.

— Нет, Грейди! — закричала Нэнси, схватив его и убирая прочь от соблазнительной тарелки, полной смертельных молочных продуктов. — Пойдем посмотрим, что мамочка тебе приготовила. Только сначала поцелуй бабушку Хильди.

Грейди ревел по сырной тарелке, и когда Нэнси поднесла его ко мне, тряс головой и кричал:

— Нет, нет, нет, нет!

— Он всегда спросонья немного капризничает, — улыбнулась Нэнси.

— Знаю, — сказала я сквозь зубы. Честно, не будь у нее на руках мой внук, влепила бы ей по лицу. Можно ли быть более ужасной бабушкой для Грейди? Никогда не любила Нэнси Уотсон. Дуреха. Если она не сидела с Грейди, то занималась «альбомами» — такое у нее хобби; Тесс часто подсовывает мне приторные альбомы, посвященные Грейди, — похоже, Нэнси выпускает по альбому в неделю. Я улыбаюсь, когда Тесс листает передо мной страницы, и говорю что-нибудь вроде «надо же, столько времени уделять всему подобному!». Или «Наверное, лучше бы здесь были одни фото, без сердечек, вырезанных медвежат и прочего». Новейшее изобретение Нэнси в деле альбомострое-ния заключалось в «пузырях», выходящих из головы Грейди. Подразумевалось, что это смешно. Например, Грейди, завернутый в полотенце после купания, — и пузырь с надписью «А-а-ах, еще один день в спа!» Я старалась сохранять каменное лицо, когда Нэнси или Тесс подсовывали мне альбомы. Наверняка сами они содрогались от хохота, тыкали в фото пальцами и кивали, переворачивая страницы.

Обед все не начинался. Голова раскалывалась. Я пришла к выводу — в течение последних недель, — что нужно переходить с красного вина на белое. От красного ужасно болит голова. Я читала, что тут дело в танинах. Они так действуют на некоторых — вызывают головную боль.

Мы целую вечность болтали со Скоттом, и наконец пришла пора садиться за стол. Эмили открывала на кухне вино.

— Мама! Ты что будешь? — спросила она.

Меня подмывало попросить пакетик сока Грейди. Я чувствую себя инфантильной (этому слову учат в клинике), когда меня спрашивают, чего бы я хотела выпить. Я заметила, что Билл и Нэнси улыбаются мне ужасно покровительственно.

— Скотт, сделай мне еще «Невинную Мэри», — попросила я.

Он смешал мне невинное питье.

Питье для озорных девочек, которым отказано в праве пить взрослые напитки.

Скотт протянул мне стакан, а потом мы все понесли на стол индейку и гарнир: картофельное пюре, брюссельскую капусту и горошек, тыкву и специальные макароны без клейковины — единственное блюдо из ограниченной диеты Грейди, которое он соглашался есть.

Началась обычная беготня — искали соусник, выясняли, какая из солонок работает, пытались определить, откуда запах горелого, — и в конце концов я осталась на кухне одна со своей «Невинной Мэри». Когда все расселись, выяснилось, что Тесс забыла поставить пироги в духовку.

— Я поставлю, — сказала я, поворачиваясь кругом. Я одна еще не села. Поставив в духовку яблочный и вишневый пироги, я плеснула чуть-чуть водки в «Мэри». Немного. Но и не слишком мало. Право слово, День благодарения — тяжелое испытание для трезвого. Нужно расслабиться.

Я уселась, Билл Уотсон прочитал молитву, и мы, подняв бокалы, чокнулись друг с другом. Я глотнула своего напитка. Я не пила ничего, кроме вина, с тех пор, как снова начала пить. По мне, все-таки вино — не совсем питье. Вот водка, решила я после второго глотка, это да.

Ну и что?

Мы пытались скормить Грейди кусочек индюшки. Скотт и я уговорили Тесс поставить высокий стул Грейди между нами. Я собралась дать внуку немного картофельного пюре, но Майкл воскликнул:

— Нет, Хильди! В пюре масло и молоко.

Я перехватила взгляд Скотта над головкой Грейди, и мы оба едва не рассмеялись. У Скотта дрожат ноздри, когда он сдерживает смех, на это просто невозможно смотреть. Отвернувшись, я кашлянула в салфетку, на глаза навернулись веселые слезы. Майкл рявкнул так, словно я норовила скормить ребенку ложку мышьяка.

Эмили повеселила нас историей про свою соседку, которая пыталась найти парня через Интернет. Мы хохотали, как безумные. Эмили очень, очень веселая. Это у нее от Скотта. Я пошла налить себе еще «томатного сока». И снова сделала «Мэри» для взрослых. Когда я села за стол, Грейди начал барабанить ладошками и мычать, и я заметила:

— Знаете, по-моему, у Грейди врожденный дар к музыке.

— Мама, только подумать! — обрадовалась Тесс. — Именно так. Я только на днях об этом кому-то говорила.

— Разумеется, — подтвердил Скотт. — Грейди, какие песни ты знаешь?

Майкл и Тесс пытаются пичкать сына песнями из детских передач. Все уже приканчивали по второму бокалу вина и принялись дразнить их, что это глупая музыка.

— Я научила его нескольким хорошим песням, — сказала я. — Песням, которые мы с папой пели вам, девочки…

— Прекрасно. Грейди, наверное, учит песни «Грейт-фул дэд», — скривилась Эмили.

— Что? — сердито воскликнули мы хором со Скоттом; словно в старые времена, когда были только Скотт, Тесс, Эмили и я.

— Я всегда ненавидела «Грейтфул дэд», — заявила я, отхлебнув «сока», и засмеялась.

— И я… — сказал Скотт. — Грейди, вот песня великой Нины Симон…

— Папа, нет! — взвизгнули одновременно девочки. Я чуть не захлебнулась от хохота, представив, что Скотт исполняет Нину Симон в присутствии Уотсонов.

— Нет, — сказала я, наконец. — Грейди любит Саймона и Гарфункеля. Мы выучили «Ярмарку в Скарборо».

— Правда, Хильди? — спросил Скотт, ласково улыбнувшись мне. — Спой. Спой ему сейчас.

— Нет, — засмущалась я.

— Давай, мам, — сказала Эмили.

— Я не могу одна. Там на несколько голосов.

— Папа… — взмолились девочки.

— Ушам не верю. Вы терпеть не могли, когда мы пели вместе, — засмеялась я.

— Неправда! — заявила Тесс.

— Мы терпеть не могли, только когда вы пели в машине, — добавила Эмили.

— Это и правда ужасно. Не надо петь, — сказала Тесс.

И конечно, мы запели. Мы пели замечательно. Мы пели, улыбаясь друг другу через головку Грейди, которая вертелась то к Скотту, то ко мне, то снова к Скотту. Мы взяли несколько фальшивых нот, Скотт путал слова, но, дойдя до припева, мы сделали его правильно. Вышло очень мило. Невообразимо прекрасно. И в конце Грейди заколотил ладошками по подносу своего высокого стула, лг Еще, — сказал он. — Еще!

Все засмеялись его словам, а Эмили улыбалась, качала головой и утирала слезы салфеткой. Она всегда была самой чувствительной из нас.

— Не заставляй нас начинать, Грейди. Пожалеешь, — сказал Скотт.

— Я и не представляла, что у вас такие голоса, — сказала Нэнси Уотсон.

— Девочки тоже замечательно поют. Тесс, гитара еще сохранилась? — спросила я. Тесс как раз наливала себе еще вина.

— Да, где-то на чердаке, наверное. Могу поискать. Но с вами, ребята, я петь не буду.

Когда мы расправились с десертом и убрали гору тарелок, все расселись у камина, пока Тесс настраивала гитару. Мне наконец разрешили впустить Бонни; я отвела ее на кухню, чтобы покормить, и подлила еще немного в свой стакан. Больше ни капли. Мне еще домой ехать. Скотт вошел как раз, когда я выдавливала маленький лимон.

— Старая добрая Бонни, — сказал он. — А как твои «семейные ду'хи»?

Скотт всегда называл наших собак моими «духами». Это часть нашей ходячей шутки о моем ведовстве — собак он называл моими фамильными духами. Когда девочки были маленькие, у нас был пес — помесь хаски — Лука, который привык писать в самые ценные вещи Скотта; и жевал он только туфли и ремни Скотта. Скотт часто сердито заявлял, что пес выполняет мои приказы. Мне было приятно.

— Бабе и Молли не «ду'хи». У них ничего нет общего с Лукой. Он был похож на меня.

— Ты на себя наговариваешь, — сказал Скотт.

— То есть? Лука был прекрасным псом. Преданным, героическим, умным…

— Злобным, мстительным и разбалованным, — засмеялся Скотт.

— Вот видишь: совсем как я. А две теперешние — не мои «ду'хи». Разве только Бабе, самую малость.

— Бабе — это отвратительная мелкая кусака? По-моему, ты больше похожа на другую. Добрую, улыбчивую. Ты просто не хочешь, чтобы об этом знали.

— Нет! Я ничуть не похожа на Молли с ее беспомощностью, — засмеялась я.

Скотт попросил меня сделать с Бонни фокус, который я когда-то делала на вечеринках. Я способна заставить собаку выполнять простые команды без голоса или заметных жестов. И не обязательно знакомую собаку; я просто привлекаю внимание собак кусочком пищи, и потом они меня слушаются. Я достала кусок индюшки из раковины и подозвала Бонни; потом подняла руку с мясом на несколько дюймов. Собака села. Подождав, пока она переведет взгляд с индюшки на мое лицо, я стала смотреть на нее, медленно выдыхая и еле заметно приближаясь к ней. Пауза — и Бонни выполнила команду «лежать». Я бросила ей кусок.

— Мама, папа! — Эмили звала из гостиной. — Что вы делаете?

— Ничего, милая. Просто мама заколдовала собаку, — ответил со смехом Скотт, и я пихнула его, пока мы шли в гостиную.

Через несколько минут я качала Грейди на коленях и напевала:

В начале последней строчки Грейди всегда настораживался и начинал повизгивать от возбуждения, потому что на слове «бух» я раздвигала колени, его попка проскакивала вниз на мгновение, и Грейди понимал, что может упасть на пол. Но тут я снова поднимала его на колени. Грейди всегда это обожал; он смеялся и требовал еще. Девочкам тоже когда-то нравилась эта забава.

Скотт наконец настроил гитару. Уотсоны допивали кофе и доедали пироги. Скотт — потрясающий имитатор, поет точь-в-точь, как сам исполнитель. И сегодня он начал с «Милой Лоррейн» — и пел совсем как Нэт Кинг Коул. Представьте «Милую Лоррейн» под гитару. Вы поразитесь, как мило это звучит, когда играет Скотт. Потом он начал упрашивать меня спеть песню вместе.

— Только одну, — уступила я. Мы спели «Море любви» — очень медленный вариант, как пели когда-то в кофейне. Мы придумали навязчивую, печальную версию. Уже много лет мы ее не пели. И когда мы закончили, слезы стояли у меня в глазах. Скотт потянулся и поцеловал меня в щеку. Тут настала пора укладывать Грейди.

— Я отнесу его, — сказала Нэнси.

Грейди сидел у меня на коленях. Я поднялась с ним на руках и заявила:

— Нэнси, не говорите глупостей. Вы сегодня всем занимались. Просто отдохните.

Все словно оторопели от моих слов, и до меня дошло, что я говорила немного громковато.

— Просто я знаю весь ритуал, — пояснила Нэнси.

— Ну и что, — ответила я с шутливым негодованием. — Я укладываю его каждую пятницу.

— Я сам уложу Грейди! — заявил Майкл.

Тут уж мы засмеялись вместе с Нэнси. И все подхватили. Мы действительно склочничали, как две старые няньки, и я отдала Грейди. Но сначала немного потискала. Я ткнулась лицом в пухлый изгиб его шейки и пощекотала поцелуями. Грейди зашелся в хохоте. Я снова пощекотала его.

— Хватит, мама, — вмешалась Тесс, внимательно глядя на меня. — Не надо разгуливать его перед сном.

— Ладно, — послушалась я и отдала Грейди Майклу. Майкл — замечательный, замечательный отец. Я часто забываю об этом — и теперь обняла Майкла и Грейди и сказала:

— Мне пора, так что, если не спуститесь до того, как я уйду, спокойной ночи, милые мальчики, и спасибо, Майкл, за чудесный, чудесный День благодарения. — И я снова обняла их.

— Мы всегда рады вам, Хильди, — сказал Майкл.

— Вы чудесный, чудесный отец! Надеюсь, вам это известно. — Я не удержалась и слегка обняла их еще раз.

— Ох, спасибо, Хильди. Грейди, скажи «спокойной ночи» бабуле!

— Поконоси, — сказал Грейди.

Майкл понес Грейди наверх; я, Билли и Нэнси взяли пальто. Я обняла дочек, моих милых, милых дочек, и сказала, что очень их люблю. Они в ответ пробормотали мне что-то о любви. Потом я обняла Нэнси и Билла. Действительно, несмотря на то что они скучные и пытаются объявить Грейди своим личным внуком, нельзя не любить Нэнси и Билла Уотсонов. Они — настоящая соль земли. Вам не найти другого такого добродушного человека, как Билл Уотсон. А Нэнси всегда желает только добра. Тесс повезло, что у нее такие чудесные свекор и свекровь. Я так и сказала им.

Скотт проводил меня до машины и открыл мне дверцу.

— Было здорово, — сказал он. — Снова вместе. Как семья.

— Это да, — расчувствовалась я и обняла его. Мы поцеловались. По-настоящему, в губы.

Потом я спросила:

— И зачем тебе надо было оказаться драным геем?

Это насмешило Скотта; я села в машину, очень медленно проехала по дорожке — я знала, что чуть выпила и осторожность не помешает, — и поехала домой.

Мне потребовалось сорок пять минут, чтобы добраться до дома. Я ехала медленно. Но была на подъеме. Сегодня я получила подтверждение тому, о чем думаю уже некоторое время. Дочки уверены, что алкоголь мне вредит. Сегодня я доказала обратное. Он помогает. Всем лучше, когда я выпью. И девочки, и Скотт, и я сама давным-давно столько не смеялись. Если мое питье так пугало девочек, я буду поступать, как сегодня. Чуть-чуть. Просто расслабиться.

Когда въезжаешь в Вендовер, можно ехать в Кроссинг, а потом по переулку Свиной Скалы — к Речной улице, где я живу; а можно поехать на Горку и потом кружным путем. Я решила поехать через Горку. Любопытно было взглянуть, каких гостей принимает Ребекка на День благодарения. Проезжая мимо ее дома, я заметила пять-шесть машин на дорожке. Спускаясь с Горки, я проехала мимо дома Фрэнка. Он разжег камин; дым спиралью поднимался из трубы в лунном свете. Горел свет в одной из комнат на первом этаже. На дорожке стоял только грузовик Фрэнка. Я попробовала представить, с кем он мог бы обедать на День благодарения, — не смогла. Признаюсь, у меня возникло желание подъехать и постучать в дверь. Но я проехала мимо. Этому меня научили в клинике: избегать срывов.

В Хэзелдене люди много говорили о срывах, случавшихся в то время, когда они пили. Они рассказывали историю своего пьянства, читали свой «алкодневник» и говорили что-нибудь вроде «у меня все было, отличная работа, прекрасные дети. Два-три месяца я держался, выпивал только за компанию, а потом произошел новый срыв».

Срыв означал арест за вождение в пьяном виде или публичный скандал. Увольнение за появление пьяным на работе. Для женщины — проснуться в незнакомом месте рядом с незнакомым человеком. Одна женщина из Хэзелдена пошла в бар залить горе после разрыва, а когда пришла в себя после отключки, оказалось, что она на курорте на Багамах с мужчиной очень милым, но, увы, женатым. Бывали истории смешные. Все смеялись, даже сами рассказчики. Они не плохие и не сумасшедшие, у них просто было заболевание, под названием алкоголизм. И было решение, под названием анонимные алкоголики. И плюс подразумевались «высшие силы».

Бог.

Каждому полагалось рассказать свою историю, начиная с первой выпивки и до того, как он оказался в Хэзелдене. Когда пришла моя очередь, где-то через неделю после моего появления в группе, я начала примерно как все. Рассказала, как, начиная с первого глотка пива на пляже Норт-бич в компании старшеклассниц, мне нравилось действие алкоголя. Вспоминала, как он помогал побороть смущение в колледже. Как я казалась себе красивее, смешнее, умнее и гораздо милее, когда выпью. Все кивали, слушая. Возникала «идентификация». Сначала алкоголь на всех так действовал. Все спокойно ждали, когда я начну признаваться в том, как все пошло наперекосяк. Они хотели услышать о моих срывах. А я продолжала рассказывать о хороших временах. О кофейне, в которой мы играли со Скоттом, о том, как алкоголь снимал страх перед сценой и помогал лучше петь. Я объяснила, как помогли мне мои беременности. Как я со многим распрощалась. Как бросила сигареты и марихуану. Как расслабляло меня спиртное на вечеринках, особенно когда Скотт бросил меня одну в бурном море.

«Больше всего, — закончила я, — мне не хватает выпивки с любимыми. От нее я люблю их еще больше».

И это все. Обычно люди начинают аплодировать после таких «алкодневников», но теперь возникла пауза, потом раздалось несколько деликатных хлопков — от моей соседки по комнате и новенькой женщины, которая пришла на собрание впервые.

Селия, консультант и ведущая группы, откашлялась и сказала:

— Мне кажется, вы что-то упустили из вашей истории, Хильди.

— А, — сказала я и задумалась. — Ну, я пила годами, не могу уже вспомнить все, что происходило.

Люди засмеялись, мне стало приятно.

— И вас не арестовывали за вождение в нетрезвом виде?

— Ну, да. Но, честно говоря, меня не арестовали бы, если бы я случайно не въехала в зад патрульному полицейскому.

Тут уже вся группа захохотала. Это правда смешно. Я и сама засмеялась. Селия продолжила:

— По-моему, Хильди, вам надо прочитать главу пятую в «Большой Книге». О том, как необходима честность. Первый шаг к честности, без которой не победить нашу болезнь, алкоголизм, — признать, что мы бессильны перед алкоголем, что наша жизнь стала неуправляемой.

— Я продала недвижимости на семь миллионов только за прошлый год. Я вырастила двух чудесных дочек. Моя жизнь не была неуправляемой, пока я не приехала сюда…

«Ну что тут непонятного?»

Парень, который мне нравился в группе, темнокожий Раймонд, сказал:

— А я не понимаю, зачем вы приехали сюда, Хильди.

Пришлось признаться, что мои дочки считали меня алкоголиком. И что они устроили «интервенцию». Все время спотыкаюсь на этом слове — хочется сказать «инквизицию». И тут вся группа решила помочь мне преодолеть «отрицание». Если хочешь выйти через двадцать восемь дней, лучше прекратить «отрицание» и начать рассказывать страшилки. Да, у меня было несколько срывов. Пару раз в колледже я просыпалась утром в незнакомом месте. Потом этот случай с пьяным вождением и смутные деловые обеды, несколько пьяных речей на вечеринках. И еще тот случай с Фрэнки Гетчеллом. Но его я оставлю при себе.

Срыв с Фрэнки Гетчеллом случился задолго до того, как я попала в Хэзелден. Сразу скажу, что наш со Скоттом брак в тот момент трещал по швам. У нас шесть лет не было секса. Он утверждал, что у него «пониженное либидо». Как ни странно, я поверила. Вернее, частично поверила, а частично решила, что стала такой непривлекательной, что Скотту уже не хочется секса со мной. Винила во всем себя. Так вот, я была на рождественской вечеринке у Мейми и Боти. У них всегда не меньше сотни гостей и гигантский праздник. Однажды Мейми прицепила пару оленьих рогов на шетландского пони своей дочери Лекси и привела на вечеринку. Кончилось тем, что перепуганный толпой пони лягнул Мейми в бедро, сорвался с привязи и ринулся на кухню, растоптав тарелки и до полусмерти перепугав нанятых официантов.

Словом, в тот раз разыгралась настоящая снежная буря. Я здорово напилась. Скотта со мной не было. Он остался в Нью-Йорке, занимался «антиквариатом». Только позже я узнала, как «антиквариат» влияет у некоторых на либидо. Вечеринка подошла к концу, я села в машину, и она застряла на заледенелой подъездной дорожке. Все уже разъехались, а моя машина блокировала гаражную дверь, так что Мейми и Боти не могли вывести свою машину. Боти позвонил Фрэнку узнать, нет ли у него парня на снегоочистителе — чтобы довезти меня домой.

Они уговаривали меня остаться, но девочки тогда еще жили со мной, и мне не хотелось, чтобы они утром проснулись — а меня нет.

Приехал снегоочиститель, я обняла на прощание Мейми и Боти и заскользила по льду к грузовику. Водитель выскочил, чтобы помочь мне забраться на пассажирское сиденье, и я увидела самого Фрэнка. Фрэнк Гетчелл. Я была в черном обтягивающем платье и на высоких каблуках — и выглядела тогда получше, — и Фрэнку действительно пришлось постараться, запихивая меня в большую замусоренную кабину грузовика. Потом он уселся на водительское место.

— Салют, Хильди, — сказал он, включая заднюю скорость.

— Салют, Фрэнки. Я не ждала, что ты сам приедешь… Думала, пошлешь кого-нибудь из своих…

— Не-а. Сам.

Мы двинулись через бурю. Дороги не было видно. Ветер бросал снег нам в стекло, и казалось, словно мы летим через космос, пронзая водоворот звезд. Я сказала Фрэнку, что если прищуриться, как я, такое впечатление, что мы на космическом корабле, а мимо пролетают звезды и крохотные планетки. Фрэнк засмеялся, и я посмотрела, прищурился ли он, как я предложила. И я увидела не взрослого Фрэнка — толстого и лысого, хромого и с тощим хвостиком, в машине, пропахшей мусором. Я увидела Фрэнки, который крепко обнимал меня жаркими, скользкими, солеными ночами на чужих яхтах много лет назад.

«Еще, — шептала я ему тогда. — Еще».

Фрэнк всегда заставлял поверить, что у меня все будет. А я жила в браке, который обернулся сексуальной катастрофой. Мой муж был прекрасным другом и прекрасным отцом, но я хотела хорошенько потрахаться. Все это я высказала Фрэнку, примерно такими словами. Он смотрел на меня, улыбался и качал головой. Все помню мутно, постыдно мутно (где эти «отключки», когда они нужны), но помню, что он чуть покраснел.

— Давай заедем к тебе, Фрэнк, ну просто для… просто на несколько минут.

На мне были тонкие черные колготки «Донна Каран», я скинула туфли и начала гладить пальцами ногу Фрэнки.

Фрэнки остановился-таки у начала своей подъездной дорожки и спросил:

— Хильди, ты всерьез?

— Да, — ответила я и разревелась.

— Тогда ясно. Я отвезу тебя домой.

— Ты считаешь меня отвратительной? — всхлипнула я.

— Нет, Хильди, тебе просто тяжело. Ляг и поспи. Завтра все будет иначе.

Разумеется, проснувшись на следующий день, я чувствовала себя совершенно иначе — униженной. Как бывало иногда, я проснулась в тисках полного ужаса, дикого понимания, что мое пристрастие к алкоголю вышло из-под контроля. Я не первый раз проснулась с такими ощущениями. Я часто так просыпалась до Хэзел-дена.

Теперь у меня такого утром не бывает — как я уже говорила, нельзя доводить дело до «срывов». Я разобралась с этим. И пью весьма умеренно, чтобы предвидеть срывы и избегать их.

В ту ночь я проехала мимо дома Фрэнка Гетчелла и забралась в постель с Молли и Бабе, моими милыми крошками, и сразу уснула, еще полная Днем благодарения.

— Ребекка Макаллистер звонила сегодня трижды, — сказала моя помощница, Кендалл, стоило мне появиться в офисе утром в понедельник.

— Пятнадцать минут десятого, — удивилась я. — Уже звонила трижды?

Да, оставила два сообщения на автоответчике. А последний раз просто звонила несколько минут назад.

Я прошла в кабинет и набрала номер Ребекки. Она схватила трубку после первого гудка.

— Хильди? — Ребекка словно запыхалась.

— Привет, Ребекка. Что случилось?

— А… Ничего. Как вы?

— Прекрасно…

Ребекка засмеялась.

— Вчера вечером я немного волновалась.

«Вчера вечером»?

— Да? — спросила я.

— Я была уверена, что вы приедете, когда вы позвонили, но рада, что вы передумали. Мы вас ждали, мы с Брайаном.

— А, ну, я в конце концов легла в постель.

«Так и бывает. Вот они — отключки».

До Хэзелдена я считала, что у всех, кто пьет, бывают отключки. У меня они случались с тех пор, как я начала пить в старших классах. Например, могла ничего не помнить о вечеринке, на которой, как мне рассказывали наутро, была душой компании.

«Я и не думала, что ты пьяная», — часто говорили подруги, стоило мне признаться, что не помню, как мы вчера виделись. И я стала считать, что действую под управлением какого-то очаровательного и беспечного автопилота. Я приходила на вечеринку, или в бар, или в ресторан, немного выпивала, весело болтала, и вдруг — следующий день. Только позже я выясняла, что повела всю группу на пляж — купаться голышом, или уговаривала всех танцевать на стойке бара, или вообще — соблазнила кого-то, кого еле знала.

Однако с годами, став женой и матерью, я стала большим мастером по части прояснения воспоминаний о прошлой ночи. Я давала неопределенные ответы на вопросы о том, как добралась домой, осторожно нащупывала темы забытых бесед с другими. Я заключала сделки во время отключек, приглашала людей к себе, выбалтывала секреты, признавалась в любви случайным знакомым — и еще многое, что приходилось разруливать в трезвом состоянии и обычно под ударами жестокой кувалды похмелья. Так что можете представить, какое удачное решение дало мне питье в одиночку, дома, после Хэзелдена. Какое облегчение — просыпаться и не чувствовать необходимости разгребать кучу дерьма. Я думала, что завязала с пьяными звонками, но, видимо, если верить Ребекке, снова взялась за свое. Или не я, а мой коварный автопилот. В Хэзелдене, во время «обучающего» сеанса, консультант обсуждал отключки:

«Во время отключки ваше сознание не работает. Вы действуете главным образом под влиянием примитивных инстинктов. Вы словно звери».

Мой зверь позвонил Ребекке, и теперь приходится заметать следы.

— Я поняла, что лучше лечь в постель, — повторила я.

Ребекка засмеялась.

— Хорошо, а то я боялась, что вы поведете машину. Мне так показалось — по вашему голосу. Но когда я перезвонила и вы не ответили, то я решила, что вы спите. Впрочем, похоже, у вас был славный День благодарения.

— Просто чудесный, — коротко ответила я. «Что, что я ей говорила?»

— Я восхищаюсь, как вы со Скоттом сохранили такую дружбу. Не думаю, что у нас с Брайаном так получится, если мы разойдемся, — сказала Ребекка и, не дав мне времени ответить хоть что-то, спросила: — Не заметили, Питер сегодня в кабинете?

— Ребекка, я только что приехала, но ведь сегодня понедельник. С чего ему быть тут?

— Не знаю. Но в больнице его нет. Звоню все утро.

Я взглянула на настольные часы — по-прежнему полчетвертого. Тогда я посмотрела на наручные.

— Сейчас половина десятого. Он просто еще не пришел. А в чем такая срочность?

— Срочность? Почему обязательно срочность? Я не видела его целую неделю. Мне надо поговорить с ним. И обычно он появляется в больнице к восьми. Неужели что-то случилось в выходные?

— Ребекка, — сказала я. — Наверняка все в порядке. Видимо, очень бурные праздники, сплошные вечеринки. Кто знает, может, маленькое похмелье после выходных, может, проспал…

— Что? Вы считаете, он веселится с Элизой? Ходит с ней на вечеринки? Вы же мне сами говорили. Он любит меня! С Элизой он словно в аду! Боюсь, случилось что-то ужасное.

Я промолчала. Ребекка в истерике. А у меня болит голова.

— Алло! — позвала она наконец.

— Да, слушаю, — сказала я, просматривая почту на столе.

— Хильди, вы сообщите, если он появится? — Ребекка умоляла, как маленькая девочка.

— Да, милая, конечно, сообщу, — успокаивающе сказала я. Повесив трубку, я немного пожалела Ребекку. Пожалела их с Питером.

Хотя бизнес оставался в затишье, в последнюю неделю ноября возникло предложение по дому Кэсси и Патча. Этот дом я два раза показывала Гудвинам, семье из Нью-Джерси, и они заинтересовались, но ворчали по поводу «состояния» дома, и я не питала особых надежд. Усилия Фрэнка по улучшению дома дали лишь временный результат. Однако Гудвины хотели жить в Вендо-вере, цена их устраивала, и город был как раз по ним. Они предложили цену немного меньше. Кэсси и Патч посчитали и согласились.

Я пришла в возбуждение и в тот вечер, честно говоря, позволила себе небольшое празднество с Бабе и Молли. Я прикончила бутылку красного, но она была почти пуста, когда я начинала, и пришлось открыть еще одну.

Утро выдалось серым, падал сырой снег — синоптики называют его «снег с дождем». Я приехала в офис поздновато и едва вошла, Кендалл вскочила из-за стола, явно всполошенная.

— У вас в кабинете Ребекка Макаллистер. Когда я пришла, она уже ждала.

Я прошла в кабинет и увидела Ребекку, которая смотрела в окно на падающую мерзость.

— Привет, Ребекка, в чем дело?

Ребекка обернулась и, увидев меня, театрально вздохнула с облегчением:

— Хильди, я так рада, что с вами все в порядке.

— Разумеется, в порядке.

— Вы помните что-нибудь про вчерашний вечер? Я имею в виду, после того, как уехали от меня?

Что? Сердце заколотилось.

— Вчерашний вечер? — повторила я.

Ребекка обошла меня и закрыла дверь кабинета. Я села за стол.

— Хильди, я не хотела ничего говорить, поскольку знаю, что вы чувствительны насчет выпивки, но думаю, вам снова нужно лечение. Вы даже не помните, как приехали вчера вечером, ведь так?

Дышать. Нужно не забыть: вдох, а потом — выдох.

— Нет, я никуда не ездила. Я легла в постель. У меня сейчас полно работы, так что давайте в другой раз…

— Я знаю. Сделка Дуайтов. Вы вчера мне рассказали.

Я начала смутно припоминать телефонный разговор — я говорила, лежа в постели.

— Да, припоминаю. Вы позвонили, я уже наполовину спала, вот почему сначала и не вспомнила.

Я начала деловито перекладывать бумаги на столе — чтобы не было видно дрожащих рук. Когда нервничаю, у меня дрожат руки.

— Нет, Хильди, — печально сказала Ребекка. Чего ради она изображает вселенскую скорбь? — Я не звонила вам. Вы приехали ко мне. Вы были… словно безумная. Я хотела отвезти вас домой, но у Магды был выходной, да и вы наотрез отказались. Даже разбудили своим криком Бена.

Словно душу вытягивают — слушать, что творит твое тело, пока мозг в мертвой зоне. Словно шкуру срывают, словно публично обдирают до самой исподней отвратительной оболочки, которую никто не должен видеть, и выставляют напоказ.

Я никогда не рассказываю человеку, что он вытворял пьяный. И не расскажу.

— Вы катались по городу ночью мертвецки пьяной. Только мне это известно? Надеюсь, что так. Я не говорила ни вам, ни кому-либо еще о своих страхах, потому что город засыпает рано. К одиннадцати все дома в Вендовере погружаются в темноту; ничего ужасного, если кому-то нравится кататься ночью в подпитии. Но теперь я нервничаю. Если вы звоните мне и приезжаете, то остается только гадать, кому вы еще можете позвонить. И кому вы можете рассказать про меня и Питера.

Я легла спать. Я помню, как надевала ночную рубашку. Разбудил меня телефон. Или все это мне приснилось?

— И Питер из-за этого волнуется. Он так сказал.

Я подняла глаза от бумаг и дрожащим от гнева голосом произнесла:

— Как меня достала вся эта мишура с вами и Питером! Мне неинтересно, чем вы занимаетесь. Я никому не говорила…

— То есть вы не помните, говорили или нет.

— Уходите, Ребекка. Мне надо работать. Мне надо зарабатывать. Мой отец был не так богат, как ваш. У меня хорошо идут дела, и вряд ли я достигла бы такого успеха, если бы ваши идеи насчет моей пьяной болтовни о слухах вроде глупостей между вами и Питером…

— Хильди, я пришла к вам как к подруге. Питер предупредил, что так и будет. Что вы рассердитесь…

— Ребекка, просто уходите. Пожалуйста!

Гудвины положили на депозит деньги и назначили строительную инспекцию дома Дуайтов. Покупатели собирались подписать сделку к 1 февраля. Я была потрясена безумными обвинениями Ребекки, но за несколько дней успокоилась. Ребекка неустойчива, я всегда подозревала. Ее приятель — ее мозгоправ. Это многое объясняет. Лучше держаться от нее на почтительном расстоянии, и не только из-за хамства во время последнего визита в мою контору, но и потому, что за последние недели несколько раз сталкивалась с Брайаном Макаллистером. Как правило — просто виделись на заправке или у супермаркета, но один раз встретились перед магазином в Кроссинге. Брайан был с мальчиками — они выбирали Ребекке рождественский подарок. Брайан тепло обнял меня и сказал, что им очень нравится Вендовер; они счастливы, что я продала им дом мечты. Я даже смотреть не могла на мальчиков — почему-то чувствовала себя сообщницей проступка Ребекки, молчаливым соучастником тяжкого бытового преступления. Роман Ребекки больше не веселил и не развлекал меня. Я решила подержать дистанцию.

Через несколько дней после подписания контракта Дуайтов я шла на почту и столкнулась на входе с Фрэнком Гетчеллом.

— Салют, Хильди, — пробормотал он, проходя мимо.

— Салют, Фрэнк, погоди-ка, — ответила я.

Фрэнк повернулся ко мне.

— У меня хорошие новости. Я продала дом Дуайтов.

— Да ну. — Фрэнк улыбнулся мне и, казалось, пытался найти подходящие слова, но в конце концов просто сказал: — Круто.

— Еще бы, и спасибо за работу. Я еще не получила счет.

— А. Наверное, я его так и не послал.

— Ну, тогда спасибо еще раз.

— Как дела в недвижимости?

— Не очень. Будет лучше через месяц примерно. Когда погода наладится. Только по твоей собственности у меня не было предложений. Почему бы тебе не назначить цену?

Фрэнк рассмеялся:

— Пожалуйста: пятьдесят миллионов долларов.

— Серьезно, Фрэнки. Подумай…

— Слушай, я тут выходил в море с Мэнни Бриггсом. В это время года я иногда с ним хожу; зимой-то у него экипажа нет…

— Да уж понятно, — сказала я.

Мэнни — из шестого или седьмого поколения мужчин Бриггсов, которые промышляли ловлей омаров в Вендовере. У Мэнни и его отца одно время был целый флот лодок, но сейчас остались только две. Летом не составляет труда набрать парней из школы и колледжа, однако зимой парни учатся. Мы с Мэнни одногодки. В старших классах моя подруга Линдси встречалась с ним, а я встречалась с его другом; мы привыкли встречаться до рассвета, потом утром жарились на солнце. Лодки воняли рыбой, топливом, и по'том парней. Мы с Линдси все лето ели омаров. Я приносила и домой — папе и Лизе. Джадд омаров не любил. Я с тех пор тоже не могу их видеть. Так бывает, когда переешь. Наверняка Мэнни Бриггс не ест омаров с детства.

— Ага, и я посмотрел на дом, который Санторелли строят на мысу Грей.

Вот теперь я заинтересовалась.

— Правда?

— Ага. — Он повернулся уходить, и я схватила его за рукав, отчего Фрэнки засмеялся. Он играл со мной — знал, что я умираю, хочу знать все о доме, который Санторелли строят на мысу Грей.

— Ну? Громадный? Уродливый?

Винс и Ник Санторелли — местные строители, сделавшие состояние в восьмидесятые и девяностые, когда наудачу строили дома на Северном берегу. Они работали с бостонским архитектором и создали несколько громадных и весьма привлекательных сооружений в Ипсвиче, Манчестере и Беверли-Фармс. Эти дома продавались за миллионы. Год назад они купили землю на мысу Грей, которая принадлежала Динам. Теперь младшие дети Динов выросли и перестали приезжать на лето в Вендовер. Они владели, пожалуй, самым лакомым куском земли во всем городе. Восемь акров — целый мыс. Если правильно поставить дом, вид на океан будет из любого окна. Дины выставили землю за пять миллионов долларов. Только за землю. И Винс Санторелли купил ее. Об этом говорили все местные брокеры. Братья Санторелли планировали построить дом и выставить его через колдуэллского брокера Саймона Эндрюса. А вскоре после закрытия сделки, может, через полгода, Саймона Эндрюса хватил удар на беговой дорожке в тренажерном зале. И никто не знал, кто теперь будет работать для Санторелли, когда дом закончат, и за сколько.

Я проезжала мимо участка много раз. Длинная подъездная дорожка с вековыми деревьями ведет прямо до мыса. Санторелли натянули поперек дорожки цепь, так что проехать, чтобы бросить взгляд, невозможно. Ну, не то чтобы невозможно, но это было бы незаконное проникновение. Вот уже год грузовики сновали по дорожке. Стройку было видно с воды, и я все лето ловила новости.

Мне очень был нужен этот дом. Частному брокеру вроде меня стало трудно соперничать с корпоративными — «Сотбис» и «Колдуэлл банкер». Мне нужно было несколько первоклассных сделок, чтобы снова стать лучшим брокером в окрестностях, — не просто старые дома со старыми жителями, но несколько новых, крупных участков. Скоро не останется местных, хранящих мне верность, все захотят работать с брокером, у которого продажи выше. Мне нужна земля Санторелли, а подходить к братьям следует, имея полное представление о собственности. Это будет крупнейшая продажа в истории Вендовера.

— Ну, Хильди, он большой. До неприличия. Не скажу, что уродливый. Я бы согласился в таком, жить. Большая круговая веранда. Очень неплохой дом. Хотя мне больше нравилось, когда там росли деревья.

— Фрэнк, я ужасно хочу его увидеть. Как думаешь, Мэнни возьмет меня как-нибудь утром с собой?

— Только если поможешь ему доставать ловушки, — засмеялся Фрэнк.

— Я могу перевязывать клешни, — сказала я. Мы с Линдси стали мастерами по перевязке клешней омаров в то лето, хотя один тяпнул-таки меня за палец, и было воспаление.

— Мэнни будет рад, если ты поедешь. Приходи завтра. В конце недели лодка встает на зимний прикол.

— Отлично. Я буду.

Вечером приехала Ребекка. Был четверг, вечер с Питером, а днем она заехала в мой офис, в смятении оттого, что Питер все отменил. Он позвонил ей утром, чтобы сказать, что на этой неделе не приедет. Я слышала, как она сначала поднялась по лестнице к кабинету Питера и трясла ручку его двери, а потом уже тихо спустилась и постучала ко мне. «Она не поверила, что его не будет, — подумала я, — или хотела прокрасться и немного пошпионить?»

Когда она пришла ко мне и рассказала, как она расстроена, что не увидит Питера, я ее пожалела. Я пригласила ее к себе домой, и Ребекка согласилась.

Она привезла японскую еду и белое вино. Когда она открыла бутылку, я сказала, что мне не хочется вина, и налила себе стакан сельтерской. Ребекке следует понять, что я не нуждаюсь в выпивке.

Ребекка выглядела грустной и усталой. У Лайама проблемы с математикой. Ребекке не нравится учитель, и она хотела, чтобы Брайан пошел с ней на собрание, но он освободится только после праздников. Она неделями просила его найти время… Тщетно. Он в Нью-Йорке по делам. Посоветовал нанять репетитора.

— Мои родители переложили свои обязанности на других. Я так не хочу. Брайан — финансовый маг, а я ничего не понимаю в математике. Он бы мог помочь Лайаму. Но у него нет времени.

— Все же можно нанять репетитора, хотя бы на время, — сказала я.

— Питеру так нравится Сэм. Вы это знали? — спросила Ребекка.

— Нет. Я часто думала: жаль, что Питер столько времени проводит тут без Сэма. Сэму явно не хватает отца.

— Да. Жаль, что Элиза такая стерва и удерживает его в городе по выходным. Питеру нужно ездить сюда. Работать. А теперь он заявил мне, что будет больше времени проводить в Кембридже. И будет приезжать сюда в пятницу, а не в четверг.

— Так вот почему его сегодня нет?

— Вообще-то на этой неделе он не приедет совсем, — сообщила Ребекка, снова наполняя свой бокал. — Сказал, что будет редко появляться до самого Нового года.

— Сочувствую.

— Мне нужно что-то изменить.

— То есть?

— Ситуация с Брайаном стала непереносимой. Я уже не могу оставаться с ним в одной комнате.

— А, — сказала я. Потом спросила: — У вас с Питером есть какие-то планы?

— Нет, особых планов нет. Верней, он говорил, что нам, возможно, нужно какое-то время не встречаться. Он не то имел в виду. Он годами был несчастен с Элизой. Мы предназначены друг для друга. Думаю, он пока хочет притормозить, но к лету я начну строить планы. Жду не дождусь, когда поменяю замки для Брайана.

— Не торопитесь. У меня есть отличный адвокат, если понадобится. Лучший в Бостоне. Может, сначала переговорите с ним, прежде чем что-то предпринимать?

— Это Дэйв Майерсон?

— Да, — сказала я. — Откуда вы знаете?

— Вы сказали — лучший в Бостоне.

Ребекка пользуется услугами лучшего во всем и везде. Это еще одна особенность людей с такими деньгами. Они просто включены в сеть «лучшего», куда бы ни попали.

— Питер скоро приедет, — сказала Ребекка. — Я ему нужна.

— Наверняка приедет. Знаете, пожалуй, я выпью бокал вина, если вы не против.

Ребекка наполнила мой бокал так рассеянно, что мне даже стало интересно, помнит ли еще она о своих недавних диких обвинениях. Вот это я и имею в виду, когда говорю о сменах настроения Ребекки. Она нестабильна. Я сделала большой глоток, потом еще — и меня накрыла волна сочувствия.

Порой, увидев Ребекку после перерыва, я заново поражаюсь ее красоте. Красоте и хрупкости.

— Знаете, — сказала она, — у нас целый проект с его фотографиями луны. Мы их увеличили, вырезали луну и наклеили на холсты, а потом я нанесла вокруг великолепные краски моря и на некоторых холстах добавила коллажи. Покрыла водорослями и кусочками морского стекла.

— Наверное, это мило. Хотелось бы увидеть. — Я допила бокал.

— В том-то и дело, — сказала Ребекка. Она наклонилась ближе ко мне. — Прекрасные, прекрасные картины. И поодиночке никому из нас такое не удалось бы. Понимаете, о чем я? Просто… ни к кому такого не испытывала, Хильди! Я знаю, что мы созданы друг для друга. Я думаю о нем, когда просыпаюсь, — он первое, о чем я думаю; я думаю о нем перед сном. Я стала такая забывчивая. Знаете, однажды забыла подобрать Лайама на автобусной остановке. Он шел домой по снегу.

— Ребекка, — сказала я. — Вы не должны так трястись над ним, это ни к чему.

Бутылка стояла на столе между нами — по моим прикидкам, осталось как раз на полтора бокала. Я не потянусь. Не доставлю Ребекке такого удовольствия.

— Дело не только во мне, Хильди. Питер постоянно думает обо мне, о нас. Вы не представляете, как он одинок. Вы не представляете, как мы оба одиноки, когда врозь.

Тогда я плеснула оставшееся вино в свой бокал; Ребекка снова рассердила меня. У Ребекки дома дети. У нее муж и любовник. У Питера такой же расклад. А я живу одна. Мои дети выросли, у меня нет любовника бог знает сколько лет, а они одиноки, и я должна их пожалеть.

— Вы представить не можете такого одиночества, — вздохнула Ребекка.

— Да ну? — спросила я.

На следующее утро грохочущий будильник разбудил меня в половине пятого. Я сварила кофе и надела на себя теплое белье, толстые штаны от тренировочного костюма, водолазку и толстый шерстяной свитер. Кофе я перелила в большой термос и прихватила коробку черничных кексов, которую купила накануне в пекарне Сью Долибер. Я перерывала шкаф в поисках теплых перчаток, когда на улице загудел автомобиль Фрэнки. Он предупредил, что заедет за мной в пять. Я нашла перчатки, натянула старые ботинки на толстые носки и вышла в угольно-черное утро.

Фрэнк открыл пассажирскую дверцу, и я протянула ему термос и кексы, потом забралась в кабину.

— Хильди, где твоя шапка? — спросил Фрэнк. — Сегодня подмораживает.

— Мне не нужно, — ответила я. Почему-то шапки мне не идут. У меня довольно длинный нос, а от головных уборов он кажется еще длиннее.

— У Мэнни целый ящик шапок, перчаток и прочего на лодке. И на плохую погоду найдется. Там ведь сыро.

— Фрэнки! — воскликнула я, пытаясь сообразить, куда поставить ноги. Пол кабины скрылся под мусором — банки из-под газировки, обертки, старые газеты, дверные ручки, сиденье от велосипеда, два буйка, ящик с инструментами и окаменелый недоеденный бублик. Я подняла лежавшую рядом с моим ботинком старую ржавую подкову. — Что это за дерьмо?

Фрэнки засмеялся и покачал головой.

— Да, ее точно нужно хорошенько почистить.

— Но как старая подкова попала в машину?

— Она приносит удачу. Нашел на стройплощадке. Подумал, оставлю на счастье.

— Мне казалось, что полагается вешать их вот так, — сказала я, взяв подкову в руки рогами вверх. Иначе все счастье утечет.

— Ну да, просто мне все некогда ее повесить, улыбнулся Фрэнки.

Я прислонила подкову к ветровому стеклу.

— Уж не знаю, какое тебе будет счастье, если я вдруг дам по тормозам и эта хрень отлетит и выбьет тебе все зубы, Хильди.

Я засмеялась и бросила подкову на пол.

— Я принесла кофе и кексы.

— Здорово. Мы обычно завтракаем в «Плавнике», но до тех пор, пока не вернемся, приходится голодать.

Мы ехали по темному, спящему Вендоверу; на дороге больше не было ни одной машины. На вендовер-ской пристани местные ловцы омаров парковали грузовики и мрачно приветствовали друг друга, выдувая клубы пара. Отчаянные парни — большинство ловцов вытаскивают лодки на берег в ноябре. Мы остановились прямо у ржавого голубого пикапа Мэнни. Ночь таяла в холодном серебристом рассвете, из мрака стали проступать старые сараи вокруг причала. Я натянула воротник водолазки по самый подбородок, Фрэнки достал из кузова какие-то причиндалы, и мы пошли к причалу.

Был отлив, пандус от стоянки к причалам оказался крутым; Фрэнк легко шагал с тяжелой бухтой каната и нес мою сумку с термосом и кексами, а мне приходилось цепляться за веревочные перила и спускаться со всей осторожностью. А когда-то мы с Линдси пролетали по пандусу босиком.

Наступал тот момент рассвета на берегу, когда небо и море приобретают один и тот же оттенок серого и горизонт пропадает. Была видна только одна лодка — она словно плыла по воздуху, — и на ней Мэнни в ярко-желтой куртке. Мэнни носил желтый комбинезон — форму омароловов — даже жарким летом.

Мэнни здоровый. Ростом примерно шесть с половиной футов, он довольно крепок, и рыжие кудри все еще топорщатся из-под шляп, с которыми он не расстается. Подозреваю, что Мэнни лысеет, поскольку не видела его без шляпы добрых лет двадцать. Летом он носит грязную водительскую бейсболку; зимой — вязаную рыбацкую шапочку.

— Есть что-нибудь надеть для Хильди? Она ничего не привезла, — сказал Фрэнк, поднявшись на борт и подавая мне руку. Я взяла его руку и попыталась легко запрыгпуть на борт, чтобы он почувствовал, что я все та же легкая малышка, что и прежде. И чуть не повалила Фрэнка. Он засмеялся и удержал меня. Я сделала вид, что ничего особого не произошло. Прошла на корму, изучая лодку Мэнни. Ее звали «Мёрси».

Все лодки для ловли омаров построены примерно одинаково. Бак, прямо перед рубкой, короткий и обычно опущенный по центру, так что в бурную погоду вода запросто стекает в обе стороны. Именно на этих скошенных досках мы с Линдси привыкли раскидываться в бикини, словно парочка юных, мокрых, обгоревших на солнце носовых фигур, — в то далекое, далекое лето. Каждый раз, удаляя очередную родинку, я вспоминаю старую лодку Мэнни.

Рубка нынешней лодки Мэнни, как на большинстве лодок для ловли омаров, предназначена для стояния, но здесь оказалось два высоких вращающихся капитанских кресла. Крыша и переднее стекло немного защищали от дурной погоды, однако сзади рубка открыта на кормовую часть, где должны умещаться десятки ловушек на омаров. Большинство ловушек Мэнни уже стояли в море, так что на громадной корме остались привязанными всего несколько штук — на замену, если обнаружатся поврежденные.

Лодка Мэнни не так напичкана техникой, как некоторые «лобстер-боты», которых сейчас полно в Вендо-верской гавани и вокруг. Но на ней есть всякие гаджеты, которых у него не было на старых лодках; Мэнни показал их мне с гордостью. Система навигации, спутниковое радио, связь с берегом — можно подумать, она теперь ни к чему, раз у всех есть мобильники, но Мэнни сказал, что мобильная связь начинает сбоить, стоит выйти из гавани.

Мэнни завел двигатель, и тихое утро внезапно наполнилось густым пыхтением мотора. Воздух пропитался запахами дохлой рыбы, солярки и соли. Мэнни и Фрэнк опростали ведра мертвой рыбы в большие вонючие баки для наживки и начали насыпать ее в мешки из тонкой сетки. Фрэнк прыгнул на пирс, отвязал канаты, снова запрыгнул на борт, и мы отчалили.

Пока мы шли через почти пустую гавань, я вдруг подумала, что никогда не была на воде зимой. Точнее, как-то в начале шестидесятых ударил такой мороз, что гавань замерзла, и мы на коньках доезжали по льду от пристани до мыса Маяка, но на лодке я никогда не выходила позже октября. Было зябко. Фрэнк не зря предупреждал. Мэнни предложил мне одно из кресел в рубке, однако и там ветер обжигал кончики ушей, и брызги летели от бурунов сбоку.

— Мэнни, где у тебя лишняя одежда? — проорал Фрэнк, увидев, как я закрываю уши руками в перчатках.

— Там внизу старый пластмассовый ларь. Хильди, сходи взгляни. А то скоро промокнешь насквозь, — крикнул Мэнни.

На лодке для ловли омаров общаться можно только криком — так громко работает двигатель. Люди мало говорят друг другу на воде, наверное, поэтому они так многословны и громогласны в местном баре «У Барни» по вечерам.

Я открыла люк в маленький отсек на баке, нашла ларь и скоро уже была в замызганном рыбьими кишками комбинезоне, только темно-сером, и таком же сером дождевике размеров на пять больше, чем нужно. Выбор шляп оказался невелик. Две вязанные, грязные и заляпанные неизвестно чем. Я отряхнула наименее отвратительную и натянула на голову; потом пробралась на корму и сделала вид, что любуюсь удаляющейся гаванью. Долго делать вид не понадобилось. Я увидела длинную дамбу, идущую до мыса Маяка, и вспомнила, как мы с братом и сестрой прыгали по этим камням, когда были маленькие. Мы ловили с дамбы рыбу. Брат однажды поймал песчаную акулу.

Рядом с устьем гавани находится скала Пег Суини — говорят, туда является призрак молодой женщины из Вендовера, изнасилованной и убитой пиратами двести лет назад. И будто бы по ночам еще можно услышать крики несчастной Пег Суини, оказавшись рядом со скалой. Поколения детишек подплывали к этой скале — на моторе, на веслах, под парусом — летними ночами и пугали друг друга до полусмерти собственными стонами и визгом. Мы шли к острову Певицы. Когда мотор притих, я повернулась и увидела, как Фрэнк подцепил багром с воды один из черно-золотых буйков Мэнни. Он поднял буек, и Мэнни, схватив его, бросил на подъемник. Потом нажал кнопку, и подъемник сам начал выбирать линь. Когда мы были маленькие, Мэнни и его команде приходилось выбирать линь вручную.

Мэнни заметил, что я с улыбкой смотрю на внушительную механику, и крикнул:

— Гидравлическая лебедка. Здорово, а, Хильди?

— Чертовски здорово, Мэнни, — ответила я и подошла посмотреть, что он вытянул. Три приличных омара, пара крабов и один недомерок. Фрэнк потянулся в плетеную ловушку и выбросил крабов в воду. Потом измерил мелкого — тот оказался нормальным, и Фрэнк бросил его в бак с остальными. Потом сунул мешок с наживкой в ловушку — и я инстинктивно отскочила назад. Фрэнки снова прицепил ловушку-корзину к канату, который, когда мы двинулись дальше, протащил ловушку по палубе и сбросил в воду с открытой кормы. Вот почему мы с Линдси предпочитали сидеть на носу стоять на корме опасно. Когда ставят ловушки, канат может захлестнуть ногу, и тебя мигом утащит. Мэнни очень сердился, если мы не прятались на носу.

Мэнни правил к следующему буйку, пока Фрэнки деловито связывал клешни пойманных омаров, чтобы они не повредили друг друга.

— Дай мне перчатки, Фрэнки, — сказала я. — Я буду связывать.

Фрэнк раздобыл мне пару толстых неопреновых перчаток, и я принялась надевать повязки на хлопающие и щелкающие клешни омаров. Я и забыла, как прекрасны свежевыловленные омары до того, как их пестрая зазубренная броня полудрагоценных оттенков — сапфира, топаза, изумруда — увянет в грязную зелень. В баке омар теряет свой лоск. Нужно видеть омара в момент, когда его только вытащили из воды, когда он еще дерзко цепляется клешней за кусок водоросли и отмахивается от тебя хвостом.

Фрэнк подцепил следующий буек, и началась обычная рутина: поймать ловушку, окольцевать клешню, добавить наживку и бросить ловушку в море. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и мы скинули по одежке-другой. Работа грела. В конце концов мы добрались до мыса Грей.

— Подойди поближе, Мэнни, — сказал Фрэнки, увидев, как я щурюсь на мыс.

Мэнни направил лодку к берегу, и я увидела: большой красивый дом, в стиле Нантакета, с опоясывающей верандой. Дверь выходила на мыс, и да, океан был виден изо всех окон. Феноменально. Я заметила кедровый гонт на крыше, сосчитала трубы, оценила отдельный гараж на три машины.

— Как думаешь, Хильди, почем пойдет? — спросил Мэнни.

— Попросят десять, получат восемь, — ответила я.

Я уже составила в голове проспектик. Аэрофотосъемка и одно фото — с воды. Помещу рекламу в «Бостон» и «Нью-Йорк таймс». Братья Санторелли будут идиотами, если не станут работать со мной.

Мэнни и Фрэнк заулюлюкали. Сумма получалась запредельная. И я знала, что она моя, нужно только заполучить Санторелли.

— Ладно, я видела все, что нужно, — сказала я. И тут вспомнила про кофе. — Кому кофе и кексов?

— Нам, — сказал Мэнни.

Я раздала кексы; чашек не нашлось, и мы по очереди отхлебнули кофе прямо из термоса. Он был крепкий и все еще горячий. Мы двинулись к следующей ловушке.

Утро уже заканчивалось, когда мы поставили последнюю ловушку. Я улыбалась — много лет не получала такого удовольствия. Я на воде с двумя старыми друзьями. Меня ждет грандиозная сделка с недвижимостью. Мы шли навстречу ветру и постепенно начали снова натягивать одежду. Улов оказался добрым: тридцать восемь взрослых омаров.

— Хильди, кофе еще остался? — крикнул Мэнни.

— Да, вот, — ответила я, протягивая термос.

— Фрэнки, спустись в трюм. Там есть бутылка «Джеймисона». Сделаем ирландский кофе.

Я только улыбнулась. Кофе по-ирландски — то, что нужно.

Фрэнки с сомнением посмотрел на меня.

— Что? — спросила я. — Давай.

— Ладно, — улыбнулся Фрэнки. — Я вроде бы слышал, что ты бросила пить.

— Я просто перестала пить много, вот и все, — сказала я, и он, похоже, обрадовался. Фрэнк полез в трюм, вернулся с бутылкой ирландского виски и вдоволь плеснул в термос — а потом еще немного. Сначала он протянул термос мне. Я сделала глоток, улыбнулась веселой крепости и передала термос Мэнни и Фрэнку.

До берега можно было добраться за полчаса, но мы не торопились. Я ощущала на лице солнце; стоило закрыть глаза — зима исчезала, наступало лето и светило на меня золотым блеском, так что, открыв глаза, я ничего не видела и моргала, пока не появлялись на фоне горизонта мутные знакомые фигуры Мэнни и Фрэнки. Лодка шла мимо бесконечного пляжа у поместья Харта, затем миновала полоску частного пляжа перед домом Ньюболдов. Мы молча смотрели на маленькую женщину в куртке с меховым капюшоном; она стояла на узкой полоске песка. Перед ней прыгала немецкая овчарка. Женщина кидала для пса большую палку из плавника, пес мчался по берегу и торжественно подносил палку хозяйке. Какой одинокой она казалась с того места, где стояла я, плечом к плечу с парой вендоверцев; три старых горожанина, бережно хранящие воспоминания друг о друге, воспоминания о том, какими мы были и что чувствовали в лучшие дни юности. Я представила, в какой ужас пришла бы Ребекка, узнай она, что я провела утро на лодке для ловли омаров с Фрэнки Гетчеллом и Мэнни Бриггсом. Она знала их только такими, какими они стали теперь — пара старых вонючих холостяков, давным-давно просроченных. Девчонкой я была влюблена в обоих, и сейчас снова обожала их, пока мы шли через гавань; горячий виски будил мою память. Я взглянула на Мэнни — усы поседели, но улыбка открывает крепкие и белые зубы. Фрэнки, стоявший от меня в нескольких шагах, напоминал угловатый профиль ана-вамского вождя; стоило ему обернуться и перехватить мой взгляд, я вспыхнула, как школьница, и повернулась лицом к берегу. Ребекка выдрала палку из клыков пса, снова взмахнула и бросила вдоль берега. Мне стало ее жаль. Жалкая Ребекка, одна-одинешенька на пляже — одна на чужом частном пляже.

Мы прошли мимо острова Певицы, мыса Маяка и скалы Пег Суини. Мы пили ирландский кофе, пока утро не покрылось легкой спокойной дымкой. Когда мы причалили, я начала мыть палубу, а Мэнни и Фрэнки разгружали баки и ловушки. Потом Фрэнки отвез меня и высадил у дома. Ему нужно было проверить, как работают его ребята. Мне нужно было вздремнуть.

— Придешь на ужин завтра вечером? — спросила я. к — Ужин? Ну, не знаю, а что у нас завтра?

— Суббота. Сделаю рагу. Простенькое что-нибудь.

Фрэнк думал что-то слишком долго; я пожала плечами и полезла из кабины, тогда он сказал:

— Ладно, Хильди. Во сколько?

— Приходи в семь.

Я немного вздремнула, а проснувшись, приняла душ, смывая запах виски и наживки, и погуляла с собаками. Затем отправилась в офис — проверить дела; Кендалл собиралась взять день отгула.

— Звонила Кэсси Дуайт, сказала — что-то срочное, — сообщила Кендалл. Она протянула мне почту и остальные сообщения. Я прошла в кабинет и стала звонить Кэсси.

— Хильди, мы можем сдвинуть день подписания? — спросила Кэсси.

Покупатели сначала хотели закрыть сделку к первому февраля, и я уговорила их сдвинуть срок до конца месяца. Нужно освободить дом к первому марта.

— Вряд ли, Кэсси, — сказала я. — А в чем дело?

— Мы еще не нашли место в Ньютоне или поблизости. Очень трудно снять жилье с Джейком…

— Ну, во-первых, противозаконно отказывать вам из-за Джейка, а во-вторых, это просто невозможно. Покупатели должны съехать из дома к первому числу.

Кэсси долго молчала.

— Нам держали место в школе Ньютона на весенний семестр, но теперь его нет. Они не могут нас взять до осени. Если мы переедем сейчас, придется искать временную программу. Что будет, если мы… откажемся? Я имею в виду — от сделки.

Я обалдела. Найти покупателя на дом Дуайтов — уже маленькое чудо. А теперь Кэсси надеется, что еще одно чудо произойдет через четыре месяца, когда ей нужно.

— Вы потеряете отличный шанс, Кэсси. И я не могу гарантировать, что мы найдем нового покупателя к следующему лету.

— Знаю, но ведь летом продавать лучше? Ведь покупателей больше?

— Да, но и предложений в вашей ценовой нише будет больше, — сказала я.

«И у них не будет дыр в стенах и пятен на полу», — а этого я не сказала.

— Патч считает, что нам нужно отказаться от сделки, — тихо произнесла Кэсси.

— Кэсси, послушайте. Сейчас вечер пятницы. Обдумайте как следует все за выходные. Может, я найду вам что-нибудь снять. Однако продавать нужно сейчас, я уверена.

— Но если мы будем тратить деньги на съемное жилье в Вендовере, мы потратим весь доход от дома.

— Просто подумайте, — повторила я.

«Привет, мам. Я еду домой. Подруга подвезет до Бостона утром в воскресенье, а там сяду на поезд. Останусь до Рождества. Я разругалась с Адамом, и с соседкой нелады. Мне нужно уехать на время».

Сообщение Эмили ждало меня на автоответчике утром в субботу. Рождество — в следующий вторник. Все утро я провела в магазинах, потому что ждала на ужин Фрэнка. Сейчас я уже жалела о своем приглашении. Идея казалась великолепной, пока мы болтали на корме лодки Мэнни, но в самом деле: что у нас с Фрэнки общего? О чем нам говорить? Да Фрэнки вообще не любит разговаривать!

Сообщение Эмили меня не удивило. Я знала, что она уже поссорилась с соседкой и что вторая тоже настроена против нее. Три художницы в возрасте по двадцать с лишним. Им нужно взрослеть. Эмили нашла временную работу — приходила и уходила, когда заблагорассудится. Месяцами она жила в колониях художников. Собралась домой? Признаюсь, я была не в восторге. Я уже привыкла к своему вечернему вину. А теперь придется отказаться.

Или все к лучшему? Я явно льщу себе со своей «умеренностью». Слишком часто я просыпаюсь утром с головной болью от вина; и пьяные сомнительные звонки Ребекке меня тревожат. Сегодня поужинаю с Фрэнком, выпью с ним немного вина, а потом на время все отставлю. Сейчас вино припрятано в подвале. А вечером будет повод. Фрэнк никому не расскажет, что я не посещаю собрания анонимных алкоголиков, что я не в «завязке». Он и Ребекка — вот мои настоящие друзья.

Я приготовила рагу и оставила его на плите томиться. Я купила в пекарне свежий хлеб, а салат решила нарезать перед самым приходом Фрэнка. Погуляла с собаками и приняла душ. Побрила ноги. Побрила подмышки и вокруг — да, вокруг зоны бикини, если хотите, — мы тут все взрослые. Вытершись, я начала поливать себя душистым лосьоном для тела — из тех, что дарят мне девчонки каждое Рождество.

Потом опомнилась.

Какого черта я завелась? У меня дряблая кожа, не считая живота — там она натянута, как на барабане. Волосы секутся, лицо покрыто морщинами. Даже чертовы коленки слабеют. А куда же им деваться? И вдруг меня охватило презрение: я готовлюсь к свиданию, свиданию с Фрэнком Гетчеллом, и я недовольна своей внешностью? Дочки правильно говорят: он похож на гнома. И уж совершенно невероятно, чтобы он наводил порядок и устраивал стрижку на лобке в преддверии нашей встречи.

После разрыва со Скоттом у меня бывали свидания с полными мужчинами старше меня, которых мне пытались сосватать клиенты. Ничего толком не получалось. Мы ужинали, и на этом все. Но мне и в голову не приходило устроить свидание с Фрэнком. Фрэнки… скажем так: люди будут немного ошарашены, представив меня на свидании с Фрэнком Гетчеллом. Я бизнесвумен — действительно самая успешная в городе. А он — городской мусорщик. Ремонтник.

И что? Кто узнает? Когда-то я любила его. Кто теперь поверит?

Фрэнк появился в семь. Чисто выбритый, в накрахмаленной рубашке и, похоже, в новых джинсах. Мое тело за последние годы приобрело такие формы, к которым больше подходят юбки, я редко ношу брюки. И в этот вечер надела обычные черные колготки, юбку и черный свитер. Я не ожидала, что Фрэнки разоденется, но джинсы и хвостик показали мне всю смехотворность самой идеи с ужином. Молли и Бабе устроили шумную встречу Фрэнку. Он нагнулся погладить собак, а когда Бабе попыталась цапнуть его за ладонь, засмеялся и вовремя отдернул руку.

— Осторожнее с ней, — сказала я.

— Не зря же их называют суками, — засмеялся Фрэнк.

«Не оскорбляй моих сук», — подумала я, пытаясь вспомнить, с чего мне в голову пришло пригласить Фрэнка Гетчелла.

Он принес цветы. Похоже, из универмага — букетик очень ярких хризантем и пара подвядших желтых роз с гипсофилами и папоротником. Фрэнк протянул мне цветы, я взяла и поблагодарила. Нужно было заниматься рагу, так что пока я положила букет на полку.

Вино! Я достала бутылку из подвала, когда появился Фрэнки; я отдала ему бутылку и штопор — он открыл вино, пока я мешала рагу. Я уменьшила огонь, достала два бокала из буфета и протянула их Фрэнку, чтобы наполнил.

— Твое здоровье, — сказала я довольно хмуро — никак не могла с собой справиться. Мы чокнулись и сделали по глотку.

— Хороший улов взяли вчера с Мэнни, — сказал Фрэнки.

— Да, — кивнула я. И отпила еще глоток. — Сколько он обычно берет в такой зимний день?

— Не знаю, иногда получается больше тридцати, иногда с дюжину…

Вино было прекрасным.

— Pan здорово пахнет, — сказал Фрэнки.

— Да, конечно, Фрэнки, ты же наверняка голодный. Я только хотела нарезать салат. Бери стул и садись, где нравится.

Фрэнки уже несколько раз бывал у меня дома. Один раз убирал гнездо летучей мыши из трубы, потом приезжал со своей командой на генеральную уборку участка. Они сгребали листья, прочищали канавки, заменяли двойные окна и сетки. Он знал расположение комнат, однако сейчас он был у меня в гостях и осматривался, словно впервые.

— Да, Хильди, повезло тебе с домом. — Фрэнк оперся о стойку, глядя, как я режу салат.

— «Повезло»? Что, по-твоему, я его выиграла в лотерею? — Я рассмеялась и глотнула вина.

— Ты правильно все сделала. Про это я и сказал.

— Ты и сам все неплохо сделал, Фрэнки. Ты знаешь — если продашь вон тот соседний участок, тебе хватит на дом вдвое больше этого.

— Ну да, чтобы какой-нибудь адвокатишка построил у тебя под боком особняк, и ты смотрела на него каждое утро?

Я улыбнулась ему, пусть он только шутил. Было приятно думать, что Фрэнки держится за эту землю из-за меня. Я улыбнулась и допила вино. Фрэнк вновь наполнил бокал.

Салат был готов, рагу тоже. Обернувшись, я увидела завернутый в целлофан букет, который оставила на стойке, и сердце окатило чувство благодарности Фрэнки за такой милый жест. Подумать только — Фрэнки заходит в универмаг и выбирает для меня цветы! Я была замужем за человеком, который пришел бы в ужас от мысли покупать готовый букет в магазине, — и посмотрите, куда меня привело его утонченное чувство стиля. Я осторожно развернула цветы и поставила в свою любимую вазу — зеленую матовую. Расправила цветы и отнесла вазу на кофейный столик в кабинете.

— Смотри, как они освещают комнату, — сказала я, и Фрэнки кивнул.

Кухонный стол у меня большой, даже неудобно. И я решила, что мы можем поесть в кабинете, перед камином. Это я правильно решила. В маленькой комнатке мило и темно, а с камином так уютно! Когда потрескивает пламя, вовсе не обязательно разговаривать. Рагу удалось — мясо дошло до нужной нежности. Я хорошо делаю рагу. Теперь готовлю редко, но рагу мне удается. Мы пили вино, болтали о старых друзьях, со смехом вспоминали вечеринки в Вендоверском яхт-клубе. Фрэнк спросил, не знаю ли я, куда делась «Сара Гуд», парусная лодка, которую он мне подарил. Я задумалась. Честно говоря, понятия не имею. Наверное, папа отволок ее на свалку.

Фрэнки перед камином, богатое «пино нуар»… Я потихоньку размягчалась. Ум и сердце, и даже кожа и кости, казалось, сбрасывали напряженность. Так действует на меня вино; и что плохого в том, чтобы раз в день сбросить броню, особенно в теплой компании старого друга? Мы ели, сидя в клубных креслах перед камином, однако потом стало жарко, и мы отсели на диван и даже приоткрыли на время окошко. В хрупком ночном воздухе ощущался аромат сосен и реки, а влажный пар пах снегом. Мы посмотрели на луну в расплывчатом гало и согласились — пойдет снег.

Вино допили, и я спросила Фрэнки, не принести ли еще бутылочку. Он ответил:

— Не знаю, ты будешь?

— Вообще-то я не пью теперь много.

— М-м-м…

— Слушай, Фрэнки, я до сих пор со стыдом вспоминаю тот вечер, когда ты довез меня от Мейми. Больше я так не напивалась.

— Да брось. Тащи еще бутылку, пока меня самого не засмущала.

Я сбежала вниз по лестнице и взяла еще бутылку. Когда я вернулась, то почувствовала… это травка?

Да, Фрэнки запалил косяк. Я не курила травку с самого колледжа. Скотт всегда любил это дело больше меня, но теперь запах вновь превратил меня в подростка. И да, в первый раз я забалдела именно с Фрэнки.

Хильди, ты не против? — спросил Фрэнки, подняв косяк. — Я сначала зажег, а только потом сообразил, что надо спросить.

— Не против, — засмеялась я. — Совсем не против. Просто последний раз учуяла этот запах, когда пришла домой раньше времени, а дочки устроили вечеринку.

Я открыла бутылку и села рядом с Фрэнки, чуть-чуть прижавшись к нему. Он протянул мне косяк. Я затянулась, закашлялась, смеясь над собой, потом поднесла косяк к губам и, затянувшись еще раз, передала Фрэнку.

— Мне хватит, — сказала я, когда он снова протянул мне травку, немного погодя. Я была немного пьяная. Но не слишком. Еще бокал не повредит.

Фрэнки докурил косяк. Я включила стереосистему, поставила диск и начала танцевать по комнате под Вана Моррисона. Фрэнки смеялся.

— Помнишь, как мы раньше танцевали в Вендо-вере? — Я тоже смеялась. — Потанцуй со мной.

Фрэнки только улыбнулся. Его веки чуть прикрылись от тепла и травки, но глаза весело блестели.

— Я никогда не танцевал. А ты, Хильди, давай. Мне всегда нравилось смотреть, как ты танцуешь.

Я взяла со столика полный бокал, сделала глоток, потом начала грациозными кругами двигать им перед собой, восхищенно глядя на него, как на лицо любимого. Я взглянула на Фрэнки и, допив вино залпом, словно виски, подбросила бокал в воздух. Думала, что поймаю его, но бросок не получился; Фрэнки, сделав выпад, перехватил бокал у самой столешницы; и тут я начала танцевать всерьез. Этот компакт-диск — коллекцию времен нашего колледжа — собрал для меня Скотт; теперь вступила Дженис Джоплин. Я вращала бедрами и мотала волосами перед лицом, как Дженис — между прочим, никто не изображает Дженис лучше меня. Я всегда ее обожала. Я положила ладони Фрэнку на колени и пропела начальные слова, тихо и ласково — спрашивая, заставляла ли я его чувствовать, что он единственный. Фрэнк обнял меня за талию, но я вывернулась.

Я медленно двигала бедрами и пела, и вскоре мы с Фрэнком уже хохотали и выкрикивали слова. Потом Фрэнки взял меня за руки и притянул к себе, и вскоре я целовала Фрэнка Гетчелла. Потом Фрэнки Гетчелл жарко и крепко целовал меня. Меня давно не целовал мужчина. Я оседлала его, Фрэнк зарылся пальцами в мои волосы, я накрыла ладонями его румяные щеки, мы словно хотели слиться в этом поцелуе навсегда и не расцепляться, но в конце концов расцепились и начали целоваться снова и снова, ощупывая друг друга, как подростки. Я отодвинулась на минутку, чуть смущенно улыбаясь, и начала слезать с колен Фрэнки, а он схватил бутылку за горлышко и крикнул:

— Берегись, девчонка!

Это была старая игра. Я восторженно взвизгнула, и Фрэнки гнался за мной вверх по лестнице и по коридору до моей комнаты, и собаки лаяли, и рычали, и пытались ухватить Фрэнка за пятку, как пара безумных ду'хов.

Мы выпили достаточно, чтобы забыть, какими стали толстыми и старыми, достаточно для меня, чтобы изобразить замысловатый стриптиз, а для Фрэнка — чтобы вопить и ухать, словно мне двадцать лет. Потом он схватил меня за руку — и мы оказались в постели, и все было, как в те ночи в трюмах чужих яхт. Как в те потные, соленые ночи, когда волны стучат в борт. Одно было не так. Осторожный стук в дверь моей спальни и голос взрослой женщины:

— Мама? Мама? — Мы с Фрэнки замерли.

— Ты что-нибудь слышал? — прошептала я.

— Мама?

Эмили. Приехала.

— Привет, милая! — Я старалась говорить четко, ясно и трезво, как монашка. Фрэнки лежал рядом со мной, не шевелясь.

— Э… мама? Ты… с кем-то?

— Ну да, милая, именно так. Тебе что-то нужно? — спросила я, все еще стараясь щебетать трезво. Фрэнки с трудом сдерживал смех, издавая сдавленные хрюкающие звуки.

— Нет. Спокойной ночи, — сказала Эмили и поспешила в свою комнату.

— О Господи, — сказала я.

— Да что тут такого? — шепотом спросил Фрэнк.

— Мы оставили внизу пустую бутылку?

— Э, наверное.

— Предполагается, что я в завязке.

— А?

— Дочери отправляли меня в… в клинику по реабилитации.

Фрэнк оторопел.

— В клинику?

— Да, — прошептала я. — Они думают, что я не пью. И что хожу к… анонимным алкоголикам. Хватит ржать! Это не смешно. — Я заревела.

— О-о-о, Хильди, перестань. Что за дела? Кто тут мама? Что ты ведешь себя как дитя? Ты главная и можешь поступать как захочешь.

Я покачала головой.

— Фрэнки, ты можешь уйти?

— Да.

— Забери с собой эту бутылку — и внизу возьми. — Я словно обезумела, и Фрэнки, выскочив из кровати, принялся одеваться.

— Она что, позвонит в полицию нравов? — шептал он, и я не удержалась от улыбки. Я была еще пьяна, но уже стыдилась вылезать голой из постели.

— Подойди и поцелуй меня на прощание, Фрэнки.

Он послушался. Потом посмотрел в окно и сказал:

— Снег. Все равно посылать парней со снегоочистителями. Увидимся, Хильди.

И он ушел.

На следующее утро я встала на рассвете, отнесла бокалы на кухню, помыла и поставила сушиться. Потом выбросила рагу, которое не убрала на ночь. Прибралась в кабинете, хотя так и не нашла ни следа от нашего косячка, и пошла гулять с собаками. Снег валил, не переставая, и землю укрывало одеяло в четыре дюйма толщиной. Не было слышно ни звука — только мои подошвы хрустели по свежему снегу, а рядом вздыхали и поскуливали собаки, вынюхивая грызунов под укрытыми снегом кустами. Это был тихий, честный снегопад. Снег падал вертикально, его не сносило, как при северо-восточном ветре, он валил крупными хлопьями, похожими на ватные шарики. Снег собирался на шерсти собак, на моих плечах и митенках, снег укрыл весь мир, и трудно было представить, что внизу, под белым пушистым богатством прячется что-то грязное и уродливое.

Много лет назад, в моем детстве, мы пережили снегопад, который длился пять дней. Тогда в городе не было всей этой снегоочистительной техники, что сейчас, и когда снег прекратился, Шляпная улица исчезла.

У нас были старые индейские сани — тобогган. Кто-то из клиентов моего отца отдал их ему в прошлом году, потому что семья переезжала на юг, и сани им были ни к чему. Все дети нашей улицы и всех прилегающих улиц, все дети Вендоверской Горки в тот день пришли на Шляпную и превратили улицу в санную трассу в полмили длиной. Эта улица — самая крутая в городе и самая прямая. Дети принесли санки, «летающие тарелки», камеры от колес, но наш тобогган превосходил все — и мы, Гуды, вдруг стали самыми популярными детьми в Вендовере. Каждый хотел поехать на тобоггане следующим. На тобоггане помещалось пятеро — шестеро, включая Джадда; он был самым маленьким, но желал ехать каждый раз, и чтобы потом его тянули вверх по улице.

Школу закрыли на всю неделю. На следующий день после того, как снег прекратился, по Шляпной проехал грузовик с плугом — он придавил снег, немного уплотнил его, но не счистил до мостовой. Ездить мы стали еще быстрее, а потом моему двоюродному брату Эдди и Фрэнку Гетчеллу пришла в голову блестящая идея. Из нашего дома, почти на вершине холма, протянули шланг и пустили по улице воду, чтобы сделать ледяную трассу — как для бобслея на Олимпиаде.

Папа был на работе, мама — не знаю где, может, в больнице. Эдди и Фрэнки подсоединили шланг к наружному вентилю, но, открыв вентиль, обнаружили, что вода не идет. Отец Фрэнки был строителем, так что Фрэнки даже в тринадцать знал, где в подвале включается наружная линия. Вскоре мощный поток воды лился вниз по улице. Пока вода лилась, мы сидели в подвале. Пахло прачечной и сыростью и иногда котятами нашей Пятнашки, которых она приносила дважды в год. Нам не разрешалось приводить друзей домой, если взрослых нет, но в подвал залезать было можно, и в тот день нас набралось человек двенадцать.

Стоило нам забраться внутрь, Джадд начинал хныкать, что у него пальцы на руках и ногах так замерзли от мокрых насквозь варежек и носков, что он их не чувствует. Лиза, или кузина Джейн, или я держали его руки под струей теплой воды в рукомойнике в подвале и твердили Эдди, чтобы перестал обзываться крохой и педиком, ведь Джадду всего пять. В конце концов мальчишки отключили шланг, и мы начали ждать, когда вода замерзнет. Ждать пришлось недолго.

Был уже вечер, солнце скрылось за деревьями, и дорога в угасающем свете дня превратилась в белый склон со сверкающей посередине серебряной гоночной трассой, похожей на полоску стекла. Поднялся крик, кому ехать первому. Фрэнки и Эдди все это придумали, так что подразумевалось, что поедут они. Джадд ревел, пока ему тоже не позволили. Было решено, что они поедут втроем — Джадд, как начинка в бутерброде, между двумя старшими. Фрэнки, сидящий последним, попросил меня подтолкнуть.

«Со всей силы, Хильди», — сказал он, и я постаралась. Начав разгон, я вцепилась в плечи Фрэнка и побежала, толкая, толкая со всех сил; а когда сани выскочили на лед, не устояла на ногах — плюхнулась позади Фрэнки. Места там было достаточно. И мы помчались.

Тобогган и раньше летел быстро, но совсем не так. Мы неслись по Шляпной улице, и лед под нами звенел. Маленькие щербинки то и дело подкидывали тобогган в воздух, и, приземлившись, мы словно еще набирали скорость. Вопили все — Эдди, Джадд, Фрэнки и я. Мы вопили в унисон — восторженный, испуганный, радостный вопль возносился к небесам. Ветер высекал слезы из моих глаз, и я уткнулась лицом в спину Фрэнки. Мы летели быстрее, быстрее и быстрее. Внизу улица выравнивается, и пока трасса не была покрыта льдом, тобогган обычно постепенно тормозил задолго до светофора, до перекрестка с Атлантическим проспектом, главной улицей Вендоверского Кроссинга. Но вода из нашего' шланга достала до конца улицы, туда же летели и мы.

«Эдди, — завизжала я. — Останови нас!»

Мы все спустили ноги, однако они только скользили по льду. Дорога выровнялась, но мы летели, словно на реактивной тяге. Впереди по Атлантическому проспекту мчались легковушки и грузовики.

Решение пришло в голову нам всем одновременно. Эдди упал в одну сторону, Фрэнки и я — в другую; маленький Джадд был надежно прижат руками и ногами Фрэнка. Мы все спаслись, прыснув в стороны с тобоггана, который со скоростью света мелькнул через Атлантический проспект и влетел под «универсал» отца Бака Гарритти. Тобогган скользнул под переднее колесо, и машина пошла юзом через улицу, через тротуар — и в стеклянную витрину аптеки Аллена.

Сегодня, думаю, наверняка кто-нибудь подал бы в суд. В аварии, слава богу, никто не пострадал, но папа узнал обо всем в мгновение ока (рынок находился через два дома от аптеки — она теперь принадлежит крупной сети) и всыпал нам от души. Эдди, как старшему, досталось больше остальных. Мой папа врезал ему по лицу и колотил по голове, а остальные получили по задницам, но мы были так укутаны в зимние костюмы, что ревели, только чтобы он подумал, что нас измордовал. Кажется, папа швырял Фрэнка в снег и пугал, что позвонит его отцу.

«Вы все могли убиться, вы понимаете?» бушевал папа. Он готов был убить нас за то, что мы чуть не убились.

Наша бобслейная трасса стала легендой. Когда школа снова заработала, история стала обрастать подробностями, включая наш проезд под грузовиком перед самым столкновением, а Эдди придумывал разные подвиги — в одной версии он сдернул Джадда за наносекунду до того, как тобогган исчез под колесами. Эдди, правда, предпочитал не вспоминать, что они с Фрэнки не отключили водный вентиль, из-за чего наши трубы замерзли и лопнули; папе пришлось в ярости звонить Гетчеллам. Много лет спустя папа со смехом вспоминал Эту историю, хотя в те дни ему было не до смеха.

Когда я, погуляв с собаками, вернулась домой, Эмили стояла на кухне босиком, в спортивных штанах и майке.

— Доброе утро, — весело сказала я и легонько обняла ее.

— Мама, тут же холодно. Можно отопление прибавить?

Я пошла к термостату, но он показывал двадцать градусов — как мне нравится.

— Зима, — сказала я. — Надень свитер и носки, как нормальные люди.

— «Нормальные люди». Знаешь, как ужасно слушать от тебя, что я ненормальная?

— Ох, Эми! — Я рассмеялась, чтобы успокоить ее. — Это просто выражение. Я знаю, что ты нормальная.

Эмили вздохнула, потом улыбнулась и ответила:

— Знаю.

— Нашла кофе?

— Ага. — Эмили подняла кружку, из которой прихлебывала.

— Прекрасно, прекрасно, — сказала я. — Ты говорила, что приедешь сегодня. Вчера я не ждала тебя.

— Да, я так и подумала, — ответила Эмили.

Я налила себе чашку кофе. В голове стучало. Больше никакого красного вина.

— Мам, вчера вечером… это грузовик Фрэнка Гетчелла стоял у дома?

— Да. — Я полезла в холодильник за молоком.

— И ты была… в постели… с Фрэнком Гетчеллом?

— Ну вот это уже действительно не твое дело.

— Мам, я просто поверить не могу: из всех мужчин твоего возраста…

— Что? — переспросила я, повернувшись и глядя на дочь. — Какие мужчины моего возраста? Где все мужчины моего возраста? И что не так с Фрэнком? Ты ведь его даже не знаешь.

— Он… мусорщик.

— Он владеет компанией, которая занимается вывозом мусора и плюс еще очень, очень многим.

— Вы пили? Я видела винную бутылку на столе… и запах, как будто кто-то курил травку.

— Фрэнк пил. И курил. Все мои друзья пьют.

— Но ты…

— Нет. Конечно, нет.

Лицо Эмили просветлело. Можно подумать, они с Тесс все детство вытаскивали меня из баров. Я понимаю, ужасно так беспардонно лгать собственной дочери, но это ради ее же блага. Ради спокойствия. Она очень расстроена из-за Адама.

— Так что там за дела, Эми? — спросила я, и Эмили все выложила. Она собиралась переехать с чердака и поселиться с Адамом в квартире. К сожалению, Адам оказался не готов к этому шагу.

— Мы были вместе два года! — пожаловалась Эмили.

— Не знаю… Может, ты найдешь кого-то с лучшими… перспективами на будущее.

— «Перспективами»? О чем ты? — нахмурилась Эмили.

Я о работе. Разумнее было бы жить с человеком со стабильным доходом. — Удивительно, что я такое говорю. Дитя шестидесятых, феминистка, которая сама прокладывала себе путь и не ждала поддержки от мужа. Но теперь думаю — как было бы хорошо для Эмили найти человека, который заботился бы о ней. Мне-то такого не нужно, нет. А все-таки было бы приятнее. Приятнее для Эмили, я имею в виду.

— Ты никогда не верила в Адама как в музыканта! Хотя его группа скоро подпишет контракт. А один раз он выступал в «Ирвинг плаза», и там был представитель «Сони»… Ладно. Я знала, что ты не поймешь. Позвоню Хейли. Может, сходим куда-нибудь пообедать. Или съездим в Марблхед, к Тесс.

— Эмили, я вовсе не против тебя. Просто я хочу, чтобы ты была реалисткой.

— Ясно, — ответила Эмили и ушла в свою комнату.

Снег перестал, и Эмили в самом деле отправилась с подругой Хейли в Марблхед. Вечером я читала «Санди», а когда начало темнеть, подумала, что можно чуть-чуть поправиться — один бокал вина, пока Эмили нет. Она меня растревожила своим любопытством; и, честно говоря, у меня было небольшое похмелье — это тоже действует на нервы. Я спустилась в подвал, открыла бутылку и налила в кружку вина. Кружку — на случай, если Эмили рано вернется, и бутылку оставила внизу, за старинным натюрмортом в рамке, оставшимся от Скотта.

Раньше я терпеть не могла подвал. Дом старый, недалеко от воды, и в подвале такой низкий потолок, что приходится ходить там, скрючившись. И паутина на лице. Пол в подвале земляной, часто мокрый и скользкий, хотя влагоочиститель работает почти круглый год. Там мыши и пауки, а один раз, вскоре после покупки дома, я спустилась зачем-то в подвал и чуть не наступила на длинную скользкую змею. Длиной почти в три фута, она проскользила по земляному полу и исчезла в трещине фундамента, а я с криком бросилась вверх по лестнице. Но теперь я привыкла к подвалу. Мне нравится быть под землей. Зимой там тепло, а летом — прохладно. Печь гудит, водонагреватель шипит. Все жизненно важные органы дома здоровы и исправно функционируют.

И, разумеется, там мое вино. Я каждый вечер спускаюсь в подвал с фонариком и лавирую между паутинами, а если случится увидеть мышку, я понимаю, что ее дни сочтены — тут где-то змея. Я больше не ставлю мышеловки — пусть природа следует своим курсом. Мышам нужно теплое местечко — пережидать зимние месяцы, змее нужно есть, паукам нужно ткать замысловатую паутину, чтобы ловить добычу. Мне нужно капельку вина в конце дня. Вот как я воспринимаю подвал. Он представляет собой слаженную экосистему, в которую включена и я. Часто, спускаясь в подвал за второй бутылкой вина, я воображаю, что после смерти останусь тут привидением, а пауки, мыши и змея все равно будут меня узнавать.

Меня разбудила Молли — она облизывала мне лицо и поскуливала. Стояла кромешная тьма, и я узнала Молли, только нащупав пальцами жесткую шерстку. Я решила спать дальше, но, потянувшись к подушке, нащупала твердую землю. Я замерла. Что-то проползло у меня по руке, я резко села и поняла — по земляному полу, запаху сырости и шуму печки, — что лежала на полу в подвале.

Тонкий лучик света просачивался через приоткрытую дверь подвала наверху. Я встала и поплелась к лестнице. Умная Молли, видимо, ухитрилась открыть дверь подвала лапой. Собаки лизали мне руки, пока я шла на непослушных ногах к освещенным ступенькам.

Проснувшись после крепкой выпивки, как сегодня, я наслаждаюсь чудесным пьяным весельем, которым научилась дорожить, — потому что ему на смену обязательно придет укол похмелья, от которого крутит внутренности, раскалывается голова и лопаются нервы. В таком расслабленном подвешенном состоянии — не пьяная и не трезвая — я карабкалась по лестнице, с веселым недоумением вспоминая прошлый вечер.

Я налила себе вина в кружку и включила телевизор — показывали один из самых моих любимых фильмов. Это «Дурная слава» Альфреда Хичкока, с Ингрид Бергман и Кэри Грантом. Я точно была не мертвецки пьяная, потому что помню конец фильма. В подвал я спускалась только раз, ну, может, два, наполнить кружку, но это все. Фильм кончился, я подумала, что с минуты на минуту может появиться Эмили, а я немного навеселе, так что лучше лечь в постель. Но вино было таким вкусным, что было бы жаль не прикончить бутылку. Открытую бутылку не стоит оставлять на ночь. Я спустилась в подвал и только собралась вылить в кружку остатки, как услышала над головой шаги.

— Мама?

Вернулась Эмили, а с ней приехала Хейли, и я решила: пусть думают, что я легла. Хейли живет в Ньюберипорте, так что скорее всего останется на ночь.

Я присела в темноте, рядом с невидимым натюрмортом, и сделана глоток прямо из бутылки. Я слышала разговор девочек. Сейчас, цепляясь за перила, я вспоминала, что было очень занимательно слушать их беседу, когда они не подозревали, что я у них под ногами. Я чувствовала себя то шпионом, то привидением, то ведьмой и хихикала в кулак над их словами.

Конечно, теперь я не могла в точности припомнить, о чем был разговор. Помню только, что они и не думали ложиться спать. Они смеялись и громко сплетничали, и, судя по запаху, что-то готовили на плите. Суп? Они, несомненно, устроили себе маленькую вечеринку, но я-то застряла. Я не смогла бы объяснить, чем так долго занималась в подвале. Пришлось коротать время за вином. Прикончив бутылку, я открыла новую. Просто несколько глотков, пока жду девчонок.

А потом — утро, и Молли облизывает мне лицо.

Добравшись до верхней ступени, я одним глазком выглянула в дверь — убедиться, что горизонт чист. Судя по окнам в гостиной, было раннее утро. Вряд ли девочки не спят. Я выпустила собак, потом добралась до кухни и выпила очень высокий стакан клюквенного сока. Потом приняла четыре таблетки адвила и выпила еще стакан сока. Шатаясь, добрела до двери — я все еще была подшофе, хотя не представляю, как удалось напиться до такой степени простым вином, — и впустила собак. Позвонила в офис — предупредить Кендалл, что сегодня приеду попозже. В конце концов мы с собаками кое-как поднялись по лестнице к моей спальне и заснули.

Поздним утром, приняв душ, я спустилась. Солнце светило в окно, и на кухне было тепло и ярко. Дьявольски ярко. Девочки завтракали, хихикали и переглядывались, когда я вошла.

«Им известно? Я поднималась вчера и не помню этого?»

— Доброе утро, Хейли и Эмили, — сказала я.

— Здрасьте, миссис Олдрич, — ответила Хейли. Подруги дочек все еще называют меня по фамилии мужа. Я не против.

— Доброе утро, мама, — ответила Эмили, уставившись в тарелку.

— Над чем смеетесь? — спросила я, надеясь, что они не ответят; пьяные пляски посреди кухни, песни, питье прямо из бутылки — все это смутные воспоминания из неизвестно какого времени. Может, из вчера, может, из прошедших лет. Кто знает. Я не помню всего, но иногда замечала смущенные взгляды дочек, хоть они и пытались смеяться со мной и своими друзьями, когда я была немного навеселе. Я всегда предлагала их друзьям выпить, не спрашивая возраст, и в результате наш дом стал очень популярен среди старшеклассников. Тогда девочки не жаловались на мои выпивки.

Эмили сказала:

— Да ничего, мы просто думали: где ты была ночью. Гуляла до двух утра?

— Ну… я была кое у кого.

— Мама, не нужно так секретничать. Просто скажи. Ты провела ночь у приятеля?

— Ладно, была у приятеля, — ответила я. Пусть уж лучше думают, что я осталась у Фрэнки, что провела ночь неизвестно где, а не валялась на полу подвала. Минувшая ночь, казавшаяся всего пару часов назад забавным приключением, предстала темной трагедией. Это срыв. Я отключилась в подвале, а пауки и неизвестно кто еще ползали по мне. Я представила мышиные лапки, грязную шерстку и глазки-бусинки. Представила, как ползают змеи, болтая языками и покачивая хвостами, — они любят погреться в теплом темном месте.

— Так ты и Фрэнки… пара? — захихикала Эмили.

— Эмили! — рассердилась я.

— Что?

— Не лезь не в свое дело, черт побери, — сказала я, повернулась и пошла обратно в комнату. Я вытащила из шкафа сапоги, отчего собаки (вечно они путаются под ногами) пришли в щенячий восторг и радостно запрыгали. Внизу схватила пальто и поводки, и мы вышли под яркое полуденное солнце. Снег еще лежал на земле, но солнце подтопило наст и согрело воздух. Все вокруг блестело. Я прикрыла глаза ладонями и решила, чтобы не идти на дорогу и не брать собак на поводки, отправиться по тропинке к реке.

Каждый шаг становился пыткой. После жесткого пола спина словно окаменела, и я не могла решить: это мышцы спины или мочевой пузырь содрогаются при каждом вздохе. Доктор недавно сказал, что хочет проверить у меня плотность костной ткани, и теперь я понимала: нет нужды. Я чувствовала, что каждая косточка в ногах и позвоночнике крошится, словно мел. Еще несколько шагов — и моя полностью одетая, но сдутая оболочка уляжется на тропинке, моргая в небо. И еще голова. Моя чертова голова. Она правильно рассудила. Земляной пол в подвале — вот мое место. Достойное. Найди меня там Эмили, она доложила бы Тесс — и мне больше не доверили бы не то что сидеть с маленьким Грейди, а даже дотронуться до него. Терьер Бабе привыкла тявкать без умолку; каждый раз, как она, сорвавшись, заходилась лаем и визгом, мне приходилось собирать в кулак остатки воли, чтобы не приложиться сапогом к ее заднице и не послать в сугроб.

Когда мы выбрались на берег реки, холод, чистое шуршание, запах соленой воды, рыбы и чего-то еще… может, мокрой болотной травы, торчащей из-под снега? Или песка? А у песка есть запах? Ладно, от всего этого у меня просветлела голова, мои мышцы и даже ноющие, рассыпающиеся кости словно собрались и воспряли. Все зло, все сомнения, казалось, стекли в песок под ногами. Впереди, неподвижно и гордо, стояла на камне большая голубая цапля. Я при виде ее затаила дыхание; собаки посмотрели на меня, а потом заметили птицу.

— Нельзя, Молли, Бабе, — закричала я, но они уже неслись вперед. Большая птица опустила голову, встряхнула плечами и взвилась в воздух, медленно поднимаясь над полузамерзшей водой. Большая птица поднялась над нами, а мы — Молли, Бабе и я — смотрели на нее, моргая, моргая от сияющего солнца, а потом небо помутнело от моих слез. Не скажу, будто я ощутила присутствие Бога или что на меня накатило «духовное просветление», о котором талдычат анонимные алкоголики. Ничего подобного. Но на мгновение, как в строчке церковного гимна, моя душа ощутила… ценность. Я почувствовала, что зачем-то нужна. Наверное, потому, что птица, такая громадная и древняя, все же полетела. Ночью я вела себя отвратительно, но этого, как ни странно, никто не знает. У меня есть мои милые собачки, есть река, а дома — моя любимая дочь. У меня есть все. У меня по-прежнему есть все. Как Эбенезер Скрудж[1], я проснулась и живу, и у меня есть все — гораздо больше, чем достаточно.

И я, не сходя с места, решила снова бросить пить. Вернусь домой. Приготовлю дочкино любимое кушанье. Позвоню Грейди — просто послушать, как он бормочет в трубку. Я не буду сегодня пить. И не буду пить завтра. И на следующий день, и на следующий.

Когда я вернулась домой, то обнаружила, что рядом с дверью к стене прислонена елка. На одной ветке был пришпилен желтый лист из блокнота с торопливо нацарапанными словами: «С Рождеством, Хильди. Позвони, если хочешь, чтобы я помог ее установить. Фрэнк».

Фрэнк привозил нам елку каждый год, сколько себя помню. Даже когда я была замужем за Скоттом, Фрэнки привозил елку. Думаю, это милый способ отблагодарить меня за то, сколько клиентов я ему давала — в основном впервые перебравшихся в наш город, которым очень нужны были услуги Фрэнка. Однако сегодня утром меня так тронул его жест, что руки тряслись, пока я снимала записку с дерева. Ну да, у меня всегда трясутся руки с похмелья, но тут другое. Милый Фрэнки.

Я вошла в дом, и Эмили восторженно затараторила:

— Фрэнк Гетчелл оставил нам елку. Давай сегодня нарядим.

— Мне ненадолго нужно на работу. Давай вечером. Позвони Тесс — на случай, если она захочет привезти Грейди, помогать. Майкл в эту неделю ездит по делам.

— Ладно, — сказала Эмили. И добавила: — Позови Фрэнка, пригодится.

— Позову, — ответила я, подумав. — И может, он останется на ужин.

Добравшись до офиса, я действительно позвонила Фрэнку. Конечно, никто не ответил. И никакого автоответчика. Я посмотрела бумаги, проверила Интернет, но на рынке не оказалось ничего нового. Я сказала Кендалл, что собираюсь закрыть контору на следующую неделю и открыл» в среду после Нового года. А на неделе я попросила ее приезжать по утрам — проверять почту и звонить мне, если будет что-то важное. Хотелось побыть дома с семьей.

Из офиса я ушла часа в три и поехала на Горку. Проехала мимо дома Макаллистеров — там было темно и тихо. На праздники они отправились в свой дом в Аспене, как и каждый год. Линда осталась заботиться о собаке и лошадях; она рассказала мне, как горько жаловалась Ребекка в день отъезда.

— Я даже на лыжах не хожу, — шипела она Линде, которая помогала упаковывать вещи в машину. — Ребенком я зимы проводила во Флориде, ездила на лошадях. Ненавижу Аспен…

— Ужасно, — сказала Линда, со смехом пересказывая мне сцену прощания. Я посмеялась вместе с ней, но сейчас жалела Ребекку, проезжая мимо ее дома. Я жалею ее с того момента, как увидела тогда одну на пляже Питера. Одну-одинешеньку на холоде.

Я проехала мимо дома Макаллистеров к еловой ферме Фрэнка. На его подъездной дорожке парковались легковушки и грузовики. Покрытый свежевыпавшим снегом парк старинных унитазов смотрелся оригинально и живописно. Студенты колледжа, вернувшиеся домой на каникулы, зашибали наличные — таскали елки с холма и загружали в припаркованные машины. Я обошла дом с тыла и поднялась немного по тропинке туда, где открывалась елочная ферма. Фрэнки стоял у костра и получал деньги за елку от целой семьи — я их знаю, только не помню фамилию. Они все поздоровались со мной как со старой знакомой, и я тоже тепло приветствовала их. Когда они ушли, мы с Фрэнки просто стояли, глядя на холм, елки и семьи, на клубы пара, вырывавшиеся из наших ртов.

— Спасибо за елку, — заговорила я.

— Да не за что, Хил, — ответил Фрэнк.

— Когда тут закончишь, приезжай — поможешь установить. Она такая большая.

— Ага, — сказал Фрэнки. — Если хочешь установить до темноты, могу прислать кого-нибудь из ребят…

— Не надо, — перебила я. — Сам приезжай. Когда освободишься. И на ужин останешься… если захочешь. Тесс, наверное, привезет Грейди, моего внука.

Фрэнк промолчал. С ним всегда так. Он из тех редких людей, которые молчат, если не знают, что сказать. И если с ним говоришь, он бросит на тебя один взгляд и снова смотрит в сторону. Поэтому мне всегда было трудно его читать. А теперь мы молча смотрели на холм. Мое предложение провисело в воздухе без ответа несколько минут; я повернулась уходить и сказала:

— Или пришли кого-нибудь.

— Нет, Хильди, — отозвался Фрэнк. — Сам приеду. Часов в шесть.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Тогда увидимся.

Когда Фрэнк приехал, Тесс и Грейди уже были у меня, и Эмили тоже. Я не обращала внимания на озорные взгляды, которыми обменивались девчонки. Я приготовила лазанью; Фрэнк установил елку в подставку, и мы с ним пошли на кухню, пока Эмили вешала гирлянды лампочек на елку, а Тесс следила, чтобы Грейди их не стянул.

На кухне я спросила Фрэнка, что он будет — вино или пиво.

— А ты что будешь? — спросил он.

— Газировку, — весело ответила я.

— А, — сказал Фрэнк, бросив взгляд в сторону гостиной, где были девочки. Эмили держала бокал вина. На стойке стояла открытая бутылка. — Налью бокал этого вина, если ты не против, Хил.

— Конечно, не против. Терпеть не могу, если люди не пьют из-за меня.

Я налила Фрэнку вина и начала резать салат.

Фрэнки прошептал:

— Так ты не пьешь при девочках, да?

Я засмеялась и ответила, тоже шепотом:

— Да, а теперь я снова совсем бросила.

Фрэнк принялся обдумывать мои слова. Он начал мрачнеть, и я расхохоталась.

— И вовсе не из-за той ночи. Тогда все было замечательно. Просто… нужно отдохнуть, вот и все.

Фрэнк кивнул, и тут в кухню притопал маленький Грейди.

— Бабуля! — воскликнул он.

— Привет, Грейди, мой милый. Фрэнк, ты видел когда-нибудь такого великолепного ребенка?

Фрэнк улыбнулся и оглядел Грейди с ног до головы. Грейди тоже пристально рассмотрел Фрэнка. Тот засмеялся и сказал:

— Да, достойный экземпляр.

Потом попросил у Грейди пять, и они хлопнулись ладонями. Фрэнк спросил Грейди, сколько ему лет. Грейди застыл и что-то забормотал.

— Ему два, — ответила я за Грейди.

— А где ты живешь? — спросил Фрэнк.

— Фрэнк, ему два года! — засмеялась я. — Ты раньше не видел младенцев?

— Ну, я думал, когда они начинают ходить, то уже сносно болтают.

— Только гении, а Грейди, слава богу, не из таких, — сказала я, оттаскивая мальчика от собачьей миски с водой, из которой он уже пристроился пить. Я подняла Грейди и начала щекотать его шею поцелуями — он зашелся от хохота.

— Кого ты любишь больше всех на свете? — спросила я.

— Бабулю.

— Кого ты любишь больше, чем эту Нэнси? — засмеялась я и, подмигнув Фрэнку, сказала одними губами — «другая бабушка».

— Бабулю, — пискнул Грейди.

— Вот, Фрэнк, подержи его, пока я доделаю салат.

Фрэнк поставил бокал и протянул сильные руки к маленькому Грейди. Грейди понравилось на руках у Фрэнка, понравилось рассматривать его лицо. Я доделала салат, мы поели и потом вместе наряжали елку. Когда мы закончили, Тесс с Грейди уехали, а Эмили отправилась спать. Фрэнк тоже собрался восвояси, но я сказала довольно сухо:

— Можешь остаться, если хочешь.

Фрэнк промолчал. Он думал.

И я сказала, уже мягче:

— Я хочу, чтобы ты остался.

Фрэнк улыбнулся, прижал меня к себе и поцеловал — торопливо, крепко, как мне нравится.

Я продала один дом в феврале, на окраине Кроссинга — разноуровневое ранчо, которое ушло гораздо ниже заявленной цены, — и вела переговоры для клиента, интересующегося офисными площадями в Манчестере, а в остальном дела были в завале. Дуайты отозвали заявку и планировали заново выставить дом весной. Я сказала Кэсси, что они совершают серьезную ошибку. Она как-то заехала в офис в феврале — обсудить все, пока Джейк был в школе.

— Мы просто не могли бы сейчас переехать. Местная школа не ахти, но Джейк хотя бы привык туда ходить. Если мы переедем в Ньютон, он будет торчать дома и отстанет. А нас сведет с ума…

— Но я бы могла помочь вам снять жилье…

— Хильди, нам нужно переезжать только один раз. Джейк чувствует себя лучше в привычной обстановке.

— Ладно, когда вы хотите снова выставить дом?

— Наверное, в июне. И если дом продастся сразу, мы подпишем сделку прямо перед началом занятий в Ньютоне.

— Но, Кэсси, дома обычно сразу не продаются.

— Попытаем счастья, — сказала Кэсси. — Хотя вряд ли мы самые везучие люди на свете.

— Хорошо, выставим в июне. Я обзвоню покупателей.

К началу апреля у меня появилось несколько клиентов, ищущих жилье в Вендовере. Одна семья — юристы из Бостона и их шестилетняя дочь — искала дом, который можно сделать «зеленым», экологически чистым. Первый случай в моей практике. Они хотели «отключиться от сети» и жить на энергии ветра и солнца. Они хотели выпотрошить дом и заменить старые материалы новыми, которые не «испускают» ядовитые вещества в воздух. Жена пережила несколько выкидышей, прежде чем супруги избавились от токсичных ковров и плесени в бостонской квартире. Только тогда она смогла родить. Теперь, во имя здоровья ребенка, они искали «чистый и зеленый» дом. Особенно настаивала на этом жена. Честно говоря, она казалась зацикленной. Зато им было все равно, что у дома внутри, интересовала их «ориентация» — смотрит дом на север или на юг, сколько света он получает. Я предложила им поискать просто участок. Возможно, дешевле построить такой дом с нуля, чем переделывать старый.

— Нет, нас всегда притягивало очарование старых домов Новой Англии.

— Ясно, — сказала я. — В настоящих старых домах хорошая изоляция, это поможет сохранять энергию. Колонисты, которые тут строились, старались сохранить тепло и обычно делали маленькие окна.

— Да, но теперь есть сберегающие окна, мы поставим их и сделаем шире, чтобы дом обогревало солнце. И солнечные батареи на крыше…

Вог с чем приходится иметь дело. Им нужно старое, но им нужно новое.

Мы встречались с Фрэнком без огласки. Не светились. Фрэнк приезжал ко мне, когда я звала. Иногда встречались случайно. Я еду мимо, он сигналит и притормаживает. Если на тихой улочке за нами нет машин, Фрэнк тормозил и, улыбнувшись мне, спрашивал, как дела. Я говорила что-нибудь вроде «Заезжай вечером, поедим чили, если не против». Он никогда не был против. Порой мы смотрели кино, а порой смотрели на камин и болтали. Я уже говорила, что знаю все, что происходит в городке, но кто действительно знает все — это Фрэнк. У него, например, есть пожарная рация — думаю, он использует ее для прослушки, — так там слышны все переговоры диспетчеров — нашего города и пяти соседних. Фрэнк знал, что О’Брайены разводятся, что Холстеды ждут ребенка, а у несчастной Этель Куинн — неоперабельный рак мозга. Он постоянно сообщал мне новости о доме Санторелли на мысу Грей. Как только закончатся отделочные работы, я обращусь к ним с предложением.

И самое удивительное, Фрэнк знал все о Ребекке и Питере. Это выяснилось одним теплым вечером в начале мая, когда мы гуляли с собаками по прибрежному участку Фрэнка — тому, который рядом с моим домом. Фрэнк напомнил, как я купалась голой, и я рассмеялась.

— Я тогда была немного пьяная.

Теперь, когда я больше не пью, мне легко смеяться над моими прежними днями. Я была одной из тех людей, о которых слышала на собраниях. Та дама, которая пила в одиночку, которая то и дело себя позорила, ушла. И не вернется, пока я не пью. Понимание этого не унижало меня, а наоборот, укрепляло. Я изменилась. И заодно скинула несколько кило в средней части фигуры. Фрэнк постоянно был рядом, и я чувствовала себя не такой одинокой.

Мы брели по берегу. Небо приобретало сумеречный оттенок, а море, холодное с зимы, блестело бесчисленными крохотными барашками, друг за другом исчезавшими на песке.

— Золотой час, Фрэнк, — сказала я.

— Золотой час. С войны не слышал этого выражения.

— В самом деле? Вы знали про золотой час во Вьетнаме?

— Да. Медицинский термин.

— Да нет. Термин кинематографический. Ребекка мне рассказала. Это про свет, угасающий в конце дня.

— Ну, во Вьетнаме так говорили про медицинскую помощь пациенту в первый час после ранения. Критическое время после тяжелого ранения — если не окажут помощь в течение часа, шансы выжить сильно падают. Я там водил санитарную машину.

— Я и не знала, Фрэнки. Я вообще ничего не слышала от тебя о войне.

— А что о ней говорить? Преставляешь, — неожиданно сказал Фрэнк, — я частенько видел твою безумную подружку Ребекку с Питером Ньюболдом — на его пляже по ночам. Все прошлое лето они веселились полуголые в темноте. Наверное, думали, что их никто не увидит. Но когда идет косяком луфарь, я люблю порыбачить ночью. Выхожу на своей плоскодонке с пляжа Харта — никто и не догадается, что я там. Странно, что он с ней закрутил, — он ведь сам мозгоправ.

— Ну и что? — спросила я.

— Да она совершенно свихнулась, Хил. Я знаю, ты с ней дружишь, но она полная психичка. Сначала она была нормальной — когда ты показывала ей дом, а потом рехнулась.

— Неужели? — засмеялась я. — Слышала, кто-то из твоих парней вывел ее из себя. Что там было?

— Череп Уайт приехал вывезти мусор — вскоре после ее переезда, — и грузовик сломался; а у нас ведь нет мобильной связи…

— Фрэнк, твои грузовики — кошмар. Почему бы тебе не купить пару новых, чтобы не ломались на каждом шагу?

— О чем ты? Нормальные грузовики. Зачем покупать новые, пока старые бегают?

Тут я захихикала. Дело не в том, что Фрэнк — скряга (хотя это правда). Еще он ненавидит новые вещи. Он содрогается от мысли о любых переменах.

— Так что случилось у Ребекки? — напомнила я.

— Череп стучит в дверь дома, и нянька говорит, что не может пустить его позвонить по телефону, потому что мамаши нет — она ездит верхом, на лугу за конюшней. Череп идет к конюшне — никто не скачет. Тогда он заходит в конюшню — и там твоя ведьма-подружка, в стойле для мытья: разделась до исподнего и поливает из шланга себя и коня. Увидела Черепа, подпрыгнула и начала визжать…

— Ну и что такого? Знаешь, как жарко летом на коне? Наверное, она ужасно смутилась, что старый Череп Уайт стоит и пялится на нее в одном белье.

— Да? А Черепу пришлось топать через всю Вен-доверскую Горку до дома Браунов, чтобы позвонить мне. Когда я приехал, чтобы завести грузовик, Ребекка выскочила из дома и начала кричать, что я незаконно проник на ее территорию и что она вызовет копов. Я ей говорю: «Как это незаконно?» А она мне: «Я вас уволила, значит, вы проникли незаконно». А потом заявляет: «Если через десять минут грузовик не уберется, я вызываю копов!»

Фрэнк рассказывал со смехом.

— Типа, меня арестуют за то, что мусорный грузовик сломался на работе.

Это было забавно, и я тоже посмеялась, представив реакцию Ребекки на Фрэнка и на Черепа. Как они ее напугали. Двое самых мягких мужчин, каких я знала в жизни. Старый Череп Уайт работал раньше на моего отца, на рынке. Он занял мясной прилавок, когда папа купил магазин; во время праздников они давали скидку на мясо и индюшек для некоторых семей, у кого выдался неудачный год. Вряд ли «Стоп-н-шоп» сохранили этот обычай. Череп выручил моего брата, Джадда, когда тот по пьяни въехал на пикапе ночью в канаву. Череп отбуксировал его с помощью одного из старых грузовиков Фрэнка и лебедки — до того, как подоспели копы. И не протрепался папе, лишь предупредил Джадда, чтобы тот завязывал. На мой взгляд, Череп Уайт — хороший человек. Прозвище «Череп» он получил, когда рухнул с дерева (еще в школе) и разбил голову. Его настоящего имени никто уже не помнил; по крайней мере никто из моих знакомых.

— Ребекка на взводе, это да. Может, она и немного не в себе, — сказала я, — но таких у нас много. А кому какое дело до них с Питером? Вряд ли они — первая пара семейных, закрутивших роман в нашем городе.

— С ней что-то действительно не так.

— В каком смысле?

— Она охотится на него… преследует. Называй как хочешь.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, он тут нечасто бывает и поручил нам приглядывать за домом. Как-то в пятницу я расчищал его дорожку от снега — так Ребекка раз пять проехала мимо.

Она все время бродит по его пляжу, когда Питера нет, — мы же видели ее с лодки Мэнни.

— Да, она немного озабочена, — согласилась я. — Думаю, она влюблена.

— У ее мужа хоккейная команда, он летает на частном самолете. Мне просто интересно, чего она хочет от Пита Ньюболда.

— Фрэнк, она влюблена. Ты такой циник, что не веришь в любовь? Может, она ничего не хочет. Она просто любит.

— Такая охота не похожа на любовь. В этом что-то есть ненормальное, если хочешь знать.

— Слежка, — засмеялась я, — а не охота. Слежка.

— Как угодно. — Фрэнк притянул меня к себе. — Если не перестанешь надо мной смеяться, я тоже начну слежку.

— Обещаешь? — Я отпрянула и побежала к дому.

— Обещаю! — взревел Фрэнк и погнался за мной. Я кричала от восторга, собаки визжали и ловили пятки Фрэнка.

Телефон зазвонил в половине четвертого утра. Я лежала, прижавшись к Фрэнку, и пришлось выпутываться из его прочных объятий. Фрэнк заворчал и попытался снова прижать меня к себе, но я отпихнула его руку и потянулась к трубке.

— Алло! — сказала я. Если среди ночи раздается звонок, невольно думаешь, что кто-то умер. Сердце заколотилось.

— Хильди? — произнес дрожащий незнакомый голос.

— Да, кто это? — спросила я.

— Это я… Ребекка. — Она всхлипывала.

— Ребекка? Что случилось? Вы в порядке?

Фрэнки уже сидел в постели, уставившись на меня.

— Питер сказал, что хочет разорвать наши… отношения. Он бросает меня.

— Ребекка, простите, сейчас половина четвертого утра. Позвоните утром, поговорим.

— Я всю ночь пыталась дозвониться до Питера, но он, наверное, отключил телефон. Там гудки. Звонила ему и в Кембридж, и сюда.

Ясно, — вздохнула я. — Наверное, не стоило звонить в Кембридж.

— Он не отвечает на мои звонки!

— Ребекка, — сказала я мягко, — подумайте как следует, что вы творите. Если Элиза узнает о вас и Питере, она расскажет Брайану. И тогда все может кончиться очень, очень плохо. Ребекка, подумайте о Лайаме и Бене.

— Разумеется, я уже думала о них. Я всегда думаю о них. И мне казалось, что Питер оставит Элизу и поможет мне растить мальчиков.

Я промолчала. А что тут скажешь? Я покачала головой Фрэнку, закатив глаза.

— Вешай трубку, — сказал он одними губами.

— А теперь, теперь он почему-то… он даже не хочет говорить со мной. Мне надо знать, Хильди. Я хочу, чтобы вы провели чтение. Скажите мне, что на самом деле происходит.

— Ребекка, я не могу разобраться, что происходит у человека в голове, — разве что в своей, да и то чаще всего смутно.

— Я видела, как вы это делаете, вы делали это со мной.

— Я не знаю, что думает человек, тем более если я его не вижу. И даже если вижу, это вовсе не чтение мыслей…

— Он наверняка приедет. В ближайшие дни. Приедет, не предупредив меня. Если так, попытайтесь поговорить с ним, Хильди. Прочитайте его.

— Знаете, — сказала я, — больше всего во всей ситуации меня беспокоит то, что вам, похоже, действительно нужен хороший психиатр, да только лучший в нашей округе — теперь ваш бывший приятель.

— Что? Вы не могли такого сказать!

— Чего сказать?

— Бывший приятель.

— Вы только что сказали мне, что он не хочет вас больше видеть.

Фрэнк ухватил меня за запястье.

— Заканчивай, — велел он, на сей раз вслух. Я покачала головой и развернула трубку, чтобы нам обоим были слышны тирады Ребекки.

— Он погорячился. На самом деле он чувствует другое. Поэтому мне и нужно, чтобы вы поговорили с ним, Хильди. Думаю… думаю, он хочет избавиться от Элизы — и не может. У нее буквально демоническая власть над ним. Это болезнь…

— Хорошо. Ребекка, мне нужно спать. Завтра на работу.

— Хильди, — Ребекка шмыгнула носом, — вы попытаетесь поговорить с ним? Я недавно упала с Трика. Я иногда вожу его в охотничий клуб, на их круг. Мы зашли на систему. Наверное, сбились с шага. И на втором препятствии врезались. Трик упал. Он чуть не накрыл меня. Все потому, что я отвлеклась. Я могу думать только о Питере. Если вы поговорите с ним, вы наверняка поможете ему понять, что нужно делать…

Я почувствовала, что потихоньку закипаю. Мейми рассказывала мне о падении Ребекки. И еще она сказала, что Ребекке запретили ездить в охотничьем клубе, если она не согласится заниматься с их тренером. И Мейми будто бы слышала от Линды Барлоу, что Ребекка намерена вернуть Хет-Трика Тревору Брауну во Флориду.

«Она губит великолепного коня, — горько вздохнула Мейми. — Такая потеря».

То есть, Ребекка хочет использовать бедного Хет-Трика и меня, чтобы манипулировать Питером Ньюболдом. Человеком, которого я знала еще ползунком. Человеком, чей папа угощал нас леденцами, когда делал прививки, и частенько заходил к нам после смерти мамы, просто чтобы проведать папу.

— Ребекка, я не планирую встречаться с Питером, — сказала я наконец. — Представьте, как он расстроится, если узнает о нашем разговоре. Я не враг Питеру.

— Ха, очень мило с вашей стороны, особенно после того, что он говорил мне о вас. Он говорил, что вы пьяница и мошенница, плутуете с психическими фокусами, и что я с ума сошла, если позволила вытягивать из меня информацию. Он назвал вас вампиром. «Настоящий эмоциональный вампир» — вот его слова…

— Прощайте, Ребекка, — сказала я. Меня трясло.

— Погодите, Хильди, нет…

Фрэнк вытащил телефон у меня из руки и хлопнул его на стол. Я разрыдалась.

— Ну что ты делаешь? Хильди, не реви, я ведь предупреждал, что она бешеная сука.

— Почему Питер говорит про меня такое? — Я всхлипнула. — Я не делала ему ничего плохого.

— Хильди, крошка, она все выдумала. Послушай, держись от нее подальше.

Утром в офисе Кендалл встретила меня с сообщениями. Одно от Рона Бейтса, юриста по недвижимости. И еще два — от Ребекки. Я позвонила Рону, и он сказал, что его клиент хочет купить дом Дуайтов. Они согласны на запрошенную цену. 475 тысяч долларов. Наличными.

— Кто покупатель? — спросила я. Дом Дуайтов я показывала несколько раз с тех пор, как он снова вышел на рынок, но из-за всегдашнего беспорядка мне уже казалось, что все бесполезно.

— Покупатель захотел остаться неизвестным. На заявке стоит «Компания Вендоверский Кроссинг».

— Наверное, Кларксоны, которые купили участок рядом. Очень разумно — совместить участки. Когда подписывать?

— Они сказали, что никакой спешки нет, но если надо, подпишут хоть сейчас.

Повесив трубку, я немедленно бросилась звонить Кэсси. Она пришла в восторг. В школе Ньютона есть летняя программа. Если покупатель согласен подписать быстро, они смогут переехать, как только найдут новое жилье.

Когда прислали соглашение по Дуайтам, я поспешила к Кэсси. Джейк из-за болезни не пошел в школу, так что в офис она приехать не могла. Кэсси радостно встретила меня в дверях. Джейк стоял позади, качался и невнятно пел.

— Он знает, что я в восторге, — улыбнулась Кэсси. — Он слышал, как я говорила с Патчем по телефону, и понимает, что происходит что-то радостное.

Кэсси сияла, глядя на Джейка. Мальчик подрос за те месяцы, что я его не видела.

— Привет, Джейк, — сказала я, но он только качался и пел. Мы с Кэсси сели за стол, и она подписала бумаги.

— Я звонила в школу, в Ньютон. У них есть летняя программа, и они держат место для Джейка. Мы с Патчем завтра поедем смотреть дома. Пока Джейк будет в школе.

— Я очень рада за вас. — Это чистая правда. Дуайты заслужили передышку. — Сообщите, когда найдете жилье, и назначим дату подписания, — сказала я на прощание. И хотя мы обе не сентиментальные дуры, Кэсси крепко обняла меня, прежде чем запереть за мной дверь.

О том, что Питер Ньюболд собрался продавать дом, я узнала — вот никогда не подумаешь — от Генри Барлоу. Генри, сам себя назначивший лицом анонимных алкоголиков, сделал «Кофе бин» своим личным салоном трезвости.

Я собиралась пойти в офис в это воскресенье, за неделю до Дня поминовения 30 мая. Планировала поработать над предложением для Санторелли, и чтобы ни Кендалл, ни звонки меня не отвлекали. И решила прихватить из кофейни кофе — думала, что в семь утра в воскресенье буду единственной посетительницей. Я думала неправильно. Генри объявился там одновременно со мной и приветствовал меня теплым объятием и громогласным «доброе утро, Хильди».

Мы заказали кофе, и Генри спросил меня, как дела. Это вопрос с подвохом. Генри не желал узнать о моем здоровье, или о работе, или о внуке — о чем-то важном для меня. Он хотел знать, «трезвая» ли я. Ну что ж, я была трезвая и ответила:

— Все прекрасно, Генри. Погода улучшается, и люди начинают интересоваться недвижимостью.

— Ага, я слышал, что Ньюболды собрались продавать дом. Сколько просят? Он ведь на самом берегу и вообще… Стоит, наверное, кучу бабок.

— Ньюболды? — переспросила я. — Питер и Элиза Ньюболды?

— Ага, сын дока Ньюболда.

— Ничего не слышала…

— Да ну? Я-то думал, сделку ведете вы. У него же кабинет прямо в вашем здании?

Наверное, вы ошибаетесь, Генри. Насколько я знаю, они не собираются продавать.

— Да нет, я совершенно уверен. Мне Ханна Мейсон сказала. Она у них убирается. Они расчистили чердак, подвал и гараж. Жена Ньюболда всю неделю на ушах стояла, Ханну заездила совсем. Готовят дом к показу.

Я замерла, глядя на него, не в силах поверить собственным ушам.

— Между прочим, Хильди, если бы вы приходили на собрания, вы бы знали все, что творится в городе.

А я забыла, что Ханна тоже из анонимных алкоголиков. Генри сказал чистую правду. На собраниях люди не говорят о городских сплетнях, но потом, за кофе и сигаретами, можно действительно узнать обо всем.

Мальчик с серьгой в брови, который хозяйничает в «Кофе бин», принес мне кофе.

— Значит, вы уверены, Генри?

— Ага, — ответил он.

— Спасибо.

Я вышла, села в машину и поехала на Ветреную улицу. Дом Ньюболдов стоял на своем месте, красавец федеральных времен, в конце частной дороги, на частном пляже. В этом доме жили несколько поколений Ньюболдов. И он стоил миллионы.

На лужайке не было знака о продаже. Пока. Но если Генри не соврал, если Ньюболды говорили с брокером, единственной реальной моей соперницей на этом рынке была Венди Хизертон из «Сотбис».

Отец Питера был доктором нашей семьи. Я была арендодателем Питера. Я знала его с детства.

Разумеется, все дело в Ребекке. Самое нелепое в том, что Ребекка приехала ко мне в контору через несколько дней после ночного звонка и радостно сообщила, что у них с Питером все срослось. Они снова вместе.

Это было неделю назад. Ребекка приехала рано утром в среду, отвезя детей в школу. Вошла, весело поздоровалась с Кендалл и сунулась в мой кабинет.

— Привет, Хильди! Найдется секундочка?

— Э… конечно.

Она села на стул у моего стола и как-то робко улыбнулась.

— Я очень сожалею о том ночном звонке…

— Ерунда, Ребекка. Забудьте.

— Я просто зашла сказать, что у нас с Питером все наладилось. Мы снова вместе. Мы очень долго говорили на следующий день. Он так сожалел, так извинялся… — Говоря, Ребекка разглядывала ногти.

— Да что вы? Чудесно! — сказала я, хотя уже была сыта ими обоими. Он назвал меня «вампиром». — А как ваши мальчики?

Тут к боковому входу подошел посыльный, и Ребекка вывернула голову.

— Ребекка, — сказала я. Питера не бывает здесь по средам. Вам это известно.

— Я бы не была так категорична, — улыбнулась она. — Кажется, я уговорила его приехать сегодня.

— Разве по средам он не в больнице?

— Обычно — да. Но он сказал, что возьмет отгул. Он очень скучал без меня во время нашего… недопонимания. И я ужасно скучаю. Позвонила ему вчера вечером. По-моему, он был недоволен.

— Звонили ему домой? Опять? После того как все уладили?

— Ну да. Он так занят в больнице, что забывает отвечать мне на звонки. Мне иногда нужно с ним поговорить. А вчера вечером я словно обезумела. У меня было такое чувство… боязнь, что с ним что-то случится. Хильди, со мной такое бывало и прежде. Когда я была маленькой и ездила в школу, однажды я проснулась посреди ночи в ужасе. Поняла, что моя собака, Фреши, умерла. Я любила ее. И утром, сразу после завтрака, позвонила мама, — Фреши умерла. В общем, мне необходимо было связаться с Питером. Я чувствовала, что с ним что-то случилось или случится. Я должна была предупредить. Не только у вас есть психический дар. У меня и раньше случались предвидения.

— Трубку взяла Элиза?

— Нет. Питер. Расстроенный. Я сказала, что ужасно беспокоюсь, просила его быть осторожным, потому что у меня чувство… что с ним может случиться что-то плохое.

— Все равно не стоило звонить ему домой.

— Думаете, я не понимаю? — огрызнулась Ребекка.

— Простите, — сказала я, поворачиваясь к бумагам на столе.

— Нет, Хильди, это вы простите, понимаете, я нервничаю. Ничего, все наладится. Мы собираемся рассказать Брайану и Элизе. И детям. Когда все разрешится, будет только лучше.

— Разумеется, — поддержала я. — Просто тяжелые времена. Будет лучше. А что вы делаете на праздники?

Поедем на Нантакет. У партнера Брайана там дом.

— Заманчивая перспектива.

Ненавижу острова, — вздохнула Ребекка.

Мы поболтали о детях и лошадях, и Ребекка ушла. Вечером по дороге домой я проехала мимо дома Ньюболдов, и там горел свет. Питер приехал посреди недели, как и предвещала Ребекка.

Я подъехала к офису, но пошла не в свой кабинет, а по лестнице на второй этаж. Здание — мое, так что у меня, разумеется, есть ключи от кабинетов Питера и Кэтрин. Я долго крутила ключи на связке, пока нашла ключ от двери Питера, потом распахнула дверь, отчасти ожидая, что кабинет заставлен коробками. Нет, все выглядело как обычно. У Питера несколько лет назад протекал потолок, и он просил меня его покрасить. Я наняла парочку парней Фрэнка, а потом заходила — просто проверить работу.

Это уютный кабинет, два кресла развернуты друг к другу, и в стороне — кожаный диван. Древний персидский ковер лежит поверх стандартного бежевого коврового покрытия, которое уложила я — по просьбе Питера, для звукоизоляции. Вдоль одной стены полка заставлена книгами по психотерапии, психоанализу, неврозам, расстройствам личности, депрессии, зависимостям, психозам, шизофрении. Там же стояла собственная книга Питера «О человеческих узах». Рядом висели в рамках фотографии луны над морем — явно сделанные Питером. Такие фото Ребекка, как она рассказывала, использовала в своих картинах.

Я прошла к столу. Конечно, нехорошо рыскать по чужому кабинету, но я считала, что имею право — меня ведь предали. На столе — фото Питера с Элизой и Сэмом, на пляже возле их дома; дома, который, по моей оценке, можно легко выставлять за пять миллионов. У стола стояла картотека — да, я ее открыла. Мог бы и запирать. Там лежали карточки всех его пациентов. Я увидела фамилии моей маникюрши, бывшей одноклассницы дочери, служащего по ипотеке из «Юнион-банка» в Беверли, красотки Бренды из библиотеки, Мэнни Бриггса… Можно было бы повеселиться, будь я в более игривом настроении. Но я искала только одну карточку — и ее там не было.

Я захлопнула картотеку и ушла, заперев за собой дверь. Потом спустилась к себе и вошла на сайт по недвижимости. Ничего. Дом пятьдесят три по Ветреной улице еще не значился в списках; вполне вероятно, контракт пока не подписан. Еще не было девяти, утро воскресенья, но я набрала мобильный Питера. Он ответил на втором гудке.

— Алло! — Питер тяжело дышал.

— Питер? Привет, это Хильди. Пауза, потом снова тяжкое дыхание.

— Привет, Хильди. Что случилось?

— Судя по звуку, я тебя от чего-то оторвала, — сказала я и подумала «от секса».

— Я бегаю, — сказал Питер.

— Так ты здесь?

— Нет, в Кембридже, бегаю с Чарлзом. В чем дело?

— Это я у тебя хочу узнать, Питер. В чем дело? Теперь слышно только дыхание — оно постепенно успокаивалось.

— Мне показалось, вчера я видела свет у тебя в доме. И твою машину.

— Заезжал на несколько часов в среду. Нужно было кое-что забрать.

— Говорят, ты намерен продавать дом.

Питер долго молчал.

— Ну да, я собирался вам рассказать.

— A-а, я так и думала. Что же, с радостью продам его для тебя. Когда ты будешь здесь? Я приготовлю контракт. У меня уже есть на примете покупатель…

— Э… послушайте, я хотел подъехать сегодня днем — еще кое-что забрать. Ничего, если я зайду?

— Конечно. Во сколько?

— К трем.

— Хорошо, я буду на месте.

— Отлично, — сказал Питер. — Хильди, я никому не сообщал о наших планах. И буду рад, если вы не станете их обсуждать с… кем-либо, пока мы не поговорим.

— В ближайшие часы я не буду говорить с кем-либо, Питер.

Ожидая Питера, я пыталась работать над предложением для Санторелли, но не могла сосредоточиться. Если Питер продает дом, контракт должна получить я, — чтобы Санторелли работали со мной. Если одна из самых крупных сделок в округе Эссекс достанется Венди, они обратятся к ней. Дом Ньюболда мне нужен. Даже больше — я его заслужила. Венди приехала сюда меньше десяти лет назад. «Сотбис» — международное агентство недвижимости. Отец Питера верил в наш город, поддерживал местных предпринимателей, я всегда была добра к Питеру — как соседка, как арендодатель. Я знала его, еще когда он был малышом.

Допустим, он хотел подписать контракт со мной.

Тогда почему я об этом не знаю?

К приезду Питера я накрутила себя до гневного возмущения.

— Входите! — взревела я, когда он деликатно постучал в дверь. — Открыто!

Питер сунул в кабинет голову.

— Привет, Хильди.

— Привет.

— Может, пойдем наверх? Не хочу, чтобы кто-нибудь заходил во время разговора.

— Конечно, — согласилась я.

Идя к лестнице, я выглянула в окно и заметила, что на стоянке стоит только моя машина.

— Так ты что, бежал от самого Кембриджа? — спросила я.

— Что?

Где твоя машина?

— А, я припарковался за церковью.

«Боже», — подумала я. Фрэнки был прав. Питер Ньюболд вел себя как трусливый заяц.

Войдя в кабинет Питера, я огляделась, словно давно тут не была. Словно не заходила несколько часов назад. Питер закрыл за нами дверь, а я прошла по комнате и села в одно из кресел. Питер открыл маленький холодильник в углу кабинета.

— Хильди, хотите пить? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— А я умираю от жажды. Думаю, все из-за бега, — сказал Питер, прижал горлышко бутылки к губам и шумно начал глотать. Потом повернулся ко мне с несколько смущенным выражением лица.

— Что-то не так? — спросила я, оглядываясь.

— Нет, ничего. — Питер рассмеялся. — Просто когда я веду терапию, я обычно сижу в этом кресле.

— А Это твое кресло? Хочешь, я пересяду?

— Нет-нет, не нужно, — сказал Питер и сел в кресло напротив меня. Я смотрела на него. Да, все правда, он планировал работать с Венди. Я видела это совершенно отчетливо.

— Значит, — сказала я, поглаживая ладонями кожаные подлокотники кресла, — тут и происходит вся магия, да?

Питер выдавил улыбку.

— Ну, я бы не называл это магией… — Ах да, наверное, это наука, — сказала я.

Питер пожал плечами.

— Или искусство? — продолжала я. — По радио в каком-то шоу говорили, что медицина скорее искусство, чем наука. Интересно, к психиатрии это относится?

Питер промолчал.

— Как думаешь? То, чем ты занимаешься, это своего рода искусство? — спросила я.

Питер посмотрел на меня и наконец ответил:

— Нет.

Я оглядела кабинет, потом посмотрела в окно. С моего места было видно, что происходит в церкви. Репетировал хор, как обычно, воскресным вечером. Из кабинета Питера я наконец-то разглядела, кто руководит хором. Люси Лоуден, преподаватель музыки в Вен-доверской академии. Она правой рукой отсчитывала такты, а губы очень отчетливо артикулировали слоги. Хористы смотрели то на нее, то на сборник гимнов в руках. Я вспомнила милую миссис Хауэлл, как она учила меня держать ноты. Как помогла мне однажды и подшила кайму на воскресной юбке — иголка с ниткой всегда хранились у нее в столе. Как она легонько сжимала мое плечо, проходя мимо в классе воскресной школы.

— Так ты продашь дом, в котором твоя семья жила… четыре поколения, да?

— Три.

— Только три?

— Да.

Я снова повернулась к нему и кивнула. Питер выглядел совсем изможденным. Мне понравилось расстояние между креслами. Хорошая дистанция для чтения. Тетя Пег всегда сажала посетителей (она говорила «клиентов») не слишком близко, но и не слишком далеко. Десять — двенадцать футов — лучшая дистанция. Если дальше — тете было трудно читать их. Если ближе, они могут не удержать себя в руках.

«Иногда они готовы свернуться клубочком у тебя на коленях, — говорила мне тетя. — Люди бывают чересчур эмоциональны, и лучше оставить между вами какое-то расстояние».

— Есть какой-то стандарт — как ставить кресла в таких кабинетах? У психотерапевтов? — спросила я.

— Что?

— Я знаю, что раньше люди лежали на кушетке, отвернувшись. Теперь, как я понимаю, принято сидеть лицом к лицу с пациентом. Просто интересно, есть ли какое-то рекомендуемое расстояние между пациентом и психотерапевтом.

— Вообще-то есть. Точно не назову, но приблизительно как здесь. Нужно, чтобы… да о чем мы говорим?

— Нет, мне правда интересно.

— Ну, есть целая наука по поводу среды терапевтического кабинета. Разумеется, пациент должен чувствовать себя в безопасности. Не должно быть ничего отвлекающего. Обычно человек мало что замечает в кабинете, пока не побывает там несколько раз. Зато потом так привыкает, что начинает замечать малейшие перемены. Например, если цветок передвинули на столе. Пациенту важно чувствовать, что он в безопасном месте — только тогда терапия пойдет удачно.

— М-м. — Я кивнула головой. — Ты ведь знал мою тетю Пег?

— Конечно, — ответил Питер. — Предсказательница. Ее все знали. Мама, по-моему, ходила к ней несколько раз, хотя обычно ни во что такое не верила. Папа говорил, что она бросает деньги на ветер. Он считал вашу тетю шарлатанкой. Надеюсь, вы не сердитесь, что я так говорю.

— Конечно, нет. Так многие считали, но она вовсе не была шарлатанкой. Она вовсе не пыталась нарочно практиковать обман и жульничество. Она действительно верила в свои экстрасенсорные силы, впрочем, у нее отлично получалось то, что ты описал тогда на вечеринке у Венди. Холодное чтение. Интуиция. Это все, конечно, фокусы, но она, полагаю, верила. Думаю, в этом разница. Шарлатан жульничает сознательно.

— Пожалуй, — кивнул Питер.

— Я знаю, что ты не шарлатан. Ты честно веришь, что действуешь в рамках науки, что годы учения позволяют тебе анализировать и предлагать решение, — но это еще одна разновидность холодного чтения. Могу поспорить: если сказать одно и то же дюжине случайно выбранных людей, предложить одно и то же решение, оно всем подойдет. Как гороскоп.

— Хильди, вы упрощаете. Иногда просто смешно. Годы практики и подготовка позволяют мне предлагать людям чуть больше, чем просто гороскоп.

Я кивнула. Он верил сам в себя.

— Ты ведь знаешь, — сказала я. — Я никогда не говорила, что у меня какой-то дар, какая-то сила. Я всегда говорю людям, что это фокусы. Никогда не объявляла себя экстрасенсом и не извлекала выгоды. И все делала только ради развлечения.

— Иногда вы получали выгоду. Вы способны извлекать информацию из людей, так что выгода есть. Даже если это в порядке шутки. Маленькое удовлетворение.

— Ага, вижу, кое-что ты понимаешь. О том, чем кормится… как ты сказал обо мне Ребекке? Ах да, эмоциональный вампир.

— Очень жаль, что Ребекка вам передала. Я вовсе так не считаю. Просто я разозлился, что она рассказала вам о нас.

— Ерунда. Поговорим о доме. Ты ведь отдашь контракт мне?

— Нет, Хильди, домом будет заниматься Венди.

— Почему, Питер? Почему Венди, а не я?

— Вы знаете почему.

— Да. Из-за Ребекки.

Питер все еще смотрел на меня, и я увидела, что угадала.

— Зачем ты втягиваешь меня в ваши с Ребеккой дела? Мне абсолютно все равно, что у вас там. Без обид, на мой взгляд, весь ваш роман — глупость. Питер, мне действительно очень нужен контракт.

— Простите, Хильди, я подумал… безопаснее к вам не обращаться. Вы так подружились с Ребеккой.

— Ребекку я знаю меньше года, а тебя — всю твою жизнь. И где справедливость? Или ты забыл, что я последний частный риэлтор в Вендовере? Твой отец заботился о местных, о мелких предпринимателях. Мне казалось, ты тоже.

— Конечно, Хильди, но…

— Ты не подумал, Питер. Всем известно, что мы знакомы вечность. Полагаешь, люди не начнут удивляться, если ты не отдашь контракт мне?

— Мне очень жаль, просто не хотелось все усложнять.

— «Усложнять»? — Я потихоньку закипала. — Питер, вот чего я не понимаю: зачем ты пошел на риск и связался с Ребеккой? Зачем? А, погоди, теперь вижу. Ты действительно ее любил.

Питер ответил:

— Конечно же, я любил ее. Может, и теперь еще люблю.

Да, — мягко сказала я. Мне было почти жаль Питера. — Тогда почему бы вам не удрать куда-нибудь? В какое-нибудь экзотическое местечко?

— Хильди, есть закон. Есть законы, запрещающие психотерапевту встречаться с пациентом; я потеряю врачебную лицензию, если выяснится, что у меня был роман с Ребеккой. И потом, она меня не любит. Она увидела во мне властную фигуру — кого-то вроде отца. Да еще у нее мальчики, у меня Сэм и Элиза. Я поговорил с Ребеккой. Она знает, что все кончено, но ей трудно с этим справиться. Я не хотел пока сообщать ей о переезде. Хотел подождать. Обрубить одним махом.

— Подождать чего?

— Пока она… не будет готова.

Литер опустил глаза, потер лоб, взглянул на потолок и снова на меня.

— А еще… — сказала я. Было видно, что он что-то утаил. — Ты чего-то ожидаешь. Где-то предложили должность? Так ведь?

Его было очень легко читать.

— Должность гораздо лучше. За границей. — Это был ход наугад; Питер взглянул вниз и влево — я промахнулась.

— Нет. Хотя и далеко отсюда. — Ага, подтверждение во взгляде. — Западный берег. — Снова правильно. — Да, в Калифорнии. Ты встречался с руководством. Ты ездил в Калифорнию дважды… нет, погоди, три или четыре раза в последние месяцы. Это… Лос-Анджелес. — Мимо. — Нет, не Лос-Анджелес. Сан-Франциско…

Питер старался дышать ровно, но я уловила наносекунду, на которую он сдержал дыхание, когда услышал «Сан-Франциско». Готово.

— Ну? — спросила я.

— Хильди, к такому назначению идут всю карьеру. Я буду директором одной из самых престижных психиатрических клиник в стране. Приступать через три месяца. Элиза в восторге. Ее семья родом с Западного берега, и, ну, мы едем в Сан-Франциско через неделю — присматривать дом.

Ты сказал Венди, что она будет вести сделку?

— Да.

Я повернулась и посмотрела в окно на церковь. Хор заканчивал занятие. Еле видные через запотевшие окна церкви, хористы надевали пальто и прощались друг с другом. Можно было им позавидовать — мы с Питером сидели в темнеющем кабинете, а они шли домой к своим семьям и к честному воскресному ужину.

Питер не включал свет — очевидно, боялся, что Ребекка может проехать мимо и увидит; мы сидели в холодной затененной комнате. Половицы чуть перекосились, и Питеру пришлось подложить маленькую книжку в мягком переплете под ножку стола, чтобы стоял ровно. Здание старое. Я подумала о тех людях — среди них могли быть и мои предки, — которые приходили искать совета к священникам, жившим в этом доме, много лет назад. Интересно, кто-то из этих священников совершал грехопадение, подобно Питеру? Такое падение всегда бывает из-за любви. Я пожалела Питера; право, его стоило пожалеть. Надо зайти с другой стороны.

— Не могу представить Вендовер без доктора Ньюболда. Ты и твой отец всегда о нас заботились. Тебе не жалко уезжать? Бросать город и людей, которых знал всю жизнь?

— Я всегда хотел уехать отсюда, Хильди. Я живу в доме отца. Учился в той же школе, что и отец. Ходил в тот же гребаный медицинский институт, что и отец. И думаю, что в Ребекке меня особенно привлекла ее… ина-кость. Она жила в Африке; она говорит на пяти языках. Вы не знали? Она такая живая, такая энергичная. Мне в самом деле казалось, что мы могли бы быть вместе. О чем я только думал? Моя пациентка… Мне больше не позволят практиковать.

— Питер, мне очень жаль, что ты в таком положении. Правда. Но я все равно не понимаю, почему ты не можешь передать контракт мне. Он мне очень нужен. Думаю, что твой отец хотел бы, чтобы ты отдал контракт мне, а не «Сотбис», ей-богу. Ты уже подписал контракт с Венди?

— Нет. Она хотела прислать бумаги мне домой. Наверное, уже прислала. Я собирался посмотреть их и подписать вечером.

— Послушай, Питер. Я подруга Ребекки. Надеюсь, я смогу тебе помочь. Не подписывай бумаги Венди.

— Хильди. — В голосе Питера слышалось напряжение. — Я сейчас в отчаянии. Я был идиотом, когда выпустил ситуацию из рук. Я никогда в жизни никого намеренно не обижал. Мы с Ребеккой взрослые люди. У людей романы на каждом шагу. Почему мой — преступление?

— Видимо, психиатры не считаются простыми смертными. Конечно, ведь вы обладаете волшебной силой. Понятия не имею. Не я принимаю законы, не мне судить, что у вас произошло с Ребеккой. Надеюсь, я смогу тебе помочь. Помочь разобраться со всем. Но мне нужен твой контракт.

— Нет, Хильди, прости. Мы с Элизой обещали Венди. Она уже сделала снимки для проспекта.

Моя жалость испарилась. Он называл меня «эмоциональным вампиром».

— Венди Хизертон — дура. Нужно было сначала получить твою подпись на контракте, а потом уже заниматься проспектами. Я могу помочь, Питер, но ты должен заключить контракт со мной.

…. — Ну вы и штучка, Хильди, — сказал Питер. — Мне никогда прежде не приходилось говорить начистоту ни с кем в этом кабинете, потому что тут только пациенты, но теперь я скажу, что думаю. Вы отвратительная штучка, которая пытается меня шантажировать. Сейчас, когда я прижат к стене.

— Питер, я просто делаю бизнес. Бизнес в маленьком городе, со старым другом. Все перепуталось: мои отношения с Ребеккой, мои отношения с тобой, твои отношения с Ребеккой. Так что? Только бизнес, Питер. Мой заработок. Меня не касается ваш роман, я никому ничего не расскажу. Как ты только мог такое подумать! Но ты зашел не с той стороны. Ты плохо разбираешься в людях. Чем ты только занимался столько лет в своем психиатрическом институте?

— О чем вы?

— Фрэнки Гетчелл даже школу не окончил, но он понял, что Ребекка бешеная, как только ее увидел. Ты поверил, что она никому не проболтается о вашем романе, а мне все давным-давно известно. Питер, ты что, совсем не знаешь женщин? Я-то думала, ты выучил кое-что о женском мозге за те летние месяцы, пока тусовался с Элли, Мейми, Линдси и со мной. Неужели мы не научили тебя хоть чуть-чуть разбираться в женщинах?

Питер глубоко вздохнул, и его лицо разгладилось.

— Иногда вспоминаю Элли Дайер. Помню, что ее волосы пахли абрикосами. Помню желтое бикини, которое ей нравилось. Но, честно говоря, если увижу ее на улице сегодня, наверное, и не узнаю. Не смогу отличить ее в толпе.

— Да, правда, не сможешь. Она умерла от рака Груди пять лет назад.

— Ох, — сказал Питер. Потом, глядя в окно, задумчиво продолжил: — Как пахли ее волосы. Наверное, от шампуня. Иногда я ощущаю этот запах от кого-то… и сразу возвращаюсь в прошлое.

Я вспомнила, как маленький Питер хотел купить на десять долларов времени Элли. На десять долларов ее внимания и симпатии — всего, что он считал любовью. А сейчас люди платили ему примерно за то же. Все — кроме Ребекки. С ней он попытался забыть о бизнесе и оставить только любовь. А теперь, когда ему аукнулось, он вспоминает о шампуне старой мертвой Элли Дайер.

— Слушай, Питер, даю слово: я никому не говорила о вас с Ребеккой и не скажу. Но хочу, чтобы мы подписали контракт. Мы сделаем это тихо. Я не выложу его на сайт недвижимости, не буду давать рекламу. Только поговорю с другими брокерами. Тебе нужно всего лишь позвонить Венди и сказать, что передумал. И подпишешь контракт со мной. А я помогу тебе.

— Вы знаете, что ваши дочери хотели, чтобы я помог им с интервенцией? Они звонили и просили помочь.

Я почувствовала, что краснею.

— Ну? И что?

— Я сказал им, что не верю в интервенцию. Нельзя лишить человека желания выпить. Я сказал им, но они не слушали. Нельзя силой отобрать у человека отрицание. Отрицание — как одеяло, в которое завернут почти голый человек. Нельзя его сдергивать. Нельзя взять и выставить человека на холод и позор. Человек может снять его сам, когда будет готов. Думаю, я правильно сказал, им лучше было меня послушать.

— То есть? Я не пью уже месяцы.

— Я знаю, Ребекка говорила мне. Рад, что вы для себя все решили. Рад за вас, Хильди, правда. А теперь… это тоже…

— Что?

— Это дает мне больше уверенности. Чтобы подписать контракт с вами. Чтобы верить вам.

Ярость, вызванная инсинуациями Питера о моем характере, о моем якобы алкоголизме, нисколько не утихла от его внезапного согласия подписать контракт со мной. Однако Питеру об этом знать незачем. «Он психиатр, — подумала я. — Он знает, на какие кнопки нажимать». Не дам ему удовольствия думать, что он меня сделал. Подумаешь, психиатрия. Удар ниже пояса, но я выдержала. Настоящий алкоголик начал бы рвать и метать.

Я улыбнулась:

— Значит, подпишем?

— Да.

Питер подписал контракт до того, как я ушла из его кабинета.

На следующее утро позвонила взбешенная Венди и начала угрожать судом, шумела насчет «вопиющего вмешательства» в контракт.

— В какой контракт? — спросила я.

Венди швырнула трубку.

Я встретилась с Винсом и Ником Санторелли в следующую пятницу. Мы пошли в «Старого моряка» — ресторан у самых доков Вендоверской гавани. Народ гулял, начинались выходные Дня поминовения. Я выкатила свое предложение. У меня были планы на аэрофотосъемку и рекламу в журнале «Нью-Йорк таймс». И в портфеле — дом Ньюболда, один из лучших в округе Эссекс, по цене 5,5 миллионов. Рекорд для Вендовера. Я предложила им подумать. Винс сказал, что им не нужно думать. Они намерены отдать контракт мне.

— Выпьем за это, — сказал Винс. — Хильди, что вы будете?

— Водку, — ответила я. Я не пила пять месяцев, но ни минуты не колебалась, когда Винс спросил, что я буду.

— Водку? Водку с чем? — спросил Ник.

— Водку с водкой, — ответила я, братья засмеялись' и заказали три «Столичной» со льдом. Мы чокнулись и провозгласили тост за мыс Грей.

Я немного выпила с братьями и отправилась домой. Я вознеслась к небесам и просто задыхалась от восторга. В этом году я заработаю целое состояние. Состояние. Доехав до Кроссинга, я не повернула домой, а направилась по Вендоверской Горке, проехала мимо темного дома Ребекки и двинулась к дому Фрэнки. Свет в окнах горел, из трубы вился дымок. Сперва я хотела постучать в дверь, но вместо этого позвонила с мобильного.

— Да?

— Салют, Фрэнк.

— Салют, Хильди.

— Чем занимаешься?

Молчание. Потом:

— Да вроде ничем. Ты где, Хильди?

— У твоего дома, в машине. Нет настроения заглянуть?

— Хил, ты пила?

— Что? Почему?

— Вроде ты говорила, что завязала насовсем.

— Я получила согласие братьев Санторелли. На контракт. Мы выставляем дом за десять миллионов долларов! Я с хохотом выпаливала новости.

Фрэнк засмеялся:

— Ну, заходи. Мне выходить совсем не хочется.

Я задумалась. Я никогда не была в доме Фрэнка. Я достаточно видела снаружи, чтобы решить, что ноги моей внутри не будет. В мире нет такой ерунды, которую Фрэнк не счел бы достойной утилизации, и его дом наверняка забит до потолка спасенными «сокровищами».

— А что у тебя есть выпить? — спросила я. Молчание. Потом:

— Только пиво.

— Поехали ко мне, Фрэнк. У меня в подвале есть вино.

— Нет, я устал, Хильди. Езжай домой. Ложись спать. Не открывай вино, слышишь? Ложись спать.

— Ты что имеешь в виду? Думаешь, мне нельзя пить? Из-за того, что говорят дочери? Я самый успешный риэлтор… самая успешная бизнес-леди во всем городе. Во всем гребаном округе. Ты кто такой — указывать мне, что делать? Я не ребенок. Буду делать, что захочу. И отправлюсь домой праздновать, сукин ты сын.

— Спокойной ночи, Хильди, — сказал Фрэнк. — Осторожнее на дороге.

— Пошел ты!

Я поехала-таки домой и открыла бутылку вина. Фрэнк Гетчелл, ремонтник, мусорщик, лучше знает, что мне делать? Смеху подобно. И я смеялась. Пронеслась по ступенькам в подвал, схватила бутылку и потопала обратно на кухню. Я буду пить в кабинете, а не в подвале. Я выпью столько вина, сколько захочу. Фрэнк Гетчелл и этот ублюдок Питер Ньюболд думают, что знают меня лучше, чем знаю я сама? Питер уговаривал меня бросить пить, как ребенка. Ха-ха! Ему решать — алкоголик я или нет? Я никогда не пила в его компании, никогда. Докторишка. А я не ребенок. Я очень успешная бизнес-леди. Отпраздную вином. И не буду пить всю бутылку, нет. Только бокал или два. В кабинете, а не в подвале. В кабинете, как все цивилизованные люди, со своими собаками и милыми компакт-дисками.

Я налила вино в свой любимый бокал и сделала глоток. Я была на удивление трезвой, хотя уже выпила три порции с братьями Санторелли, однако вино оказалось безвкусным. Видимо, дело в том, что я начала с водки. Я включила музыку и села на диван. Бабе и Молли прижались ко мне. Я отпила вина и попробовала вспомнить всю свою радость, которая только что была со мной. Да с какой стати Фрэнк Гетчелл указывает мне, что делать? Если бы мой отец видел, как я зарабатываю сотни долларов за один день!..

Я решила позвонить сестре, Лизе. В Лос-Анджелесе еще достаточно рано, чтобы позвонить. Но я клялась никогда не звонить после выпивки, даже если не чувствую себя особо пьяной. Это приводит к срывам, а кому они нужны? Только не мне.

Я допила бокал. У меня что — появился иммунитет к действию алкоголя? Я не ощущала никакого опьянения. Видимо, сделка так меня возбудила, что я не могла напиться. Я налила еще бокал, потом отодвинулась к спинке дивана и едва поднесла бокал к губам, как Молли лапой стукнула меня по руке, — потребовала, чтобы ее гладили. Вино плеснулось, залив спереди новую блузку.

— Убирайся! — взревела я и начала пинать собак, пока они не спрыгнули с дивана. Гребаные собаки. Молли вредная и приставучая, вечно сует свои лапы. А если Бабе не перестанет цапать людей, на меня в конце концов подадут в суд. Я прикончила что осталось в бокале и сердито взглянула на Молли, которая улыбалась изо всех сил.

В бутылке блестело буквально на донышке. Жаль не допить. Я даже не навеселе.

— Пошли вон! — крикнула я на собак. Они пялились на меня, а Молли продолжала гримасничать. — Вон! — повторила я и с удовольствием следила, как они потрусили на кухню.

В бутылке оставалось совсем чуть-чуть. Жаль выливать.

На следующее утро, проснувшись, я увидела Фрэнка. Я спала в кабинете, скрючившись в кожаном кресле, полураздетая. Когда Фрэнки добудился меня, на мне были только лифчик и юбка.

— Это… не то, что ты думаешь, — пролепетала я, чуть придя в себя, но Фрэнк был уже на кухне и гремел кофеваркой.

В ванной я увидела, что вчерашний макияж размазался по всему лицу. Я приняла душ, надела чистое и спустилась в гостиную; Фрэнк ждал с горячим кофе наготове.

Мы молча пили кофе. Меня немного трясло. Вчера я толком не ощущала алкоголя, зато чувствовала его сейчас. И знала, что вскоре буду умирать от угрызений совести и стыда. Я подошла к Фрэнки и встала перед ним на колени. Потом обхватила его ноги и уткнулась лицом в его колени. Я почувствовала руки Фрэнка на волосах — он нежно гладил их; я улыбнулась и шмыгнула носом; а потом внезапно Фрэнк ухватил меня за волосы и оттянул мою голову назад, чтобы я смотрела вверх на него.

— Какого хрена, что с тобой не так? — Он буквально рычал. Рычал, как зверь, сжав зубы. Глаза опухли, как будто он плакал, и только теперь я рассмотрела, какое грязное у него лицо.

— Что? — прошептала я.

— Ты хоть немного помнишь, что творила ночью?

— Ну, да…

— Нет, не помнишь, гребаная пьянь. Ты знаешь, что я всю ночь искал твои следы? Что если тебя поймают, то и меня прижмут? Говорил тебе вчера: езжай домой.

— Я поехала.

— Я имел в виду оставаться дома.

— О чем ты? Я осталась дома. — Я напрягала неповоротливые, гудящие мозги; пыталась найти недостающие детали, обрывки, кусочки образов вчерашней ночи. Я приехала домой. Я открыла бутылку. Я пролила вино…

— Я поехала домой, Фрэнк. Поехала. Я все помню. Я просто заснула.

— Поднимись. Сядь в кресло, — сказал Фрэнк. Он не мог смотреть на меня. Я кое-как встала на ноги; пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Я села за стол лицом к Фрэнку.

— Твое лобовое стекло вдребезги, — сказал он.

— Лобовое стекло?

— Да, вмятины на капоте и все лобовое стекло побито — со стороны пассажирского сиденья. Словно что-то ткнулось в машину спереди, а потом врезалось в лобовое стекло.

— Погоди… нет, — сказала я. — Я была дома всю ночь.

— Я вчера вышел из дома из-за объявленной тревоги. Мальчик Дуайтов пропал. Сын Патча.

— Господи! — сказала я. — Это ужасно…

— Я услышал по рации. Поехал прямо туда. Дежурным был Соня Хаскелл, он рассказал, что мальчик каким-то образом выбрался из дома. Думаю, с этим переездом там была такая суета. Сначала кот пропал, а потом, видимо, ребенок отправился его искать. Мать просто обезумела. Я немного помог им искать, затем поехал сюда. Твоя машина наполовину стояла на клумбе, мотор работал, Хильди, фары горели. А потом я увидел лобовое стекло.

Я двинулась к окну в прихожей. Шла, цепляясь за стену кухни, потом за притолоку двери, потом за стену гостиной, — и так добралась до прихожей. Меня шатало, это правда. Я была в шоке. Я была в глубоком шоке.

— Где моя машина?..

Время словно застыло. Я подумала, что сплю. У меня случались такие сновидения, когда первый раз бросила пить. Когда провела уже несколько месяцев в трезвости, все равно видела порой такие сны, будто напилась и опозорилась или ранила кого-то. Но потом я просыпалась с таким облегчением… это что-то. И я была в порядке. Я не напивалась накануне и за день до этого. И целые месяцы. Может, все это сон. Может, я вообще не начинала пить. Может, сейчас проснусь и найду рядом книжку из Хэзелдена для медитации и монетку в честь года трезвости.

Папа говорил в таких случаях: «Ага, и луна скатится с гребаного неба».

Я прошла обратно на кухню и, увидев, что Фрэнк отвернулся, чтобы не смотреть на меня, заплакала. Я прислонилась к кухонной стойке и закрыла лицо руками.

Потом повторила:

I — Где моя машина?

— Я отволок ее знакомому парню в Линн. Ему можно доверять. Он исправит вмятины на капоте и заменит лобовое стекло. И никому не скажет.

— Фрэнки, честное слово, я не помню, что выходила. И ничего не сбивала по дороге домой, после разговора с тобой. Я даже была не пьяная. Но… где Джейк? Его уже нашли? Он в порядке?

— Нет, весь город его ищет.

— Фрэнки… ты ведь не думаешь, что я… Ты свихнулся?

— А что, по-твоему, я подумал, когда увидел твою машину? Что, черт возьми, мне было думать? Ты во что-то врезалась. И видимо, выходила из машины, потому что вся блузка была в крови.

Я чуть не задохнулась.

— Фрэнки, это вино. Где блузка? Сам понюхай. Я облила ее вином…

— Нюхать? Я ее сжег.

Я готова была упасть в обморок, хотя это не в моем стиле. Просто не могла набрать воздуха в легкие.

— Хильди, сядь. — Фрэнк заговорил чуть мягче. Я сумела сделать несколько шагов до стола и села на стул рядом с Фрэнком.

— Наверное, нужно вызвать полицию, — прошептала я. — Позвони Хаскеллу, я с ним поговорю. В такой ситуации лучше сдаться.

— Ага, верно, доложить, что врезалась во что-то, но не помнишь во что, — в ту же ночь, когда пропал ребенок-инвалид.

Я заревела. Фрэнк уперся лбом в ладони.

— Хильди, это мог быть олень, — сказал он наконец. — Раненые олени обычно убегают. Олени, собаки. Мальчика уже нашли бы… если бы ты его сбила. Он не смог бы уйти далеко.

— Перестань так говорить, — взмолилась я, ухватив его ладонь.

— Дело вот в чем, Хил: мы оба знаем, что даже если ты никого не сбивала этой ночью, всегда возможен следующий раз. Когда все кончится, когда мальчика найдут, ты должна сделать одно — бросить пить.

В словах Фрэнки был смысл. Если я действительно сбила Джейка — ох, от одной мысли у меня участился пульс, — если я его сбила, то его уже должны были найти.

— Я не выходила ночью. И никого не сбивала. Как ты мог такое подумать, Фрэнк? В самом деле!

— Завязывай с выпивкой, Хильди. И теперь навсегда. Мне в самом деле больше нравилось, когда ты не пила. И ты мне больше нравилась.

Я бросила руку Фрэнка.

— Как мило с твоей стороны! А тебе не приходило в голову, что ты мне нравился больше, когда я пила? Что ты мне не очень-то нравишься, когда я трезвая? Почему никого не интересует, что чувствую я?

Фрэнк сидел и смотрел на меня. Я не могла не заметить, что его старая рубашка вся в смазке. Его грубые руки обветрились и были, похоже, грязными, как всегда после работы.

— Ты совсем как мои дочки. Вы думаете только о себе. Я должна изменить свое поведение, чтобы больше нравиться вам.

— Я думаю не о себе, Хильди, я думаю о тебе. И занимался этим всю ночь.

— Чтобы любить меня больше. А как насчет того, что я люблю и не люблю? Себя я люблю такой, какая есть.

Фрэнки пошел к двери, и я взъярилась.

— Я нравлюсь себе, какая есть, кроме одного… кроме тупой связи с тобой. Ты видел меня в списке пятидесяти самых успешных предпринимателей Массачусетса два года назад? — Я уже орала. Орала и ревела. Посторонний решил бы, что у меня истерика. — А ты, гребаный ремонтник, мусорщик, думаешь, что лучше меня знаешь, как мне поступать в жизни?!

Фрэнки остановился и, не поворачиваясь ко мне, тихо произнес:

— Послушай, Хильди, ты пьяна. Сейчас не надо, но когда пройдет какое-то время, тебе лучше поехать туда, куда тебя отправляли дочки, и побыть там подольше.

— Убирайся! Я не имею никакого отношения к исчезновению Джейка. Ночью я была дома. Занимайся своим делом. И немедленно верни мне машину. Я хочу поехать к Кэсси.

Но я говорила в пустоту. Фрэнк уже ушел.

Честно говоря, я расстроилась. Как мог Фрэнки говорить такие ужасные вещи? И где Джейк? Я начала искать телефон, чтобы позвонить Кэсси, но когда нашла трубку на полу у камина, то смутно припомнила, что кому-то ночью звонила. Да, точно. Фрэнки. Я пыталась дозвониться до Фрэнки, но он не отвечал.

Я хотела уговорить его приехать. Я часто размякаю, если выпью, и теперь припоминала, с какой безумной силой меня тянуло к Фрэнку, как хотелось сказать ему, что я люблю его. Видимо, я здорово надралась. Мне приснилось, или я действительно накрасила губы и причесалась и посреди ночи двинулась к машине?

Что я наделала?

Скотт держал пачку «Мальборо» в шкафчике над холодильником; хотя я не курила много лет, теперь подтащила стул и залезла на него. Голова гудела, руки тряслись. Я нашла помятую старую пачку с тремя сигаретами. Я прикурила и закашлялась. На вкус сигарета была ужасна — старая и заплесневелая. Я еще раз затянулась и начала ощущать никотин. Нужно прочистить голову. Собаки непрестанно лаяли, и я рявкнула на них, чтобы прекратили кавардак. Скоро мне понадобится выпить, но пока я терпела. Должен подъехать Фрэнки с моей машиной. Не надо, чтобы он думал, будто я напилась после всех диких утренних обвинений. Я сидела за столом, смолила бычок и плакала, как девчонка.

Я почувствовала движение в гостиной. В доме никого не должно быть.

— Ребекка? — крикнула я.

Почему Ребекка? Понятия не имею. Мне казалось, что там Ребекка. Однако вместо нее в кухню вошел Питер Ньюболд, отчего я вскрикнула. Нервы были не в порядке.

— Питер, в чем дело? Почему ты не постучал?

— Хильди, я стучал. Вы не слышали?

Я затянулась и покачала головой. Зачем Питер сюда явился? Наверное, подозревает меня во всей этой заварухе с Джейком. Я взглянула в его покрасневшие глаза и поняла — подозревает.

— Питер, что происходит?

— Хильди, вы одна? Больше никого нет? — Питер оглядел кухню. Я подумала, что он ищет Ребекку.

— Нет, никого, кроме меня. Ребекка на выходные уехала на Нантакет. Что происходит? Вы слышали ужасные новости? Про Джейка?

Он плюхнулся на стул наискосок от меня и сказал:

— Да, я ехал сюда и видел полицейские машины. Я остановился узнать.

— Его еще не нашли? — прошептала я.

— Нет, пока не нашли. Хильди, я ехал к вам поговорить о Ребекке. Но теперь, когда пропал ребенок, все это уже не так важно. Я видел в городе несчастных родителей, и…

И что? Почему он так на меня смотрит? Тоже думает, что я виновата в исчезновении Джейка?

— Я понятия не имею, где Джейк. Я всю ночь была дома и не представляю, что с ним случилось, — сказала я, глядя на сигарету. Еще раз затянулась, потом бросила окурок в недопитый кофе.

— Понимаю. Хильди, я хочу знать, что с Элизой и Сэмом все будет хорошо. Я приехал спросить, могу ли я рассчитывать на ваше благоразумие, могу ли доверять вам.

— Разумеется.

— То есть что бы ни произошло, я могу рассчитывать, что вы никому не расскажете об отношениях между Ребеккой и мной?

— Питер, зачем ты опять спрашиваешь? Следует думать о более серьезных вещах. Патч и Кэсси действительно с ума сходят от беспокойства. Мне нужно к ним подъехать.

Я встала, чтобы сделать свежий кофе, но пришлось ухватиться на секундочку за спинку стула.

— Вчера вечером я говорил с Ребеккой. Она знает, что мы переезжаем, и она… пригрозила, что расскажет о нашем романе, если мы не передумаем. Это конец моей карьере и конец моей семье. Я потеряю работу, не смогу оплатить школу сына…

— Я не говорила ей, если ты об этом, Питер.

— Знаю, Хильди. Похоже, хранить секреты в нашем городе почти невозможно, но вам это удается. Думаю, вы храните секреты, когда вам надо.

— Я храню секреты, — отрезала я.

Ох, моя голова.

— Я только хочу, чтобы вы пообещали. Не для меня, даже не для Элизы и Сэма. Для самой же Ребекки. Зачем втягивать в это дело ее мужа и детей? Когда меня не будет, она наверняка ничего не скажет. Так что чем раньше я уйду, тем лучше. Я уезжаю сегодня, Хильди. Только решил заглянуть попрощаться и убедиться, что могу на вас рассчитывать.

— Питер, Ребекка привыкла получать все, чего хочет. Вряд ли ваш отъезд из города сегодня ее удовлетворит.

Он называет себя психиатром и почти ничего не понимает? Впрочем, Питер всегда был немного странным. Говорят, все психиатры странные. Наверное, поэтому они и идут в профессию: чтобы найти ответы, чтобы заполнить пустоты в собственной израненной душе.

Кофейник пришлось держать двумя руками, чтобы не расплескать воду.

— Так или иначе, можешь рассчитывать на меня, Питер.

— Хильди, почему вы дрожите?

— Я не дрожу. — Я включила кофеварку, вернулась к столу и села напротив Питера. Я посмотрела на него и отодвинулась к спинке стула. Да, я говорила про фокусы, но на самом деле я умею понимать намерения и некоторые мысли людей. Все это могут, этому можно научить, как меня научила тетя. Я училась, глядя на нее. Я видела, как она прокладывает взглядом дорожку сквозь воздух, — и, если в комнате вспыхнет пожар, она не заметит, настолько она погружалась в подсознание клиента. Стертые воспоминания, желания, страсти — она видела их в глазах в ответ на вопросы; секреты и фантазии — она видела их в дрожании век или биении жилок на виске. Мелкие мысли — словно шепот, но сильные чувства — любовь, ненависть, счастье, страх — почти невозможно сдержать во время чтения. Если в человеке таится зло, он кричит о нем своими мыслями, которые почти затмевают слова.

— Хильди, мне не нравится, как вы выглядите, — сказал наконец Питер, и я расслышала его слова за шумом гнева и отчаяния. — Вы как будто задумали что-то… что-то безумное.

Но я читала другое, ясно и отчетливо: безнадежность и… Ненависть? Нет. Смерть. У него на уме смерть. Мне пришлось отвести взгляд. Он и сам умеет читать. Не надо, чтобы он видел мой страх.

— Может, вам принять что-нибудь, Хильди? Вот, у меня есть «ксанакс», мягкое успокоительное. Давайте я налью вам воды.

Питер пошел к стойке и начал открывать шкафчики.

— Где у вас стаканы? А, нашел…

Я слышала, как он налил воду в стакан, затем поставил стакан передо мной, а рядом положил маленький пузырек с белыми таблеточками.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я прекрасно себя чувствую.

— Хильди, я чувствую алкоголь. Вы явно вчера много пили. Примите таблеточку. Поможет расслабиться. Я сам уже пару выпил.

Питер смотрел на меня, и я быстро отвела взгляд.

— Я же сказала, я не пью таблетки.

— Иногда нужно. Когда врач говорит. Хильди! Хильди, вы слышите меня?

Я взяла пузырек и прижала к груди, чтобы таблетки не гремели в дрожащей руке.

— Хильди, у меня вчера был такой кошмарный вечер…

— А что? — спросила я. — Что ты делал?

— Я подумал, что Ребекка может прийти сюда, после того безумного звонка. Хотел поговорить с вами. С вами обеими. Когда приехал, вашей машины не было. Где вы были вчера вечером, Хильди?

— Беседовала с деловыми партнерами. А тебе зачем? — Я заплакала. Глаза наполнились слезами, потекли сопли, салфетка превратилась в мокрую массу, зажатую в кулаке. Какая-то из собак вдруг проскакала по полу гостиной.

— Прекратить! — завопила я. Потом сказала Питеру: — Извини.

Нет ответа.

— Питер?

Я огляделась. Куда он пропал?

У меня в сумочке лежали салфетки, и я, сняв сумочку со спинки стула, начала в ней копаться. И тут почувствовала, что Питер навис надо мной.

— Что ты делаешь? — воскликнула я, разворачиваясь на стуле.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я снова читала смерть в его глазах.

«Смерть. Смерть. Смерть». Эта мысль пульсировала в воздухе вокруг меня, становилась громче и сильнее, стучала в унисон с моим сердцем.

Я вспомнила, как всего несколько дней назад он говорил, что уверен во мне. Как говорил мне, что уверен, что я не буду пить. Он не хуже меня умел заронить отрицательное внушение. Это все равно что сказать ребенку, что знаешь, что он не возьмет предложенную конфету. Попроси человека не думать о чем-то, и посеешь навязчивую идею. Неужели он зародил во мне идею, чтобы я напилась?

Он хотел «убедиться», что я никому не расскажу о нем и Ребекке. И как он собирался «убедиться»?

— Хильди, вам лучше принять лекарство. Вы меня беспокоите. Пожалуйста. Примите таблетку.

И тут я почуяла, как поднимаются волоски на шее — на «загривке», как говорила тетя; пальцы на руках и ногах стали неметь. Иногда тетя принимала для чтения очень злого человека (бывало, что и полного психа), и она говорила, что сразу чувствует их нестабильность — волоски на «загривке» встают дыбом, как только человек входит.

— Хильди, посмотрите на меня, — сказал Питер.

Я упорно глядела вниз, в стакан с водой. Я знала, что он умеет читать чувства, а страх прочесть проще всего — даже проще, чем гнев. Я шмыгнула носом, промокнула глаза мокрой салфеткой, потом снова начала копаться в сумочке, чтобы не поднимать глаза. Я и Ребекка стояли на его пути, были угрозой его будущему. Что он приготовил для нас?

— Прости, Питер, — сказала я, пытаясь говорить ровно. — Пойду возьму салфетки.

Питер большой ладонью обхватил мое запястье. Ладонь была очень холодна.

— Нет. Оставайтесь тут, — сказал он. Потом добавил мягче: — У вас пульс скачет. Лучше посидеть спокойно. Выпейте воды. Вы меня беспокоите.

Мы замерли на несколько мгновений — его большая рука у меня на запястье, мои глаза устремлены в стол.

— У вас шок, — сказал Питер. — Вы отходите после алкоголя — это и есть похмелье, просто отход, — и переживаете из-за новостей о Джейке. Вам нужно отдохнуть.

На самом деле мне нужно было выпить. Я вдруг подумала — где Ребекка? Потом спросила себя, зачем Питер искал нас вчера вечером — искал двух женщин, кто в состоянии разрушить его жизнь. Вчера он открыл охоту на ведьм; сейчас он сжал мое запястье.

Голова гудела. «Боже, хоть один глоток…»

— Я знаю, Хильди, вы думаете о том, как вам хочется выпить, но это плохая идея. Примите таблетку. Она успокоит нервы.

Бабе и Молли снова начали возню и лай в соседней комнате, Питер повернулся на стуле. Тут мне удалось выдернуть свою руку и с трудом встать на ноги.

— Что там? — спросил Питер.

— Просто собаки, — ответила я, пятясь от Питера. — Они все время так лают, Питер. Они… они сводят меня с ума.

— Куда вы?

— В ванную. — Я боялась повернуться к нему спиной, и теперь Питер, очевидно, видел мой страх.

— Хильди, боюсь, сейчас вы упадете в обморок.

Питер шагнул ко мне.

Я повернулась и побежала.

Мимо ванной, через старую кладовку я понеслась по ступенькам в подвал. Я еще успела потянуть за собой дверь, она захлопнулась, и мне хватило времени юркнуть в темноту внизу лестницы. Потом Питер открыл дверь, впустив желтый луч пыльного света по центру старых деревянных ступеней. От единственного светильника на потолке остался только болтающийся патрон, лампа перегорела несколько недель назад. Все руки не доходили поменять. Слышно было, как Питер пощелкал выключателем у двери — бесполезно. Я стояла на коленях, сжавшись за водонагревателем.

— Хильди! — теперь он говорил мягко и ласково. — Это я, Питер.

Сердце бешено колотилось.

— Хильди, это просто Питер.

Я сидела тихо, как мышка.

— Хильди, думаю, у вас паранойя. Так вы чувствовали себя во время похмелья, да? Вы воображали ужасные вещи. Вы думали, что против вас плетут интриги. Я ничего не замышляю, Хильди. Я всегда восхищался вами. Я помню вас, когда вы были еще подростком. Помните? Вы, Элли, Мейми и я. Помню, как мы однажды пришли к вам в дом поесть чего-нибудь, и ваша мама сидела на крыльце.

Снова полились слезы, я еле сдерживалась, чтобы не шмыгать носом. Питер осторожно спускался по ступенькам. Дверь подвала прикрылась за ним, и он нащупывал каждую ступеньку мыском ботинка.

— Ваша мама была такая красивая. Я помню. Она держала на коленях кошку и улыбалась нам.

Слезы, слезы. Я еле дышала.

Питер спустился до нижней ступеньки, повернул и начал медленно пробираться в темноте. Я живо вспомнила, как мы играли в прятки, когда он был совсем ребенком и с ним сидела Элли, вспомнила, как нравилось Питеру, если мы выпрыгивали из тайника и жутко пугали его. Охотник превращался в добычу, это нравилось ему больше всего. Теперь добычей была я, и сердце выскакивало из груди. Потом раздался звон, — Питер наткнулся на мои пустые бутылки. Они скапливались тут всю зиму. Я держала их до весны, когда собиралась отнести на помойку. Ранней весной, когда никого не будет поблизости.

Хильди, позвольте мне помочь вам. Ваше отрицание, ваша бредовая паранойя — все это часть болезни. Зачем вы прячетесь? Это только я. Это я. Ваш друг Питер.

И тут случилась странная вещь. Я увидела себя словно со стороны. Я видела себя, наверное, глазами Питера. И может быть, глазами всех остальных. Видела себя — пьяницу. Жалкую старую алкоголичку. Может, я и вправду не энергичная бизнес-леди, счастливая мать — и кем я только себя ни считала. Может, я такая же, как и те люди на тех грустных собраниях. Просто Хильди. Никто — старая алкоголичка. Алкоголичка Хильди Гуд. Обычная, заурядная алкоголичка.

— Хильди, позвольте помочь вам. Вы справитесь. Вас многие любят. Ваши дочери, ваш внук.

Зачем я побежала в подвал? Какая глупость. Почему дрожу за водонагревателем? Я действительно видела себя — безумную старую даму, которая прячется в подвале от врача, от друга, предлагающего помощь. От человека, которого знает с младенчества, чей папа был так добр к нам, так добр после маминой смерти. Меня преследует не псих-убийца… какая бредовая мысль. Это Питер Ньюболд.

— Это я, Хильди. Это Питер.

— Питер, — прошептала я. Потом с трудом поднялась. — Я тут.

И почувствовала его руку на плече.

— Все хорошо, — сказал он и повел меня к лестнице. Ему пришлось помогать мне на ступеньках. Я была ужасно слаба.

— Сделайте несколько глубоких вдохов, Хильди. Мы почти пришли. Еще несколько шагов.

— Хорошо, — всхлипнула я. — Хорошо.

Когда мы добрались до верхней ступеньки, Питер потянулся над моим плечом, чтобы открыть дверь, но не успел он дотронуться, как дверь распахнулась — на пороге стоял Фрэнк.

Я упала ему в объятия.

— Прости, — всхлипнула я. — Прости меня. Я выезжала на машине ночью.

Фрэнки держал меня несколько мгновений, потом, подняв мой подбородок, посмотрел прямо в лицо.

— Нет, Хил, ты все путаешь.

— Я выезжала ночью, Фрэнки. Я была пьяна и не помню. Я во что-то врезалась…

— Сама не понимает, о чем говорит, — сказал Фрэнк. Он прижал меня ближе. — Ш-ш-ш.

— Я ничего не видела, — всхлипывала я ему в грудь. — Помню только громкий удар, а потом удивилась, откуда взялась густая паутина на лобовом стекле. По дороге домой я почти ничего не видела. Пришлось выглядывать в окошко.

— Тише, Хильди, это тебе приснилось. Я всю ночь был с тобой. А вы что тут делаете, Ньюболд? — спросил он вдруг.

— Мне нужно было кое о чем поговорить с Хильди, — раздался голос Питера. — Сегодня я покидаю город и хотел попрощаться.

— Хильди всю ночь была со мной, — повторил Фрэнк. — Она все путает.

— Да, знаю. Хильди, я оставлю вам лекарство. Оно поможет. А теперь пока. Прощайте, Фрэнк, — сказал Питер.

— Увидимся, — буркнул Фрэнк.

Когда Питер ушел, Фрэнк довел меня до стула и усадил. Он положил ладони на мои мокрые щеки и посмотрел в глаза. Потом смахнул то ли паутину, то ли подвальную пыль с моих волос и сказал:

— Хил, Джейка еще не нашли. Но Череп только что вернул твою машину из Линна с новехоньким стеклом. И царапины на капоте убрали. Ребята в мастерской сказали, что ты, похоже, врезалась в дерево. И судя по царапинам на капоте, стекло разбила ветка.

— Я помню, что выезжала вчера, Фрэнки. Я хотела поехать к тебе. Я хотела быть с тобой. Мне было так одиноко, и так не хватало тебя. Я могла сбить мальчика. Я могла сбить что угодно. Я просто хотела быть с тобой.

— Ш-ш-ш, — сказал Фрэнки. — Иди умойся, потом я отвезу тебя в город. Поможешь искать Джейка. И никому не говори, что ездила ночью на машине. Нет смысла. Это было дерево. Это точно было дерево.

— Фрэнк, я не могу сейчас ехать, — сказала я. — Мне надо отдохнуть. Может быть, вечером.

Фрэнк кивнул.

— Хорошо, тогда ложись. Отдохни. Ни с кем не разговаривай, Хильди. Никому не рассказывай про машину.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо. Прости…

— Тише, Хильди. Хватит об этом.

Спать я не могла. Свернулась калачиком на кровати и пыталась заснуть, но видела только сны наяву, к которым привыкла. Полупрозрачные сны. Я не запоминаю сны, если сплю крепко, но когда пытаюсь вздремнуть или расслабиться, меня часто уносит с собой поток невнятных мыслей — по-моему, это называют «грезы наяву», ни явь, ни сон. Тем вечером мне пригрезилось, что я быстро веду машину; ночь, дорогая мокрая, покрышки скользят. Что-то темное бьется в лобовое стекло, и по нему, как по льду, разбегаются трещинки, но я не останавливаюсь. Впереди поворот, нога бьет мимо педали тормоза, и я просыпаюсь, когда машина проламывает заграждение.

Потом я оказываюсь на полу в подвале, смотрю в потолок. Вот только подвал наполнен водой, и нельзя дышать. Хочется всплыть вверх, к потолку. Хочется торжественно выскочить над водой, глубоко вдохнуть чистый воздух над морем, но я не смею — там, надо мной, Джейк, он изо всех сил гребет по-собачьи. Я боюсь напугать его и прижимаюсь к полу залитого подвала, пока он не опускает в воду лицо. Вернее, лица нет, его объели крабы и рыбы. Я просыпаюсь от собственного крика.

Я вылезла из постели. Почти золотой час. Почти пора выпить. Я не пью раньше пяти — я же не алкоголик, — но сегодня можно сдвинуть время ближе к четырем. Нервы были на пределе, голова трещала, и меня доконал образ плавающего мальчика. Я подумала, не рассказать ли Кэсси о моем видении, но как смотреть ей в глаза? И как ей поможет, если она узнает, что мне днем привиделся ее сын, плывущий в глубокой воде? Я уже говорила, что мне постоянно снится вода. И все же надо позвонить Кэсси.

Женщина, которая взяла трубку, назвалась подругой Кэсси — какая-то Карен. Я попросила позвать Кэсси; выяснилось, что она уехала с патрульной машиной.

— Передать ей что-нибудь? спросила Карен.

— Просто скажите, что звонила Хильди Гуд, хорошо?

— Передам.

— А еще, вы не знаете, уже начали искать на воде? Джейка ищут в океане?

— Э, да, что-то слышала. Патрульные катера обшаривают береговую линию, и, разумеется, люди ищут на берегу.

— Хорошо, спасибо большое.

Вот и все. Больше я ничего не могла предложить, мне просто привиделось, как он плывет; я понятия не имела, где он, и даже не была уверена, что это именно он. Поиски на воде идут. Ни к чему им мое видение. Я ничем не могла помочь Дуайтам.

Я умылась, причесалась, спустилась на кухню и там на стойке увидела кепку Фрэнка «Ред соке». Он оставил ее здесь, когда приходил. Сколько раз повторять, как он отвратительно поступает, оставляя кепку на стойке? Я швырнула ее на пол и уже почти достала бокал из шкафчика, когда услышала, как открывается входная дверь. Это был Фрэнк; я узнала его шаги. Мне знаком тяжелый стук его сапог. Зачем он приехал, когда каждая клеточка моего тела требует выпивки?

— Салют, Хил, — сказал Фрэнк, входя на кухню.

— Салют, — ответила я.

Фрэнк рассказал мне новости о поисках. Искали все. Подключили собак и вызвали вертолеты.

— Фрэнк, они ищут на воде?

— Да. Мэнни, Робби Браун, другие ловцы омаров и рыбаки вышли на своих лодках. И полицейские катера.

Сейчас они не могут привлечь водолазов… Ну, будем надеяться, что и не придется. Тебе надо поехать к Кэсси, Хил. Я знаю, она тебе обрадуется.

— Поеду позже, — сказала я. Честно говоря, я просто боялась смотреть ей в глаза. Сейчас, когда я трезвая и нервы на пределе. Фрэнки зародил в моем мозгу кошмарную мысль, что я сбила ребенка; теперь эту мысль нужно смыть вином.

«Убирайся, Фрэнк», — подумала я.

— Есть хорошая новость: собаки взяли след, он ведет по оврагу за домом, в лес. Похоже, на дорогу мальчик не выходил, — сказал Фрэнк, поднимая с пола свою кепку. Нахлобучив кепку на лысеющую башку, он плеснул в чашку холодные остатки утреннего кофе.

Фрэнк Гетчелл обязательно будет пить холодный кофе, только бы не «тратить» его — не вылить и не приготовить новый. Есть что-то нездоровое в таком подходе. Я не против бережливости, однако Фрэнк заходит слишком далеко. Я тешила себя, что все дело в некоторой эксцентричности, свойственной старым янки Новой Англии, — «не выбрасывай, не будет нужды», но приходится признать: что-то серьезно не так с Фрэнком Гетчеллом.

— Хил, если бы он был ранен, его уже нашли бы, — уговаривал меня Фрэнк, прислонившись к стойке и прихлебывая холодный кофе.

Думаю, он хотел меня утешить, но только напомнил о своих безумных подозрениях и отвратительных словах, сказанных утром о моем пьянстве. Как можно простить такое предательство?

— Я говорила с подругой Кэсси. У нее был… утомленный голос, — сказала я спокойно. Не стоит ему знать, как он обидел меня. Не доставлю ему такого удовольствия.

— Все устали. Я и сам выжатый. Перекантуюсь тут какое-то время, — сказал Фрэнки. — Поехал бы домой, но не хочу оставлять тебя одну.

Он попытался притянуть меня к себе, я вырвалась.

— Почему ты не хочешь оставлять меня одну?

— Как это почему? Я беспокоюсь за тебя.

— Боишься, что я напьюсь? Что снова поеду давить людей?

— Хильди…

— Ночью моя блузка была в вине, Фрэнк, не в крови…

— Ага, хорошо. Я всю ночь не спал. Поговорим об этом позже.

— Да, я знаю, что ты не сомкнул ночью глаз. Спасибо. Доволен? Спасибо, что всю ночь не спал, что вел мою машину. Спасибо, что все исправил, мистер ремонтник. Наверное, это дорого обошлось — что ребята всю ночь работали с машиной. Сколько я тебе должна?

— Брось, Хил.

— Пришли мне счет — сколько я должна тебе за твое время.

— За что?

За твое время. За время вчера ночью, что ты водил машину, и за все прочее.

Я думала уколоть его, и когда он замолчал, прикрыв глаза, порадовалась, что он дрогнул от моего точно рассчитанного удара. То есть такова была бы реакция любого нормального человека; нормальный человек оскорбился бы, что я превратила дружеское одолжение в деловую сделку; но Фрэнк прикрыл глаза, потому что считал, сколько часов он потратил на мою машину. Он в уме перемножил цифры быстрее любого калькулятора и спокойно назвал сумму. Тут уж я задрожала.

— Да ты в своем уме? — Я горько рассмеялась. — Столько я не заплатила бы, даже если бы ты занимался машиной неделю.

— Я несколько лет не выставлял тебе счет, час работы подорожал. И потом… праздник, выходные, значит, двойная оплата, да и Черепу нужно заплатить. Он ехал за мной и отвез обратно.

Я трахалась с этим человеком. Я лежала в его объятиях, шептала нежные слова ему на ушко, покрывала тело поцелуями.

Мусорщик.

— Надеюсь, ты не против, если я пришлю чек по почте. И не стесняйся, приплюсуй все расходы. Ты мне нужен, Фрэнк, ведь мусор сам собой не уберется.

Фрэнк кивнул в ответ. Я пыталась найти боль в его глазах, но не видела, тогда решила добавить:

— Сегодня день вывоза? Пятница? Тебе не нужно заниматься мусором?

Фрэнк повернулся к выходу, но по дороге к двери отозвался:

— Сегодня суббота. Смотри на вещи проще, Хил.

«Смотри на вещи проще». Да это издевательство! Он, конечно, знает, что «Смотри на вещи проще» — лозунг анонимных алкоголиков. Кретинские наклейки на бампер. Меня затрясло от гнева. Мне нужно вино, но рисковать нельзя. Вдруг, напившись, я решу поехать к Кэсси?

Когда на улице взревел грузовик Фрэнка, я схватила свои ключи от машины — Фрэнк оставил их на столе. Мне нужно выпить, однако Фрэнк так нагрузил меня мыслями о вождении в пьяном виде, что я решила буквально спустить ключи в унитаз, прежде чем открывать вино. Другого способа я не видела. Как еще спрятать от самой себя связку ключей? Но на связке ключи от нескольких домов в моем списке, без них я не смогу. И в голову пришла мысль забросить ключи на крышу. Ни за что не полезу наверх пьяной. Даже не помню, где лестница. Я вышла за дверь и швырнула связку на крышу, пока не передумала. Я увидела, как связка покатилась вниз, и отскочила в сторону, чтобы не получить по голове, но ключи остановились в сточном желобе. Я запомнила, куда они упали — сразу слева от двери. Завтра найду. А сейчас мне нужно успокоить стучащее сердце и дрожащие руки. Нужно спуститься в подвал; снова вниз, под землю, где всегда так тепло.

Я предпочитаю, чтобы дочки звонили, прежде чем объявиться у меня дома. Это тактично. Я никогда не прихожу к ним без предупреждения — я уважаю их частную жизнь, — но мои выросшие дети не желают отказываться от своих притязаний на меня. Я слышала эти детские притязания вдобавок к солидной дозе подозрительности, когда на следующее утро Тесс потребовала объяснить, что я делаю на крыше. Она чуть не кричала.

— Я не на крыше, милая. Я на лестнице, — спокойно ответила я, с улыбкой глядя на нее сверху вниз. Пусть не думает, что ее детские вопли меня сердят. Тесс держала на руках Грейди, который махал мне ручкой.

— Привет, Грейди, — крикнула я, помахав в ответ.

Я приняла таблетку Питера час назад. А потом еще одну. Проснулась я с признаками похмелья, но таблетки совершили чудо с моими нервами. Боже, благослови милого доктора Ньюболда. Я снова помахала Грейди, и лестница чуть двинулась по краю крыши.

— Держись! — воскликнула Тесс, бросаясь к основанию лестницы. Потом ахнула. — Мама! Ты ничего не надела под ночнушку. А если кто-нибудь пройдет мимо?

— Да кто пройдет мимо? — Я засмеялась, уцепившись за сточный желоб. — Без предупреждения никто не является. Это невежливо.

Тут я увидела, что искала. Мои ключи от машины ждали в желобе, в нескольких дюймах от моей руки. Я сжала их, оглядывая крышу.

— Что ты делаешь? — настаивала Тесс.

— У меня протечка. На чердаке. Проверяю, не забился ли сток. Милая, отойди от лестницы. Я не хочу поскользнуться и упасть на вас с Грейди.

Было непросто спускаться, пряча в кулаке связку ключей, но я справилась. Чудесные таблетки доктора Ньюболда! Сегодня утром для меня нет ничего невозможного. И на кухне лежит целая бутылочка этих таблеток. Хватит на много дней. Питер заверил меня, когда приходил накануне вечером. И он даст мне еще. Мне хватит.

— Заходите, — сказала я, улыбаясь своим мыслям.

Я поцеловала Грейди, и он сказал:

— Привет, бабуля.

Тесс залилась слезами.

— Я слышала про Джейка Дуайта сегодня в новостях. Мама, почему ты мне вчера не позвонила? Его нет уже больше суток, а мне никто не позвонил. Я остановилась у дома Кэсси — там было столько машин, но Кэсси и Дуайт ушли с поисковой партией…

— Его нашли, — радостно сказала я.

— Нашли? Когда? — спросила Тесс.

— Питер Ньюболд заезжал вчера вечером и рассказал мне радостную новость.

Я была уже в подпитии, но я уверена, что он так и сказал.

— Нет, мам, по радио все время говорят. И я проезжала мимо поисковиков. Его еще ищут.

Тут меня должна была накрыть волна тревоги, но… ничего не произошло.

— Питер не мог так пошутить, — сказала я. «Или мне только приснилось, что он приезжал?» — Ладно, заходите. Сделаю кофе.

Тесс прошла за мной на кухню и, когда я начала наполнять кофеварку, спросила:

— А где остальные стулья?

Я повернулась и с удивлением обнаружила, что у стола стоят только два стула. А было четыре. Четыре очаровательных небольших антикварных стула с выточенными вручную ножками и плетеными сиденьями. Скотт откопал их на какой-то распродаже. Теперь их только два. Странно.

Потом я начала припоминать.

Вчера вечером я отнесла один стул в подвал — эти кухонные стулья очень легкие, я ношу их без труда. Мне нужно было присесть. Я точно не засну на полу, если буду сидеть на крепком стуле. Я поставила стул в свой любимый угол и пошла на кухню за штопором — и тут появился Питер, сильно навеселе. Не знаю, откуда он прибыл, но было совершенно очевидно: он пил, прежде чем приехать, и обрадовался, когда я пригласила его в подвал выпить немного вина. Он сам отнес себе еще один стул.

— Решила починить сиденья. Плетение истерлось, нужно заменить, — объяснила я Тесс, насыпая кофе в машину. Мне было удивительно спокойно. Обычно утром алкоголь начинает гореть в крови, в животе я ощущаю осколки стекла, а в голове — молоты. Но благодаря средству Питера — как его, зантакс или заназ, — я не чувствовала боли. Даже странные известия про Джейка не взволновали меня так, как должны были. Я знала, что Джейк в безопасности. Так сказал мне Питер.

Тесс опустила Грейди на пол и пошла за ним следом из кухни в столовую, а потом в гостиную.

Вчера вечером я рассказала Питеру о том случае, когда проснулась на полу в подвале, и он согласился, что это было правильное решение. Он сидел на стуле, я сидела напротив, улыбаясь ему. Славный Питер Ньюболд. Мы сидели так близко, что чуть не касались друг друга ступнями.

Питер понял, почему нам нужно сидеть в подвале. Понял: я не хочу, чтобы явился Фрэнк и увидел, что я пью. И не хочу, чтобы кто-нибудь сюда совался, а весь город, к сожалению, на взводе, потому что пропал Джейк Дуайт. Мне просто нужно было запить прошлую ночь. Питер понял меня. Я снова брошу пить, заверил меня Питер, сделав большой глоток из бутылки, которую я протянула ему. Мы не стали возиться с бокалами.

— Я очень рада, что ты вернулся, Питер, — сказала я, открывая еще бутылку вина. — Между прочим, ты — единственный, кто спускался со мной сюда. Не люблю пить в одиночку. Поэтому с таким удовольствием я пила с Ребеккой. Ой, Питер, наверное, зря я упомянула Ребекку… Прости.

— Не извиняйтесь, Хильди, — сказал Питер, когда я передала ему бутылку. — Теперь все хорошо.

— Правда? Питер, я рада, — с чувством сказала я. — Так тяжело было знать, что вы ненавидите друг друга.

— Да нет, ненависти не было. — Питер улыбнулся и сделал большой глоток. — Я по-прежнему люблю ее.

Как он изменился со вчерашнего вечера! Он выглядел счастливым.

— Знаешь, ведь и я ее люблю, — промолвила я, смущенно хихикнув в кулачок.

— Знаю, — сказал Питер, подмигнув.

— Думаешь, у нее куча… унаследованных денег? Думаешь, у Дж. П. Моргана было столько в загашнике, чтобы хватило и на потом… потомс… Погоди, как это чертово слово… на ее поколение?

— Пожалуй. Впрочем, она никогда не говорила о деньгах.

— Конечно, люди ее уровня — со старыми деньгами — не любят об этом говорить. Они такие утонченные. Они настолько выше всего этого. Знаешь, меня всегда беспокоило, что она вышла за миллиардера. Почему не оставить миллиардеров бедной девушке вроде меня?

— Вы не бедная, Хильди Гуд. Вы богатая, просто сами этого не видите. Вы совсем не бедная. — Питер вернул мне бутылку.

— И ты будешь богат, Пит, когда я продам ваш дом. Будешь богат, богат, богат!

Питер пожал плечами и засмеялся:

— Сэм и Элиза, видимо, будут.

— О чем ты? — спросила я, отхлебнув из бутылки. — Сэм и Элиза не бросят тебя. Не бойся, я сделаю так, что никто не узнает. И присмотрю за Ребеккой. Но что это мы об этом? Бедный Джейк. Бедный Джейк Дуайт. Что с ним случилось, Питер? Что теперь делать Кэсси и Патчу?

— Джейк в порядке, — сказал Питер, удивившись, что я еще не слышала новостей.

— Как? — воскликнула я. — Его нашли? Где он? Дома?

— Скоро будет дома, — ответил с улыбкой Питер.

Я заплакала от счастья.

— Питер, я думала… У меня вчера ночью случилась маленькая авария, и я думала, что сбила мальчика машиной…

Помню, я посмотрела на стул Питера, — и он был пуст. Видимо, Питер ушел, хотя я не помню, чтобы он попрощался. Время вытворяет странные штуки, когда я напьюсь. У меня выпадают кусочки жизни. Я поднесла бутылку к губам, потом нагнулась и погладила собак, лежащих у моих ног. Милые крошки. Мои семейные ду'хи. А Джейк в безопасности.

«Джейк в безопасности».

Когда Тесс вернулась на кухню, я пересказала ей слова доктора Ньюболда.

— Когда вы виделись? — спросила она.

— Вчера вечером. Он заехал ненадолго. Может, люди, с которыми ты общалась, еще не в курсе, что Джейка нашли.

— Нет, мама, я же говорю: я слушала утром новости. Поехали, посмотрим, что там творится. Возьмем кофе с собой. Я хочу помочь.

— Хорошо, — сказала я. Пока Тесс наливала себе кофе, я поспешила в подвал. Может, мне все приснилось? Но в подвале стояли два кухонных стула. Рядом лежали три пустых винных бутылки. Я на цыпочках поднялась по лестнице и аккуратно закрыла за собой дверь.

Довелись вам проехать мимо Вендоверского парка в то жаркое весеннее утро, вы решили бы, что проезжаете мимо деревенской ярмарки. Люди были повсюду.

Старые, молодые, дети. И море воздушных шаров У каждого был большой яркий воздушный шарик. Кон-грегационная церковь стала официальным штабом розыска Джейка Дуайта. Патрульный Спренгер стоял на верхней ступеньке крыльца церкви и выкрикивал инструкции в мегафон. Он благодарил всех, кто пришел, и просил записать на телефон номер его мобильного, чтобы немедленно сообщить, если найдут любой признак Джейка. Люди держали листовки с фотографией мальчика. Шерон Райс протянула листовку мне, и я посмотрела на нее с сомнением. Там было фото юного Джейка, уставившегося в камеру. Большими буквами было написано:

ЕСЛИ УВИДИТЕ ДЖЕЙКА, НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ДО НЕГО ДОТРОНУТЬСЯ. ДЖЕЙК БОИТСЯ, КОГДА ЕГО ТРОГАЮТ НЕЗНАКОМЫЕ.

ПОЖАЛУЙСТА, ТИХО ПОЗОВИТЕ ЕГО ПО ИМЕНИ И НЕМЕДЛЕННО ПОЗВОНИТЕ 911.

Все это сбило меня с толку. Я понимала, что у Питера могли быть неверные сведения или что он напутал спьяну, но после его слов мне казалось — нет, я была полностью убеждена, — что Джейк в безопасности.

Муж Шерон Райс, Лу, поставил столик на площадке у церкви и раздавал волонтерам воду. Джон Олторп, менеджер игрушечного магазина «Хикори стик», с помощью баллона с гелием надувал десятки разноцветных воздушных шариков. Он с широкой улыбкой раздавал их каждому желающему, отчего атмосфера была еще более праздничной — нарушало ее только присутствие патрульного Спренгера, листовок и розыскных собак. Мы с Тесс изумленно шли через эту веселую и траурную толпу, когда кто-то схватил меня за руку. Я чуть из кожи не выскочила.

— Хильди?

Мейми Ланг. Десятки шариков вились над ее головой; она пыталась распутать нитки, обмотанные вокруг руки.

— Зачем шарики? — спросила Тесс.

— Джейк их любил, — сказала Мейми и протянула по шарику нам. Грейди захихикал и начал хлопать по ним руками. — Если найдете Джейка, нужно просто показать ему шарик и молиться, чтобы он подошел.

Тесс заплакала.

— Милая, может, ты оставишь Грейди здесь, со мной и Мейми, и пойдешь искать с другими? — спросила я, ласково коснувшись ее руки.

— Нет, — сказала она. — Я хочу держать его при себе. Мама, пойдем со мной. Пойдем вместе. Ты как будто немного расстроилась. Прогулка будет тебе на пользу.

Я задумалась. Вновь стала нарастать тревога. Моя убежденность насчет безопасности Джейка поколебалась. Надо Принять еще одну таблетку. Вытащу на ходу из сумки.

— Хорошо, — сказала я наконец.

Это Тесс придумала искать в птичьем заповеднике по ту сторону Старого Погребального холма. Заповедник совсем недалеко от дома Дуайтов, и хотя туда нет тропинки, Тесс рассудила, что Джейк вряд ли искал проторенную дорогу. Пока мы шли к заповеднику, я вертела по сторонам головой, с ужасом разглядывая овраги и заросли.

Мы оставили машину на обочине, и я помогла Тесс посадить Грейди в детский рюкзак. Сначала Грейди протестовал. Малыш хотел идти сам, но мы отвлекли его внимание шариком, а когда тронулись в путь, он оценил командное положение над плечами Тесс и с восторгом хлопал ее по голове.

— Какая прелесть, эти детские рюкзаки, — сказала я, когда мы углубились в густую тень лесной тропинки. — Нам бы такие, когда вы, девчонки, были маленькими.

— Думаю, они были, — сказала Тесс. Она шла впереди, аккуратно ныряя между ветвями, чтобы не поцарапать Грейди.

— Правда? Не помню. Тесс коротко рассмеялась:

— Вряд ли ты усердно искала.

Привычное ворчание Тесс. Я не проводила достаточно времени с ними маленькими. Я работала. Кому-то приходилось оплачивать счета. Эта простая идея не вмещалась в горькие воспоминания девочек о детстве.

— Жаль, у меня не было такого. Брать тебя с собой на прогулку, когда ты была крошкой…

— Правда? спросила Тесс. — Осторожно, мама, здесь камни и скользко.

Мы спускались по склону к пруду Ходжа в самом центре птичьего заповедника.

— Мне очень хотелось проводить больше времени дома, с вами, моими дочками. Но приходилось работать. Ваш папа ничего на антиквариате не зарабатывал. Одни убытки.

— Мама, я знаю. Зачем ты начинаешь?

— Это ты начала. Своим замечанием про рюкзак. Началась самая крутая часть тропинки. Тесс спускалась зигзагами, а я сзади страховала рюкзак с Грейди, на случай, если она поскользнется.

Через несколько минут Тесс сказала:

— Дело не в том, что ты работала целыми днями. Ты и ночами работала. Тебя так часто не было…

— В те времена действительно приходилось больше обхаживать клиентов.

— Я знаю, но даже если ночью ты была дома, ты напивалась. Еще до обеда.

— Что? — спросила я. — Пока папа не ушел, я не пила столько.

— Да ладно, считай, как хочешь, — горько сказала Тесс и поскользнулась. Она ухватилась за ствол дерева, я ухватилась за ногу Грейди, и Тесс устояла. Мы были почти у подножия холма, но остановились отдышаться. Грейди похлопал маму по голове.

— Идем, мама, идем, — крикнул он.

Тут мы обе рассмеялись. Тесс повернулась ко мне.

— Прости, мама. Подумать только, я цепляюсь за старые обиды даже сейчас, когда ты бросила пить. Мне самой нужно в анонимные алкоголики или куда там еще. Прости.

Тесс обняла меня, я обняла ее.

— Я горжусь тобой, мама, — сказала она.

Мы шли по тихому лесу. Тропинка была окутана тенью. Блаженная темнота. Скоро тропинка выйдет на луг вокруг пруда, и солнце вновь осветит нас своими лучами. Хотелось подольше остаться в спасительной тени старых дубов и хвойных деревьев. Просто чуть проветриться. Просто выиграть несколько минут — чтобы унять дрожащие руки.

За шестьдесят лет, что я живу в Вендовере, людям случалось тонуть. У пляжа Норт-бич есть свирепый тя-гун — сильное отбойное течение, — и там пропали несколько человек. Когда несколько лет назад у Норт-бич утонул кто-то из Бостона, на пляже установили плакат береговой охраны с диаграммами, что делать и чего не делать, если попал в тягун. Худшее в такой ситуации — пытаться плыть к берегу, хотя это первое, что приходит в голову. Вот он, берег, в нескольких метрах, но чем сильнее рвешься к нему, тем вернее затягивает тебя жадное течение — обратно в море.

Если уж попал в тягун, нужно плыть параллельно берегу. Нужно расслабиться, плыть параллельно берегу и не впадать в панику. Тогда уплывешь от тягуна. Однако большинство людей — особенно дети — в минуту, когда теряют контроль и чувствуют яростную хватку моря, начинают паниковать, барахтаться и молотить руками и ногами, как безумные; и очень скоро они наглотаются воды, море наполнит их желудок и легкие. И тогда все кончено.

Я слышала, что тонуть не больно, что в какой-то момент наступает своего рода эйфория, паника проходит, и тело отдается воде.

Не так давно Тесс заставила меня посмотреть видео на «Ю-тубе»: впечатления женщины, которая почти утонула. Тесс хотела меня утешить, знаю, чтобы я не так переживала о произошедшем. Женщина на видео сказала, что ее слизнула со скалы внезапная волна, и она не могла выбраться из бурной воды. Она пошла ко дну, задержав дыхание, насколько могла. Потом пришлось вдохнуть.

Женщина описала ощущение, которое испытала, вдохнув море, как «исключительное». Возник прекрасный голубой свет. Гармония. Вечность.

А потом ее спасли.

Труп утопленника сначала идет ко дну и всплывает, когда начинается разложение. Это как-то связано с газами, которые вырабатывают микроорганизмы. А потом, как говорят, тело снова тонет, потом снова всплывет, и только побывав на поверхности в третий раз, тело окончательно опускается на дно океана. Хотя, возможно, это бабкины сказки. Наверное, мне об этом рассказал кузен Эдди, когда я была маленькой, и, похоже, смешал эту историю с Воскрешением Христовым.

Кто знает.

Тело нашли плавающим за устьем гавани Вендовера утром в воскресенье; к сожалению, на него наткнулись два мальчика из Вендовера — братья Гастингсы, Коннор и Люк, тринадцати и четырнадцати лет. У Гастингсов вся семья ходит под парусами. Их отец каждый год устраивает гоночную неделю Вендовера. В то утро мальчики решили пройти мимо скалы Пег, хотя отец строго запретил им покидать гавань.

Скала Пег не совсем за гаванью, рассудили мальчики, и там всегда можно поймать сильный ветер. Они подняли парус на яхте «420» и отчалили. Они болтали под хлопанье парусов и крепчающий ветер. Будет хорошее плавание. Они достигли скалы Пег Суини и ждали, как все дети, криков призрака несчастной Пег. Потом мальчики прошли в сторону устья гавани. Был крепкий встречный ветер, и им хотелось полавировать еще немного. Их здорово качало, когда яхта кренилась, и они кричали друг на друга с напускной храбростью. Они летели. Они лавировали между разноцветными буйками, отмечавшими ловушки для омаров, держа курс на остров Певицы. Еще немножко, еще совсем чуточку — и повернут обратно.

Внезапно прямо по курсу они увидели что-то вроде надутого пластикового мешка, плавающего на поверхности. Подплыв ближе, они поняли, что видят белые плечи и часть торса человека, плавающего лицом вниз. Яхта скользила мимо, мальчишки ахали и ругались, забыв следить за ветром, и на мгновение течение прижало труп к корме яхты. Мальчишки завизжали и чуть не опрокинули яхту в отчаянной попытке развернуться в сторону гавани.

Люк, младший, разревелся, хотя позже, когда старший брат Коннор рассказывал о происшествии, все отрицал. На яхте мальчишки не поминали Джейка Дуайта, но оба о нем думали. Они правили в гавань, Коннор вцепился в румпель дрожащими руками. Впереди из гавани выходила лодка для ловли омаров. Это была лодка Мэнни Бриггса. Мальчики бешено замахали веслами, и Мэнни повернул к ним, а оказавшись рядом, багром подтянул яхту мальчиков к пыхтящей «Мёрси».

Мальчики рассказали, что видели. Мэнни был с Джо Салливаном. Мужчинам не хотелось думать о худшем.

— Быстро спускайте паруса и залезайте на борт.

— Наверняка мертвый тюлень. Люди часто принимают мертвых тюленей за людей, — ворчал Мэнни, привязав буксирный трос от кормы «Мёрси» к носу маленькой яхты. Но он так нервничал, что ему прихватило спину, когда он нагнулся, чтобы помочь младшему мальчику забраться на борт, и он с руганью набросился на старшего, чтобы тот поторопился.

— Это труп. Это мертвый человек! — кричал Люк, перебежав на нос и тыкая пальцем.

Оставалось примерно пятьдесят футов, и Мэнни принялся бранить мальчиков за то, что вышли из гавани в такой ветер, но мальчики закричали:

— Вот он! — и показали на что-то в воде прямо по курсу.

Мэнни ужасно не понравилось то, что он увидел. Когда он был маленьким, у Глостера затонула рыбацкая лодка, и Мэнни, оказавшийся тогда на лодке отца, увидел, как со дна всплыло тело. Он так и не смог забыть лица утопленника. Мэнни до сих пор видит его во сне.

— Вот он! О, ужас! — крикнул Люк.

Мэнни повернулся и рявкнул на мальчишек:

— Заткнулись, и марш на корму: Я не хочу, чтобы вы смотрели на него, ясно?

— Да, сэр. Есть, — ответили мальчики и поспешили на корму.

Это был человек. Лицом вниз, он плыл к берегу. Мэнни потрогал руку. Конечность одеревенела и была холодной, как лед. Ясно, что тело плавает уже довольно давно. Мэнни обратил внимание, что руки и ноги трупа скрючились под телом, как вялые сосиски, как ковш драги, не давая телу перевернуться.

Джо молча бросил Мэнни связку веревки и вызвал по радио береговую охрану. Мэнни длинным шестом подтянул утопленника к лодке и соорудил из веревки нечто вроде упряжи вокруг его груди и плеч. Все это он проделал, не переворачивая тело.

— Чтобы дети не видели, — объяснял он. Позже он признался Фрэнку, что боялся перевернуть мертвеца и взглянуть ему в лицо. Мэнни было известно, во что зубы и клешни подводных обитателей превращают треску; он заметил, что у тела уже не хватает пальцев на руках и ногах.

Ребекка Макаллистер не участвовала в розысках Джейка Дуайта. Дело не в том, что она не хотела помочь; она просто понятия не имела, что мальчик пропал. Ребекка не так привязана к городу и горожанам, как большинство местных. Она не часто общалась с остальными мамочками и никогда не слушала утренние новости. Ребекка вернулась с Нантакета рано утром в воскресенье. Мальчики остались с Брайаном, а Ребекка придумала предлог, чтобы вернуться в Вендовер, и поехала одна. Ей нужно было поговорить с Питером.

Она выехала до рассвета и в Вендовере оказалась к девяти. К своему дому на холме Ребекка подъехала задними переулками; группы людей по обочинам дорог она объяснила весенней уборкой — в городе действительно каждый год проводится праздник чистоты. Ребекка не спала ночь и, попав домой, решила пойти к Бетти.

Кобыла подняла серую голову и коснулась Ребекки, вошедшей в стойло; потом Бетти вернулась к прерванному завтраку, мирно хрупая сеном. Ребекка прижалась к кобыле, одну руку положив на холку, другую пропустив под толстой шеей, и ткнулась мокрой щекой в гриву. Замечательный мускусный запах лошади наполнил Ребекку — как она рассказала мне позже — не привычной радостью, а печалью и жаждой. Всю радость хотел отнять Питер. Уже отнял. Ребекке не приносила счастья даже любимая Бетти.

Когда Бетти прикончила сено, Ребекка быстро почистила ее, взнуздала и вывела из конюшни — на луг и дальше по дорожке. Поставив кобылу у изгороди, чтобы было легче забираться, Ребекка закинула ногу на широкую спину Бетти и поехала дальше по дорожке.

Они спускались по Вендоверской Горке. Улица довольно крута у вершины, и Ребекка откинулась назад, чтобы Бетти перенесла вес на задние ноги. Кобыла радостно и уверенно шагала вперед. Они направились к берегу. Пони знала, что скоро сможет поплескаться в холодной воде.

Под холмом начинается заросший лесом участок болота — Воловья топь. Тропинка ведет на пляж Харта. Ребекка всегда срезала путь по тропинке вокруг болота, чтобы избежать загруженной дороги вдоль берега, и в то утро Бетти сама свернула на тропинку. Она знала дорогу. Ребекка думала о Питере. О том, что не хочет отпускать его. Это неправильно — ни для него, ни для нее. Несколько дней назад у них состоялся короткий разговор, и с тех пор Питер не отвечал по мобильному. Теперь ей вспоминалось, что в его голосе звучала угроза — это совсем не похоже на него. Он уговаривал ее подумать о том, что она затевает, и повторял, что в отчаянии.

Она закричала на него:

— Ты в отчаянии?! А я? Не смей бросать меня! Я не отпущу тебя, Питер. Если уйдешь, я донесу на тебя в администрацию твоей новой больницы. Я знаю, ты не веришь, но я так и поступлю.

— Ребекка, подумай хорошенько, — снова повторял он. — Не торопись.

— А что ты сделаешь? — хмыкнула она. — Убьешь меня?

Теперь она жалела, что смеялась над ним. Так его не вернуть. Надо позвонить, когда она вернется. Она будет более разумной и сможет убедить его тоже быть разумным. В Сан-Франциско невозможно жить. Он хоть представляет, какие там дожди?

Внезапно кобыла шарахнулась в сторону. Ребекка чуть не упала на землю.

— Тпру, Бетти, черт… тпру-у-у!

Бетти храпела и крутилась на месте. Ребекка, выехавшая без седла, в шортах и теннисках, еле удерживалась, сжимая длинными ногами бока кобылы и вцепившись в гриву.

— Тпру! Тихо.

Наконец Бетти затаила дыхание, как олень, заметивший охотника, и, вероятно, думала, что если стоять совершенно неподвижно, хищник ее не заметит. Ребекка тоже затаила дыхание. Потом она услышала в кустах шуршание, от которого Бетти снова закрутилась и встала на дыбы. Ребекка не удержалась и соскользнула, ухитрившись приземлиться на ноги. Потом схватила поводья, когда кобыла встала на дыбы, пытаясь удрать.

— Бетти! Кто там? — кричала Ребекка. Потом увидела — темная фигура двигалась к ней по густой болотной траве. — Кто там? Кто это?

Она услышала всплеск и странное завывание.

Ребекка двинулась на звук, а Бетти топала позади, испуганно фыркая; грязь чавкала под копытами.

Ребекка шла через болотную траву и наконец увидела мальчика, сына Кэсси Дуайт. Он был грязен и пошатываясь удалялся от Ребекки по болоту. Испуганно оглядываясь через плечо, Джейк то падал, то поднимался, — то снова падал.

Мальчик промок насквозь и дрожал. По лицу тянулись кровавые царапины.

— Джейк! — крикнула Ребекка. Мальчик не остановился. — Нет, Джейк, вернись!

Ужас в ее голосе напугал кобылу, Бетти испуганно фыркнула и громко заржала. Джейк остановился и замер спиной к ним.

Ребекка тоже замерла. На болоте не было слышно ни звука. Ребекка рассказывала мне потом, что поразилась — какая тишина. Даже птицы не пели и не пищали птенцы. Ни звука, ни порыва ветерка.

Бетти понюхала воздух и, поняв, что Джейк — не медведь, а детеныш человека, протяжно вздохнула, опустила голову и принялась щипать болотную траву.

Джейк повернулся и посмотрел на кобылу. Тонкие пучки длинной травы щекотали Бетти нос, и она громко шлепала губами: «п-п-п-п». Ребекке хотелось снова позвать мальчика по имени — он дрожал, и теперь было видно, что его губы опухли и потрескались. Он был так измучен, что Ребекка заплакала от жалости, но теперь, стоя к мальчику лицом, боялась напугать его и молча стояла рядом с Бетти, а слезы текли по лицу:

«Нет, Джейк, нет. Не убегай. Иди ко мне», — думала она. Через несколько томительных минут мальчик двинулся к ним, чуть склонив голову вбок, глядя на морду кобылы.

— Шлепка. Шлепку хочу, — сказал он. — Шлепку, пожалуйста.

Ребекка посмотрела на босые ноги мальчика и решила, что ему нужна обувь, не зная, что он повторяет имя любимого кота. Бетти, подняв голову и повернув уши к мальчику, задумчиво жевала; потом снова опустила голову. Джейк прошлепал по маленькой луже и подошел совсем близко; его ноги утопали в холодной грязи.

— Шлепка, — простонал он.

Бетти потянулась к нему, чтобы обнюхать. Она всегда любила сыновей Ребекки — она ненавидела только взрослых мужчин, — и Ребекка не боялась, что кобыла укусит Джейка. Бетти обнюхала воздух вокруг мальчика и уже нацелилась сорвать новый пучок травы, когда мальчик громко мурлыкнул. Бетти снова повернула голову к Джейку, ее заинтересовал звук, срывающийся с его губ.

Джейк поднял руку и коснулся морды кобылы. Дрожащее урчание переливалось по его телу; видимо, Бетти сочла ощущение нежной кожи на своей морде очень приятным, потому что просто стояла, позволив Джейку держать ладонь у нее на носу. Джейк урчал и улыбался.

Помедлив чуть-чуть, Ребекка осторожно потянула поводья, повернув морду кобылы к дороге. Затем, повернувшись спиной к мальчику и кобыле, очень медленно двинулась вперед. Лошади не любят идти за тобой, когда смотришь прямо на них, и Ребекка решила, что мальчик чувствует примерно то же. Когда она бросила взгляд через плечо, то увидела, что мальчик держит ладонь на морде Бетти и шагает рядом с ней, продолжая громко мурлыкать. Ребекка забеспокоилась, чтобы Бетти не наступила на босую ногу мальчика подкованным копытом, но Бетти немного повернула голову к мальчику, чуть отодвигая его подальше от своих ног. Кобыле нравились его прикосновения и ощущение маленького существа рядом, маленького ребенка, идущего за ней. Она смутно припомнила запах рождения и молока; радость разлилась по ее жилам. Я тоже мама; я понимаю, что она чувствовала. И могу представить покалывание в сосцах, когда она тыкалась носом в ладонь мальчика.

Через камни и корни деревьев приходилось двигаться медленно. Ребекка старалась обходить самые трудные места, помня о босых ногах Джейка в крови и синяках. Ребекка довела кобылу и мальчика до обочины дороги и начала соображать, как теперь подниматься в горку к дому, когда рядом затормозил пикап. Это был пикап Фрэнка. Машина остановилась с визгом; Джейк немедленно принялся хлопать ладонями и повизгивать, и Бетти, вздрогнув, отпрыгнула от мальчика.

— Нет, Бетти, — сказала Ребекка.

Фрэнк выпрыгнул из машины и поспешил к ним. Бетти прижала уши к голове и развернулась крупом к Фрэнку, угрожающе подняв заднюю ногу.

— Фрэнк, погодите, стойте на месте! — крикнула Ребекка.

Джейк снова двинулся к лесу, хлопая ладонями и повизгивая, подражая звуку тормозов.

Мгновение никто не двигался; потом Бетти опустила голову и содрала пучок замечательной зеленой придорожной травы. Ребекка, подражая кобыле, начала делать губами «п-п-п-п», и Джейк тут же остановился и посмотрел на лошадь. Потом вновь стал громко мурлыкать. Он подошел, прихрамывая, к Бетти, и Фрэнк крикнул Ребекке:

— Держите кобылу.

— Не беспокойтесь, — ответила Ребекка. — Она ему не навредит. Фрэнк, вы можете позвонить его маме? Скажите Кэсси, что мы здесь. — Слезы потоком текли у нее из глаз. — Ему очень нужна мама, позвоните, Фрэнк.

Фрэнк не возит мобильного, но у него есть пожарная рация, и он вызвал Соню Хаскелла, который был с Дуайтами.

— Мы нашли Джейка. Мальчик в порядке. Мы внизу под холмом, прямо у тропинки через болото. Учти, Соня, никаких мигалок и сирен. И чтобы больше никто сюда не совался. Только ты и Кэсси. Сделай по-тихому, — сказал Фрэнк. Он знал, что группы реагирования по всему округу слышат этот разговор по рациям и сканерам и что его слова все воспри мут всерьез.

Когда Соня Хаскелл приехал с Кэсси и Патчем, Джейк бросился маме в объятия. Патч и Кэсси со слезами осыпали Ребекку благодарностями, после того как она вкратце пересказала им, как они с кобылой нашли мальчика. Потом они усадили сына в патрульную машину и поспешили к доктору на обследование.

Фрэнки и Ребекка одни остались на месте. Они не разговаривали. Фрэнки смотрел, как Ребекка пытается забраться на спину кобылы. Бетти отмахивалась от назойливых мух. Ребекка всхлипывала и чертыхалась, пытаясь подвести ее к валуну, но кобыла отходила в сторону, прежде чем Ребекка успевала забраться.

Фрэнк подошел помочь, и Ребекка сказала:

— Осторожнее, Фрэнк. Она может ударить.

Но Фрэнк зарычал на кобылу:

— Уймись, мамаша, утихни, ш-ш-ш, — и не обращал внимания на прижатые уши и сердитый перестук копыт. Он встал рядом с Ребеккой и подставил ей сведенные ладони, подсадив на спину Бетти. Потом он смотрел, как Ребекка развернула кобылу и направила по дороге к дому — к старому дому Барлоу, на вершину холма.

Мы с Тесс не успели припарковать машину у моего офиса, как уже поняли: Джейк нашелся. Парк Вендо-вера все так же был набит людьми, но теперь все обнимались и утирали слезы. Подойдя ближе, мы узнали новости. Жена Макаллистера нашла его — так нам сказали. И толпа уже начала, коллективно и неосознанно, творить легенду. Пол уч и в только голый скелет истории спасения ребенка — что-то про Ребекку Макаллистер, ее лошадь и мальчика, — люди восполнили пробелы и нарастили плоть, чтобы все выглядело более правдоподобно. Ребекка сама решила разыскать мальчика и нашла его следы в Воловьей топи. Джейк спал, когда она отыскала его, но она разбудила мальчика и усадила на спину лошади. Потом уселась позади него и вывезла с болота — и встретила Фрэнки и Соню Хаскелла. На самом деле все произошло совсем не так, но кому какое дело? Джейка нашли. С ним все в порядке.

Тесс, похоже, охотно осталась бы и поболтала со старыми друзьями. Она вытащила Грейди из рюкзака, и он носился вокруг, гоняясь за другим малышом и хихикая. Я истомилась, ну и таблетка Питера перестала действовать. Я хотела принять еще одну, а лучше — хороший бокал вина. Один бокал. Я сказала Тесс, что спешу домой по делу.

— Может, тебя кто-то из друзей потом довезет до меня, и ты заберешь машину? — предложила я.

— Нет, мне надо домой, готовить обед, — сказала Тесс, и, попрощавшись с нашими друзьями, мы посадили Грейди в машину.

Через полчаса я стояла на дорожке и махала на прощание Тесс и Грейди; не успели они скрыться из виду, как я уже проглотила таблетку Питера. А почему не таблетку плюс бокал вина? Ночь праздничная, почему не отпраздновать по полной?

Хорошо, что я приняла таблетку, — через час приехал Фрэнк, чтобы рассказать мне о Питере. Услышав, как тормозит перед домом пикап, я решила, что Фрэнк приехал извиняться. От таблетки Питера и капельки вина мне стало лучше, и я улыбнулась Фрэнку и даже обняла его.

— Слава богу, Джейк в безопасности, — сказала я.

— Давай зайдем, — сказал в ответ Фрэнк.

Мэнни позвонил Фрэнку, как только пришвартовался, и рассказал, как доставали тело Питера из воды. Фрэнк решил рассказать мне, прежде чем я услышу в новостях.

— Наверное, он пошел купаться и попал в тягун. Там на пляже Норт-бич ужасное течение, — сказал Фрэнк, хотя мы оба знали, что Питер, урожденный вендоверец, смог бы выбраться из любого течения, плывя с потоком; он справился бы со страхом и паникой.

— Его оживили? — закричала я. — Он в порядке?

Нет, Хил, судмедэксперт сказал, что он умер больше, чем день назад.

— Судмедэксперт не прав. Питер был тут вчера ночью. Со мной.

— Когда?

— Он ехал мимо, не знаю, примерно около полуночи. Или чуть позже. И зашел узнать, как я поживаю. — Я не стала упоминать про подвал и выпивку.

Нет, Хильди, его машина была на стоянке на пляже Норт-бич со вчерашнего утра. Хаскелл сказал мне, что хотел выписать штраф, хоть и узнал машину Ньюболда, но был слишком занят розысками Джейка. Он не мог понять, зачем Питер там припарковался. Хаскелл проезжал мимо раз пять вчера. И машина была там утром.

— Может, он приехал вчера на чужой машине. Или… еще что-нибудь.

Фрэнк внимательно посмотрел на меня. Мы оба не знали, что сказать.

— Он был здесь. — Я тихо заплакала.

Фрэнк притянул меня к себе, и я обняла его.

— Хильди, в машине была одежда Питера. Та самая одежда, в которой он был здесь вчера утром. Люди видели его машину на стоянке, начиная с вчера — почти сразу после того, как он отсюда ушел. Видимо, поехал прямо на берег. И отправился плавать в трусах-боксерах. Наверное, он просто не знал это течение, как знал течения у своего берега. Ходят уже слухи про самоубийство, но я людям разъяснил. На пляже Норт-бич жуткие приливы и отливы. Будь ты хоть олимпийский чемпион, все равно можешь не выбраться.

— Он был здесь ночью, — сказала я.

— У тебя шок, Хильди. Думаю, тебе приснилось.

В Хэзелдене с нами работал доктор Уилл. Да, правильно, мы обращались к докторам по имени, но прибавляли «доктор», чтобы польстить их самолюбию; доктор Уилл отвечал за «алкогольное обучение». Он говорил, что отключки — это ненормально, что стремление к алкоголю каждый день в одно и то же время означает, что человек — алкоголик, и приводил еще много «фактов», которые меня утомляли, ведь все это я испытывала, хотя и не была алкоголиком. Как же промывают мозги в этих местах! Еще доктор говорил об алкогольных психозах. Очевидно, у некоторых алкоголиков на поздних стадиях «болезни» начинаются галлюцинации, и мне было приятно это слышать, поскольку у меня ничего подобного не было. И теперь, стоя рядом с Фрэнком, я не могла не вспомнить слова доктора. Мне привиделось, что Питер сидел со мной внизу? Это был не сон — как только Тесс уехала, я вытащила из подвала два стула.

Фрэнк остался у меня на ночь. Я бы не выдержала одна. Мы даже не разговаривали, просто сидели и пили вино — не слишком много, но и не слишком мало — и иногда рассуждали вслух, что можно было бы изменить, знай мы, что Питер планировал нечто ужасное.

— Он не планировал, — уговаривала я Фрэнка и сама себя. — Это несчастный случай.

— Ну, он в любом случае не мучился, — рассудил Фрэнк, допив вино. — Вода еще слишком холодная для купания. В холодной воде он наверняка быстро оцепенел. Сначала отключается мозг; кровь приливает к телу, чтобы защитить органы…

— Да, — сказала я, принимая от него бутылку. — Он просто пошел купаться и от холода оцепенел.

Потом я спросила:

— Думаешь, я видела здесь… привидение? Вчера ночью?

Хильди, перестань. Какое привидение? Тебе приснилось.

— Моя тетя часто говорила, что ее посещают… ну… ду'хи. Недавно умерших.

— Твоя психованная тетя Пег? — спросил Фрэнк. — Хватит, Хильди, брось.

Фрэнк лег спать в комнате Эмили и потом держался от меня на расстоянии. У'меня было достаточно таблеток, чтобы трезветь в ближайшие несколько дней, — они помогут вернуться к моему умеренному уровню питья, к тому, что было, пока я не бросила совсем. Гораздо здоровей, поняла я, пить умеренно, чем бросить совсем, а потом устроить буйную пирушку. Главное — умеренность.

Но мне было тяжело смотреть на Фрэнка трезвой, при свете дня; я подозреваю, и ему было трудно смотреть на меня, потому что, как я сказала, он какое-то время немного сторонился меня. Я поблагодарила его за все, что он сделал с моей машиной, но он знал, что мне больно. Больно оттого, что он подумал, будто я могла убить Джейка. Больно оттого, что он называл меня пьянью. От всего, что он мне наговорил. Причем он не извинился, хотя и должен был бы, раз стало ясно, насколько безосновательно он меня обвинял.

Впрочем, в нашем возрасте все воспринимается уже не так остро. За год мы привыкли к компании друг друга. И мы держали дистанцию, а потом, однажды вечером в конце июня, мы встретились в Кроссинге, и я спросила Фрэнка, что он поделывает.

Как обычно.

Я сказала, что он может прийти на ужин, если хочет. Он хотел.

Впрочем, мы только поужинали. У меня в голове не укладывалось — как я могла вступить в интимные отношения с Фрэнком Гетчеллом. Я подумывала вообще ничего не пить в эту первую ночь, но это выглядело бы как сдача. Как признание того, что он говорил правду о моем питье. Я в состоянии себя контролировать. Контролировать, сколько я пью. Запросто. И хотела доказать это Фрэнку. Буду, как прежде, ежедневно наслаждаться вином, только осторожнее. Умеренность. Умеренность — вот главное. Фрэнки больше ничего не говорил о моем питье. Иногда я чувствовала, что он следит, сколько я пью, хотя не исключено, что мне так только казалось. Лечение ломает. Даже если вы не алкоголик, вас всю жизнь будут преследовать сомнения.

Элиза Ньюболд пыталась лишить меня права продавать дом на Ветреной улице вскоре после похорон Питера — она хотела, чтобы продавала Венди, но у меня был контракт, так что ничего у нее не вышло, и через несколько недель я дом продала.

Я продала его паре из Нью-Йорка. Муж — киноактер. Трое маленьких детишек. По дороге на Ветреную улицу я спросила, что при вело их в Вендовер. Жена сказала, что всегда мечтала жить в маленьком городке Новой Англии. В детстве ей приходилось часто переезжать, и она хотела растить детей в нормальном городке, а не в Нью-Йорке и не в Голливуде.

— Мы хотим, чтобы дети росли в нормальном обществе, где можно пустить корни, — сказала она, как будто можно пустить корни, где захочешь. Она спросила, сколько я тут живу.

— Всю жизнь, — ответила я. — Мои родители тоже выросли в Вендовере, и все предки из этих мест. Моей прабабкой в восьмом поколении была Сара Гуд — одна из ведьм, которых судили в Салеме.

Шутите! Это круто! — воскликнул актер.

— Наверное, ее звали Гуди Гуд, — сказала со смехом жена. — Бедняжка. Неудивительно, что она стала ведьмой.

— Ага! — Я посмеялась вместе с ней.

Когда мы затормозили у дома, муж с женой принялись восторгаться его красотой.

— Прямо у пляжа. Дети, смотрите!

Мы все вышли из машины. Дети остались на берегу, а родители прошли за мной в парадную дверь.

— Люблю старые дома, — сказала жена. — Просто ощущаешь историю этого места.

— Да, в самом деле очаровательно, — согласилась я, стараясь не замечать звуков детского смеха, эхом отдававшегося от голых стен, и игр в прятки, гремевших вокруг нас, пока мы переходили от одной холодной пустой комнаты в другую. Накануне я закатила маленькую вечеринку на одного человека, и в последние недели мне пару раз казалось, что я что-то вижу и слышу в похмелье. Нервы.

— Ав доме есть привидения?.. — тихо спросила жена.

О самоубийстве Питера они не знали, а я не обязана им докладывать. В старых домах люди часто задают подобные вопросы — о привидениях и прочем, и порой трудно понять, какой ответ устроит покупателя. Некоторые не желают жить в доме, где якобы обитает привидение. Другие даже мечтают, чтобы в доме объявился чудесно назойливый дух и было, о чем рассказать гостям за обедом. Но меня озадачил вопрос жены, потому что дом был наполнен звуками — веселыми голосами Элли и Питера; а мгновение назад, на какую-то долю секунды, я, выглянув из окна спальни, увидела нечто вроде привидения. На берегу, глядя в море, стояла молодая женщина, а у ее ног ждала немецкая овчарка. У меня чуть сердце не выпрыгнуло, и я повернулась к гостям — не видят ли они ее тоже. Актер рассматривал потолок, ища следы протечек; жена заглядывала в шкафчики. Снова выглянув в окно, я поняла, что видела всего лишь кучу плавника.

После смерти Питера я лишь раз встретилась с Ребеккой. Она заехала ко мне в офис поболтать. Совсем иная. Спокойная. Она не торопилась, не выглядывала в окно — не Питер ли прошел мимо, не бросала взгляды на потолок — не наверху ли он. Ребекка нашла нового психотерапевта, на этот раз женщину, и получила от нее совет рассказать Брайану о романе с Питером. Это для того, чтобы справиться с утратой, объяснила мне Ребекка. Помочь исцелиться. Не знаю, как это поможет теперь Ребекке, поскольку Брайан прислал ей документы по разводу на следующий же день. И последнее, что я слышала, Ребекка переехала к матери в Виргинию. Они с Брайаном не поднимали шума, скандал по поводу ее романа с Питером не стал достоянием гласности, а я, естественно, ни с кем не говорила по этому поводу, кроме Фрэнка. Судмедэксперт объявил причиной смерти Питера несчастный случай, так что Сэм и Элиза смогли получить страховку, которая, как я слышала, оказалась весьма значительной.

«Я хочу сделать так, чтобы у Элизы и Сэма все было хорошо», — сказал он в то утро на моей кухне, прямо перед тем, как уйти из города, нашего города, в море.

Не навреди. Не навреди другим. Ведь такую клятву дают врачи?

Я так и не простила Ребекку и, наверное, не смогу простить. Я считаю ее виновной в смерти Питера, который в жизни не обидел ни одной живой души; который в свои последние часы устраивал все для семьи, для Ребекки, даже для меня, с этими таблетками и добрыми словами в то безумное утро. Как любой хороший врач приводит дела в порядок перед увольнением, так и Питер позаботился, чтобы у всех все было хорошо, когда он уйдет.

Нет, я не прощу Ребекку, хотя Фрэнк, похоже, не держит на нее зла. И упоминает ее, что, впрочем, случается редко, словно какое-то стихийное бедствие вроде разрушительного урагана, пронесшегося через наш город и оставившего за собой развалины.

«Это было в зиму Ребекки, — говорит он, когда вспоминает что-то из той поры. — Во время Ребекки».

С Ребеккой поддерживает связь Кэсси Дуайт. Пишет ей при случае и обязательно прикладывает фото Джейка — в новом доме в Ньютоне, в новой школе. Мне она недавно тоже прислала снимок в миленькой перламутровой рамочке. Я поставила ее на прикроватной тумбочке. На фото Джейк гладит большого рыжего кота и улыбается.

Молодая Элизабет недавно восхитилась фотографией Джейка и спросила, не мой ли это сын. Признаюсь, мне польстило, что Элизабет сочла меня достаточно молодой, чтобы иметь десятилетнего сына; хотя, если честно, Элизабет пытается соскочить с метамфетамина, у нее осталось всего несколько зубов, и она не всегда четко видит. Все равно приятно. Я рассказала ей немного о Джейке, и о своих дочках, и о маленьком Грейди.

Элизабет живет через две комнаты от меня. Я снова в Хэзелдене. Приехала в конце августа. Ничего такого не случилось, правда. Меня не поймали за вождение в пьяном виде. Я не роняла Грейди и не позорила дочек, нет-нет. И вернулась не из-за слов, которые наговорил мне Фрэнк по поводу моего питья, и не после того, как Тесс заставила меня краснеть во время розысков Джейка. Мои воспоминания об этих маленьких смертях, маленьких муках, вместе с остальными воспоминаниями, накопившимися за мою пьяную жизнь, оказались так сильны и так наполнены стыдом и болью, что гнали меня в подвал каждый день, после того как уходил Фрэнк. А куда мне еще было идти, если честно? Что еще делать?

И я вернулась в Хэзелден. Я продала дом на мысу Грей через три месяца после смерти Питера. Тогда и позвонила. Консультант, которая взяла трубку, вылечившаяся алкоголичка по имени Фрэн, помнила меня.

— Хильди, что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответила я. — Просто готова вернуться.

Хотя кое-что все-таки случилось. Совсем маленькое кое-что; крохотное, по меркам моей истории.

Это было вечером накануне подписания сделки по мысу Грей. Фрэнк объявился у меня без предупреждения. Я тогда пила вино во дворике и сказала что-то ехидное по поводу вида Фрэнка. Он часто приезжал ко мне прямо с работы, покрытый грязью и краской, и это мне не нравилось.

— Мог бы хоть попытаться привести себя в порядок, — сказала я.

Фрэнк сказал, что хочет свозить меня кое-куда на грузовике. Хочет что-то показать.

— Захвати вино, — добавил он, заметив, что я колеблюсь.

— Мне не нужно хватать вино, — сказала я. Меня покоробило, что он, видимо, считает, что я без вина не могу.

Я надела старые сандалии. Ночь была жаркая, и на мне были шорты и футболка вместо обычных юбки и блузки. Я думала, Фрэнк решил показать мне дом, который собирается купить.

Это новое увлечение Фрэнка — недвижимость. И между прочим, именно Фрэнк анонимно купил дом Дуайтов, а вовсе не Кларксоны. Мне он сказал, что намерен его отремонтировать и выгодно продать. Я узнала об этом вскоре после переезда Дуайтов. А теперь Фрэнк разрешил там жить Черепу Уайту. Череп стал слишком стар, чтобы грузить мусор, и Фрэнк позволил ему жить в доме и кое-что делать там в качестве платы за жилье. Фрэнк наконец понял, как мудро вкладывать свои деньги, а не солить их в каком-нибудь банке (или матрасе — не знаю, где он держит деньги), и я с удовольствием отправилась с ним смотреть дом.

Он отвез меня в бухту Гетчелла. Стоял летний вечер, вода была гладкой, как стекло, солнце клонилось за горизонт, оставляя в небе только розовые и голубые блики, как великолепное украшение уходящего дня. Фрэнки припарковал грузовик, мы вышли, и тут я увидела ее. На песке лежала лодка «уиджон», совсем, как «Сара Гуд» — моя старая парусная лодка, — выкрашенная красным. Новые паруса, белоснежные на фоне темнеющего неба, были подняты и лениво хлопали под теплым бризом. Я подошла и взглянула на старый потертый румпель и выбеленные солнцем деревянные банки.

Это была «Сара Гуд». Я узнала место, где Фрэнк поставил заплатку бог знает сколько лет назад.

— Где ты нашел ее? — спросила я. Говорить было трудно. И трудно было поверить.

— Она много лет пролежала в моем сарае. Твоему папе надоело держать лодку на заднем дворе, и он отволок ее на свалку. Я привез ее домой. И потом подлатал.

— Ты спас ее, потому что знал, что однажды она мне понадобится? — спросила я. Мы толкали лодку по песку к воде.

— Нет, Хил, просто я не люблю, когда вещи выбрасывают. Никаких планов не было. Просто не мог ее там видеть, ведь вполне годная вещь.

Я не понимаю ностальгии. Мне не нравится, когда сентиментальные люди привязываются к вещам. История и старые вещи не волнуют меня так, как большинство других людей, и я не поняла, почему ноги стали ватными, когда лодка скользнула в волны. Это просто старая лодка. Но когда я забралась на борт, пришлось повернуться в сторону моря, чтобы Фрэнк не видел моих слез.

— Поторапливайся, свет кончается, — прорычала я.

— Света хватит, — засмеялся Фрэнк. — И времени хватит.

Он разогнал нас большими шагами, потом запрыгнул на борт, я откинулась на его бедра, и мы поплыли.

Хорошо, что Фрэнки спас старую лодку. Он прав: вполне годная вещь. Почему слезы навернулись на глаза, когда он произнес эти слова — «вполне годная»? Наверное, тогда и мелькнула у меня мысль вернуться сюда. Но Фрэнку я ничего не сказала. Я прижалась мокрой щекой к его бедру и почувствовала грубую ладонь у себя на лбу, подняла лицо, чтобы прижаться губами к его губам, а потом снова потерлась лицом о его бедро, все еще стесняясь дурацких слез. Но теперь я улыбалась.

Фрэнк поправил паруса, маленькая старая лодка поймала встречный ветер и действительно полетела. Настал золотой час. Мы шли все вперед, из бухты, на гладкую воду. Мы шли, пока не увидели, как зажигаются огни в домах Вендовера, вдоль берега и на холме. Когда Фрэнки наконец повернул обратно, паруса повисли, и мы застряли на тихой воде. Но мы ждали. Мы знали, что он придет. Нам нужен был свежий западный бриз, и он явился, разом наполнив паруса, и нес нас обратно по тенистому потоку, над черным таинственным мелководьем, через пенистые белые барашки, пока мы не уткнулись носом в каменистый родной берег бухты Гетчелла.

Я хочу поблагодарить моего агента и подругу Марию Масси, которая читала роман на разных стадиях, за поддержку и бесценную критику.

Я также глубоко признательна моему редактору, милой и блестящей Бренде Коупланд, и другим работникам «St. Martin’s Press»: Лоре Чейзен, Салли Ричардсон, Джорджу Уитту, Мег Дрислейн, Кэрол Эдвардс, Стиву Снайдеру, Стефании Харагадон и Лоре Кларк.

Огромное спасибо друзьям и родственникам — они знают, за что: Дэвиду Альберту, Кэндис Бушнелл, Джен Кэролайн, Марсии Де Санктис, Эллис Хоффман, Джуди Хоу, Хизер Кинг, Джулии Клэм, Мег Семинара, Джейн Рисли, Карлу и Антонио Серсейл, Шерри Вестин и Лоре Зигман.

И разумеется, моя вечная любовь и благодарность моей дорогой, дорогой семье: Девин, Джеку и Денису Лири.

Персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь». — Примеч ред.