© ИП Богданов И.В. (издательство «ЛюМо»], 2018

© Марк Арен, 2018

Роман был написан мною лет десять назад под впечатлением истории, которую поведал мне Мстислав Ростропович. И с тех пор я не оставлял попыток его экранизации, но всякий раз дело спускалось на тормозах, а на мои вопросы, что же, черт побери, происходит, следовал ответ, что тема-де, как ни крути, стремная и кто-то что-то может не так понять. А все началось, как я уже говорил, с рассказа Мстислава Ростроповича, с которым меня познакомил Сурен Казумян. Дело было так. В один из вечеров, после очередного концерта в Центре оперного пения Галины Вишневской, мы со Славой (он категорически не приемлил «выкаться» с тем, с кем выпивал) проводили Галину Павловну по ее неотложным делам, а сами засели у них в квартире, там же, на Остоженке, 25. Откупорив вино, Слава, как это часто за ним водилось, слово за слово, ударился в воспоминания, о которых я когда-нибудь напишу, ибо большинство из его рассказов просто невероятны по своему содержанию. Одно только жаль, что нельзя будет передать ярчайшей харизмы, которой обладал рассказчик.

Так вот, смакуя вино, Слава вспомнил про свою поездку в Японию к императору Акихито. Тот увлекался виолончелью и попросил, чтобы Слава его послушал. Слава выполнил просьбу, заметив, что если раньше для монархов музицировал он, то теперь его слух услаждают сами монархи. И вот, после импровизированного концерта, прогуливаясь с императором по его покоям, взгляд Славы зацепился за небольшую витрину где сиротливо лежали бурая тряпка и пластинка, размером не более ногтя. Перехватив взгляд «императора музыки», Акихито сказал, что эти артефакты остались от Николая II.

Оказывается, за пару лет до вступления на престол Николай Александрович побывал в Японии, где стоящий в оцеплении полицейский напал на цесаревича и нанес ему плашмя два удара саблей по голове. И невзрачная бурая тряпка в витрине – это платок греческого принца Георга, который приложили к венценосной ране, а тоненькая пластинка – осколок черепной кости, который, обработав рану, удалил местный хирург[1].

Тогда я не придал особого значения этой истории, она была не хуже и не лучше тех, которые умел и любил рассказывать Слава. Но однажды, роясь в Сети, я набрел на жаркие споры по поводу подлинности останков, найденных в Поросенковом логе. Накал страстей был настолько велик, что, вспомнив историю, о которой рассказывал Слава, я, словно гончая, взявшая след, стал рыть носом землю в поисках фактов. Начнем, пожалуй, с Первого издания официальных материалов правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков российского императора Николая II и членов его семьи[2].

Так, в пункте 6 параграфа 3.2 раздела «Судебно-медицинская экспертиза, проведение антропологических и иных исследований, направленных на идентификацию останков» указано:

Там же в ответах на постановления от 21.11.1997 г. пунктом 15 (5, 6, 7) указывается:

Допустим, но в тех же материалах, чуть выше, в пункта 6 ответов на вопросы постановления от 05.11.1993 г. указывается, что при исследовании костных останков № 4, приписываемых Николаю II, выявлены следующие патологические изменения и особенности анатомического строения, имеющие идентификационное значение:

Странно. А ведь в Государственном архиве РФ на Большой Пироговской, 17, по свидетельству профессора Российской академии истории и палеонтологии Вадима Винера существует запись лейб-медика Евгения Сергеевича Боткина, в одном из дневников которого есть фраза: «Николай Второй неудачно залез на лошадь. Упал. Перелом ноги. Боль локализована. Наложен гипс»[3].

Но на скелете, который приписывается Николаю II, нет перелома ноги и, как следствие, костной мозоли, обеспечивающей, как указано выше, «срастание переломов костными структурами при нарушении целости кости в случаях трещин, переломов».

Дальше лучше или хуже, кому как. Дело в том, что в бескрайних просторах Интернета я набрел на свидетельства, что кайзер Германии Вильгельм II хлопотал по поводу спасения своей двоюродной сестры, Александры Федоровны, супруги Николая II. Скажу более, 22 октября 1918 года, по приказу Вильгельма II и канцлера Макса Баденского из тюрьмы был освобожден Карл Либкнехт. Был выпущен также Иогихес – другой спартаковец польского происхождения. Совпадение? Или первый обмен заложниками в истории отношений Запада и Востока? Во всяком случае, точно известно, что летом в Берлине представители большевистской власти Карл Радек и Адольф Иоффе предложили в обмен на свободу императрицы и ее дочерей выпустить арестованных кайзером «крайне левых». При этом Радек заверил немцев, что императрица и дочери находятся в безопасности.

А этому предшествовало заключение мирного договора между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией с одной стороны и Россией – с другой. Поработав какое-то время в Германии, не понаслышке зная об «орднунге» и понимая, что если на переговорах обсуждалась судьба семьи Николая II, то об этом что-то должно быть указано в договоре, я перелопатил его вдоль и поперек, но тщетно. А в то время я работал над докторской и часто встречался с проректором Московской государственной юридической академии Сергеем Кашкиным, тем паче что у него тогда училась моя жена.

И как-то раз он свел нас с ректором академии Олегом Кутафиным. Слово за слово и только я обмолвился о Брест-Литовском договоре в контексте судьбы царской семьи, как Кутафин, наморщив лоб и задумавшись, сообщил, что при заключении Брест-Литовского договора 1918 года германская сторона добилась согласия советской стороны предоставить возможность выезда из России не только военнопленным и другим подданным Германии, жившим на ее территории, но и потомкам бывших немецких эмигрантов!

Во мне сразу проснулся научный работник. Покопавшись в библиографии диссертаций по праву раннего советского периода, я нашел ссылку на подписанный в Брест-Литовске Русско-Германский дополнительный договор к Мирному договору. Он содержал специальную главу № 6 под названием «Забота о реэмигрантах», ст. 21 которой давала гражданам договаривающихся сторон, «которые сами или их предки являются выходцами из территории противной стороны», право возвращения на родину[4]. А ведь ни с одной из других договаривающихся сторон – Австро-Венгрией, Болгарией или Турцией – такого соглашения подписано не было.

Я оказался прав. Орднунг есть орднунг. Возможно, немцы не изменили себе, даже имея дело с временными, как всем тогда казалось, большевиками, создав для себя, для них и для царской семьи юридическое основание для их эмиграции.

Что дальше? А дальше, со слов Роберта Вильтона, давнишнего корреспондента «Таймс» в Петрограде, с секретной миссией вызволения из Тобольска царской семьи туда особым комиссаром за скрепою секретаря ЦИК армянина Аванесова был отправлен Василий Васильевич Яковлев, который какое-то время жил в Берлине. В романе он фигурирует также как «товарищ Антон». Долгое время этот человек оставался загадкой. Вокруг его имени рождались легенды. О нем писали и как о боевике, соратнике Сталина и Камо, и как о таинственном суперагенте разных спецслужб. Доктор исторических наук Генрих Иоффе был одним из немногих, кто долго шел по его следам. И однажды в его квартире раздался телефонный звонок от дочери того человека, сведения о котором он разыскивал. Привезенные ею документы хранятся в Государственном архиве РФ.

Настоящее имя этого таинственного человека – Константин Мячин, член партии большевиков с 1905 года. Один из руководителей уральских большевистских боевиков-экспроприаторов, главной целью которых был захват крупных сумм денег для нужд партии. Без убитых и раненых такие дела не обходились. В 1908 и 1909 годах участвовал в экспроприациях на станции Миасс, о чем Максим Горький поведал в романе «Жизнь Клима Самгина». Затем под именем Василия Яковлева выехал за границу.

В Россию его вернула Февральская революция. Активный участник восстания против Временного правительства, Костя Мячин, пока Ленин отсиживался на квартире, верхом на пушке подъехав к телеграфу, стал первым комиссаром телефонных и телеграфных станций, а затем и одним из первых членов ВЧК[5].

Весной 1918 года Яковлев вновь в Петрограде – доставил в голодающий город поезд с хлебом. В конце марта его вызывает Яков Свердлов и поручает вывезти царскую семью из Тобольска в Екатеринбург.

Колчаковский следователь Н. Соколов, руководивший расследованием по делу царской семьи, в одной из своих записей от 28 января 1921 года указал: «Все факты в поведении Яковлева, установленные следствием, определенно свидетельствуют о попытке увоза государя Императора за Екатеринбург, а вовсе не представляют простую попытку перевоза его из Тобольска в Екатеринбург». В другом месте Соколов отметил, что Яковлев при этом «выполнял возложенное на него поручение». Чье? Соколов полагал, что, скорее всего, немцев[6].

Давнишняя связь Мячина-Яковлева со Сталиным, как соратником по боевой тройке, куда кроме них входил и друг детства Сталина Камо позволила взглянуть на миссию, связанную с царской семьей, сквозь призму еще одной тайны, на сей раз связанной с рождением отца всех народов.

По официальной версии, отец Сталина – сапожник Джугашвили, а по преданию – знаменитый путешественник Пржевальский, который в 1878–1879 годах жил в Гори, где, верный своей привычке, вел дневник. В годы правления Сталина из архива Пржевальского исчез весь этот период. Но в расходной книге за 1880–1881 годы по недосмотру цензора остались отметки об отсылке Пржевальским денег матери Сталина на содержание их общего сына Иосифа[7].

А для того, чтобы понять, при чем же тут Пржевальский, обратимся еще к одному преданию: «Однажды бывший начальник пресс-службы великого князя Николая Алексеевича Романова-Дальского в беседе с журналистами сказал, что его всегда поражало в Сталине умение достойно держаться на встречах и переговорах самого высокого уровня. И, помолчав, добавил: «Впрочем, чему же тут удивляться. Как ни крути, а у него были веские права на русский престол. Его отцом был Пржевальский. Спросите, каким образом соотносятся Пржевальский и русский престол? Да самым обыкновенным – Николай Пржевальский – внебрачный сын императора Александра II»[8].

Известно, что в 1837 году великий князь Александр Николаевич отправился путешествовать по России. В Смоленске ему представили местную красавицу Елену Каретникову, и между ними вспыхнул роман. Вскоре будущий царь уехал, а Елена Алексеевна вышла замуж за небогатого помещика Михаила Кузьмича Пржевальского. А ведь шансов стать ее мужем у Пржевальского не было: он был некрасив, беден и стар, и отец невесты, услыхав о его намерении, погнал со двора жениха. Но потом, узнав, что дочка в положении от великого князя, смирился. Весной 1838 года Каретникова обвенчалась с Пржевальским, а уже 31 марта у нее родился сын Николай.

Родство Николая Михайловича с царем подтверждают не только их внешнее сходство, но также и факты. Учась в шестом классе гимназии, Николай выбросил в Днепр учительский журнал – будущий путешественник был озорником. Пржевальскому грозило исключение из гимназии. Об этом происшествии доложили великому князю Александру Николаевичу! Казалось бы, зачем тревожить его по таким пустякам? Но почему-то потревожили, в итоге мальчик отделался легким испугом.

Да и карьера провинциального дворянина, ставшего генерал-майором, показывает, что Николай Михайлович был не простым человеком. На армейской службе его перевели в разведывательное управление. Александр III, являясь ему молочным, сводным братом по отцу, послал Николая Пржевальского в Тибет. А в 1891 году учредил в его честь большую серебряную медаль имени Н.М. Пржевальского.

Так вот, когда шла подготовка к экспедиции на Тибет, Пржевальский приехал на Кавказ, к князю Микеладзе. А у того была племянница – Екатерина Геладзе. Бывая у дяди, она познакомилась с Пржевальским. В результате родился мальчик Иосиф. А племянница та была замужем за Джугашвили. Ее первые два сына от мужа родились чуть больше килограмма весом и умерли после родов.

Кстати, просматривая архивы, историки нашли на первый взгляд ничем не приметную запись. На одной из ветхих, пожелтевших страниц церковно-приходской книги г. Гори был засвидетельствован факт рождения Иосифа Джугашвили 6 декабря 1878 года. А ведь по сей день считается, что Сталин родился 21 декабря 1879 года. Почему? Возможно, он сознательно изменил дату своего рождения с 1878 на 1879 год, т. е. указал время, когда Пржевальский находился в Китае и, значит, никак не мог стать его отцом.

После смерти Пржевальского в 1888 году остался дневник, где он писал о своем периоде 1878–1879 годов. В годы правления Сталина в архиве Пржевальского этот период был изменен. Но в расходной книге за 1880–1881 годы по недосмотру цензора остались отметки об отсылке Пржевальским денег матери Сталина на содержание их общего сына Иосифа.

А в 1946 году, словно продолжая традицию, заложенную императором Александром III, Сталин учредил уже золотую медаль им. Н.М. Пржевальского, и во 2-м издании Большой советской энциклопедии портрет генерала Пржевальского дается в цвете и самым большим – крупнее портретов Маркса, Энгельса и даже Ленина. Притом что в 1-м издании той же энциклопедии текст о Пржевальском занимал меньше колонки и даже меньше статьи о другом русском географе, Петре Семенове-Тян-Шанском.

И если все это было именно так, то выходит, что Сталин мог спасти родню, в чем ему поспособствовал друг по подполью, член ВЧК Василий Яковлев-Мячин. Иначе почти что детективная связка: Александр II – Пржевальский – Сталин – Яковлев (Мячин) – Николай II – теряет судьбоносный смысл.

И последнее. В романе прослеживается маниакальный интерес одной зарубежной секретной службы к судьбе семьи последнего русского императора. Быть может, это связано с тем, что в основе Федеральной резервной системы США лежит золото Николая II. Оно было внесено в 1904–1912 годах банкиром Эдвардом Ротшильдом для создания «золотого пула» Лиги Наций. Вот почему появление прямого наследника Николая II грозит обрушить финансовый мир[9].

Весна 45-го в отличие от советских войск неохотно вступала в окрестности Кенигсберга. Но достаточно было прошуметь первому весеннему дождю, как в одну ночь опушились липы и тысячами зеленых побегов пробилась к солнцу трава.

– Весной пахнет, как дома! – блаженно улыбаясь, шумно, словно мехами, втянул в ноздри воздух стоящий на посту молодой солдат.

– А весной везде одинаково пахнет, – облокотившись о перекрывающий дорогу шлагбаум, стал крутить самокрутку его напарник, пожилой старший сержант. – К примеру, вот я, – продолжил он, аккуратно отсыпая щепоткой махорку, – третью весну на фронте. Встречал ее в разных краях. А пахнет она везде одинаково. Вопрос к тебе имею – почему?

Молодой солдат скосил на него недоверчивый взгляд:

– А ты знаешь?

– А как не знать? – покачав головой, добродушно хмыкнул пожилой солдат. – Вот ты, Харитонов, к примеру, младенцев нюхал?

– Ну, нюхал… – не зная, к чему тот клонит, неуверенно протянул Харитонов.

– Ну и как они пахнут? – продолжил допытываться напарник.

– Как надо, так и пахнут, – уклончиво ответил ему Харитонов.

– Ты хвостом не крути, отвечай! – прикрикнул старший сержант. – Одинаково али нет?

– Ну ясное дело, – Харитонов пожал плечами. – Чего же с них взять… Младенец – он и есть младенец. – И, пользуясь случаем, блеснул навыком немецкого языка: – Киндер.

– Вот и весна так, – удовлетворенно кивнул напарник. – Потому что природа рождается…

Вдруг из-за поворота, визжа резиной, на дорогу выскочила какая-то легковая машина.

– Гляди-ка, – кивнул на нее старший сержант.

– Шибко идет, – поправив автомат, ответил ему Харитонов.

– Дай-ка предупредительный…

Харитонов вскинул Калашников, и предрассветную тишину вспорол сухой треск автоматной очереди. Однако машина, не снижая скорости, продолжала мчаться прямо на них.

– Тикает! – выпучив глаза, заорал Харитонов. И в тот же миг машина, не снижая скорости, сбила шлагбаум и умчалась вдаль.

Со словами «Врешь, не уйдешь!» его командир, щелчком отбросив окурок, вскинул винтовку и, прицелившись, выстрелил вслед удаляющейся машине. Та, вдруг резко вильнув, съехала с дороги и уткнулась капотом в растущее на обочине дерево.

– Поди-ка проверь, – удовлетворенно хмыкнув, кивнул Харитонову старший сержант.

Держа наперевес оружие, тот бросился исполнять приказ. Добежав до машины и держа на прицеле салон, Харитонов рывком открыл шоферскую дверь, и оттуда мешком вывалилось тело в офицерском мундире. Убедившись, что в салоне никого больше нет, Харитонов повернулся и крикнул:

– Капут!

– Ясное дело, – удовлетворенно хмыкнул напарник, – оружие захвати. Да курево… если есть. – И вполголоса, словно сам себе, добавил: – Ему уже ни к чему, а в хозяйстве сгодится…

Вытащив из кобуры убитого пистолет, сунув его себе за пояс и взяв лежащие рядом с фуражкой папиросы, Харитонов хотел уже было бежать обратно, как вдруг заметил выпавший из машины красивый портфель, прикованный к запястью убитого офицера. Отстрелив браслет и на ходу разглядывая портфель, Харитонов вернулся к разбитому шлагбауму. Взяв у него папиросы, напарник кивнул на портфель:

– А это что?

– Известно что, портфель! – важно ответил Харитонов.

– И на кой он тебе? – удивился старший сержант.

– Как на кой? Война закончится, на работу буду носить! – рукавом отирая с портфеля росу, сказал Харитонов.

– Ну, ты даешь, Харитонов! – усмехнулся напарник. – Министром, что ли, работать будешь?

– Будет надо, смогу и министром! – насупился Харитонов.

– Ну-ну! Оружие фрица не забудь сдать, министр! – доставая папиросу из пачки, с усмешкой ответил ему командир. – А я покамест проверю курево, чем там баловался покойник.

Чиркнув зажигалкой, он прикурил, глубоко затянувшись, ноздрями выдохнул дым и, с прищуром взглянув на папиросу, со знанием дела сказал:

– А табачок-то знатный!

В России миллениум встречали с необычным чувством. Все ожидали, что что-то произойдет. И хотя никто не мог предсказать ничего определенного, в воздухе витало ощущение грядущего нового.

А вот Катя Кузнецова не ждала никаких перемен. Не ждала и не хотела. Потому что, потеряв мужа, она разучилась ждать, а оставшись одна, успела к своему одиночеству привыкнуть. Временами, правда, ее навещала хандра, которую могла побороть лишь смена обстановки. И поэтому, едва заметив ее верных спутниц – апатию и беспричинную грусть, она убегала от них, ища спасения в чужих городах и весях. Благо отец заботился о том, чтобы она жила в достатке, а на кафедре всегда можно найти коллегу, готового взаимообразно ее подменить. Ну а если к тому же подворачивалась научная конференция, то к вящему ее удовольствию смена обстановки проходила с толикой пользы.

Поэтому, когда за спиною утомительной череды новогодних праздников замаячила подкрадывающаяся меланхолия, она без колебаний купила билет и, воспользовавшись традиционным приглашением, умчалась от нее, как это часто бывало, на край света, в Токио, на ежегодный конгресс.

Приезжая сюда, она всякий раз останавливалась в одном и том же отеле. И не беда, что отсюда было неудобно добираться до университета, зато рядом находился православный храм, и если ей приходилось задерживаться здесь на выходные, то на воскресную службу она приходила сюда. Конечно, вблизи университета традиционно размещалось много отелей и в выходные в Токио с транспортом нет никаких проблем, но Катя желала соблюсти привычный распорядок воскресного дня. Не торопясь прийти в храм, спокойно отстоять службу, подпевая маленькому хору, и, самое главное, не растерять то благостное состояние души, которое охватывало ее после богослужения. А этому могли помешать суета сабвея и шум токийской толпы.

Честно говоря, Катя не считала себя истовой христианкой. Да, она посещала храм, но не ходила на исповедь и не причащалась. Она любила церковное пение, сама пыталась подпевать, но так и не выучила ни одного тропаря. Слушая чтение Евангелия, она вся изнутри трепетала, пребывая в состоянии «благоговейного непонимания», как выразился как-то один ее знакомый дьякон. Но если не удавалось достичь нужного настроения, ее понемногу начинала охватывать скука.

Вот и сейчас, слушая монотонный речитатив священника, она из-под опущенного платка украдкой оглядывала соседей. Прихожан в этой церкви было немного, и поэтому знакомое лицо она приметила сразу. То был высокий, чуть седоватый мужчина лет сорока в темном элегантном пальто. Аккуратная бородка обрамляла его доброе лицо. Голубые глаза глянули на Катю приветливо. Мужчина едва заметно ей поклонился и вновь обратил свой взор к алтарю.

Едва она задумалась о том, где же могла его видеть, как сразу вспомнила: на конгрессе. Тотчас в ее памяти всплыла его уместная реплика по поводу регламента, а вместе с ней и имя: Майкл, Майкл Вертер. Он представлял университет Афин. Ей еще тогда бросилась в глаза очевидная несуразица между англосаксонским именем и еврейской фамилией, отменным, почти без акцента, японским языком и откровенно славянской внешностью этого грека. Впрочем, и то и другое в равной степени не укладывалось в Катины представления о том, как должен выглядеть и зваться греческий ученый, но тем не менее этот человек ей запомнился, и это было более чем странно, поскольку хорошей зрительной памятью она похвастаться не могла. К примеру ей никак не удавалось запомнить лица студентов, если занятия проходили не чаще раза в неделю, и некоторые из ее подопечных этим бессовестно пользовались, сдавая друг за дружку коллоквиумы, экзамены и зачеты.

После окончания службы она задержалась у иконы Николая Чудотворца и попыталась настроиться на молитвенный лад, но не получилось – мысли почему-то путались и рвались. Вздохнув и перекрестившись, Катя с поклоном вышла из храма и увидела все того же мужчину. Он стоял во дворе под аркой ворот, и падавший снег успел тонкой лентой осесть на полях его шляпы. Катя сразу обратила внимание, что она ему очень к лицу, и тут же пожалела, что вместо плаща сегодня надела куртку. Почему-то она подумала, что в куртке будет довольно нелепо смотреться рядом с этим импозантным мужчиной. «Да с чего я взяла, что мы окажемся рядом?» – рассердилась она, поймав себя на этой мысли, и тут же услышала, как он ее окликнул, причем – по-русски:

– Екатерина Николаевна? Позволите вас проводить?

Она повернулась к нему, завязывая тесемки капюшона, и попыталась изобразить удивление:

– Добрый день, господин Вертер. У вас отменное произношение для грека.

– Да какой из меня грек? – улыбнулся Вертер. – В Греции я последние десять лет. Да и то – урывками от конференции к семинару. Дома я в основном пишу и редко где бываю, и поэтому есть города, в которых я ориентируюсь не хуже, чем Афинах. К примеру, вот Токио – здесь я могу ходить с закрытыми глазами, и если вас что-то интересует, то можете всецело мной располагать.

– А я вот нет, – пожав плечами, с сожалением ответила Катя. – В который раз бываю в Токио и всегда пытаюсь найти букинистические лавки. Но не нашла ни здесь, ни в центре.

– За этим дело не станет, – улыбнулся Майкл и деловито осведомился: – Вы книголюб или коллекционер? А может, вас интересует литература по специальности? Русская, японская, иностранная?

– Разве женщина может предугадать, с чем выйдет из магазина?

– Даже если он книжный? – удивился Майкл.

– А какая нам разница, – пожав плечами, ответила Катя.

– В таком случае сочту за честь быть вашим гидом в экскурсии по книжным лавкам Токио, – сказал Майкл, галантно предложив ей согнутую крендельком руку. И тут же меняя тему, словно ее согласие – вопрос уже решенный, продолжил: – А вы слышали про «цундоку»? – И сам же сразу ответил: – Это сугубо японское понятие, которое означает «покупать книги и не читать их».

– Обычно я предпочитаю побыть одна после службы, – начала было Катя, но, тряхнув головой, словно отметая сомнения, закончила: – Но книги того стоят, идемте!

– Тогда нам сюда, – сказал Майкл, указывая вправо, – поедем наземкой. В любом случае до станции Сенгоку отсюда ближе, чем до электрички. Пять минут прогулочным шагом.

«Я знаю», – хотела ответить Катя, но промолчала. Честно говоря, она себя не узнавала. С тех пор как осталась одна, она научилась мгновенно строить стену между собой и любым мужчиной, стремящимся сократить выдерживаемую ею дистанцию. Но в данном случае так почему-то не произошло. Она попыталась объяснить происходящее тем, что в том не было и особой нужды – ведь через несколько часов она улетит домой в Петербург и никогда больше не увидит этого русского грека. Так почему же не воспользоваться и не исполнить давнишние планы? Когда еще она найдет того, кто знает город?

И действительно, для Майкла не составляло особого труда ориентироваться в Токио. Едва они вышли со станции Нихонбаси, как прямо перед собой Катя увидала книжный супермаркет «Марудзэн», о котором столько слышала и куда давно хотела попасть. А ведь она часто здесь проезжала!

Майкл был на редкость предупредителен. «Марудзэн» начинался с этажа, где продавались канцелярские товары, и по идее задерживаться там им не было нужды, но Катя остановилась, как зачарованная. Ее всегда удивляло, что в век сплошной компьютеризации люди не только не отказались от карандаша и ручки, но и, наоборот, производят их во все большем количестве и в самых невиданных формах. Но здесь ее задержали не они – хотя и трудно было пройти мимо керамических чернильниц и подлинных гусиных перьев. Нет, Катя надолго застряла там, где продавались краски, бумага и кисти. Их выбор не поддавался описанию…

– Рисуете? – спросил Майкл.

– Пытаюсь, – призналась она, вертя в руках набор колонковых кистей. – Сестра у меня – настоящая художница. Она и график, и скульптор.

– Завидую, – вздохнул Майкл и, перехватив ее вопросительный взгляд, поспешил пояснить: – Я в смысле того, что у меня нет ни сестры, ни брата, а только целая армия кузенов и кузин. Да и то благодаря приемным родителям…

Поскольку на первых двух этажах продавались японские книги, а на третьем располагалось нечто вроде клуба джентльменов, они сразу поднялись на четвертый этаж.

– Вот здесь, – сказал Майкл, подводя ее к стеллажам, стоящим в центре зала, – я провожу не один час. Видите ту полку? Там собраны прижизненные издания. Рекомендую взглянуть. Хотите побродить в одиночестве?

– Вы угадали, – сказала Катя, а сама подумала: «Вот хитрец! Как ловко от меня отделался, чтобы самому уединиться».

Однако, увидев томик Игоря Северянина, а рядом – гумилевский «Путь конквистадоров», она и сама забыла обо всем. И было с чего: здесь на полке, выстроившись в ряд, стояли книги, изданные в начале прошлого века. Пробежавшись пальцами по их корешкам, словно по клавишам фортепиано, Катя наткнулась на поэму Андрея Белого «Первое свидание». Сама не знаю почему она раскрыла книгу и поймала себя на мысли, что сделала это исключительно под впечатлением их встречи с Майклом. И в ту же секунду за ее спиной раздались чьи-то шаги. Оглянувшись, она увидела Майкла. Он направлялся к ней, листая на ходу небольшую брошюру. Банальность возникшей у нее ассоциации была столь очевидна, что Катя поспешила убрать руки за спину. Но Майкл был настолько поглощен своей находкой, что ничего не заметил и, подойдя к ней сказал:

– Взгляните, что я нашел. Это «Основы России» англичанина Беринга. Он написал эту книгу в 1914 году, после того как несколько лет прожил в России. Тут есть любопытнейший пассаж, позвольте, я вам зачитаю. Вот здесь… Итак, он пишет: «…не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства». А вот еще… – сказал он, перелистав несколько страниц: – «…у случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?!». И еще он пишет, что этим самым недовольством Россию заражали интеллигентские круги, – с грустью захлопнул книгу Майкл и, только теперь заметив что-то в руках у Кати, спросил: – А вы что откопали?

– Да так, – смутившись, ответила Катя, – Андрей Белый…

– А-а-а, «Первое свидание», – заглянув ей за спину и увидев обложку, протянул Майкл и внимательно посмотрел Кате в глаза, да так, словно пытался заглянуть ей в душу.

– Эта книжка стоит здесь не первый год, – продолжил он, – и просят за нее не так уж много…

– И почему же вы ее не купили? – пряча глаза, спросила Катя.

– А я не поклонник Бориса Бугаева, – ответил Майкл, – его поэзия меня не трогает, а словесные эксперименты кажутся безрезультатными. И хотя я собираю подобные книги, эту я никогда не куплю. Потому что тогда она не достанется тому кто ее ищет. Ведь кто-то любит его стихи, верно? Вот вы любите?

– Вообще-то я предпочитаю прозу, – ответила Катя.

– Прозу Андрея Белого? – удивился Майкл.

– Да нет же. К примеру, Булгакова. Но вы увиливаете от ответа! – взглянув на него, сказала Катя.

– Отнюдь, – улыбнулся ей Майкл. – Просто рано или поздно поклонник его таланта встретится с этой книгой. И я не хочу этой встрече помешать. Даже за счет полноты моей коллекции. Вас устраивает такое объяснение?

– Пожалуй, оно чересчур многословное, – подумав, сказала Катя. – Хотя и вполне откровенное. Но почему вы так уверены, что ее обязательно кто-то купит?

– Иначе бы она здесь не стояла, – кивнув на полку, сказал Майкл.

– Верите в предопределенность? – вопросительно взглянула на него Катя.

– Да, – сказал он, глядя на нее чуть серьезнее, чем бы ей хотелось. Катя немного смутилась, но не отвела взгляда.

– Кажется, теория вероятности против вас, – слегка усмехнувшись, сказала она. – В Токио не так много поклонников русской поэзии. Во всяком случае, меньше чем один на миллион. И книжке этой придется ждать до окончания веков.

– И тем не менее я все же верю в предопределенность, – ответил он. – Не могла же теория вероятности предсказать, что сегодня в Токио встретятся два поклонника русской словесности.

– Что ж, – сказала она, – раз так, пускай ждет. И, положив книжку на полку, продолжила: – Но хочу вам заметить, что по теории вероятности наша встреча вполне закономерна. Русских на свете много, они мобильны, и их встречи в самых отдаленных уголках мира перестали кого-либо удивлять. Посему не надо подменять банальную статистику метафизической предопределенностью.

Майкл поднял вверх руки:

– Сдаюсь. Вы победили. И, как побежденный, предлагаю вам трофей. В виде обеда. Вы какую кухню предпочитаете?

– Свою, домашнюю, – растерянно ответила Катя, слегка оторопев от такого внезапного перехода.

«Только что все было так невинно и мило, говорили о книжках, наметился даже философский спор – и вдруг, нате вам, “давайте поужинаем“», – подумала она и вновь поймала на себе его взгляд.

– Не пытайтесь искать в моем приглашении какой-либо задней мысли, – словно видя ее насквозь, сказал он. – Нас ожидает не романтический ужин, а банальный ланч. Ведь время обеденное, я хочу подкрепиться, приглашаю и вас. Заранее говорю, что никаких изысков не намечается. В такие храмы гурманов, как «Канда» и «Мицутани», мы не пойдем. Сказать по правде, восточные рецепты не услаждают мой русский желудок. Вы можете есть что угодно, что же касается меня, то я буду есть просто мясо. Жареное мясо. Причем – с хлебом. Сейчас никто не ест хлеб. А я ем. Хлеб, пироги, любую выпечку.

Слушая его, Катя поймала себя на мысли, что их обед – дело уже решенное. И еще она поняла, почему так легко и неожиданно для себя после воскресной службы пустилась «во все тяжкие». Находясь рядом с ним, она погружалась в неизведанную доселе нирвану. Он обладал каким-то волшебным магнетизмом, каким природа наделяет избранных и которому она была не в силах противостоять. Он словно источал какой-то невидимый свет, мерцающий в его бездонных глазах и искрящийся в его доброй улыбке. С ним было хорошо. С ним было удивительно легко и просто.

– Вы коварный искуситель, – рассмеялась она. – Я так надеялась сбросить здесь лишний вес. Тоскуя по корочке черного хлеба, питаюсь одним только рисом. А тут еще и вы в придачу…

– Есть тут один пекарь, – заговорщицки оглянувшись по сторонам, перешел на шепот Майкл, – он получает ржаную муку из Сибири и астраханскую соль. Так вот он печет такой хлеб, который вы не отведаете и в Москве.

– Вообще-то я из Петербурга, – чуть заносчиво заметила Катя.

– И в Петербурге тоже, – махнув рукой, сказал Майкл и, подхватив Катю под локоток, увлек за собой к выходу.

– Кстати, – сказал он деловито, – здесь неподалеку магазин «Иссэйдо», там можно купить японские гравюры. Не древние, конечно. Девятнадцатый век. Но приемлемые по цене. Если хотите, заглянем туда завтра после «раздачи слонов» на конгрессе.

– Не обещаю, – уклончиво ответила Катя, решив не говорить, что скоро уезжает.

– Только не принимайте меня за книжного червя, – продолжал занимать ее разговорами Майкл, – я знаю и другие места. Хотите, заглянем в старейшую пивную? Ее основали немцы. За пиво не ручаюсь, но компанию вы там застанете отменную. Переводчики, критики, философы…

Эскалаторы, бесчисленные ленты бегущих дорожек, подземные переходы, за напольными иллюминаторами которых видны запруженные развязки автомобильных дорог – таков он, Токио, огромный город, где можно бродить часами, так и не увидев неба над головой. Катя была несказанно рада, что у нее оказался такой проводник. Обычно ей приходилось подолгу стоять у информационных стендов, прокладывая в голове маршрут в какое-то новое место. А теперь всего-то и дел, что поспевать за саженными шагами Майкла…

Они сошли с электрички где-то на берегу – Катя ощутила запах водорослей и рыбы.

– Здесь рыбный рынок? – спросила она, оглядываясь.

– Нет. Запах – из порта. Ведь мы уже в Йокогаме. Прошу вас сюда, – ответил Майкл, подавая ей руку.

Они спустились с платформы, свернули в тесную улочку, и через пару минут перед Катей открылась набережная. Из-за тесно стоящих кораблей моря практически не было видно. Чайки кружили над стрелами кранов и мачтами кораблей. Катя полезла было в сумочку за камерой, но Майкл потянул ее в сторону:

– Нам сюда. Полюбуемся на морские виды с другой точки.

Вот где пригодился ее капюшон! Едва они завернули за угол, как их обдал снежным зарядом такой сильный порыв ветра, что им пришлось повернуться к нему спиной, а Майклу еще и придерживать рукою шляпу. Рядом, вскидывая пену о бетонные плиты, билась серая волна. Впереди виднелось судно, стоявшее прямо на берегу. Ярко-красное днище, блестящий бронзовый винт и пологая в три пролета лестница, ведущая вдоль белоснежного борта к верхней палубе.

Они поднялись наверх, где их с поклонами встретил улыбчивый старик-японец. Непрерывно говоря что-то приветливое и радостное, он открыл перед ними двери и Майкл первым стал спускаться по трапу, устланному ковровой дорожкой. Оказывается, в чреве судна разместилось уютное кафе. Через большие иллюминаторы Катя видела кусочек моря, где на волнах качались крупные чайки.

Майкл произнес пару слов по-японски, на что встретивший их старик вновь разразился длинной речью.

– Здесь не принято предлагать меню, – сказал Майкл. – Как вы поняли, сегодня мы будем есть жареную свинину с тушеной капустой. Хотя я могу и ошибаться…

– Вы не ошиблись, он сказал именно так. Впрочем, мне все равно, – улыбнулась Катя. – Хоть с капустой, хоть без капусты. Здесь чудесно.

Только сейчас она обратила внимание, как широко Майкл ставит ноги, стоя на палубе, и спросила:

– Вы моряк?

Он удивленно поднял брови:

– Почему вы спросили?

Вместо ответа Катя обвела взглядом помещение, украшенное сухими морскими звездами, кораллами и огромными ракушками. На дверях красовались старинные штурвалы, а в иллюминаторы заглядывали пролетающие чайки.

– А, понимаю, – начал было Майкл, но вдруг замер, будто увидел за спиной у Кати Годзиллу. Катя мгновенно напряглась, не смея даже шелохнуться.

– Не оборачивайтесь! – глядя ей за спину, многозначительно понизив голос, произнес Майкл. – За вашей спиной… долгожданная свинина!

Уронив голову набок, Катя шумно вздохнула…

Старик-японец присел за соседний столик и, подперев кулаком щеку, блаженно улыбаясь, следил за тем, как Майкл разделывал мясо.

– Ваши женщины немножко похожи на тамогочи, – прерывая молчание, сказал он по-японски, обращаясь к Майклу. – Чтобы они были довольны, их нужно водить в рестораны, делать подарки…

Майкл от неожиданности выронил нож и, густо покраснев, виновато взглянул на Катю. Она прыснула смехом, зажав рукой рот. А старик, кряхтя, поднял с пола нож и, качая головой, пошел на кухню, откуда скоро вернулся, неся на деревянном блюде неказистый черный кирпичик, усыпанный тмином и еще какими-то зернышками. И Майкл резал тонкие ломтики по одному, то подавая их Кате, то забирая себе, да так и разрезал весь кирпич до самой последней тоненькой корки, которую Катя, поправ все мыслимые нормы этикета, стащила с блюда и спрятала в сумочку.

– Заначка? Правильно, – одобрительно кивнул Майкл.

– Сейчас не справлюсь, – призналась она, – а перед сном погрызу.

День пролетел как одно мгновенье. После обеда они вновь бродили по книжным развалам, с увлечением копаясь на пыльных стеллажах и полках, радуясь каждой удачной находке, словно старатели, откопавшие золотой самородок. У стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что это два книжных червя, дорвавшихся до вожделенных книжных кущ и жаждущих, найдя очередную невзрачную книжку, вдохнуть с нее благородную пыль веков. Объявление диктора, прервавшее звучавшую в магазине негромкую музыку, заставило Майкла взглянуть на часы.

– Катя, – окликнул он ее по имени, – вы кофе любите?

– Чур, угощаю я.

– Но это ведь моя идея, – возразил Майкл.

– Идея ваша, – кивнула Катя, – зато очередь моя. Куда пойдем?

– Есть тут неплохое местечко… – начал было Майкл.

– А что бы вы сказали, – прищурившись, перебила его Катя, – если я предложила бы вам выпить кофе в кафе Харуки Мураками?!

По лицу Майкла было видно, что это оказалось для него сюрпризом.

– Ну что, показать вам кафе Мураками? – довольная произведенным эффектом спросила его Катя.

– Ваша взяла! – подняв руки вверх, ответил он.

– Тогда за мной, – сказала Катя.

Где-то что-то перепутав и поплутав, она тем не менее нашла то, что искала, и когда, попив кофе, обильно сдобренного духом самого Мураками, они вышли на улицу, в окнах ближайших домов один за другим стали зажигаться огни.

– Мне пора, – с сожалением сказала Катя. – Как быстро пролетело время! У меня такое ощущение, будто после службы прошла всего лишь пара часов. А ведь на самом-то деле прошел целый день.

– Спасибо, что вы разделили его со мной, – обнажив голову, сказал Майкл и поцеловал ей руку.

– Спасибо вам, – улыбнулась Катя. – Я думала, что знаю этот город, но ваш Токио оказался много милей.

– Позволите проводить вас до дома? – спросил Майкл.

– Не беспокойтесь, – покачала головой Катя. – Я живу рядом и, если честно, хотела бы побыть немножко одна.

– Что ж, не буду вас неволить, тем более что это не последняя наша встреча, и, если мы чего-то недоговорили, то исправим это в следующий раз, – двусмысленно, как ей показалось, сказал Майкл.

– Прощайте, – улыбнувшись, ответила Катя и, помахав ему рукой, неспешно пошла к своей остановке. Но не успела она сделать и десяток шагов, как кто-то взял ее под руку. Вскрикнув от неожиданности, она остановилась как вкопанная. Это был Майкл.

– Вы меня опять напугали! – с трудом переводя дух, сказала Катя.

– Прошу прощения, – сказал Майкл, – но за вами следуют два субъекта, которых я сегодня пару раз уже видел. С точки зрения теории вероятности случайность этого ничтожно мала. И поэтому хотите вы того или нет, но я вас на улице одну не оставлю.

К его удивлению, Катя скорее смутилась, чем испугалась…

Они еще долго бродили по набережной, и Катя ловила себя на мысли о том, что, гуляя с Майклом, она все время вспоминает прогулки с отцом. Редкие прогулки. Отец давно уже жил в Москве, дома бывал редко и последний раз, может, в прошлом году.

«Значит, я вспоминаю не отца и не прогулки, а свое состояние в тот момент. Точнее, те чувства, – пыталась анализировать происходящее Катя. – Что это были за чувства? Теплота. Защищенность. Надежность. Привязанность. Почему я вспоминаю об этом сейчас? Потому что испытываю те же чувства. С человеком, которого вижу в первый и в последний раз. Абсурд! А если не в последний? А если мы встретимся снова на каком-то конгрессе? Да хотя бы и здесь на будущий год… Что же, по теории вероятности это вполне возможно. Хотя… Он наверняка опять заговорит о предопределенности… Да нет, не заговорит. Он меня и не вспомнит».

Свою заначку Катя съела где-то над Сибирью. Смахнув с себя невидимые крошки, она решила чуточку вздремнуть и проснулась, когда объявили о том, что самолет подлетает к Петербургу. Потянувшись, она взглянула на часы. «Пленарное заседание конгресса уже началось, – подумалось ей, – и сейчас начнется подведение итогов, как выразился Майкл “раздача слонов". Он сейчас, наверное, оглядывается вокруг и ищет, в каком же ряду зала сидит его вчерашняя спутница, и ни за что не догадается, что она сидит в третьем ряду самолета. Ничего, поищет, поищет да и забудет. Наверняка забудет».

Относительно себя ей казалось, нет, не казалось, а она хотела убедить себя в том, что уже через пару дней она и не вспомнит о токийских прогулках. Но прошла неделя, другая, и однажды, увидев на экране отца, Катя вспомнила сразу о Майкле. И поняла, что все это время тайком от себя думала о нем и даже скучала. Отец слушал доклад какого-то министра с таким же выражением лица, какое было у Майкла, когда тот говорил о книге Беринга: серьезное, немного расстроенное, и поэтому, торопливо схватившись за пульт, она увеличила громкость.

Хотя в углу экрана светилась надпись «прямой эфир», Катя знала, что трансляция таких заседаний идет с паузой в несколько минут. Редакторы успевали вычистить из записи какие-нибудь погрешности или непарламентские выражения, которыми славился лидер фракции либерал-демократов. По словам отца, из трансляции иногда вырезались изрядные куски, особенно если говорилось о каких-то проблемах. Именно поэтому выступления докладчиков казались зрителям однообразными, а обсуждения – пресными. И поэтому передачу «Парламентский час» никто не смотрел.

Но вот отец, поморщившись, поднял карандаш, останавливая гладкую речь министра:

– Я сразу понял, что вы вошли в роль, и не стал бы мешать, но у нас много дел, и поэтому я вас все же прерву.

Министр обреченно замолчал, понимая, что такое предисловие отца не может сулить ничего хорошего. Замолчал и отец. С каменным лицом он смотрел на лежащие перед ним бумаги, но Катя знала, что на самом-то деле он пытается совладеть с собою и считает до десяти. По всей видимости, это помогло не очень, потому что буквально через пару мгновений он поднял голову и, в упор взглянув на чиновника, спросил,

– Скажите, я похож на идиота?

На несчастного министра жалко было смотреть.

– Нет, – ответил он еле слышно.

– А тогда на кого была рассчитана ваша речь о том, что ваше доблестное министерство «приложит все усилия для ускорения решения вопроса по стабилизации производства стройматериалов»? Может, вы держите за идиотов наш комитет? А может, народ, что случайно зашел на этот канал? – Сказав это, отец кивнул на горящие рубиновым глазом телекамеры.

Министр отрицательно покачал головой.

– Странно… – пожал плечами его безжалостный визави. – Отрицая и то и другое, вы лишаете ситуацию интриги, а меня, соответственно, выбора. И поэтому не остается ничего иного, как считать… Впрочем, не будем вас больше мучить, а целесообразность вашего дальнейшего пребывания в правительстве мы обсудим на втором профильном комитете.

Бледный министр на полусогнутых ногах покинул заседание, а отец, обратившись к председателю промышленного комитета, спросил:

– Может, вы знаете, сумеем ли мы до начала весны возобновить работу этого цементного завода? Конкретно – да или нет?

«Вот-вот, – подумала Катя, – фраза вполне в духе Майкла».

Она не стала слушать ответ депутата и выключила телевизор, потому что захотела увидеть кое-что более живописное, чем кремлевские интерьеры. Катя поудобнее устроилась в кресле с камерой в руках и стала просматривать видео, снятое во время прогулки по набережной Йокогамы. Море, чайки, корабли, японцы. И снова море. Ни в одном кадре не было Майкла. И только иногда слышался его голос.

– Что и требовалось доказать, – сказала себе Катя. – У них даже голоса похожи. Нет, у меня не психоз. Они действительно очень похожи, вот и все.

Она могла бы сказать что-нибудь еще такое же убедительное. Но в квартире не было никого и ей некого было убеждать. И не перед кем оправдываться в том, что она уже две недели постоянно думает о человеке, которого случайно встретила на другом конце света. И которого больше уже не увидит.

На следующий день у нее была лекция в университете. Войдя в аудиторию, она заметила, что студенты слишком оживлены. Оборачивались то и дело к верхним рядам и как-то странно поглядывали на Катю. Но она быстро установила рабочую атмосферу, заставив их под диктовку записывать длинные цитаты о тонкостях японской социологии из Тиэ Наканэ. Звонок прозвенел как всегда некстати. Сказав «на сегодня – все. До следующей недели», она села за свой стол, а студенты, в одиночку и группками, потянулись к выходу. Очень скоро в аудитории установилась тишина. Но Катя показалось, что в зале кто-то есть. Она подняла голову и едва не вскрикнула от неожиданности.

С самого последнего ряда ей улыбался Майкл.

– Прекрасная лекция, – сказал он, поднимаясь. – Никогда не думал, что можно так интересно рассказывать о практике return’s, между лидерами и сублидерами социальных групп. У вас дар трибуна.

– Вы прятались. Вы подглядывали и подслушивали, – стала укорять его Катя, пытаясь за деланой обидой скрыть охватившее ее волнение.

– Я же не виноват, что ваши студенты такие рослые. За их широкими спинами можно спрятать добрую половину Афин. А потом еще говорят, что в России вырождается молодежь! – Он спустился к ее столу и остановился с поклоном. – Ну, здравствуйте, Катя. Как видите, ваша теория вероятности продолжает действовать. Мы снова встретились. И вновь – случайно. Да-да, я совершенно случайно оказался в Петербурге, со мной совершенно случайно оказался ваш диплом, которым вас наградили на следующий день после вашего совершенно случайного исчезновения, я совершенно случайно узнал о том, что у вас лекция и, наконец, совершенно случайно оказался здесь. – С этими словами он передал ей памятный диплом прошедшего конгресса и сказал: – Единственное, что не было случайным в этой череде случайностей, так это то, что дипломом наградили именно ваш доклад.

Катя выхватила у него диплом, и они, смеясь, вышли в вестибюль. Там, сидя на подоконнике, болтал ногами молодой мужчина в черном плаще, провожая взглядом всех проходящих мимо студенток.

Завидев их, он соскочил с подоконника и шагнул им навстречу.

– Разрешите представить моего афинского коллегу, – обращаясь к Кате, сказал Майкл. – Андрей Ким, профессор кафедры социологии.

Широкое узкоглазое лицо Кима осталось непроницаемо спокойным, и только губы чуть дрогнули, изображая улыбку. Он был невысокого роста и, судя по всему, из-за этого комплексовал, чем, вероятно, и объяснялась непомерная длина его плаща. Церемонно наклонив голову и по-военному щелкнув каблуками, он произнес:

– Екатерина Николаевна, я счастлив встретиться с вами и сочту за честь получить ваш автограф.

Едва завершив фразу, он, словно фокусник, незаметным движением извлек из-под плаща ее последнюю книгу «Теория японца: социологический аспект». В другой руке у него вдруг оказался наготове фломастер. И Кате не оставалось ничего иного, как расписаться на первой странице.

Победоносно взглянув на Майкла, Андрей спрятал книгу во внутренний карман плаща, на что Майкл, с явным неудовольствием наблюдавший за этой сценкой, не преминул заметить:

– И этот человек называл себя моим другом! Вот вам типичный образчик азиатского коварства.

– Не ссорьтесь, мой автограф того, право, не стоит, – сказала она и, взглянув на Андрея, спросила: – А какую цель преследуете здесь вы?

– Что касается меня, то я никого и ничего не преследую, – сразу нашелся с двусмысленным ответом Андрей. – Мне нужно было посетить несколько частных выставок, вот я и напросился в попутчики Майклу…

Начальная фраза Андрея смутила Майкла, и это не ускользнуло от Катиных глаз. Но, не подав виду, она спросила:

– А что за выставки?

– Не столько выставки, сколько просто коллекции, – ответил Майкл, оправившись от смущения. – Хотим обойти несколько адресов. Договориться с владельцами. Возможно, удастся собрать и настоящую выставку. Тема, надеюсь, заинтересует и вас. «Невидимая Россия».

– «Невидимая Россия»? – подняв брови, спросила Катя.

– То есть картины, написанные по памяти, – пояснил Майкл. – Например, у Федора Васильева есть несколько рязанских пейзажей, которые он создал в Крыму, во время лечения. Или вот еще пример: этюды облаков Архипа Куинджи. Я уж не говорю о Шишкине или позднем Саврасове…

– Почему только частные коллекции? А Академия художеств? А запасники Русского музея, вы о них не подумали? – вопросительно взглянула на мужчин Катя.

– Подумать-то подумали. Да кто нас туда пустит? – ответил Ким.

– Моя сестра, – ответила Катя. – Я постараюсь вам помочь.

Созвонившись с сестрой, Катя уладила все за пять минут и прямо из университета повела своих гостей в Академию художеств.

Стояла та самая погода, из-за которой Петербург до сих пор слывет местом, малопригодным для жизни. Пронизывающий ветер гнал по брусчатке поземку и раскачивал фонари, уже понемногу тлеющие мертвенным светом, потому как надвигались ранние зимние сумерки. Майкл взял Катю под руку, и та, невольно прижавшись к нему от ветра, вновь ощутила знакомое по Токио пьянящее ощущение спокойствия и комфорта.

А Андрей шагал впереди, и полы его плаща развевались и хлопали, как крылья. Прохожих на набережной не было, точнее, почти не было. Над плотным потоком машин висела дымка, сквозь которую на другом берегу желтело здание Адмиралтейства…

В вестибюле их встретила Даша. В синем рабочем халате с засохшими каплями гипса и красок, да еще и в косынке, туго охватывающей волосы, она меньше всего походила на профессора академии.

Катя представила ей Андрея и Майкла.

– А вы знаете, что у нас тут хранятся рисунки Брюллова? – спросила Даша, стягивая желтые резиновые перчатки. – Итальянского периода с видами Петербурга, написаны по памяти. Я даже бросила мастерскую, как только вспомнила о них. Идемте посмотрим вместе. Меня заинтриговало название вашей выставки. Думаю, зритель к вам пойдет косяком, как рыба на нерест.

Они задержались в хранилище рисунков до позднего вечера, пытаясь отыскать все этюды Брюллова. Попутно нашлось множество других замечательных работ, как живописных, так и графических, вполне отвечающих идее проекта. Андрей, не переставая, уточнял и развивал замысел выставки, который все более захватывал воображение Даши, и она, несмотря на поздний час, стала обзванивать всех, кто мог бы принять в ней участие. А Катя и Майкл бродили вдоль стен, густо увешанных картинами выпускников Академии. Они почти все время молчали. Трудно сказать, думал ли о чем-то Майкл, в то время как Катя убеждала себя не думать о нем…

Расставаясь, они договорились на следующий день отправиться всем вместе в Рождествено. Там, в усадьбе Набокова, была выставлена самая большая коллекция ученических работ Федора Васильева. Чтобы не тратить время на лишние переезды, Катя решила заночевать у сестры. Живя в одном городе и даже в одном районе, они редко встречались в последнее время. И поэтому, оказавшись вдвоем, всю ночь проболтали на кухне. Говорили обо всем. Но только к концу разговора Даша, как бы невзначай, спросила:

– Он женат?

– Кто? – сделала вид, что не понимает, Катя.

– Не прикидывайся, – взглянув на сестру, сказала Даша.

– А зачем мне знать? – отмахнулась Катя.

– Он влюблен в тебя, – накрыв рукою Катину ладонь, сказала Даша, – я это вижу. Смотри, не обожгись. Потому как на сей раз тебе нравится это. Нравится не потому, что в тебя влюблены. О нет, это было бы для тебя слишком просто. А потому, что в тебя влюбился именно он. Не Пашка Мельников, не Деев, не Андрей. А Майкл. Да Господи, о чем я говорю. Ты не поверишь, но за эту пару дней у тебя изменились глаза.

Катя удивленно посмотрела на сестру.

– Да, да, – тебе это просто не видно. И я знаю, почему это так. Потому, что он тот, кто тебе нужен. Именно это написано в твоих глазах. Возможно, умом ты этого пока не поняла. Но душой уже знаешь. А глаза – это зеркало. Говорят же, что цена настоящего мужчины проявляется в спокойствии в глазах его женщины. Вот они, наконец, у тебя успокоились. Значит, это твой мужчина.

– А раньше какие были мои глаза? – спросила ее Катя.

– Как у потерянной собаки, – глядя почему-то в сторону, глухо ответила Даша и тут же продолжила: – Но это лирика! Будь бдительна и осторожна и, главное, не обожгись!

– Не бойся, не обожгусь, – ответила Катя. – А обожгусь, согреюсь.

Даша удивленно взглянула на сестру. Такой ее она видела впервые.

Утром Майкл с Андреем заехали за ними на арендованном стареньком джипе. Как обычно, когда девушки выезжали за город, за ними увязалась охрана. Когда они отъехали от дома, Майкл глянул в зеркало и сказал:

– Кажется, за нами «хвост».

– Следят, но не за нами, – ответила Катя, – а за тем, чтобы с нами чего не случилось.

– В России телохранители есть даже у профессоров и художниц? – подняв брови, спросил Майкл, прибавив газу. Поминутно косясь в сторону навигатора, он довольно уверенно выбрался из центра. Андрей, сидя рядом с ним, вертел головой, словно ребенок, впервые попавший в большой город. И все спрашивал, поворачиваясь к Даше: «А это что за дом? Модерн? Неужели новодел? Но вот это здание, это же точно модерн? Как, тоже переделка?» А она рассказывала, как были загублены все памятники архитектуры, от которых остались только фасады, да и те изрядно обновленные.

Промчавшись по шоссе, джип сбросил скорость и плавно покатился к посту ГАИ, стоящему на городской границе. И здесь идущий у них по пятам «гелендваген» ушел в отрыв. Майкл тут же дал по газам, но Катя коснулась его плеча:

– Не надо. Они знают, что делают.

Проехав мимо поста, они поехали по шоссе, то разгоняясь на ровных участках, то снижая скорость там, где дорожное полотно было разбито, словно после обстрела. За сугробами на обочинах чернели голые деревья с обрезанными ветками. Вид за окнами был угрюмым, неприветливым. Наверно, чтобы сгладить впечатление, Даша принялась рассказывать, как красиво выглядят окрестности Петербурга весной, а еще лучше – осенью. Особенно карельское направление с сопками и озерами.

В Рождествено Майкл вышел из машины, счастливо улыбаясь.

– Хорошо-то как! – глубоко вздохнув, сказал он и, разведя руки, словно желая обнять все, что их окружало: и укрытую снежным покрывалом равнину, и вековые сосны подле старинной церкви, и нарядный голубой особняк с белыми колоннами, возвышающийся на холме за речкой, и саму речку, застывшую среди белых обрывов, продолжил:

– Потрясающе! – сказала Катя. – Ваши?

– Куда мне, – вздохнув, ответил Майкл, – Николая Петрова.

– Пианиста? – удивилась Катя.

– Нет, – покачал он головой, – банкира.

– Банкира?! – поразилась Катя.

Катя и сама любила это место, и ее почему-то не удивило, что Рождествено так приглянулось и Майклу, словно так оно и должно было быть.

– Чистый! А ведь уже весной пахнет. Господи, как здесь хорошо… – блаженно улыбаясь, сказал Майкл, пригоршней зачерпнув и поднеся к лицу снег.

– Да, здесь хорошо, – ответила Катя, взяв его под руку, чтобы спуститься к речке. И ей на самом деле было хорошо. По-настоящему хорошо, не так, как часто бывает у всех и у каждого по поводу какого-то события или какой-то удачи, но потом проходит, не оставив за собой и следа, а хорошо так, что кажется будто это навеки. И только одно смущало ей душу; она понимала, что ей хорошо оттого, что он – рядом. И понимая это, еще и еще раз попросила себя держаться от него подальше. Как можно подальше… Но то было похоже на глас вопиющего в пустыне…

Прошло несколько дней. Они продолжали встречаться и дальше. Если у Кати не было занятий, то днем они ходили по музеям и выставкам, а вечером, если позволяла погода, гуляли по городу, а если она бывала против, шли в театр или в кафе. С Андреем и Дашей, реже вдвоем. В один из вечеров, когда погода не особенно располагала к прогулкам, изучив театральную афишу, Катя сказала:

– Как насчет того, чтобы посмотреть современное? Возможно, это не Чехов, но ведь и он когда-то был Антошей Чехонте. Ну, если уж очень не понравится, уйдем!

Через полчаса они были в театре. И как уже не раз с ними бывало, бумажка на кассе гласила: «Билетов нет». Но стоило Кате позвонить сестре, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, у кассирши нашлись билеты на два места в первом ряду. Скучая в ожидании звонка и разглядывая вместе с Катей развешанные по стенам портреты артистов, Майкл вдруг заметил, что многие из фланирующих в фойе зрителей, поглядывая на них, перешептываются друг с другом.

– Почему на нас смотрят? Вы кинозвезда? – озадаченно спросил ее Майкл.

– Наверное, это мои студенты, – смутившись, ответила Катя.

– Странно, – удивился Майкл, – многие из них намного старше вас.

– Ну и что же? Многие из них заочники или учатся на вечернем, – ответила Катя и, услышав звонок, увлекла его в зал.

Спектакль был «сырой». Майкл откровенно скучал и от нечего делать исподтишка наблюдал за нею. Вдруг перед самым занавесом на антракт события на сцене вновь привлекли его внимание. По замыслу режиссера, один из героев пьесы, почувствовав себя плохо, распластался перед Катей и Майклом на самом краю сцены, а двое других собрались перенести его на стоящую рядом скамью. Но не успели они наклониться, как Майкл, встав с места, занес ногу на сцену, всем своим видом показывая, будто хочет на нее влезть. Актеры оцепенели. Ситуацию спасла Катя. Прошипев: «Вы куда?», она обхватила его за талию и усадила обратно в кресло.

– Так помочь! Вон, какой он здоровый! Эти двое не справятся, – начал оправдываться Майкл, кивнув в сторону лежащего напротив них актера, который с ужасом смотрел на него.

– Кому помочь?! Это театр, не цирк! – прошипела Катя.

– Так ведь театр, как и любое искусство, должен пробуждать в нас добрые помыслы, в том числе стремление помочь ближним, вот он и добудился, – стал оправдываться Майкл.

Через пару минут, когда дали занавес и они вышли в фойе, все косились уже на него.

– Ну о-о-чень ценная находка с подсадным актером из первого ряда, ну о-о-чень! – втолковывал своей даме человек с шевелюрой Альберта Эйнштейна.

– Вы этого хотели, да? С вами нельзя появляться на людях. На нас снова смотрят, теперь из-за вас! – дернула его за рукав Катя.

– Я предлагаю покинуть театр, чтобы все подумали, что я и в самом деле подсадной актер, и поужинать, – предложил Майкл. – Если не удалось насладиться духовной пищей, будем надеяться, что в ресторане нам повезет больше.

Уже через четверть часа они сидели в небольшом уютном ресторанчике, коих великое множество в центре второй столицы, и под тихую музыку пили хорошее итальянское вино, заедая его удивительно свежим и нежным карпаччо. Он смотрел на нее и тонул в ее глазах – озерах, а она благосклонно позволяла ему утопать…

По традиции в Северной столице давался бал Дворянского собрания Санкт-Петербурга. Дамы готовились к нему так же серьезно, как мужчины к Петербургскому форуму. Предметом особых их забот были наряды, и многие подбирали их за несколько месяцев. Не придающая этому особого значения Катя позвонила Даше, и та привезла с собой чуть ли не весь свой выходной гардероб.

У сестер были не только похожие фигуры, но и одинаковый вкус. Едва не поссорившись из-за платья, они, в конце концов, пошли на компромисс: младшая выбирает себе наряд, старшей достаются украшения.

Впрочем, оглядев критическим взглядом Катю, Даша сняла с шеи колье и надела его на сестру:

– Ладно. Тебе оно нужнее. Андрея нет, он на встрече по выставке, а, впрочем, даже если бы и был, мне с ним все равно ничего не светит, а у тебя, может, что-нибудь и получится.

– Не получится, – сказала Катя.

– Он занят? То есть я хотела сказать, женат?

– Я занята, – ответила Катя.

– Занята? Кем? – удивилась Даша.

– Собой, – любуясь бриллиантами, ответила Катя.

– Сколько ему? – продолжала допытываться Даша.

– Сорок, – пытаясь застегнуть колье, ответила Катя.

– В сорок лет жены нет – не будет, и не жди, – насмешливо пропела Даша. – Разведен?

– Нет. Говорит, некогда было жениться. То одно, то другое, – повернувшись спиной к сестре, ответила Катя.

– Знакомые сказки. Нет, сестренка, старого холостяка тебе не обломать. На него нужен другой калибр, – сказала Даша, защелкнув на колье замочек.

– Ты о себе? – обернувшись к ней, спросила Катя.

– Ну… – Даша прижалась щекой к ее щеке, чтобы вместе посмотреться в зеркало. – Ну неужели не видишь, какая между нами разница? Ты домашняя кошка, а я пантера. Этот волк слопает тебя за милую душу. А я его могу растерзать. Так что подумай, подумай. Может быть, все же отдашь платье мне?

– Ни за что! – отрезала Катя.

Из-за какой-то аварии инженерных систем организаторы перенесли бал в самый последний момент, и так получилось, что Даша об этом не знала. В результате, когда сестры и сопровождавший их Майкл (Андрей срочно умчался по какому-то делу) вместе с другими неосведомленными гостями, потоптавшись у ворот Константиновского дворца, все же узнали, куда перенесли «этот чертов бал», и приехали к Гранд-Отелю, праздник был в самом разгаре.

Едва Майкл под руку с Катей и Дашей появился в холле, как сразу все повернулись к ним, вынудив сестер многозначительно переглянуться; от их внимания не ускользнуло, с каким интересом посмотрели на их кавалера прочие дамы.

В зале ресторана по сравнению с прочими днями произошли большие перемены. Чтобы можно было танцевать на балу, из него были вынесены все стулья и столы, и поэтому гости, стоя парами и группами, опоясали его стены живым, шумным кольцом. Оркестр играл попурри из Кальмана. «Дворянские» балы всегда славились музыкальным разнообразием, и Катя не удивилась, заметив в дальнем углу зала замысловатую конструкцию из множества световых и акустических установок, вокруг которых деловито копошились несколько одинаково одетых людей, готовя, видимо, сюрприз в лице приезжей звезды. На другом краю зала вдоль стены прогуливались усачи в сомбреро, с гитарами и трубами.

– Будет весело, – кивнув в их сторону сказал Майкл. – Как вам латиноамериканские танцы?

– Я смогу только румбу а вот с Дашей можете все, – поспешила ответить за двоих Катя и сконфузилась, поймав на себе выразительный взгляд сестры.

Майкл хотел ей что-то ответить, но в этот миг прозвучали призывные звуки мазурки Хлопицкого и несколько стоящих по соседству пар, манерно раскланявшись, направились к центру зала. Поймав взгляд Майкла, Даша глазами указала ему на сестру. Тот, оправив фрак, подошел к Кате и, сухо щелкнув каблуками, кивнул головой. Сделав скромный книксен, Катя протянула ему руку, и они присоединились к тем, кто уже парами выстроился в центре зала. Первой в шеренге стояла вице-премьерша с сыном. Затем польский морской атташе с паненкой. За ними один из владельцев «Зенита» с дочкой. После известный актер N* неизвестно с кем и так далее, и так далее, и так далее…

Стороннему наблюдателю могло показаться, что ожила картинка, столь красочно описанная когда-то классиком. Расправив воображаемые усы, консул пошел во второй паре с тем неповторимым шиком, с каким этот танец танцуют поляки. Услышав раздающиеся вокруг охи да ахи, Катя огляделась по сторонам. Вдоль стен яблоку было негде упасть. Все те, кто совсем еще недавно неспешно фланировал в вестибюле или же вел беседы в фойе, услышав первые аккорды, вернулись в зал посмотреть танец. Какой-то мужчина с лысой, как бильярдный шар головой, топал ногою, как на параде, и преимущественно невпопад. Другой, уже прилично пьяный, пытался дирижировать тростью, да так энергично, что создавал большую нервозность среди стоявших рядом с ним гостей. Лишь некоторые дамы, в силу некоторых обстоятельств оставшиеся без кавалеров, наблюдали за мазуркой с таким отсутствующим видом, с каким обычно стоят за прилавком продавщицы недорогих магазинов. С умилением на танцующих смотрели лишь только те, которые в силу своего преклонного возраста относились так уже ко всему на свете. Очень скоро танцоры подустали. Словно позабыв, что мазурку исполняют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами, они выделывали ими черт знает что. Вместо того чтобы, к примеру, делать pas de Basques, они просто бежали вперед, доскакав до умозрительного угла, стукали каблуком и, повернувшись, припрыгивая, уносились дальше.

Танец меж тем уже набрал обороты. Вскоре пришло время делать фигуру под названием pas de Pouvoir.

В этой фигуре одна из дам садится на середине круга и, выбрав в доверенные другую даму, шепчет ей на ухо имя того, с кем бы она желала танцевать. Ее партнер подводит к ним поодиночке других кавалеров, и посвященная в тайну доверенная дама отказывает им всем, пока очередь не доходит до известного ей избранника. В середину круга села вице-премьерша и выбрала себе в подруги даму с печальными глазами. А юноша пустился отыскивать ее избранника. После того как он подвел к матушке с полдюжины танцоров, на которых та даже не смотрела и которым дама с печальными глазами отказывала с улыбкой Джоконды, очередь наконец дошла до Майкла. И не успел он подойти к вице-премьерше, как та, зардевшись, встала ему навстречу. Легкая тень промелькнула по Катиному лицу, и это не осталось незамеченным для взглянувшего на нее из-под бровей Майкла. Проводив даму к сыну и вручив ее по принадлежности, Майкл вернулся к Кате и, поцеловав ей руку, встал рядом с ней.

– А вы, однако, дамский угодник! У нашей вицепремьерши тонкий вкус! – погрозила ему пальчиком Даша.

– Не более чем простая случайность. Уверен, она выбрала меня лишь потому, что я был рядом, – ответил ей Майкл.

– Так вам и поверила! – ответила Даша и, сказав: «Нам нужно припудрить носики», увлекла сестру за собой.

Однако на пути в дамскую комнату их то и дело останавливали небольшие группки о чем-то спорящих людей. Слушая то, о чем они судачат, Кате подумалось, что выражение «Невидимая Россия» больше бы подошло не выставке картин, а петербургской богеме, включая форум, особенно той ее части, что была недоступна постороннему глазу. На виду оставались дружелюбные улыбки, оптимистические прогнозы, трескотня пиарщиков. Но все это было лишь тонкой, хотя и яркой оболочкой, под которой скрывались ожесточенные споры, столкновения интересов, конкуренция, давление, выкручивание рук и неприкрытые угрозы. «Звериный оскал капитализма», как любил говаривать отец. Сам он старался всегда быть над схваткой, пытаясь если не примирить враждующие стороны, то хотя бы понизить накал их страстей. Обычно это ему удавалось. Но на сей раз свара выплеснулась наружу.

На закрытом заседании форума обсуждался проект губернатора Деева. Вообще-то дела у него шли неплохо. На заводах его края трудились и получали зарплату десятки тысяч людей. Но в правительстве не любили Деева, за ним закрепилась слава дешевого популиста. Появился даже термин «деевщина» как высшая форма «маниловщины». Многих настораживала щедрость деевских инвесторов, и они искали в этом некий скрытый политический подтекст. В Думе он тоже не пользовался популярностью. Хотя бы потому, что, зная ее низкий рейтинг, обещал, став президентом, разогнать парламент и отправить всех депутатов на лесозаготовки. В общем, его доклад на форуме был встречен в штыки. В результате все перессорились, и Деев, облаяв всех, хлопнул дверью и отбыл восвояси.

Прозвучавшие вдруг фанфары прервали ее размышления. Зычный голос распорядителя объявил выход дебютантов, и большинство спорящих, многие из которых впервые вывели в свет своих дочерей и внучек на бал, поспешили в зал, открыв сестрам путь в туалетную комнату.

Когда они вернулись к Майклу, танец был в самом разгаре. Впервые попавшие на бал юноши и девушки чинно вышагивали под плавные звуки полонеза. Их лица были напряжены, улыбки, казалось, застыли, а в глазах многих стоял страх. Однако шаги и повороты, отрепетированные на долгих занятиях, оставались безупречно четкими, даже несмотря на смену зала. Глядя на эту юную поросль петербургской элиты, Катя попыталась вспомнить, какой была она в шестнадцать лет.

– Когда-нибудь эти мальчики будут править страной, – сказал кто-то из стоящих рядом.

– Править будут эти девочки, – усмехнулась Даша, – а мальчики будут только подписывать бумаги.

– Браво, Даша, браво! – пророкотал появившийся вдруг рядом с ними статный мужчина с военной выправкой. – Ваши реплики разят, как говорится, не в бровь, а в глаз. Эх, если бы мое сердце принадлежало мне, то я, несомненно, предложил бы его вам, а в придачу к нему еще и руку, и половину края. Но! Для меня нет никого краше моей Дульсинеи Тобосской, по совместительству сестры вашей, Кати, а край принадлежит России, не мне!

Тут он сделал вид, что только заметил Катю и, прижав руки к сердцу, сказал:

– О, прекрасная! Я занес было ногу на борт вертолета, чтобы улететь прочь из этого погрязшего в грехах города. Но мое сердце подсказало, что вы будете здесь, и я, переломив через колено свою гордость, примчался, чтобы на зависть этим мазурикам сбацать с вами такую мазурку, какую свет не видал, но как вижу, опоздал!

– Не расстраивайтесь, генерал! – сказала ему Даша. – По-моему, наш новый друг вас лихо заменил. Уж можете поверить, в старинных танцах я знаю толк.

– Мазурка – гусарский, воинский танец, – отрезал генерал. – Не женщине судить о ней.

Он повел взглядом и остановил его на Майкле.

– Господин Вертер, – представила Майкла Катя.

– Увлекаетесь бальными танцами? – высокомерно спросил его генерал.

Майкл не спешил отвечать. Он посмотрел на Катю, потом на Дашу. Даша спохватилась первой:

– Позвольте вас представить. Константин Георгиевич Деев.

– Весьма польщен, – произнес Майкл. – К сожалению, Константин Георгиевич, само упоминание о бальных танцах уже вызывает у меня смертную тоску. В учебном заведении, где я когда-то учился, этой дисциплине придавалось неоправданно пристальное внимание.

– В балетной школе? – довольный своей шуткой хохотнул генерал.

– Нет, в Суворовском, – сделав паузу, спокойно ответил Майкл.

Деев покраснел и, смерив Майкла недоверчивым взглядом, сказал:

– Однако вы не больно-то похожи на офицера.

– Так получилось, что я решил заняться наукой, – ответил Майкл.

– Теперь понял, – с грустью вздохнул Деев, – вы интеллигент.

– А вам что, не нравятся интеллигенты? – спросила его Катя.

– Мне нравитесь вы, Катенька, а интеллигентов я действительно не люблю! – сказал как ножом отрезал генерал.

– За что же? – удивилась Катя.

– За Расею! – ответил генерал. – За погубленную ими Расею!

– Это эмоции, генерал, – вмешалась в разговор Даша. – Вы пользуетесь тем, что интеллигентные люди не могут отвечать вам в вашей же манере. Что они робеют и теряются, когда им хамят. Но вы же знаете, я не такая. Поэтому или факты, генерал, или я, посчитав себя оскорбленной, потребую у вас сатисфакции. И тогда вам придется выбирать между плохим и очень плохим. Потому что, отклонив мой вызов, вы покроете себя позором, а приняв, опозоритесь вдвойне. Посему выбирайте: или вы мне – факты, или я вам – позор! – подбоченившись, завершила свою тираду Даша.

– Извольте, – слегка обескураженный ее напором ответил Деев. – Вам, должно быть, известно о существовании такой штуки, как статистика. Она беспристрастна, как вечная мерзлота. Так вот, хранимые ею цифры говорят о том, что в царствие Николая II Россия достигла небывалого благосостояния. Что потребление, к примеру, чая увеличилось в два раза, а сахара и того больше, в три. И не надо кривиться, уважаемая Дарья Николаевна, – сказал он, заметив реакцию Даши. – В те времена уровень потребления этих товаров был таким же мерилом благополучия, каким сегодня являются автомобили и дома. А из этого следует, что источником недовольства в России были не реальные тяготы жизни.

– А что? – спросила Даша.

– Мысль о ее несправедливости, которую внушала народу ваша интеллигенция. Да-да! – воскликнул генерал, заметив Дашин скептический жест. – За всю присущую человеку дисгармонию, за все его неурядицы дома и на работе интеллигенция виноватой назначила власть, и в первую очередь царя, будто бы в его силах было изменить в человеке все то, за что он когда-то был изгнан из рая. Короче, целое столетие русская интеллигенция жила отрицанием и подрывала основы существования России.

– А генерал не так прост, как кажется, – наклонившись к Кате, шепнул ей на ухо Майкл.

– Вздор, – запальчиво ответила генералу Даша.

– Скажите это Бердяеву. Эти слова принадлежат ему, – ответил генерал и, желая показать, что полемика с Дашей закончена, отвернулся от нее.

– А скажите-ка, господин… – поморщился, словно силясь вспомнить, как его зовут, обратился он к Майклу.

– Вертер, Майкл Вертер к вашим услугам, – подсказал ему Майкл.

– Ах да, Вертер, – спохватился Деев. – Так вот, признаюсь, вы меня заинтриговали, и я просто сгораю от нетерпения узнать, на какую такую науку вы обменяли ваш мундир?

– Я социолог, – коротко ответил Майкл.

– А-а-а, – протянул генерал, – социолог… Впрочем, я так и думал… Да-с.

– Послушайте, – сказал он вновь после небольшой паузы, – а я вот остался на службе, и поэтому вы, уж не взыщите, не очень сведущ в науках. Ну нет, я, конечно, знаю, что мерилом полезности химии является отравляющий газ, физики – нейтронная бомба, а лучшим плодом филологии является караульный устав. А чем занимаетесь вы, социологи, в перерывах между выборными экзитпол?

– Извольте, – с улыбкой на устах ответил ему Майкл. – Мы пытаемся понять и объяснить общественную жизнь, ищем пути к справедливому мироустройству…

– Смотрите-ка, – удивленно поднял брови генерал, – так ведь и я занимался мироустройством в том смысле, что устанавливал мир в одном отдельно взятом регионе. Выходит, и я социолог?

– Я говорил о справедливом мироустройстве, – не реагируя на иронию генерала, сказал Майкл.

– О какой такой справедливости вы говорите, – начал терять самообладание генерал, которого выводило из себя нарочитое спокойствие Майкла. – Это все ваши интеллигентские выдумки, чтобы будоражить людей. А на самом-то деле жизнь продиктована не справедливостью, а целесообразностью, степень которой каждый человек определяет для себя сам. Вы даже яблоко не сможете разделить по справедливости. А говорите о науке!

– Яблоко? – переспросил Майкл. – У меня появилась идея. Если я в вашем присутствии и присутствии уважаемых дам разделю по справедливости яблоко, мы прекращаем дискуссию и занимаемся балом, а если нет…

– А если нет, – перебил его Деев, – мы опять-таки прекращаем дискуссию и занимаемся балом, но вы перед этим в моем присутствии и в присутствии все тех же уважаемых дам во всеуслышание признаетесь, что занимаетесь полной ерундой, или нет, постойте, полнейшей чепухой!

– Я согласен, – не раздумывая, протянул ему руку Майкл.

– Ох, с огнем играете, господин бывший офицер, с огнем! – пожав ее, покачал головой генерал.

Извинившись перед дамами, Майкл отошел к столику, где стояла фруктовая ваза, и, взяв яблоко, вернулся к генералу. Сестры с интересом следили за ним. Генерал, делая вид, что все это ему крайне неинтересно, тем не менее скосив глаза, тоже наблюдал за ним. Майкл тем временем, слегка поднатужившись, разделил фрукт пополам и протянул генералу обе половинки. Тот слегка удивился:

– Объяснитесь…

– Все очень просто, – ответил Майкл, – поскольку яблоко делил я, то право выбора дольки должно быть за вами. Если бы яблоко делили вы, то первым выбрать дольку должен был я. И поэтому, кто бы из нас его ни делил, он будет стараться сделать это честнее, и если все же ему достанется меньший кусок, то винить в этом он будет только себя. Значит, не так делил!

– Здорово! – захлопала в ладоши Катя. – Я считаю, что выиграл Майкл.

Генерал протестующее поднял было руку, но зычный голос распорядителя бала объявил:

– А сейчас, уважаемые дамы и господа, по традиции будут разыгрываться фанты!

Все тут же зашуршали бумажками. Даша первой оторвала от своего приглашения прикрепленный к нему конвертик и осторожно вскрыла его край.

– Пусто, – разочарованно сказала она, – опять пусто! А впрочем, чего я могла еще ожидать, ведь я такая везучая! – с сарказмом сказала она и со словами «а что у тебя?» попыталась заглянуть в фант Кати.

– У меня танец! – раскрыв свою бумажку, ахнула Катя и звонко крикнула, размахивая фантом: – Господа, господа, у нас танец!

Все сразу посмотрели в сторону Кати.

– А у нас песня, – послышался голос с левой части зала, и все как по команде обернулись туда. Там с фантом в руке рядом с дамой стоял жгучий брюнет. Лицо распорядителя бала озарила улыбка.

– Награда нашла героя! – возопил он, указывая на брюнета. – Этот господин, войдя в непростое положение устроителей бала в связи с внезапной аварией во дворце, абсолютно без-воз-мез-дно, то есть даром, предоставил свой замечательный ресторан! Позвольте представить, дамы и господа! Его зовут… – Но увидев, что брюнет едва заметно покачал головой, продолжил, меняя тему, как ни в чем не бывало:

– По нашим канонам после полонеза дебютантов должен состояться танец-фант! – сказал распорядитель и объявил: – Всеми любимая Екатерина Кузнецова со своим кавалером!

Вокруг захлопали в ладоши, а Катя, сказав, что танец будет наградой Майклу за выигранный спор, грациозно протянула ему руку. Дирижер взмахнул палочкой, грянули первые аккорды «Бесаме мучо», и ведомые десятками глаз Катя и Майкл закружились в танце.

Танго не относилось к числу любимых танцев Кати. Ей больше нравился вальс. Она любила, отдавшись плавному течению и позабыв обо всем растворяться в танце. Вальс уносил ее словно широкая спокойная река. А танго казалось горным потоком, стремительным, бурным и непредсказуемым.

Однако Майкл смог сдержать этот поток. Он вел Катю, не выбиваясь из ритма, плавно и нежно, точно так же, как исполняла песню любимица отца – неувядаемая Сезария Эвора. Все его движения были уверенными, а прикосновения выдавали скрытую силу. Кате казалось, что он мог бы легко поднять ее одной рукой. Осмелев, она стала прогибаться все глубже, откидываясь так, что кровь приливала к щекам, но ладонь Майкла на ее талии оставалась крепкой и надежной. И горячей. Катя чувствовала, как тепло этой ладони передается ей. Странно, но ей не было жарко. Разгорячившись, она чувствовала только необычайную легкость во всем теле. Казалось, достаточно будет лишь оттолкнуться от паркета – и взлетишь под потолок! Слушая легкие, мелодичные, хрустальные звуки музыки и ощущая на себе сильные, уверенно и умело ведущие руки партнера, Катя полностью отдалась во власть танца, изгибая стан, поворачиваясь и кружась. Она танцевала, забыв всех и вся, словно они были одни в этом зале.

Майкл наклонился над ней в пируэте, и его мягкая борода скользнула по ее щеке.

– Пообещайте, что непременно приедете в Грецию. Я буду вас ждать, – прошептал он ей на ухо.

– Не могу ничего обещать, – таким же шепотом ответила она.

Не успела она закончить эту фразу, как оркестр слаженно и резко оборвал финальный аккорд, и Майкл обеими руками придержал за талию Катю, окончившую танец эффектным прогибом назад, едва не коснувшись вытянутыми руками пола. Грянули аплодисменты.

– Фантастика! – произнесла Катя с нарочитой грубоватостью. – Вы меня закружили, как настоящий аргентинский мачо. Мне нужно отдышаться.

– Пожалуй, мне тоже, – признался Майкл, взяв ее под руку, и они вернулись туда, где оставили Дашу и генерала. Однако Даша стояла в гордом одиночестве.

– А где генерал? – спросил ее Майкл.

– Пошел стреляться, – невозмутимо ответила Даша. Катя выразительно посмотрела на сестру, но та недоуменно пожала плечами. В это время оркестр начал исполнять новый танец, и какой-то Дашин знакомый, подойдя к ним, ее пригласил.

«Уже забыла об Андрее, а он, наверное, грезит о ней», – подумалось Кате, смотревшей на кружащуюся в танце сестру. Но тут же тряхнула головой, будто отгоняя серьезные мысли. Ей было весело и легко. Следующий тур вальса они с Майклом не пропустили, а потом зазвенели мексиканские гитары, и на паркете стало свободнее, потому что на румбу и сальсу у публики уже не осталось сил. А у Кати с Майклом словно открылось второе дыхание, и они выдали два зажигательных круга и вновь под аплодисменты вернулись на место.

В перерыве между танцами распорядитель разыграл, наконец, фант жгучего брюнета. Заранее предупредив гостей, что он не брал уроков вокала, тот пошептался с дирижером, и грянули знакомые аккорды песни «Я люблю тебя до слез…». С первых же строчек столь любимой дамами песни все убедились, что по части вокала брюнет не лукавил. Он не очень старался попадать в ноты, но зато был словно живым воплощением Ромео, Хосе и Отелло в одном лице одновременно. Это был спектакль одного актера, который играл самого себя и делал это мастерски и великолепно! В финале песни он пал на колени перед своей дамой, осыпая ее лепестками, вырванными из ближайшей корзинки роз. Зал стонал от восторга и разразился бурей аплодисментов. Мужчина сдержанно поклонился, как заправский певец, указывая рукой на оркестр, и сел рядом со своей сияющей дамой.

– Какая экспрессия! – восхищенно сказала Катя.

– Ставлю сто против одного, это Кавказ! Точно, Кавказ! Наши на такое чувство просто не способны!

Тем временем распорядитель, поблагодарив обладателя второго фанта, объявил дефиле, и в зал под звуки музыки одна за другой стали выходить расфуфыренные модели.

– Разрешите предложить вам вина, – сказал Майкл, обращаясь к сестрам.

– Мне, пожалуйста, бургундского, – попросила Даша.

– Пожалуй, и мне, – согласилась с ней сестра. Оглядевшись в поисках официантов и не найдя таковых поблизости, Майкл направился в сторону бара. Почтительно кивнув улыбнувшимся ему по дороге двум пожилым дамам, он подошел к стойке и попросил вина. Взяв в руки по бокалу, он собрался уже вернуться назад, как вдруг кто-то резко задел его правый локоть, и бургундское мигом перешло из бокала на его ослепительно-белую до того рубашку. Толчок был настолько резким, что вино обрызгало не только его, но и проходящего мимо мужчину. Майкл с досадой посмотрел направо и увидел Деева, чьи смеющиеся глаза не оставляли и тени сомнения в том, что это произошло отнюдь не случайно.

– Эх, жалость-то какая, – нарочито огорченно сказал генерал. – Смокинг-то, небось, арендованный? Да-а-а, не повезло вам. Сегодня вам будет уже не до танцев. – Сказав это, Деев с деланым видом вздохнул и, довольный собой, обернулся к поприветствовавшей его пожилой паре.

Майкл почувствовал, как у него вскипели вены. С трудом сохраняя самообладание, он заставил себя подойти к бару, заменить бокал и вернуться к дамам.

– Что это с вами? – увидев его, всплеснула руками Катя.

– Да вот незадача, – улыбнувшись, развел руками Майкл. – Хотел угостить вас вином, но сам искупался в бургундском. И теперь вместо того, чтобы наслаждаться вашим обществом, должен откланяться, чтобы привести в порядок свой костюм, тем паче что у нас с Андреем скоро самолет в Пирей. Я могу быть уверен, что вы без приключений доберетесь до дома? – спросил он, обращаясь к сестрам.

– О да, конечно, – ответила Даша, – можете за нас не волноваться. Звонил папа, он приехал в Питер и обязательно за нами заедет. Меня больше волнует, что будете делать вы? Мы в своем городе.

– Поеду в отель, найду горничных, – выразительно оглядев свой костюм, ответил Майкл и, поцеловав дамам ручки, откланялся.

Выглядывая из-за чужих спин, Катя провожала его взглядом, пока это было возможно. «Если он обернется, то мы будем вместе», – почему-то решила она для себя. Но Майкл и не думал этого делать. С каждым шагом, что приближал его к дверям, ее сердце билось все сильнее, и ей казалось, что все это слышат. И когда оно было уже готово вот-вот выпрыгнуть из груди, чтобы догнать и заставить его обернуться, он вдруг обернулся сам и помахал им рукой. Обессиленная от пережитого, Катя прислонилась к стене и под удивленный взгляд Даши стала медленно сползать на пол…

А по ту сторону той же стены к выходу из ресторана размашистым шагом шел генерал Деев. Его душила злоба. Сорвав с себя бабочку и рванув ворот рубашки, да так что с треском слетели ни в чем не повинные пуговицы, он спросил:

– Кто такой этот чертов хлыщ, откуда он взялся?

– Скоро узнаем, – подобострастно забегая вперед то слева, то справа, ответил помощник.

– Скоро кошки родят, – рявкнул Деев, – чтобы завтра бумага была у меня на столе…

Выйдя из зала, Майкл поначалу хотел было поехать в отель, но решив хоть немного привести в порядок свою одежду, передумал и зашел в мужской туалет. Там, склонившись над одною из раковин, возился со своей рубашкой пострадавший вместе с ним человек.

– Бургундское? – кивнув на свою рубашку, спросил он Майкла.

– Бургундское, – ответил Майкл, лишь сейчас заметив, что это был тот, кто пел в зале песню.

– Хорошее вино, – вздохнул товарищ по несчастью, – не отмывается.

– Прошу прощения, что так получилось, – извинился Майкл, – могу я как-то компенсировать вам ущерб?

– Я же все видел, вы не виноваты, – успокоил его брюнет и тут же предложил: – Мыло хотите?

– Попробую, – неуверенно сказал Майкл и, смочив салфетку, стал с ожесточением тереть свою одежду. На протяжении какого-то времени в туалетной комнате было лишь слышно их тяжелое сопение. Первым сдался брюнет.

– Это безнадежно, – сказал он, нарушая молчание.

– Видимо, да, – отерев со лба пот, ответил Майкл.

– У вас есть машина? – спросил его брюнет.

– Нет, возьму такси, – ответил ему Майкл.

– Такси? – удивился мужчина. – Вы, наверное, не местный. Вообще-то я тоже не местный, я из Москвы, но в обеих столицах ни один таксист не возьмет пассажира с таким красным пятном на груди. Давайте-ка я дам вам рубашку.

– У вас тут есть рубашка? – удивленно взглянул на него Майкл.

– У меня здесь есть все, – ответил брюнет и, подумав, добавил: – Или почти все. Это мой ресторан.

Говоря Майклу «не могу ничего обещать», Катя отдавала себе отчет, что поездка в Грецию дело не только решенное, но и то, что она состоится вот-вот. Конечно, еще будет холодно, и правильнее было бы полететь туда позже. Но она не в силах была больше ждать.

И еще она понимала, что если поедет, то не будет пути назад. Ведь Майкл определенно дал понять, что его намерения серьезны. И Катя не могла найти ни одной причины, по которой должна была бы ему отказать. Разве что только память о муже. Та самая, которая лучше любой стены изолировала ее от всех тех, кто желал ей понравиться. Но в том-то и дело, что Майкл, будто зная это, вел себя совсем по-иному: он не старался ей нравиться и не боялся с нею спорить. А ведь мог бы просто поддакивать, немея от обожания, как это и делали все, кто хотел сделать ее своей. Нет, он спорил, не соглашался, но в этом было проявление внутренней силы – а силу Катя любила и уважала. И при этом каждую свою минуту он посвящал ей. Она знала, что, расставаясь, Майкл уже начинал считать часы до следующей встречи. Он ловил каждое ее слово. Все это было ей очень приятно. Рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности. И еще он ей нравился. Что ж еще нужно? Жаль, конечно, что он живет далеко. Хотя в этом случае возникли бы другие проблемы…

Быть членом семьи высшего чиновника не во всем комфортно. Во время своих поездок Катя знала, что находится под наблюдением и старалась не осложнять жизнь «наружке»: не меняла ежедневных маршрутов, не посещала места, где можно было затеряться в толпе. Но это еще полбеды. Главное заключалось в обязанности заранее сообщать о своих поездках. А если ей приспичило лететь прямо сейчас?

Решив, что нужно подключать отца, она рассказала ему о своих планах. Его реакция была удивительно легкой и быстрой:

– Греция? Прекрасно! У нас демонстрация военной амфибии в порту Пирей. Полетишь со мной. У нас будет три дня. Тебя устроит?

Ее все устраивало, и она позвонила Майклу, как только выяснила все детали предстоящего визита. Он радовался, как ребенок.

– Здорово! Я встречу вас в аэропорту! – кричал он в трубку.

– Нет, не надо меня встречать в аэропорту, – ответила Катя. – Нам будет удобнее встретиться просто в порту Пирей. Вы же собираетесь дальше плыть на лодке?

– Да, на катере, но…

– Вот и прекрасно. – Она заглянула в ежедневник. – Я буду там в среду, ближе к десяти по местному времени. Будьте поблизости и ждите моего звонка.

– Я продумаю ваши экскурсии. Здесь так много чего есть посмотреть.

– Я побуду в Греции всего пару дней, – сказала Катя.

– Почему там мало???

– И не одна, – добавила она. – Я в составе делегации. Со мной будет папа.

– У меня хватит места на всех, – сказал Майкл. – Но я вас не отпущу так быстро, даже не надейтесь. За два дня вы ничего не успеете увидеть. И мы не успеем поговорить. Нет, Катя, вы определенно должны задержаться подольше!

– Не обещаю, – сказала она и посмотрела на часы. До их встречи оставалось ровно два дня четыре часа и сорок минут.

Увидев, во что она одета и ее багаж, отец озадаченно хмыкнул и почесал затылок.

– К чему такой маскарад? Я же сказал, мы летим на амфибии. И потом, к чему столько вещей? Вроде не на год уезжаем.

– Все нормально, товарищ контр-адмирал, – сказала Катя, закинула сумку на плечо и легко оторвала от пола оба чемодана. – Носильщики не понадобятся. Сама дойду.

Отец хотел что-то сказать, но тут в разговор вмешалась мама:

– Ты забыл, зачем она летит? Или считаешь, что она должна полететь на свое свидание в маскировочном халате? – подбоченившись, сказала она и, кивнув на Катины чемоданы, продолжила: – Бедная девочка и так с собой ничего не берет. Всего два чемодана.

– Молчу, молчу! – Отец замахал руками, отступая. – Но если для твоего багажа не хватит вдруг места, пеняй на себя.

Но все обошлось. Несмотря на ее чемоданы, самолет взлетел нормально, полет прошел штатно, и четко по графику они опустились в бухту Пирей. Правда, выяснилось, что садиться придется не там, где планировалось изначально. Кроме того, последовали и другие изменения дипломатического характера. Но на Катины планы они уже никак не влияли.

Она не хотела опоздать на свое первое за последние пять лет свидание. Отец это понимал. Он изменил программу визита так, чтобы график полета остался прежним. Еще час ушел на посадочные хлопоты, и, когда Катя выбежала на пирс, ее часы показывали четверть десятого.

Она смогла выждать лишь тринадцать минут, а затем позвонила Майклу и назвала номер пирса.

– Я совсем рядом, – сказал он, слегка задыхаясь. – Поднимаюсь на причал. Катер осматривал. Хороший катер. Пойдем на нем. Капитан уверяет, что часа через четыре будем на месте. На моем я бы домчал вас в два раза быстрее. Но он еще на зимней стоянке. Придется чужим. Вы идите к маяку, я вас перехвачу по дороге.

– Нет, вы не поняли, – сказала она. – Катер не понадобится. Я просто жду вас на пирсе у таможенного терминала. Идите сюда. Вы меня увидите сразу, я тут одна такая, вся в белом.

– Ничего не понимаю, – проговорил он. – Ну вот, иду. Сворачиваю к пирсу. Так, действительно на горизонте показалось нечто белое. Если это вы, помашите-ка рукой.

Прижимая к уху трубку, в которой слышалось его дыхание и крики чаек, Катя помахала рукой. Докер, проезжавший мимо нее на большом автопогрузчике, предположив, что она машет ему, широко улыбнулся, остановил машину и, подмигнув, стал спускаться вниз по лесенке.

– Дурак, я не тебе! – со смехом крикнула она греку.

– Дурак?! – удивилась трубка.

– Я не вам! Однако если вы сейчас же не явитесь, то меня умыкнет на погрузчике какой-то… – Но не успела она договорить этой фразы, как сразу увидела его.

Загорелый в потертой кожаной куртке и джинсах, он был похож на моряка или шофера. Он казался одним из тех, кто сновал мимо нее по пирсу – и все же был единственным, самым близким и дорогим.

Катя постаралась взять себя в руки. Она была готова броситься ему на шею и именно поэтому лишь спокойно улыбнулась и протянула руку, когда он приблизился. Все поняв, докер вздохнул и стал карабкаться на свой погрузчик, а Майкл, пожимая ей руку, сказал:

– Теперь все понятно. А я-то гадаю, как это вы в порту оказались? Мог бы догадаться и раньше. Я же видел, как ваша амфибия зашла на посадку.

Катя, оглянувшись, увидела за мачтами яхт высокий киль гидросамолета с изображением российского флага.

– Сюрприз не удался, – разочарованно протянула она. – А я так хотела вас удивить. Ну, ладно. Наверно, наши и ваши уже все решили. Полетим на ваш остров. Говорите, четыре часа на катере? А на гидроплане всего полчаса!

– Мне кажется, это не очень удобно, – не выпуская ее руку, замялся вдруг Майкл. – Поднимем переполох. Островок-то маленький. Там живет кругом, бегом сто человек.

– Вместе с нами их будет сто два. Я предупреждала, что буду с папой. Не возражаете?

Лицо Майкла осветила улыбка.

– Да нет же, наоборот. И все же… Может, на катере?

– Поздно. Маршрут согласован. Придется лететь. – Она видела, что ему не по нраву вся эта затея, и решила полностью раскрыть карты. – Дело в том, что отец планировал посетить военно-морскую базу. Там сегодня праздник, и на нем должен был пройти смотрины наш гидросамолет. Но уже в полете папа узнал, что на базу вошел американский эсминец. Без согласования, шел мимо и завернул, как к себе домой. И занял нашу стоянку. Конечно, акватория большая, и нам бы дали другой причал. Но вы же знаете, как болезненно мы реагируем на все, что связано с американцами. Вот отец и решил отменить визит. Так что он здесь теперь в качестве туриста. А самолет наш, он вместо яхты. Яхты ведь разные бывают, верно? Вот это наша летающая яхта. И я приглашаю вас на борт.

Она потянула его за руку, и он без видимой охоты последовал за ней. Подойдя к своим, Катя представила друг другу отца и Майкла, и ей показалось, что они поздоровались так, словно были уже знакомы. Майкл объяснил, как лучше подойти к острову. Затем прошел в салон и, сев рядом с Катей, пристегнул ремень.

– Мы еще не летим, мы плывем, а вы уже пристегиваетесь, – удивилась она.

– Привычка, – улыбнулся он и протянул ей ее ремень.

Наконец буксир вытянул амфибию на рейд и перед самолетом распахнулся простор открытого моря. Засвистели мощные двигатели, и ускорение вдавило Катю в кресло. Она невольно ухватилась за подлокотник, и его рука плавно легла поверх ее руки. Они взлетели, держась за руки, да так и не разжали их до самого берега…

С высоты остров казался буро-зеленой подковой посреди лилового моря. Постепенно снижаясь, самолет сделал над ним два круга, и зеленые пятна превратились в густые рощи, а желто-бурые зигзаги оказались скалами и обрывами. Вдоль одного берега тянулись белые полосы прибоя, а в бухте на другой стороне острова вода была гладкой, темнозеленой. Отбрасывая на воду тень, амфибия приближалась к причалу, к которому прижимались несколько белых лодок.

– Нас встречают, – сказал Майкл. – Видите, какая толпа? Повезут со всеми почестями.

Катя, как ни вглядывалась, так и не увидела ни толпы, ни машин. А потом самолет накренился и круто пошел вниз к воде, и она снова вжалась в кресло – ей всегда было страшновато при взлетах и особенно при посадках.

В кормовом отсеке гидросамолета находился катер. Майкл с гостями перешли в него, и катер соскользнул на воду. Рулевой дал малый ход, и они медленно двинулись по бухте, приближаясь к причалу. А там уже видны были люди. Немного, человек десять, все в белом. Разглядела Катя и пару женщин, стоявших в стороне в черных длинных платьях, и сердце ее кольнула ревность: обе гречанки даже издалека казались стройными, красивыми, молодыми… Вот только зачем они вырядились в эти старушечьи платья?

Майкл первым поднялся на причал. Греки говорили все разом, радостно и громко. К Кате и к отцу протянулось множество рук, помогая выбраться из катера, и эти же руки подхватили ее чемоданы.

Они шли по доскам причала, окруженные радостно галдящей толпой. Перед Майклом бежал, подпрыгивая и оглядываясь, мальчонка лет семи. Хитро поглядывая на Катю, он сверкал белозубой улыбкой.

«На чем же нас повезут?» – гадала Катя, недоуменно озираясь. И вдруг все остановились, а к ней подвели ослика, рыжего, лохматого и, как выяснилось, с дамским седлом. Садиться на него было страшновато и жалко – ослик казался таким хрупким, таким слабым; вот-вот рухнет в пыль. Он недовольно покосился на Катю и потянулся мордой к ее колену. Но Майкл, прикрикнув, хлопнул его по крупу, и ослик зашагал вверх по каменистой тропе так легко, будто внутри у него скрывался мощный моторчик.

Сквозь оливковые рощи, вверх и вверх, мимо апельсиновых садов и снова вверх по узкому мостику над горной речушкой они, наконец, добрались до белого дома с голубой верандой. В человеке, который открыл им ворота, Катя с трудом узнала Андрея Кима. Небритый, в рыбацком свитере и рваных джинсах, он разительно отличался от того холеного щеголя, каким зимой приезжал в Петербург.

Еще не придя в себя после горного перехода на ослике, Катя держалась за руку отца. Майкл показывал им свой дом – скромный, но просторный, с множеством гостевых комнат и даже со столярной мастерской, и, как выяснилось позже, почти вся мебель в доме была сделана его руками.

Но больше всего Катю удивило то, что в этой глуши в сельском доме были все блага цивилизации.

Осмотрев кухню, она недоверчиво коснулась ручек смесителя:

– Здесь есть горячая вода?

– А как же.

– А для чего второй кран?

– Питьевая вода. В основной магистрали вода из скважины. А сюда поступает из горного источника. – Он подал бокалы ей и отцу. – Вы попробуйте, Николай Борисович. Не хуже нарзана.

Обойдя весь дом, они вышли на балкон, откуда открывался вид на море. На горизонте темнели едва различимые холмики далеких островов.

– Замечательное место, – сказал Катин отец, облокотившись о каменные перила и любуясь морем. Он набил трубку, выпустил облако ароматного дыма и повторил: – Да, замечательное место.

– Вы здесь живете один? – спросила Катя.

– С Андреем, – ответил Майкл. – Родных у меня нет, я рос без отца, без матери. Но так вышло, что обрел приемных родителей, а вместе с ними родню в лице целой армии кузенов, дедушек, бабушек, дядюшек, тетушек.

Снизу что-то прокричали по-гречески, Майкл, коротко ответив, соскочил с перил и подал руку Кате.

– Давайте спустимся на веранду. Скоро обед.

Как оказалось, в доме была прислуга. Невидимая и неслышная, но оставляющая после себя заметные следы. Стол был накрыт на троих. Никаких изысков, все блюда были простыми и вкусными. От вина отец отказался, Майкл тоже не стал пить. Когда же они вернулись на балкон, там уже стоял чайный столик, окруженный тремя креслами, а на отдельном столе возвышался настоящий сияющий самовар.

Все в Катиной семье были заядлыми чаевниками, и один только запах самоварного дымка доставлял ей огромное удовольствие. Майкл, как выяснилось, тоже знал толк в чаепитии. Он обошелся без китайских причуд или японских церемоний, и они смогли почаевничать по-русски, от души, с размахом.

– Дивное место! – сказал отец, вытирая вспотевший лоб салфеткой.

Майкл оглядел горы, небо, море и кивнул.

– Этот остров всегда был собственностью королевского дома. Даже в те годы, когда король был в изгнании. Как только была восстановлена монархия, здесь хотели построить резиденцию для принцесс. Но королева решила оставить все нетронутым.

– Да-а-а, – задумчиво протянул отец. – Трудно поверить, что в наше время люди вновь захотели стать подданными короля.

– Интересно, кто станет следующим президентом? – взглянула на отца Катя и сама же ответила: – Многие считают, что Деев. – И, вытянув шею к вазочкам, спросила: – А что это у вас за варенье?

– Айва, инжир, орехи, – сказал Майкл, подвинув к ней вазочки.

– Был такой общественный деятель, Василий Шульгин, – продолжая смотреть на море, начал Катин отец. – Во время Февральской революции именно он принял отречение из рук Николая II… – Сказав это, он перевел глаза на Майкла. Но тот продолжал все так же безмятежно смотреть на Николая Борисовича.

– Так вот, – продолжил Катин отец, переведя взгляд снова на море, – этот самый Шульгин писал, что однажды придет некто, кто возьмет от большевиков их решимость принимать на свою ответственность невероятные решения. Их жестокость в претворении однажды решенного. Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря и человеческие глаза. И лоб мыслителя. И что весь этот ужас, который навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные роды самодержца.

– Так Деев и разглагольствует о монархии, – смакуя варенье, вставила «свои пять копеек» Катя. – Он недавно втолковывал, что это единственная форма правления, когда у власти случайно может оказаться приличный человек.

– Наверное, имеет в виду себя, усмехнулся Николай Борисович, – только вот незадача, он хочет жить, как Абрамович, а править, как Сталин… Его непомерная любовь к себе любимому застилает ему глаза. Я думаю, что когда он смотрится в зеркало, то видит там былинного богатыря. Он не знает себя сегодняшнего и не помнит себя вчерашнего. В своих глазах он уже не человек. Нет! В своих глазах он уже понятие, равное России.

– Нов том, что он востребован, виноват все же не Деев? – спросил Майкл.

– Да нет, – вздохнув, ответил Катин отец, – он следствие. Причина намного серьезней. В такой огромной стране, как Россия, каждый временный правитель по ходу дела понимает, что ничего изменить нельзя. А если его убедили к тому же, что демократия является самой оптимальной моделью, то однажды он приходит к выводу, что бардак в стране – это нормальное положение вещей. Вооружившись таким самооправданием, он отворачивается от объективной реальности, становится циником, и единственное, что его волнует, это то, что будет с ним, когда он уступит власть. Поэтому, пока в стране не будет хозяина, никакие начинания дальше благих намерений не пойдут, – закончил он, обращаясь к Кате. – Катюша, подай, пожалуйста, цукаты. Только не рассказывай маме, что мы сластями объедались.

Кате показалось, что она пропустила что-то очень важное. Серьезный и сложный разговор вдруг прекратился, едва начавшись. Заговорили о прошедшей зиме, необычно холодной для Европы и слишком теплой для Сибири. Потом пошли обсуждать шансы российских хоккеистов, перешли на теннис, обменялись мнениями о кругосветных гонках на яхтах. А потом отец вдруг поднялся и заявил:

– Ну что же, Катюша, оставляю тебя под покровительством нашего радушного хозяина. Прилечу за тобой послезавтра.

Они спустились во двор, где уже пофыркивал открытый «лендровер» с Андреем за рулем.

– Вас отвезут по другой дороге, – сказал Майкл. – Она длинная, пыльная и не такая живописная. Но спускаться по тропе тяжело.

– Спасибо за заботу, – протянув ему руку, ответил отец.

Они обменялись рукопожатием, и внедорожник уехал.

– А почему нас сразу не привезли на машине? – спросила Катя, когда они остались одни. – Зачем нужно было мучить животных?

– Не хотелось обижать соседей. Они так радовались, что могут помочь гостям, – улыбаясь, развел руками Майкл.

– А кто хозяйничает в доме? Домработница? У вас, наверно, и повар свой, да? – продолжала допытываться Катя.

– Ну что вы! – покачал головой Майкл.

– A-а, я догадалась! – изрекла вдруг Катя. – Это Андрей. Да, точно, это Андрей! Эконом, повар и шофер в одном и том же лице! Ваш коллега – мастер на все руки!

Но Майкл, видимо, не собирался посвящать ее в тайны своего быта. Вместо этого он спросил:

– Хотите посмотреть на фрески…

– Новодевичьего монастыря, как Хоботов с Людочкой? – лукаво склонив голову набок, улыбаясь, перебила его Катя. Но заметив, что Майкл не понял ее шутки, смутившись, добавила: – Это из «Покровских ворот».

– Эти фрески десятого века, – продолжил Майкл. – Здесь неподалеку есть церквушка. Километра три отсюда. Там красиво. Прогуляемся? Или хотите отдохнуть после перелета?

Конечно, она хотела отдохнуть. Но еще больше ей хотелось побыть с ним рядом. И не делить больше ни с кем. Она живо переоделась и захватила камеру которой ее снабдила сестра.

И вот оно счастье – они остались одни в целом мире. Ни души вокруг. Только птицы парят в вышине, и в ущелье клубится туман. Точнее, облака, на которые, о чудо, можно смотреть сверху.

Катя и Майкл шагали по горной тропе, и никто не мешал им говорить. Но они молчали и наслаждались звонкой тишиной.

Вскоре средь темной зелени кипарисов вдруг показались белые колонны. И чем ближе они приближались, тем хуже становился их вид. Что ж, ведь то были доисторические руины. А время оно и вправду неумолимо…

– Устала, больше не могу, – задыхаясь, сказала Катя, опускаясь на теплый камень.

– Привал, – объявил Майкл и присел на камень напротив. – А вы сильная. Обычно все начинают ныть уже на первых минутах. Подъем тут крутой.

– Все? И многих женщин вы сюда приводили? – стрельнув в него глазами, спросила Катя.

Колкий вопрос, однако, нисколько его не смутил.

– Женщины здесь не ходят. Они живут в монастыре на берегу. Вы же видели сегодня трех послушниц. Это они приготовили обед. Завтра их сменят другие монахини. Такое уж у них послушание.

– Не видела никакого монастыря на берегу, – продолжала упрямствовать Катя.

– И не могли увидеть. Монахини живут в пещерах, – терпеливо объяснял Майкл.

– Греческий вариант Киево-Печерской лавры? – спросила Катя.

– Не совсем греческий, – покачал головой Майкл. – Монастырь сейчас принадлежит Русской православной церкви. Сестры там собрались из разных стран, но духовник русский, отец Роман. Хотя, конечно, первыми в пещерах поселись греки. Давно, еще при турках. Говорят, у них там и церковь, вырубленная в скале. С мозаикой на стенах. С расписным куполом. Сам я не видел, но игуменья отзывается о росписях в восхитительных тонах. А ей можно верить – окончила Сорбонну.

– Меня туда пустят? – спросила Катя.

– Вы женщина. Вас пустят, – кивнул Майкл и, хлопнув себя по коленям, встал и, подав ей руку, добавил: – Но прежде осмотрим церквушку.

«Церквушкой» он, как выяснилось спустя час, называл развалины языческого храма. В траве лежали почерневшие мраморные колонны, остатки стен густо затянул плющ, и только одно здание сохранило первоначальную форму.

Они осторожно вошли под низкий свод. Косой луч солнца разрезал полумрак и сверкал золотым пятном на пыльной мозаике пола. Где-то вверху, в невидимом отсюда гнезде, тревожно щебетали ласточки.

Фрески сохранились неплохо, хотя краски почти не различались, а нижняя часть местами осыпалась, и там была видна то каменная кладка, то следы прежней росписи, видимо, еще языческой. «Интересно, что там под слоями штукатурки? – подумала Катя, глядя на дисплей камеры. – Эллинские божества? Кентавры и наяды? Их век ушел, и вместо них на стенах появились лики святых. Как чувствует себя Николай Чудотворец по соседству с Аполлоном? Наверно, им сейчас одинаково плохо. Оба забыты, заброшены. Никто не приходит сюда, чтобы помолиться Николаю. Или чтобы принести Аполлону жертву…»

– …и обратите внимание, – говорил Майкл, – манера письма примерно такая же, как в новгородских храмах…

Голос его звучал глуховато и сдавленно, словно что-то мешало ему говорить. Катя знала, в чем причина. Она и сама сейчас не могла произнести ни слова.

Они были здесь совершенно одни, в укромном уголке в горах на острове…. Одни в целом мире. Никого рядом. От волнения у Кати перехватило дыхание. Она боялась, что Майкл ее обнимет, вынудив ее сказать банальное: «не надо». Потому что любое лишнее движение, лишнее слово могло испортить все…

Но он не обнял. И даже не приблизился к ней. И ей стало неловко за то, что она могла о нем так подумать…

Закончив съемку, Катя застегнула футляр и повернулась к Майклу:

– Я готова. Идем обратно или вы хотели еще что-нибудь показать? – спросила она.

– Не сегодня, – голос его слегка срывался.

– Тогда вперед! То есть назад. А то ваши монахини будут волноваться, – неожиданно для себя сказала она и тут же сообразила, что сделала это потому, что рассердилась за то, что он ее не обнял. И легкий румянец тотчас окрасил ее щеки; она испугалась, что и он мог понять, зачем она сказала эту глупость…

Вечером в честь Кати был устроен пир. Соседи репатрианты из Грузии принесли в жертву молодого барашка, из которого получился не только потрясающий шашлык, но и еще несколько блюд. Смотритель маяка выставил какую-то уникальную метаксу, но главным угощением оказалась музыка – все собравшиеся за столом прекрасно пели под гитару и скрипку. Пели свое греческое, пели грузинское, но недурно исполняли и русские романсы, правда, с забавным акцентом. После обильных возлияний никто не казался пьяным, только говорили все громче и смеялись чаще. И постоянно вспоминали русских, причем в строгом хронологическом порядке. Сначала говорили о моряках, которые где-то рядом с островом потопили турецкую эскадру. О событиях восемнадцатого века рассказчики говорили с таким жаром и так подробно, словно сами в них участвовали. Затем припомнили русский эсминец, который в 1920 году отстал от белого флота во время перехода из Турции в Бизерту. Корабль укрылся в бухте от февральского шторма. Моряки жили на острове целую неделю и провели бы тут остаток жизни, если бы не строгий командир. Хотя какая им была разница, где жить в эмиграции? Чем Тунис оказался лучше? И что их ждало в Бизерте? Эсминец сгнил там вместе со всем остальным флотом, а моряки? Что с ними стало? Вот если бы они остались на острове, здесь сейчас бегали бы их правнуки… Воспоминания естественным образом дополнились песней «Плещут холодные волны».

Катя вспомнила свою первую встречу с Майклом в Токио, ресторанчик на судне… Сколько же времени прошло с того дня? Кажется, они знакомы всю жизнь, а песня звучала все громче, все трагичнее становилось ее многоголосие…

Еще один тост был поднят за русских врачей, что работали на острове во время эпидемии холеры. «О, разве вы не знали, Екатерина Николаевна? То была жуткая эпидемия, на соседних островах население сократилось вдвое. В порту Пирей тогда стояли советские военные корабли и был свой плавучий госпиталь, и врачи из этого госпиталя спасали несчастных жителей островов, про которых забыло собственное правительство! И об этом никто не знает, потому что такая уж была тогда политика. Да она и сейчас такая же…»

Обсуждать политику Катя не собиралась, но ей было интересно, какой песней закончится поднятая тема. Однако неожиданно зазвонил ее мобильник, и она, извинившись, вышла из-за стола и отошла в дальний угол веранды.

Звонил отец.

– У тебя все хорошо? – голос его слегка дрожал, и это было верным признаком того, что он волновался.

– Нормально, – удивилась Катя.

– Говорить можешь? – спросил отец, и она поняла, что сейчас что-то произойдет.

– Могу.

– Это личное, дочка. Очень личное. Я долго думал, сказать или нет. Но решил, что надо. Действительно надо, – словно убеждая себя самого, сказал отец.

– Ты о чем, папа? – словно ища, за что ухватиться, спросила Катя.

– О нем, – ответил отец.

– Пап, мне не шестнадцать лет, – сказала она, почувствовав, как по телу разбежались мурашки.

– Ну вот, уже обиделась, – вздохнув, сказал отец. – Давай без этого, хорошо? Дело серьезное. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Даже не знаю, с чего начать…

– Пап, у нас чисто дружеские отношения.

– Вот и отлично. Ты должна их сохранить. А если он попытается шагнуть дальше, останови его. Нет, обруби у корня. Дай понять, что у него нет шансов.

Катя вдруг почувствовала такое резкое облегчение, будто у нее с плеч упала не просто гора, а целые Гималаи. И в то же время разозлилась.

– Как тебя понимать? Недостойный кандидат, да? А кто тебя устроит? Министр, депутат, олигарх?

– Ты ничего не поняла, – голос отца звучал уже спокойно.

– Нет, я все поняла. Ты полагаешь, что он мне не пара! – сердито ответила Катя.

– Мне очень жаль, доченька, – замявшись на мгновенье, ответил ей отец, – но… это ты ему не пара.

– Что??? – из рук Кати едва не выпала трубка.

– Извини. Но ты сама так поставила вопрос… – сказал отец.

Она молчала, ошеломленная его словами.

– Ты меня слышишь? – спросил ее отец.

– Да, – машинально сказала она.

– Я не могу открыть тебе все детали, – подбирая слова, сказал ей отец, – но ты должна знать. Если он женится на тебе или на какой-нибудь другой девушке из простого рода…

– Какого-какого рода? – удивлению Кати не было границ. – Мы что, бродяги?

– Он имеет право заключить брак с женщиной из царствующего или владетельного дома, – произнес отец.

Катя услышала, как отец вздохнул. В эфире что-то щелкало и потрескивало, где-то на другом конце света звучала какая-то грузинская песня. Катя смотрела на Майкла, который, обнявшись с седым греком, пел, поднимая наполненный бокал.

– Я хочу домой, папа, – сказала Катя, сглотнув подступивший к горлу ком, – приезжай как можно скорей.

– Это пройдет, доченька, – попытался подбодрить ее отец. – Ты только держись. Я буду утром.

Катя вернулась за стол. Сидевшая рядом с ней жена местного врача, Селина, улыбаясь и говоря что-то по-гречески, показала пальцем на ее пустой бокал, потом на винные бутылки.

– Нет, – покачала головой Катя, – мне бы чего покрепче. Метакса. Вот что мне сейчас нужно. Полный граненый стакан метаксы, – вздохнув, сказала Катя и поймала на себе недоуменный взгляд Майкла.

До поздней ночи над островом разносились греческие, русские и грузинские песни. Когда же гости стали расходиться по домам, Селина обняла Катю за плечи и повела с собой. Так они дошли до ворот, и здесь Катя остановилась, собираясь попрощаться с этой милой женщиной. Но тут рядом оказался Майкл и сказал:

– Селина приготовила для вас комнату дочери.

– Да? А как же… – Катя немного растерялась, но сразу нашлась. – А как же ее дочь?

– Их дети живут на материке, так что вы никого не стесните, – пояснил Майкл.

– Но мои вещи… – начала было Катя.

– Они уже там, – успокоил ее Майкл.

Селина уже распахнула калитку, ведущую в соседний двор, и жестом приглашала Катю войти.

– Да вы не стесняйтесь, – сказал Майкл. – Для местных жителей настоящий праздник, когда они могут приютить гостя. Как только соседи узнали, что я жду гостей из России, тут такое началось. Чуть не передрались из-за вас.

И она вновь почувствовала себя обманутой. Как тогда в горах у античных колонн. Оставшись с ним в одном доме наедине, она, возможно, дала бы ему отпор, осадила бы, поставила бы на место, если он бы позволил себе какую-то вольность. Но к чему эта твердость женского характера, если ее не на ком проявить? Она злилась то на него, то на себя. Ругала себя за то, что приехала. Жалела, что улетит только завтра. Предпочла бы исчезнуть отсюда прямо сейчас. Не прощаясь. Вот бы он потом побегал, поискал ее! Вот бы увидеть его, когда он отыщет ее снова…

Но после разговора с отцом ничего уже не будет. Ни глупостей, ни влюбленных взглядов. Ни встреч, ни расставаний, ни ожидания. Ничего у них не будет… И снова к горлу подкатил горьковатый ком.

Утром ее разбудило пение птиц. Катя открыла глаза и поглядела в открытое узкое окно. На ветке дерева среди темных блестящих листьев сидела невзрачная серая пташка и, удивленно вертя головой, смотрела на нее словно силясь понять, как оказалась здесь Катя. Увидев, что девушка открыла глаза, птичка радостно откинула головку, ее белое горлышко затрепетало, и в воздухе снова разлилась удивительно звонкая трель.

«Если я осталась бы здесь навсегда, то ты меня будила бы каждое утро, – мысленно обратилась к ней Катя, еще не стряхнувшая остатки сна. Она встала и, накинув на плечи халат, подошла к окну. Пташка сорвалась с ветки и исчезла в листве соседних деревьев. За ними виднелась дорога, уходящая вниз. А по дороге неспешно бежал трусцой Майкл в белой ветровке и черных шортах. Заметив Катю, он помахал ей рукой, улыбнулся и свернул к ее дому.

Катя запахнула халат на груди по самое горло и скрестила руки.

– Доброе утро! – издали крикнул он. – Так, значит, вы жаворонок? Не сова? Как и я.

Он остановился под деревом возле ее окна, тяжело переводя дыхание и вытирая блестящий лоб висевшим на шее полотенцем.

– Я тоже люблю вставать как можно раньше, – сказал он. – Просто удивительно, как много у нас общего. И вообще… Мне все время кажется, что мы давным-давно знакомы.

Еще вчера она ни за что не позволила бы ему увидеть себя такой – заспанной, неумытой, непричесанной, да еще в халате. Но теперь ей было все равно. Даже наоборот. Пусть видит.

– Так и есть, – отозвалась она. – Три месяца – большой срок. Когда-то мой муж сделал мне предложение именно на третьем месяце знакомства.

– Да? – Майкл, явно растерявшись, принялся теребить молнию ветровки. – Странно… – сказал он и, сунув руки в карманы ветровки, ссутулившись, прошелся туда-сюда перед окном. Весь его спортивный задор куда-то испарился, и казалось, вот-вот он закурит, настолько безнадежным, отчаявшимся, убитым выглядел он сейчас.

– Извините, звонил мой папа, он едет за мной, мне пора собираться, – сказала Катя. Закрыв окно, она отступила вглубь комнаты, отвернулась лицом к стене и разрыдалась, зажимая рукою рот.

Через два часа молчаливый Андрей погрузил ее чемоданы в «лендровер», и они покатили по пыльному серпантину, спускаясь к бухте, где белым крестом застыл силуэт гидросамолета. Еще через час, глядя в иллюминатор, Катя видела лишь облака, а в разрывах между ними – черное зеркало моря, но перед глазами все равно стоял Майкл, его улыбка, то добрая, то смущенная… Мерно урчали моторы, из невидимых динамиков в салон лилась музыка, но Катя слышала лишь голос Майкла, такой родной и такой любимый. Прошло еще несколько часов, прежде чем она вошла в свою квартиру на набережной. Раздвинув шторы, поглядела на сверкающий шпиль Петропавловского собора, на тяжелые облака, несущиеся к заливу по желтому закатному небу…

Почему-то вспомнилось предостережение Даши: «Смотри, не обожгись».

– Не обожглась, – сказала она себе, глядя на чаек над свинцовой Невой. – Не обожглась и не согрелась. Прощайте, виртуальное существо, прощайте Майкл Вертер…

Приказ Деева по поводу Майкла был выполнен быстро, однако утром, когда ему на стол легла заказанная справка, он сразу и не вспомнил, зачем ее принесли. «Какой еще Вертер? – наморщив лоб, пытался вспомнить генерал. – Ах да, социолог, на которого так беззастенчиво вешалась Кузнецова. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что это за птица…»

Пробежав глазами по справке, он с недовольным видом скомкал ее и бросил в корзину. Она ему ничего не сказала. Точнее, не сказала того, что он ожидал. Судя по ней, он был никчемный человек. Но даже вчерашнего короткого общения с ним было достаточно, чтобы понять, что это цельная натура, что это либо очень ценный друг, либо очень опасный соперник. Опасный и умный.

От мыслей его отвлек вошедший помощник.

– Вы не забыли, что ожидаете гостей? – вкрадчивым голосом спросил он генерала.

– Пшел вон, – рявкнул, обернувшись к нему, генерал, и тот моментально ретировался.

Душ, массаж, парикмахер, врач… Рутинные утренние процедуры сегодня почему-то его раздражали. От массажистки сильно пахло духами. Он ее обругал. И предупредил, что в следующий раз уволит. Во время бритья ему на щеках привиделась сыпь, и он решил, что это аллергия на пену. Парикмахер тут же был отправлен в отставку. Когда доктор попытался измерить давление, Деев придрался к допотопному аппарату и сорвал с него стетоскоп.

– Вы же сами были против электроники, – хладнокровно напомнил ему врач, вновь надевая на шею хромированные дужки. – Пожалуйста, если хотите, я принесу японский тонометр.

– Извини, Ефим Соломоныч, погорячился, – выдавил Деев, вспомнив, сколько раз выручал его лекарь. – Что-то я с утра какой-то нервный. Может, фаза Луны не такая? Что думаешь, а?

– Заведите себе астролога, – сухо ответил доктор, засовывая круглую мембрану в нагрудный кармашек.

– И заведу. Мне по штату положено, – пробурчал генерал.

На самом-то деле он и без астролога знал, что причина его дурного настроения заключалась в том, что к нему сегодня должны были приехать гости, которых он не жаловал и с которыми не особо любил встречаться.

Они значились членами предвыборного штаба, и хотя до президентских выборов было еще далеко, эти встречи в последнее время стали довольно частыми.

Сегодня, как понимал Деев, разговор будет особо важный. В штаб-квартире, конечно, соблюдались все меры безопасности. Прослушка или утечка была исключена. Но там все фиксировалось собственной службой безопасности: все переговоры, контакты, даже посещения буфетов и туалетных комнат. Здесь же в скромном особняке посреди бывшего Екатерининского парка тайны его частной жизни оставались таковыми даже для его проверенной в боях охраны.

Одного из сегодняшних гостей звали Алексеем Александровым, а другого, наоборот, Алексеевым Александром. Они были настолько похожи, что генерал вечно их путал. Впрочем, он все равно никогда не обращался к ним по имени. Потому что эти люди появлялись рядом с ним только для того, чтобы дать инструкции. Причем не свои, а олигарха Ольховского, того, кто их нанял. Объяснив, что и как, и задав пару вопросов, они исчезали, убедившись, что генерал все понял правильно и поступит именно так, как должно было быть.

Они прибыли ровно в двенадцать. На дежурные любезности ушло не больше пары минут. Секретарша принесла кофе и бесшумно удалилась.

К кофе никто не притронулся. Деев знал, что эти пьют только минеральную воду. Знал он и то, что они не курят. Именно поэтому распечатал новую пачку сигарет и закурил, всем своим видом показывая, какое удовольствие ему доставляет ароматный дым.

– В наш рабочий график внесены изменения, – сказал Александров. – Вместо юбилея Монархического союза вы примете участие в какой-нибудь церемонии награждения. В какой именно, уточним.

Дееву претила их манера разговаривать с ним в директивном тоне, и поэтому он сразу же полез в драку.

– А что стряслось с Монархическим союзом? – нахмурился он. – Там нормальные мужики. Я многих знаю лично. Вчера вот на балу пересекся с Голицыным.

– Больше никаких контактов. Над вашими выступлениями уже работают, и программа будет отредактирована. Концепция корректируется, – улыбнувшись, сказал Алексеев. – И в новую концепцию монархисты никак не вписываются. Так что мы с ними больше не дружим.

У Деева мигом сорвало клапан.

– Смирно! – вскочив на ноги и давя сигарету в хрустальной пепельнице, рявкнул он на гостей, да так, что те невольно вскочили. – Ишь, умники нашлись, «концепция!» – передразнивая их, сказал он после небольшой паузы. – Как же так? Я столько всего наговорил насчет монархии, а теперь что? Отбой? Так вот, вы двое из ларца, одинаковых с лица! Поаккуратней на поворотах! Я вам не какой-то столичный хлыщ, который меняет взгляды, как девок, я боевой генерал! И к своим словам отношусь серьезно. Сказал – сделал! А то «не вписываются в концепцию!». Такие развороты хреново кончаются. Можно не вписаться в вираж и слететь к едреной фене с дорожки!

– Мы не критикуем идею восстановления монархии. Боже упаси, нет, – улыбнулся Алексеев. – Мы просто молчим об этом, и все. Это нельзя назвать крутым разворотом. Скорее, это торможение.

– А с какого перепугу я должен жать на тормоза? – возмущенно хлопнул себя по коленям Деев.

Кураторы вновь переглянулись, и Александров сказал:

– Ну, хорошо. Думаю, вам будет полезно это узнать. В некоторых околовластных кругах, не желающих вашего прихода в Кремль, идет негласная проработка вопроса о возвращении в Россию представителей династического рода. Пока это подается как реакция на вашу предвыборную программу. Изучаются юридические, исторические, генеалогические аспекты.

– Ну и что? – искренне удивился генерал. – Что плохого в том, что народ проголосует за самый важный пункт моей программы? Наоборот, это будет означать, что я одной ногой уже там, в Кремле!

Кураторы вновь переглянулись, после чего Алексеев встал и важно прошелся по кабинету.

– Может быть, вы еще что-то поменяли? – спросил Деев, снова закуривая, чтобы скрыть внезапное волнение. – Может быть, я уже не буду президентом?

– А как вы сами полагаете, Константин Георгиевич? – присев на подоконник, спросил он генерала. – Нужен ли президент, если в стране будет царь? Вы же военный человек, тактику и стратегию изучали. Попробуйте просчитать дальнейшие ходы противника. Если в России будет восстанавливаться монархия в какой-либо форме, выборы не состоятся. Возможно, они придумают какое-нибудь Учредительное собрание. Или еще что-нибудь. Им понадобится какой-то всенародный представительный орган, чтобы утвердить фигуру, занявшую трон. Хотя это вполне может сделать и Дума. Кто знает, что может придумать Ельцин? Его тяга к загогулинам неиссякаема.

– Какую такую фигуру? – Деев тоже встал и принялся расхаживать из угла в угол, дымя сигаретой и сбрасывая пепел на ковер. – Вы что, забыли? Единственная фигура – это я, умиротворитель Кавказа, боевой генерал! Других фигур нет и в помине! И потом как же так? Мои избиратели меня просто не поймут, если я начну вилять. Мое слово – слово солдата. Все знают, что я за веру, царя и Отечество. Вычеркнуть царя? Однажды вычеркнули. Армия, кстати, вычеркнула, забыв напрочь о присяге. Стану верховным, первым делом заставлю ее покаяться. На коленях. А первым покаюсь я. Потому как это пятно до сих пор на наших мундирах. Вроде бы не видно, а жжет.

Консультанты молчали, с некоторым беспокойством наблюдая за его перемещениями по кабинету. Деев, сам того не замечая, пинал все, что попадалось ему на пути: кресло, пуфик, торшер у дивана. Он замахнулся было и на китайскую вазу эпохи Цин, но, взглянув на свисающий ценник, одумался и стукнул ногой в дверной косяк. Получилось больно, зато к нему вернулось спокойствие. Эти лощеные интеллектуалы в один миг хотели разрушить самую сокровенную его мечту. Ничего у них не выйдет.

Разговоры о восстановлении монархии не были для генерала Деева пустой болтовней. Пусть он не сам додумался до этой идеи, пусть! Но зато он воспринял ее всем своим сердцем. Да, поначалу она казалась ему полной чушью. Абсурд, какого и придумать было нельзя. Но консультанты все разложили по полочкам, все разжевали, расписали до последней запятой. Оказалось, идея-то вполне реальная. Ведь вернулась же королевская власть в Испанию, Грецию, Португалию, Болгарию и Черногорию. А Ближний Восток? Вот и Россия может свернуть на туже тропинку. Почему бы и нет? Дело за малым – изменить Конституцию да найти кандидата на трон. Вот здесь-то генерал Деев и увидел сияющую дорогу, по которой он должен пройти.

Консультанты, а точнее Ольховский, считали, что монархическая предвыборная демагогия должна была всего лишь обеспечить генералу необходимую поддержку избирателей. А после победы на выборах всю эту шумиху следовало понемногу загасить. Например, отвлечь население какой-нибудь более актуальной темой – локальный конфликт, стихийное бедствие, обострение отношений с соседями. Если не удастся, если народ будет по-прежнему призывать царя-батюшку, новый глава государства потребует, чтобы многочисленные претенденты на трон выдвинули из своих рядов единую кандидатуру. Это вызовет долгие распри, и к тому же против любого кандидата можно будет нарыть чемодан компромата. Так что восстановление монархии – процесс примерно на два президентских срока.

Генерал Деев с ними во всем соглашался. А сам лелеял мечту, держал в уме еще один вариант, который должен был сразить наповал не только врагов, но и друзей. Как только всем станет ясно, что заграничные кандидаты никуда не годятся, в народе возникнет мощное течение под лозунгом: «Деева – на царство!» В конце концов, разве не так возникали почти все европейские династии? Кто-то силой захватывал трон, объявляя себя избранником Бога, а потом передавал власть по наследству. Чем же он хуже? И вдруг – такое!

– Нет, мои казаки меня пошлют подальше, если я начну вилять! – повторил Деев, возвращаясь в кресло.

– С этим потешным войском с нагайками из секс-шопа поработает телевидение, – пообещал Алексеев. – А ближе к выборам появятся другие заботы. Левые станут все жестче клеймить позором союз денег и власти. Это еще не революция, но уже смута. И к тому времени, когда она будет подавлена – а ее подавите вы, – никто и не вспомнит, что в начале года вы вдруг перестали упоминать о царе.

– Ну, допустим, – недовольно протянул генерал, – допустим, я приму вашу новую концепцию и перестану лобызаться с монархистами. Дальше что? После выборов мы вернемся к этой идее, я правильно понимаю?

– К сожалению, все не так просто, – вздохнул Алексеев. – Когда вы говорите о себе как о единственной достойной фигуре, стоящей у руля государства, вы, безусловно, правы. Но есть одно неприятное обстоятельство…

Сказав это, он соскочил с подоконника и, достав из холодильника бутылочку воды, сказал, откручивая крышку.

– Вы будете смеяться Константин Георгиевич, нет, вы просто не поверите тому, что я скажу. Но вполне вероятно, что они нашли царя. Живого царя. Точнее – настоящего наследника престола.

– Да их как собак нерезаных, – отмахнулся Деев.

– Э-э-э, нет. На этот раз речь идет не о троюродных племянниках двоюродного дедушки. – Алексеев запрокинул голову и тонкой струйкой стал наливать воду себе прямо в глотку.

Деев восхитился: «Ловко! Я думал, что так только испанцы вино в себя вливают. Я вот, сколько ни пытался, так и не научился, только насквозь промок вином. Но выходит, что мы, русские, тоже могем».

Ему комфортно было считать, что консультанты Ольховского были свои, русские. А не какие-нибудь. Хотя в глубине души, там, куда порою он и сам остерегался заглядывать, понимал, что, способствуя ему, они, возможно, преследуют далеко не русские интересы, но успокаивал себя тем, что это не важно. Важно стать тем, кем он хочет стать, а добившись абсолютной власти, он вычеркнет этих клоунов из своей жизни, а может, даже и из жизни вообще…

– Так вот, – продолжал Алексеев, когда опустела бутылка. – То, что я скажу, прозвучит как плохая фантастика. Но мы с вами будем исходить из того, что это правда. Если не знаешь, вооружен ли твой противник, действуй так, словно он вооружен. Так ведь?

– Не тяните резину, – оборвал его генерал.

– Что вы знаете о Николае Втором? – спросил его Александров.

– Это экзамен? – развернулся к нему Деев.

– Николай II отрекся от престола в марте семнадцатого года, – спокойно продолжил Александров, не обращая внимания на реплику генерала. – Отрекся в пользу своего брата Михаила. Это было грубым нарушением закона о престолонаследии, потому что первым в очереди на трон стоит сын царя, а не брат или дядя. Почему Николай так поступил? Возможно, смалодушничал. Но потом передумал и написал новое письмо к Государственной думе, где передавал царские полномочия законному наследнику, царевичу Алексею. Таким образом, до июля восемнадцатого года царем России являлся Алексей Николаевич…

– Четырнадцатилетний император, – вставил Алексеев, улыбаясь.

– А в июле их всех расстреляли: и Николая, и Алексея, и всех остальных, – закончил свое повествование Александров.

– Вот именно, старались уничтожить всех, – без каких-либо эмоций в голосе произнес Алексеев. – Максимально зачистить пространство вокруг русского трона. И вот, спустя почти что век, мы получаем информацию, что, возможно – я повторяю, возможно, – существует прямой наследник.

– Откуда информация? – спросил генерал. – Что, его спутники-шпионы из космоса разглядели?

– Информация пришла по разным каналам, – ответил ему Александров, – в том числе от надежных источников из среды российских монархистов. Скажу более, имеется сразу несколько сообщений на одну и ту же тему. Независимо друг от друга они содержат слишком много совпадений в деталях, чтобы от них можно было отмахнуться.

– Что за детали?

Александров приложил ладонь к груди:

– Честное слово, мы пока не знаем деталей. Все, что мы знаем, сводится к следующему. Где-то в России, предположительно на Урале или в Западной Сибири, проживает прямой потомок Николая Второго. Предположительно – внук.

– Какие основания для таких предположений? Предполагать можно любую херню! Вы основания предъявите! – расстегнув ворот рубашки, сказал генерал.

Александров кивнул, как бы соглашаясь, что требования генерала вполне уместны.

– Основания такие. Возраст. Гемофилия, наследственная болезнь. А главное – у него есть бумаги из архива Алексея Романова! Нормальные основания?

Алексеев же в свойственной ему ироничной манере продолжил:

– А где-то в Европе в одном из аристократических домов, может, укрыт и правнук царя. С безупречными данными по женской линии. То есть его бабка и мать были какими-то принцессами православных династий. И сам он – царевич чистой воды. Не чета голландским и испанским кузенам. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, не дурак, – Деев снова закурил. – Но это же бред. Его расстреляли, похоронили, а он после этого завел архив, женился на какой-то принцесске, и у них родился сын. Очень смешно. Вы же сами рассказывали, таких наследников и наследниц уже было штук пятьдесят за эти годы. Или я что-то путаю?

– Таких наследников еще не было, – значительно произнес Александров. – Да, все это выглядит весьма неправдоподобно. Но мы должны быть готовы к любому самому неправдоподобному повороту событий. Поэтому будем считать, что прямой наследник существует. Пока он не вылез из подполья, нам нечего опасаться. Но как только в стране начнется подготовка к реставрации, наши противники извлекут его на свет и предъявят мировой общественности.

– У него что, есть царский паспорт? Или документ какой? И даже если это так, то что! – Деев взмахнул рукой, да так, что сигарета вылетела из дрожавших пальцев.

Алексеев ловко подхватил ее в воздухе и аккуратно положил на край пепельницы.

– Ну и что! – еще громче произнес генерал Деев. – Любой документ можно объявить подделкой! И смастерить еще пару документов, которые это подтвердят!

– Можно подделать все, – согласился Александров. – Даже результаты генетической экспертизы. Но если этого человека единогласно признают родственники, то есть королевские семьи Англии, Испании, Греции, Дании, Норвегии и еще нескольких стран, – никакие документы и экспертизы не понадобятся.

– Вы так говорите, будто они уже его признали! – продолжал гнуть свою линию генерал.

– Еще нет, – сказал Александров. – Более того, его никто и не спешит признавать. Возможно, наследник и в самом деле фигура мифическая. Но возможно, монархинеские круги просто чего-то ждут. Сигнала. Знака свыше. Или изменения международной обстановки.

– А вы-то чего ждете? – Деев вскочил с кресла и топнул ногой. – Вы-то почему не ищете? Почему не решаете вопрос? Вы должны носом рыть землю, пока не найдете его! Или пока не докажете, что он – это не он. Тьфу, бляха-муха, уже заговариваться из-за вас начал!

Александров тоже встал.

– Вам не стоит так волноваться. Мы работаем в этом направлении. Установлены несколько персон, которые по косвенным признакам сходны с фигурой наследника. Мы работаем.

– Если не знаешь, враг перед тобой или друг, действуй так, словно это враг, – весело сказал Алексеев. – А если враг обнаружен, он уже безопасен.

«Замочат они его, – подумал Деев, – как пить дать замочат. Прямо на пороге его аристократического дома. Культурно, интеллигентно, а потом еще и пошлют венок. Но Урал не Европа. Старика им не сыскать. Придется им заняться самому».

– Работаете, значит? – смягчился генерал. – Ну, так чего же нам беспокоиться?

– А мы не беспокоимся, – улыбнулся Алексеев. – Мы просто немного корректируем нашу концепцию. Разговоры о монархии отодвигаются в отдаленное будущее. У России много других, более актуальных проблем.

– Например? – насторожился Деев.

– Этот вопрос сейчас прорабатывается, – разглядывая ногти, сказал Александров. – Возможно, по каким-то причинам резко упадет добыча нефти. Под угрозой окажутся международные поставки. Или же снова лягут на рельсы шахтеры. Ваш друг и наш шеф пока не решил. Но проблемы будут серьезные и реальные. Их надо будет решать незамедлительно. А восстановление монархии может подождать.

Они молчали, глядя на него. Генерал Деев изобразил на лице глубокую задумчивость. Потер лоб и произнес, чеканя, будто перед камерой, каждое слово:

– Я меняю концепцию. Временно. Я отдаю себе отчет, что, возможно, это решение окажется непопулярным. Но на данном этапе перед Россией стоят более важные, я бы сказал, насущные проблемы, чем немедленное восстановление монархии… И еще, – сказал он после небольшой паузы, – я хочу сказать еще кое-что, но, как говорится, не для прессы. Я повторяю, это временная мера. Потому как нельзя подходить к нам как к какой-нибудь там Латвии или Литве. Потому как размером в современную Латвию Московское княжество было в самом начале своего славного пути. А теперь же вона мы какие большие! Поймите, у нас своя дорога, а вы, вы это… лоцманы другого пути.

– Отлично, – сказал Александров. – За первую часть отлично. А что касается второй, выкиньте из головы всю эту чушь о незалежности русского выбора. О каких таких особых идеалах вы говорите, когда здесь люди живут, словно сидят, и мрут как мухи, когда народ спивается деревнями, когда одни режут других только за то, что эти другие на них не похожи… Если вы не прислушаетесь к добрым советам, а будете и впредь упорствовать по поводу этих всех глупостей, то потеряете страну, а мы – работу. Подумайте на досуге. И еще, вот вы так ратуете за монархию, возможно, даже в мыслях примеряетесь к короне… Примеряетесь, примеряетесь, – повторил он, заметив, что генерал пытается возразить, – но как бы она вдруг не стала терновым венцом. Поймите, дорогой наш и уважаемый Константин Георгия, в условиях западной демократии, куда мы вас пытаемся втащить, потеряв связь с народом, правитель в худшем случае проиграет выборы, а в условиях монархии, куда стремитесь вы, он лишается головы. Подумайте об этом на досуге. И не теряйте время нас провожать.

Генерал Деев стоял у окна и смотрел, как «мерседес» с консультантами катится между сверкающими сугробами, понемногу исчезая за медными стволами сосен. Вот машина скрылась из вида, и только теперь он нажал на селектор.

– Кузьмич, зайди. Дело есть.

Следователь Аркадий Сергеевич Меликьян не ждал от наступающего века ничего особенного. Разве что пенсия стала ближе, только и всего.

Точно так же, как и в прошлом году и как много лет подряд, этим холодным мартовским утром Аркадий Сергеевич надел свое видавшее виды пальто и вышел из дома. Зима затягивалась. На лестнице было холодно и темно. Помянув в уме нехорошим словом все районные, городские и прочие власти, он спустился вниз и, найдя на ощупь дверную кнопку, вышел на крыльцо. Не успел он приподнять воротник пальто и сделать пару шагов, как мимо него в подъезд прошмыгнула чья-то вороватая тень. «Надо бы вернуться и выяснить, кто это. За домофон платим, а тут, понимаешь, шастают всякие», – подумал он, шагая в сторону автобусной остановки. Но чем дальше отходил он от дома, тем бессмысленней становилось возвращение домой и, наоборот, осмысленней становилась вероятность разговора с начальством по поводу его опоздания на работу. С недавних пор управление возглавил новый человек. Проработав много лет в системе исполнения наказаний, он превыше всего ценил в подчиненных соблюдение дневного распорядка. Аркадий Сергеевич уже умудрился пару раз опоздать на работу, и в третий раз попадаться в рапорт начальника ему не хотелось. До пенсии оставалось всего ничего, а значит, умудрись он получить новое взыскание, то вряд ли успеет его снять.

Да-а-а… Как-то незаметно пролетели служебные годы. Наверное, потому что их начало пришлось на перестроечное время. Интересно, а как сложилась бы его судьба, если не Горбачев? Если бы все осталось, как было? Кем бы он был и где бы работал?

Конец восьмидесятых застал его в одной из среднеазиатских республик. «Демократия» привела там к тому, что его начальником стал вор в законе, человек, трижды отсидевший по «тяжкой» статье. Однажды молодой следователь Меликьян оказался свидетелем разговора между ним и министром. «Есть сигналы, что вы третируете милиционеров. Вы должны понять, что отныне вы – замминистра! И что вы сейчас с ними – одна команда», – увещевал его член кабинета. «Я что, не понимаю? – огрызнулся начальник. – Но стоит мне только увидеть их погоны, как меня сразу выворачивает наизнанку». Всю ночь Аркадий Сергеевич не смог сомкнуть глаз; все думал и курил, курил и думал, а утром, ничего не сказав жене, написал рапорт на увольнение.

…Внезапный тычок в спину вернул его к действительности. Задумавшись о прошлом, он и не заметил, как добрался до своей остановки и теперь стоял перед раскрытой настежь автобусной дверью. Оглянувшись, он увидел позади себя типичную «женщину из очереди» в облезлой шубе и пуховом берете, нагруженную, несмотря на ранний час, увесистыми авоськами.

– Будем садиться или глазки строить? – сверля его злыми буравчиками глаз, спросила дама.

Ничего не ответив, он поднялся в автобус и, заняв там привычное место на задней площадке, огляделся вокруг. Лица многих попутчиков были ему хорошо знакомы по каждодневным поездкам на службу и домой. В углу, закутавшись в свой вонючий тулуп, сидел Никитич, местный тихий сумасшедший: сидел он, как всегда, не на автобусном кресле, а на своем фанерном ящике. Никитич когда-то был передовиком производства, а теперь каждый день рыбачил на пруду, где никто, никогда, ничего не ловил. Вот Вера Павловна, бывшая медсестра районной поликлиники. Она теперь работала уборщицей, но завсегда была рада за умеренную плату промыть чей-то желудок или сделать укол. Рядом – Сан Саныч, завуч школы. Во время каникул он устраивал летний трудовой лагерь и вместе с детьми убирал во дворах мусор. Чуть впереди была видна ярко-рыжая копна волос Маруси, жилички бабы Вари из пятой квартиры. Она работала секретарем в корейской фирме и не жалела сил, чтобы подцепить хоть какого жениха. Словом, все они были люди разные и по полу, и по возрасту, и по роду занятий. Но, несмотря на это, у всех были одинаково хмурые лица, словно все они возвращались с одних похорон.

Аркадий Сергеевич никак не мог постичь причину этой хмурости. Она была для него тайной за семью печатями. Поначалу ему казалось, что это из-за незавидного материального положения этих людей. Но как-то раз, оказавшись по делам службы в ВИП-зале аэропорта, он обратил внимание, что лица находящихся там людей, которые в жизни уж точно преуспели, были хмуры и насуплены так же, как и лица его спутников по автобусу. Тогда он предположил, что хмурость от погоды. Но знакомый пилот его огорошил, сообщив, что такая погода не редкость и в других странах, однако у тамошних людей открытые, светлые лица. Аркадий Сергеевич где-то вычитал, что в стране каждый год защищают тысячи диссертаций, и недоумевал, да как же ученые могли обойти вниманием сей удивительный факт.

Снова увидев вошедшую вместе с ним женщину в шубе, он вспомнил вчерашний женин скандал по поводу ее пухового пальто. Он и сам понимал, что ее гардероб давно бы надо обновить, но семейный бюджет не мог выдержать такой траты. А жена вновь и вновь попрекала его одним из бывших коллег. Уйдя год назад на гражданку, тот устроился в какую-то коммерческую фирму и жил сейчас как кум королю. Купил себе «Дэу матиз» последней модели, жена его стала одеваться, как кинозвезда, а их оболтус завел мотороллер.

«Кстати, об оболтусах», – вспомнил Аркадий Сергеевич о сыне. Ведь тот заканчивал школу, и не мешало бы подумать о его работе. А с работой в Великославске было плохо. Точнее, с ней-то как раз было хорошо. Без работы было плохо. После выпускного вечера вся молодежь выстраивалась в очередь на бирже труда. Работу получал каждый десятый, а остальные – пособие, «пенсию по юности». И ведь многие так и живут. А что? На пиво и сигареты хватает, телевизор заменяет все прочие развлечения. А там глядишь, и время подойдет умирать. «Бр-р-р!» – передернуло его. – Такая жизнь не для Эдика. Парень поначалу мечтал поступить в институт в каком-нибудь большом городе или хотя бы в соседнем Чапаевске – там имелись сразу два института, политехнический и химико-технологический. Да только где взять денег на обучение? Влезешь в кредит, считай – удавка на всю жизнь. Некоторые ребята, правда, после школы вербовались в какую-нибудь службу – в армию, в спасатели, в пожарные. Но Эдик, он не такой. Ему лишь бы за компьютером лишний час посидеть…. Автобус тем временем подъехал к остановке. Аркадий Сергеевич, приподняв воротник пальто, поспешил к зданию управления. В тускло освещенном коридоре, присев на подоконник, его уже ожидал бывший слесарь Нил Гармошкин, привлеченный за битье посуды в кафе «Надежда». Кивнув Гармошкину, чтобы шел за ним, Аркадий Сергеевич зашел в кабинет и, повесив на гвоздик пальто, сел за свой видавший виды столик. Гармошкин занял стул, стоящий напротив. Раскрыв лежавшую перед ним папку, Меликьян поднял глаза на Гармошкина.

– Итак, Гармошкин, с чего вчера началась катавасия?

– Все было вроде нормально, – пожав плечами, начал Гармошкин, – сидели, выпивали… А драка… Драка началась после слов: «семантика этюдности в прозе Пришвина неоднозначна…»

Не успел он это закончить, как Аркадия Сергеевича срочно вызвали к шефу.

– Поздравляю тебя, Меликьян. Опять убийство. И опять в твоем районе, – глядя на него так, словно убийцей был сам Аркадий Сергеевич, сказал начальник. – Убили старика. Чую, бытовуха. Возьми Павлика и выезжай.

– Я снимаю показания по поводу семантики Пришвина, – кивнув на дверь, доложил Аркадий Сергеевич и на всякий случай спросил: – А на чем выезжать-то?

– Как на чем? – делано удивился начальник. – Сейчас вам вызову такси, а гражданином Пришвиным пущай займется дежурный следователь, – и уткнул нос в бумаги, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

Аркадий Сергеевич вышел из кабинета, отпустив домой Гармошкина, перехватил на лестнице Павлика, курившего в компании с Лидкой из общего отдела, и через несколько минут они вдвоем шагали к остановке.

Расследовать любое преступление – нелегкая работа. Она осложняется многократно, когда в деле замешаны знакомые. А у Аркадия Сергеевича в знакомых ходила добрая половина Великославска. Вот и убитый старичок оказался из того же числа.

Все его звали Евсеичем. Жил он в доме напротив. Родных у него не осталось. Единственно близким человеком был троюродный племянник.

Соседи недолюбливали старика, считая его слишком высокомерным. Он никогда ни с кем не здоровался первым, в домино не играл, к пивному ларьку не ходил. В общем, держался особняком. Бывало, подолгу не показывался во дворе. Но каждый раз обманывал ожидания соседей и снова появлялся живой и здоровый с неизменной тросточкой, которую, как всем было известно, привез в качестве трофея с войны. Таким же трофеем, видимо, была и обвисшая фетровая шляпа и демисезонный плащ-реглан, какие теперь можно увидеть только в фильмах про гестапо.

Да, старика недолюбливали. И, наверно, его труп мог бы еще долго пролежать в запертой квартире, как это обычно случается с одинокими стариками. Если бы не одно существенное обстоятельство. Большинство одиноких стариков умирает своей смертью. Тихо, от остановки сердца. В постели или на кухне, но тихо. Без крови. А из бедняги Евсеича крови вылилось столько, что она проникла под пол, просочилась сквозь перекрытия и бурым пятном проступила на потолке квартиры, что была ниже этажом.

Возмущенные соседи принялись ломиться к Евсеичу. Старик к дверям не подходил, но из квартиры доносились звуки работающего то ли радио, то ли телевизора. Соседи дернули дверь посильнее, и старенький замок не выдержал их гневного напора. Дверь распахнулась, обдав волной невыносимого смрада. Те, кто были не слишком пьяны, моментально протрезвели и ретировались. И только один из них, грузчик с мясокомбината, принявший в этот вечер свои обычные «ноль семь на рыло», смог пройти в комнату и увидеть жуткую картину. Он-то, с трудом ворочая языком, и вызвал милицию.

Расследовать дело, в котором замешан твой знакомый, трудно, потому что мешают эмоции. Глядя на то, что сделали со стариком, Аркадий Сергеевич тщетно пытался сохранить хладнокровие, необходимое для следственной работы.

У потерпевшего были отрублены все пальцы. На лодыжках и запястьях виднелись оплавленные шрамы – такие обычно оставляет паяльник. Когда-то в начале девяностых Аркадий Сергеевич насмотрелся на подобные следы пыток. Но тогда пострадавшими были коммерсанты или бандиты из конкурирующих группировок. Кому же понадобилось сейчас пытать так нищего старика? А пытали его со знанием дела: труп был привязан к стулу, а на лице сохранились куски скотча, которым заклеивали рот во время «процедур». Аркадий Сергеевич легко мог представить, что тут творилось: «Помучают-помучают, оторвут скотч и зададут вопрос. Не отвечает? Снова скотч на рот, чтобы не орал, и снова мучить… Вот же фашисты. Нет, хуже фашистов, те же пытали чужих».

Странным было и то, что в квартире все было перевернуто вверх дном. Преступники явно что-то искали. Но что ценного могло быть в доме у старика, который уже долгие годы жил на пенсию?

И еще Аркадия Сергеевича удивило, что относительно неглубокие раны привели к такому обильному кровотечению. Без эксперта он не стал отвязывать труп от стула и решил, что после осмотра в области спины найдутся и удары ножом, задевшие крупные кровеносные сосуды.

Оставив Павлика дожидаться криминалиста, Аркадий Сергеевич стал опрашивать соседей. Но те, как всегда, не могли сказать ничего путного. Единственное, что удалось выудить, – это то, когда могло произойти преступление. По показаниям соседей, в пятницу у старика наверху было чересчур шумно. Кто-то постоянно ходил взад-вперед, и было слышно, как выдвигались шкафные ящики. Шум мешал соседям смотреть их любимое «Поле чудес». Значит, если этот шум был как-то связан с убийством, то время можно установить довольно точно – пятница с девятнадцати до двадцати часов. Пока Аркадий Сергеевич устанавливал сей ценный факт, приехал криминалист. Проводив его в квартиру, Аркадий Сергеевич спустился на улицу.

Там, несмотря на то что рабочий день был в самом разгаре, мужики «забивали козла». Когда-то они делали это во время перекуров на станкостроительном заводе. Ныне территория завода отчасти превратилась в пустырь, отчасти была сдана в аренду под склады каким-то китайцам. А работники завода стали жить на социальное пособие, уйдя на бесконечный перекур. И сейчас предавались излюбленному занятию. На морозе физиономии их светились здоровым румянцем, о происхождении которого Аркадий Сергеевич легко догадался, увидев под столом пару пустых бутылок «родимой».

– Что, Аркадий, работаем? Опять «кое-кто у нас порой честно жить не хочет»? – спросил его бывший слесарь Лосев, не отрывая прищуренного взгляда от спрятанных в ладонь костяшек.

– А ты че, разве не слышал? Евсеича убили, – ответил ему сидящий с краю тщедушный мужичонка, бывший фрезеровщик Гуменник.

– Это который-то Евсеич? С пятого, что ли?

– Ну да, с сороковой квартиры.

– Его-то за что? – уныло вмешался в разговор бывший экономист Волков, крупный мужчина в очках. – Он же был тихий старик, не пил, не буянил…

– Не зря же говорят, что в тихом болоте черти водятся, – не отрывая глаз от своих костяшек, ответил ему Лосев.

– Это ты брось. Это к Евсеичу не относится. Ты вообще во всем видишь одно только плохое, – с укоризной возразил Волков.

– А ты мне покажи что-то хорошее, я и увижу, – продолжая попыхивать своей сигаретой, ответил ему Лосев.

Аркадий Сергеевич счел, что пора выйти на передний план:

– Ладно, мужики, философствовать будете потом, а пока окажите любезность, скажите: может, кто-то из вас что-то видел или слышал?

– Свидетелем возьмешь? – спросил Лосев.

– Могу свидетелем, а могу и подозреваемым. Ты, Михалыч, особо не ерепенься. Я же знаю, какую ты вчера Петрову из пятнадцатой квартиры чучу отчебучил, – сказал ему Аркадий Сергеевич.

– А зачем он своей сраной «десяткой» мне бампер зацепил? Бампер-то шпаклевать да красить теперь надо, а рожа, рожа его и так пройдет, – усмехнулся Лосев.

– За бампер страховка положена, а за рожу пять лет, – в тон ему ответил Аркадий Сергеевич.

– Так он что, жаловался? – впервые за весь разговор повернулся к нему Лосев.

– Пока нет, но я могу его об этом попросить, – прищурившись, сказал Аркадий Сергеевич.

– Ты можешь. Ты все можешь, – недобро сверкнул глазами Лосев. – Когда это было-то?

– Что? – не понял поначалу Аркадий Сергеевич.

– Когда старика-то убили? – покачав головой, будто дивясь непонятливости Меликьяна, спросил его Лосев.

– Примерно пару дней назад, – ответил Аркадий Сергеевич.

– Примерно, – передразнил его Лосев. – Как вы ведете следствие, если даже не знаете, когда было совершено преступление?

– Ты вот что, Михалыч, не входи в роль, а то ведь я могу рассердиться, – ответил ему Аркадий Сергеевич.

– Значит, так, Шерлок Холмс, вот что я тебе скажу. Возможно, это произошло в пятницу три дня тому назад. Я так думаю, потому что в пятницу вечером у этого подъезда стоял какой-то чудной джип.

– А при чем тут джип? – удивился Аркадий Сергеевич.

– А при том. Кто Евсеича кончил? Не соседи же. Кто-то чужой. А чужой должен был на чем-то приехать. Логично? – пояснил Лосев.

– Логично, – почесал затылок Аркадий Сергеевич.

– Учись, Шерлок Холмс, – Лосев попыхтел сигаретой и продолжил. – Джип был чудной. Приметный. На таких здесь не ездят. Весь черный. И стекла были черными. И у него все время работал движок, причем на соляре. Я постучал им в окно, чтобы выключили свою газовую камеру. А там какой-то амбал размером с гору. И говорит мне, что сейчас выйдет и выключит. Меня. Ты знаешь, я не робкого десятка и за словом в карман не лезу. Но уж больно он был здоровый. И машина, на такой только мафия в сериалах катается. Вот и кумекай.

– Номер запомнил?

– А я у тебя не работаю, чтобы номера запоминать. Увидел только, что не наша это машина. Не наш регион.

– А какой?

– Не наш, – ответил ему Лосев и прикрикнул на партнера, который, разинув рот, слушал его откровения: – Закрой варежку! Ходи давай!

Поняв, что разговор закончен, Аркадий Сергеевич вернулся на место происшествия. Криминалист уже закончил работу и, увидев следователя, поднял вверх большой палец. Это означало, что у него есть результат.

– На дверных ручках и на посуде обнаружены относительно свежие пальчики, – сказал он.

– Много? – спросил Аркадий Сергеевич.

– Одних побольше, других поменьше, – ответил криминалист. – Навскидку могу сказать, что принадлежат двум разным лицам.

– Одно из этих лиц перед нами, ныне покойное, – проговорил Аркадий Сергеевич, осматривая комнату.

– А я знаю, чьи еще отпечатки обнаружены! – вдруг заявил Павлик.

– Да? Знаешь? Очень интересно, очень…

Аркадий Сергеевич поднял с пола пустую папку из-под бумаг. Ее тесемки были не развязаны, а срезаны чем-то острым. «Интересно, что за бумаги тут могли лежать, – подумал он. – Старые письма? Квитанции сберкассы?»

– Павлик, я вижу, у тебя глаза горят. Кажется, мне тут нечего делать. Ты уже раскрыл это убийство, ведь верно?

– Тут я провел следственные действия с соседом справа. Так вот он видел, как из подъезда выходил стариковский племянник, – сказал Павлик и, сделав театральную паузу торжествующе добавил: – И выносил телевизор! Поэтому я не удивлюсь, если эти отпечатки окажутся этого племяша!

– Я тоже не удивлюсь, – сказал следователь Меликьян. – Кроме него, к старику никто не ходил.

– В том-то и дело, шеф, в том-то и дело! – продолжал ликовать Павлик. – Старик чужих бы и не впустил. На дверях отсутствуют следы взлома!

– Ну да, отсутствуют. По одной простой причине. Замок тоже отсутствует, – хладнокровно заметил Аркадий Сергеевич.

– Замок выбили соседи, но раз выбили, значит, он был в целости! – парировал въедливый Павлик. – Моя версия такая. Картина вырисовывается стандартная. Племянник – наркоман. У него ломка, он ничего не соображает. Пришел к деду. Тот жадный, денег не дал. Племяш разозлился, стал пытать. Единственная ценность в этой хате – телевизор. Больше ничего не продашь. Искал денег, не нашел. Видно старик «гробовые» держал на сберкнижке. Ну, раз нетути денег, забрал телевизор. На пару доз хватит. Вот и весь расклад.

– Телевизор, говоришь? А когда это было? – спросил Аркадий Сергеевич. – Ты уточнил у соседа время и дату?

– Ну, шеф, это мы потом уточним под протокол. Тут сам факт важен!

– Да, факт важен… Поройся среди бумаг, найди паспорт к телевизору.

– Уже нашел! Вот, «Самсунг», производство Бердского радиозавода!

– Неплохо коллега, неплохо… Где живет племянник?

– Уже выяснил, – голос Павлика дрожал от волнения, – в общежитии автобазы. Он там работает водилой. Его зовут Егором, а фамилия у него, как и у старика, Харитонов.

– Водитель-наркоман? – с сомнением переспросил Аркадий Сергеевич. – Впрочем, чего в жизни не бывает. Я однажды повстречал еврея-оленевода. Так, Павлик, опечатываешь квартиру и сдаешь ее местному участковому, это Савелий Фомич, он сидит в доме напротив автобусной остановки. Скажи ему, что я позже к нему зайду. А потом дуй в общежитие и тихо – понимаешь, тихо, – наведи справки об этом племяше. Только ты не очень расстраивайся, когда тебе скажут, что он не пьет, не курит и вообще руководит местной ячейкой «Единства».

– Как это? – ошеломленно глянул на него Павлик.

– Шутка. Иди, время дорого.

Спускаясь с криминалистом по лестнице, Аркадий Сергеевич спросил:

– Можешь навскидку сказать, отчего наступила смерть? Кровопотеря?

– Да, наверно. Крови-то вытекло изрядно. Странно это. Больших ран нет. Фактически кровь уходила только через кисти рук. Удивительно, что не запеклась на срезах. В моей практике был только один похожий случай. Мужик лет сорока поранил бедро, перелезая через забор. Хотел на электричку сесть без билета. Ну и сел – на штырь. И ранка-то была с копейку, хотя и глубокая. Другой пластырем бы заклеил, и готово. А мужик в панику ударился, стал требовать «скорую». Народ над ним посмеивался, а зря. Пока туда-сюда, он и помер. Но там причина была очевидная, хоть и редкая. Гемофилия была у покойника. Это когда кровь не свертывается, а течет себе и течет, даже если палец уколол, можешь погибнуть. Видать, и у нашего старичка эта царская болезнь. Была.

– Царская?

– Ну да, Романовы ею страдали. Царевич Алексей, помнишь? Его еще Распутин лечил…

– Да-да, – рассеянно ответил Аркадий Сергеевич. – Нет, у Евсеича не могло быть гемофилии. Он же ветеран войны. Вряд ли в армию брали с таким диагнозом.

– Фронтовик? Сколько же ему лет-то? – Эксперт уважительно покачал головой. – Не знаю, как сейчас, а в сталинские времена с гемофилией брали как миленьких. И многие дожили до Победы.

– Царская болезнь…

– Да ты не беспокойся, вскрытие покажет. Кстати, ты внес в протокол, что пальцев-то нет?

– Мне показалось, их не резали, а чем-то вроде кусачек…

– Я не об этом, – перебил его эксперт. – Характер повреждений устанавливать – это не твоя работа, а моя. Я о другом. Павлик все обшарил, но отрубленных пальцев не нашел. Унесли с собой, так получается? Или в унитаз спустили?

Аркадий Сергеевич махнул рукой:

– В протокол заносится то, что обнаружено. Не обнаружено – не пишем. Первый день, что ли, работаешь?

– Ну и правильно, – остановившись, эксперт спросил: – Ты сейчас куда, в контору?

– Нет, на автобазу. Хочу этого племянника прощупать. Не могу поверить. Чтобы родного деда…

– А я, знаешь, теперь уже во все могу поверить, – сказал на прощание эксперт.

До автобазы Аркадий Сергеевич дошел пешком, через пустырь, где когда-то располагался городской парк. В начале девяностых его приватизировали и снесли, обещали что-то построить, уже и деньги начали собирать, да потом как-то все затихло. Так и осталась на городской окраине зона отдыха, максимально приближенная к дикой природе.

Аркадий Сергеевич шагал по натоптанной между сугробами дорожке и думал о том, как причудливо складывается судьба. Старик был ветеран войны. Его могли убить на фронте! Так нет же, принял смерть от своих. От тех, кого защищал…

Поговорив с кадровиком автобазы, Аркадий Сергеевич выяснил, что племянник убитого не выходит на работу с пятницы. Причина неизвестна. Звонили в общежитие, но и там ничего не знают, оказалось, что он там не появлялся с четверга. Все это было тем более странно, что Егор Харитонов отличался редкой дисциплинированностью, привитой ему с армейских лет. И вообще, характеристики от руководства автобазы были самые лестные. Не пьет, не хулиганит, в дурных компаниях не состоит.

«Вот тебе и племянничек», – с досадой подумал Аркадий Сергеевич, отправляясь в общежитие. Версия Павлика становилась все более реальной. Наркоманы – они такие. Не пьют, не хулиганят… Только время от времени пропадают на несколько суток. Вполне возможно, этот племяш сейчас валяется в каком-нибудь притоне. И когда его арестуют и приведут в чувство, долго не сможет поверить в то, что он своими же руками убил своего деда!

Идя в общежитие, он не ожидал узнать ничего хорошего. Больше того, он был готов к тому, что вообще ничего не узнает. Появление представителя власти вызывает у обитателей рабочих окраин одну и ту же реакцию – они запирают рот на замок. А если и заставишь их говорить, начинают прикидываться идиотами. С какой стати соседям Харитонова давать правдивые показания? Если они с ним дружат, то начнут покрывать. Если враждуют, будут приписывать все мыслимые и немыслимые грехи. Нет, правды от них не дождешься.

Однако войдя в кабинет коменданта общежития, Аркадий Сергеевич повеселел – за столом, помешивая чай в стакане, сидела его старая знакомая Нателла Константиновна. Как и Меликьян, она была родом из южных республик. То обстоятельство, что он был армянином, а она жила в Грузии, позволяло ей считать Меликьяна своим земляком.

Он тут же был усажен на почетное место у обогревателя, и ему был подан хрустальный стакан с чаем вишневого цвета. После чего вместо того, чтобы начать дознание, Аркадий Сергеевич сам был подвергнут подробнейшему допросу о здоровье супруги и сына, о его самочувствии и о влиянии погоды на артериальное давление.

Наконец он допил чай и спросил:

– А давно ты здесь работаешь? Ты же на кадрах сидела в стройтресте.

– Стройтрест разогнали, – вздохнула Нателла. – Всех стариков на пенсию, а я вот сюда пристроилась. А что? Я довольна. Сам видишь, место спокойное. Контингент в основном приличный, люди семейные.

– Алкоголики, наркоманы имеются?

Нателла замахала на него рукой, будто он сморозил непристойность.

– Я же говорю: люди семейные, приличные! Шофера пассажирских маршрутов. Есть и дальнобойщики, междугородные перевозки. Выпивают, конечно, но пьяных дебошей не устраивают. А наркоманы? Что ты! Это тебе не подростки…

– Харитонов. Знаешь такого? – напрямик спросил Аркадий Сергеевич.

От его внимания не ускользнуло, что Нателла слегка замялась. Вместо ответа она принялась подливать ему чай, а потом предложила персиковое варенье…

– Нет, варенья не хочу, – сказал он. – Ты не ответила.

– Господи, и ты тоже, что же он мог натворить? – спросила она сердито. – Вечно вы не за теми гоняетесь. Там люди миллионами воруют, а вы к бедному парню привязались.

– Кто вы? Кто еще им интересовался? – насторожился Меликьян.

– Да ваши же! – она подвинула стул ближе и продолжила, понизив голос: – Ты же меня не выдашь? Негласный обыск. Пришли в четверг днем, когда никого на этаже нет, все на линии. Я им открыла комнату, только успела заглянуть. Увидела, что все чистенько, аккуратно. А они меня прямо вытолкали в коридор. Два часа рылись. Не знаю, нашли что-нибудь или нет. Но я после них зашла, там как после атомной войны! Ты меня знаешь, я им, конечно, сделала замечание. Так они даже не извинились. Пришлось самой порядок наводить. Теперь просто даже неудобно перед человеком. Приедет, зайдет в комнату, а там что-то не на своем месте. К кому он пойдет жаловаться? Ко мне, к коменданту! Кто будет виноват, если у него что-то пропало? Я, комендант. Видишь, как неудобно получилось?

– Да, неудобно, – согласился он. – Они тебе документы показывали? Ордер? Судебное постановление на обыск?

– Показывали, конечно, показывали, – закивала Нателла.

– А откуда они были? Из районного отдела, прокуратуры или ФСБ?

– Я не помню. Но они были в штатском. Крупные такие, упитанные. И не наши.

– Не наши?

– Не городские. Такие, знаешь, холеные, важные. Как москвичи.

Аркадий Сергеевич не удержался от улыбки:

– И чем же москвичи отличаются от нас, простых смертных?

– Э, не смейся Аркаша! – она назидательно подняла палец. – Кто жил на Кавказе, знает, что даже в разных районах одного города люди по-разному говорят и по-разному выглядят. Вспомни Тибилиси. Вспомни Баку. Что, тибилисские армяне и бакинские – это одинаковые армяне? Русские – то же самое. Наши – это одно. Московские – совсем другое. Ну что, персиковое варенье ты забраковал. А хочешь кизиловое?

– Хочу, – сказал Аркадий Сергеевич. – Только последний вопрос. Где сейчас Харитонов? Ты сказала, что он скоро вернется. Значит, он уехал? Куда? Когда должен вернуться?

– Откуда мне знать? Шофера мне не докладывают. На то у них свое начальство есть. У него и спрашивай. А я тебе все рассказала. Кушай варенье. Где еще в этом городе ты найдешь кизиловое варенье, Аркаша!

Кизиловое варенье таяло во рту, но Аркадий Сергеевич, к сожалению, почти не замечал его вкуса. Итак, в четверг днем в комнате Егора Харитонова был обыск. Вечером он в общежитии уже не появлялся. На следующий день не вышел на работу. И с тех пор никто его не видел. Кроме стариковского соседа, который утверждает, что Егор Харитонов выносил телевизор из квартиры убитого Евсеича. Если сосед подтвердит, что видел Егора в пятницу, то все сложится в простую картину…

«А если не подтвердит? – подумал Аркадий Сергеевич. – Если Егор не виновен? Тогда придется попотеть. Покрутиться. Поискать убийцу. И попортить отношения с начальством. Потому что начальство начнет давить. Подгонять. Тыкать мордой в статистику. Эх, скорей бы на пенсию…»

Выходя из общежития, он заметил Павлика за стеклом небольшого магазина, расположенного по соседству. Тот с таинственным лицом подавал ему непонятные знаки. Аркадий Сергеевич зашел за угол и выждал с минуту. Подлетел запыхавшийся Павлик и доложил:

– Как вы и приказали, действовал тихо. Разговор с соседями и сослуживцами вел в замаскированной форме. Про Харитонова отзывы противоречивые. Держится особняком. Близких контактов ни с кем не поддерживает. Говорят, у него есть друзья и невеста в Чапаевске. Харитонов работает на этой линии, рейсовый автобус в Чапаевск и обратно. Я так думаю, он там и прячется. Как думаете, шеф, позволят мне туда в командировку сгонять? Я бы шустро сгонял. Что там, двести километров. А преступника бы взяли тепленьким!

– Насчет командировки не уверен. Разве что за свой счет, – сказал Аркадий Сергеевич. – Но знаешь, что…

За годы работы в следственных органах он научился доверять интуиции. Бывало, что один неожиданный вопрос, пришедший ему в голову во время очной ставки, заставлял подозреваемого мгновенно сознаваться в содеянном. Бывало, что, присутствуя на обыске, он останавливался буквально на пороге и заглядывал за занавеску, а на ней, на обратной невидимой стороне, – кровавый отпечаток пальца.

Вот и сейчас словно что-то толкнуло его изнутри, и он сказал:

– Не надо пока никуда ехать, Павлик. Сначала позвони-ка лучше в морг. Поинтересуйся неопознанными трупами. Нас интересует мужчина лет двадцати пяти – тридцати. Поступивший к ним в период с четверга по воскресенье. И если ответ будет положительный, бери кого-нибудь из харитоновских соседей и дуй с ними на опознание.

– Вы думаете, что… – Павлик вытаращил глаза.

– Ничего я не думаю, – сердито оборвал его Аркадий Сергеевич. – Я сказал «если». Все, работай. А мне еще надо дописать кучу бумаг.

Он уехал в управление и действительно засел за накопившиеся бумаги. Вечером, когда он было уже засобирался домой, позвонил Павлик.

Новости не удивили Меликьяна. Больше того, он мог бы гордиться своей проницательностью. Труп, в котором опознали Егора Харитонова, поступил в городской морг под утро в пятницу. Типичная картина – пьяный замерз в сугробе. Как раз на том самом пустыре между автобазой и общежитием. Получается, не дошел пару сотен метров.

– Как вы догадались, шеф? – спросил Павлик, тяжело дыша в трубку.

– Когда тебе останется до пенсии столько, сколько мне, ты тоже станешь таким догадливым, – ответил Аркадий Сергеевич и, положив трубку, стал собирать свой портфель. Обратная дорога прошла в той же компании. Опять, как и утром, сидя на ящике, мирно дремал Никитич, а на задней площадке Маруся смотрела в окно. Когда водитель объявил его остановку, на улице уже совсем стемнело. Но, подойдя к дому, Аркадий Сергеевич увидел, как соседка Марья Петровна выбивает на скамейке ковер. Рядом у небольшой горки окутанные дымкой пыли играли дети. Марья Петровна казалась женщиной странной. У нее было маниакальное пристрастие к чистоте. Но оно почему-то распространялось только на ее квартиру. Будучи одинокой и на пенсии, она от нечего делать прибиралась по дому. Но пристрастилась, превратила это доброе дело в запущенную болезнь. И теперь весь день только и делала, что скоблила полы, мыла окна и выбивала ковры. Причем рядом с парадной. Соседи неоднократно просили делать это за домом, но она упорно выбивала ковры у всех на виду. Причем рядом с песочницей, а зимой у горки, то есть там, где всегда возился кто-то из малышей. Проходя мимо нее, Аркадий Сергеевич выхватил из ее рук палку, размахнувшись, зашвырнул ее за гаражи и, не проронив ни слова и не останавливаясь, поднялся на крыльцо.

– Да что это такое, люди добрые! – придя в себя от неожиданности, зашлась в крике соседка. – Да вы только взгляните, как наша милиция себя так хамски ведет! Да я на тебя жалобу напишу! – заорала она вслед Меликьяну и, подумав, добавила: – Коллективную!

Обернувшись к ней, Аркадий Сергеевич приложил указательный палец к губам и прошипел: «Тс-с-с!» Потому как в голове его созрел план дальнейших действий, а соседкин ор мешал нанести завершающие штрихи. Марья Петровна как по мановению волшебной палочки смолкла, а Аркадий Сергеевич зашел в дом и по старой привычке, считая ступеньки, словно боясь недосчитаться хотя бы одной, стал подниматься к себе на третий этаж…

На следующий день следователь Меликьян получил неожиданную награду в виде устного поощрения, причем с самого утра. В его кабинет, довольно потирая руки, вошел начальник и с сияющим лицом заявил:

– Благодарю за службу, как говорится. Как говорится, можем, если хотим! Это я о тебе.

– Вы это о чем? – вставая из-за стола, спросил его Аркадий Сергеевич.

– Ладно, ладно, не скромничай, сам такой, – заулыбался начальник. – Раскрыл дело по горячим следам. Выпишу на твой отдел премию и буду ходатайствовать о снятии предыдущего взыскания.

– Спасибо.

– Вот что значит правильный подход к подчиненным. Это я о себе. Устроил тебе нахлобучку, вот ты и стал носом землю рыть. А если бы я миндальничал с тобой, а ты все вразвалочку и не спеша, то стало бы это дело очередным «висяком» на нашей шее.

– Товарищ майор, я не знаю, откуда у вас эта информация, я вам ничего пока не докладывал, но мы еще в самом начале пути… – начал было Аркадий Сергеевич, но начальник его перебил.

– Значится, так, – сказал он, и благодушные искорки в его глазах сменились льдинками стужи. – Моя первоначальная версия полностью подтверждается. Эксперты сличили «пальчики». Принадлежат Егору Харитонову. Племянничек убил деда, пропил телевизор, свалился в сугроб и замерз. Дело можно закрывать.

– Это приказ? – спросил Аркадий Сергеевич.

– Нет, совет начальника. Преступление раскрыто, преступник установлен, судить некого. У тебя еще текущих дел вагон и маленькая тележка! Пришвина допросил?! Нет! Так и будешь топтаться на месте?

– Никак нет. Пришвина не допросил. Топтаться на месте не собираюсь, – по-военному четко ответил следователь Меликьян.

– То-то, исполняй! – умиротворенно произнес начальник и вышел из кабинета.

Сидевший в своем углу Павлик осторожно спросил:

– Значит, закрываем дело?

– Дела не закрывают, а прекращают, – задумчиво ответил Аркадий Сергеевич, прохаживаясь по кабинету из угла в угол. – Основанием для прекращения могут являться разные обстоятельства. Например, смерть подозреваемого.

– Но вы с этим не согласны, – заметил проницательный Павлик.

– Да, не согласен. Потому что у нас нет оснований подозревать Егора Харитонова. Следовательно, его смерть ничего не меняет. А даже, наоборот, все осложняет.

– Как это нет оснований? – Павлик явно обиделся, что его версия подвергается сомнению. – Вы же слышали, отпечатки харитоновские. И телевизор он выносил. А после убийства осознал содеянное, напился и замерз.

– Напился он в ночь с четверга на пятницу. Под утро привезли его в морг. А вечером он пошел и убил деда и снова вернулся к себе в морг. Тебя это не смущает?

– Неувязочка. – Павлик почесал затылок, и вдруг его озарила догадка. – Так значит, убийство тоже было в четверг вечером!

– Ну, это нам эксперты установят. А ты пока займись вот чем. Поищи-ка телевизор. В ломбардах, в комиссионках, на рынке.

Аркадий Сергеевич остановился, глядя в окно. Мимо управления по заснеженному тротуару женщина везла на детских санках какую-то тяжелую картонную коробку. «Телевизор? – подумал он. – Нет, скорее компьютер. Эдик тоже давно просит новый компьютер. С премии купим. А старый сдадим в ремонт, а потом я сам на нем буду работать. В ремонт…»

– Знаешь, Павлик, ты пока в ломбард не ходи. Начни-ка ты с мастерских по ремонту.

– Эх, накрылась премия, – протянул Павлик. – Шеф, нехорошо обманывать начальство. Вы же обещали дело закрыть, то есть прекратить.

– Нет. Я обещал не топтаться на месте. Поэтому вперед, юноша, нас ждут великие дела!

Когда Аркадий Сергеевич работал оперативником районного угрозыска, то у него была своя агентурная сеть. Личные дела секретных сотрудников хранились в его сейфе. И стопка эта должна была непрерывно пополняться. Согласно плану агентурно-оперативной работы каждый опер обязан был ежегодно завербовать несколько новых агентов. Меликьяну это занятие было противно, и он поступал так, как и большинство его знакомых оперов: заводил фиктивные дела. Многие жители городка и не подозревали, что они записаны в секретной картотеке под разными псевдонимами, регулярно получают задания и даже иногда их успешно выполняют.

Надо сказать, что от фиктивных агентов пользы было даже больше, чем от реальных. Официальная агентура, передаваемая по наследству от одного оперативника к другому, уже давно не могла раздобыть никаких ценных сведений, потому что «засветилась». Криминальный мир хорошо знал своих стукачей. Их не убивали. Их терпели и только старались не болтать лишнего в их присутствии. А убьешь – неизвестно, кто займет его место…

Поэтому кроме официальных и фиктивных сексотов каждый уважающий себя опер обладал еще и несколькими личными агентами. Они нигде не учитывались, ни по каким документам не проходили. Они были известны только ему и работали только на него. И когда он уходил с работы, то не передавал их по наследству.

Когда Аркадий Сергеевич ушел из оперативников в следователи, он сохранил на связи несколько своих старых агентов. И сейчас ему подумалось, что они могут пригодиться.

Агент под псевдонимом Старуха сожительствовал с Тамарой, известной в районе торговкой спиртными напитками. Напитки эти могли носить разные названия: от «водки» до «жидкости для разжигания каминов». Цена тоже различалась. Но эффект от них был всегда одинаковый, а в прежние времена иногда и летальный. Но районные власти Тамару не трогали, справедливо рассудив, что лучше паленая водка, чем чистый героин.

Как обычно, псевдоним агента не совпадал с его кличкой в уголовном мире и не имел ничего общего ни с его биографией, ни с внешним видом. В реальности агент Старуха был молодым шустрым мужчиной и звали его Жориком. Завербован он был, как и большинство сексотов, с помощью банального шантажа: следователь обещал закрыть глаза на некоторые прегрешения в обмен на ценную информацию. Однако совершенное агентом преступное деяние рано или поздно могло потребовать возмездия – если агент окажется недобросовестным информатором. Чаще всего сведения, которые сообщал агент, представляли собой плод его фантазии. Поэтому сексота всегда можно было уличить либо в сокрытии ценных сведений, либо в дезинформации. Естественно, любой агент не испытывал особой радости при встрече со своим «куратором». И, увидев Аркадия Сергеевича возле своего дома, агент Старуха, он же Жорик, мгновенно съежился, помрачнел и, сунув руки в карманы дубленки, послушно побрел за Меликьяном. Однако побрел правильно, с соблюдением мер конспирации – по другой стороне улицы и глядя куда угодно, только не на Аркадия Сергеевича.

Так они дошли до автобусной остановки, где в этот час никого, кроме них, не было.

– Плохи наши дела, – сказал Аркадий Сергеевич, внимательно изучая табличку с расписанием. – Начальство на меня давит. План выполнять надо. А раскрываемость падает. Придется тебе писать явку с повинной.

– За что? – тоскливо спросил Жорик. – По старой «хулиганке» срок давности истек.

– Не волнуйся, в чем сознаться, тебе подскажут. Ты же не хочешь, чтобы мы ковырнули, откуда ты спирт привозишь? Или тебе «мокруха» по душе? Пожалуйста. Жмурика на тебя с Тамарой повесим. Слышал про парня с автобазы? Отравился метиловым спиртом. От вас шел. Чем вы его напоили?

– Не надо! – тихо, но твердо сказал Жорик. – Вот этого не надо! «Мокруху» на меня не вешайте! Наш бизнес давно уже чистый. От нас уже никто не травится.

– И на Старуху находит проруха. В общем, готовь чемоданчик. Посидишь под следствием, а там – как суд решит.

– Не могу я садиться… – Жорик нервно закурил. – Вы по-человечески рассудите. Томка беременная. Шестой месяц. Расписаться собрались. Живем спокойно, никого не трогаем. За что вы так? Что я вам сделал?

– Ничего личного, – сказал Аркадий Сергеевич. – У тебя бизнес. У меня – план.

– Вы лучше своих «оборотней в погонах» ловите, вот и план выполните, – выпалил Жорик и сам испугался своих слов. – То есть я, конечно, извиняюсь. Но взять хотя бы того жмурика в сугробе. Его ведь ваши замочили!

– Откуда информация?

– Люди говорят.

– Говорят, что кур доят! Кто конкретно?

– Конкретно? Поговорите с пацанами из труповозки. Они таких жмуриков не первый раз находят. Грузишь его, а из него водяра льется изо рта. Тьфу… Значит, ментовская работа. Замочили, а потом выбросили. Что вы на меня так смотрите? Сами знаете, как такие дела делаются. Перестарались на допросе, остановка сердца, вливают в труп бутылку водки и увозят подальше. Первый раз, что ли? А на людей валите…

– Договоримся так, – спокойно сказал Аркадий Сергеевич. – Даю тебе сутки. Выкладываешь мне все про этого парня. Откуда шел, кто нашел, за что попал в ментовку – короче все, о чем народ толкует. Если принесешь мне не сказки, а конкретные показания… Ты сам знаешь, я слово держу. А начнешь фуфло толкать – прощайся с Томкой. Иди. А я автобуса подожду.

– А он днем не ходит, – буркнул Жорик, поднимая воротник дубленки.

– Я знаю. Вот здесь и встретимся завтра. И еще. Люди бывают разные. Милиционеры – тоже. Запомни это. А в следующий раз будешь обобщать, я могу серьезно рассердиться. А теперь иди. Время пошло. У тебя осталось двадцать три часа пятьдесят девять минут.

Он старался говорить спокойно, равнодушно, не показывая агенту своего волнения. А причин для волнения было много.

Во-первых, появились косвенные улики о том, что Егор умер не своей смертью. Во-вторых, между убийством старика и смертью племянника была одна общая черта – в их жилище что-то искали. Но если в квартире деда рылись убийцы, то комнатку Егора обыскивали какие-то представители закона. Хотя итог был один и тот же, летальный И наконец, ему следовало волноваться еще и из-за того, что жена опять останется без нового пальто, а сын – без компьютера. Ведь теперь-то следователь Меликьян точно не получит премии. Потому что никто не заставит его прекратить дело, в котором открылись новые обстоятельства.

Павлик, наверно, тоже рассчитывал на премию. И он тоже понимал, что зря. Потому что после недолгих поисков телевизор «Самсунг» производства Бердского радиозавода, паспортный номер такой-то, был обнаружен им в ремонтном ателье на другом конце города. Судя по записи в журнале, телевизор был доставлен в среду. На корешке от квитанции четко виднелась подпись клиента – Харитонов Е.И. Адрес – общежитие.

– В общем, накрылась моя версия медным тазиком, – уныло заключил Павлик свой доклад.

– Ты с приемщиком поговорил? – спросил Аркадий Сергеевич.

Лицо Павлика посветлело.

– Ух, там такой приемщик, точнее приемщица! Глазищи – вот такие, огромные. И зеленые, – взахлеб начал было рассказывать он. Но заметив красноречивый взгляд шефа, осекся и смущенно продолжил: – Я в том смысле, что глазастая она, все замечает. Харитонов приехал на пассажирском «транзите», на маршрутке. Маршрут «Тройка». Но без пассажиров. Заехал на тротуар. Водитель помог ему вынести телевизор. И пока оформляли заказ, стоял рядом с Харитоновым. Водитель вроде начал к ней клеиться, но Харитонов его одернул. Почему она их и запомнила. На всякий случай, я этого водилу тоже пробил. Козырев Сергей, проживает на Пролетарской, дом семь, квартира 243. Характеризуется положительно.

– Зачем же ты его устанавливал? – поинтересовался Аркадий Сергеевич, мысленно поставив Павлику высший балл.

– Как зачем? Будем доказывать алиби Харитонова, пригодится. Мало ли кто мог сдать телик и подписаться, верно? А тут – свидетель.

– Похоже, они друзья. Работают, видимо, вместе. Потолкуй с этим Козыревым. О Егоре. Но в основном – о его старике. Может быть, что-нибудь и всплывет. Может быть, дед был подпольным миллионером.

– Или ненужным свидетелем, – подхватил Павлик. – Миллионеров-то не трогают, кому они нужны. Они откупятся, если что. А вот свидетелей убирают как миленьких.

– Я вижу у тебя новая версия рождается? – усмехнулся Аркадий Сергеевич. – Ты не спеши ее озвучивать. Как бы нам с тобой не вляпаться в неприятную историю.

– История или не история, а преступление должно быть раскрыто, – сурово сдвинул брови Павлик. – Тем более такое. Два трупа – это вам не кража в гастрономе.

Он умчался на встречу со свидетелем Козыревым, а Аркадий Сергеевич еще долго сидел в архиве паспортной службы, по крупицам собирая сведения о погибшем старике. Выяснить удалось немного. Комплект документов, удостоверяющих личность, был неполным. Не имелось ни копии метрической записи, ни свидетельства о рождении. В ветеранских документах значились годы службы (с 1944 по 1956), воинские звания – от рядового до лейтенанта, и номера воинских частей. До переезда в Великославск Семен Евсеевич Харитонов жил в Арзамасе, Серпухове, Томске. Места работы – одни «почтовые ящики». Должности – от лаборанта до старшего лаборанта. «А старичок-то вполне мог быть секретоносителем, – подумал Аркадий Сергеевич. – Неужели это так страшно отозвалось спустя столько лет?»

Он чувствовал себя примерно так, как сапер, стоящий перед минным полем. Можно разминировать, а можно просто воткнуть табличку «Осторожно, мины!» и идти себе дальше. Тем более что схемы минирования у него нет, конструкция мин ему неизвестна и никакой награды за эту работу ждать не приходится.

В назначенное время он подошел к остановке. Жорик уже ждал его там. Он был в приподнятом настроении.

– Можете делать дырку для ордена в своем пиджаке, – весело заявил он. – А я, конечно, беру свои слова обратно насчет «оборотней». Наши пацаны тоже не при делах. Жмурика подкинули вам залетные. Из Чапаевска. Приехали на черном «Тахо» загребли пацана у проходной, и больше его никто и не видел. Фашисты конкретные, хотя и под ментов косят. У пацана убитого в Чапаевске своя кодла, не то анархисты, не то монархисты. С фашистами у них реальные разборки. Будете дело заводить? Дам пару свидетелей, видели и джип, и быков в нем, и как пацана вашего туда запихивали. И самое приятное – там рядом тошниловка с охраняемой парковкой с видеокамерами. И все это камеры срисовали в чистом виде.

Аркадий Сергеевич сразу вспомнил, как Нателла описывала тех, кто проводил негласный обыск в комнате Харитонова. Москвичи… А еще черный джип… Такой дизельный видели у стариковского дома в ночь убийства. Такой же или тот самый?

– «Тахо», говоришь? Знаю такую машину. Бензина много жрет.

– Там турбодизель, – покачал головой Жорик, – на четыреста лошадей. Работает на соляре, как трактор. Так я пойду?

– Иди. Не расслабляйся. Чтоб по первому свистку свидетелей мне подогнал. Понял?

Не прощаясь, Аркадий Сергеевич торопливо зашагал прочь от остановки. Версия, подсказанная Жориком, могла бы устроить кого угодно, но только не его. Ну не мог он поверить, что какие-то доморощенные фашисты из российской глубинки стали бы сводить счеты с ветераном Красной Армии и с его внучатым племянником. Джип, обыск… Они что-то ищут. Но что можно найти у бедняков?

Значит, убийцы знали о своих жертвах что-то такое, что пока неизвестно следствию. Поняв это, Аркадий Сергеевич решил, что называется, копнуть глубже. У покойного старика, как он хорошо знал, не осталось никого, кто мог бы что-нибудь рассказать о его прошлом. Возможно, у племянника таких связей осталось немного больше? Армейские друзья. Одноклассники. В конце концов, его могут до сих пор хорошо помнить школьные учителя. Решив, что в ближайшее время Павлика надо будет отправить в Чапа-евск, Аркадий Сергеевич выбрал себе другое направление. И, «пробив» адрес бывшей классной руководительницы Егора Харитонова, отправился в гости.

Двери открыла сухонькая аккуратная старушка и, подслеповато щурясь, спросила:

– Вам кого?

– Мне бы Елену Андреевну, – сказал Аркадий Сергеевич.

В это время в коридоре показалась другая женщина, как две капли воды похожая на ту, что открыла дверь.

– Елена Андреевна – это я. Чем могу служить?

Уловив недоуменный взгляд гостя, она улыбнулась:

– Это моя сестра Ирина Андреевна. Мы близнецы. Но она, увы, уже несколько лет ничего не слышит.

Аркадий Сергеевич представился, показав удостоверение.

– Я, собственно, по вопросу вашего бывшего ученика Егора Харитонова. Дело в том, что…

– Да, да, я знаю об этом, и мне трудно в это поверить…

– Я понимаю, – мягко сказал Аркадий Сергеевич. – Трудно поверить в смерть таких молодых…

– Помилуйте, в моем возрасте смерть не представляется чем-то невероятным. Я уже стольких пережила… – Она махнула сухонькой ручкой. – Нет. Я не верю, что он мог напиться! Он ведь вообще непьющий! Вы знаете, однажды на него даже обиделась его девушка. На ее дне рождения он не выпил даже бокала шампанского! Потому что Егор придерживался монархических идей, был активистом какого-то монархического движения и взял на себя обет: выпить лишь тогда, когда в России восстановится монархия. А мне говорят – упился! Не верю. Впрочем, что мы с вами стоим в дверях, заходите, пожалуйста. Иринушка, голубушка, позволь гостю пройти…

Взяв под локоть сестру, она отодвинула ее чуть в сторону, чтобы Аркадий Сергеевич мог зайти.

– Она не слышит, но я разговариваю с ней, потому как, если с ней не общаться, она разучится и говорить. Раздевайтесь. Пальто можно повесить вот сюда, а в нижнем ящике вы найдете тапки. Правда, я не знаю, найдется ли подходящий размер, ведь к нам теперь так редко ходят гости.

Раздеваясь, Аркадий Сергеевич по привычке осматривал прихожую, и сердце его защемило от тоски. Он и сам жил небогато, но здесь обстановка была просто нищенская. На старых обоях возле выключателя чернело пятно, оставленное прикосновениями рук. Сколько же лет этим обоям? В мутном настенном зеркале отражались искусственные цветы в фаянсовой синей вазочке с видом Останкинской телебашни. Большую часть коридора занимал шкаф с потрескавшимися дверями, до самого потолка нагруженный стопками книг, газет, коробок и прочей рухлядью.

Тапки Аркадий Сергеевич надевать не стал, пошел в носках по линолеуму со стертым рисунком – только вдоль плинтусов еще можно было разглядеть былые остатки узора.

Последовав за старушками в гостиную, он занял предложенный шаткий стул. В глаза сразу бросился книжный шкаф, за стеклом которого были видны корешки знакомых книг. Подписные издания, древние «макулатурные» серии Дрюона и Дюма, Шукшин, Айтматов, а рядом Маринина… И снова осколок прошлой жизни – синий с надорванными корешками двухтомник Паустовского.

– Елена Андреевна, – начал он, – судя по вашим словам, Егор был не совсем обычным молодым человеком. Что вы можете сказать о его интересах, друзьях, связях?

Старая учительница закивала головой.

– Примерно до десятого класса он был обычным мальчишкой. Окружен приятелями, играл в футбол, в хоккей. Бывало, что и подерется… В десятый же класс он пришел совсем другим. За лето он вырос, окреп, стал серьезным. Оказывается, он два месяца провел в деревне у своего двоюродного деда. Начитался новомодной прессы. Крестился. Этот факт меня поразил в самое сердце. Никогда не подозревала в нем конформизма. А тут вдруг такое. Тогда же, вы помните, все поголовно крестились, венчались и так далее…

– Полагаете, это влияние деда?

– Возможно. Родители Егора – люди совершенно опустившиеся. За все годы ни разу не пришли на родительское собрание, вы можете себе такое представить?

Аркадий Сергеевич покраснел, потому что и сам никогда не заглядывал в школу сына.

Словно прочитав его мысли, учительница строго посмотрела на него:

– Говорят, что после армии Егор даже не стал жить в родительском доме, устроился в общежитие. Это правда?

– Да.

– А ведь мог бы переехать к деду и после смерти получить его жилплощадь, – сказала Елена Андреевна. – Но Егор был не таким, как нынешняя молодежь. Он не был циничным прагматиком. Не стал пробиваться в бизнес, в торговлю, в офисную карьеру. Хотя голова у него была светлая. Интересовался историей… К сожалению, я не могла его направить по своей линии…

– То есть?

– По педагогической. Он мог бы стать прекрасным учителем. Но я, как вы, наверно, знаете, вела иностранные языки. А его занимала история. Русская история. Он знал всех русских царей, как своих соседей. Всех этих великих князей, княгинь, княжон, цесаревичей… Собирал материалы. Кстати, он просил меня перевести какие-то документы, которые хранились у деда. Я собиралась это сделать на выходных. А теперь… А теперь даже не знаю, как их вернуть.

У Аркадия Сергеевича учащенно забилось сердце. Старушка, судя по всему, безвылазно сидела дома и ничего не знала о Харитонове-старшем. Удивительно, как она узнала о смерти Егора. Решив, что в интересах дела можно пойти на хитрость, он сказал:

– Я живу недалеко от Семена Евсеевича и могу их передать.

Елена Андреевна аж всплеснула руками:

– Ой, как хорошо, но мне совестно вас утруждать.

– Меня нисколько это не затруднит, – успокоил ее Меликьян.

Елена Андреевна с трудом дотянулась до верха шкафа, стаскивая оттуда полиэтиленовый пакет с логотипом дешевой торговой сети. В пакете шуршали бумаги.

– Вот, пожалуйста. Егор полагал, что в папках исторические документы, но ошибся. Это медицинские карты. Немецкие, времен Великой Отечественной. Он говорил, что это трофей деда. Странный, конечно, но, честно говоря, его дед тоже странный человек.

Аркадий Сергеевич заглянул в пакет и увидел там синие канцелярские папки с тесемками. Он и сам пользовался такими на службе.

– Буду вам очень признательна, – сказала Елена Андреевна. – Я уж и не знала, где искать дедушку Егора, да и как к нему подойти после такой трагедии…

– Мне это, право, ничего не стоит, – прощаясь, успокоил ее Аркадий Сергеевич.

Поужинав, он устроился в спальне, разложив папки на подоконнике и переставив тумбочку с настольной лампой. При внимательном рассмотрении они оказались очень старыми, но весьма добротно изготовленными. Синий коленкор потрескался на сгибах. Уголки и корешки были, похоже, кожаными, они протерлись, но еще хранили на себе чешуйки черной краски. Вместо обычных тесемок завязывались плетеными шнурками. На корешках и лицевых сторонах остались следы засохшего клея – видимо, там были какие-то канцелярские отметки, бирки, таблички.

«Папки либо кустарной работы, либо заграничные, – отметил про себя Аркадий Сергеевич. – В прежнее время я бы не отказался щегольнуть такой, явившись с ней на совещание. Ну-с, внешний осмотр закончен. Посмотрим, что внутри».

В соседней комнате сын щелкал клавишами компьютера. Аркадий Сергеевич с завистью подумал, что в будущем появятся специальные программы перевода. Вставят туда лист с немецким текстом, а из него вылетят страницы на русском языке. А пока вот ему придется работать по старинке, как в каменном веке.

Хорошо еще, что с немецким у него никогда не было проблем ни в школе, ни в институте. Вот и сейчас ему достаточно было обложиться старыми словарями да вооружиться карандашом и резинкой, чтобы записывать, а затем править свой перевод.

Поначалу он так и делал. Аккуратно перевел первую строку, то есть шапку официального бланка. «Город Кенигсберг. Клиника гематологического центра. Отделение: консервативное. Дата: 13 августа 1943 года. Карта еженедельного осмотра…»

Еженедельного?

Он разочарованно поглядел на стопку пожелтевших бланков. Какой смысл переводить никому не нужные медицинские карты? Кому может быть интересна работа гематологического центра… Гематология? Наука о крови?

Аркадий Сергеевич порылся в записной книжке и позвонил эксперту-криминалисту на домашний телефон.

– Извини за беспокойство, тут вот какое дело…

– Меликьян, все дела решаются на работе. Или через гастроном.

– За мной не заржавеет. Ты вот что скажи. Помнишь старичка-ветерана с… – Он осекся, отложил трубку и поплотнее закрыл дверь спальни. Затем продолжил, прикрывая трубку ладонью: – Помнишь старика-ветерана с отрезанными пальцами? Ты еще говорил, у него какая-то болезнь крови.

– А, Харитонов-то? Помню. Мой диагноз подтвердился. А что?

– Ну и какой диагноз?

– Гемофилия. Протекала в легкой форме. Суставы практически не поражены, если не считать возрастных изменений. Старик, судя по следам на венах, делал регулярные переливания крови. И вообще берегся, даже зубы себе ни разу не вырывал, только лечил, пока было что лечить. В общем, грамотно себя содержал. Молодец старик.

– Да, да, молодец, – нетерпеливо повторил за ним Меликьян. – А где у нас делают такие переливания?

– Где заплатишь, там и сделают. Хоть на дому. Все, отстань, я смотрю сериал!

Теперь Аркадий Сергеевич по-новому взглянул на принесенные папки. Возможно, они содержали для старика жизненно важную информацию. Но что ценного нашел в них Егор?

Он стал просматривать одну медицинскую карту за другой. От его внимания не ускользнуло, что в графе «Имя, фамилия» стояли лишь инициалы – A.R. Что это было – соблюдение врачебной тайны? Или секретный режим, обусловленный военным временем?

Следующая папка содержала вместе с медкартами вырезки из научных журналов. Состояние германской гематологии сороковых годов меньше всего интересовало Аркадия Сергеевича, но он терпеливо перелистал всю стопку. От старых плотных листов несло плесенью, края страниц были потрепаны, некоторые строки были подчеркнуты синим карандашом.

В последней папке к медкартам были подшиты машинописные копии писем, отпечатанных на бланках с германским орлом. Аркадий Сергеевич насторожился, предчувствуя ценную добычу.

Первые несколько писем были подписаны доктором Хаазе и адресованы «герру штандартенфюреру». Следователь Меликьян мгновенно углядел в этом несоответствие. Штандартенфюрер – это воинский чин сродни полковнику. Или даже не воинский, а эсэсовский. При чем тут гематология? Или доктор Хаазе строчил доносы в СС? Интересно, интересно…

Но это были не доносы, а всего лишь подробные отчеты о том, как проводила время некая важная персона. По всей видимости, тот самый АД. В одном из писем доктор назвал этого больного кронпринцем. Сегодня кронпринц съел то-то и то-то, читал такие-то книги, смотрел такой-то фильм. А вот это интересно – сегодня в беседе о положении на фронтах Ай. не высказал восхищения полководческим гением фюрера…

Аркадий Сергеевич читал с возрастающим интересом. И вот, наконец, он наткнулся на листок, заметно отличающийся от остальных. Написанный от руки размашистым почерком. Готический шрифт заставил Меликьяна попотеть над переводом, но когда он смог его прочесть целиком, то долго сидел в оцепенении…

Аркадий Сергеевич несколько минут сидел с этим листком в руках, невидящим взглядом уставившись в расплывчатые строчки.

Могут ли быть такие совпадения? Каких «августейших родителей» могли удерживать у себя большевики? Только Николая Второго и его жену!

Но ведь вся царская семья расстреляна…

Расстреляна и похоронена в Петропавловской крепости. И кто же этот загадочный Ай.? Если речь в письме идет о его сестрах, значит, он – их брат? Если Ольга, Анастасия, Татьяна и Мария – дочери царя, то, выходит, он – его сын? Алексей Романов!

Но этого не может быть. Потому что все они расстреляны большевиками!

И еще – как эти бумаги оказались у старика Евсеича? Какое отношение имеет Харитонов к царской семье?

А что если он вовсе не Харитонов? А что если…

Нет, нет, этого не может быть!

Голос жены вернул Аркадия Сергеевича к действительности:

– Час ночи! Ты спать собираешься?

– Спать? Некогда спать…

Коротко прогудел мобильник. В трубке слышался шум и треск. Наконец пробился голос Павлика:

– Аркадий Сергеевич? Шеф! Я не хотел вас ночью беспокоить, но ситуация изменилась! На выходные меня в городе не будет, я сейчас еду в Чапаевск! Уже подъезжаем! С Козыревым Серегой на его «транзите»! Мировой парень оказался! Тут у нас намечается интересный поворот в деле. Если в понедельник я на работу чуть попозже приеду, прикроете меня, шеф? Шеф, вас не слышу!

– Да я пока ничего и не говорю, – ответил Аркадий Сергеевич. – Ты по кружку монархистов, что ли, работаешь?

– Шеф, ну вот опять! Ну как вы догадались? Это не кружок, а целый орден! И на них со страшной силой наехали!

– Будь там повнимательнее. Не расслабляйся. Работай в контакте с местными. – Он снова подвинул к себе записную книжку и перелистал ее. – Зайди в горотдел, там есть капитан Кравчук. Мы с ним десять лет проработали. Он тебе поможет. И звони, не ленись! Держи меня в курсе!

– Есть, шеф!

Жена за его спиной зашуршала постелью, потом принялась шумно перелистывать журнал – ей нравилось читать перед сном. Наконец она выключила торшер и недовольно пробурчала:

– Ложился бы, полуночник.

Но муж, обычно такой послушный и к тому же любивший залечь в постель пораньше, на сей раз даже не откликнулся. Он не мог ни встать с места, ни шевельнуться. Словно придавленный неожиданным грузом, он еще долго сидел, склонившись перед настольной лампой, держа в руках пожелтевшую бумажку.

Мобильник лежал перед ним на подоконнике. И Аркадий Сергеевич схватил его сразу же, как только тот начал вибрировать, предвещая звонок.

Звонил эксперт.

– Не разбудил?

– Нет. А сам-то чего не спишь? – удивился Меликьян.

– Заснешь тут… Я насчет твоего Харитонова. Не выходит из головы. Ты же видел его квартиру. Там с голодухи померли бы тараканы. В наше время здоровые мужики от гриппа дохнут, потому что на аспирин не хватает. А этот нищий лет семьдесят прожил.

– Ну и что?

– А то. Один флакон свертывающего фактора, то есть месячная норма, стоит двести баксов. Как старый «жигуль».

– Какого-какого фактора? – переспросил Меликьян, хотя уже и сам догадался, о чем речь.

– Лекарство такое для переливания. Без него старик не дожил бы и до сороковника. А ему семьдесят с лишним. Там, глядишь, и до сотни дотянул бы, если бы не погиб от колото-резаных. Вот я и думаю – откуда у нищего ветерана такие деньги? Гемофилия – болезнь богатых. Бедные ею не болеют. Сразу окочуриваются. Вот так-то, Меликьян. Ладно, пойду-ка я спать. И, как сказала бы моя Симочка, пускай теперь тебе не спится.

Наутро, как всегда по субботам, жилище Аркадия Сергеевича подверглось жесточайшей уборке. Обычно на это время жена выставляла их с сыном из дома, чтобы они не мешались под ногами во время ее титанической схватки с пылью, грязью и всеобщим хаосом. Сын отправлялся к друзьям, а Аркадий Сергеевич – по магазинам. Но сегодня он нарушил этот порядок и, уединившись в комнате сына, засел за компьютер, не воспринимая ни ворчание жены, ни шум уборки.

Стоило ему войти в Интернет и набрать в поисковике фразу «убийство царской семьи», как окружающий мир куда-то отступил. Едва глянув на перечень ссылок, он сразу понял, что ему придется сопоставить показания не двух, не десяти, а многих сотен свидетелей. И взялся за свою привычную работу – выуживать крупицы правды из океана лишних слов…

– Ничего у них не получится, – проговорил Аркадий Сергеевич. – Чтобы сжечь десяток человеческих тел, им понадобится вагон дров. Да и зачем сжигать? К чему это? Чтобы скрыть следы убийства? А может, чтобы не смогли опознать?

– Ну, если расчленить, да еще использовать кислоту и бензин… – размышлял Аркадий Сергеевич, – то, что останется, не сможет идентифицировать ни один эксперт. А вот мнение одного из них. Интервью из архива христианской газеты Севера России «Вера-Эском»… Великая все же штука – Интернет! Так, чье это интервью? Ого! Академик! Доктор медицинских наук, криминалист с сорокалетним стажем, бывший главный судмедэксперт Ленинградского военного округа и профессор кафедры судебно-медицинской экспертизы Петербургской военной академии, автор 400 научных работ Вячеслав Леонидович Попов. Это серьезно. Такой свидетель дорогого стоит! Итак, будучи членом комиссии по прокурорской проверке по факту Екатеринбургской находки и занимаясь черепно-лицевой идентификацией останков, он пришел к выводу, что они не принадлежат царственным мученикам. Мнение его пошло вразрез с решением государственной комиссии, и его отстранили от работы. Посмотрим, за что его так, сердешного…

Мда-а-а…

Аркадий Сергеевич откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу. Затем взял трубку и набрал номер. Послышались гудки. На другом конце линии долго не отвечали, и когда Меликьян собирался уже было дать отбой, в трубке раздался характерный щелчок и до боли знакомый с ехидцей голос произнес: «Алло».

– Это я, Меликьян, – сказал Аркадий Сергеевич.

– Слушай, тебе не кажется, что ты нагло попираешь дарованное мне конституцией право на отдых? – голосом криминалиста осведомилась трубка.

– Можешь направить ко мне своего адвоката. А пока просвети по поводу экспертизы на ДНК столетних останков, – попросил Меликьян.

– Зачем тебе это? – удивился криминалист.

– Надо, – уклончиво ответил Аркадий Сергеевич.

– Как хранились останки? – спросил криминалист.

– В матушке сырой земле.

– Понятно. Значит, от них остались одни кости. Что ж, бесстрашный охотник за денуклеиновыми кислотами, вынужден тебя огорчить. Все дело в том, что индивидуально изменчивые материалы могут быть обнаружены только в нативном, то бишь исходном клеточном материале. Искать их в омертвевшем, превратившемся в известняк веществе бессмысленно. С таким же успехом ты мог бы заняться поиском ДНК в своей домашней штукатурке. Хотя, конечно, изначально в костных и зубных тканях, помимо неорганики, есть и некоторое количество живых клеток, содержащих ДНК. Но их можно выделить до тех пор, пока живые ткани не распадутся под действием гнилостных микроорганизмов. А это от силы не больше двух лет. После этого все мягкие ткани превращаются в однородную гниющую массу, где клеток больше нет.

– Почему?

– Да потому, пытливый мой друг, что клетка организма существует до тех пор, пока она находится под контролем всей системы в целом. Лишенная такого контроля, она подвергается аутолизу, то есть саморазрушается под действием разрегулированных компонентов. Именно поэтому клетки организма не приспособлены для самостоятельной жизни в природной среде, и рассчитывать на то, что они каким-то образом сохранились, глупо.

– А в костях?

– А что в костях? Там они сохраняются дольше потому, что замурованы в химически стойком неорганическом веществе. Но со временем наступает и их черед, в результате от них остается одно лишь неорганическое вещество да коллагеновые волокна, не содержащие какого-либо генетического материала.

– Но ты же говоришь, что они замурованы, – удивился Меликьян.

– У тебя по биологии что было? – насмешливо спросил криминалист.

– Удовлетворительно, – ответил Аркадий Сергеевич.

– Наверное, по блату. Да будет тебе известно, что клетки соединяются канальцами, через которые участвуют в метаболизме. А через эти же канальца после смерти организма до них доберутся и гнилостные микроорганизмы.

– Но пишут же о найденных живых клетках, коим за тысячи лет, – заметил Аркадий Сергеевич.

– Да, пишут. Но ты прочти, где их нашли? Либо в кусочке янтаря, либо в вечной мерзлоте. Но ты же откопал свои кости не за полярным кругом. Если там, то флаг тебе в руки. А ежели нет, то плюнь.

– То есть как плюнуть?! – возмутился Аркадий Сергеевич.

– Очень просто, слюной, – зевнув в трубку, ответил криминалист и продолжил: – А еще учти, что поскольку ДНК интересует тебя не как вещество, а как носитель информации, то огромное значение имеет сохранность не только ее химической, но и геометрической структуры. Это примерно то же, что легче сохранить кусок пластмассы, чем компьютерный диск. Происходит ли это в лишившейся регуляции клетке? А пес его знает. Многие считают, что нет, и поэтому даже в условиях полной защищенности от микроорганизмов невозможно сохранение изначально заложенной в ней генетической информации.

– Но ведь экспертизу делали авторитетные люди, и не только у нас – в Америке, в других странах. Они, конечно, о чем-то спорят, но ведь если спорят, значит «что-то» есть? – спросил Меликьян.

В трубке послышалось озадаченное сопение.

– Ну, не знаю, – неуверенно протянул криминалист, – если, конечно, авторитетные эксперты… Может, они и что-то нашли, какие-нибудь остеоциты, остеобласты, остеокласты, одонтобласты, цементоциты… Однако с учетом описанных условий разложения… Иду, иду. Все, клеткоискатель, заболтался я с тобой. Меня моя Сима зовет. Пока!

Положив трубку, Аркадий Сергеевич вновь прильнул к монитору. Но не успел он «кликнуть» новую ссылку, как вдруг зазвонил телефон.

– Это я, – услышал он голос криминалиста, – и вот еще что. Экспертиза, значит, может говорить только о похожести генов, но не об их идентичности. Ты меня понял. Ну, все, пока.

Покачав головой, Аркадий Сергеевич стал читать открытую ссылку. Она дала новую пищу для размышлений и напустила еще большего тумана в это запутанное дело. Оказалось, что экспертиза, которую произвел в Дюссельдорфе президент Международной ассоциации судебных медиков профессор Бонте, доказала, что найденные под Екатеринбургом останки совпадают с ДНК Филатовых, наследник которых жив и предоставил свою кровь для германских ученых.

– Час от часу не легче! Теперь еще и какие-то Филатовы появились, – сказал вслух Аркадий Сергеевич.

Послав по этому поводу очередной запрос в «Паутину», он скоро выяснил, что со времен первых покушений на царствующих особ их во время всевозможных публичных выездов стали подменять похожими на них лицами, двойниками. У Николая Романова их было аж семь, и наиболее похожими были Филатовы, в семье которых, как и у Николая II, были четыре дочери и сын примерно того же возраста. Поразительное сходство этих людей с Романовыми отмечали все знающие их люди. К тому же они были родственниками царю.

«А что если именно этим объясняется сходство с ДНК английской королевской семьи, о котором говорил профессор Попов, – подумал Аркадий Сергеевич, – ведь она тоже родня Романовым?»

От охватившего его волнения Аркадий Сергеевич встал и нервно заходил по комнате. Мысли его путались и рвались. Он чувствовал, что разгадка близка и что если еще чуточку сконцентрироваться, то все встанет на свои места. Так, может, поэтому на екатеринбургских останках не оказалось следов сабельного удара и костной мозоли на месте перелома берцовой кости царя после его падения с лошади. Потому что в последний момент семью царя заменили Филатовы?

– Ты ужинать-то будешь? – донесся до него голос жены.

– Ужинать? – продолжая думать о своем, механически повторил он и оглянулся на окна. За ними было уже темно. И эта темень, проникнув вовнутрь, заполнила собою всю детскую за исключением угла, где светился на столе дисплей. Из гостиной доносились голоса ведущих какой-то развлекательной программы, и после каждой реплики зал взрывался хохотом и аплодисментами. Аркадий Сергеевич включил в комнате свет и снова сел за компьютер. И вновь перед ним замерцали строки с показаниями участников расстрела:

– Выстрелом? – раздраженно произнес Аркадий Сергеевич. – Из чего??? Что же вы, товарищ Ермаков, путаете людей? Аль забыли? У вас же был штык, штык-молодец, которым вы искололи всю грудь!

– Грудь? Чью грудь? – спросила из гостиной жена.

– Успокойся, ничью… – раздраженно отмахнулся от нее Аркадий Сергеевич. Но мысленно продолжал возмущаться.

Каким таким штыком он добивал несчастную девушку, если убийцам были выданы наганы? Впрочем, из досок пола и стен были во множестве извлечены пули от разных револьверов и пистолетов – от маузера, кольта, нагана. Не было только винтовочных пуль. Это понятно, ведь трехлинейка – оружие громоздкое. Какая у нее длина? Со штыком больше чем полтора метра. Ну и кто бы смог войти с винтовкой в комнату, где уже теснились одиннадцать приговоренных к смерти людей? А еще столько же убийц. Значит, чтобы ударить штыком, надо было выйти взять у какого-то солдата винтовку, вернуться, растолкав остальных по пути… Нет. Нереально.

Вот и следователь Соколов ничего не сообщает о штыковых следах. А ведь он обследовал там каждое повреждение стен и пола!

Хотя к этому Соколову тоже возникают вопросы. Почему он сфотографировал комнату только после того, как произвел выемки пуль? Первый следователь, Наметкин, работал по горячим следам спустя всего неделю, когда большевики покинули Екатеринбург. И он не нашел ни пуль, ни крови на стенах. А Соколов по приказу Колчака начал следствие спустя полгода. И нашел и кровь, и пули. Чья это кровь? Чьи пули? И где доказательство того, что эти следы не появились после 17 июля?

А показания свидетелей! Словно под диктовку записаны. А «записка Юровского»? Не закончил и начальной школы, а как пишет – грамотно, связно, логично. Явный фальшак.

Ах вот оно что?! Вот и объяснение. В отличие от следователя Меликьяна, Генеральная прокуратура считает документ подлинным.

Красота! Как может записка Юровского быть подлинной, если ее писал Покровский? Или если Покровский диктовал Юровскому, неужели это подлинная записка Юровского?

Так и назовите сей опус запиской академика Покровского.

А взять хотя бы момент убийства. Вот Юровский (или Покровский) вспоминает: «Моментально выхватил наган из кармана». Перед этим зачитывал приговор. Итак, он должен сначала куда-то деть бумажку. Историческую, между прочим, бумажку. Сохранился ли этот документ? Ну, вот он, допустим, складывает бумажку, запихивает в карман гимнастерки. Затем сунул руку в карман галифе. Револьвер цепляется за одежду и мушкой, и рамой, и курком. Долго, долго вынимает… Не похоже на расстрел. Врет Юровский! Или тот, кто ему диктовал записку. Сочинитель этой фальшивки явно не присутствовал на расстрелах. Приговор зачитывает один, а стреляют другие. Залпом, по команде. Минуточку! А что, в приговоре перечислялись все те, кого поставили к стенке? И врач, и слуги? Не было никакого приговора!

А может быть, и расстрела не было? Где еще в мировой практике применялся такой способ казни – массовый расстрел в тесном помещении? Нигде и никогда!

В гражданскую войну расстреляли немало людей. Как это делалось? Приговоренных раздевали и разували, потому что одежда и обувь были на вес золота. Что было в доме Ипатьева? Все прошло чинно-благородно? А накануне солдатам было выдано жалованье, и к вечеру все были пьяные – об этом пишет Соколов, а Юровский, само собой, таких подробностей не сообщает. И что, эта пьяная голытьба вела себя как английские лорды?

Аркадий Сергеевич потянулся к ящику тумбочки, где была спрятана пачка сигарет. Ему нестерпимо хотелось закурить. Или хотя бы повертеть сигарету в пальцах, понюхать табак…. Но он сдержался.

«Нет, расстрел был. Убийство описано достоверно. Неудивительно – эти люди не раз убивали. Но их рассказы не складываются в цельную картину. Мозаика получается. Неразбериха. Почему приговор зачитывал Юровский? Были фигуры и повыше чином. И с Ермаковым непонятно – то ли участвовал в расстреле, то ли появился назавтра, когда принялись уничтожать трупы….

Ермаков утверждает, что все тела были сожжены и пепел зарыли. Юровский-Покровский пишет, что сожгли только два трупа, остальные закопали. Врут оба. Не было у них таких средств, чтобы полностью до пепла сжечь хотя бы один труп.

Нет, показания слишком противоречивы. И объединяет их одно – каждый из свидетелей в чем-то лжет. Но зачем? Что они скрывают?»

За годы следовательской работы он привык, что людям часто приходится говорить неправду, чтобы выгородить себя. Они думают, что ложь их спасет. И мучают себя, выдумывая, сочиняя, путаясь и запутываясь все больше. Но ложь никого еще не спасла. Впрочем, правда тоже не спасает от возмездия. Зато правду говорить легко и просто. И каждый хороший следователь может подтвердить – преступник, вдруг начавший давать признательные показания, преображается на глазах. Он говорит и не может остановиться. Он признается даже в том, о чем его бы никогда не спросили, – просто ему хочется говорить правду. Потому что ему надоело лгать.

Так отчего же в этом деле нагромождено столько лжи? Почему за сотню прошедших лет никто не заявил о правде?

К своему стыду, Аркадий Сергеевич, как и большинство его знакомых, имел довольно смутные представления о российской истории. Он никогда ею особо не интересовался и к тому же имел стойкое убеждение, что все историки состоят на службе у государства, а потому им верить нельзя. Одна фигура Сталина чего стоит! То великий вождь и учитель, то тиран и преступник. Та же история с Лениным. Что же там говорить о царях…

Он вдруг вздрогнул, услышав вопрос телевизионного ведущего:

– Итак, кто был отцом русского императора Николая II? Варианты ответов: Николай I, Петр I, Александр I, Александр III. Двадцать секунд на размышление. Время пошло!

Зазвучала ритмичная музыка, подчеркивающая напряженное тиканье часов.

Аркадий Сергеевич встал и вышел в гостиную. Жена, сидевшая на диване перед телевизором, спросила, не поворачиваясь к мужу:

– Ужин разогревать?

– Что это?

– Да какое-то шоу, их теперь столько развелось, что всех не упомнишь. Нет, ну ты посмотри, – возмутилась она, – задают такие простые вопросы, а еще и предлагают варианты, а эта дура думает!

– Ты знаешь ответ? – спросил Аркадий Сергеевич.

– Чего тут знать, Меликьян? Отцом Николая II был Николай I. А отцом Александра III – Александр II.

Прозвучали фанфары, и публика в телевизионном зале замерла в ожидании ответа.

– Александр III, – кокетливо улыбаясь, заявила смазливая девица в сверкающем платье.

– Вот идиотка, – жена Аркадия Сергеевича всплеснула руками.

– И это правильный ответ! – с ликованием завопил ведущий.

– Что??? Не может быть! Значит, она заранее знала! – Жена повернулась к Меликьяну за поддержкой. – Ну, ты видишь, как это делается? Как нас дурят? У этой идиотки все ответы записаны, а мы думаем, что мы кретины! Тьфу на вас, не могу больше это видеть!

Однако телевизор не выключила и даже на другой канал не перешла, а напряженно стала вслушиваться в следующий вопрос.

Аркадий Сергеевич прошел в кухню и разогрел макароны по-флотски, в которых вместо мясного фарша была соевая крошка. Он ел, не замечая вкуса, и думал о том, как бы занять компьютер и на эту ночь. Но тут в кухне появился его сын Эдик.

– Пап, я твои файлы закрою? Мне надо в Интернете посидеть. Сохранить последнюю страницу? Или в закладки ее отправить?

– Не надо ничего сохранять, – ответил Аркадий Сергеевич.

– То есть ты закончил? Я могу основательно садиться?

– Закончил, – кивнул Аркадий Сергеевич.

Сын смотрел на него с интересом:

– А чего это ты вдруг за компьютер засел? Раньше смеялся, говорил, что Интернет – это помойка.

– Бывает, и на помойке находят добро, – пошутил Меликьян.

Остаток вечера он провел рядом с женой, тупо глядя на экран телевизора, почти не замечая, что за картинки мелькали там.

А в воскресенье с утра пораньше оделся и, сославшись на накопившиеся дела, отправился на службу. Зайдя к себе в кабинет, спрятал в сейф харитоновские папки и поднялся в канцелярию, где, как он точно знал, был Интернет. Дежурный сержант, сидевший перед монитором, с недовольным видом уступил место Меликьяну.

– Я надолго, – предупредил его Аркадий Сергеевич.

– Надолго не получится, – мстительно ответил сержант. – К обеду ждем начальника. Водитель предупредил, что нагрянет с проверкой.

Аркадий Сергеевич потер щетину на подбородке и сказал:

– Ну, может, в канцелярию не заглянет. Ты уж меня не выдавай. А то я по выходным не бреюсь.

– Это уж как получится, – закрывая за собой дверь, неопределенно протянул дежурный.

Почему-то Аркадию Сергеевичу очень не хотелось, чтобы начальник застал его за таким странным занятием. Начальники, как правило, непредсказуемы. Излишнее рвение они, конечно, могут и одобрить. А могут углядеть в этом нечто подозрительное.

Но до обеда еще было достаточно времени, и Аркадий Сергеевич постарался использовать его как можно рациональнее. На этот раз он не стал рыться в далеком прошлом. Ответ на все вопросы, не дававшие ему покоя, лежал где-то рядом. И он был почти уверен, что этот ответ будет выражаться цифрой со множеством нулей.

Когда расследуешь убийство кого-то из богатых, прежде всего в подозреваемые попадают наследники. Так и здесь. Кто мог зариться на наследство царской семьи? Где оно хранилось? Из чего состояло?

Поставив перед собой эти простые вопросы, следователь Меликьян рассчитывал, что и ответы будут такими же простыми. И ошибся. Ему снова пришлось столкнуться с десятком разных версий, причем каждая выглядела вполне убедительно, хотя и не предъявляла документальных доказательств.

Одни утверждали, что Романовы имели миллионные счета в Англии и после их смерти все эти богатства достались англичанам. Другие указывали на Японию, через которую царское золото должно было отправиться в надежные английские банки, да так и не отправилось – в связи со смертью вкладчика. Были и те, кто доказывал: никаких счетов Романовых в британских банках просто не было, да и не могло быть, потому что царица не доверяла Англии и считала ее врагом России. Наконец, наиболее распространенной точкой зрения была следующая. Деньги в Англии лежали, и крупные. Но было еще золото с приисков, принадлежавших царской семье. Пока не было доказательств того, что владельцы золота умерли, не оставив наследников, к нему никто не мог прикоснуться. Но вот в прошлом году Россия громогласно заявила, что останки царской семьи – всей семьи – найдены и захоронены. Все, точка. Нет никаких законных наследников. Деньги со счета снимаются и согласно каким-то старым запутанным договорам «пилятся» между английскими и российскими банками. Все довольны. А многочисленные самозванцы, все эти годы появлявшиеся на просторах Европы и Америки, больше никогда не дадут о себе знать. Потому что вопрос закрыт.

«Самозванцы? – Аркадий Сергеевич покачал головой. – Возможно, среди аферистов затерялись и реальные наследники. Ведь они остались живы. Если письмо эсэсовца не поддельное. Да нет, какой смысл в такой подделке? К тому же там чувствуется подлинность буквально в каждой строке. Кто мог подумать, что этот документ окажется в бумагах безвестного нищего старика!»

Кстати, о золоте. Вот еще одна версия. Большевики заключили с немцами тайное соглашение, по которому в обмен на мир в Германию будут направлены 250 (двести пятьдесят!) тонн золота. А еще был тайный пункт в Брестском мире, касающийся царской семьи. Оказывается, большевики обязаны были переправить ее в Германию. Так немцы позаботились о своей землячке, бывшей Дармштадтской принцессе Алисе, ставшей Александрой Федоровной.

Вот такая версия. Чем она подтверждается? Текст Брестского мира имеется в архивах? Имеется. Вот мы его сейчас и посмотрим. Есть там что-нибудь о Романовых? Или это легенда.

Дав компьютеру нужное указание, он привычно забарабанил пальцами по столу. Ждать пришлось недолго, и на экране вскоре высветились десятки, если не сотни, ссылок на нужные документы. Но ни один из них не содержал интересующих сведений. Он уже собирался было свернуть свои поиски, как вдруг, как это часто бывает в самый последний миг, наткнулся на подписанный там же в Брест-Литовске Русско-Германский дополнительный договор к Мирному договору, содержащий специальную главу № 6 под названием «Забота о реэмигрантах». В соответствии со статьей 21 этого договора германская сторона добилась согласия советской стороны предоставить возможность выезда из России не только военнопленным и другим подданным Германии, жившим на ее территории, но и всем потомкам бывших немецких эмигрантов по женской линии! Хотя Брест-Литовский договор подписывали также Австро-Венгрия, Румыния, Турция и Болгария, и в России могли проживать и потомки жителей этих стран. Но такой договор был заключен только с Германией. Почему? Возможно, потому, что императрица была урожденной немкой, и этот договор создавал правовые основы передачи германским властям как самой императрицы, так и ее детей. Оставляя открытым вопрос Николая Романова. Зачем? Может, Романов нужен был как заложник? Чтобы, опасаясь за его жизнь, семья молчала бы о своем избавлении? С одной стороны, это подорвало бы рвение белых, а с другой, повязало бы красных кровью царской семьи?

Во дворе раздался какой-то шум. Оторвавшись от экрана, он взглянул на часы. Пора было уходить, ибо грозила опасность столкнуться с начальством. Выключая компьютер, Аркадий Сергеевич подумал, что за пару вечеров нельзя раскрыть тайну, над которой люди бьются сто лет. Но он и не думал раскрывать никаких тайн. Ему надо было понять ценность бумаг, найденных у погибшего ветерана. Теперь он знал их ценность. И понимал, что есть силы, которые пойдут ради них на все.

Уже спускаясь по лестнице, он глянул в окно и увидел стоявшую перед Управлением черную «Волгу» начальника. Из коридора доносился сердитый голос:

– Нет, не все в порядке! Почему гололед? Что значит «потому что минус три»?! Я вас отучу умничать! Зимой и летом будете у меня, как это? Одним цветом! Почему окурки кругом? Почему снег с газонов не убран? А кто это должен делать? Может быть, я? Перед зданием управления должен быть чистый асфальт в любую погоду! Чтобы люди издалека видели: там, где власть, – там порядок!

Когда начальник устраивает разнос подчиненному, главная задача остального личного состава – не попасть под горячую руку. Аркадий Сергеевич понимал, что ему уже не удастся выскользнуть незамеченным. Но и отступать было некуда.

Поэтому вместо того, чтобы свернуть к выходу он спокойно направился к своему кабинету.

– Здравия желаю, товарищ майор! – поприветствовал он начальника.

– Меликьян? А ты что тут делаешь? Что за штурмовщина? В выходной день полагается отдыхать!

– Так точно. Иду отдыхать. Вот только подпишу постановление, копию сниму и сразу пойду.

Шеф небрежным жестом отправил дежурного офицера устранять замеченные недостатки, а сам развернулся к Аркадию Сергеевичу:

– Какое постановление?

– Харитоновы, дед-ветеран и племянник. Вот направляю прокурору копию постановления о прекращении уголовного дела.

– А я слышал, там какие-то новые обстоятельства открылись, – начальник смотрел на него недоверчиво. – Ну, думаю, теперь Меликьян начнет ковыряться. А ты, оказывается, вот как все повернул.

– Зачем ковыряться? – Аркадий Сергеевич пожал плечами. – У меня работы по горло. Не ковыряться надо, а преступников ловить. Так что дело я прекращаю. Если, конечно, вы не против.

Он постарался придать лицу самое простодушное выражение, на какое только был способен. Труднее всего было выдержать сверлящий взгляд начальника. Но вот тот улыбнулся и произнес:

– Не против. И даже наоборот. Усиленно приветствую. Заканчивай с бумажками и – домой. Чтобы жена потом не писала на меня кляузы, мол, замучил муженька, завалил работой. Как говорится, война войной, обед по расписанию.

– Так точно.

– Ты в отпуске, когда был?

– Не помню. Кажется, лет пять назад.

– Безобразие! – снова побагровел начальник. – Куда смотрят в отделе кадров?! Ну, я наведу тут порядок! Значит так, Меликьян. Сегодня же – рапорт на стол. Да не бойся ты, рапорт о предоставлении очередного отпуска. В понедельник получаешь в бухгалтерии отпускные, и чтобы духа твоего не было в управлении! Понял? Отдыхай, набирайся сил. Есть куда уехать? В санаторий, в деревню?

– Никак нет. Буду дома отдыхать.

– Да разве дома отдохнешь? Эх, раньше хоть путевкой смог бы тебя наградить. А теперь… Ладно, отдыхай по месту регистрации.

– Есть отдыхать по месту регистрации! – вытянувшись в фрунт, рапортовал Меликьян. – Разрешите идти?

Начальник махнул рукой и повернулся к дежурному, а Аркадий Сергеевич, войдя к себе в кабинет, устало опустился на стул. Ему было стыдно признаться себе в том, что только что он пережил приступ животного страха. Нет, не от боязни получить нагоняй, да и начальственный крик никогда не принуждал его опускать голову. Страх охватил его, когда он понял, что начальник знает об этом деле больше, чем он.

Сказав, что прекращает дело, Аркадий Сергеевич вовсе не собирался останавливать свое расследование. Он рассчитывал выиграть пару дней с тем, чтобы потом, когда начальник спросит о «деле Харитоновых», сослаться на вновь открытые обстоятельства, подтверждающие невиновность племянника. Возможно, к тому времени появились бы и доказательства насильственной смерти Егора Харитонова, и тогда пришлось бы открывать еще одно дело. Или объединять с делом старика. В общем, предстояла сложная многоходовая комбинация.

Но внезапно он прочитал во взгляде начальника что-то такое, отчего все его планы рухнули. Захотелось бежать домой, собрать чемодан и улететь на край света. Ему вдруг показалось, что начальник знает, чем занимался, сидя за компьютером, следователь Меликьян. И еще ему показалось, что начальник знает, кто убил племянника и деда.

Все это мелькнуло в его голове, как вспышка. Та вспышка, которая порой позволяла ему увидеть то, чего нельзя было увидеть. Вроде того отпечатка на другой стороне занавески. И все-таки это было похоже на бред. Но и от бреда, бывает, подкашиваются ноги. Вот и сидел Аркадий Сергеевич, нервно растирая виски. И не мог встать с места.

Когда зазвонил мобильник, он долго не решался ответить. И только увидев на дисплее знакомый номер, наконец ответил.

– Шеф, докладываю. – Голос юного опера звучал невесело.

– Погоди, – остановил его Аркадий Сергеевич. – Можешь потерпеть до завтра? Завтра придешь на работу, здесь все и обсудим.

– Наверно, так оно и лучше будет, – согласился Павлик. – Мы с Серегой уже в дороге. Через час приеду. Могу к вам домой зайти.

– Да я сейчас в конторе.

– В конторе? Это хорошо. Шеф, вы там «пробейте» старика Харитонова насчет военной службы поподробнее. Запрос, что ли, закиньте в архив Министерства обороны. Откуда мобилизован, дислокация части и все такое. И еще, самое главное. Пробейте его по месту рождения. Запросите выписки из ЗАГСа или там еще что-нибудь. Ну, вам виднее. По моей версии – таких сведений нигде не будет. А те, которые найдутся, окажутся липой. Но вы все же попробуйте.

– Хорошо, попробую, – сказал Аркадий Сергеевич. – А ты мне позвони, когда приедешь, встретимся на нейтральной территории. В кафе. Давай подъезжай к «Каравану» возле моего дома. Если везешь хорошие новости, я угощаю.

– Новости-то я везу, – сказал Павлик. – Но на угощение надежды мало. Ладно, шеф, до связи.

Аркадий Сергеевич и не надеялся, что новости из Чапаевска будут хорошими. Егор Харитонов состоял в кружке монархистов. Этот кружок конфликтует с какой-то группировкой, которую Старуха назвал фашистской. Возможно, Павлику удалось об этом что-то узнать. Хотя он был уверен, что за этими убийствами стояло нечто иное, чем вражда группировок. Убийцы что-то искали… Или кого-то.

Аркадий Сергеевич взглянул на сейф. Неужели они охотятся за этими папками? Неужели они знают о письмах доктора Хаазе?

Нет. Они сами не знали, что ищут. Аркадий Сергеевич вспомнил, как выглядела комната старика. Перевернутые ящики кухонного стола, вспоротый матрас, вывернутые карманы пальто в прихожей…

А может быть, они все же нашли то, что искали? Пальцы… Зачем они унесли с собой отрезанные пальцы?

Чтобы невозможно было установить личность по отпечаткам?

Бред. Во-первых, старика все знали в лицо, сохранились документы с фотографиями. Да и его отпечатки остались в квартире. Их всегда можно сличить с картотекой. Нет, причина в другом.

Они унесли с собой его пальцы, чтобы предъявить заказчику убийства. Это объяснение выглядело еще более бредовым, чем все прежние. Но Аркадию Сергеевичу так и не удалось его опровергнуть.

Вспомнив о просьбе Павлика, он подумал, что запрос в военные архивы мог бы многое прояснить, но, скорее всего, еще больше запутает дело. Лишняя морока. «Впрочем, я все равно с понедельника в отпуске, – подумал Аркадий Сергеевич. – Ответы придут не раньше чем через неделю. Павлику самому придется отрабатывать этот след. Ложный след, скорее всего. Но такая у нас работа – пройти по всем следам, убедиться, что они ложные, и только тогда вернуться к тому, который с самого начала казался верным».

Он уже подходил к кафе, когда ему опять позвонил Павлик.

– Шеф, вы еще в конторе? Можете пробить одну машинку?

– Да нет, я уже у кафе. Пробьем твою машину завтра.

– Хотелось бы сегодня… – в трубке слышалось напряженное гудение мотора. – Устроил тут гонки. Сел нам на хвост. Ведет себя нагло. Черный джип «Тахо». Стекла тонированные, кто сидит там, не видно. Номер 113, и регион 113. Не в курсе, откуда они приехали?

– Про такой регион впервые слышу, – сказал Аркадий Сергеевич. – А с черным «Тахо» будь поосторожнее.

– Да я… – Павлик вдруг закричал кому-то: – Серега! Серега!

И связь оборвалась.

Аркадий Сергеевич долго стоял с онемевшей трубкой в руке и ждал, что Павлик позвонит через минуту. Но он не позвонил.

Следователь Меликьян больше часа провел в кафе, глядя в заиндевевшее окно. Но «форд-транзит», на котором вчера уехал в Чапаевск Павлик, так и не появился.

Он вышел и направился к своему дому. Проходя через двор, заметил Лосева, который сметал снег со своей «Волги».

– Полюбуйся, – сказал ему Лосев, любовно коснувшись переднего бампера. – Видишь, как зацепило? Крутятся тут разные, ездить не умеют на ровном месте ДТП устраивают. Ты чего такой кислый?

Аркадий Сергеевич еще раз попытался дозвониться до Павлика, но тщетно. Он поглядел на свой дом. Уже начинало смеркаться, и окна его квартиры на третьем этаже горели теплым, уютным светом. «Плюнуть на все, – подумал он. – Уйти домой, достать припрятанную водку и напиться. А потом – отпуск. Покой. Тишина…»

– Михалыч, твоя ласточка на ходу?

– А ты как думал? Да на что я жил бы, если б не она, кормилица? Сейчас прогрею. Поеду на дачу за картошкой. У меня ее полный погреб. Могу и на твою долю взять. По дешевке отдам. Тебе как соседу скидка положена. Сколько тебе привезти? Ведра хватит?

– Спасибо, Михалыч, но мне нынче не до картошки. – Аркадий Сергеевич прикинул, сколько денег должно быть сейчас в его тощем кошельке. Решив, что в любом случае с Лосевым можно будет рассчитаться позже, взялся за ручку дверцы: – Подбросишь меня до шоссе? Бензин за мой счет, не волнуйся. Немножко проедем в сторону Чапаевска. Только не гони. А то прозеваем самое главное.

Лосев сразу посерьезнел. Сев за руль, он зажал в зубах сигарету и сказал:

– Что-то ты не нравишься мне, Аркадий. Тебя случайно со службы не поперли, нет? Ты смотри, этим дело и кончится, если так и будешь в небесах витать. Ты на землю спустись. Всех преступников не переловишь. А кушать каждый день хочется…

Машина медленно пробралась через заснеженный двор и, все больше разгоняясь, покатила по улице. А когда выбрались на шоссе, Лосев прибавил газу, и «Волга» понеслась, обгоняя попутные машины.

Сумерки сгущались быстро. Отражая свет фар, красной неровной цепочкой выстраивались вдоль дороги бетонные столбики, предупреждавшие об опасном повороте.

Проехав мимо заводских заборов и нырнув под мост, машина вылетела на трассу. И почти сразу же впереди за поворотом показалось яркое пятно. Аркадий Сергеевич и не сразу понял, что это было. А когда подъехали ближе, то увидели, что на обочине что-то горит. Густой черный дым завивался вокруг пламени, порой почти полностью закрывая его.

– Мать честная! – Лосев немного сбросил скорость. – Кажись, кому-то не повезло. Горит-то как! Хорошо горит. Ты смотри, эти уже тут как тут, а пожарников даже близко не видно.

«Этими» он, очевидно, называл сотрудников ГАИ, две машины которых стояли на дороге.

Лосев подъехал ближе и толкнул локтем Меликьяна.

– О! Смотри, Аркадий! Помнишь, я тебе про джип докладывал? Вот точно такой же был!

Рядом с милицейскими «Жигулями» стоял громоздкий внедорожник. Его угловатый силуэт хорошо было видно в отблесках пламени. Огненные языки отражались в его тонированных стеклах. Рядом с джипом стояли крепко сбитые ребята и товарищ майор, его начальник.

– Не останавливайся, – приказал Аркадий Сергеевич, сползая по спинке кресла так чтобы его не было видно снаружи. – Можешь разглядеть, что там горит? Микроавтобус?

– Ага. Не то «газель», не то «форд-транзит». Перевернутый. Эх, а рядом вроде двое лежат. Готовы, сердечные. Хорошо хоть вытащили, не дали сгореть. Аркадий, ты чего прячешься?

– Проезжай, не тормози. Смотрят на тебя?

– Ага, машут палкой, чтобы не задерживался. А я, может, помощь хотел оказать!

– Там уже никому не поможешь, Михалыч.

Когда они отъехали достаточно далеко от места аварии, Аркадий Сергеевич вылез из укрытия и оглянулся на удаляющийся костер.

– Что-то я не пойму, – проговорил Лосев. – Ты мент или кто? Чего от своих прячешься?

– Были бы свои, я б не прятался. Знаешь, Михалыч, подвези-ка ты меня к какой-нибудь электричке.

– Какой-нибудь? – Лосев свернул на обочину и остановился. – Ты, Аркадий, хоть и мент, а все ж таки сосед. Давай по-соседски разберемся. Чего ты темнишь? Я же вижу, что ты влип. Причем по самые не балуй.

Он щелкнул зажигалкой и вновь задымил. Аркадий Сергеевич бросил курить. Но сейчас он потянулся к пачке Лосева, и тот ловким движением выбил ему навстречу папироску, а потом поднес огонек.

– Да, плохи твои дела, Шерлок Холмс.

– Ничего, бывало и хуже, – ответил Аркадий Сергеевич, закашлявшись от едкого дыма. – Ничего. Пробьемся. Так подбросишь меня до электрички? А потом как-нибудь сына моего Эдика перехвати. Чтоб никто не видел. Записку передашь. Он тебе деньги вынесет, сколько я должен.

Лосев попыхтел папиросой. Покрутил ручку настройки приемника. С минуту слушал музыку. Выключил. Завел двигатель и резко рванул с места.

– Ты мне ничего не должен, Аркадий. Но на электричку я тебя не повезу. Прямо скажи – отсидеться где-нибудь хочешь?

– Говорю прямо. Да. Хочу. День-другой, пока не разберусь.

– День-другой? Ну, где день, там и неделя. – Лосев свернул на проселок, и под колесами заскрипела накатанная снежная колея. – В общем, устрою тебя в лучшем виде. По-соседски.

Аркадий Сергеевич оглянулся. За спиной мерцали далекие огоньки города. Но вот машина свернула, и город скрылся за стеной леса. А впереди в свете фар искрились сугробы да темнели лохматые ели…

В детстве самым удивительным для него открытием стало то, что у многих его ровесников были живы родители. Причем у некоторых были и мать, и отец. Открытие это Михаил совершил уже в Минске, после того как его перевели в Суворовское училище. А до того он жил и воспитывался в интернациональном детском доме, где его окружали только сироты, причем все говорили на разных языках. Воспитанники довольно успешно обучали друг друга безо всяких методик и программ. Они не имели понятия о падежах и временах, о синтаксисе и морфологии, они даже не знали названий своих языков. А чего тут знать? Если русские говорят по-русски, а греки – по-гречески, значит, чилийцы – по-чилийски. Михаил еще долго считал, что умеет говорить по-бразильски и по-колумбийски. А о том, что понимает турецкий, фарси и дари, узнал много лет спустя, только после того, как обзавелся спутниковой антенной.

В детском доме вместо родителей к воспитанникам иногда приходили люди, которых называли «дядя». К Михаилу приходил дядя Сережа. Он приносил лакомства, которые полагалось в целости и сохранности донести до палаты и там честно разделить между всеми ребятами. Иногда дядя Сережа брал его с собою в город погулять. Улицы были заполнены женщинами, и Михаилу почему-то казалось, что все они – знакомые дяди Сережи.

А однажды дядя Сережа приехал на черной «Волге». В тот день воспитанника Романова вызвал с урока завуч. Выходя из класса, он оглянулся на товарищей – те глядели на него с сочувствием. Если десятилетнего человека уводят с урока – это не к добру За каждым из мальчишек можно было насчитать множество прегрешений, от курения до драк. И Михаил, шагая рядом с завучем, был почти уверен, что его ведут на допрос по поводу чьих-то разбитых носов. Однако завуч, ничего не говоря, завел его в комнатку завхоза. Приказал переодеться в новую школьную форму. Выдал пустой клеенчатый ранец и через черный ход вывел на улицу, где стояла «Волга» с дядей Сережей. Завуч пожал руку воспитаннику Романову, потрепал за плечо и попросил не забывать. Ничего не понимая, Михаил сел в машину рядом с дядей Сережей, и они куда-то поехали. Ехали день, ночь и еще день. А в дороге дядя Сережа обратился к Михаилу со странной просьбой:

– Не пиши писем, – сказал он. – У тебя ведь осталось в детдоме много друзей, так?

Михаил кивнул в ответ. Друзей у него было и вправду много. Весь детдом. Не считая Анки, с которой они собирались уехать на остров Крит, чтобы стать разведчиками коммунистов-подпольщиков. Потому что Анка – это не только друг, но и будущая жена. Они решили пожениться через несколько лет, если не успеют до этого погибнуть в горах или в застенках.

– Я знаю, тебе захочется написать, – продолжал дядя Сережа. – Ты будешь учиться в Суворовском. Это почти то же самое, что армия. А в армии трудно без писем. Многие ребята будут получать письма. И ты тоже захочешь, чтобы тебе пришло письмо. А для этого надо сначала самому кому-нибудь написать. Вот я тебя и прошу – не надо этого делать. Не пиши и не жди писем. Так надо. Я постараюсь часто к тебе приезжать. Погуляем. Поговорим. Но писать – не надо. Никому, никуда. Добро?

Пройдут годы, и дядя Сережа – поседевший, но все такой же крепкий и веселый – снова попросит его об очень странном одолжении. После долгого перелета Михаил, пошатываясь, спустится по трапу в аэропорту имени Хосе Марти. Дядя Сережа проводит его до края летного поля и остановится перед барьером. «Дальше ты пойдешь один, – скажет он. – Дальше, брат, сам. Может быть, и увидимся еще когда-нибудь. Так вот запомни. Это очень важно. Если ты где-нибудь встретишь меня, сделай вид, что не знаешь. Никогда не показывай, что знаком со мной. Я сам к тебе подойду, если будет возможность. А так ты меня не знаешь. Добро?»

Говорят, вылупившийся птенец принимает за свою мать то существо, которое видит в первые секунды своей жизни. Так и Михаил на всю жизнь сохранил к дяде Сереже любовь, которая должна была достаться его родителям. И больше не любил никого и никогда. Потому что любить было нельзя. Слишком больно расставаться.

Он прожил год на Кубе в католическом монастыре, совершенствуя свой испанский. Затем вместе с группой миссионеров снова перелетел океан и оказался в Испании. Здесь его встретил Борис Борисович, князь Ухтомский. Прямо в Мадридском аэропорту Михаил переоделся, сменив монашеский балахон на строгий костюм.

Тогда он впервые в жизни повязал галстук – после невыносимо долгих мучений перед зеркалом. Борис Борисович стоял рядом и завязывал галстук на себе, чтобы Михаил мог, повторяя его манипуляции, затянуть узел по всем правилам. Когда же узел принял идеальную форму равностороннего треугольника, Михаил сдавленно спросил: «Это обязательно? Ходить с удавкой на шее, обязательно?»

«Почему все вы, Романовы, так ненавидите галстуки?» – Борис Борисович пожал плечами, любуясь своим отражением в зеркале.

Они сели в поезд и уехали к морю. По дороге князь рассказал, что теперь Михаил будет жить в семье Ухтомских. Формально он считается усыновленным. Но ни он, ни его супруга не претендуют на роль родителей и не требуют от Михаила проявлений сыновней любви, что было бы верхом лицемерия. Требуется же от Михаила совсем другое – терпение и труд. Его будут учить двадцать четыре часа в сутки. И повязанный галстук – только первое упражнение из того курса, который нужно будет пройти.

Дом Ухтомских – весьма скромный по местным понятиям – поразил Михаила комфортом, обильной и разнообразной едой, ежедневной сменой одежды, огромной библиотекой, неисчерпаемой коллекцией музыки и видеокассет. Спустя годы он смог более трезво оценить свалившуюся на него аристократическую роскошь и понять, что на самом деле условия его жизни тогда были лишь ненамного мягче, чем в детдоме.

Подъем в шесть утра и ни минутой позже. На завтрак – чай, хлеб, немного масла. Если накануне не было провинностей, то чай подавался сладким. Мясо на обед готовили только два-три раза в неделю. Правда, иногда Ухтомские давали для гостей парадные обеды с шедеврами русской и испанской кухни. Но для Михаила эти обеды были сущей пыткой, потому что на них отрабатывались тонкости этикета вплоть до угла наклона головы во время выслушивания реплик того или иного гостя. И почти каждый раз после таких испытаний наутро он пил чай без сахара, да еще и должен был догадаться, в чем состояли его вчерашние промахи и ошибки.

Да, одежду меняли каждый день, но он сам стирал свои носки, трусы и спортивную форму. Да, стеллажи с видеокассетами вздымались под потолок – но пользоваться телевизором ему разрешалось лишь по воскресеньям, два часа после ужина. Музыкальные диски были доступны постоянно, и он мог слушать своих любимцев – Азнавура и «Битлз» – во время тренировок в гимнастическом или фехтовальном зале. В любую свободную минуту он уединялся с книгой. Но этих свободных минут было так мало…

И комнатка у него была тесная, холодная, угловая, в самом конце коридора на последнем этаже старинного особняка. И кровать – такая же, как в училище, узкая и жесткая, с тоненьким матрасом. Зато какой вид открывался из окон этой каморки! Просыпаясь на рассвете, он смотрел в окно и видел, как над горами встает солнце. Вечером он глядел в другое окно и любовался закатом над морем. А если сбежать по крутой тропинке, то через десять минут можно было оказаться на пристани среди рыбаков, а по выходным после церковной службы можно было выйти в море… Надо ли говорить, как тяжело было ему расставаться с этим домом? Но он с самого начала знал, что разлука неизбежна. И старался не привязываться ни к чему – ни к дому, ни к вещам, ни к людям, которые его окружали.

В процессе обучения он кочевал из города в город, из семьи в семью. Позже Михаил понял, что милые люди, дававшие ему приют и обучавшие его, приходились ему дальними родственниками и являлись членами различных королевских семей.

Приемный сын князя Ухтомского посещал лекции в Геттингенском университете, изучал морское дело в шведском королевском яхт-клубе, прошел 42-недельные офицерские курсы в Сандхерсте. У него было множество приятелей – и ни одного друга.

Возвращаясь к Ухтомским, Михаил рассказывал о том, как прошел очередной выездной курс обучения, и каждый раз княгиня задавала ему один и тот же вопрос, и он каждый раз отвечал одно и то же: «Никак нет! Ни в кого не влюбился и ни на ком не женился».

Шутки шутками, но он и в самом деле не влюблялся с тех самых пор, как потерял свою Анку, дочь греческих подпольщиков. Как-то он рассказал одной из дочерей Бориса Борисовича о своем детском увлечении. Княжна пришла в ужас: «Влюбиться в дочь коммунистов!» И он понял, что совершил ошибку. О любви нельзя говорить. Никому. Потому что тебя не поймут.

О любви нельзя говорить даже тому, кого любишь. Потому что все равно расстанешься. Разлука не причинит боли любимой женщине, если она не знает, что ее любят.

Выражаясь языком сентиментальных повестей, ни одна женщина так и не свила себе гнездо в сердце Михаила. Он знал, что грешит, деля с ними ложе. Но этот грех входил в число тех неизбежных прегрешений, без чего его жизнь в обществе была невозможна.

На пороге пятого десятка лет, когда многие уже ласкают внуков, он все еще оставался без жены и наследников.

Внезапно появилась Катя.

Это было похоже на внезапный шквал в море, когда на небе нет ни облачка, и яхта плавно скользит под мягким дыханием бриза. И вдруг по морю проносится рябь, на волнах вскипают пенные гребешки, и резкий удар ветра кренит мачту, да так, что парус хлещет по воде, еще секунда – и ты опрокинешься!

Он испытал что-то подобное, когда впервые увидел Катю.

Она сидела в последнем ряду конференц-зала одна, и ее белая блузка ярко выделялась на голубом фоне пластиковых кресел. Все началось с небольшой полемики по регламенту, которую Михаил, безусловно, выиграл. И тут же выступил с докладом, обращаясь в основном к своему старому оппоненту профессору Канимуре, сидевшему в первом ряду. Иногда он бросал взгляд в зал и поверх голов слушателей пытался разглядеть Катю. Но вот Канимура неожиданно задал вопрос, и Михаил стал ему объяснять, а когда вновь глянул в конец зала – там было пусто. И он запнулся, едва сумев закончить фразу. Дискуссия с японским социологом уже не имела смысла. И сама социология не имела смысла. И сам конгресс тоже не имел смысла – с того момента как исчезла женщина в белом в последнем ряду.

Какой же горячей, счастливой волной окатило его, когда он снова увидел ее в токийской церкви! На этот раз никакой Канимура не смог бы помешать ему, и Михаила потянуло к ней. Так замерзший в буране путник, вдруг попав в теплый дом, тянется к очагу, рискуя обжечься…

«Она будет моей женой», – говорил он себе, любуясь ее лицом, наслаждаясь звучанием ее голоса, вдыхая запах, исходивший от ее волос. Она будет его женой, и он сможет видеть ее каждый день. И даже каждую ночь. Они будут счастливы вместе, потому что иначе просто не может быть.

Какая глупость.

Как же он мог забыть простое правило? Нельзя никого любить. Потому что придется расстаться.

Первые три дня после того, как она улетела, дались ему легко. Андрей затеял ремонт «лендровера», и пришлось повозиться в гараже. Потом налетел шторм, повалил несколько старых тополей, и, чтобы освободить дорогу, их пришлось распилить вручную, потому что бензопилы на острове не было, хотя они уже давно планировали ее покупку Набив себе пилой мозоли на ладонях, Михаил решил, что дальше так продолжаться не может. Это ведь не последний шторм, а старых тополей еще много, да и какое же хозяйство без хорошей бензопилы? Как только море успокоилось, они расчехлили и спустили на воду катер. Ким собирался сходить на какой-нибудь из ближайших островов. Но Михаил убедил его взять курс на материк. Если уж покупать вещь, то хорошую. А хорошие вещи продаются только на материке. Так они оказались в Пирее. Пришвартовались, как всегда, к плавучему причалу яхт-клуба, под флагом которого ходил их катер.

И здесь Михаил, поглядев на стоянку гидросамолетов, понял, что покупка бензопилы была лишь поводом, чтобы вернуться в прошлое. Просто ему захотелось вновь оказаться на том причале, где несколько дней назад Катя в белом плаще едва не кинулась ему на шею. Она тогда даже губу закусила и чуть отступила назад, когда он подошел к ней. Ее выдал голос. И взгляд. Она старалась не смотреть на него. И он тоже тогда едва сдержался. Между ними словно прошел электрический разряд, их притягивало друг к другу, а они пытались это скрыть. Кого хотели обмануть? Самих себя?

Что же, им это удалось. Обманули.

Он остановился возле таможенного терминала. На том самом месте, где его когда-то ждала Катя, сейчас лежал рыжий кот, греясь на солнце. Михаил достал телефон, нашел ее номер, нажал кнопку вызова. И тут же дал отбой.

– Я схожу с ума, – сказал он себе.

– Это заметно, – раздался у него за спиной голос Кима.

Михаил сердито обернулся:

– Ты что тут делаешь? Ты же пошел в магазин?

– Ну да. И почти дошел. А потом подумал, что такие серьезные покупки надо делать вместе. Смотрю – катер брошен. А ты – здесь. Что тебе нужно на таможне? Хочешь купить конфискат?

– У меня ум за разум заходит.

– Рецидив подростковой сентиментальности, – тоном медицинского гуру ответил Андрей. – Кому собираешься звонить? Ей?

– Все дело в том, что она сохранила девичью фамилию, – сказал Михаил, пряча мобильник. – Если б не это, я бы мог догадаться, что она замужем. А в результате вел себя как последний болван. Ты тоже хорош! Мог предупредить.

– О чем? – удивился Андрей.

– О том, что она не одна, – сказал Михаил.

Ким смотрел на него удивленно:

– Постой, ты собирался на ней жениться?

Михаил безнадежно махнул рукой:

– Собирался, не собирался, какая разница!

– А такая! Теперь понятно, – покачал головой Ким, – как и любого преступника, тебя потянуло на место преступления.

– Преступления? Какого, перед кем?!

– Перед самим собой, – невозмутимо ответил Андрей, – и перед своим делом. Ладно, пошли в магазин. Ты не знаешь, почему советские бензопилы назывались «Дружба»? Подразумевалась дружба между деревом и пилой?

Кроме мотопилы они купили еще всякой «материковой» всячины – специй, лекарств, книжек да еще разных сладостей соседским детям. Покупок набралось на две объемистые хозяйственные сумки. Погрузив их в катер, они отчалили. Михаил встал к штурвалу. Сейчас роль пассажира была бы для него слишком тягостной. Сидеть без дела, глядеть на воду и предаваться горьким мыслям?

– Кстати, а кто ее муж? – нарушил он долгую паузу.

– Почему ты спрашиваешь у меня? – удивился Андрей.

Михаил неопределенно пожал плечами:

– Ты же все знаешь. И кстати, почему она не взяла его фамилию?

Андрей ответил не сразу.

– Я не знаю, почему Екатерина Николаевна не взяла фамилию мужа. Но знаю, что он погиб пять лет назад и что она замуж больше не выходила.

– Что ты сказал? – Михаил сбросил обороты, и моторы зарокотали тише, а катер опустил нос к воде. – Нет?! Что ты сейчас сказал?!

Андрей взялся за рукоятку газа и подал ее вперед. Катер снова стал понемногу разгоняться.

– Погиб, – сказал он отрывисто и громко. – А если ты будешь так обращаться с дросселем, то лучше пусти меня за штурвал. Мне надоело чинить двигатели.

– Как погиб? – спросил Михаил, уступая ему место рулевого.

– Авиакатастрофа, – ответил Андрей, – он был с ооновской миссией на Кавказе. Вертолет разбился. Их три недели не могли найти. История-то шумная была. Я думал, ты знаешь.

– Нет. Не знал, – понимая, что ничего больше не понимает, растерянно сказал Михаил. – Пять лет назад? Зачем же тогда она…

– Сказала, что замужем? – взглянул на него Андрей.

– Да, – посмотрел на него Михаил.

– Видишь ли, у женщин есть тысяча способов послать нас, – ответил Андрей, перекрикивая рев моторов. – Она выбрала самый простой.

– Но он же звонил. Или нет? Или то был не он? – Внезапная догадка ошеломила его. Он схватил Андрея за плечо и закричал: – Кто?! Кто ей звонил? Ты знаешь! Скажи! Кто-то из ваших?

– Ты мне мешаешь, – спокойно ответил Андрей.

– Нет! Это ты мне мешаешь! – крикнул в ответ Михаил.

– Сядь и успокойся, – продолжая вести катер, сказал Андрей.

Но Михаил уже не мог остановиться.

– Сколько еще вы будете вмешиваться в мою жизнь! Я хочу жить, понимаешь? Жить, а не выполнять ваши приказы! Все! Я больше не желаю быть царем!

– Ах, не желаешь!? Российский престол – это не работа, которую можно бросить, если она мешает твоим планам на вечер в местной закусочной! – заорал Андрей, да так крутанул штурвал, что катер, разворачиваясь, резко накренился. Михаила отбросило к борту, он упал, схватившись за леер. Холодные брызги ударили по лицу, словно горсть мелких камней.

Моторы притихли, и катер пошел медленнее. Андрей глянул на него через плечо:

– Не ушибся?

– Это мое дело, – устало бросил Михаил.

– Из-за твоего синяка куча врачей будут подняты по тревоге, – покачал головой Андрей. – И ты это знаешь.

– У меня нет гемофилии. Я здоров! – вновь крикнул Михаил.

– Может быть, да, а может быть, нет. – Андрей наклонился, прячась за ветровое стекло, чтобы прикурить.

Михаил знал, что Андрея невозможно вывести из себя. Он никогда не вспылит, не накричит, не хлопнет дверью и не стукнет кулаком по столу. Крайняя степень эмоциональной напряженности выражается у него в том, что он достает сигарету, разминает ее в пальцах, а потом прячет обратно в пачку. Если же он ее закурит – значит, нервы все-таки сдали.

– Говорю тебе, я не ушибся, – сказал Михаил, понимая, что Андрей имел в виду вовсе не его падение.

Но тот промолчал. И это был плохой знак.

Только когда над горизонтом отчетливо прорисовались контуры острова с полосатой башенкой маяка, Андрей заговорил с ним снова.

– У меня тоже иногда такое бывает. В последнее время все чаще и чаще. Становится жалко себя. Все люди как люди, а я будто каторжник какой-то. Прикован цепью, как раб на галере. Гребешь и гребешь, шевелишь веслом. А куда плывет твоя галера – хрен его знает. Видишь перед собой только цепь, только весло.

– Это бывает, – продолжил он с неподдельным безразличием после небольшой паузы, – это нормально. Без этого нельзя. Ты и сам все это знаешь. Необходимое зло. Если бы не было темноты, мы бы не знали, что такое свет и так далее. Да, прикован к галере. Но мир – это не только твоя цепь и твое рабство. Приподнимись – и ты увидишь море, далекий берег. Рано или поздно галера придет в порт, и ты получишь свободу. Извини за красивые слова.

– Боюсь, ты меня неправильно понял, – покачал головой Михаил. – Это ты – на галере, а не я. Ты куда-то плывешь. У тебя есть какой-то порт назначения и есть команда, с которой ты ведешь свою проклятую галеру. А я тоже прикован. Но не к галере, а к стене в темном подземелье. И когда вдруг случайно через щель ко мне пробился луч света, ты эту щель торопишься забить наглухо. Извини за красивые слова, но ты первый начал.

– Хорошо, давай без лирики. – Андрей закурил снова, стало быть, разговор предстоял серьезный. – Ты хочешь на ней жениться?

– Да. Хочу. И женюсь, – твердо сказал Михаил. – Она тоже этого хочет. И нам никто не помешает.

Андрей кивнул в сторону приближающегося острова:

– Как думаешь, нам никто не помешает пришвартоваться к причалу? Туда, где трап? Может, там сейчас все лодки собрались, и нам придется чалиться борт к борту? Тебе не видно отсюда?

– Оставь свои буддистские приемчики, – брезгливо поморщился Михаил. – Они на меня не действуют. Говори прямо – что может нам помешать?

– Многое. Первое – закон о престолонаследии. Женившись на ней, ты не сможешь передать трон наследнику. Второе…

– Какой трон! – в отчаянии воскликнул Михаил. – Где ты видишь трон?! Нет у меня никакого трона! Кто, кроме тебя и нескольких человек, считает меня царем?

– Ты царь по рождению, – глядя вперед по курсу, сказал Андрей. – Твои прадед, дед и отец были царями, а бабушки и мать – принцессами. Все в твоем роду подчинялись закону о престолонаследии, и уже по одной этой причине твой род остался царским. Это не лирика и не буддизм, а неоспоримые факты. Или генеалогия, если угодно.

– Если бы это было так, меня бы не держали здесь, на острове, – покачал головой Михаил.

– А что тебе нужно? – усмехнулся Андрей. – Покои в Зимнем дворце? Тебе будет трудно выкурить Пиотровского.

– Как остроумно! – саркастически ответил ему Михаил, – мне нужна…. Впрочем, ты это знаешь. Без нее я сойду с ума. Что вы станете делать с царем-безумцем?

– Лечить, – ответил Андрей, – может быть, током.

Михаил опустился на сиденье, обхватив голову руками.

– Андрей, – позвал он, – придумай что-нибудь. Ты же все можешь. Придумай что-нибудь. Я без нее не могу, – покачиваясь из стороны в сторону, сказал Михаил.

– Хорошо, – после небольшой паузы ответил Андрей. – Я что-нибудь придумаю, чтобы ты не сходил с ума. Нам нужно сохранить тебя. Иначе все впустую. Ты подумай, сколько народу отработало в этом направлении. Начиная с восемнадцатого года. Сколько сил потрачено.

– Я понимаю. Все понимаю. – Михаилу вдруг захотелось закончить разговор. Но он не справился с собой. И произнес то, о чем все эти годы боялся даже подумать: – Но все это напрасно. Все эти жертвы и усилия. Все напрасно.

– Не говори так, – сквозь зубы процедил Андрей.

– Все напрасно, Андрей, – покачал головой Михаил, – все напрасно…

– «Все напрасно»? – повернувшись, повторил за ним Андрей, и Михаил увидел, как потемнели от гнева его глаза. – А мог бы… А мог бы ты сказать это тому мальчишке, кто рисковал собой, чтобы родился ты! Скажи ему, что он это сделал напрасно!

В апреле (17-го по старому стилю) 1918 года чрезвычайный комиссар Яковлев перевез бывшего царя Николая Романова с женой и старшей дочерью из Тобольска через Тюмень в Екатеринбург. Там Яковлеву было объявлено, что его миссия на этом закончена. Сдав Романовых под расписку областному Совету, он в ту же ночь покинул Екатеринбург. Однако направился не в Москву, а в Тюмень…

Еще со времен подполья они привыкли называть друг друга партийными именами – товарищ Антон, товарищ Терентий, товарищ Андрей. Сейчас при власти Советов им не было нужды скрываться. Но привычка осталась. Входя в конспиративную квартиру Тюменского отдела ЧК, он протянул руку и сказал:

– Ну, здорово, Терентий.

– Здорово, Антон! Не ожидал тебя снова увидеть. Думал, пришлешь кого-нибудь.

– «Кому-нибудь» такое не поручают. Поручено нам. Нам и доводить до конца.

Терентий – для всех прочих зампред ревкома Медведев – оглядел его с ног до головы, принюхался и заявил:

– Ну, дорогой товарищ, ехал ты не первым классом и даже не теплушкой, а на тендере примостился, весь углем пропах.

– Верно. Только приехал я неделю назад.

– Что сразу не зашел?

– Осматривался.

– Может, тебя сначала в баньку сводить? Помыть да побрить? А то ведь не поверят, что ты чрезвычайный комиссар из самой Москвы.

– Мне не поверят, так тебе поверят. Да и мандат имеется. – Антон снял выгоревшую фуражку без кокарды и достал из-за подкладки сложенную бумажку с подписями Свердлова и Ленина. – Можешь показать ее Пржевальскому. Он уже здесь?

– На кухне сидит. Нервничает.

– На его месте и ты бы нервничал. Бывший офицер свиты. Не больно-то ему уютно у нас. Небось, гадает, выпустят его из «чека» или пустят в расход.

– А что? – Терентий насторожился. – Есть подозрения?

– Да нет, если бы были, стал бы я на него полагаться? Давай заводи гусара.

Терентий открыл дверь в кухню и громко позвал:

– Товарищ Пржевальский! Хватит вам дымить. Давайте сюда, разговор имеется.

Пржевальский, войдя, замер на пороге, вытянувшись во фрунт. В его взгляде мелькнуло брезгливое недоумение, едва он разглядел Антона, сидевшего за столом: небритого, чумазого, в драной телогрейке и в солдатской фуражке. Но гвардеец хорошо владел собой, и лицо его быстро приняло прежнее выражение.

– Командир революционного уланского полка Пржевальский! – доложил он, щелкнув каблуками.

– А я чрезвычайный комиссар Совета народных комиссаров, и фамилия моя Яковлев, – представился Антон. – Товарищ Медведев может подтвердить мои полномочия.

Быстро пробежав глазами по мандату, Пржевальский вернул бумагу Терентию.

– Вас, я полагаю, несколько удивляют обстоятельства нашей встречи, – начал Антон. – Объясняю. Мы действуем в условиях конспирации, потому что выполняем чрезвычайно важную задачу. Слишком многим хотелось бы, чтобы мы со своей задачей не справились. Я даже не говорю о врагах. Но и многие товарищи, не зная смысла наших действий, могут невольно погубить все дело. Отсюда этот маскарад, – он отряхнул телогрейку – и отсюда приглашение вас сюда, а не в ревком. Итак. Из Тобольска идет пароход. Завтра утром он прибудет в Тюмень. Ваша задача: к моменту его прибытия выделить из состава полка силы для охраны мучного склада. Знаете это здание на пристани?

– Так точно.

– Какие силы потребуются для оцепления?

Терентий добавил, припечатав ладонь к столу:

– Чтобы ни одна живая душа, чтобы мышь не проскочила!

Пржевальский, подумав, ответил:

– Здание небольшое, стоит над берегом. На какой срок выставлять оцепление?

– С утра до ночи.

– Полагаю, эскадрон справится. Но конное оцепление не охватит склад со стороны реки.

– С реки его прикроют другие товарищи. У вас найдутся надежные люди?

– У меня все люди надежные.

– Я в этом не сомневался, – сказал Антон. – Но в составе оцепления не должны оказаться бойцы, которые поддерживают определенные настроения в отношении царя… Бывшего царя. Многие сейчас требуют над ним немедленной расправы.

– Вам известно, что за пассажиры едут на пароходе? – спросил Терентий.

– Никак нет.

– Дети Романовых. Три дочери и наследник. То есть сын. И с ними до трех десятков человек свиты. По прибытии дети будут отделены и препровождены на мучной склад.

– Под мою охрану?

Антон отметил, что голос Пржевальского чуть дрогнул.

– Нет, товарищ. Я понимаю ваши родственные чувства, но командиру полка не пристало стоять в оцеплении. Это может вызвать у людей подозрения. Поручите командование надежному человеку. Я подчеркиваю – предельно надежному. Проверенному. Я бы хотел видеть в составе этого эскадрона бывших кавалеристов, фронтовиков. Возможно, даже бывших офицеров. А не товарищей из числа шахтеров или заводских рабочих. Как видите, я с вами предельно откровенен. Есть у вас такие люди?

– Бывший ротмистр Бурков. Он лично отберет каждого.

– Вот и прекрасно, вам понятна сущность задачи? – спросил Антон. – Не допустить самосуда. Это первое и основное. И второе – не допустить попыток похищения. Я подчеркиваю – похищения, а не освобождения. Те, кто хотел бы захватить романовских детей, не помышляют об их свободе. Наоборот. Их могут захватить как заложников.

– В общем, так, – сказал Терентий, вставая, – Романовы должны остаться в наших руках ради их же блага. Вам все понятно?

– Так точно. – Пржевальский щелкнул каблуками.

– Удивляюсь я на тебя, – говорил Медведев, подкладывая в миску Антона горячую картошку из котелка, когда они остались одни. – Как ты с этим офицером говорил? Закрыть глаза – будто два полковника промеж себя рассуждают.

– Он подполковник, а не полковник.

– Да я не о нем, а о тебе! Где ты так насобачился? «Я полагаю», «подчеркиваю», ну чисто барский разговор.

– Где насобачился? – Антон усмехнулся. – Нужда всему научит. А насобачился в партийной школе. На Капри. Там были господа почище Пржевальского. Самая что ни на есть мировая аристократия.

– Что ж они там делали в партийной школе?

– Учили нас. А мы – их. Так совместными усилиями и придем к победе пролетариата.

– Учили-то учили, а вот есть по-человечески не научили. Если б ты при бате моем попробовал левой рукой за ложку взяться, сразу бы по лбу и получил.

– А я без отца рос, вот лоб и сохранил в целости.

– Ты и крестишься левой?

– Не помню.

– Левша, да еще нехристь, да еще рыжий!

Медведев с сожалением оглядел опустевший котелок и пальцем выскреб со дна последние кусочки разварившейся картошки.

– А правду говорят, что ты хлеб с Урала в Питер вез на бронепоезде?

– Брешут.

– Так я же сам сводки читал. На каждой станции – пострелянные.

– Ну, стреляли, конечно, было дело. Пулемет на паровозе на крыши вагонов выставил. Первая очередь в ноги, вторая – на поражение. А ты бы что делал, когда толпа прет на рельсы?

– Я бы? – Медведев поскреб в бороде. – Я бы для начала провел разъяснительную работу. Мол, хлеб идет в осажденный Петроград, вашему же брату пролетарию…

– Ну, я примерно так и объяснял на каждой станции: мол, в Петроград, вашему же брату, – кивнул Антон. – А потом очередь в ноги. Вторая – на поражение. Так хлеб и довез.

Медведев молчал, скручивая козью ножку. Наконец, выпустив целое облако сладкого махорочного дыма, он сказал:

– Вот-вот, товарищ. На поражение. А помнишь Пермский банк? Кто же думал тогда в девятьсот седьмом, что через десять лет мы будем стрелять не по жандармам, а по трудящемуся народу?

Последней корочкой хлеба Антон тщательно обтер остатки постного масла, желтевшие на краях миски, и отправил корку в рот, не забыв послать вдогонку крошки с ладони.

«По трудящему народу…» В апреле, когда Антон, выполняя приказ Свердлова, пытался вывезти царя в Москву, он был готов повернуть пулеметы не против толпы мародеров, а против своих же, против красногвардейцев.

Его конвой двигался в окружении уральских отрядов. Уральцы сначала уговаривали его отдать им царя. Получив отказ, пытались устроить засады. Антону пришлось взять в заложники одного из их командиров, самого шумного, только тогда они малость поостыли. А допросив пленника, он узнал, что уральцам приказано не выпустить царя живым. И это тоже был приказ Свердлова.

То, что товарищ Андрей отдал два взаимоисключающих приказа, не удивило Антона. Такое случалось и прежде в годы подпольной борьбы, когда партия сурово осуждала тактику террора – и тут же указывала своим боевикам, в частности их революционной тройке – ему, Кобе (Сталину) и Камо, новые цели.

Но сейчас все переменилось. Партия давно перестала быть той единой боевой организацией, какой была в годы юности Антона. Вот тогда она могла отдавать приказы, а сейчас… Сейчас в ее составе были такие субъекты, с кем Антон и здороваться бы не стал. Партия сначала должна очиститься от посторонних. Вот тогда и можно будет отдавать приказы и требовать их выполнения.

А пока Антон счел за благо выполнять не «приказы партии», а особое решение Коллегии ВЧК. Тем более что он сам в этой Коллегии состоял и сам голосовал за особое решение. Десять – за. Три голоса – против. Дзержинский, Трифонов, Петерс. Феликс оказался в меньшинстве. Он горячился, спорил. Петерс мрачно заявил, что выдача царя немцам – это ошибка, которую очень трудно будет исправить. Что он имел в виду? Что народная карающая десница настигнет кровопийцу-монарха, где бы он ни был? А Трифонов потом признавался Антону, что поддержал Феликса просто из дружеских чувств. «А так-то дело ясное. Отдать Романовых немцам, получить взамен проход по Балтике и гарантии мира на турецкой границе, и много чего еще можно было бы выторговать. Так что действуй спокойно, – сказал ему Трифонов на прощание. – Тюмень, Уфа, Самара тебя поддержат, а в Челябе ты и сам свой, не пропадешь. Только бы Екатеринбург проскочить…»

Если бы для того, чтобы вывезти царя, потребовалось стрелять в своих, он бы открыл огонь не задумываясь. По счастью, у него имелся и более мирный план действий. И царь мог бы покинуть Урал. Но Николай Романов сам отказался бежать. И теперь, чтобы выполнить поставленную задачу, Антону нужно было любой ценой спасти от расправы хотя бы царских детей. Хотя бы одного из них – Алексея. Наследника.

– Что скажешь, товарищ Антон? – Терентий, прищурившись, смотрел на него сквозь сизые волокна дыма.

– Ты меня знаешь. Я без нужды не стреляю. Но ты ведь не об этом хотел спросить? Не о том, как я хлеб вез?

– Да не спрашиваю я ничего. И так все ясно. Исполним все как раньше? От себя?

– Почему же от себя? От ВЧК.

– А нас потом назовут изменниками партии?

Антон запустил пальцы в его кисет и сноровисто свернул самокрутку. Ему не нравилось, что Терентий проявляет колебания. Но в Тюмени он больше ни на кого не мог опереться.

– Моя партия – это ты, – сказал Антон, закурив. – Это Коба, это Камо, Вадим. Маруся. Яшка Квадрат. Это братья Куликовы, которых повесили в девятьсот девятом. Вот моя партия. И я ей никогда не изменю. Теперь скажи мне, товарищ Терентий, какая есть главная задача Чрезвычайной комиссии? Главная задача ЧК есть борьба с саботажем. И если саботаж идет по партийной линии, то он будет пресечен в первую очередь. А как нас с тобой потом назовут – неужто тебе это важно?

– Мне важно дело сделать, – сказал Терентий. – А там хоть трава не расти. А все-таки это все странно. Вот все кричат «казним царя, казним царя». Смелые стали. Но то – они. А то – мы. Мы-то с тобой из другого теста. Неужто тебе самому не хочется исполнить такую акцию? Царя казнить – это не грабануть почтовый вагон со Сталиным и Камо!

– А он, во-первых, уже не царь, – ответил Антон. – Невелика честь пленного в распыл пустить. А во-вторых, мне никого не хочется убивать. И меньше всех прочих – Николая Романова. Говорил я с ним. Ехали долго, было время на разговоры. Он простой. Проще нас с тобой. Ничего царского. Заговорили о деле. Объясняю ему, мол, так и так. Он отказывается. «Не могу, мол, бежать», и все тут. Я ему: «Вас ведь убьют, Николай Саныч». А он глянул на меня, вроде смутился и говорит так виновато: «Ну и что? У христианина нет причин бояться смерти». Я ему: «А дети как же без вас?» «На все Божья воля, – говорит. – Будет воля Божья, не пропадут дети».

Воцарилось молчание, которое изредка нарушалось доносящимся с улицы цоканьем копыт.

– Да, брат, если подумать, то заварили мы кашу, – непонятно почему покачав головой, задумчиво сказал Терентий…

Вечером того же дня у Антона была еще одна важная встреча, куда он отправился побрившись и переодевшись.

В притоне на Серебряковской он держал несколько комнат на последнем третьем этаже, куда по его приказу уже второй месяц никого не пускали. Хозяйка притона, однако, не жаловалась на убытки, потому что Антон с ней щедро расплатился. Он и сегодня принес с собой плату за своих постояльцев – три золотых червонца.

Но в этот раз Антону пришлось иметь разговор не только с мадам Бжезинской. В кабинете его дожидался гладко выбритый субъект в новеньком офицерском френче без погон, в башмаках с белым верхом и с тремя перстнями на пухлых пальцах. То был известный в Тюмени бандит Оська Жеребчик, полновластный владетель трех городских районов – Тычковки, Сараев и Потаскуя.

– Осип Маркович, мое почтение! – Антон коснулся козырька двумя пальцами.

– Нужно мне ваше почтение! – капризно надул губы Жеребчик. – Слушайте сюда, Корженевский, сколько еще я буду терпеть ваших наглостей? Вы держите в моем заведении своих людей, и как будто так и надо! И почему вы, поляки, вечно думаете, что можете водить за нос нас, простых русских людей?

– Помилуйте, какой «нос», какие «наглости»? – заулыбался Антон Корженевский, раскрывая портсигар с турецкими папиросами. – Это у вас просто мигрень. Лучше попробуйте хороший табак и снова станете добрым и милым, каким вас все знают.

– Я добрый и милый, пока меня не держат за лапотника. Что вы себе думаете, ваши красотки будут сидеть тут всю жизнь, и никто во всей Тюмени ничего не узнает? Спросите последнего босяка, который ночует на лавках Загородного сада, и он вам скажет, что мадам Бжезинская кого-то прячет!

– Покажите мне этого босяка, и я ему все объясню, – сказал Антон, продолжая безмятежно улыбаться.

– Ему уже объяснили. Финкой по печени, – сменив тон, произнес Жеребчик. – Но не в этом дело. Не знаю, кто такие ваши фифочки, но так дела не делаются. Нельзя сидеть долго на одном месте. Хотите, чтобы завтра сюда приперлась Чека? Они так любят ходить в гости, что я вас умоляю.

Антон закурил, оставив открытый портсигар на столе.

– Есть предложения?

– А то. У меня всегда есть пара-другая хорошего предложения. Съезжаете сегодня, и дело с концом. Плата за переезд отдельно, но я вас не разорю, вы меня знаете. Пара червончиков за все удовольствие. На новом месте апартаменты люкс, три номера, отдельный вход, причем не с улицы, а из Загородного сада.

– Адрес?

– Здесь недалеко на Ильинской.

– Не годится. Нам надобно местечко поближе к вокзалу.

– Что такое? – Жеребчик взял таки одну папиросу, расплющил мундштук и закурил. – К вокзалу? Пакуем чемоданы, Корженевский? В добрый путь, но позвольте заметить: поближе к вокзалу вы не найдете апартаментов люкс.

– Что я слышу? Неужели Осипу Марковичу могут отказать? Я полагал, вам достаточно шевельнуть мизинцем, чтобы у вокзала освободилось сразу несколько квартир. Но нам хватит и одной. Неужели никто не пустит на пару ночей приличную семью?

– Вы всегда говорите «на пару ночей», а потом живете месяцами, и вас не выгонишь, – сварливо заметил Жеребчик. – Всегда говорите «приличную семью» и сажаете у них на пороге пару уфимских мальчиков с пушками.

– Ой, я вас умоляю, – засмеялся Антон. – Кому мешают два-три тихих мальчика с пистолетами? Или они шумели, мадам Бжезинская? Нет? Так я не вижу причин для недовольства!

– С вами приятно поговорить, Корженевский, но трудно иметь дело. Мое слово – два червонца за переезд, пять червонцев за проживание. Живите сколько угодно, но не больше недели. Потом даже я не смогу вас больше прятать.

– Какие гарантии?

– Слово русского человека, – обиделся Жеребчик.

– Договорились. Только не надо думать, что у меня под кроватью монетный двор. Переезд – на мне, – сказал Антон. – За проживание вы просите немилосердно. Но из уважения к вам…. Ладно. Называйте адрес.

– Малое Городище, конец Садовой. Дом мясника Бакатина. Под утро вас там будут ждать. Не опоздайте. Вы, поляки, вечно опаздываете.

Мадам Бжезинская подала кофе. Настоящий кофе, сладкий и черный. Правда, в таких маленьких чашках, что Жеребчику пришлось комично вытягивать губы трубочкой. Антон от кофе отказался, поболтал еще о пустяках с милой хозяйкой, а потом отправился наверх в те самые номера, которые он снял месяц назад для семьи Филатовых.

В апреле эта семья была доставлена в Тюмень, а спустя всего неделю Антон уже был в Тобольске, где увидел настоящего царя. Его до глубины души поразило, что при абсолютном внешнем сходстве эти люди оказались диаметрально противоположны внутренне. Двойник был важен и немногословен, с женой и детьми переговаривался по-английски и по-французски, держался величественно, храня на лице печать глубокой скорби. Так и хотелось назвать его, несмотря на отречение, «Ваше Императорское Величество». А царь, бывший царь, наоборот, вел себя как сельский учитель. Улыбчивый, с добрым взглядом и тихим, ровным голосом, он беседовал с солдатами конвоя об их прошлой жизни; негромко, причем по-русски, укорял сына за излишнюю резвость во время прогулок по саду; узнав, что прибывший из Москвы комиссар Яковлев когда-то жил за границей, вспоминал вместе с ним датские пивоварни и итальянские траттории. Такая же разница ощущалась и в сравнении детей. Двойники были больше похожи на властителей России, чем царские дети. Возможно, все дело было в том, что семья двойников принадлежала к одному из древнейших княжеских родов. Княжеских, но не царских. Их предки несколько столетий рвались к престолу где-то у себя в Европе – не то в Тюрингии, не то в Голштинии. Затем перебрались в Россию и стали русскими, но кровь в их жилах все равно текла еще та, голубая. И вот, наконец, на рубеже веков они получили из рук Охранного отделения то, чего их предкам не дал Бог – царские почести, пусть и ненастоящие.

«А в восемнадцатом году из рук ЧК вы получите и царскую судьбу», – подумал Антон, слушая «Николая».

Тот многословно и нудно жаловался на трудности их быта, перечисляя каждую досадную мелочь – от тараканов в коридоре до сквозняка в кухне.

– Мне жаль, что вам пришлось все это вытерпеть, – остановил его Антон. – Не знаю, обрадует ли вас то, что я скажу. Но сегодня ночью вы покидаете этот дом.

– Сегодня? Ночью?

«Николай» побледнел и опустил голову, но тут же гордо поднял ее и откинулся на спинку стула. Присутствовавшая при разговоре «царица» встала за ним, положив руку мужу на плечо.

– Я готов. Мы готовы.

– Не спешите, – сказал Антон. – Как мы и договаривались, вам придется разделиться. Но не совсем так, как было намечено. Вы остаетесь на месте. «Мария» тоже. А «Ольга», «Анастасия», «Татьяна» и «Алексей» уедут в Екатеринбург. Затем их вместе со всем семейством повезут в Москву. Там будет открытый суд. Таково требование мировой общественности. Какой приговор ждет Николая Романова, предсказывать не берусь. Но совершенно очевидно, что его детям ничто не угрожает. Максимальные репрессии, которые их ждут, – это высылка из страны. Английский королевский дом уже подтвердил, что примет ваших детей. Однако все осложняется состоянием здоровья наследника. Очень плох Алексей Николаевич. Очень плох. Положение настолько серьезное, что если не будут приняты безотлагательные меры, то….

– Потеряв наследника, династия Романовых будет обречена на вымирание, – важно произнес «Николай».

– Итак, готовьте детей.

– Они готовы! – воскликнула «царица». – А Вольдемар, он… Вы не представляете, как он готовился к этому часу. Он научился хромать и валиться с ног во внезапном приступе! Сама Александра Федоровна не сможет отличить Вольдемара от своего Алексиса!

– Как мы и договаривались, ваши дочери получат вознаграждение. Бриллианты у них будут с собой, а банковские счета ожидают их в Лондоне, – сказал Антон.

– Это неважно, – махнул рукой «Николай». – Лучше объясните нам с мамочкой, какие наши действия. Вы повезете нас в Екатеринбург, сопровождая Николая Александровича? Или отправите обратно в Самару? И как мы потом соединимся с детьми?

– Я не уполномочен отвечать на такие вопросы. Эх… – Антон взъерошил пятерней волосы и добавил: – Да и просто не знаю. Понимаю, как вам сейчас тяжело. Но право слово, ничего больше сказать не могу. Знаю только, что через час за вами придет бричка. Готовьтесь.

Они с Медведевым всю ночь носились по Тюмени, старательно огибая по дворам перекрестки, где у костров грелись ночные патрули. Когда все было подготовлено, в стылом, сером небе уже протянулись багровые полосы рассвета, а лужи под сапогами хрустели корочкой утреннего льда.

Они растолкали комиссара станции, выгнали его из нагретой комнаты и завалились там спать – Терентий на полу у «буржуйки», Антон по праву гостя на кожаном диване. Комиссар разбудил их через пару часов, угостил кипятком с сахарином и, когда было предложено закурить, смущенно улыбаясь, выгреб из яковлевского портсигара все папироски. Из окна Комиссаровой комнаты было хорошо видно пристань, изгиб Туры и дым приближающегося по реке парохода.

– С ночи конница в городе, – сообщил комиссар. – Оцепили всю пристань. Опасаются офицерского заговора. Говорят, из Екатеринбурга тайно прибыли слушатели академии. Их еще при старом режиме зачислили. Все в чинах не ниже капитана. Настроения у них, сами понимаете какие. Монархические настроения.

– Где ж они были со своими настроениями год назад, когда царя отречься заставили? – презрительно сказал Терентий. – Сами скинули, а теперь слезы лить? Слизняки. Ты не за офицерами смотри. Ты за своими смотри. Чтобы самосуд не учинили.

Комиссар покраснел, забормотал что-то, как пойманный за руку воришка, «да мы не таковские, да и в мыслях такого не держим-с». И Антон вспомнил, как, пытаясь прорваться с царем через Омск, чуть не в рукопашную сошелся с таким же вот вокзальным комиссаром. Правда, за тем горлопаном стояла изрядная толпа, а когда Антон пригрозил пулеметами, то комиссар указал ему на свои пушки и повторил: «Отдай Романова народу! Пущай народ с ним разберется!» По счастью, вовремя появился Косарев, председатель омского Совета, старый друг Антона, и дело было улажено миром. Но поезд пришлось развернуть на Екатеринбург…

«На этот раз осечки не будет», – сказал себе Антон. Все было подготовлено в полной тайне. Каждый участник дела знал только то, что сам должен выполнить. И никто не представлял себе всю операцию в целом. Даже Терентий.

– Ну, пошли встречать гостей дорогих. – Медведев встал, расправляя гимнастерку под тугим ремнем. – Вагоны подашь, как договаривались, не забыл?

– Подам, подам, – закивал комиссар. – Все как договорено. Сначала теплушки, потом общие, к вечеру подгонят классные.

– Там с конвоем Павел Хохряков, – сказал Антон. – Он матрос горячий, из кочегаров. Будет маузером размахивать, к стенке тебя ставить начнет. Ты не пугайся. Прикинешься дурачком, да и гни свою линию. Чтобы классные вагоны были поданы, только как начнет темнеть.

– Да Хохрякова мои успокоят, зубы заговорят, – пообещал Терентий. – С латышами будет сложнее. Что за командир у них какой-то Родионов? Откуда взялся на нашу голову?

– Оттуда же, откуда и я. Из Москвы.

Они прошли на пристань, поднялись по лесенке к конторе пакгауза. Когда-то этот балкончик был застеклен, сейчас между рамами свистел ветер. Конторские столы и прочая мебель были пущены на дрова нынешней зимой. Но медведевские ребята где-то раздобыли два венских стула, и Терентий с Антоном уселись, как в театральной ложе.

– Оцепление конное выставили в шесть ноль-ноль, в восемь прошла первая смена, все чин чином, – доложил помощник Медведева. – Склад проверен, заперт, ключи у командира эскадрона товарища Буркова.

– Все по местам, – приказал Терентий. – Одного с нами оставь, а сам давай тоже на пристань.

«Осечки не будет», – как заклинание, повторял Антон, глядя, как пассажиры выгружаются с парохода. Вот латыши в кавалерийских шинелях выстроились вдоль сходней, значит, сейчас пустят детей. За рослыми солдатами ничего не видно, но вот мелькнули дамские шляпки – сестры идут. Строй латышей дрогнул, раздался в стороны и снова сомкнулся, но Антон успел разглядеть матроса Нагорного, который нес на руках Алексея. Все. Колонна латышей двигается к станции. Дети – внутри строя. Свита с узлами и чемоданами отстала, плетется позади.

Строй остановился. Шагавший впереди командир о чем-то спорит с комэском Турковым. Вот подходит председатель ревкома, и командир латышей разворачивается к своим. Короткая команда, строй слаженно разворачивается и такой же плотной колонной направляется к кирпичному длинному строению мучного склада. Все исчезают за углом. А свита остается стоять у рельсов и смотрит то вслед ушедшим, то на грузчиков, которые все выносят и выносят с парохода на пристань ящики и чемоданы.

– Уф, камень с плеч! – выдохнул Терентий. – Больше всего я боялся, что этот Родионов упрется!

– Он латыш, дисциплину знает. Никакой самодеятельности, все по приказу, – сказал Антон, а сам подумал: «Знать бы еще, чьи приказы он выполняет».

Решение об отправке Яна Свикке-Родионова в Тобольск принималось не Коллегией ВЧК, а ЦИКом, то есть лично Свердловым. И отправлен он был вдогонку комиссару Яковлеву вроде бы для помощи. Но пути их разошлись еще в Уфе, где Антон формировал свой отряд из друзей по боевому подполью и ждал, когда подвезут семью двойников. Родионов же отправился в штаб армии и зачем-то стал набирать команду из латышей. Сейчас эта команда могла стать помехой в исполнении плана.

Но на этот случай у Антона и был припасен свой козырь – эскадрон Буркова. Без сомнения, и сам комполка Пржевальский тоже был где-то здесь, тайком наблюдая за прибывшими из Тобольска пассажирами. В ЧК знали, что он был сводным кузеном Николаю II и был беззаветно предан царский семье, боготворил Александру Федоровну и был готов на все, чтобы спасти наследника. Знали и то, что в своем полку – почти полностью состоявшем из бывших драгунов и казаков – он пользуется непререкаемым авторитетом. В случае осложнений – Антон старался даже мысленно их не конкретизировать – Пржевальского даже не нужно будет подталкивать к решительному шагу ради спасения августейших особ. И его эскадрон сметет, порубает в капусту не только латышей. Всю Тюмень по бревнышку раскатают, если потребуется.

Но не потребовалось. Долгие часы ожидания истекли. К пристани, наконец, были поданы вагоны, те самые, каких требовал комиссар Хохряков, размахивая маузером. В вагон четвертого класса, который мало чем отличался от теплушки, стали грузиться сопровождающие. А к вагону второго класса латыши подвели из мучного склада царских детей.

Антон напряженно, до рези в глазах, вглядывался сквозь сумерки в тех, кто поднимался в вагон. «Татьяна» и «Ольга» вели себя прекрасно. Толстушка «Анастасия» все одергивала платье – ей явно был тесен корсет, надетый во время переодевания в мучном складе. «Алексей»… Он был безупречен. Хромал на обе ноги. Без сил остановился перед вагоном. Его туда втащили двое солдат и сам комиссар Хохряков.

Едва паровоз, испуская клубы пара, стронул вагоны с места, Терентий толкнул Антона в бок:

– Пошли?

– Рано еще.

Состав скрылся за теплушками, стоявшими на путях, и только по столбу дыма можно было понять, в какую сторону он движется.

– В Екатеринбург повезли, – сказал Антон. – Я до последнего боялся, что на Омск свернут. Ну что ж, пойдем, навестим крестников.

Они спустились к воде и по бревнам, которыми был завален берег, подобрались к лодке, стоявшей под мучным складом. Здесь когда-то был отдельный причал для барж. Сейчас от него остались только сваи. Деревянный лоток, по которому из склада выкидывали мешки с мукой, тоже исчез. Но люк в самом низу стены у пола – этот люк остался. Возле него сидел на корточках один из парней Медведева. Услышав шаги, он вжался в крутой обрыв и сунул руку в карман. Терентий коротко просвистел условный сигнал. Парень ответил, и только тогда они снова тронулись с места.

– Замерз, товарищ? – прошептал Терентий, подбираясь к люку. – Стучи, чтоб открыли.

Парень постучал рукояткой нагана. Тяжелая створка люка, едва слышно скрипнув, отодвинулась вверх.

– Надо было смазать, – заметил Терентий.

– Так сколько ж еще мазать?

– Ладно, беги в контору, отогревайся.

Антон сунулся к проему, но Медведев его удержал.

– Куда?! По башке захотел? Тебя мои не знают.

Терентий первым забрался внутрь, Антон немного выждал и тоже полез, хватаясь за остатки желоба.

Внутри склада было сыро и темно. Через полукруглые проемы под крышей внутрь сочился свет одинокого станционного фонаря. Антон разглядел рядом с Терентием силуэт помощника и спросил:

– Где?

– Там, – он махнул рукой. – В последней клети.

– Спасибо, Егор, – Терентий похлопал его по плечу. – Иди, готовь лодку.

Антон уже знал, куда идти. Вдоль стены, ощетинившейся переборками сломанных клетей, он дошел до угла склада. Он шел на голоса. На тихие-тихие девичьи голоса, которые вдруг были оборваны негромким окриком, почти неслышным, но резким и властным. И то был не девичий голос, а ломающийся тенорок юноши.

– Алексей Николаевич, – окликнул Антон. – Ваше высочество… Это я, комиссар Яковлев.

– Василий Васильевич, а мы здесь как мышки! – отозвалась Анастасия.

– Идемте. Нам пора в дорогу.

Первым из-за переборки показался Алексей.

– В дорогу? Извольте объясниться. Нас вывезли из Тобольска, обещая, что мы увидим родителей.

– Всему свое время, – сказал комиссар Яковлев. – Сейчас от вас зависит их судьба. И не только их.

– Что я должен делать?

– Вам придется вынести тяжелую дорогу. Опасности военного времени. Голод и лишения.

– А мама? А папа? Что с ними?

– Они молят Бога о вашем спасении. А Николай Александрович… – Антон перевел дух. – Я обещал ему, что вывезу вас и великих княжон в безопасное место. Решайтесь, ваше высочество.

– Что ж, идем, раз нельзя по-другому, – по-детски вздохнув, произнес Алексей.

Только сейчас комиссар Яковлев разглядел, что наследник стоит, опираясь на две доски, как на костыли.

Терентий шагнул к нему и легко подхватил на руки:

– Так-то быстрей будет, братишка. Эй, сестрички, живее!

Они появились из темноты в крестьянском платье и платках, Ольга – в меховой жилетке, Анастасия – в ватной телогрейке, а на Татьяне был какой-то старушечий салоп до земли. «Не замерзнут», – подумал Антон, укорив самого себя за то, что не догадался уложить в лодку хотя бы пару шинелишек. Как бы они сейчас пригодились. Ночью на реке будет холодно. И ночью на реке всякое может случиться. Антон переложил браунинг в карман телогрейки, передернув затвор. Не потому что чувствовал какую-то угрозу, а просто на всякий случай.

Терентий спрыгнул вниз первым и стал принимать на руки сначала Алексея, потом сестер. Последним на гальку берега соскочил Антон.

– Что-то я Егорку не вижу, – удивленно оглянулся Терентий.

– И не увидишь, – раздался насмешливый голос из темноты. – Но-но, без глупостей! Не дергаться, вы все на мушке! А у Егорки твоего нож под горлом. Дернешься – ему кирдык.

Чиркнула спичка, вспыхнув мертвенно-белым фосфорным светом и тут же зашипев, занялся факел, за ним второй. Их дрожащее пламя выхватило из темноты несколько физиономий. Черным блеском кольнула глаза вороненая сталь револьверов.

«Моя вина, – подумал Антон. – Не доглядел».

– Осип Маркович? – спросил он приветливо. – Как же вы нас нашли, позвольте спросить?

– Что же мне трудно было поставить своих мальчиков на каждой улице? – отозвался из темноты Оська Жеребчик. – Стариков привезли на Садовую, а молодых сюда, оставалось только дождаться окончания маскарада! Да, мне таки пришлось долго ждать, но я имею терпение! Имейте и вы. Корженевский или как вас там? Может быть, господин камергер? Ну-ка попросите дамочек снять свои корсетики и передать их мне. И мы расстанемся друзьями, а наш общий друг Егор даже не будет кашлять!

– И зачем вам дамские корсеты? – удивился Антон.

– Корженевский, вы все-таки поляк, а не камергер. Вы пытаетесь шутить, когда вам в лоб смотрят пять пистолетов. Это красиво, я расскажу о вас мадам Бжезинской, она без ума от своих поляков.

«Не пять, а четыре, – отметил Антон. – Или пятый стоит у меня за спиной? Тогда спасибо, Жеребчик».

– Вы не так глупы, чтобы стрелять, – сказал он. – Прибежит патруль, и вы ничего не получите, кроме места у расстрельной стенки.

– Хорош языки чесать, – испуганно заговорил Терентий. – Пущай девки сымут амуницию, ежели люди просят. Я тут при чем? Мое дело перевоз, лодку подвел, на другой берег слетал и спать, а тут цельная история. Егорка, ты как там, живой?

Ему никто не ответил.

– Корсеты, живо! – прикрикнул Жеребчик.

Факелы опустились ниже, придвинувшись к девушкам. Сестры сбились в кучку, обнялись, Анастасия спрятала лицо на груди Ольги, та прикрылась ладонью от жаркого пламени, и только Татьяна смотрела на бандитов гордо с вызовом.

Никаких корсетов на них уже не было. Те, куда они еще в Тобольске зашили свои бриллианты, сейчас были надеты на других девушек и следовали в Екатеринбург. Откуда Жеребчику стало известно о них? Неважно. Важно, что сведения оказались не совсем точными.

Но Антон не стал расстраивать Жеребчика.

– Хорошо, – сказал он. – Барышни, раз такое дело, надо подчиняться. Зайдите за те кусты да снимите эти проклятые корсеты. И ты, братишка, иди, помоги сестренкам со шнуровкой, чтоб времени не терять. А то замерзнем.

Сестры послушно отступили в темноту, и Алексей захромал за ними. Один из бандитов поднял факел над головой и пошел за девушками. Перед лодкой остались трое. «И один сзади», – напомнил себе Антон.

– Закурить-то можно? – поинтересовался он.

– Опосля покуришь, – отозвался кто-то.

– Да я только разок затянусь, – усмехнулся Антон, опуская руку в карман.

– Но-но! – промычал Жеребчик, подняв на него маузер. – Не шали!

Антон медленно вытянул из кармана портсигар. Хотел открыть, но вспомнил, что там пусто. Впрочем, это было уже не важно.

– Курите, господа? – вежливо спросил он, протягивая портсигар перед собой навстречу факелу.

На серебряной крышке загорелись кровавые капли семи маленьких рубинов, окружавших монограмму. Портсигар был дорогой. Очень дорогой. Такой дорогой, что факел опустился к нему словно притянутый благородным сиянием.

Так, держа портсигар перед собой, он выхватил левой рукой браунинг, сделал три выстрела, метнулся в сторону, еще два выстрела и еще один в Жеребчика, который только пошатывался, но никак не падал. Да и что ему, бугаю, эти несколько пуль, когда его и винтовкой не свалишь, но вот Жеребчик повалился на спину, и боек браунинга щелкнул впустую, а портсигар так и остался в правой руке.

Все? Нет, не все. Сбоку грохнул наган Терентия, и еще раз.

– Ушел, сука! Один ушел!

Антон загнал новую обойму в пистолет и поднялся из-за валуна. Он не помнил, как оказался за этим камнем. Это потом, через несколько часов, он сможет постепенно восстановить все детали стычки. А сейчас в его памяти были лишь черное пятно, лишь вспышки выстрелов. Кажется, они тоже стреляли?

Он оглянулся, поднял с земли факел и, наклонившись, осмотрел всех, кто лежал под ногами. Трое были убиты наповал, Жеребчик еще хрипел, суча ногами.

Терентий сидел на земле, привалившись спиной к перевернутой старой лодке.

– Ты что? – испугался Антон.

– Чепуха, – отозвался тот, сплевывая черную кровь. – В бок меня. Не страшно. Только грести не смогу. Егорку посмотри, что он молчит?

Антон прошел за бревна и увидел Егора. Голова его была безвольно откинута набок и красная полоса крови пересекла горло.

– Кончили гады парня. Встать-то можешь?

– Чего-то не получается, – прохрипел Терентий, и кровь булькала в его горле, когда он говорил. – Сам-то с лодкой поладишь?

– Ничего, братишка, ничего, – сказал Антон, присев рядом с ним на корточки. – Сейчас твои ребята уже сюда со всех ног несутся. Сейчас, сейчас, ты потерпи малость.

Он увидел сестер и Алексея за голыми ветками кустов и выпрямился.

– В лодку, живо, – приказал комиссар Яковлев.

Они столкнули лодку в воду, погрузились в нее, и Ольга взялась за вторую пару весел вместо Терентия, который остался на берегу.

– Грести-то умеете, Ольга Николаевна? – озабоченно спросил Антон. И сам себе ответил: – Эх, нужда всему научит.

– А что же с ним будет? – прижимая обе ладошки к щекам, спросила Анастасия.

– Не пропадет, – ответил Антон. – Наш брат пролетарий так запросто не пропадает.

Он угадал. Зампред Тюменского военно-революционного штаба Медведев не умер тогда, в апреле восемнадцатого. Ему удалось прожить еще больше года, и погиб он только зимой 1920-го, в очередной схватке с бандитами.

Сам же товарищ Антон, он же Константин Мячин, намного пережил и «товарища Терентия», и «товарища Андрея».

Осенью восемнадцатого комиссара Яковлева видели в расположении белой армии. Сохранились документы белочехов, судя по которым его приговорили к расстрелу Однако новый 1919-й год Мячин встретил в горах Кавказа, а еще через пару лет оказался в Харбине. Чем он занимался в революционном Китае, доподлинно неизвестно. Точно можно утверждать лишь то, что под именем Стояновича он числился в аппарате военных советников Сунь Ятсена. Вернувшись в 1928 году в СССР, Мячин был арестован и отправлен на Соловки. Отсидев пять лет, вышел на свободу. Но в 1938-м его вновь схватили и расстреляли «за измену Родине».

Но это будет позже. А пока в 1918-м, выйдя 14 июля из Ипатьевского дома, диакон Василий Буймиров сказал отцу Сторожеву, с которым они совершали обедницу для царской семьи:

– Знаете, отец протоиерей, у них там что-то случилось: они все какие-то другие, точно.

У следователя Меликьяна, как и у многих обывателей Великославска, была своя дача. Расположенная в сорока километрах от города, она представляла собой сборнощитовой домик три на три метра, стоящий посреди огорода, на котором полагалось расти картофелю и капусте, но рос только бурьян да высилась пара березок. Земельный участок был приобретен в те годы, когда стало ясно, что государству не прокормить своих граждан. Тогда пригородные электрички стали походить на товарные составы, направляющиеся на какую-то великую стройку. В вагонах люди сидели на мешках с цементом, в проходах высились штабеля досок, и пассажиров нельзя было разглядеть за шифером, рубероидом и листами кровельного железа, еще недавно украшавшими крышу какого-то брошенного завода. Народ живо понастроил себе лачуг, избушек и хибарок, после чего стал поднимать целину. То ли сработали первобытные инстинкты, то ли неистребленные крестьянские гены. Но большинству сталеваров и токарей, проектировщиков и медиков удалось собрать первый урожай, а некоторые дождались и того времени, когда на посаженных ими яблоньках появились первые фрукты. Садовые участки действительно выручили население Великославска и помогли пережить лихие реформы Егора Гайдара. А потом и жизнь стала понемногу налаживаться, и уже картошку проще было купить, чем растить, да и проезд становился все дороже и дороже – так или иначе, но за последние годы когда-то отвоеванные у леса участки земли снова стали дичать. Приватизация оказалась многим не по карману налоги на землю становились все выше и выше, и, в конце концов, Аркадий Сергеевич, как и многие обыватели Великославска, покинул славные ряды дачников, огородников и садоводов.

Но далеко не всех сломили невзгоды рыночных реформ. Крепкие духом люди вроде Лосева так глубоко запустили корни в свои шесть соток, что выдернуть их оттуда могло, наверно, только прямое попадание термоядерной бомбы.

Оказавшись на лосевской даче, Аркадий Сергеевич подивился, насколько уютной и добротной может быть простенькая изба. Простенькая, да с секретом. Прежде всего на заднем дворе у Лосева было несколько погребов – один под картошку-моркошку, другой – под варенья-соленья, третий – непонятно под что, но со стальной дверью.

– Туда не суйся, – предупредил Меликьяна Лосев, скосив глаза в сторону третьего погреба. – Он у меня под охраной. А помидоры с огурчиками лопай, сколько влезет, они еще с позапрошлого года стоят. Лопай, не бойся, продукт проверен, без всяких добавок. А выдержка только на пользу, рассол с годами чистый становится, как слеза. И ядреный, вот те крест!

Лосев перекрестился, зябко повел плечами и крякнул, видимо, вспомнив, как выручал его иногда по утрам ядреный рассольчик.

Вторым важным секретом оказалась печь, занимавшая почти половину жилого пространства.

– Печку растопишь дровами, потом кидай уголек да не ленись, шуруди кочергой, чтоб от души горело. Русская печь – наше спасение. Вот отрубят электричество по всей стране, поймете тогда, городские! Эх, завидую тебе, Аркадий. Сейчас натопишь, ляжешь на печку, косточки прогреешь, от всех радикулитов избавишься. Так и поселишься у меня, не захочешь вернуться домой.

Аркадий Сергеевич помог ему загрузить в «Волгу» пару мешков картошки, и Лосев уехал.

Так началась для следователя Меликьяна его жизнь на дне. До сих пор выражение «уйти на дно» он встречал только в книгах и очень редко в протоколах допроса. «На дно» уходили обычно проворовавшиеся дельцы, а также сотрудники правоохранительных органов, запутавшиеся в сложных взаимоотношениях с преступниками или начальством. Собственного подпольного навыка Аркадий Сергеевич не имел, но был уверен, что может воспользоваться опытом предков.

И точно так же как осваивать землю помогала горожанам их подсознательная крестьянская сущность, так и переход на нелегальное положение удался Аркадию Сергеевичу благодаря партизанским генам, живущим в организме каждого, кто родился в СССР.

Рассудив, что дым может выдать его присутствие на даче, он решил топить печь под раннее утро, когда все наверняка уже или еще спят. Вторым демаскирующим фактором могла стать натоптанная тропинка к отхожему месту. С учетом этого обстоятельства Аркадий Сергеевич решил, что будет выносить помойное ведро под покровом темноты и, возвращаясь в дом, тщательно засыпать свои следы снегом.

Он размочил сухари в томатном рассоле, вскипятил чайник на печке, в общем – организовал быт. И стал обдумывать план своих действий после возвращения в город.

Прежде всего, следовало выяснить, на какие деньги старик Евсеич делал себе дорогостоящие переливания крови. Установить размер пенсии можно будет за пару минут, но вряд ли эта сумма способна покрыть его расходы. Возможно, старик поступил так же, как и большинство ветеранов – продал ордена. Придется установить, имелись ли у него такие награды. А вдруг у Евсеича есть спонсоры? К примеру, внебрачные дети? Эту версию надо будет отработать тоже.

Второй вопрос: каким образом пенсионер Харитонов мог вводить себе это лекарство? Ходил на процедуры в поликлинику? Тогда любая собака во дворе знала бы, что нищий старик, одной ногой стоящий в могиле, тратит на укол немалые деньги. У Меликьяна возникла другая, более правдоподобная версия – переливания крови старику могла делать бывшая медсестра Вера Павловна. Они ведь были соседями. Даже вроде бы жили в одном подъезде. Кстати, Вера Павловна может быть в курсе, откуда брались лекарства.

У него просто руки чесались от нетерпения – так хотелось поскорее вернуться к делам. Но стоило ему вспомнить черный джип на обочине, шефа и два тела у опрокинутой горящей машины, как это желание тут же пропало.

Так и прошла первая ночь после «погружения на дно» – в беспрестанном подкладывании угля в печку, в мыслях о работе и в попытках отогнать другие мысли, от которых хотелось повеситься. «Ну, а если цепочка убийств продолжится дальше? – думал он. – И как я буду жить, если из-за меня погибнет еще кто-нибудь, пока я залег на Лосевой даче?»

Размышляя таким образом, Аркадий Сергеевич вряд ли мог предполагать, насколько он близок к истине, ибо в этот же миг на другом континенте Тедди Грей, сотрудник самого таинственного отдела одной из самых засекреченных секретных служб, присев на краешек стола, вводил в курс дела сидящего напротив напарника-новичка.

– Мы – самое малочисленное подразделение Секретной службы, – втолковывал он Филиппу Муру. – Здесь всегда работало двое людей. Твое имя оставил в конверте мой прежний напарник. Такой же конверт есть и в моем столе. И если со мной что-то случится, там будет имя агента, который заменит меня. Тебе тоже нужно позаботиться о таком конверте.

Филипп вопросительно посмотрел на Тедди. Уловив его взгляд, тот пояснил:

– Человек смертен. Такая предусмотрительность связана с особой секретностью нашей миссии. О ней не знает никто.

Филипп хотел было что-то уточнить, но Тедди, словно прочитав его мысли, продолжил.

– Включая президента. Это для того, чтобы ее нельзя было отменить. Потому что под ударом может оказаться вся мировая система финансов, а это поважней любых политических конъюнктур.

– И в чем заключается наша миссия?

Тедди ответил, глядя в упор Филиппу в глаза.

– Найти и уничтожить наследников последнего русского императора Николая II.

– Я не очень сведущ в истории, но… – начал было Филипп, однако Тедди его снова прервал.

– По официальной версии, его расстреляли вместе с семьей. Но в обстоятельствах казни было множество нестыковок. А в конце Второй мировой войны в нашу разведку обратился немец. Сообщив, что в их руках находится наследник русского престола Алексей Романов, он обещал представить нужные документы. Но немец исчез… Тебе неинтересно? – прервал себя Тедди, заметив, что напарник что-то чертит в блокноте.

– Не обращай внимания, – ничуть не смутившись, ответил ему Филипп, – у меня дурацкая привычка что-то чертить, когда слушаю. Это помогает мне концентрироваться.

Пожав плечами, Тедди продолжил:

– Несмотря на исчезновение немца, наши предшественники продолжали скрупулезно проверять любые слухи о царской семье.

– Вдвоем? – удивленно поднял брови Филипп.

– Конечно же, нет, – снова пожал плечами Тедди. – Наша директива позволяет привлекать к работе всех и вся, включая Конгресс. Но речь, как понимаешь, идет о руках и ногах. Решения принимаются здесь…

– Признайся, – улыбнувшись и тыча пальцем в Тедди, прервал его Филипп, – Конгресс ты вставил для прикола!

– В нашей директиве предписано «всем», – холодно ответил Тедди. – Она была подписана 28-м президентом Соединенных Штатов без права изменения или отмены. Если позволишь, я продолжу, – повысил чуточку голос Тедди, которого стали выводить из себя манеры напарника. – Помнишь немца, обещавшего предоставить бумаги?

Филипп молча кивнул.

Тедди встал, подошел к окну и, выдержав театральную паузу, продолжил:

– Так вот, рыба всплывает там, где ее не ждешь. В почтовом ящике английского консульства в России появилось странное обращение. Некто желал связаться с королевой, обещая информацию о ее российской родне. Узнав об этом, мы выполнили условия этого человека и получили медицинские карты германского гематологического центра. В них были сведения о человеке, схожем с сыном Николая II. И дело не только в том, что вместо имени и фамилии в анкетах были указаны инициалы Ай. Дата рождения, антропометрия – все совпадает. Конечно, с учетом возрастных изменений. Но главное – характер и течение болезни.

Перестав чертить, Филипп снова поднял глаза на Тедди.

– Болезни?

– Алексей Романов страдал несвертыванием крови. Экспертиза показала подлинность документов, и с нашей помощью с анонимом был налажен своеобразный обмен. Оказалось, что он страдает той же болезнью, что и царевич, и испытывает большую нужду в лекарствах. Из Англии через Польшу ему стали высылать необходимые препараты. А он в качестве платы пополнял наш архив.

– А ты не думаешь… – начал было Филипп, но Тедди отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

– Не забегай вперед. Системное изложение является одним из ценнейших моих качеств. Короче, сомнений быть не могло: у нашего адресата были не разрозненные документы, а систематизированный медицинский архив человека с инициалами A.R. Боясь, что ниточка вдруг оборвется, мы нагрянули к нему в гости, но ничего не нашли.

Взяв с подоконника бутылку с водой Тедди, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков.

– А ты не думаешь, что, может, он и есть Романов? – воспользовавшись паузой, вставил слово Филипп. – Точнее, сын или внук?

– Уже нет, – закончив пить, покачал головой Тедди. – Нам выслали его пальцы. Генетическая экспертиза установила, что он Романовым никто.

– Пальцы? – удивился Филипп. – А одного было мало?

– Тот же вопрос мы задали нанятым для этого дела людям, – пожал плечами Тедди. – Они ответили, что мы не указали, какой нам нужен палец. Поэтому прислали все. Тем более что, по их словам, хозяину они больше не пригодись бы.

– Понятно, – ответил Филипп. – А как к нему попали документы? И где они?

– Пытаемся понять… И, судя по всему, не только мы. Ноздря в ноздрю с нами идут местные копы. Признаться, я от русских такого не ожидал. Одного мы ликвидировали, чтоб не путался под ногами, другой лег на дно. Плохо, если с бумагами. Извини, если утомил тебя своим рассказом.

– Что ты, что ты! – расцвел в улыбке Филипп. – Наоборот, мне было жутко интересно тебя слушать. И хочу ответить откровенностью на откровенность. Дело в том, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я журналист.

У Тедди, словно в кривом зеркале, моментально вытянулось лицо, а Филипп беззаботно продолжил:

– Ты не поверишь, но много лет назад под легендой – мол, мечтаю продолжить дело отца – я внедрился в секретные службы и менял их, ты можешь убедиться, взглянув на мой послужной список, как перчатки, мечтая найти сенсацию, о которой узнает весь мир.

Зрачки Тедди сузились почти до невидимых точек и словно буравчиками проткнули лицо Филиппа насквозь, но тот, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Много раз мне казалось, что нашел, что надо, но всякий раз, как игрок, повышал ставки, пока, наконец, сегодня не понял, что наша миссия именно то, что я так долго искал!

– Ты шутишь? – то ли спрашивая, то ли констатируя, зловещим шепотом спросил его Тедди.

– Конечно, шучу! – с готовностью согласился Филипп. – Это я так, в ответ на твою театральную паузу.

– А я, признаться, поверил, – с облегчением выдохнув, ответил Тедди, протягивая ему ладонь.

– Значит, не растерял форму, – улыбнулся, пожимая руку, Филипп. – Я много лет внедрялся в разные, скажем так, недружественные нам структуры и научился неплохо играть. Пока меня не сдал кто-то из наших. Вот, отправили к тебе. Как говорится, подальше от тех, кто очень хочет снова со мной повстречаться.

Утром Меликьян проснулся от звуков проехавшего автомобиля. «Лосев вернулся», – подумал Аркадий Сергеевич, спрыгнул с лежанки и метнулся к окну. Однако в окно он выглянул все-таки осторожно, одним глазом, поверх занавески. И не зря.

То был не Лосев. Темно-зеленый уазик притормозил у ворот соседней дачи. Из него выбрался мужик в ватнике и шапке-ушанке, подергал замок на воротах и вернулся в машину, которая тут же покатила дальше. Вот она скрылась за заборами и, судя по звуку, снова остановилась. Опять хлопнула дверца и завыл старый разношенный двигатель, чихая и испуская дым, который поднимался над заборами.

«Наверно, охрана», – решил Аркадий Сергеевич. Приятно было хотя бы ненадолго предположить, что в заброшенном дачном поселке сохранились старые порядки. Да, несомненно, то были охранники, у них и машина такая, военная, и ватник с шапкой тоже военного образца. А то, что охранник был без оружия, так зачем оно ему? Он просто проверяет сохранность замков. А в случае чего позвонит в милицию…

Так убеждал себя следователь Меликьян, торопливо одеваясь. Он забрался на чердак и оттуда, с высоты, смог через маленькое окошко увидеть всю дорогу, по сторонам которой стояли дачные домики.

Уазик отъехал недалеко, на три-четыре участка от лосевской избушки. Двое мужиков в одинаковых серых ватниках шустро орудуя ломиками, вскрывали ворота. Ворота были железные, сплошные. И забор был им под стать, высокий, кирпичный. А за забором виднелся дом, двухэтажный, с красной крышей. Приглядевшись, Аркадий Сергеевич решил, что дом крыт настоящей черепицей, а не пластиковым шифером. Дорогой был дом, и «охранники» явно рассчитывали, что и внутри он окажется недешевым.

Следователь Меликьян схватился за мобильник, чтобы позвонить оперативному дежурному. Но тут же запихнул телефон обратно в карман. Тому, кто лег на дно, небезопасно звонить в милицию. Придется наблюдать за преступлением со стороны, запоминая приметы злоумышленников и фиксируя все обстоятельства преступления.

Калитка в воротах, наконец, поддалась, и двое вошли во двор, скрывшись за забором. Через несколько минут из уазика выбрался водитель. Он захлопнул дверь и тоже скрылся за воротами. При этом машина перестала стрелять дымом, следовательно, двигатель был выключен. Из чего можно было сделать вывод, что эта троица собирается здесь задержаться.

Аркадий Сергеевич потер озябшие ладони и приоткрыл окно, потому что корочка льда на стекле мешала разглядеть номер машины. Его лицо тут же обдал холод. И в следующий миг Меликяна словно обожгло – в воздухе разнесся пронзительный женский крик.

Сомнений не оставалось. Женщина кричала оттуда, из дома, куда проникли воры. Нет, уже не воры, а грабители. Да какая разница! Воры или грабители, они все равно подонки. Они твари, с которыми может быть только один разговор…

Меликьян спохватился только тогда, когда уже стоял возле уазика с кочергой в руках. Возможно, он бы и в дом ворвался, если б его не остановила крепкая рука, схватившая сзади за плечо.

– Спокойно, камрад, не торопись, – сказал кто-то за его спиной.

Рука была такой тяжелой, что Меликьяну не хотелось оборачиваться. «Как же я не заметил еще одного», – горько подумал он.

– Не спеши, пусть они расслабятся, – продолжал голос. – Возьмем их тепленькими. И пикнуть не успеют.

Из дома донесся звук разбитого стекла. Снова коротко вскрикнула женщина. И придушенно замолчала.

– Все, заткнули рот бабке, – проговорил новый товарищ Меликьяна, становясь рядом с ним и заглядывая внутрь уазика. – Хорошо, если не прибили.

Он был высоким, широкоплечим и рыжебородым, в черном комбинезоне и вязаной шапочке, а в руке его был пистолет с глушителем. Примерившись, бородач выбил локтем стекло водительской дверцы и открыл машину.

– Неплохо поохотились, ребята, – довольно проговорил он, выволакивая наружу клетчатую сумку, доверху набитую консервами. – Сайра? Моя любимая рыбка. Посмотри, что там еще. Есть сгущенка?

Аркадий Сергеевич поставил сумку себе под ноги и порылся в консервных банках.

– Есть сгущенка, – доложил он.

– Тащи к себе сумку. Ты с лосевской избушки? Вот и тащи к себе. И сиди тихо, не высовывайся.

– А ты?

– А я сам.

Но тут в доме гулко хлопнула дверь, по крыльцу простучали быстрые шаги, а затем часто-часто заскрипел снег. Кто-то бежал к воротам, всхлипывая и задыхаясь.

Из-за распахнутой створки ворот показался мальчуган лет семи. В зеленой пижамке и босиком, он бежал по снегу, утирая кулаком слезы.

Бородач вылетел из машины навстречу малышу, сгреб его под мышку и мгновенно вернулся за уазик.

– Тихо, тихо, – он приложил палец к губам ребенка, – сейчас они за тобой выбегут, и мы…

Бородач не договорил. Пыхтя и матерясь, двое мужиков выбежали из ворот. Один остановился, оглядываясь, второй кинулся к машине.

Тут-то его и встретил Аркадий Сергеевич. Низко присев, он с размаху по длинной дуге, рубанул кочергой мужика по ноге, пониже колена. Тот охнул, повалился набок и завыл, хватаясь за ногу. Второй побежал к нему, размахивая чем-то, похожим на длинный пистолет. «Да у него обрез», – сообразил Меликян. Он отпрыгнул в сторону, готовясь встретить противника кочергой, которая сразу показалась ему унизительно короткой. «Сейчас пальнет картечью, – тоскливо подумал Аркадий Сергеевич, – и я так и не закончу дело. Так и не узнаю больше ничего о царевиче Алексее».

Но вместо того чтобы выстрелить, мужик вдруг выронил обрез, схватился за колено и тоже повалился в сугроб.

Из-за уазика показался бородач. Он держал свой пистолет двумя руками, и от ствола завивались струйки дыма.

– Там в доме еще один. – Он поднял с дороги обрез и кинул его Меликьяну. – Присмотри за этими калеками. А я третьего приведу.

Аркадий Сергеевич обтер стволы обреза от снега и переломил их. На него глянули капсюли патронов. Заряжено. Мало не покажется.

Теперь с огнестрельным оружием в одной руке и с холодным в другой он чувствовал себя готовым сражаться со всем преступным миром Великославска и окрестностей. Правда, этот мир сейчас выглядел довольно жалко: двое скулящих мужиков. При ближайшем рассмотрении они оказались тщедушными юнцами. Это ватники делали их такими широкими, грозными, но только при взгляде издалека.

Через минуту бородач выволок из дома еще одного злодея. Он волочил его за руку по снегу, оставляя широкую борозду. Бросил, как мешок с картошкой, рядом с двумя ранеными. И сказал:

– Слушайте и запоминайте. Потом не жалуйтесь, что вас не предупреждали. Район находится под охраной казаков.

– Мы… Мы не знали… – проскулил тот, которого вытащили из дома.

– Теперь знаете. И скажите всем. В другой раз стреляем без предупреждения. А теперь уматывайте отсюда, пока наши ребята не подтянулись. Иначе уйдете по морозу без штанов. Сотник! – Он повернулся к Меликьяну. – Выброси у них из телеги все лишнее!

Аркадий Сергеевич, немного стыдясь своей роли, вытащил из заднего отсека все, что там было, – коробку с макаронами, канистру, две пластиковые емкости непонятно с чем, дубленку в целлофановом чехле, несколько упаковок батареек и связку старых журналов…

Наконец незадачливые грабители забрались в машину и уехали. Аркадий Сергеевич укутал малыша в дубленку, взял на руки и понес в дом. Там они обнаружили связанную скотчем старушку. К счастью, живую. Освободившись от пут, она принялась носиться по дому как угорелая одновременно прибирая после погрома и готовя угощение своим спасителям. От чая бородач и Меликьян отказались, заторопившись к выходу. Аркадию Сергеевичу не хотелось надолго оставлять на улице без присмотра свои боевые трофеи.

Вместе с бородачом они перенесли их в домик Лосева. Меликьян поставил на стол открытую банку с помидорами и тарелку с сухарями.

– Угощайтесь.

Бородач хмыкнул и не глядя вытащил из сумки две банки каких-то консервов. Сверкнуло лезвие здоровенного ножа – и над столом поплыл аромат тушенки.

После пережитого стресса у обоих разыгрался аппетит, и тушенку они съели, даже не разогрев. Только опустошив банку, бородач протянул Меликьяну руку:

– Давид. Давид Таран. Можно – Додик, если смеяться не станешь.

«Над таким не посмеешься», – подумал Аркадий Сергеевич и тоже представился.

– Так значит, ты казак? – спросил он уважительно.

– Нет тут никаких казаков. Разбежались, как тараканы. А что я должен был сказать этим уродам? Район под охраной евреев и армян? Ты-то от кого прячешься?

– Пока сам не знаю. А ты?

– Я-то? – Давид снова покопался в сумке и извлек оттуда бутылку водки. – Будешь?

– Нет.

– Правильно. И я нет. Зарок себе дал.

– Какой?

– Пока монархию в России не восстановят – ни капли спиртного.

Словно что-то щелкнуло в памяти Аркадия Сергеевича. Он вспомнил убогую прихожую, пару сухоньких старушек и надтреснутый, но сильный голос старой учительницы: «Егорушка даже зарок дал – не пить, пока не восстановится монархия…»

– Ты Харитонова знал? Егора Харитонова? – спросил он.

Давид Таран убрал водку обратно в сумку, достал вместо нее пару банок сайры.

– Будешь?

Следователь Меликьян отвел его руку.

– Ты не ответил.

– Есть вопросы, на которые лучше не отвечать. И есть вопросы, которые лучше не задавать.

– Не надо философствовать. И можешь не отвечать. И так ясно, что ты его знал.

– Допустим. – Давид Таран тяжело встал и прошелся по комнате, скрипя половицами. – Но почему ты вдруг спросил про Егора?

– Потому что я из-за него здесь прячусь, – ответил следователь Меликьян.

– Я тоже, – признался Таран. – Ну что же, камрад, давай раскроем наши карты.

Как выяснилось из его обстоятельного рассказа, их Монархический орден Покровской иконы долгое время отказывался официально зарегистрироваться как общественная организация. Он возник стихийно, еще при советской власти. Тогда в селе Покровском на берегу Туры начались чудеса – у одной набожной старушки стала мироточить икона. Пошли слухи, что икона, мол, непростая. Доморощенные эксперты установили, что она и в самом деле выделяет какое-то сладковатое масло. Но дело было не в составе выделений, а в том, что этот древний артефакт когда-то принадлежал семье последнего русского императора. Сохранилось ее описание вплоть до последней щербинки. Все царские сокровища, не разворованные к тому времени, были собраны в главных музеях страны. И Государственный Эрмитаж предъявил права на бесценную реликвию. А свердловский музей их оспорил. Потому что расстреляли царя все-таки не в Эрмитаже, а в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, и там, возможно, тоже когда-нибудь откроется свой музей. Так-то оно так, отвечали ленинградцы, открывайте свои музеи на здоровье. Но как могла икона преодолеть полтысячи километров между Екатеринбургом и селом Покровским? Пока ученые мужи препирались, Ипатьевский дом ударными темпами был снесен по приказу тогдашнего секретаря обкома Ельцина. А икона сначала перестала мироточить, а потом и вовсе исчезла.

И тогда поползли сенсационные слухи, что царская семья вовсе не была расстреляна, а укрылась в Покровском. Почему именно в нем? Потому что это родина Распутина. И земляки Григория Ефимовича поклялись спасти любимого царя. И спасли.

Эти слухи скоро позабылись и сменились другими, не менее сенсационными, потому что советская действительность была богата событиями, о которых никто ничего толком не знал, но каждый считал своим долгом их комментировать. Однако несколько человек из Чапаевска, своими глазами видевшие икону, ощутили ее необычное воздействие. И, вернувшись домой, создали свой монархический орден, а точнее кружок.

В отличие от большинства своих единоверцев, они не увлекались ни «белогвардейскими» романсами, ни сбором материалов о зверствах коммунистов. Все усилия члены ордена направили на пропаганду своих идей. Пока не появилась свобода слова, они могли защищать свои взгляды только в спорах с друзьями и близкими. Но вот явилась гласность, и оказалось, что открыто прославлять самодержавие – это не только модно и актуально, но и выгодно с коммерческой точки зрения.

Монархические союзы появлялись по всей стране как грибы после дождя. Но «покровцы» не спешили с ними объединяться. Ибо они знали некую истину о которой еще не пришло время сказать во весь голос.

И только совсем недавно верховный магистр Покровского ордена явился во Всероссийский союз монархистов с просьбой помочь в регистрации своего общественного движения. А также с важным секретным посланием к главе союза.

– И вот тогда-то все и началось, – сказал Давид Таран с тоской в голосе. – Я ведь предупреждал. Никому нельзя доверять, особенно москвичам! Они же все там повязаны, все из одного инкубатора вылупились. Фашисты и антифашисты, почвенники и западники – все одним миром мазаны. Никому нельзя доверять.

– Ты успокойся, – попросил его Меликьян. – О москвичах потом поговорим. Сначала давай о послании.

Давид Таран разгладил бороду, откашлялся и заявил:

– Дело в том, что царевича Алексея не расстреляли тогда, в июле восемнадцатого.

Он, видимо, ожидал, что Аркадий Сергеевич начнет с ним спорить или, наоборот, будет потрясен открывшейся истиной. Но тот сказал просто:

– Я знаю. Меня интересует, что было в послании?

Таран как-то сразу сник.

– Ну, конкретно там был черновик письма. Алексей писал его своей невесте. Видимо, оригинал был отправлен, а черновик сохранился в архиве. И этот архив… В общем, у Егора был к нему доступ.

– Вы передали москвичам ксерокопию?

– В том-то и дело, что оригинал. Это был как бы наш вклад в общее дело. Я предупреждал, что нельзя этого делать, но меня не послушали. И вот – Егорка пропал, наши все разбежались…

– Кто разбежался? – следователь Меликьян продолжал задавать уточняющие вопросы.

– Да весь орден. Сначала руководителя вызвали для регистрации в горотдел, и больше его никто и не видел.

Спустя какое-то время за Егором приехали люди на черном джипе. Он успел отзвониться. И все. Пропал. Я не стал ждать, зарылся на ихней даче. Думаю, если он вырвется, то будет прятаться здесь. – Давид осекся и как-то по-новому посмотрел на Меликьяна. – Погоди, Сергеич. Ты спросил меня, знал ли я Харитонова. А почему знал?

– Убили твоего Егора. Не знаю, кто конкретно. Влили спирт и бросили в сугроб. И деда его убили тоже. Черный джип видели возле его дома в ночь убийства. И еще… – Меликьян увидел между консервами в сумке уголок сигаретной пачки. Он распечатал ее, прикурил от уголька из печки, вернулся за стол и закончил: – И еще. Похоже, что напарника моего тоже убили. Хороший был опер. Толковый и чистый. Не уберег я его. Вот так-то, Додик, такие вот дела.

Таран перекрестился:

– Упокой, Господи… Так ты, значит, тоже мент?

– Следователь.

– Хреновый ты следователь, Сергеич. Раз в погребе прячешься.

– Что предлагаешь?

– Не сидеть на месте. Особенно здесь. Тебя ищут? Конечно, ищут. Небось заглянули домой. Скоро все дачные поселки проверят. Давай, собирайся. – Таран встал, бесшумно отодвинув табуретку. – Десять минут тебе на сборы. Уходим.

– На лыжах?

– Не, вызову «вертушку», – язвительно ответил Давид.

– Стой. Я не могу никуда уехать. У меня в городе еще куча дел.

– Семью мы как-нибудь оповестим потом.

– Да нет же, свидетелей надо бы опросить. Может быть, самых важных.

Давид Таран остановился на пороге.

– Добро. Заглянем к твоим свидетелям.

У Тарана оказалась старенькая, но еще крепкая «Нива». Она нещадно гремела, пыхтела и завывала, но с легкостью преодолела снежную целину и выбралась на трассу. Уже через час они были в городе. Остановились возле самого убогого автосервиса, какой только был в Великославске. Давид поговорил с мастерами и поставил машину в свободный теплый бокс.

– Будем чиниться? – спросил Меликьян.

– «Броню» не чинят! Будем ждать вечера. Днем тебе опасно ходить по городу. Так что можешь пока поспать. А я позвоню твоим, встречусь с сыном и все объясню. Ты не волнуйся Сергеич, дело житейское.

Когда стемнело, они подъехали к кварталу, где жил Меликьян. Оставили машину во дворе школы, и пошли к Вере Павловне. Конечно, Аркадий Сергеевич предпочел бы увидеться со своей семьей. Но там, как выяснил Давид, со вчерашнего вечера его ожидал какой-то сержант. Якобы по делам службы.

Вера Павловна не удивилась, увидев его.

– Здравствуй, Аркадий. Тебе уже передали? Проходи на кухню. А ты чего такой небритый?

– Что передали?

– Мое заявление. Я ведь все-все там расписала. Чтоб не думали на меня. Мне скрывать нечего, я простая русская баба… – Она усадила его за стол, убрав всю посуду. – Доставай свои бланки, сымай с меня показания, я видела это в фильмах.

– Давай сначала просто поговорим, – осторожно начал Аркадий Сергеевич. – Что ты написала в заявлении?

– Ну откуда лекарства-то были. Столько лет история вилась, рано иль поздно веревочке будет конец.

– Значит, лекарства для Харитонова ты получала… – он сделал паузу, интонацией давая ей закончить за него фразу.

– …якобы от своей племянницы из Гданьска. Раз в месяц приходила посылка. Иногда бандероль. – Вера Павловна запахнула халат по самое горло и закурила. – Всякая импортная чепуха. Ну, там косметика, конечно. Ну для меня всякие лекарства, точнее, для клиентов. И для Евсеича, конечно. Это же на его деньги все крутилось, вся эта контрабанда. Но я же не знала, что это контрабанда… Ты мне веришь?

– Верю. Конечно, верю. Тем более что никакой контрабанды через почту не пропустили бы. Не волнуйся, Вера, у тебя все чисто. Значит, все организовал Харитонов, так?

– Так.

– Значит, через твою племянницу в Польше кто-то посылал тебе…

– Да племянница и знать-то ничего не знала!

– Значит, – спокойно продолжал он, – кто-то от имени твоей племянницы снабжал Харитонова лекарствами. Кто?

Она пожала плечами.

– Я так поняла, что какие-то родственники. Он так и сказал однажды. Высокая, говорит, родня у меня отыскалась.

– А почему родня посылала лекарства тебе, а не сразу ему?

– Откуда мне знать? Может, боялся чего. Может, это такая родня, что не хотела себя напоказ выставлять. Люди-то разные, Аркаша, чужая душа потемки. Вот, значит, и все. А больше я ничего не знаю! Так и написала.

– Ты кому заявление отдала? – как бы между прочим спросил Аркадий Сергеевич.

Она не успела ответить, потому что резко задребезжал дверной звонок. Вера Павловна встала, поправила волосы и с сигаретой в зубах пошла открывать.

«Кто там? Давид? – подумал Меликьян. – Замерз на лестнице, решил погреться? Или очередной клиент?»

– Журавлева Вера Павловна? – раздался голос в прихожей.

– Ну, я Журавлева.

– Надо поговорить.

– А вы кто будете?

– Сейчас все скажу…

Она ахнула, и Меликьян услышал шум падающего тела.

– Ты что! – возмутился кто-то в прихожей. – А поговорить?

– Один хер она ничего не знает. Ты иди пошарь в комнате, а я тут…

Меликьян бесшумно встал и вжался в угол между плитой и холодильником. Снял с плиты сковороду. Отвел руку в замахе. Тот, кто сейчас войдет на кухню, даже не успеет ничего разглядеть. Разве что закопченное дно чугунной сковородки. Отличной чугунной сковороды производства Кировского завода. Ленинградская сковорода не подведет. Сейчас, сейчас, добро пожаловать…

В прихожей раздались странные звуки: словно кто-то бил палкой по ковру. И одновременно с этими ударами двигал шпингалетом на оконной раме. А потом еще два тела рухнули на пол в прихожей.

– Сергеич, живой? – вполголоса спросил Таран.

Меликьян выглянул из кухни и увидел лежащих вдоль коридора верзил в кожаных куртках. Они лежали рядом, один на боку, другой лицом вниз. И из-под них по линолеуму расползалась лужа крови. В углу прихожей возле тумбочки с телефоном сидела на полу, привалившись к стенке, Вера Павловна.

Давид похлопал ее по щекам, задрал веко, пощупал шею.

– Как же так… Бедная ты моя… Шею свернули. Когда успели? – Он выпрямился, глянув на Меликьяна. – Ты успел у нее хоть что-то спросить?

– Успел.

– Тогда положи сковородку. Вытри ручку! И жди на лестнице. Я пока тут разберусь. Но не спускайся. Там их машина, а в ней еще двое сидят. Сейчас поднимутся, я их встречу.

– Давид… – У Аркадия Сергеевича подкосились ноги, и он схватился за дверной косяк. – Она же только что…

– Война, камрад, война, – бросил Таран, обыскивая убитых.

Аркадий Сергеевич с трудом перешагнул через трупы и вдоль стенки выбрался на лестничную площадку. Бросив напоследок взгляд на застывшее лицо медсестры, он закрыл за собой дверь, поднялся на пару лестничных маршей и сел на ступеньку. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он обхватил голову руками и замер. Казалось, это кошмарный сон. Трупы, кровь, кислая гарь пороха. Сейчас он проснется в своей постели. И ничего этого не будет. Ни старика Харитонова с обрубками вместо кистей. Ни горящей на дороге машины. Ничего не будет. И все вернется. Спокойное ожидание пенсии. Вечные долги и непомерные коммунальные счета. Пустой холодильник. Ворчание жены. Тревога за Эдика. Пусть все вернется! И начальник пусть продолжит мучить всех своими тупыми придирками. И Павлик…

Как во сне он услышал выстрелы-хлопки на лестнице. А потом Давид, держа под локоть, вел его вниз. Обтирал ему лицо колючим снегом. И они снова куда-то ехали по ночной дороге. А Аркадий Сергеевич все никак не мог проснуться и сбросить с себя этот кошмар.

Он пришел в себя от огня, который полыхал в его глотке. Закашлялся, и тут же перед ним вырос соленый огурец. Меликьян закусил, отдышался и спросил:

– Что это было?

– Спирт. Извините, господин начальник, «Ахтамар» вчерась выкушали-с, – услышал он насмешливый голос Давида.

Аркадий Сергеевич огляделся. Он сидел на железной лавке в каком-то бункере.

– Очухался? – спросил Давид.

– Вроде.

– Ты смотри, что я нашел-то! – Таран потряс в воздухе черным блокнотиком. – У этих гавриков взял. Как мы их опередили! Они шли по адресам и всех валили. Всех подряд. Вот последние позиции в списке. «Медсестра Журавлева». Это та самая, к которой ты зашел. И следующая позиция – «Елена Андреевна Котельникова, классный руковод». Ты понял?

– Это учительница Егора, – дожевывая огурец, пробормотал Аркадий Сергеевич. – Что? Ее – тоже?

– Да ты смотри, смотри! Видишь? Эти все зачеркнуты: Егор, дед. Вот Ситников, это один из наших, Егор через него бумаги передавал в Москву. Значит, и с ним все ясно. Журавлеву зачеркнуть не успели. Убить убили, а зачеркнуть не успели. Я помешал. А к учительнице, похоже, должны были зайти после медсестры. Понимаешь? Если б мы с тобой этих гадов не завалили, они бы убрали и ее!

– Не ее, а их, и не мы, а ты, – с трудом шевеля непослушным языком, произнес Аркадий Сергеевич. – Их там две сестры. Обеих бы убили. Надо их предупредить.

– Предупредим, – сказал Таран, вставая из-за стола. – Идем, Сергеич. Я покажу твою кровать. Поживешь пока у меня, в стесненных условиях.

Генерал Деев перевернул листок, убедился, что на обороте ничего нет, и бросил его на стол.

– Ну и что? Явная подделка.

– Таких писем у нас несколько, – сказал Александров, спрятав листок в папку. – С недавних пор они стали регулярно поступать в монархические круги. Их анализировали эксперты. Это не подделка.

– Если письма настоящие…. Вы что хотите сказать? Что он жив?

– Вы не обратили внимания на датировку письма, – сказал Алексеев. – Тридцать восьмой год. Вряд ли со своей-то гемофилией он прожил после этого еще без малого шестьдесят лет.

«Они издеваются надо мной, – подумал Деев. – Ну-ну, посмотрим, кто будет смеяться последним. Только я-то свои козыри не открою, не надейтесь».

– Нет, Алексей, конечно, умер, – сказал Александров. – Но это неважно. Нам был нужен не тот, кто это писал. А тот, кто их обнародовал. Вот что нам удалось выяснить. Сначала в почтовом ящике английского консульства появилось странное обращение. Некто пытался связаться с британской королевой, обещая передать информацию о ее родне. Он указал канал связи довольно хитроумный, через медицинский журнал. С ним установили связь, выполнили его предварительные условия и в ответ получили медицинскую карту германского гематологического центра, содержащую сведения о человеке, который по всем показателям походил на сына Николая И.

Дата рождения, антропометрия – все совпадает. Естественно, с учетом возрастных изменений. Но главное – характер и течение болезни. Гемофилия. По соглашению с анонимным корреспондентом был налажен своеобразный обмен. Оказалось, что он болеет гемофилией тоже. Испытывал острую нужду в медикаментах, но не мог достать их в своей стране. Из Англии через Польшу ему стали высылать необходимые лекарства. От него же в качестве своеобразной платы приходили все новые и новые документы. В частности – вот это письмо. А теперь – самое главное. Мы установили, где живет этот человек. Мы попытались выйти непосредственно на него. И обнаружили, что он мертв. Погиб от рук собственного племянника-наркомана.

Они оба смотрели на него, ожидая реакции. Генерал Деев небрежно махнул рукой:

– У нас это сплошь и рядом. Вот если бы вы были порасторопнее, могли застать старика живым. Все бы тогда узнали. А вы резину тянули, вошкались, как корова на льду. Вот и потеряли свидетеля.

Александров приложил руку к груди:

– Константин Георгиевич, мы делали все, что в наших силах. И, обратите внимание, мы все-таки вышли на него. Старик погиб, не спорю, это, конечно, промашка. Но в ней есть и позитивный момент. Новых документов о жизни Алексея больше не будет. Остается придумать, что делать с теми, что есть.

Деев побарабанил пальцами по столу. Гости явно что-то не договаривали. Он попытался прощупать их:

– Но если это не подделка, значит, у Алексея есть сын? Как там, в конце письма? «Поцелуй Николеньку». Николенька – это, выходит, сын. Кого еще жена могла поцеловать? Получается, родился не позже чем в тридцать восьмом. Сейчас ему сколько? Шестьдесят?

– Если бы он был жив, давно бы о себе заявил, – сказал Александров. – Но ни он, ни его предполагаемый отец никогда не всплывали на поверхность. Были десятки фальшивых наследников. Но настоящий успешно скрывался.

– Значит, ему это не нужно. И детям его, и внукам. И нам нечего бояться, что они всплывут, – изрек генерал Деев.

– Бояться нечего, – согласился Алексеев. – Все под контролем.

– Кстати, – сказал Александров. – Есть еще любопытная информация. Мы на всякий случай провели свое династическое расследование. И обнаружили любопытный факт. В некоторых православных династиях имеют место необъяснимые исчезновения девушек. Обратите внимание, Алексей обращается к Марии. Одна из племянниц тогдашнего румынского правителя Кароля Второго перестала упоминаться в светской хронике начиная с тридцатых годов. Ни сообщений о ее выезде за границу, ни траурных объявлений – ничего. И звали ее, как ни странно, Марией. А последнее наше открытие – это неожиданный подарок со стороны сербских историков. Они выяснили судьбу династии своего национального героя Карагеоргия. И вот что удивительно – одна из генеалогических линий привела пытливых ученых в Москву. Выяснилось, что многие наследники Карагеоргия неплохо жили в СССР, хотя некоторые и пропали в годы репрессий. Но больше всего слез пролили сербы по поводу так называемой принцессы Анастасии, следы которой теряются в 1960 году. Была девушка как девушка, училась, закончила второй курс, а на третьем не появилась. И никаких следов. «Вот как действовал КГБ даже в мирное время, даже против своих союзников!» – делают вывод сербские историки.

– Не надо путать сифилитиков и лечащих их врачей. Когда они были нашим союзником?! – возмутился Деев. – В семьдесят пятом они дергали нас не меньше, чем Мао Цзэдун!

– Отец пропавшей Анастасии как раз был союзником. Он умер в восемьдесят третьем. В некрологе были перечислены его награды – орден Красной Звезды, Боевого Красного Знамени, орден Ленина. Такие регалии в мирное время заслужить не просто.

– Врут ваши историки.

– Может, и врут. А может, и нет. Куда делись эти прелестные невесты? Есть только одно объяснение. Тайный династический брак. Кто женихи? Мы знаем о них только то, что они православные. Можете назвать православную страну чей царь находится в изгнании? Одна такая страна. Россия.

«Нет, они все-таки издеваются, – сдерживая гнев, думал генерал. – Один говорит, что нечего бояться, а другой тут же вытаскивает на свет готового наследника. И опять я оказываюсь не при делах. Может быть, они уже на него поставили, на этого царевича?»

– Впрочем, это все домыслы, – сказал Александров, доставая новую папку. – Давайте лучше обсудим наши реальные проблемы.

Генерал Деев ожидал, что разговор пойдет о политике. Он знал, что в некоторых кругах зреет заговор против него, и ему было интересно, какие новые ходы предложат ему консультанты. Но Алексеев вдруг заговорил совсем на другую тему.

– Вы знаете, что ваш сын получил назначение? – спросил он генерала.

Тот стиснул кулаки, да так, что хрустнули суставы. Тема сына была для него святой. Витя был ему не родным. Их пути-дороги пересеклись в тот день, когда он покинул Кавказ. Он уже направлялся прощаться к своим и выехать в аэропорт, как вдруг дорогу перед его уазиком перебежал белобрысый мальчишка лет пяти, за которым гналась стая бродячих псов. Добежав до раскрытой парадной, ребенок мышонком юркнул туда, но не успели захлопнуться двери, и собаки с лаем бросились следом за ним.

Он не успел даже слова сказать, как Сева, водитель, забыв об инструкции не останавливаться по пути ни при каких обстоятельствах, вытащил из-под ног дежурную монтировку и, крикнув на ходу «я сейчас!», бросился к парадной. Едва он туда заскочил, как раздался дикий скулеж, и пулей выскочившие собаки, поджав хвосты, разбежались в разные стороны. А через пару минут вышел сам Сева.

– Извините, товарищ генерал, загрызли бы мальца, – сказал он, заводя машину.

– За нарушение устава получишь выговор от особистов, а от меня премию и отпуск домой, – глядя перед собой, ответил Деев.

– Служу России! – взяв рукой под козырек, сказал Сева.

– Ты и взаправду сейчас послужил России, сберег человечка, – сказал генерал.

– Эх, товарищ генерал, сегодня я его спас, а что с ним будет завтра? – горестно покачал головой Сева. Была бы у меня возможность, так взял бы его к себе. Соседи сказали, один он там остался. Мамка его русская была, так померла на прошлой неделе. А он ждет отца. Никогда его не видел. Но ждет. Как оставленная собачонка. Соседки сказали, что отца-то и в помине никогда не было. Видно, мать врала. Вот он и ждет… Эх, растерзало мне душу. Была бы моя воля, взял бы его к себе. Но куда мне с ним? У самого вон трое. А ни кола ни двора. У тещи живу. Выживаю в комнате три на четыре!

Севины слова бритвой резанули по его сердцу. Ему даже показалось, что он почувствовал, как оно капля за каплей истекает кровью в брюшную полость. Решение пришло мгновенно.

– Поворачивай! – приказал он Севе.

– Куда? – не понял Сева.

– Туда, где мальчик, – продолжая глядеть перед собой, сказал Деев. – Как его зовут, ты узнал?

– Витя… – удивленно ответил Сева.

– Витя… – словно заучивая, повторил генерал и сказал, обращаясь в никуда: – Что ж, значится, будет так, отныне это мой сын, Виктор Деев. А ну-ка, тормозни!

Сева послушно притормозил.

– Вылазь из машины, – сказал ему генерал, – приедешь на попутной. Я поеду за Виктором сам. Мало ли, вдруг малец тебя заприметил и заподозрит.

Всего через пару минут он уже был рядом с парадной. Выйдя из машины и оправив китель, он толкнул дверь.

– Витя, сынок, ты где? Я приехал, – крикнул он. И не успели его слова трижды отозваться эхом, как из длинного коридора с криком «Па-а-а-а-пка!» ему навстречу кинулся мальчик и повис на нем, сцепив свои ручонки, да так, что никакая сила на свете не смогла бы их расцепить.

У Деева увлажнились глаза.

– Папка! Папка! – все твердил, не переставая, мальчик. – Я же знал, я знал, что ты меня не забудешь и что непременно приедешь за мной! Все дразнились, говорили, что у меня нет папы, а я знал, что ты есть. И мамка знала, но не дождалась! Она много плакала и от этого померла. Почему ты не приехал раньше?!

– Не мог я сынок, не мог. Я был на войне, – давясь от слез, ответил Деев.

Провожаемые ошеломленными взглядами соседей, они вышли из дому и сели в автомобиль. Всю дорогу мальчонка не сводил с него своих счастливых и восторженных глаз.

– Папка, а ты у меня кто, генерал?

– Генерал, сынок, генерал, – отвечал Деев.

– Самый что ни на есть главный?

– Самый, сынок, самый…

– Отставить! – рявкнул он, волком взглянув на гостей.

Те вздрогнули.

– Я запрещаю впутывать сына, – обведя их недобрым тяжелым «деевским» взглядом, сказал генерал. Он честно тянет лямку, которую когда-то тянул и я. И он всего добьется. Он станет таким, каким мечтал стать я. Но никогда уже не стану. Пусть это получится у него. Он чист душою, и не лезьте к нему своими грязными лапами. Еще раз заикнетесь – яйца поотрываю!

По виду гостей было ясно, что они не на шутку перепугались.

– У нас и в мыслях не было использовать его в нашем проекте. Мы просто…

– Хватит булькать! – прикрикнул на них генерал. – Я все сказал. Что у вас дальше?

Расставшись с ними, генерал собрался поработать со своим контрразведчиком. У каждого генерала должна быть своя армия. Пусть небольшая, но своя. Осталась такая армия и у нашего генерала. С пехотой и штабом, а также с особым отделом.

– Со стариком-то нехорошо вышло, – сказал он своему особисту. – С тем уральским ветераном. Мне тут подкинули информацию.

– Я вам докладывал. Там остались лежать четыре трупа. Работал профессионал.

«Ай да “двое из ларца"! – подумал Деев. – Их работа, не иначе. Шли за моими дуболомами, держались за спиной. Когда дело было сделано, всех лишних устранили. Но это плохо, очень плохо. Значит, кто-то из моих на них завязан. Может, как раз вот этот крысеныш!»

– Закрыли тему, – сказал он. – Давай, что там насчет прослушки.

Особист молча передал ему объемистую папку с распечатками перехваченных телефонных разговоров.

– Я выделил желтым маркером парламентскую тематику. А голубым – президентскую. Хотя надо было наоборот. Думская тематика голубая. Там полно геев.

– Я знаю только одного Гея, известного химика Жозефа Гея-Люссака, – брезгливо поморщился Деев. – Все остальные, обычные п…дарасы.

Особист услужливо захихикал.

Деев страстно любил читать подобные тексты. Они захватывали его сильнее любого детектива, возбуждали не хуже порнухи. За нескладными фразами, оборванными, с матерком, с ремарками «невнятно», «повышая голос», «смеется», «кричит», за инициалами, за бледными строчками виделись генералу его враги. Вот они перед ним, голые, беззащитные. А он возвышается над этими червяками и готов растоптать одним ударом сапога.

«Д.Г.: Зема, что ты мне поешь? Ты, б…ь, когда-нибудь оставался без крыши? Ну и чего ты сейчас поешь, что мы тебя не прикроем?

З.Ф.: Ладно, Дим, проехали. Я просто волнуюсь за общее дело. (Смеется.) За общак, короче».

Вот еще, очень мило. Наши обожаемые финансисты беседуют.

«П.П.: А шефу сколько будет проплачено?

М.К.: Как всегда, двенадцать процентов.

П.П. (повышая голос): Вы там что, с дуба рухнули? Нет таких процентов. Нет, и не будет!

М.К.: Ты все сказал? Тогда слушай. Торг неуместен.

П.П.: А сколько это будет? Ты конкретную цифру можешь назвать? Мне для бюджета.

М.К.: Засунь бюджет себе в ж…пу. Тут такие дела раскручиваются, тут половина Африки из рук уплывает, а он с бюджетом».

Деев так увлекся чтением, что и забыл о присутствии особиста. Тот сам напомнил о себе деликатным покашливанием:

– Вы, товарищ генерал, вот этим абонентом интересовались. Я отдельно приложил.

Генерал недовольно скосил глаз. Он не любил, когда его отвлекали. На листке в прозрачной папке над строчками перехвата значились инициалы ЕК – Екатерина Кузнецова.

– Там что-то интересное?

– Пока не могу сделать определенных выводов. Но есть несколько пересечений по ключевым словам. Там подчеркнуто, вы увидите.

«Е.К.: Да нет, ничего особенного. Самой смешно. Трагедия, достойная Шекспира.

Д.К.: Пока не расскажешь, я не отстану, сестренка, ты ж меня знаешь.

Е.К.: Нечего рассказывать. Ничего не получилось.

Д.К.: Так он женат все-таки, твой грек? Или голубой?

Е.К.: Он царских кровей, а я кухарка.

Д.К.: Катька, ты не кухарка. Ты дура. Еду к тебе. (Прерывает разговор.)».

Деев увидел подчеркнутое слово «царских» и хмыкнул:

– В кого она втрескалась? Что за грек?

– Установить пока не удалось. Вокруг Кузнецовой не отмечено ни одного мужчины, к кому был бы проявлен с ее стороны интерес.

Генерал Деев живо вспомнил, как Кузнецова летала в Грецию на отцовском боевом самолете. Он знал, что гидроплан побывал на каком-то острове. И там Катя была вместе с папашей. А папаша за последние полгода отметился у всех ныне здравствующих потенциальных кандидатов на российский престол. И только ради этих встреч и мотался за границу с частными визитами. Вот, пожалуйста, еще один частный визит. К греку, в кого втрескалась Катька. А не тот ли это социолог, с кем танцевала на балу Катя? Хммм… Царь-социолог? Хотя в этом мире мало что может еще удивить.

– Значит, у нее никого нет, – задумчиво произнес он. – А со стороны отца? Может быть, он ей жениха подвел, а она корячится? Дело семейное, тут у невесты последнее слово, никто ее и не спросит. Были кандидаты?

– Наблюдением не обнаружены.

«Хреново наблюдаешь, – подумал генерал. – Нет, этот крысеныш точно работает на консультантов. Интересно, какие сводки он кладет им на стол? Что про меня пишет? Но за царского жениха тебе спасибо. Хоть ты и сам не понимаешь, какое дело сделал, но спасибо»

– Ладно, – Деев махнул бумагами, – иди, я почитаю.

Помощник замялся. Деев вопросительно поднял глаза.

– Что такое?

Помощник, смущенно ответил:

– Я думал, сказать или нет…

Деев раздраженно его оборвал:

– Думать будешь дома, на толчке! Что такое?

Помощник покосился на дверь и сказал:

– В приемной трое хуторян. К вам просят.

Деев сердито зарокотал.

– Некогда мне. Неприемный день. Пусть к замам идут. Вон их сколько. Или я должен работать за всех?!

Помощник безнадежно махнул рукой.

– У всех уже были. У всех. Никто не хочет браться. Боятся.

Деев удивленно взглянул на помощника. Что значит, боятся? Чего боятся?

Помощник, молитвенно прижав руки к груди взмолился:

– Константин Георгиевич, примите мужиков. А то ведь они грозятся прийти сюда всем народом. А это без малого целый район!

Деев, поразмыслив, кивнул.

– Зови, мне самому стало уже интересно. Чего это боятся замы, кого я взял к себе на харчи. Зови, посмотрим.

Помощник почти бегом вышел из кабинета и тут же вернулся с тремя мужчинами средних лет, которые, ломая шапки, с опаской смотрели на Деева. Тот грозно свел брови.

– Вы что это, шантажируете власть?! Хотите по террористической статье прогуляться по зонам?!

По лицам оцепеневших гостей пробежала легкая дрожь.

– Я вам не Ленин, – продолжал греметь генерал, – чтоб ходоков принимать! Что смотрите? Раз ворвались, садитесь, будем пить чай. Распорядись по этому поводу, – переведя глаза на помощника, сказал генерал, и, снова взглянув на гостей, добавил: – А одежку оставьте в приемной, не бойтесь, не сопрут.

Мужики неловко бочком протиснулись через двери обратно в приемную и, оставив там куртки, вернулись к Дееву в кабинет. Подталкивая друг дружку, они расселись вокруг стола и, пока секретарша с брезгливой улыбкой заносила поднос с угощением, стали из-под бровей с опаской и любопытством озираться по сторонам.

– Ну-с, рассказывайте про житье-бытье, – шумно отхлебнув чаю, сказал Деев. – Какие виды на урожай?

– Да все хорошо, Константин Георгиевич, – успокоил его коренастый чернявый мужчина, – будет не хуже, чем прошлом году.

– А мне нужно лучше! Вот вы хотите лучше жить?

– Так кто же не хочет? – оглядев друзей, ответил чернявый.

– А теперь ответьте, если урожай будет не лучше, если врачи будут работать не лучше, учителя, мои тутошние бюрократы… Как же мы будем лучше жить, если дела не лучше?!

– Так кто же против, кормилец! – вмешался лысый мужчина лет сорока. – Но скажи на милость, вот ты говоришь…

– Не ты, а вы… – с укоризной поправил его третий мужчина.

– Ну, да, извините, – смутился лысый.

– Нехай ты, – махнул рукой Деев. – По мне лучше хороший человек с матерком, чем культурная сволочь!

Лысый аж просиял.

– Во! Я ж говорил, что Георгич наш человек!

Генерал поморщился.

– А вот этого я не люблю! Давай ближе к делу!

– А что я? – засуетился лысый. – Я и говорю, откудова быть хорошему урожаю, если единственный механизатор бит?

– А с чего он бит? – спросил Деев. – Небось, квасил, а жена скалкой прошлась по ушам?

– Так если б жена, разве мы б вас посмели беспокоить? – обиделся первый мужчина и глубокомысленно добавил: – Если жена, это дело святое…

– Значит, соседи? – допытывался Деев.

– Так нет же, – махнул рукой лысый, – это тоже…

– Святое? – усмехнувшись, закончил вместо него генерал.

– Ну да, типа того…, – сконфузился лысый.

– Ну, вот что, мужики, – хлопнул себя по коленям Деев. – Или дело говорите, или марш по домам. Некогда мне ваши шарады разгадывать!

– Вань, что молчишь, скажи! – зашептал чернявый соседу. – В дороге был шибко смелый!

– Да братья Зинчук снова лютуют, – собравшись с духом, – выпалил Ваня. – Житья и спасу нет. Мордуют всех почем зря. Девок портят. И тех, кто на выданье. Мужикам стыдно женам в глаза глядеть! Фермеров, палаточников трясут. А на гулянках ихних в окружении братьев их ночными губернаторами кличут. Заступись, кормилец!

У Деева разом потемнели глаза.

– Лютуют, говоришь? – спросил он вполголоса.

– Лютуют, родимый, шибко лютуют… – с надеждой в голосе, подтвердил Ваня.

Генерал взглянул на мужиков.

– Ну а вы, что? Не можете их…

– Так мы бы с удовольствием! – перебил его лысый. – Да у них банда!

– Ну, вот что, мужики, извините, это мой недогляд, – покачал головой Деев. – Обещаю, что больше не будут. Мне верите?

– Верим, – недружным хором подтвердили гости. – Так если б не верили, разве б пришли?

Деев встал.

– Ну и ладно! А теперь по домам. Ко мне министры скоро припрутся. Нужно кое-что почитать.

Гости тоже резко встают и хотят, было, выйти из кабинета, но их окликнул Деев.

– Куда?!

Гости оцепенели.

– А чай кто допьет? Гоголь?! – указывая на стол, спросил Деев. – За него же деньги плачены, кстати, из ваших налогов. То есть за свои здесь гуляли. Ну-ка допить!

Гости поспешно вернулись к столу и, исподлобья глядя на Деева влюбленными глазами, стоя допили свой чай и бочком вышли за дверь.

– Ты знал? – проводив взглядом гостей, спросил Деев помощника.

– А что я? – спрятал глаза помощник. – С ними ни милиция, ни суд справиться не могут! Сели раз, потом через вышку приговор отменили. Их адвокаты Гитлера обелят так, что тому посмертно Нобеля дадут, за мир во всем мире!

– Ладно, свободен, – кивнув ему, сказал Деев. Оставшись один, генерал подошел к столу и, нажав на кнопку селектора, сказал: – Кузьмич, зайди, дело есть.

Тотчас же открылась дверь, и к Дееву зашел мужчина средних лет.

– Послушай, ты знаешь этих братьев Зинчук? – спросил его Деев.

Кузьмич кивнул.

– Так вот, я хочу, чтобы их больше никто не знал. И не видел. И чтобы не было и похорон. Ты все понял? Иди, даю 48 часов.

Кузьмич снова кивнул и вышел из кабинета.

В апреле Михаил получил печальное известие. В Гавре во время прогулки на яхте в результате несчастного случая трагически погиб Георгий, его кузен. Похороны должны были состояться в Париже, и на них следовало непременно быть.

Впрочем, он мог бы и не ехать. И это были бы не первые похороны, которые бы он пропустил. Так же как пропустил множество крещений, помолвок, свадеб и юбилеев. Приемный сын князя Ухтомского слыл отъявленным мизантропом. Но в этот раз Борис Борисович сам позвонил Михаилу и попросил не пренебречь семейным долгом.

– Потому что мы давно не виделись, – добавил старый князь. – Ты-то меня еще, надеюсь, увидишь, а я тебя вряд ли. Кто знает, возможно, в следующий раз я сам подброшу тебе подобный повод вырваться на материк. Приезжай. Все старики соберутся. Ты же знаешь, Гошку все так любили…

– Приеду, – пообещал Михаил, подумав, что в свои сорок пять принц Георгий Брауншвейгский так и остался Гошкой для старого князя Ухтомского.

Принц Георгий был холостяком и даже внебрачными детьми не обзавелся. На нем оборвалась одна из династических линий, и старики, которые соберутся вокруг гроба, будут смотреть на покойника со скрытым упреком во взоре.

«И точно так же будут смотреть на меня», – думал Михаил, собираясь в дорогу.

В Париже он, как обычно, остановился в новом для себя месте. Отель в Девятом округе не ошеломил его роскошью, да еще и «порадовал» сломанным лифтом, но зато находился в пяти минутах от Оперы, и три станции метро, расположенные рядом, делали его весьма удобным местом проживания. Отсюда Михаил мог легко добраться до всех, кому следовало нанести визиты накануне печальной церемонии. Но сначала – поскольку была суббота – он поспешил на вечернюю службу в русскую церковь. Шла шестая неделя Великого поста, в храме было сумрачно и малолюдно. Отстояв службу и выслушав короткое заключительное слово молодого батюшки, Михаил направился к выходу. И вдруг ему показалось, что возле дальнего иконостаса светлым пятном выделяется знакомый силуэт. Он осторожно обернулся. Женщина в белом вязаном платье поставила свечку перед иконой, перекрестилась и с поклоном отошла.

– Катюша, – не веря своим глазам, прерывающимся голосом позвал он.

Она вздрогнула и остановилась. Глянула на него через плечо и, опустив голову, торопливо пошла к выходу.

Михаил догнал ее и молча пошел рядом. Выйдя на улицу, она сняла прозрачный платок и ускорила шаг.

– Мадам, вы меня не узнаете? – спросил он по-французски. – Я Аристотель, друг Пифагора из Греции.

– Вам бы все шутить, – вздохнула Катя и, шагнув к краю тротуара, подняла руку, чтобы поймать такси.

Он встал перед ней, разведя руки в стороны, словно защитник в баскетболе.

– Не пущу. Можете кричать, звать полицию или телохранителей. Но я вас никуда не пущу, пока не объяснимся.

– Вы, греки, ужасно назойливы, – сказала она, опустив руку. – Ну и что вы хотите мне объяснить?

Победа! Пусть ничтожная, но все-таки победа. Она не закричала, не позвала полицию или телохранителей. Она сдалась, и Михаил завел ее в первый попавшийся ресторан, перед которым не было очереди. Катя поначалу отказывалась от любой еды и грозилась только пить воду, но после его слов о том, что оскверняет не то, что входит в уста, а то, что исходит, согласилась на постный салатик.

– Я знаю, что вы не феминистка, – сказал он. – И все же предупреждаю, платить буду я. Независимо от того, что вы мне скажете и чем закончится наша встреча.

– А что я должна вам сказать?

– Ну, прежде всего, как поживаете, Катерина Николаевна? Мы так давно не виделись. Как долетели? Как Петербург? Растаял ли снег на улицах, по которым мы с вами бродили? У меня миллион вопросов. А я не мог вам даже позвонить.

– Почему же?

– Боялся прослыть назойливым.

Официант, пожилой араб, принес заказ и задержался, ожидая, что клиенты вспомнят о винах. Но Михаил отрицательно покачал головой, и гарсон отошел с кислой миной.

Катя понемногу разговорилась. В Париж она прилетела просто так на недельку. У Даши все прекрасно. Впрочем, они и не виделись с тех пор, как были на балу.

– Катя, я должен извиниться перед вами, – сказал Михаил, испугавшись, что она сейчас снова будет вынуждена говорить о муже. – Я знаю, что ваш муж погиб пять лет назад. Тогда, в феврале, не знал, сейчас знаю. И еще я знаю, что стал невольной причиной тому, что вы сказали о нем так, будто он жив, и прошу меня извинить за это.

Катя молчала.

– Катя, вы можете меня выслушать? Не перебивая. Возможно, даже без ответа. Я вас не тороплю, – сказал он, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Я слушаю, – сказала она без каких-либо эмоций.

– Взгляните, Катя, я чертовски хорош, и вы недурны собою. И плюс к тому мы с вами, Катя, свободные люди. И с вами мне хорошо. А без вас, Катя, мне очень плохо. Скажу больше. Рядом с вами я счастлив. Я постараюсь, чтобы и вы были бы счастливы рядом со мной. Катя, станьте моею женою!

Катя молчала.

– И какой будет ваш положительный ответ? – с надеждой в голосе спросил Михаил.

– Это невозможно, – ответила Катя.

Его немного задело, что ответ оказался таким коротким.

– Но почему?

– Вам лучше знать.

– Именно поэтому я и сделал предложение. Я знаю, что все препятствия можно преодолеть.

– Не все.

Он помолчал, постукивая вилкой по краю стола в такт мелодии, что наигрывал аккордеонист в дальнем углу ресторана.

– Будем считать, что я не получил никакого ответа. Вы же не сказали «да» или «нет». Вы только выразили свое мнение. Не торопитесь. Я собираюсь жить долго. Кстати, вы хорошо знаете Париж?

Катя помотала головой.

– Ну вот, а я надеялся, что вы будете моим гидом. – Михаил старался говорить непринужденно и весело. – В таком случае у меня есть преимущество. Кроме центра я знаю один старинный замок. Настоящий. Его выкупил наш фехтовальный клуб, потому что там все как в фильмах про мушкетеров. Хотите посмотреть?

– А вы занимаетесь фехтованием? Не думала, что вы способны тратить время на забавы.

– Забавы?

Михаил чувствовал, что она готова в любой момент встать и уйти. Он не мог отпустить ее. Он будет говорить, говорить, говорить, потому что женщина никогда не уйдет, не дослушав до конца. Но стоит тебе замолчать… Если молчание не завершается поцелуем, оно заканчивается потерей.

– Это отнюдь не забава. Наших детей я обязательно отдам в фехтовальную школу, причем не французскую, а итальянскую. Впрочем, могу и в русскую отдать, если мы будем жить в России.

Сейчас он был готов говорить хоть о керлинге, лишь бы она не уходила.

– Прежде всего, это весьма гармоничный вид спорта. Развивает реакцию, выносливость, устойчивость к стрессу. Очень трудно сохранить хладнокровие, когда вас пытаются проткнуть острой железякой. Ну пусть и не острой, но железякой! Это страшно, поверьте мне. Но вот ты отбил удар – и это счастье. Сам атакуешь – всплеск гнева и ярости. Твой удар отбит – ты в отчаянии. И снова надо защищаться от клинка, который едва не рассек тебе бедро. И все это в течение трех минут. Потом отдых, пытаешься прийти в себя, восстановить дыхание. И снова на дорожку. Я люблю шпагу, – продолжил он. – Любое оружие прибавляет уверенности в себе. Особенно если человек умеет им пользоваться. Думаю, даже любители дартса это ощущают.

– Дартс? Какое же это оружие…

Ему показалось, что она почти улыбнулась. Он воодушевился:

– Смертельное оружие! Представьте этот бой. Ринг, музыка, прожектора. Выходит эдакий Голиаф, сто сорок килограмм сплошных мышц, пудовые кулаки, полное отсутствие лба, одни только надбровные дуги, и под ними горят адским пламенем красные глаза убийцы. И против него стоит безобидный толстячок в полосатой рубашке и шортах. Гонг! Голиаф принимает боевую стойку и делает свой первый выпад – а толстячок – Давид просто кидает свой почти незаметный дротик. И попадает точно в зрачок. Бой окончен. Я вам больше скажу, – продолжал Михаил, стараясь сохранять максимально серьезное лицо. – Даже такой безобидный вид спорта, как боулинг, тоже придает уверенность. Представьте, каково придется Голиафу, если в него запустят мячом для боулинга? Спорт вообще – кузница кадров для спецназа. А если наш Голиаф попадется под горячую руку женской сборной по керлингу с их щетками…

Катя наклонилась, прикрывая глаза ладонью и наконец рассмеялась. И все вернулось! Смех пробил стену отчуждения, и Катя уже не отводила глаз, и ожила, и сама подшучивала над Михаилом. После ресторана они долго бродили по вечернему городу и снова держались за руки, как тогда в зимнем Петербурге…

Короткий дождь застал их в Тюильри, и они укрылись под деревом от теплых капель. А потом побрели по дорожкам, перешагивая через лужицы, и Михаил жалел, что нет здесь настоящих, больших, непреодолимых луж, чтоб можно было подхватить Катю на руки и перенести.

– По нашим питерским понятиям, в Париже не бывает весны, – говорила Катя. – Сразу лето. Деревья как-то моментально покрываются летней листвой, и дождь идет теплый, летний. Прилечу обратно, а по Неве еще будет идти ладожский лед.

Михаил задумался.

– Никогда не видел ладожского льда. Полететь, что ли, вместе с вами в Петербург? Ваш гидросамолет стоит на Сене?

– Вы злой, – сказала Катя и вырвала руку.

– А что, может быть, действительно прилететь в Петербург? На Пасху. Вы же пойдете на всенощную, верно? Скажите, в каком соборе будете, я вас найду.

– До Пасхи еще далеко. И я еще не улетела. Вы меня гоните?

– Что вы… Я с ужасом жду той минуты, когда вы скажете: «Ну, мне пора домой».

– Ну, мне пора домой, – сказала Катя.

Он поднял глаза.

– Когда мы увидимся снова?

– Не знаю. Ближе к вечеру. Завтра. Звоните. Что поделать, раз уж вы, греки, так назойливы… – Она вдруг подставила ему щеку, и он осторожно коснулся ее губами. – Назойливы и бесцеремонны.

Не успел Михаил зайти в свой отель, как за его спиной раздался вдруг голос:

– Вы позволите, Ваше Высочество…

Михаил замедлил шаг и остановился. Из-за его спины вышли Александров и Алексеев. Михаил вопросительно взглянул на незнакомых мужчин.

– Примите наши соболезнования по случаю кончины вашего кузена, – сказал Алексеев.

Михаил молча кивнул.

– И еще, – продолжил Алексеев. – По сведениям надежных источников, Ельцин подумывает о досрочном ело-жении своих полномочий. В качестве своего преемника он думает выбрать бывшего сотрудника КГБ… Понимая, что бывших сотрудников спецслужб не бывает, мы не приветствуем это решение. Несмотря на заверения, что преемник продолжит существующий политический курс. И внутренний, и внешний…

– Придет некто, кто будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым, – глядя в сторону, задумчиво сказал Михаил. – Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря и человеческие глаза…

Алексеев и Александров непонимающе переглянулись.

– Я вспомнил Шульгина.

– Так вот, – продолжил Александров, – для нас будет спокойнее, если Россию возглавит не чекист, а монарх, который мягкою силой приведет потрепанный бурями русский корабль в тихую гавань европейских народов.

– Я социолог, – сказал Михаил. – И, как социолог, советую вам оставить право выбора гавани или шторма за российским народом.

Сказав это, он, не прощаясь, прошествовал клифтам.

Разговор о фехтовании получил неожиданное продолжение в тот же вечер. Ложась спать, Михаил позвонил своему парижскому кузену Гийому, чтобы договориться о завтрашней встрече перед похоронами.

– Как я рад, что ты приехал! – горячо воскликнул Гийом. – Мишель, ты как никогда вовремя! Без тебя все могло бы рухнуть, но с тобой наши дела пойдут в гору! Ура-ура-ура, Мишель снова с нами!

– Ги, ты ничего не путаешь? Какие дела? Я здесь из-за Жоржа…

– Увы, Жоржу мы уже не поможем. Жаль, что его нет больше с нами. Но, с другой стороны, здорово, что нас тоже с ним нет. Так почему бы тебе не подумать о тех, кто пока еще с нами? Мишель, от твоего решения зависит моя карьера. Ты сопредседатель нашего клуба, помнишь об этом?

– Уже вспомнил.

– Без тебя я не могу предоставить наш замок для съемок.

«Каких еще съемок?» – чуть было не спросил Михаил, но воздержался от лишнего вопроса, чтобы избежать пространных объяснений. И сказал:

– Считай, что я все подписал.

– Но этого мало! Мишель, в съемках должны участвовать все мы! Если ты откажешься, откажутся и другие. Если ты согласишься, то никто не посмеет увильнуть! Подумай, как будет прекрасно, когда фильм выйдет на экраны и весь мир узнает о нашем клубе! Мы покажем Голливуду, как нужно драться! Это будет сцена, равной которой нет в мировом кино! Бой на шпагах в подлинном историческом интерьере!

Михаила клонило в сон. Подавив зевоту, он спросил:

– Когда?

– Что «когда»? Нет, ты послушай, это будет грандиозное зрелище…

Михаил отстранил трубку от уха, почти не слушая горячую речь кузена. Ему уже все было ясно. Гийом, мечтающий потратить деньги своих родителей в шоу-бизнесе, опять ввязался в авантюру. Нашел какой-то кинопроект, явно малобюджетный, и хочет, засветившись в нем, стать кинозвездой.

– …и займет вся съемка всего лишь несколько минут. Всего один дубль. Таков стиль работы Джакомо Пипелетти! Это имя еще прогремит, вот увидишь! Никаких репетиций и повторов. Чистая импровизация. Съемка на десять, на двадцать камер. Потом режиссер обработает отснятый материал. Получит своего «Оскара». А в наш клуб примчатся записываться звезды Голливуда. Но мы еще подумаем, принимать ли их и каков будет вступительный взнос!

– Когда съемка? – устало спросил Михаил.

– Я сейчас же звоню режиссеру! Потому что они могут снимать только по выходным! Значит, съемка завтра!

– Завтра мы с тобой идем на похороны.

– Ну, они же не будут длиться целый день! Опустим гроб в фамильный склеп, обнимемся со стариками – и драться!

У Михаила были иные планы на воскресный вечер. Но он решил, что быстро отвяжется от кузена, а вечером встретится с Катей.

Но ошибся.

Едва печальная церемония окончилась, он обошел всех стариков и, направляясь к кортежу на дороге, включил телефон, чтобы созвониться с Катей. Но мобильник, опередив его, загудел сам. Звонил приятель по фехтовальному клубу. Не успел Михаил поговорить с ним, как позвонил еще один товарищ. Пока он дошел до автомобиля, где его ждал Гийом, пришлось ответить еще на пять звонков, и все насчет съемок. Когда он, наконец, позвонил Кате, ее телефон оказался недоступен.

– Там уже все готово! – нетерпеливо объявил кузен и назвал адрес водителю черного «ситроена».

– Я бы хотел переодеться, – сказал Михаил.

– Нет времени на такие мелочи!

Однако приехав к своему замку, им пришлось еще пару часов дожидаться, пока киношники закончат устанавливать аппаратуру. Софиты должны были освещать места боев так, чтобы их лучи не попадали в объективы многочисленных камер, замаскированных по всему парадному залу, на лестницах, стенах и даже под сводами потолка. Провода от всех камер сходились на режиссерском пульте с множеством мониторов.

Пока техники возились с оборудованием, он несколько раз набрал ее номер и каждый раз натыкался на оператора, который терпеливо повторял, что абонент недоступен.

Потом Михаил и Гийом помогли друг другу надеть пахнущие нафталином костюмы с буфами на плечах и отошли на балкон, чтобы немного порепетировать. Во дворе возле автобуса с реквизитом уже разминались их будущие противники, все в черных трико, красных жилетах и в черных платках до глаз, закрывающих лица.

– Господа гвардейцы, господа гвардейцы! – гремел внизу голос, усиленный мегафоном. – Не снимайте, не снимайте, не снимайте маски! Я же вам сказал: вы выполняете секретную, повторяю, очень секретную миссию его преосвященства! А раз так, то господа мушкетеры не должны видеть ваши лица! Святая мадонна! Ну, какая же мука заниматься кино! Ну почему, ну почему я не родился каким-нибудь бухгалтером или врачом! Теперь вы, господа мушкетеры, объясняю в последний раз! По команде «Экшен» не надо, не надо, не надо вскакивать и бросаться друг на друга! Не надо! Вы продолжаете, продолжаете, продолжаете безмятежно пировать за столом. Только когда в зал ворвутся гвардейцы кардинала и набросятся, набросятся, набросятся на вас, только тогда вы обнажите шпаги и дадите отпор. Еще раз напоминаю, пары для поединков сойдутся случайно. Все должно выглядеть абсолютно естественно…

– Куда уж естественнее! – расхохотался Гийом, натягивая на шпагу «бутон», каучуковый наконечник. – Если в ресторан, где я обедаю, ворвутся террористы в масках, я, естественно, полезу под стол, а не стану размахивать столовым прибором!

Михаил с самого начала не верил, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Нелепой была сама идея, потому что массовый бой на шпагах невозможен. Спортивный поединок длится так долго, потому что его цель не убийство, а сумма набранных очков, то есть зачтенных уколов. Но в реальной схватке один-единственный укол уже означает победу, потому что, когда острие шпаги входит в печень, легкое или даже в плечо, у противника пропадает желание драться.

Следовательно, бряцание клинками в исторических интерьерах вызовет только гомерический смех знатоков и презрительное позевывание остальной публики, которая уже видела прекрасные образцы постановочных боев. Да и кого сейчас можно привлечь в кинозал сценами таких схваток?

Бой начался, как и положено в кино, с опозданием. Михаил краем глаза поглядывал на старинные часы, висевшие над камином. «Скорей бы все это кончилось», – думал он, отбивая удары своего противника. Этот «гвардеец кардинала» был, видимо, новичком в клубе, демонстрируя весьма примитивную, грубую технику. Однако дилетантизм он пытался компенсировать настойчивостью, и, нанося свои неопасные, как и договаривались, удары, он теснил Михаила в угол зала за колонны. Режиссер предупреждал их, что некоторые зоны не просматриваются на мониторах, поэтому в них нет смысла заходить. Новичок, видимо, пропустил это мимо ушей.

Михаил хотел было ему намекнуть на это обстоятельство, но «гвардеец» вдруг сделал резкий и неожиданный выпад в грудь. Михаил отбил клинком вражескую шпагу и… не увидел на ней защитного бутона.

– Вы забываетесь, сударь! Советую вам не испытывать мое терпение и надеть на шпагу бутон! – подражая героям Дюма, импровизировал Михаил, пытаясь шуткой смягчить неловкость ситуации: ведь противник мог нанести ему серьезную травму.

Однако уже через пару секунд ему стало ясно, что дело приняло нешуточный оборот. Сбоку, едва не проткнув ему шею, сверкнул обнаженный кончик еще одной шпаги. Он увернулся и отскочил на винтовую лестницу. Теперь «гвардейцев» было двое, и они наседали на него всерьез. Он едва успевал парировать их выпады. Когда бьешься с двумя, нет времени на ответную атаку и Михаилу приходилось только обороняться и отступать, забираясь все выше.

Внизу на мраморном полу зала, сверкая клинками, сходились и отскакивали фигурки бойцов. Михаил, пятясь, добрался до верхней галереи и побежал по ней, пытаясь оторваться от нападавших. Он не знал, почему они хотят его убить. Но то, что они хотели сделать именно это, – не вызывало у него каких-либо сомнений. И тогда он сдернул со шпаги резиновый наконечник.

Галерея кончалась тупиком, и он знал это. А они, видимо, нет. Он бежал к декоративной двери, за которой была глухая стена, и понемногу замедлял бег. А «гвардейцы», наоборот, разогнались еще быстрее, чтобы настичь его, пока он не скрылся за дверью. И когда он внезапно остановился и развернулся к ним, они не успели даже понять, что случилось. Один из них с ходу напоролся на острие его шпаги. Она пробила ему грудь насквозь и вышла из спины. Михаил уперся ногой ему в живот, выдернул клинок из раны и оттолкнул раненого на второго противника.

И вовремя, потому что тот уже был готов к продолжению схватки. Один обманный выпад, второй… И вдруг у «гвардейца» в левой руке появился стилет. Длинное узкое лезвие хищно сверкнуло в полумраке галереи. «Ах так!» – Михаил недолго думая сдернул с головы шляпу с перьями и швырнул ее в лицо противнику. И тут же вонзил ему шпагу в бок.

Клинок лязгнул, наткнувшись на металл, скрытый под алым жилетом. Но толедская сталь пробила защиту, надетую «гвардейцем». Выронив оба клинка, он зашатался и перевалился через ограждение галереи. С громким треском его тело ударилось об пол, упруго подскочило и распласталось на мраморе. Красная лужа заблестела, расползаясь из-под черного силуэта.

Михаил, тяжело дыша, смотрел на него сверху.

– Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп! – закричал в мегафон режиссер. – Где, где, где, где постановщик трюков? Я же сказал, никаких трюков, никаких трюков, никаких трюков, только фехтование!

В наступившей тишине кто-то негромко ответил ему:

– Месье Пипелетти, это не трюк, это труп…

Полицейскому комиссару предоставили для работы комнату, которую члены клуба по привычке называли библиотекой, хотя там давно уже не осталось ни одной книги. Книги гибнут без людей. Они плохо переносили сырость и холод нежилого замка, и Михаил предложил пристроить их как-нибудь иначе, поближе к людям. Старинные фолианты и томики разошлись по домам, по букинистам, по музеям, а в шкафах разместились видеокассеты и виниловые пластинки, тоже символы ушедшей эпохи, но более неприхотливые.

Комиссар сидел за старинным столом, с довольным видом дымя сигарой из коллекции клуба, а секретарь расположился на диване, где кроме него можно было усадить еще примерно дюжину пышнотелых красоток, из тех, чьи портреты висели на стенах. Собственно, таким и было когда-то предназначение этого дивана…

– Просто удивительно, как вам удалось справиться с этими молодчиками. Второго еще не опознали, но я полагаю, что он ничем не лучше своего приятеля, которого мы все прекрасно знаем. Три отсидки, и все за непредумышленное убийство. Вы видели его руки? Они все в шрамах. В шрамах от ножа. Если бы он с самого начала схватился за стилет… – Комиссар поцокал языком. – Шпага ему только мешала. А стилетом он бы вас живо… Прошу прощения. И все же вам крупно повезло, месье. Но я не понимаю, почему они напали именно на вас? Вы раньше с ними встречались?

– Повторяю, я видел их первый раз в жизни, – сказал Михаил. – Возможно, они меня с кем-то спутали. А может, им было все равно, на кого нападать? Может, маньяки?

Комиссар выключил диктофон и подмигнул секретарю. Тот захлопнул тетрадь и встал, рассматривая коллекцию дисков за стеклом шкафа.

– Не для протокола, – сказал комиссар. – Они не маньяки. Они киллеры. Наемные убийцы. Тот первый до сих пор резал одну шантрапу. Мелких наркодилеров, например. Сутенеров, которые занимали чужие площадки. Мы смотрели на его художества сквозь пальцы, потому как он за версту обходил приличных людей. И вдруг – вы. Приемный сын князя Бориса. Племянник герцога Саксонского. Мы, французы, со времен Бастилии не особо благоговеем перед аристократами. Но князь Борис патронирует госпиталь для ветеранов полиции. Он нам не чужой человек. И вот одного его родственника находят мертвым на собственной яхте, а второго пытаются насадить на вертел, как цыпленка, но изобразить все как несчастный случай на съемках. Что должен подумать тупой и злобный полицейский комиссар? Он должен подумать, что дело нечисто.

И что он должен после этого сделать? Он должен схватить этого «макаронника»-режиссера за задницу и выбить из него показания. «Макаронник» работает незаконно, пользуется чужой аппаратурой, он сейчас трясется от страха. Но он еще не знает, что бояться надо не меня. А тех, кто заказал месье вашу смерть, от несчастного случая. Больше того, я сам их боюсь. А вы?

– Я боюсь, что у меня будут очень серьезные проблемы, если я немедленно не позвоню, – сказал Михаил.

– Вам не нужен адвокат. Бросьте. Ваше имя даже не будет фигурировать в протоколах.

– Но все же я, с вашего позволения… – он достал мобильник, вопросительно глядя на комиссара. Тот кивнул, и Михаил вызвал Катин номер. На сей раз телефон немного подумал и, видимо, смилостивившись над Михаилом за пережитый им стресс, разразился, наконец, долгожданными гудками. У Михаила сразу отлегло от сердца.

Она ответила не сразу, и он понял эти девять длинных гудков примерно так: «Я обижена. Ты должен был позвонить намного раньше. Я бы с удовольствием вообще не взяла трубку. Но мне просто интересно, как ты будешь выкручиваться. Хотя это бесполезно. Ты все равно виноват, и я тебя не прощу».

– Да, слушаю, – сухо произнесла она.

– Я звонил. Звонил много раз. Вы были недоступны, – сказал он по-французски, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. – Я позвонил туда, куда вчера вас проводил, но мне сказали, что мадам вышла погулять. Что с вашим телефоном?

– Не знаю, роуминг. Это бывает, – по ее голосу было видно, что она пытается понять, почему он не назвал ее отель.

– Дорогая, так получилось, что нам не удастся увидеться сегодня. Прогулка, увы, отменяется. Сейчас я разберусь с кое-какими делами и улечу к себе.

– Ты там не один? – тихо спросила она. – Что-то случилось?

– Да, дорогая. Но ты не волнуйся, мы еще встретимся. И еще. Я люблю тебя. Очень.

Комиссар смотрел на него с интересом:

– Хорошая знакомая?

– Думаю, что невеста, – ответил Михаил. – Ну, я готов к продолжению допроса.

Оставив Михаила в Париже, где ему предстояло выпутываться из нелепой ситуации, едва не стоящей ему жизни, перенесемся на короткое время в округ Колумбия, в Вашингтон, в тот самый миг, когда к столу, за которым, увлеченно орудуя ножом и вилкой, обедал Тедди, подсел его новый напарник Филипп.

– Не хочу забегать вперед и опережать события, – не глядя на него, сказал Тедди, – но, возможно – повторяю, возможно, – мы напали на след.

– Каким образом? – поинтересовался Филипп.

– Ты, вероятно, знаешь, что мы подслушиваем и подсматриваем партнеров, – добавив масла в салат, пояснил Тедди. – Я имею в виду не только другие наши секретные службы, но и спецслужбы дружеских стран. По этому поводу было много шума. Их политики становились в позу. Требовали разъяснений! Им казалось, что мы шпионим за ними. Отнюдь. Нам просто нужен доступ к имеющейся у них информации.

– Но у нас ведь налажен обмен информацией, – удивился Филипп. – По роду своей прежней службы я сам пользовался ею не раз.

– Все верно, – откусив кусочек хлеба, кивнул Тедди, – но делятся они только той информацией, которой считают нужной делиться. Это, во-первых, а во-вторых, очень часто в том, что у них есть, они и сами не замечают того, что представляет интерес для нашей общей с ними работы. Вот и сейчас, из прослушанного ими телефонного разговора следует, что на одном из греческих островов живет некто голубых кровей.

– Ну и что? – пожал плечами Филипп. – В Европе полно всяких принцев и королевичей. У меня у самого королевское имя. Не смотри, что я черный, возможно, и я чей-то там отпрыск и во мне тоже течет голубая кровь. Там, где жили мои предки до того, как твои предки стали торговать ими, как стадом коров, в каждом племени свой король, а у каждого короля – куча наследников! Я уже не говорю о Ближнем Востоке, где в каждом гареме каждый день рождается принц.

– Подслушанный разговор велся на русском.

– Тогда нужно садиться на хвост…

– Уже сели. Мы знаем, кто она. За ней установлен контроль. Она обязательно встретится со своим принцем. А мы послушаем, о чем они говорят.

– А что, если это не он? – пожал плечами Филипп. – А что если того, кого мы ищем, и всю его семью и в самом деле тогда убил, как его… – пытаясь вспомнить, Филипп сморщился, щелкнув пальцами.

– Юровски, – напомнил Тедди, затем встал, подошел к стойке с напитками и, взяв колу, вернулся на место. Открыв банку, жадно сделал пару-тройку шумных глотков и обтер тыльной стороной ладони влажные губы.

– Точно, Юровски, – кивнул Филипп.

– Не знаю, слышал ты или нет про то, как шеф КГБ раскрыл нам свои архивы?

– Я в это время гонялся за наркодилерами в Парагвае, – покачал головой Филипп.

– Так вот, – продолжил Тедди, – среди бумаг оказались материалы особого следствия. Велось оно в тридцатых годах. Из этих бумаг следует, что наследника и трех дочерей подменили двойниками во время переезда из Тобольска и передали немцам. Алексея из-за его гемофилии поселили в Кенигсберге. Там работал какой-то эксперт по болезням крови. А сестер, Ольгу, Анастасию и Татьяну, пристроили подальше от русских эмигрантов.

Лечили принца довольно успешно. Женили на русской по крови румынской принцессе. Он погиб в Кенигсберге, прямо в гематологическом центре. Обнаружили тело после бомбежки. Его сын вырос в румынских горах. Пока тамошние крестьяне не донесли, что у них в деревне живет русская царица. Так Сталин обрел потерянную родню…

– В этой банке кокс или кола? – покосился на банку Филипп.

– А ты не знаешь? – усмехнулся Тедди. – По словам экс-начальника пресс-службы великого князя Николая Алексеевича Романова-Дальского, отцом Сталина был генерал-майор Пржевальский, который, в свою очередь, был внебрачным сыном русского императора Александра II.

– Допустим, – поморщился Филипп, – и что дальше?

– А дальше внука Николая II перевезли в Россию.

– Интересно, где же ему в СССР нашли принцессу? – осведомился Филипп.

– А я и не говорю, что ее нашли в СССР. Она была из рода югославского царя.

– И все же я не могу понять одного, – откинулся на спинку стула Филипп.

– Чего? – осведомился Тедди.

– Зачем их убивать?

– Из-за денег.

– Денег? – удивился Филипп. – Каких денег?

– Тех, что положили не в тот банк. Какой самый дешевый способ избавиться от кредитора, знаешь?

– Заплатить, наверное.

– Это самый честный… Мне рассказывал мой напарник, – начал после небольшой паузы Тедди, – тот, кто был до тебя, что ему рассказывал его напарник, который был до меня, что якобы эта история тянется со времен Линкольна.

Согласно донесению нашего посла при дворе русского императора Александра II Эдуарда Стекля, датированного январем 1865 года, президент Линкольн и Александр И, которых сдружила ненависть к Лондону, надумали привязать русский рубль и доллар к золотому стандарту. Русский император вызвался поучаствовать 50 тоннами золота. Но обоих вскоре убили. В 1904 году на секретном саммите G-48 в Париже утвердили создание МФС. Тогда же новый русский император Николай II с руководителями других государств решил создать Лигу Наций и для улучшения мировой торговли пристегнуть к ней ту самую МФС. Для создания так называемого золотого пула Лиги Наций, Россия через банкира Дома Романовых Эдварда Ротшильда в течение 1904–1912 годов внесла в ее уставный капитал в хранилище Форт Нокс 48,6 тонны золота, получив права на активы в «золотом пуле» в размере 52 миллиардов долларов золотом.

Но Ротшильды кинули Николая II. После того как тот вывез золото для обеспечения работы новой мировой валюты, Ротшильды, которые финансировали избрание Вудро Вильсона, заставили его в самый канун Рождества 1913 года передать в их частную собственность Федеральную резервную систему вместе с «золотым пулом». Лига Наций осталась ни с чем.

Поэтому если учитывать золото Николая II, то Федеральный резерв на 89 % принадлежит России. И только остальные 11 % – 43 международным бенефициарам. Расписки в размере 89 % с защитным кодом 1226, соответствующие Международному коду Женевского регистра Постоянной Представительной организации 14646 ACS HQ /PRO 14646 ACS HQ/ Высшего Международного комитета Лиги Наций, были переданы Николаю II в шести экземплярах.

Годовой доход по этим депозитам был установлен в размере 4 % и должен был перечисляться тому государству и тому представителю, кто закладывал золото. Но этого не делалось по распоряжению Ротшильдов, развязавших с этой целью Первую мировую войну. И деньги стали оседать на 300 тысячах счетов счета Х-1786 Мирового банка.

Для каждого счета были обозначены три подписи, из которых только одна являлась верной. Счета находятся под учетом восьми комитетов, начиная с АК-1 и заканчивая АК-8. Ресурсы, числящиеся на этих счетах, являются собственностью держателей МФС и имеют отделенный учет от находящихся в обращении долларов. Уполномоченные для исполнения эмиссии определены Федеральный резерв в качестве поставщика финансовых инструментов и Treasury Department Washington D. С. как инкассатор финансовых инструментов на базе ресурсов счета Х-1786.

Все эти документы, подтверждающие заложенное в ФРС от России золото в количестве 48,6 тонны, мать Николая II – Мария Романова положила на сохранение в один из швейцарских банков. Но доступ туда есть только у настоящих наследников.

Первоначально все принадлежавшие России золотые сертификаты Николай II оставил на хранение Распутину. Узнав об этом, Ротшильды поручили резиденту английской разведки в России Самюэлю Хору уничтожить Распутина. Того заманили в дом Юсуфова, а его квартиру тщательно обыскали, перевернув все вверх дном. Но сертификатов там уже не было, так как Распутин к тому времени вернул их царю. А тот, в свою очередь, оставил их на хранении у своего крестника Петра Долгорукова. Затем экземпляры золотых сертификатов были распределены между членами царской семьи и спрятаны в разных местах. Но фактически их доступ к резервам Лиги Наций тогда уже был заблокирован. И тем не менее мир в опасности, пока есть подозрение, что жив хоть один настоящий Романов…

Девятого мая Катя должна была вместе с отцом быть на приеме в Кремле. Торжественных приемов она не любила, а на этот ей особенно не хотелось идти. Из заграничной командировки вернулся Паша Мельников, давний протеже отца. Ныне – генерал-майор, орденоносец, кандидат на пост военного атташе в одной из европейских держав. Плюс к тому красавец и холостяк. И не случайно, что в качестве зятя отец хотел бы видеть его. Не век же ей вдовствовать. В последнее время разговоры на эту тему повторялись все чаще. Правда, тема подавалась в деликатной, завуалированной форме, Катя не могла ни чему придраться, чтобы вспылить и оборвать разговор. Ее отец был искусным политиком…

Да, разговор она прервать не могла, но и с Мельниковым встречаться совсем не хотела. Зачем давать повод для бесплодных надежд? И вместо приема Катя как представитель благотворительного фонда полетела в Псковскую область на открытие памятника павшим героям войны.

Всех гостей разместили в коттеджах правительственной зоны отдыха. На другом берегу реки поблескивали купола монастырской церкви, а сам монастырь трудно было разглядеть среди березок и высокого бурьяна. Его приземистые бараки, окруженные высоким забором, больше напоминали какую-нибудь птицеферму. Однако игумен монастыря, освящавший памятник, выглядел вполне пристойно – цветущий, дородный, с потрясающим басом. И монахи с ним были добры молодцы, как на подбор. Богатыри, не в доспехах, а в рясах.

Позже за обедом она узнала, что в этот монастырь уходят, как правило, бывшие участники боевых действий. Те, кто не нашел себе места в мирной жизни и не хотел возвращаться в войну.

Вокруг монастыря расстилалось холмистое поле, еще хранящее следы прежних времен, когда здесь были выпасы, луга и пашни. В траве угадывались остатки дорог, кое-где торчал одинокий столб, по неведомой причине не спиленный на дрова в холодную зиму. На склонах холмов, на берегах реки темнели развалины, оставшиеся от деревень, но порой попадались и почти нетронутые разрухой избы и даже дома с остатками кровли. Здесь когда-то жили и работали люди. Нельзя сказать, что они процветали даже в лучшие годы. Но жили, рожали, растили детей. А теперь все опустело. И молодые здоровые мужики вместо того, чтобы поднимать эту землю из запустения, уходят в монахи. «Умирают для тех, кто остался в миру», – как выразился игумен в беседе с Катей.

Она вернулась в Петербург с каким-то новым настроением. Впрочем, это настроение зародилось в ней еще там, в Париже, когда она услышала в трубке голос Михаила. «Все кончено, – подумала она тогда. – Пройтись по улице, держась за руки. Просто в глаза посмотреть, молча, без слов… Даже такая малость, и та не для нас. Мы никогда не будем вместе».

Дарья сказала, что у Кати обычная весенняя депрессия, и поделилась таблетками. Но таблетки не помогли. Конечно, они добавили ей энергии, она стала везде успевать, она могла читать лекцию несколько часов подряд без перерыва, могла целыми днями ходить по магазинам, выставкам и концертам, и все это без малейшей усталости. Вот и весна пролетела, и пришли белые ночи, но в душе у Кати все еще стояла стылая, промозглая зима. Ничто не согревало ее. И короткая встреча в Париже теперь казалась яркой и обжигающей, как вспышка праздничного салюта прямо над головой. «Я была счастлива тогда эти два часа, что мы шли от церкви к Тюильри, – думала она. – Да, это было счастье. Настоящее счастье. Почему мы способны его распознать только спустя много дней? Почему тогда я не кинулась ему на шею и не закричала, что никуда его не отпущу? Если б я тогда затащила его к себе, если б позволила ему… Да что там! Если бы он мне позволил сделать то, что я бы обязательно сделала даже без его позволения! Дура! Если б я не отпустила его тогда, с ним бы ничего не случилось. А теперь его нет. Его нет для меня. Значит, и меня нет. Ни для кого».

Приняв решение, она всегда спешила его исполнить, а не ждать подходящего момента.

Для начала она обошла все любимые храмы – Никольский, Владимирский, Казанский, – а напоследок решила еще и поставить свечку перед заветной иконой Св. Николая в небольшой церкви в районе Морского порта. Когда-то в детстве они ходили туда с мамой и молились об отце, ушедшем в дальний поход. Эту церковь посещали жены моряков, свято верившие, что именно эта темная и неприметная икона Чудотворца надежно сохранит их мужей и поможет вернуться живыми на берег.

Катя давно не была здесь, и ее неприятно поразили перемены, произошедшие на этой окраине города. Портовая дорога отгородилась от берегов речки Екатерингофки высокой бетонной стеной. По одну ее сторону высились здания портовых офисов и гостиниц. На другой стороне доживали свой век кварталы городской бедноты. Там возле развалин старого автопарка высилась часовня с покосившимся крестом и зеленели купола церквушки.

Возле церкви Катя увидела милицейский автобус. Стражи порядка проводили зачистку от пасущихся на паперти нищих. Проходя мимо него, Катя невольно задержала взгляд на зарешеченных окнах, за которыми мелькали помятые лица бомжей. И вдруг увидела знакомое лицо. Небритый старик перехватил ее взгляд и тут же отвернулся, прикрываясь рукавом драного пиджака. Но она успела узнать его. То был ее школьный учитель, Анатолий… Как же его по отчеству? Анатолий… Александрович! Да, учитель физики! Как весело проходили его уроки! Кате живо вспомнилось огромное красное яблоко, которое он принес на урок о земном притяжении. Яблоко, портрет Ньютона, (он называл его «сэр Исаак Ньютон»), формула «эф равно а эм»… Все это моментально всплыло в ее памяти. И тут же погасло, смытое обжигающей волною стыда. Как же такое могло получиться? Как получилось, что она, не самая лучшая ученица, живет в комфорте и сытости, а прекрасный учитель, которого все так любили и ценили, этот замечательный и достойный человек христарадничает за кусок хлеба? И теперь его вместе с бродягами и мошенниками отвезут куда-то в каталажку, а Катя, чистенькая и сытая, отправится в аэропорт, чтобы VIP-классом улететь за границу, и ей все будут улыбаться, чуть ли не в ножки кланяться, а его будут оскорблять и даже, может, поколотят…

Да, он, как принято считать, сам во всем виноват. Он не смог приспособиться к изменчивой жизни. Не вписался в реформы. Точнее, приспособился, но не так, как Катя. Он, как выразился один из идолов перестройки, – «социальный мусор», и место ему на помойке истории. Она все же вошла в церковь и поставила свечку, но благодатного мира в ее душе уже не было.

Бросив все дела, Катя улетела сначала в Загреб к подруге. Вместе с ней на ее машине поехала в Триест с частыми остановками, чтобы полюбоваться особо яркими видами. Раннее лето на Адриатике – что может быть красивее? В Триесте, сбежав от наружки, она села на теплоход, идущий в Венецию. И уже оттуда из аэропорта Марко Поло улетела в Афины. Позже, когда все устроится, она обязательно позвонит папе. Но сейчас он мог ей сильно помешать.

Едва выйдя из самолета, она принялась звонить Михаилу, моля о том, чтобы у того не изменился номер.

– Здравствуйте, Аристотель, вы по-прежнему назойливы и бесцеремонны? Или в вашей жизни произошли перемены? Пожалуйста, не держите меня в неведении, а то я могу совершить поступки, которые могут быть неверно истолкованы…

Она была слишком возбуждена и говорила, не в силах остановиться. Он только выдохнул:

– Где вы?

– Недалеко. Я звоню только, чтобы узнать, живы ли вы. В прошлый раз вы меня сильно напугали.

– Я слышу голос диктора. Вы в «Эллинико»? Вы прилетели?!

Катя спросила у соседки по очереди на стоянке такси:

– Как называется этот аэропорт?

– «Эллинико», – удивленно ответила та.

– Я все понял, – прозвучал голос Михаила в трубке. – Берите такси, отправляйтесь в порт. Знаете, чтобы не плутать, идите сразу к нашему пирсу. Я буду примерно через два часа. Вам придется подождать. У меня не самолет, а всего лишь катер.

– Про самолет могли бы не напоминать, – сказала она. – Злой, назойливый, бесцеремонный и злой.

– «Злой» уже было.

– Злой, злой, злой! – повторила она и дала отбой.

Два часа – это гораздо больше, чем сто двадцать минут. Это пробка на шоссе, это блуждания от одного полицейского к другому, и всем обязательно надо знать, зачем красавица стремится в их порт, причем именно на 323-й пирс, это погрузчики, с грохотом катящиеся мимо, и это рыжий кот, греющийся на чугунной тумбе. Она аккуратно подняла кота, села на его место, а рыжего толстяка усадила к себе на колени. Он тут же заурчал, потоптал когтями ее джинсы и свернулся клубком с таким благодушным видом, будто знал Катю миллион лет.

Она не смотрела на часы, чтобы лишний раз не расстраиваться. Впрочем, лишний час или лишний день уже ничего не могли изменить в ее жизни. Она приняла решение, и ничто уже не могло его отменить.

Михаил появился неожиданно и совсем не с той стороны, куда она нетерпеливо смотрела. Одной рукой он подхватил ее сумку, второй обнял за плечи. Наклонившись, он поцеловал ее в губы. И она неожиданно для себя ответила. Так они и целовались, он с ее сумкой в руке, а она – сидя на тумбе с котом на коленях. Усы Михаила немного пахли морем, а борода щекотала Кате горло, и все это было так ново так необычно и в то же время по-семейному уютно, словно они муж и жена, которые встретились после долгой-долгой разлуки.

Наконец Михаил оторвался от нее.

– Ты надолго?

– Нет.

– Но хотя бы день у нас будет?

– И день, и ночь, – сказала она, не в силах встать.

У нее кружилась голова. Она столько лет не целовалась…. Ей снова захотелось ощутить его упругие чуть влажные губы на своих губах, и она, обвив руками его за шею, притянула к себе.

Он опустил сумку и, обняв Катю обеими руками, поднял ее и прижал к себе, и закружился, смеясь счастливым смехом.

– Это сон, – сказал он, наконец, опустив ее на бетон причала. – Сейчас зазвенит будильник, я проснусь, а ты исчезнешь.

– Поехали к тебе, пока он не зазвенел, – сказала она, прижимаясь к его крепкой и горячей груди.

Они пошли по пирсу. Рыжий кот обогнал их и важно шагал впереди, высоко задрав распушенный хвост.

– На этом пирсе ты определенно пользуешься большим успехом, – заметил Михаил. – В прошлый раз на тебя котом смотрел тот докер, а теперь – вот этот.

И на самом деле, кот сопровождал их на всем пути к плавучему причалу, где среди красавиц-яхт стоял белый катер Михаила. Они перешли в него, Катя села в кожаное кресло, а Михаил стал отвязывать швартовый конец. Кот подумал-подумал и осторожно положил одну лапу на борт катера, глядя при этом на Михаила.

– Ты его прикормила чем-нибудь?

– Нет. Такого толстяка прикормишь. Я и сама бы не отказалась покормиться, с вечера не ела.

– Так чего он от тебя хочет?

– Любви, наверно. – Она протянула руку, и рыжая морда потерлась об нее, однако желтые глаза смотрели на хозяина катера. – Ты разрешишь ему подняться на борт?

– А что с ним потом делать? Он не перенесет качки. А на острове его задерут местные коты. Нет, дружок, ты уж лучше оставайся дома.

– Ты просто ревнуешь, – сказала Катя. – Злой, назойливый, бесцеремонный и ревнивый. Ты больше не Аристотель, ты – Отелло!

– Ах так?! Ладно! Иди сюда рыжая наглая морда.

Кот легким прыжком перелетел через борт прямо на колени Кате. Михаил оттолкнулся от причала, нажал на кнопку, и пол под ногами завибрировал, выдавая работу мощных моторов. Катер развернулся по широкой дуге и, разбрасывая пенный след, вылетел из бухты.

«Как хорошо, – думала она, поглаживая теплую шерстку урчащего кота. – И как жаль, что все это скоро кончится».

Ей показалось, что Андрей был не очень рад ее появлению. И вечером после ужина она так и сказала Михаилу:

– Почему Андрей настроен против меня? Только не говори, что он ревнует. Не поверю.

– Он не настроен против тебя. Тебя здесь все любят. Потому что ты приехала ко мне. А меня весь остров мечтает поскорее женить.

– В том числе и Андрей?

– Ну, он все-таки не островитянин. Мы с ним «полуостровитяне», то есть с полуострова Пелопоннеса.

– Не отшутишься. Скажи, если можешь: Андрей как-то связан с тем, из-за чего мне пришлось наврать тебе про мужа?

Михаил обнял ее за талию:

– Не могу сказать. А ты можешь мне сказать?

– Что?

– Ты останешься здесь или мне идти договариваться с Селиной? У нее есть свободная комната.

– А у тебя нет?

– Весь дом в твоем распоряжении. Выбирай любую комнату.

– Мне бы с видом на море. С душем. И с широкой постелью. Не такой, как у Селины.

– Ну, давай поищем что-нибудь подобное.

И они пошли по его дому заглядывая во все комнаты и целуясь на каждом углу. Спустились и в столярную мастерскую, хотя там не было ни душа, ни постели, зато чудесно пахло стружкой. Из мастерской они заглянули в гараж и отпрянули, потому что там был Андрей. Возясь с «лендровером», он не заметил их из-за поднятого капота, и они выбрались оттуда на цыпочках, бесшумно, как воришки.

Оказавшись, наконец, в самой дальней комнате, они оба уже изнемогали от желания так, что не могли даже говорить. Впрочем, слова были излишни. Нужно было только открытое окно, и только свежий ветерок, шевелящий прозрачную занавеску, обдувающий разгоряченную кожу, приносящий запах моря и теплых скал. И лаская Михаила, она думала о том, как завтра войдет в прозрачные волны вместе с ним, и как они будут валяться на песке и предаваться ничегонеделанию, и будут есть вкусное мясо и пить вкусное вино, набираясь сил для новой ночи, но ведь еще и эта ночь не кончена, она впереди, впереди, впереди…

Окно из черного стало фиолетовым, а потом темно-синим, и Катя поняла, что скоро рассвет. Надо было спать, но ей жалко было тратить на сон драгоценное время. Те бесценные минуты, которые были отведены им для близости.

– Ты был в Югославии?

– Да. Почему ты спросила?

– Не знаю. Я только что оттуда.

Ей было лень говорить самой, но очень хотелось слышать его голос, поэтому она просто откликалась эхом на его слова, чтобы он не умолкал. Пусть говорит что угодно…

– С научной точки зрения… Мы же с тобой ученые, социологи…

– Два голых социолога, – сказала она, водя пальцем по его груди.

– Все, молчу.

– Нет-нет, говори, мне интересно!

– Я хочу говорить только о тебе.

– Обо мне?

– Да… О том, как ты красива. О твоей коже. О твоем голосе. Он меня сводит с ума. Меня все сводит с ума. Все твое. Особенно когда тебя нет рядом. Не знаю, как я вытерпел так долго. Если бы ты не прилетела, я приехал бы сам. Как здорово, что ты оказалась умнее, чем я. Я боялся, ты неправильно истолкуешь мой звонок, в Париже.

– Я все правильно поняла.

Майкл встал и подошел к окну. Небо уже было серым, и в комнате стало светлее. Катя увидела одежду разбросанную по всем углам, и засмеялась:

– Смотри, мои джинсы лежат на твоих.

– Нет, мои сверху, – сказал он, поднимая их с пола. – Или нет? Кать, а ведь у нас одинаковые джинсы. Как их теперь отличать?

– Дурачок. У тебя ремень, а у меня поясок. Постой, зачем ты одеваешься?

– Ты тоже сейчас оденешься. Скоро рассвет. Пока спустимся к морю, как раз солнце покажется. Давай скорее. Ты когда-нибудь купалась на рассвете?

– Да. Но только под душем.

– Не ленись, не ленись! – Он за ногу стянул ее с постели. – Давай-давай, по тревоге. Такое не каждый день бывает.

Кате ужасно не хотелось никуда идти. Но она подумала, что такого и в самом деле больше никогда не будет. «Это наш первый рассвет, – думала она, одеваясь. – И наш последний рассвет…»

Вот и сбылось все, о чем мечталось. И теплое море приняло их, и первые лучи солнца обожгли Катю, и глаза щипало от морской воды, а может, и от слез, кто знает…

Поднимаясь обратно к дому, Кате и Михаилу приходилось поминутно останавливаться, чтобы поздороваться с теми, кто спускался по горной тропе к морю. Мужчины смотрели на Катю приветливо, а вот женщины, те не очень.

Переходя мост, Катя остановилась, поглядела на воду, бегущую между камней, и спросила:

– Ты проводишь меня в монастырь?

– Если тебе так интересно, конечно. Но я хотел сегодня покатать тебя на катере. День будет жарким, выйдем в море, там будет хорошо. Возьмем удочки… – Он замолчал, встал рядом с ней и поглядел вниз. – Что там?

– Ничего. Вода. На воду можно смотреть всю жизнь и не надоест. А кем были твои родители, ты знаешь?

– Видишь ли…

– Можешь не отвечать, если нельзя.

– Нельзя. Но тебе можно. Только это никто не должен знать. Так вот, моя мама была из рода сербского короля Карагеоргия. А отец, он тоже из такой же семьи. Но не сербской. Мама отца, то есть моя бабушка, она была из Румынии. Из румынского царского рода.

– Как интересно, ты румын по отцу?

– Нет. Там все очень сложно, но суть в том, что и по отцу, и по маме я русский почти на сто процентов.

– А как познакомились твои родители?

– Их свели для продолжения рода… Чтобы тот не прервался.

– Какой род? Царский?

– Ну вот, – сказал Михаил, – ты, оказывается, сама все знаешь. Да, царский. Но я не царь. Я такой же человек, как и остальные, и имею право жениться на любимой женщине. Если, конечно, она мне снова не откажет.

– А если откажет?

– Я назойливый и бесцеремонный. Я буду повторять предложение снова и снова. А потом украду и увезу ее в горы. Вон в те, – и он показал пальцем на вершину острова.

Но Катя смотрела не вверх, а вниз на воду, струящуюся под мостом. И Михаил снова облокотился на перила рядом с ней и тоже стал смотреть на воду.

– Не знаешь, там, в этих пещерах, есть вода? – спросила Катя.

– Там какие-то источники. Гроты с морской водой. Ты сама все увидишь. Тебе покажут.

Когда они вошли во двор, сверху с балкона их окликнул Андрей:

– Вы на море были? А рыбы не догадались у рыбаков попросить?

Михаил и Катя виновато переглянулись.

– Эх вы! А скотину чем кормить? Привезли зверя, а у меня ничего кошачьего нет.

«Какой он заботливый, – подумала Катя об Андрее. – Он не даст пропасть Михаилу. Я могу быть спокойна, пока Андрей рядом с ним…»

Утром, как всегда, пришли монахини, и Катя вместе с ними готовила завтрак. С ними же и ушла, сказав, что хочет попасть на монастырскую утреннюю трапезу.

– Но потом мы выйдем в море? – спросил Михаил.

– В море? Да, да, конечно, – рассеянно ответила она и ушла.

Он спустился к причалу и стал готовить катер для выхода в море. Его не покидало странное, немного тревожное чувство. Что-то вроде «синдрома утюга» – когда сидишь в театре и все пытаешься вспомнить, выключил ли утюг, уходя из дома.

Он не мог понять, откуда взялась эта тревога. С Катей все прекрасно. Она прилетела сама. И помогла ему принять решение. Они будут вместе, и им не помешают никакие условности. При первой же возможности они заключат брак, у них родятся дети, и эти дети будут расти в семье под любящим взглядом отца и матери.

Пора снять проклятие изгнанной династии. Михаил рос без отца, потому что таков принцип безопасности рода – царь и наследник не должны создавать возможность убить их одним ударом. Пока не устранена угроза уничтожения династии, следовало подчиняться и другим не менее строгим принципам. Отец нарушил это всего один раз, приехав в Москву, к Андропову – и поплатился своей жизнью и жизнью матери Михаила. Из покореженного автомобиля его, чудом выжившего за секунду до взрыва, вытащил тогда молодой офицер КГБ «дядя Сережа», Катин отец.

Но чего стоит такая жизнь? И есть ли смысл цепляться за нее? И не будет ли добровольное исчезновение династии лучшим способом устранения угрозы? Если династия исчезла сама собой, то все усилия по ее уничтожению потеряют смысл. Кончится долгая война многих спецслужб. Политики перестанут вынашивать фантастические планы. А Михаил Романов и Катя Кузнецова станут самой обычной семьей…

Он вернулся в дом и спустился в бункер, чтобы взять из холодильника напитков для долгой морской прогулки.

Андрей, сидя у мониторов наружного наблюдения, спросил, не оборачиваясь:

– Катя надолго ушла?

– Не знаю. Думаю, скоро уже вернется.

– Она оставила здесь телефон.

– Ты хочешь сказать «забыла».

– Нет. – Андрей развернулся к нему на вертящемся кресле. – Есть разговор.

Михаил, укладывая в сумку бутылки, сказал:

– Я не тороплюсь, если есть разговор.

– Тебе не следует выходить сегодня в море.

– Да? Почему?

– Опасно. Степень опасности – высокая. Я бы сказал, максимально высокая.

– Да ну, – удивился Михаил. – Я только что смотрел прогноз. Штиль. Да и так видно, что погода отличная и устойчивая.

– Я не о погоде, – сказал Андрей. – Кстати, вчера вечером я получил свежую информацию по делу твоего кузена, – будничным голосом продолжил Андрей. – Версия несчастного случая больше не рассматривается. Сообщений для прессы не будет, чтобы не бередить душевные раны семейства. Но дело раскручивается. Полиция Гавра разыскивает владельца моторной лодки, которую обнаружили спрятанной на берегу. На ее борту отпечаток краски с яхты принца Георга.

– Было столкновение?

– Не думаю. Скорее всего, швартовка. Георгу проломили голову, а тело положили так, будто он ударился виском о стойку леера.

– Но я слышал, что на стойке нашли его кровь.

– Да. Нашли. Но никто не смог объяснить, откуда она взялась там на стойке. Кровь не могла брызнуть из раны в момент удара. Она потекла, когда он уже лежал на палубе. Так решили эксперты.

– Значит, убийство?

– А ты сомневался?

Михаил застегнул сумку и встал, накинув ее ремень на плечо.

– Я отойду недалеко. Если замечу чужих, вернусь на берег.

– Подожди. Ты помнишь лицо парня, которого убил в Париже?

– Я убил, чтобы не убили меня, – сухо ответил Михаил. – И не желаю больше говорить об этом.

– Ты правильно сделал. Но лицо его помнишь? – Андрей откатился на своем кресле к компьютерному столу и коснулся клавиатуры. – Это он?

На мониторе, сменяя одна другую, появлялись фотографии одного из тех двоих, кто снились Михаилу, пока он не сходил исповедаться в церковь. Грех убийства остается грехом, чем бы ты его ни оправдывал.

Ему уже пришлось когда-то через это пройти. В Косово, вывозя семью сербской учительницы, он попал в засаду. Проводника сразу же убили. Михаил взял его автомат и остался жив. Потому что убил тех, кто хотел его смерти.

Но тогда была война, и он по несколько раз на дню сталкивался со смертью в самых тягостных ее проявлениях. Он оттаскивал разлагающиеся трупы с дороги, чтобы проехать. Хоронил друзей. Участвовал в обмене убитыми. Вот и самому пришлось кого-то отправить в траурный список. Там это было в порядке вещей.

Но убить человека накануне Пасхи… И не одного, двоих…

Конечно, он запомнил их лица. Когда с трупов сняли маски…

– Тот самый, – сказал Михаил. – Установили личность?

– Пока еще нет. Эти снимки я получил по нашим каналам. У нас его зовут «филиппинцем», потому что он впервые попал в поле зрения во время манильских событий. Помнишь студенческие волнения, перешедшие в восстание? А этот стрелял с крыши посольства. Сначала в полицейских, потом в студентов, из трех разных винтовок.

– Как вы об этом узнали?

– Он был не один. Но это неважно. Важно, что против тебя работал «специальный оператор». Гордись, нас уважают.

Михаил опустил сумку на пол и сел в кресло напротив Андрея.

– Не пойму, к чему ты клонишь. Меня хотели убить? Эка невидаль! Да всю нашу семью хотят убить уже сто лет! И убивают! И что теперь? «Специального оператора» уже, как я понимаю, кремировали, и прах развеяли. Его напарника зарыли в тот же день, до заката. Вторую такую парочку наспех не соберешь. Так чего же мне опасаться?

Андрей молча указал пальцем на один из мониторов. Там на фоне мерцающей синевы моря белел силуэт прогулочного катера.

– Они появились ночью. Легли в дрейф. Выставили удилища. Но ни разу не сменили наживку.

– Спят, – предположил Михаил. – Пьянствуют. Занимаются любовью. Мало ли зачем люди отправляются в море?

Андрей кивнул.

– Не спорю. Теперь вернемся к тому, с чего начал. Зачем Катя не взяла с собой телефон?

– Могла и забыть. – Михаил потер лоб. – Когда я иду в церковь, то его выключаю. Она, наверное, тоже. И потом зачем там мобильник? Он не работает в пещерах.

– Вот именно. А от нас сигнал проходит, верно?

– Ты о чем?

– О том, что мобильник можно использовать как радиомаяк.

– Паранойя. Катя оставила телефон здесь, потому что в пещерах он бесполезен. Ей могут позвонить отец или сестра, и я бы ответил…

– Тот, кто определит наши координаты по ее мобильнику, не станет звонить, – сказал Андрей. – Он придет без звонка.

– Паранойя.

– Я знаю, что говорю. Катер – это корректировщик. Маяк установлен. Думаю, к полудню, когда мы сядем за стол, на горизонте появится самолет. Или вертолет. И к нам в окно залетит ракета.

– Я ошибся, – спокойно сказал Михаил, – у тебя не паранойя. У тебя запущенная паранойя.

Рация в жилете Андрея заморгала красным. Он поднес ее к уху.

– Понял тебя, вертолет с юго-запада. – Андрей улыбнулся Михаилу: – Я тоже ошибся. Они не стали дожидаться обеда.

– Но вертолет… Они тут постоянно летают!

– Конечно, летают. И катера постоянно тут ходят. И телефоны люди забывают в чужих домах. Правда, я перенес Катин мобильник в другое место. Подальше. И знаешь почему? Потому что не люблю, когда во время обеда ко мне в окна влетают ракеты. И вообще на взрывы предпочитаю смотреть издалека. Пойдем посмотрим?

Они вышли во двор и встали в тени старой акации. Звук вертолета приближался, но пока было не ясно, с какой стороны, ибо его рокот эхом отражался от скал. Но вот за стрекотом мотора стал различим свист лопастей, и тут же из-за вершины показалась сверкающая капля вертолета. Яркий оранжевый «Робинсон», поблескивая выпуклыми стеклами, пронесся над островом.

Андрей схватил Михаила за локоть:

– Смотри!

От вертолета отделился какой-то предмет. У Михаила предательски засосало под ложечкой. Пролетев по дуге, он вдруг превратился в пестрое облачко. Донесся хлопок. И все небо над островом расцвело сотнями разноцветных парашютиков!

Несколько таких «одуванчиков» опустились во двор, один – прямо под ноги Андрею. Он поднял его и прочитал: «Голосуйте за партию либертинцев. Наш номер – 69».

Михаил расхохотался, хлопнув себя по колену. А Андрей невозмутимо смотрел вслед вертолету, который уходил к соседним островам.

Ближе к полудню Михаил спустился к монастырским пещерам, чтобы встретить там Катю. Он думал, что она уже вышла наружу, и рассчитывал встретить ее на тропинке, петляющей между скал. Но встретил не ее, а одну из монахинь. Он прежде не видел ее и удивился, когда она к нему обратилась.

– Михаил Федорович, а я к вам, – сказала она по-русски. – Вы не ждите Катю сегодня.

– Что случилось?

– Ничего страшного. У нее кризис. Она хочет пережить его в спокойном месте, вдали от дома. Ей нужно время, чтобы вернуть душе мир.

– Простите… – Михаил оперся рукой о замшелую скалу, вдруг ощутив смертельную усталость. – Она осталась в монастыре?

– Она попросила об этом. У матушки Серафимы не нашлось причин для отказа. Но вы не волнуйтесь. К нам многие приходят на какое-то время. Мы принимаем паломниц, они живут у нас, пока не сделают выбор. Возвращаться в мир или оставаться у нас. И многих мы даже уговариваем уйти. – Ее серые глаза смотрели на него сочувственно из-под низко повязанного платка. – Да не убивайтесь вы так. Все равно она не примет постриг без благословения родителей. А они ее не благословят. Не та семья, чтобы дочка в монастырь уходила.

– Но я… я же должен, что-то сказать ее родным?

– Считаете, что должны? Тогда скажите. У нас почты нет, вы уж простите великодушно.

Осенив его крестным знамением монахиня, развернулась и засеменила вниз по каменистой тропе над прибоем. Когда ее черный силуэт скрылся за рыжей стеной откоса, Михаил уселся на камень и обхватил голову руками.

Значит, Катя появилась, чтобы исчезнуть? И он сам проводил ее туда, откуда, возможно, нет возврата? Так вот к чему были разговоры о царском роде! Она не верит, что он может что-либо изменить! Ушла, чтобы развязать ему руки. Дала свободу… Которая ему не нужна…

Он долго сидел, глядя под ноги, где волны накатывались на камни. Монахиня сказала, что у них остаются не все, кто приходит? Она сказала, что Катя не получит благословения? Но и паломницей она сможет жить там сколько угодно. И он ее никогда уже не увидит.

Неужели она не нашла подходящего монастыря в России? И тут догадка, словно молния, сразила его. Он понял, что она осталась именно здесь, чтобы быть рядом.

Он спустился к прибою, разделся и вошел в море. Вода казалась ему слишком теплой, слишком податливой. Хотелось, чтобы вокруг вздымались волны, чтобы ветер хлестал брызгами и пеной. Хотелось шторма. Он плыл, словно пытался побить мировой рекорд. Наконец, выдохся, оглянулся, увидел за собой пенную дорожку. Над блестящей рябью моря высился скалистый берег, и в его бурых стенах чернели полукруглые провалы пещер. Где-то там, в маленькой келье, вырезанной в толще известняка, Катя читает Евангелие.

«А ведь ей там хорошо», – подумал Михаил, перевернувшись на спину и глядя в безоблачное небо. Он бы и сам хотел оказаться в полном одиночестве. Читать любимые книги. Вспоминать любимые места на земле. И любимых людей. Счастье – оно внутри. Оно не может свалиться на тебя с небес, и его нельзя найти под ногами. Оно внутри. Оно распускается внутри тебя как цветок. Вспыхивает, как молния, и в его короткой вспышке весь мир становится ярким и прекрасным. А потом все проходит. Гаснет свет, увядает цветок, и ты снова остаешься один. В ожидании счастья.

«Да, – подумал Михаил, – надо ждать. Надо просто дождаться ее. Она вернется. Или я верну ее сам. Пока не знаю как, но верну».

За ужином Андрей сказал:

– Сегодня спишь в доме у Костаса. Это не обсуждается.

– Хорошо, – безучастно сказал Михаил.

– Кстати, появился еще один катер. Ходит туда-сюда с другой стороны острова. На нем трое, не считая рулевого. Очень активно ловят рыбу.

– Михаил промолчал.

Андрей налил себе кофе, попробовал, поморщился.

– Сладкий.

Михаил тоже попробовал, и тоже поморщился. Он был похож на сироп. Однако даже от одного глотка сердце застучало громче.

– Ты обещал что-то придумать по поводу Кати, – сказал он.

– Я разослал запросы, – ответил Андрей. – Пока ответов нет. Но мы работаем.

– Какие запросы?

– Разные. Когда пойдешь к Костасу, спустись, пожалуйста, по внутренней лестнице. Тебе сейчас незачем лишний раз быть на виду.

– На виду?

– Если ты видишь катер, значит, и они оттуда видят тебя. Сейчас отличная оптика.

Михаил не стал спорить, хотя все происходящее казалось ему театром абсурда. Встав и сняв со стены висевший там карабин, он вышел из комнаты. Раз уж Андрею так хочется, он будет спать у соседей. Он готов выполнять любые, самые нелепые команды. Лишь бы Андрей придумал что-нибудь. Лишь бы на его «запросы» пришли ответы, которые позволят Михаилу и Кате быть снова вдвоем.

Эта мысль преследовала его, пока он не заснул. А заснул он нескоро. Лежа на узкой девичьей постели в уютной комнатке, где раньше жила дочь Селины и Костаса, он разглядывал рисунок обоев и думал о том, какие обои выберет Катя для их дома. Он слышал, как внизу на кухне все еще возится хозяйка, переговариваясь с мужем, а тот курил сигарету за сигаретой, и сладкий дымок просачивался в комнату к Михаилу. Уютные домашние звуки и запахи не давали ему спать. Он обдумывал, где бы им поселиться с Катей. Конечно, в России, если это будет возможно. Катя не сможет без Петербурга… Значит, придется жить там, хотя Михаил предпочел бы держаться подальше от обоих столиц. Брянск, к примеру, прекрасный город. А какие там люди… А Новгород? Один только вид на Волхов чего стоит, особенно если смотреть с башен кремля…

Он проснулся, услышав чей-то голос. Рядом кто-то стоял.

– Михаил Федорович, вставайте.

По голосу он узнал отца Романа. Нащупав в темноте джинсы, Михаил быстро оделся. Лунный свет, падая через открытое окно, лежал квадратом на полу. Отец Роман прошел через этот квадрат, и в его руках блеснула вороненая сталь.

– Что случилось?

– Чужие на острове. Зайдите туда, за шкаф. Я здесь буду.

Михаил покачал головой.

– Цари за шкафами не прячутся. Они высадились с катеров?

– Нет, – вполголоса ответил отец Роман, опускаясь на одно колено возле окна. – За катерами мы смотрели. Стоят на месте. Но кто-то спускался с гор. Шли сюда. Потом пропали.

– Много?

– Андрей говорит, мимо датчика прошли семь человек. Сначала двое разведчиков, а потом еще пятеро. Камеры там нет, надо будет поставить…

– Что от них толку, если чужие все равно на остров попали, – сказал Михаил. – Где-то же высадились. Могли подплыть в темноте. А камеры их не заметили. Нет, надо собак завести.

В комнату с автоматом в руках вошел Костас и сказал презрительно.

– Э, собак!

Он бы хотел воздержаться, чтобы не спорить с уважаемым человеком. Но у каждого грека есть свое мнение по любому поводу, и он будет его защищать.

– Собак кормить надо. А камеру – не надо. Собака спит. А камера – нет. Собаку отравить можно, а камера…

Костас не закончил. Темнота словно вздрогнула от неяркого отблеска, мелькнувшего в черном окне соседнего дома.

– Стреляют! – пригнувшись, прошептал отец Роман. – Бесшумка работает, цик-цик, только затвор слышно, как ходит. О, опять!

Михаил ничего не слышал. Но он видел тусклое мелькание вспышек и понимал, что в доме, где остался Андрей, идет бой.

Они подготовили несколько вариантов действий при нападении. Сейчас Андрей работал по основному варианту – он остался в доме, устроив засаду. Выстрелы показали, что в засаду кто-то попался. Это хорошо. Плохо, что выстрелы шли с разных сторон…

– Есть! – Костас вскочил на ноги, вскинув автомат: – Стоп! Донт мув!

Раздался странный звук. Словно мокрой тряпкой хлестнули. Костас выронил автомат и, шатаясь, попятился к стене. «Зачем он кричал по-английски? – подумал Михаил, подбирая автомат с пола. – Зачем он вообще кричал?» Он увидел тень, мелькающую между деревьями сада и, перекувыркнувшись за окно через подоконник, дал короткую очередь по ее ногам. Оказавшись на земле, дал следом вторую и перекатился в сторону. Тень исчезла. Послав пару очередей, одну левее того места, где были вспышки, вторую – правее, Михаил, лежа на спине, поменял магазин, встал и, согнувшись в три погибели, побежал в сторону своего дома. Крикнув: «Куда?! Туда нельзя!», отец Роман бросился вслед за ним.

А в это время там, в доме, рядом с настежь открытым окном, прислонившись к стене, стоял Андрей, сжимая в руках два автомата. Резко выскочив из укрытия, он с обеих рук обстрелял бегущие в сторону дома фигуры в маскировочном одеянии. Двое, словно споткнувшись о что-то, упали. Андрей тут же вернулся на прежнее место, а в окно влетели пули, оставив на противоположной стене с десяток следов.

Прижимаясь спиною к стене и держа наизготовку оружие, Андрей перебрался поближе к соседнему окну, но из третьего окна по нему открылся шквальный огонь, заставивший его метнуться на пол. В ту же секунду через все окна, перекувырнувшись спинами через подоконники, в комнату ворвались трое диверсантов и молча наставили оружие на Андрея.

Скрипнув зубами, Андрей отбросил оружие и нехотя встал. Один из пришельцев, не сводя с него глаз, достал из-за пояса наручники и поманил Андрея к себе. Андрей сделал шаг вперед и вдруг в прыжке нанес страшный удар своим кованым ботинком, попав диверсанту точно в висок. Раздался звук, похожий на удар ногой по футбольному мячу, и тут же хряск позвонков и вопль, парализовавший остальных напавших.

Воспользовавшись этим, Андрей бросился к ним и, как страшный маховик, разметал по сторонам не успевших схватиться за оружие противников. Придя в себя, один из них занес было за спиною Андрея кинжал. Мгновенно уклонившись и перехватив руку, он придал его инерцию себе, а когда тот налетел на него, два пальца Андрея вошли через глазницы врага в череп по самые костяшки. Выдернув пальцы, он, опираясь ладонью в пол и спружинив телом, нанес снизу вверх удар ботинком в поясницу третьего напавшего. И снова хряск позвонков, вопль их владельца, который мешком осел на пол. Но прежде чем тот коснулся пола, Андрей одним движением обхватил его голову локтем и с хрустом свернул шею.

Однако едва Андрей на противоходе вскочил на ноги, как вошедший в комнату диверсант в упор выстрелил ему в спину. Покачнувшись и чуть присев, Андрей резко развернулся к стрелявшему и ударил раскрытой ладонью под ребро так, что его пальцы, легко пройдя сквозь гимнастерку, разломали тому ребра, прошили грудь, коснулись сердца и вырвали его, отбросив прочь в угол комнаты. Стрелявший еще стоял на ногах. Он еще осознавал происходящее и тупо смотрел, как, исторгая пенистый остаток крови, бьется на полу его сердце. Собрав последние силы, Андрей ударом ноги, вышиб его за двери прямо к ногам подбежавшего к дому Михаилу и упал на пол… Вбежав в дом, Андрей и отец Роман увидели тело Андрея в окружении убитых им четверых врагов…

Первое утро в монастыре началось для Кати ночью. Ее разбудили, она торопливо оделась в кромешной темноте, а потом, не успев причесаться, повязала платок и заторопилась за грузинкой Ниной, своей соседкой и наставницей. Опираясь рукой на сырую стену, она прошла по извилистому коридору и оказалась во внутреннем дворе. Два электрических фонаря, стоящих прямо на земле, освещали стены храма, но выше иконы над дверью уже ничего нельзя было разглядеть. Катя все же глянула вверх. В черном небе, отражая огни ночного поселка, тускло светился крест над невидимым куполом.

Спросонок ее удивило, что из храма, находящегося в женском монастыре, доносится мужской голос. Но потом она поняла, что сейчас начнется всенощная, а для службы нужен священник.

Женщины, собравшиеся в церкви, были одеты по-разному. Одни в черных длинных платьях, в черных платках. Другие монахини вместо платка носили шапочку со спускающимся на плечи покрывалом. Остальные были кто в чем. «Они паломницы и послушницы, как и я», – догадалась Катя. Впрочем, пели все одинаково хорошо, слаженно и чисто, и она не решалась им подпевать, только шевелила губами.

После службы Нина повела ее за собой таскать воду от источника к трапезной. Источник был недалеко от пещер (триста двенадцать шагов, как выяснила Катя после первых двух рейсов), и воду надо было носить в ведрах на коромысле по узкой тропинке среди скал. По счастью, ведра были небольшие пятилитровые, но и с ними Катя умаялась. Зато лишний раз порадовалась, что пришла сюда не в босоножках, а в кроссовках. Правда, Нина обходилась вообще без обуви и резво стучала по камням босыми пятками. «Скоро и я так смогу, – подумала Катя. – Когда кроссовки развалятся. Новых, то здесь не купишь». Странно, но эта мысль наполнила ее радостью. Будто избавившись от обуви, она приобретет что-то более ценное. Но избавиться следовало не мгновенно сняв кроссовки, нет! Нужно было дождаться их естественного конца, вот в чем загвоздка! Катя носила воду, ее плечи и спина ныли от непривычной нагрузки, но восторг охватывал ее все сильней и сильней. Так и надо! Надо таскать воду ведрами, а не набирать из-под крана! Надо жить среди скал, а не в городе. И надо жить одной, а не среди людей… Новые, иногда пугающие, мысли и чувства теснились в ее душе, и она носилась взад-вперед по крутой тропинке, не замечая усталости.

День обещал быть жарким, скалы быстро нагрелись под солнцем, и Кате казалось счастьем подставить ладонь под падающую с каменного желоба струю источника и плеснуть себе в лицо пригоршню воды. Пару раз в небе над пещерами показывались вертолеты, но Катя даже не повернула головы: они были из другого мира. Из мира, который больше ничего для нее не значил.

После обеда староста выбрала нескольких послушниц для работы в поселке. Спросила и Катю:

– Пойдешь?

– Мне все равно, где работать. Что скажете, то и буду делать.

– Не боишься, что останешься там?

– Я уже ничего не боюсь.

Конечно, она бы не ответила так уверенно, если бы знала, куда ее приведут. А привели ее к дому Михаила. И она увидела кровь на ступенях крыльца.

Почему-то Катя сразу решила, что это не его кровь. С ним не могло такого случиться. Здесь же было что-то ужасное.

Но это не его кровь. Ее надо смыть? Надо отскоблить ступени? Она накинулась на работу не поднимая головы. И только краем глаза видела, как в военный вертолет грузят два черных пластиковых гроба. Значит, убили двоих. Но Михаил жив. С ним ничего не могло случиться.

В доме тоже на полу была кровь. И бурые брызги на стенах. Вокруг особенно крупных пятен с не застывшими еще потеками аэрозольной краской были нанесены контуры тел. Такой же краской были обведены щербины и лунки на стенах. Это следы от пуль. Сами пули, видимо, были уже извлечены и увезены полицией.

Чтобы набрать воду, Катя уверенно, как у себя дома, прошла в кухню, подставила ведро под кран. Огляделась. Нет, в кухне царил идеальный порядок. Здесь не стреляли.

– Тепер тут будэт наша гостэвой дом, – сказала Нина, забирая у нее ведро с водой и передавая пустое. – Хазаин уехала.

– Куда уехал?

– Туда. Откуда приехала. Тепер тут нэлза. Э, смотри ведро!

Вода плескала через край переполненного ведра. Катя с трудом подняла его из-под крана и пошла на веранду, где в известняковые перила уже впитались мелкие капли крови. Она скоблила их щеткой, пятна поддавались с трудом, но Катя не огорчалась. «Хазаин уехала», значит, он жив. Все верно. С ним ничего не могло случиться. Потому что она ушла в монастырь. Она молится о нем каждую минуту.

Она и сейчас молилась и вдруг, на секунду оторвав глаза от работы, глянула вниз и увидела, как там через двор шагает Михаил с лопатой на плече. Рядом с ним шли трое греков, кто с лопатой, кто с киркой. Они вышли через ворота и скрылись под деревьями. Вот они снова показались на узкой извилистой улочке и снова пропали.

«Они идут на кладбище. Рыть могилы. Кто-то еще умер. Кто? Почему он идет без Андрея? Если здесь что-то случилось, Андрей должен быть рядом с ним! Может быть, Нина называла хозяином дома как раз Андрея? И это уехал Андрей? Тогда все понятно», – решила она, окончательно успокоившись. И тут же засовестилась того, что успокоилась. Потому как все равно умерли люди. Пусть не Михаил и даже пусть не Андрей, но все-таки люди. И, может, это его друзья, которые умерли, чтобы он не умер. Чтобы она могла успокоиться, как сейчас. Умерли потому, что она молилась не за них, а за него…

А внизу под акацией несколько греков продолжали что-то горячо обсуждать. Их голоса звучали то уныло, то яростно. «Андре, Андре», – слышалось ей.

– Екатерина Николаевна, – неожиданно позвал ее осторожный старческий голос.

Она обернулась, выжимая над ведром свою тряпку. На веранде стоял тот самый длиннобородый священник, что вел сегодня службу.

– Вы меня знаете?

– Я отец Роман, духовник Михаила Федоровича. Он мне рассказывал о вас. Я был крайне удивлен, просто глазам не поверил, увидев вас сегодня на службе. Поговорил с игуменьей и убедился, что еще не страдаю галлюцинациями. Могу я вас отвлечь от трудов?

Отложив тряпку, Катя вытерла мокрые руки о джинсы и поправила платок.

– Честно говоря, я со священником впервые разговариваю. Вы не сердитесь, если я что-то неправильно сделаю. Вы меня поправите. Мне еще многому надо учиться… Я, кажется, должна была у вас благословения попросить?

– Бог благословит, – осенив ее крестным знамением, ответил отец Роман и указал на кресла у стены. – Присядем.

Катя села, положив руки на колени. Почему-то ее сердце замирало в ожидании того, что может сказать ей священник. А он молчал, перебирая янтарные четки. Его длинные тонкие кисти казались мраморно белыми на фоне черной рясы.

– Вы знаете, что это за остров? – спросил он, не поднимая головы и продолжая глядеть на свои четки.

– Немного.

– Здесь когда-то была резиденция греческих королей. Вилла, как сейчас говорят. И церковь. Место уединенное. И на острове постоянно кого-то прятали. Знаете, в королевских семьях тоже бывают непослушные дети, беспутные кузены, горячие племянники. Убьет кого-нибудь на дуэли – и сюда под крылышко к любящему дяде. А еще тут монастырь замечательный. Тоже удобное место, куда можно спрятать человека. Девушку, мечтающую выйти замуж не за того, за кого следует выходить. Или вдову, которой совершенно незачем носиться по Европам, тратя нечаянное наследство. Много тут разных житейских историй приключилось, много судеб повидал этот остров. И казалось, что более надежного укрытия в мире нет. А вот теперь мне так больше не кажется. Сыскали ведь! – Он покачал головой и повернулся к Кате. Голос его звучал горько, но глаза улыбались. – Сыскали, безобразники. Слышали, что тут ночью творилось? Имел беседу с полицейским начальством, обстоятельную беседу. Могу вам доложить, что и как. Интересуетесь? Или предпочли бы ничего не знать?

– А как я должна ответить?

– А что в голову придет, то и отвечайте, не мудрствуя.

– Хочу знать.

– А было тут вот что. Ночью на остров высадились парашютисты. Сели, надо сказать, с невероятной отвагой и точностью там, где их никто не мог увидеть, на голые скалы. Спустились с гор вот сюда, вошли в дом. Но охрана была наготове.

– Что им было нужно?

– А вы не догадываетесь?

Она помотала головой, не в силах произнести то, что пришло ей на ум.

– Значит, Михаил Федорович не стал посвящать вас в некоторые детали своей биографии, – с мягкой улыбкой произнес отец Роман. – Возможно, когда-нибудь он бы и сам рассказал вам все это. Но упустил время. И теперь за него это сделаю я. Для начала позвольте спросить, насколько серьезно ваше намерение задержаться в нашем монастыре? То есть я понимаю, что у вас есть серьезные причины для такого шага. Но останется ли их воздействие на вас таким же сильным, если Михаил Федорович покинет остров? И вы не сможете его видеть даже издалека? Останетесь у нас при таких условиях?

Катя с трудом разжала непослушные губы.

– Я пришла к вам в монастырь не для того, чтобы с кем-то видеться. Я решила уйти из мира.

Отец Роман закивал, качая длинной бородой:

– Да-да, такое желание часто охватывает людей. Это следствие духовных поисков. Иногда поиск приводит к Богу. Иногда заводит в тупик. Но искать надо. Надо искать. – Он глядел на нее из-под седых бровей. – И я надеюсь, что тропинка вашего поиска не окажется слишком короткой.

– Простите, – Катя в смущении поднесла ладонь к губам, словно пыталась удержать рвущееся наружу слово, – но… Я не совсем понимаю…

– Вам лучше оставаться у нас как можно дольше.

– Но я и не собиралась уходить.

– Речь не о ваших планах. Речь о вашей безопасности. И о жизни Михаила Федоровича. Как я понимаю, вы бы не хотели, чтобы с ним произошли какие-нибудь неприятности?

– Что вы!

Отец Роман встал с кресла и, заложив руки за спину, прошелся по веранде. Он держался прямо, как офицер на параде, и шаги его были твердыми. Но вот он снова сел в кресло и вздохнул:

– Простите, не могу избавиться от старых привычек. Как только начинаю говорить о чем-нибудь не совсем мирном, сразу наполеоновские комплексы пробиваются. Голос прорезывается командный, шагать начинаю. Грехи мои тяжкие, Господи, помилуй. Я, сестрица… Ничего, что я так по-свойски? Мы же теперь в одной семье, да? Я, милая Катерина Николаевна, двадцать лет состоял в вооруженных силах. От курсанта до майора дошел, дальше не пустили и, слава Богу, встал на верную стезю. И вот уже в монашестве подвизаюсь более половины жизни, а все порой вылезают следы прошлого. Погоны, так сказать, проступают из-под рясы. Так вот, о чем я попытаюсь вам поведать, сестрица. Диверсанты, гости наши ночные, они ведь за душой Михаила Федоровича приходили. Есть на свете люди, для которых свет не мил, пока жив хоть один настоящий Романов. А он – настоящий. Доподлинный. Кровь от крови и плоть от плоти. Правнук императора Николая II. Венценосец! Вы знали об этом?

– Чувствовала, – ответила она еле слышно, потупив глаза.

– С рождения в бегах в поисках укрытия. Не счесть сколько раз ему приходилось менять кров. Не сам спасался. Люди спасали. Есть на свете и те, кому сам Бог велел сохранить царский род. До поры до времени нам это удавалось. То, что сегодня ночью случилось, – такое впервые. Были попытки и раньше. Пытались найти, пытались убить. Да только наши службы работают лучше вражьих. Мы бы и дальше справлялись. Но, как видно, пришло время для другой работы. Не будет больше ни бегства, ни новых укрытий. А будет битва. – Он остановился и глянул на нее с улыбкой: – Вы уж простите, что я так высокопарно излагаю. Не отошел еще от утренней проповеди.

– Зачем вы мне все это рассказываете? Ведь это, наверно, тайна?

– Что ж поделать. Вы так близко к этой тайне подошли, что ее проще открыть, чем и дальше прятать. Вы же теперь наш союзник, не так ли?

– Так, конечно, так!

– А раз так, то слушайте, Катерина Николаевна, мой боевой приказ: оставаться в монастыре, сколько сможете выдержать. Место здесь надежное. Если кто и выследил вас, то вреда не причинит. А на воле вы станете слишком желанной добычей.

– Для кого?

– Для врагов наших. Знаете, что такое заложники? Инструмент войны. Захватывают ценных пленников, чтобы давить на противника. Вы – ценный пленник. Кроме вас, у Михаила Федоровича нет никого, кто был бы ему так близок. Если вас выследят, это будет максимально сильный удар. Михаил Федорович ведь не только морально страдать будет. Он и дух боевой утратить может, и неверные решения принимать в душевном-то смятении. Причем, заметьте, ни о каких переговорах с захватчиками и речи не будет. Так что если вы попадете им в руки, они ничего не добьются. – Он погладил бороду и вздохнул: – Ужас, ужас! Что я говорю! Но такова правда. А вам лучше знать правду, чем питать несбыточные надежды.

– Нет у меня никаких надежд.

– Надежды есть всегда. Только они разные. Один сеет хлеб и надеется, что не будет засухи и града, и осенью он соберет урожай. Другой лежит на печи и надеется, что хлеб сам вырастет. Так давайте будем надеяться на лучшее. И если вы хотите помочь Михаилу Федоровичу, то ваше место у нас.

– А его? – глядя в никуда, отрешенно спросила Катя.

Священник недоуменно взглянул на нее.

– Я спрашиваю, где ж его место, если мое – среди вас?

– На троне, как и сказано в старом пророчестве, – торжественным голосом произнес батюшка.

– В пророчестве? – удивленно вскинула на него глаза Катя.

– Да, в пророчестве инока Авеля, – кивнув головой, ответил батюшка. – Известно, что в ночь с 11 на 12 марта 1901 года Николай II в присутствии императрицы Александры Федоровны и особо приближенных лиц вскрыл ларец с предсказаниями вещего Авеля. По приказу Павла I им самолично опечатанный ларец следовало открыть его преемнику в день 100-летия смерти императора. Предсказания потрясли Николая II – Авель предвидел, что произойдет: гибель Павла, сожжение Москвы, восстание декабристов, добровольный уход Александра I, убийство Александра II, мировую войну, крушение династии… Но там были слова и о реставрации монархии, – сказал священник, прокашлявшись, закрыл глаза и нараспев продолжил: – «…Россия вновь станет великою страною и процветет аки крин небесный. Наследник последнего царя Николая II править будет во время возрождения России, и имя его – Михаил. Перед ним два тезоименитых Михаила будут на престоле России – но не царском – а этот воссядет, как на царский престол…» Два Михаила уже канули в Лету, – пояснил отец Роман. – Один их них – это брат последнего императора, Михаил Романов, он успел править всего один день, а другой – Горбачев. И вот наступило время Михаила Федоровича! Но сначала нужно выиграть эту войну, которую сто лет ведут против нас.

«Так вот о какой войне говорил Михаил, – слушая мерную речь священника, думала Катя. – Вот, значит, о чем он все время думал. Как же я не смогла разглядеть, что его сердце занято? Пусть не женщиной. Это много хуже! С соперницей я бы справилась. Если б не смогла, в крайнем случае, подсказала бы Даша. Но он отдал себя России! А я для него была лишь легким приключением…»

Ей хотелось подобрать еще какие-нибудь обидные слова, но не получалось. Она не могла ни обижаться на Михаила, ни осуждать его. Больше того, осуждать она могла только себя.

Что влекло ее сюда? Не запретность ли желанного плода? Как только она узнала, что он недоступен – это случилось в феврале после отцовского звонка – ее чувство вовсе не угасло, а, наоборот, стало только сильней.

Для чего она тогда соврала ему про мужа? Только ли для того, чтобы разорвать отношения, которых еще не было и в помине? Или для того, чтобы причинить ему боль? Да! Именно так! Мужчина забудет любую ласку, но боль забыть невозможно. Такова человеческая природа.

Она причинила ему боль, чтобы он влюбился в нее еще сильней. По крайней мере, так она рассчитывала. Что же получается? Все зря? Она обманула сама себя?

Да, она привыкла себе врать. Говорила себе, что справится, что сможет выбросить Михаила из сердца. И в то же время все больше и больше привязывалась даже не к нему, а к воспоминаниям и к мечтам о нем. Она влюбилась в миф, который сама же и сочинила.

А оказывается, нет никакого Майкла Вертера, греческого ученого, такого простого и милого, заботливого и влюбленного.

Есть только Михаил Романов, наследник престола. Престола, из-за которого сто лет идет невидимая война.

– …Государь во все века должен был оставаться, прежде всего, воином, – говорил священник, перебирая четки. – Бог дает людям законы, по каким им следует жить. Государь дает им защиту. Человек от человека научается и от человека же страдает. Зло, творимое в мире, оно ведь не из воздуха берется, не с дождем на нас проливается. Зло творят люди, и людям же предстоит это зло победить. Государь – он и судья, он же и полководец. Было бы ошибкой, если бы человек, идущий к престолу, уклонялся от столкновений со злом. Зло нельзя обойти стороной, его можно только преодолеть…

«Зачем он мне это говорит? – думала Катя. – Хочет лишний раз напомнить, что я не могу стать супругой наследника? Разве он еще не понял, что теперь единственное мое желание – стать монахиней?»

– …Возможно, ему уже завтра придется покинуть остров. Если желаете, я попрошу матушку Серафиму. Она пустит вас попрощаться.

– Нет, батюшка, не надо. Но… – она запнулась.

– Вы хотели о чем-то попросить?

– Нет. Просто спросить. Могу ли я взять с собой в пещеры кота? Здесь где-то бродит мой кот…

– Рыжий такой?

Отец Роман глядел ей за спину. Катя обернулась и увидела, что ее кот забился в угол веранды под низкую лавку. Он смотрел на нее, поджав уши, и явно не собирался выползать из укрытия. «Бедный, – подумала Катя. – Он напуган. Он видел что-то ужасное».

– Из пещер он убежит, – сказал отец Роман. – Кошки там почему-то не приживаются. Но если ему нравится жить здесь, пусть живет. Вы будете приходить сюда каждый день для уборки и ремонта, да и за садом надо постоянно приглядывать. Таким будет ваше послушание.

Сказав это, он встал и, осенив ее крестным знамением, направился к двери.

– Батюшка, – позвала вдруг она.

Священник обернулся.

– Я, конечно, не самая что ни на есть истовая христианка, – глядя куда-то в сторону, будто не в силах поднять на него глаза, сказала Катя, – но… Но мне очень хочется, чтобы Бог был и чтобы я стала такой, какой бы он хотел меня видеть. Но зачем все это, если он попустительствует такому? Допускает такое? Вот, что сотворили плохие люди ночью на острове, – сказала она, указывая на окровавленный пол. – Они, как зверя, травят хорошего, доброго человека. И вообще, на свет рождаются калеки, умирают младенцы и припеваючи живут подонки… Зачем он так…. Не вижу смысла… Если можно, объясните – мне очень трудно с этим жить, – волнуясь и поэтому неловко подбирая слова, закончила Катя.

– Этот вопрос волнует многих людей, – вздохнув, покачал головой священник. – Видите ли, уважаемая Катерина Николаевна, земные невзгоды воспринимаются так болезненно оттого, что люди не очень-то верят в бессмертие человеческой души. Вы поймите, как бы того мы ни желали, по-настоящему счастливыми здесь никогда станем. Но если мы веруем, что земная жизнь есть подготовка к жизни вечной, то на все скорби и страдания можно взглянуть иначе. Ведь и родитель наказывает дитя, не желая ему зла, а желая привлечь его к доброму. Так и Господь поступает в нашей жизни. Каждому из нас Он дает возможность трудиться во спасение своей души. И когда Он видит, что кто-то уже не станет лучше, то забирает его из этой жизни на самом пике его духовного совершенства. Я с вами согласен: порою этот путь к спасению бывает очень сложным и непонятным для нас, для людей. Но что поделаешь, неисповедимы пути Господни, и нам остается лишь молиться и верить. Молиться и верить…

В отличие от отца Романа, Тедди было уже не во что верить. Продуманная до мелочей операция по захвату и ликвидации возможного наследника Романовых была провалена по всем статьям, а виновник провала сидел рядом в машине и нес несусветную чушь.

– Я обратился в одну из лучших частных армий мира, – горячился Филипп. – Они привлекались по моей прежней работе к самым сложным делам и всегда выходили с честью из невероятно трудных передряг! Я лично отобрал лучших бойцов. У всех за спиной десятки боевых операций! Поверь, я смотрел досье каждого из них. Я не сомневался ни капли по поводу их компетенции. И операция была продумана капитальным образом. Разбрасыванием с вертолета избирательных листовок мы усыпили их бдительность. Ну, кто мог ожидать, что один агент ГРУ сорвет наши планы?!

– Кто мог подумать?! – глядя зло на Филиппа, передразнил его Тедди. – Ты мог подумать! Но ты используешь голову лишь для того, чтобы принимать ею воздух! И валить вину на таких же безмозглых рейнджеров, как и ты! Ты вспугнул его, понимаешь?! Вспугнул! Он ляжет на дно, и все придется начинать заново!

Не выдержав его взгляда, Филипп отвел глаза и вдруг увидел тормозящий перед ними бензовоз.

– Стой! – крикнул он, хватаясь за руль и пытаясь выкрутить его в сторону. Но было поздно. Их машина на полной скорости врезалась в цистерну, и яркая вспышка озарила вечернюю мглу…

У генерала Деева день не задался с самого утра. У него все дни были трудными, но на сей раз было что-то из ряда вон выходящее. Все как сговорились. С восьми – селекторное совещание с соседями-губернаторами. Не смогли договориться о самых простых вещах. Зато взаимные упреки сыпались градом. В итоге чуть не разругались.

Обед был испорчен звонком из Москвы. Вместо обещанных инвестиций олигарх Ольховский огорошил своей коронной фразой: «Деньги были, деньги будут, сейчас денег нет!»

В общем, к вечеру генерал был морально опустошен. Он чувствовал себя раздавленным.

А тут еще особист принес это письмо.

Оно прошло через многочисленные инстанции, прежде чем добралось до адресата.

К конверту был приклеен стикер с кратким изложением послания: «Письмо ветерана WW-2. Перечисляет свои заслуги. Просит помочь родственникам».

«Что еще за WW- 21 – подумал Деев. – Вот уроды! Это они так войну обозначают. Вторая мировая война по-английски. Какая на хрен мировая? Она Великая и Отечественная. Вот уроды! Разогнать отдел писем к чертям собачьим!»

Он так разозлился, что хотел сразу же позвонить кому надо. Но глянув на серьезное лицо особиста, понял, что лучше все-таки сначала прочитать письмо, в котором, видимо, содержалось нечто важное.

Генерал Деев с трудом дочитал письмо до конца. Затем аккуратно сложил его и запихнул обратно в конверт.

– Когда оно было получено? – спросил он.

– Где-то в конце января, – ответил особист.

– А сейчас у нас что?

– Я неоднократно докладывал, что отдел по связям с общественностью нуждается в расширении. Там работают всего два человека, и они физически не успевают…

– Молчать, сука! – стукнув кулаком по столу, заорал генерал. – Узнать и доложить, кто конкретно читал это письмо!

– Читала, – поправил особист. – В отделе работают две женщины. Приняты по рекомендации вашей сестры, Елены Георгиевны. Они учились в одном институте.

Деев хотел было что-то сказать, но осекся, махнул рукой и, встав из-за стола, стал нервно мерить комнату шагами. Особист по стойке «смирно» провожал его поворотом головы, держа равнение то направо, то налево. Через какое-то время, немного успокоившись, генерал подошел к столу и, сложив письмо, положил его в карман.

– Ладно, – не глядя на особиста, буркнул он, – не трогай этих дур. Я сам во всем виноват. Все, свободен.

Дверь за особистом бесшумно закрылась. «Свободен, – мысленно повторил генерал. – Он-то, крысеныш, свободен. А я же никогда не освобожусь от пут, в которых запутался. И чем больше шебуршу, тем более запутываюсь. Вот и сейчас, повесил на себя этого беднягу Харитонова. Да! Дожил, товарищ генерал! Уже и ветеранов по твоей милости убивают! Удавить тебя, суку, за это мало! Романовы… Их музыка кончилась в 18-м! Не имеют они больше права претендовать на российский престол, после того как сами с него слезли. А ну-ка, пусть кто попробовал бы сковырнуть с трона его, Деева. Ух-х! Кровью бы харкали эти революционеры, кровью! Полстраны бы перевешал и расстрелял, но вторую половину бы спас. А где гарантия, что и этот не сдрейфит? Нет! Как говорится, не корысти ради, а думая лишь о благе Отчизны, власть должна быть в его ежовых руках. Других, кому можно доверить страну, нет. Короче, Россия – его крест, и живым он его никому не отдаст.

Из открытого настежь окна вдруг повеяло вечерней прохладой. Генерал взглянул на часы. Было что-то около семи. Бросив в селектор коротко «Едем!», он встал из-за стола и, подумав, подошел к холодильнику. Достав оттуда бутылку плеснул водки в стоящий там же граненый стакан и залпом выпил харитоновские фронтовые двести. Утерев рот тыльной стороной ладони и взглянув на надпись на бутылке «NO PROBLEM!», он, горько усмехнувшись, сказал:

– А у меня вот, брат, – проблемы, серьезные проблемы.

Затем, вернув все на свои места, закрыл холодильник и подошел к окну. Яркий солнечный диск зарывался в перину облаков, лежавших на самом краешке моря. Стоящие на рейде корабли были похожи на нахохлившихся птиц, ненароком заснувших на тронутой легкой зыбью водной глади. Чуть поодаль, за песчаной косою, резвилась в последних лучах заходящего солнца веселая стайка дельфинов.

Прикрыв окно, Деев взял со стола папку и, выключив свет, вышел из кабинета. Уже через минуту он оказался в своем автомобиле и только там понял, что проголодался, потому как с утра толком ничего не поел. Повелев: «В ресторан», он открыл папку с бумагами и погрузился в их изучение. Когда через четверть часа лимузин плавно подъехал к ресторану, он успел просмотреть их добрую половину. Выйдя из машины и кивнув бросившемуся открывать ему двери швейцару, он прошел в зал и сел за столик с табличкой «занято». Он всегда занимал это место. Отсюда все просматривалось как на ладони, и он любил, пока принесут поесть, наблюдать за другими, строя догадки, кто они и что их сюда привело.

Вот за дальним столиком у окна ужинает пара. Он достаточно взрослый, можно даже сказать, пожилой, а она девушка, почти еще ребенок. Со стороны может показаться, что это дочь и отец, но его наметанный глаз и жизненный опыт подсказывают, что это еще один Киса Воробьянинов, который, пытаясь поймать за хвост ускользающие годы, желает ослепить размахом очередную Лизу. Поодаль от них почтенная семейка – мать, отец и двое детей-одногодков, приступив к десерту, заедают ягоды мороженым. На открытой террасе какой-то банкет. «Зюганов, рискуя заработать грыжу, кричит, что людям жить стало хуже, – подумалось генералу. – А люди вон какие банкеты закатывают. Нет, сукины коты, жить вам все-таки стало лучше, жить вам стало веселей! По крайней мере, у меня в регионе». Не успел он это подумать, как заметил немолодую уже пару, сидевшую за столиком у самых дверей. Обычно к дверям на кухню сажают самых пропащих клиентов, которых метрдотели, лишь по одним им известным признакам, определяют безошибочно. Как им удается отличить скромного служащего, в кои-то веки зашедшего к ним отметить какое-то свое торжество, от не менее скромно одетого миллионера, случайно оказавшегося в их городе, – уму непостижимо. Впрочем, сейчас генерала меньше всего занимали способности метрдотелей. Что-то в женщине, сидевшей за этим столом, показалось ему знакомым. Щурясь и фокусируя зрение, он пытался ее получше разглядеть, но тщетно. Одно дело стрелять в тире, а другое – за сотню метров узнать человека, которого ты, может, не знаешь совсем. Так и не сумев ее разглядеть, он встал и спустился в большой зал, с тем чтобы, направившись будто бы к бару, пройти мимо того стола. Увидев, что он куда-то уходит, его охранники, на ходу дожевывая, бросились за ним. «Эти спугнут мне весь ресторан», – подумал он и… встал как вкопанный, потому что за тем столиком сидела Лена Орлова – его первая школьная и последняя в жизни любовь!

– Лена, – тихо позвал он.

Женщина, подняв глаза, недоуменно на него взглянула и улыбнулась, да так знакомо, словно и не было этих десятков лет, что отделяли их от школы.

– Костик! – охнула она, прижав ладони к губам.

– А я смотрю, кто это такая знакомая сидит здесь в ресторане, и, слава Богу, не поленился, спустился и вижу – это ты! Как ты здесь оказалась? Ты здесь живешь? – засыпал ее вопросами Деев.

– Да нет же, мы с Сенечкой приехали сюда навестить знакомых. А сегодня у него день рождения, вот я и пригласила его сюда. А что, раз в жизни можно. Как говорится, гулять так гулять! – тряхнув головой, сказала Лена и, спохватившись, вскочила: – Да что же ты стоишь, садись рядом с нами, это же чудо, чудо, что ты тут оказался!

И, обратившись к стоявшему за спиной у Деева метрдотелю, попросила:

– Товарищ, ведь можно, чтобы наш знакомый сел рядом с нами?

Несчастный мэтр, будучи не в состоянии объединить в единую конструкцию понятия «Деев» и «можно», вытаращив глаза, кинулся подносить генералу стул. Увидев, что шеф собирается подсесть за чей-то столик, его охрана заняла стол по соседству.

– Здравствуй, Сеня, – протянув через стол руку сидящему за ним мужчине, сказал генерал и добавил: – И поздравляю.

– А ты как здесь оказался? – спросила его Лена.

– А я здесь работаю, – не отрывая от нее глаз, ответил Деев.

– В ресторане? – поинтересовалась Лена.

– В области, – покачал головой Деев. – Не слышала?

– Нет, – совсем как тогда, в школьные годы, повела плечом Лена.

Ее ответ задел генерала за живое. Со школьной скамьи, с того самого дня, как он увидел Лену, эта девочка отняла у него и покой, и сон. И какие только глупости он не творил, чтобы заслужить ее благосклонность. И сколько мальчишечьих носов пострадало от его не по годам увесистого кулака, и сколько учителей он довел до белого каления и истерик, и сколько раз его задница была исполосована отцовским ремнем. Но без толку. Леночка Орлова благоволила к чумарику Сене Василькову, а с чего, никто не мог понять. Подтянуться на турнике Сеня мог от силы раз, и то из последних сил, и если очень старался, в школьных драках всегда был бит, более того, ему порой доставалось даже от девочек в классе. Голубей не гонял, с уроков не сбегал и даже футболом не увлекался. В мужском туалете не курил, за женским не подглядывал. Вот Миша Баух учился в их классе, тоже «ботаник». Но тот хоть на скрипке играл, да так, что мурашки носились по коже. А этот ни то ни се, и надо же – покорил сердце Леночки Орловой, школьной красавицы. Вот и пойми этих женщин! Чего этот Сеня достиг? Да ничего! Это же видно! Официант бы не усадил его у дверей, официант – он психолог такой, что любых ученых заткнет за пояс! У него на этой практической психологии построен бизнес. И если он посадил Сеню сюда, значит, Сеня остался тем же чмо, каким был. Он, Деев, мог не заметить Сенин успех, но «полового» не обманешь!

Может, рыкнуть на челядь и пересесть? Но это неправильно, потому что место Сени вот здесь, у дверей, даже если вдруг за его стол вдруг сядет Деев. Задумавшись о своем, он и не заметил, как опрокинул пару рюмок «беленькой», что была на столе. Почувствовав, какую гадость пил, он недовольно поморщился: «Водка – дрянь!»

– Человек! – рыкнул он в пространство. И тут же несколько официантов сломя голову кинулись на его зов.

– Принесите-ка мне моего коньяка, а то вишь, я тут малость подпил людей, – потребовал он.

Официанты помчались исполнять заказ, а Деев, остановив тяжелеющий взгляд на Семене, спросил с плохо скрытой издевкой:

– Ну-с, в каком полку изволили служить?

– Да ни в каком, я, собственно, все больше по научной части, – беззлобно улыбнувшись, ответил Сеня.

«Везет же мне на этих ученых!» – криво усмехнувшись, подумал генерал.

– По научной? Что ж, если с умом, то и это дело! И каких вы званий и чинов сумели достичь на этом поприще?

– Не в званиях счастье, – ответила за Сеню Лена.

– Не в званиях… – эхом отозвался Деев. – Возможно, ну а в чем? В чем оно, Лена? – с надрывом спросил генерал и, отобрав у официанта бутылку, продолжил: – Вот объясни мне, взрослому человеку, оттрубившему в армии от сержанта до генерала – заметь, не на паркете, а честно, по-настоящему; если я покидал дальний гарнизон, то лишь с назначением в «очень дальний» – вот объясни мне, в чем оно, счастье?

– Счастье – это когда есть, кого обнять, – ответила Лена.

– Ну да, действительно, – наполняя коньяком большой фужер, подумав, сказал генерал, – как это я сам не догадался?

Затем, опорожнив его и уставившись наливающимися кровью глазами в одну точку, продолжил, чеканя каждое слово:

– А знаешь, Лена, сколько ребят вроде меня для того, чтобы вам с Сеней «было бы кого обнять», всю свою жизнь обнимают матушку-землю, прячась от пуль и осколков, готовых их убить. Так что же, по-твоему, им счастья, что ли, не видать?

– Успокойся, Костик, и не воспринимай все дословно, – прикрыв ладонью его руку, сказала Лена и шепнула мужу: – Попроси счет.

Но генерал, услышав это, сказал:

– Отставить счет! Здесь я хозяин! И еще, внизу – моя машина. Она доставит вас куда нужно. Это не просьба, – сказал он, заметив протестующий жест Севы, – это приказ, тем более что по вечерам прохладно, и Лена может простудиться.

Посадив супругов в свою машину, он приказал шоферу ехать, куда скажут, и захлопнул дверцу. Машина плавно тронулась с места и, набирая ход, поехала в сторону центра. Деев смотрел ей вслед, пока та не скрылась в ночи. Затем он развернулся и быстрым шагом пошел в другую сторону. Охранники почти бесшумно шагали сзади.

Было душно. Чтобы легче дышать, он ослабил узел галстука, да так резко, что треснула материя и отлетела пара пуговиц.

– Увел девушку, сукин кот, прямо из стойла, ладно, если бы там какой-то цыган-конокрад, а то ведь никто. Стопроцентный никто во всем. И в драке, и в деньгах, и даже в своей же науке!

Свою жизнь Деев сознательно выстроил так, чтобы доказать Лене Орловой, а может, и себе, что она сильно ошиблась в том, что не смогла его оценить. Он думал об этом и за полярным кругом, где холод стальным обручем стискивал голову, и в пустынях Средней Азии, где на зубах скрипел мерзкий песок. Он поставил перед собой задачу стать круче всех, и даже президента, на случай того, если вдруг ее избранником станет сам президент. И теперь, когда, казалось, он осуществил дело всей своей жизни, выяснилось, что он превзошел всего лишь Сеню! Сеню!!! Этого вынести он не мог. Значит, вся его жизнь прошла насмарку, все его старания, лишения и жертвы были ни к чему, потому Сеню мог переплюнуть любой.

В горле пересохло, хотелось пить. Вспомнилась початая бутылка коньяка в ресторане. А еще хотелось выговориться. Очень хотелось. С кем-нибудь, кто не знает его и с кем он больше никогда не встретится. Хотелось так сильно, что прямо сейчас садись в поезд…

Он оглянулся на охранников:

– Свободны!

Они застыли, тупо глядя себе под ноги.

– Прошу вас, парни, – сиплым голосом произнес Деев, стягивая надоевший галстук, – дайте расслабиться. Это мой город. Я хочу хотя бы десять минут пожить в нем без конвоя. Короче, пошли вон! Кругом!

Они четко развернулись через левое плечо.

– Бегом… Марш!

Оба стартовали достаточно резво, но, отбежав на десяток шагов, притормозили и оглянулись.

– Уволю на хрен! – рыкнул на них Деев, и охранники, припустившись, скрылись за углом.

«Вызовут скрытую наружку», – с тоской подумал генерал. За углом замаячили окна стекляшки-кафе. Он, не раздумывая, повернул в его сторону. Кафе уже закрывалось, в зале не было никого, кроме одного мужчины, который допивал свой кофе и тоже собирался уйти.

Войдя вовнутрь, Деев крикнул:

– Выпить и поговорить!

Завидев его, к нему навстречу кинулся хозяин заведения, с лицом, будто сошедшим с плакатов «Внимание! Розыск!».

– Пшел вон! – поморщился Деев и, выхватив у ресторатора бутылку, направился к единственному посетителю кафе. Тот, мельком на него взглянув, продолжил пить свой кофе.

«Не узнал, значит, не местный, – удовлетворенно подумал Деев и, протянув руку, представился:

– Вася.

– Федор, – пожав ее, равнодушно ответил мужик.

– А что Федя, не составишь мне компанию? Хочется выпить, а один – не могу, – сказал Деев и, увидев в глазах у Феди сомнение, добавил: – Ты не думай, я угощаю.

– А я и не думаю, – ответил Федя. – Я просто не очень люблю пить, особенно поздно и особенно с незнакомыми людьми.

– Да я сам такой, – махнул рукой Деев. – Понимаешь, человек один умер, ветеран. Не по-русски это. Надо помянуть.

– Ну, если только помянуть, – неуверенно протянул Федя. Затем, решив поддержать разговор, добавил: – С друзьями. У тебя они есть?

– Есть, наверное, пес их знает. Но даже если и так, то здесь их нет. Поэтому, будь другом, выпей со мною, – ответил Деев.

– Ну, можно, – неуверенно протянул Федя и тут же добавил: – Если, конечно, недолго. Час, ведь уже какой.

– Конечно, недолго, – заверил его генерал и стал разливать.

Пили легко, но разговор не клеился. Деев рассеянно слушал Федю и так же рассеянно, невпопад, ему отвечал. Он не понимал, что с ним происходит. Он чувствовал, что хочет выговориться. Очень хочет. Но не мог. Ибо внутри была пустота. Это было похоже на то, как хочется проблеваться, но рвотные позывы тщетны; в желудке ничего нет. Одна только желчь. Вот и сейчас – на душе только желчь…

– Ну вот, посидели! – сказал вдруг Федя, хлопнув ладонью себя по лбу – Полпервого ночи! Жена мне устроит…

– Ты что, боишься? – спросил его Деев.

– Не, жалею. Она у меня сердечница и, чуть что, хватается за сердце, и тогда нужно звать «скорую», чтобы делать укол. Доктор сказал, что когда-нибудь они опоздают и что тогда ее нужно будет везти уже в морг, – с грустью в голосе ответил Федя.

«М-да, тонкие у меня доктора, ничего не скажешь, им коней перековывать, а не людей врачевать», – подумал Деев и спросил: – И как теперь быть?

– Давай пойдем ко мне вместе, я тебя выручил, а ты помоги мне.

– Не думаю, что это хорошая идея, – начал было Деев, но, увидев, что Федя расстроен, рубанул ладонью воздух: – Ладно, будь по-твоему, только если недолго.

– Да это тут, совсем рядом! – засуетился Федя и, смахнув с себя крошки, встал из-за стола. Деев бросил на стол пару банкнот, и, выйдя из кафе, они нетвердой походкой направились к соседнему дому. За ними, на большом расстоянии, шли охранники и тихо шуршала шинами его машина.

Феде не открывали долго. Наконец за дверьми послышались чьи-то шаркающие шаги.

– Кто там? – спросил за дверью старческий голос.

– Свои, – прочистив горло, почему-то пробасил Деев.

– Какие такие свои? – сварливо поинтересовался голос и тут же добавил: – Свои в это время дома сидят, телевизор смотрют, и только чужие шастают и честным людям в двери звонят.

– Мой дед-фронтовик, – ткнул его локтем Федя и громко сказал: – Отворяй, дедуль, хватит бдительность проявлять, ты б ее проявил, когда развалили Союз.

В двери пару раз провернули ключ, и в образовавшуюся на ширину цепочки щель глянула чья-то седая голова.

– Видишь, я не один, с солидным человеком, а ты погранца из себя строишь! – сказал укоризненно Федя.

Старик внимательно изучил Деева, крякнул, отпер дверь и, часто шаркая, растворился в темной прихожей. Зайдя, Федя щелкнул выключателем, и тусклый желтый свет осветил небольшой коридор, ведущий в комнату, где, судя по звукам, работал телевизор.

– Ну, давай, заходи первый, – подталкивая к комнате Деева, шепнул Федя. Взглянув в небольшое зеркало, что висело в прихожей, и поправив воротник, генерал направился в комнату. То была типичная комната, каких полно в каждом городе. Под одной стеной стояла старая чешская стенка, купленная, наверное, еще дедом-фронтовиком, на полках которой горделиво восседал очень популярный в одно время чайный сервиз под названием «Мадонна», коллектив фарфоровых слоников мал мала меньше, паратройка хрустальных конфетниц советских времен и прочая дребедень. Под другой стеной стоял обеденный стол с задвинутыми под него стульями, «а-ля Вена». Под третьей стеной на большом подсервантнике стоял телевизор, перед которым сидела вся Федина семья. Впрочем, не вся. Деда не было. Заметив гостя, сидевшая в кресле женщина встала и, вытерев руку о передник, сказала:

– Ой, здравствуйте, меня зовут Зина, а я и не знала, что Федор пришел не один. Уже собиралась отчитать его за опоздание, думая, что это он вошел в комнату, и, вдруг вижу, что это не он, а вы.

Почувствовав, что гроза миновала, в комнату, потирая руки, вошел Федор и этаким разухабистым голосом сказал:

– Ну что, Зина, познакомься, это мой товарищ, Вася, помнишь, я о нем много рассказывал, мы сейчас будем пить чай!

Но не успел он это сказать, как в комнату, старательно чеканя шаг, в увешанной орденами и медалями гимнастерке, прикрыв левой ладонью голову, а правой – взяв под козырек, вошел дед Федора и, подойдя к Дееву, отрапортовал:

– Товарищ генерал! Разрешите доложить, на вверенном мне участке Родины происшествий нет. Ответственный за участок – первый номер пулеметного расчета 41-го гвардейского стрелкового полка гвардии сержант Харитонов!

У Деева перекосилось лицо, и он рухнул на колени перед стариком как подкошенный.

– Дед, ну что же ты, дед! Это я, я должен делать тебе доклад, а не ты! Ты сделал все что мог и не мог! А что я, подлец, могу тебе доложить? Что смотрел, как развалили страну, которую ты уберег? Что позволил убить тезку твоего, Харитонова?! И ты после этого мне докладываешь?! Убей лучше, дед, но не трави душу!!!

Ничего не ответил ему старик, а только обнял трясущими руками голову генерала и уставился невидящими глазами в одну точку, а по щеке его прокатилась скупая старческая слеза…

Келья, в которой жила Катя, была вырублена в скале. Стены, потолок, пол были шершавыми на ощупь, как наждачный камень. Из этого же камня был выступ в стене, заменяющий стол, и две лавки, на которых спали Катя и соседка Нина. Впрочем, спать на каменных лавках оказалось вовсе не таким уж тяжким испытанием. Во-первых, в них были углубления, как раз по форме человеческого тела. Катя решила, что это похоже на кресла для космонавтов. Правда, здесь эти выемки точили не человеческие руки, а время.

Сколько поколений монахинь сменилось в этом жилище, страшно подумать… Ну, а во-вторых, поверх этих древнегреческих лежанок были постелены вполне современные матрасы. Кате, как новенькой, выдали даже подушку. Нина, к примеру, клала под голову тонкий валик, а многие другие монахини обходились каменным изголовьем, чуть приподнятым над ложем.

В потолке было отверстие, откуда в ее обитель каким-то образом попадал свет – с утра довольно яркий, после полудня почти незаметный. Из чего Катя сделала вывод, что ее пещера находится на восточной стороне скалы. То есть обращена к морю. По ночам ей даже казалось, что из-за каменных стен доносится шум прибоя. Она часто думала о том, как жили здесь те, кто дал обет затворничества и не выходил на свет. Наверно, этот свет по утрам и шум прибоя ночью были для отшельниц единственным напоминанием о внешнем мире.

У самой же Кати таких напоминаний хватало в избытке. Начать с того, что Нина непрестанно рассказывала ей то о своем прошлом, то о женщинах, находящихся в монастыре сейчас или побывавших здесь в прежние годы. Память этой неграмотной грузинки была удивительно цепкой и обширной.

Нина знать не знала, кто правил Грузией в том году, когда она оттуда уехала. «Какой-то Швили», говорила она. По ее словам, на родине шла извечная борьба между Швили и Дзе. На «-дзе» кончаются фамилии старых царей, на «-швили» назывались те, кто ниспроверг старую династию. Так они и дерутся между собой до сих пор. А всякие хевсуры, сваны, пшавы, тушины, мегрелы – их удел был служить тбилисским князьям. Беда в том, что у хевсуров и сванов тоже когда-то были свои цари, свои князья, и память об этом сохранилась. Самый последний пастух в Тушетии помнил, что его прапрапрадед по двоюродной бабушке был князем Тушинским. Вот почему все грузины такие гордые. Царскую кровь не вытравишь веками рабства.

Сама Нина носила сванскую фамилию Дадиани и скромно поведала Кате о том, что ее предки хоть и сваны, а веками правили Менгрелией, которая всегда была независимым княжеством.

Нина поинтересовалась, знает ли Катя свою родословную. Ответ был таким же, какой она слышала от всех своих соседок. Катя не хотела ничего рассказывать о себе.

Нина не обиделась. Никто не хочет рассказывать о себе, приходя в монастырь. Тем не менее все про всех все знают. Женщины остаются женщинами даже в глубоких пещерах. Женщины не могут без сплетен.

Так Катя узнала, что их староста скрывается в монастыре от тюрьмы. На родине, в Липецкой губернии, она собрала миллионы на строительство жилья для молодых семей. Жилье-то она построила, правда, не в Липецке, а в Майами, и не для семей, а для себя. Она уже приготовилась сбежать, перевела за границу все деньги, отправила в Америку любовника, чтобы тот приготовил встречу, а сама по дороге задержалась в Греции и на свою беду (или на счастье?) заглянула сюда. Да так и осталась. И уже почти двадцать лет замаливает грехи.

Поделилась Нина и своей историей. Точнее, историей своего отца. Тот бежал из Грузии, опасаясь народного сванского обычая – кровной мести. Сначала обосновался в Москве, но потом решил перебраться в Европу. Прослышав, что есть где-то у берегов Греции островок с грузинским населением, прибыл сюда. И тут выяснилось малоприятное обстоятельство. Те, кого греки считали грузинами, оказались на самом деле абхазами. А сваны участвовали в абхазской войне на стороне грузин. Отец пожил тут какое-то время, но чувствовал себя неуютно. Попросил игуменью, чтобы та приняла его дочь в монастырь на месяц-другой. А сам с сыновьями отправился в Испанию. С тех пор о нем ничего не слышно. Давно ли это было? Лет десять. Или двенадцать. Или пятнадцать. Нина не следила за календарем. Ее жизнь измерялась закатами и рассветами, а не месяцами или годами.

Из своего рассказа она сделала неожиданный вывод:

– Вам, русским, хорошо, – сказала она. – Вы все русские, хоть из Москвы, хоть откуда. А грузины все разные, и все друг с другом не в ладах. А я даже не знаю, кто я. Отец – сван. Мама – мегрелка по своему отцу, а по своей маме – гурийка. А у отца мама из Картли. А я тогда – кто? Тебе хорошо. Ты русская.

– У меня отец белорус и украинец по матери, – ответила Катя. – А мама – родом из Ирана. И у всех русских, если поискать, найдется родня разных национальностей. Это глупо, делиться по нациям, когда все нации давно перемешались. Раньше было легче. Все считались советскими. Или вот как в Турции – все считаются турками.

– Если бы был у всех один начальник, никто не стал бы делиться по нациям, – сказала Нина.

Они еще не раз возвращались к разговорам о прошлом своих родителей. Это было проще, чем говорить о себе или размышлять о будущем. Потому что никакого будущего в монастыре нет. Есть только восходы и закаты.

Катя и сама потеряла счет времени. И, когда на остров приехала Даша, ей показалось, что они не виделись всего неделю.

– Тебя не узнать, – изумилась сестра. – Как будто прошло не четыре месяца, а четыре года!

– Я постарела? – равнодушно спросила Катя.

– Повзрослела. Но выглядишь прекрасно. Этот климат тебе на пользу.

Даша нашла ее на дальнем краю сада, где Катя рыла ямы для осенних посадок. Сестры уселись на траву в тени высокого орехового дерева. Катя сняла платок, распустив волосы, и вытерла мокрый лоб. Она работала здесь с самого утра, сразу после службы. Даже на завтрак не пошла, чтобы успеть все сделать до наступления послеполуденной жары.

– К тебе не пробиться, – говорила Даша, обмахиваясь соломенной шляпкой. – Такой допрос учинили. Кто я, да зачем, да когда уеду. У кого тут можно будет переночевать? Подскажешь?

– В доме переночуешь. Все комнаты сейчас свободны.

– В чьем доме?

Катя непонимающе глянула на сестру.

– Вот в этом. В доме Андрея и Михаила. Они тут жили. Это их сад. Видишь молодые деревья вдоль забора? Они сажали. Андрея даже хотели похоронить здесь, в саду. По обычаю горцев. Но старики решили иначе.

Даша полезла в сумочку за сигаретами, но спохватилась:

– Я же бросила. Уже сто раз бросала. Как узнала об Андрее, снова начала. Теперь вот курю эти, «Сигарон», у них полый фильтр, и вся гадость оседает на стенках. Но снова пытаюсь бросить. Ну, можно, последнюю?

Катя пожала плечами:

– Кури. Здесь все курят. Мужчины, женщины, старухи даже с трубочками сидят и дымят, как морские волки.

Даша чиркнула зажигалкой, выпустила струйку дыма и разогнала ее ладонью.

Кате был приятен запах табака. Ей все было приятно в саду: и влажный дух разрытой земли, и мелькание света и теней на траве, и усталость, ноющая в спине, и пот на лбу, и горящие после лопаты ладони. Ей было хорошо здесь. И хотелось, чтобы сестра тоже почувствовала, как здесь хорошо. Но лицо Даши было печальным.

– Наверно, мне надо сходить туда, – сказала сестра. – На кладбище. Ты меня проводишь? Или тебе нельзя отлучаться?

– Сходим чуть позже, – сказала Катя, глянув на тень от забора. – Еще рано. Слишком жарко. Возьмем с собой воду, польем там цветы.

– Давай я тебе помогу, что ли. Есть вторая лопата?

– Не надо. Замараешься, вспотеешь. Я-то уже привычная.

– Ой, как ты изменилась, – улыбнулась Даша. – И говоришь не так, как раньше. Откуда в тебе это: «привычная», «замараешься».

Она легко поднялась с травы и взялась за грабли.

– Что ж я, барыня какая? Сестре не помогу?

Они работали в саду вдвоем до тех пор, пока солнце не склонилось к морю. Перекусили персиками, срывая их с ветки и вытирая нежный пушок. Набрали два кувшина воды и отправились в горы, к старинному кладбищу.

Могилу Андрея было видно издалека. Вокруг мраморной плиты и креста зеленел квадрат травы, и в каменных вазах по углам пестрели мелкие цветы. Все остальные могилы были старыми, едва возвышаясь над сухой каменистой землей.

Поливая цветы, Даша неожиданно расплакалась.

– Извини, – сказала она, кулаком вытирая глаза. – Сама не знаю, что на меня нашло. Знаешь, а тогда, во время форума, у нас с ним роман приключился. Настоящий, с тайными встречами, свиданиями. Я приезжала чуть не каждый вечер в Петергоф, и Андрюша по ночам пробирался ко мне из Стрельны. «В самоволку», он так говорил. И никто ничего не знал. Он такой секретчик…

– Я и не догадывалась, – сказала Катя.

– Главное, чтобы Михаил не догадывался. Он моралист. Андрюша очень боялся, что он узнает. Ты не говори ему, ладно?

– Как я могу ему что-то сказать? У нас все кончено, – пожала плечами Катя. – Я ничего не знаю о нем с тех пор, как он уехал.

– Ты серьезно? Поссорились?

– Нет. Просто он уехал, а я осталась. Писем мы тут, сама понимаешь, не пишем и не получаем. Телефонов нет.

– А телевизор хоть смотрите?

– Некоторые сестры смотрят. Я – нет.

Даша смотрела на нее как-то странно. Недоверчиво, даже немного испуганно.

– Постой, Катька. Погоди. Ты ничего не знаешь?

– Что я должна знать?

– Да нет, ничего. Я просто так ляпнула. Ну что, пошли обратно?

Катя поняла, что Даша что-то скрывает. И поняла, что и в самом деле серьезно изменилась. Раньше она непременно пристала бы с расспросами. А сейчас смогла усмирить любопытство. И промолчала.

Они еще немного постояли у могилы. Даша, будто желая запомнить, обвела взглядом море и горы, посмотрела на золотые облака, понемногу затягивающие солнечный диск.

– Почему для погостов выбирают красивые места? Невольно позавидуешь покойникам. Словно они способны наслаждаться таким видом, простором, такой тишиной. А живые толкутся и задыхаются в тесных грязных городах, мучают других и мучаются сами…

– А здесь все места красивые.

– Слушай, Кать, я думаю, ты все-таки должна быть в курсе.

– В курсе чего?

– Неужели никакой весточки от Михаила не было?

– А как он мог прислать весточку? Бутылку в море бросить?

– Ну, я не знаю, через верных людей или еще как.

– Нет. Дашка, ты думаешь, что если я сказала «нет», то после уговоров могу сказать «да»? Нет. Нет и нет. Пойми. Я не живу в вашем мире. Я живу в другом. Это же просто понять. Ты пришла, я тебе рада. Но ты уйдешь, а я останусь, и весь твой мир снова исчезнет для меня. А я – для вас.

Она побоялась, что Даша обидится, и замолчала. Ей не хотелось прогонять сестру, но и желания провести с ней день у Кати не было.

– Ты стала черствая, – заметила Даша. – Губы поджимаешь. И платок этот, как у старушки. Я просто хотела сказать, что тебе это может быть интересно. Михаил ведь свататься едет. А ты и не знаешь.

– Что? Что ты сказала?

– Ну да. По телевизору показывали, CNN, в светских новостях. Какая-то принцесса… Германия… И мельком фото Михаила, мол, так вот и так. Известный ученый, претендент на премию Бальцана…

Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она оперлась о что-то рукой. Горло сжала судорога. Она задыхалась и ничего не видела.

Это длилось секунду, не больше. Но за этот миг она успела вернуться на пять лет назад, в тот холодный ноябрьский день, когда все телеканалы кричали о пропавшем на Кавказе вертолете. В том вертолете был ее муж. Самый близкий на свете человек, самый любимый. Отважный офицер, вертолетчик-ас, знающий все ущелья, все долины, все площадки, где можно было посадить винтокрылую машину. Сванетия с октября до мая укрыта шубой туч и туманов, летная погода там бывает пару часов в месяц. Но ооновской комиссии непременно надо было убедиться, что в Кодорском ущелье уже нет никаких боевиков, что там восторжествовала демократия и соблюдаются права человека. Вертолет нашли спустя несколько недель, уже в декабре. Причиной катастрофы назвали погодные условия. Но Катя знала от друзей мужа, что вертолет был сбит пулеметной очередью. Впрочем, какая разница? Несколько недель она жила надеждой. Она знала, что муж жив. Она не верила никому. И только после процедуры опознания, увидев среди обугленной плоти скрюченную руку с золотым кольцом, она поняла, что осталась одна. Надежда обманула ее. Вера бросила. Любовь умерла… Все, что осталось, – боль и отчаяние. Боль и одиночество. Боль и тоска…

Она вздохнула. Ну и что? Но ведь он не погиб?

Катя вдруг поняла, что опирается на могильный крест. Она перекрестилась и пошла по тропинке прочь от кладбища. Даша, догнав ее, спросила:

– Ты в порядке? Постой, не беги.

– Идем скорее, – не оборачиваясь, бросила Катя. – Сейчас стемнеет, а по горам в темноте не ходят. Когда это случилось?

– Что? А… Сегодня что, десятое? Три дня назад.

– И ты сразу прилетела? Сообщить мне радость?

– Дура! – Даша шагала рядом, заглядывая в лицо. – Ты за кого меня принимаешь?! Он так тебя любит! Он приезжал ко мне, рассказывал про тебя, на него больно было смотреть, так он тебя любит. А ты его отогнала прочь! Какая же ты дура! Стой же, не беги!

Катя остановилась и, чувствуя, что силы оставляют ее, обнялась с Дашей.

– Главное, что он жив, – прошептала она. – Я знаю, он жив.

– А я что, разве говорю, что он умер, дурочка! – Даша гладила ее по волосам, выбившимся из-под платка. – А ты сразу в слезы ударилась.

– Какие слезы? Разве я плачу? – удивилась Катя, ощупывая мокрое лицо. – Нет, Даша, ты не думай, ты прости меня, что я так сказала, сорвалось с языка. Я раньше такая злая была, столько раз и тебя, и маму обижала, как вы только меня терпели. И сейчас вот – вырвалось. Как папа?

– Папа? – Даша помолчала. – Папа, он сейчас с визитом в Малайзии. На краю света.

– Край света? Край света здесь, – вздохнув, сказала Катя.

Солнце опустилось за пылающую линию горизонта, и от скал сразу повеяло холодом. Сестры зябко поежились и заспешили вниз по крутой тропинке, а в темнеющем небе над островом зажглись первые звезды.

Генерал Деев квасил третьи сутки. Встреча с Леной выбила его из колеи. Ощущение было такое, будто кто-то, поймав его на встречном движении, засадил ногою под дых. Выходит, зря он тянул армейскую лямку и кочевал по гарнизонам, понапрасну влез в эту политику и очутился в двух шагах от Кремля. Все коту под хвост! Та, ради которой он это делал, не знала о его успехах. Все это было зря. Жизнь прожита зря. Цель, которую он когда-то себе поставил, оказалась ложной. Он чувствовал себя несущейся в гору машиной, у которой вдруг вышел из строя мотор.

Генерал никогда не был запойным алкоголиком. Он знал свою меру. Обычно первый день уходил на смакование любимых напитков. Иногда это был день виски, чаще всего – коньяка, генерал питал к нему особую слабость. Ну а в этот раз получился день водки. И это было не очень удачно, потому что водку полагалось пить на второй день, отлеживаясь в бане после давешних пиршеств. Два водочных дня были нарушением режима, и он чувствовал, что впереди третий, четвертый… Но сейчас ему было все равно. В баню генерал зазывал кого-нибудь из бывших полковых друзей. Одного, двоих, не больше. Но в последнее время те стали появляться все реже. А в этот раз вообще не отозвался никто. Застрять в бане на сутки без хорошей компании… А водки-то припасено на всех. Это значит опять нарушение режима, новый удар по печени, нагрузка на сосуды. А, плевать! Третий же день генерал посвящал восстановлению здоровья. Бассейн, верховая езда и пиво. Чешское, которое он возлюбил в дефицитное советское время. Ничто чешское ему так не нравилось, как пиво, при том что чехов он не любил. Ни в каком виде: ни в виде хоккея, ни в виде Карела Готта, ни даже в виде чешек, от которых был без ума весь оставшийся мир. В прежние времена третий день он проводил подальше от дома, в горах или в лесном заповеднике на дальнем кордоне. Или забирался в какую-нибудь захудалую дивизию, занимал стрельбище и стрелял из всех видов оружия, бывало, и на танке гонял. Эх, хорошо бы сейчас снова оказаться где-нибудь на Ангаре. А впрочем, что это изменит?

Генерал потянулся за стаканом и обнаружил, что он пуст. Деев недоуменно поглядел на прапорщика:

– Ты что, совсем наглость потерял? Спишь на ходу?

– Никак нет. Только вы же сами только что приказали больше не открывать ни одной бутылки.

– Я так сказал? – Деев поморщился. – Мало ли что я сказал. Ты должен сам понимать. Ты читай между строк. Лови глобальную задачу. Ну, не открывай, раз велено. А вот пойди и найди открытую. Наверняка же есть парочка открытых?

– Так точно, есть. Я даже видел, у бассейна. Разрешите приступить к поискам?

– Даю тридцать секунд. Время пошло.

Пиво почему-то не помогало сбросить стресс. Раньше помогало, а сейчас перестало действовать. Только голова становилась все тяжелее. И настроение тоже.

А завтра он должен был быть в форме. Завтра круглый стол губернаторов. Будут воду в ступе толочь. А, плевать, уже без него.

Между сверкающими снежными вершинами показалась черная точка вертолета. «Летят», – с неприязнью подумал генерал и залпом допил пиво. Остановившись перед зеркальным витражом веранды, он критически оглядел свое отражение в разноцветных ромбах и треугольниках. Спущенные тренировочные штаны с пузырями на коленях, старая, вылинявшая тельняшка с закатанными рукавами. Наколка на предплечье. Щетина на скулах. Ни дать ни взять отставной прапор. Подумав, что надо бы переодеться, он прошел в гостиную и открыл шкаф. Хотел надеть любимый китайский халат. Но передумал. Захлопнул шкаф и прошел в коридор, где была свалена в этот раз оставшаяся без употребления охотничья амуниция. Вытащил из кучи разнообразного камуфляжа свою любимую куртку-афганку. Натянул, одернул, посмотрелся в зеркало. «Для полного понта не хватает только голубого берета, – подумал генерал. – И орденских колодок». Но услышав, как вертолет опускается на площадку за бассейном, поспешил на веранду.

Когда гости поднялись к нему, генерал стоял у бильярдного стола и гонял три шара. Он держал сигарету в зубах, и зеленое сукно было кое-где усыпано пеплом. Глянув в зеркало, Деев заметил, что оба – и Александров, и Алексеев, – застав его в таком виде, одинаково брезгливо поморщились. «Да, я такой!» – оборачиваясь к ним, злорадно подумал Деев.

– Партейку раскатаем? – предложил он, не здороваясь.

– С удовольствием, – неожиданно ответил Александров.

Они расставили шары пирамидой, и Александров лихо ее разбил. Генерал обошел стол с кием на плече, высматривая подходящую цель.

– Мы, в общем, ненадолго, – сказал Алексеев. – Согласуем действия. Круглый стол отменяется, вы уже в курсе?

Деев налег животом на стол, целясь в пару у дальней лузы. Ударил. Мимо.

– Хотелось бы обсудить последние новости, – выбирая шар, сказал Александров. – На остров, где жил известный вам Вертер, напали командос.

– Мне наплевать, – безразличным тоном ответил Деев и, кивнув на стоящий у борта шар, продолжил: – Вот хороший свояк, чего же не бьете?

– Не люблю свояков и подстав, – сказал Александров и мощным дуплетом загнал «чужого» в центральную лузу. Деев, крякнув, почесал затылок.

– И все же, – продолжил партнер, – две попытки убийства Вертера после знакомства с вами наводят на размышления.

– А почему две? – поинтересовался Деев. – Впрочем, я это спрашиваю из праздного любопытства.

– Конечно, из праздного, – согласился подошедший к столу Алексеев и, улыбаясь, продолжил: – Из такого же праздного любопытства, которым, наверное, руководствовались двое наемных убийц в Париже, пытавшихся проткнуть Вертера шпагами, чтобы поближе ознакомиться с его внутренностями.

Генерала охватила веселая злость, как перед дракой. Чего эти колбасятся? Они не «перепутали», нет? Часом не забыли, с кем бодаются?! Рассмеявшись, он подошел к столу, где в коробке стояли еще три бутылки. Откупорив бутылку и наполнив бокал, он жадно осушил его и вытер рот рукавом «афганки».

– Константин Георгиевич, дорогой вы наш, – сказал Александров, вставив кий в гнездо возле стола. – Нам непонятны ваши мотивы. До сих пор мы вроде понимали друг друга. Но в последнее время вы совершаете, на наш взгляд, необдуманные поступки.

Деев оглянулся, хотел было позвать прапорщика, но вспомнил, что во время таких визитов в доме никто не остается. Да и вокруг дома тоже. Пришлось ему самому достать два бокала из бара и наполнить их пивом:

– Угощайтесь, господа. Пиво – это яркое доказательство тому, что Бог есть, что он нас любит и хочет, чтобы мы были счастливы.

– Спасибо. – Александров сделал глоток и, причмокнув, сказал: – Нормально.

А Алексеев, скосив на этикетку глаза, скривился и пива даже не пригубил, и это задело Деева. Но когда тот заговорил, обида переросла в ненависть.

– Вы не обижайтесь, если мы строим вполне логичные предположения. Ведь нельзя обижаться на логику, верно? Будем откровенны. Вы дважды попытались устранить этого человека. Неудачно. Разве не логично предположить, зная ваше упорство, что вы будете повторять свои попытки, пока не добьетесь цели?

– Да, я упрямый! – заорал генерал. – Но не осел! С чего вы взяли, что, всем этим стоит Деев?!

– Ну как же «с чего»? – усмехнулся Александров. – Помилуйте, Константин Георгиевич, мы же вас знаем. Каждый раз, когда вас постигает какая-то неудача, вы реагируете одинаково. Имея склонность к нашей русской известной слабости, на несколько дней выпадаете из работы. Седьмого числа перебили с десяток ваших людей. Восьмого вы уединились, как обычно в таких случаях. Какие мы должны были сделать выводы?

– Вы сделали неправильные выводы. – Генерал обмяк. Он махнул рукой и тяжело опустился в кресло. – Ну и что? Напился! Но не поэтому. Не понять вам русской души. И вообще, ищите себе другого кандидата. Я больше не хочу быть президентом.

– Ваше здоровье! – Александров посмотрел на генерала сквозь бокал, выпил до дна, скривив губы в вежливой улыбке, сказал: – Всего хорошего! – и направился к вертолету. Сделав прощальный жест рукой, за ним не спеша пошел Алексеев.

– Эй, Алексеев! Или, как вас там, Александров, – вдруг крикнул вдогонку Деев. Консультанты обернулись.

– Кривить губы еще не значит улыбаться! Точно так же, как раздвигать ноги – не означает любить, – склонив голову набок и щурясь на свет сквозь бокал, сказал генерал. Консультанты молча переглянулись и, повернувшись, зашагали прочь.

Генерал остался сидеть в кресле. Он слышал, как заурчал вертолет. Видел, как закачались макушки сосен, когда машина поднялась над поляной. Потом все стихло.

Генерал Деев устало прикрыл глаза. У него за спиной вдруг скрипнула дверь. Генерал оглянулся.

– Кузьмич? – протянул он удивленно, – Ты че пришел? Я вроде не звал…

Здесь, на острове, время текло как-то по-особенному. Кате было даже невдомек, что год уже подходит к концу Закаты сменялись рассветами, текла вода из источника, шумели волны за стеной ее кельи. Менялся только сад, за которым она ухаживала. К концу ноября он украсился разноцветьем осенних красок. Пронзительно острый запах мандариновой листвы кружил голову. А на голых ветках старой хурмы яркими огнями горели в вышине недоступные плоды. Нина иногда пыталась их сбросить, забравшись повыше и тряся ветку. Но Кате ни разу не удалось поймать упавшую хурму в растянутый платок. Все мимо и вдребезги.

Она решила принять постриг и остаться в монастыре. Уже был выбран день под Рождество, когда это должно было свершиться. Конечно, она думала об оставшихся «на материке» родителях. Хорошо у отца вся жизнь занята государственными делами, но ведь у мамы нет иных забот, кроме семьи. Кто сейчас рядом с ней? Дарья, покидающая мастерскую только ради светских развлечений? Что остается маме? С горькой завистью выслушивать рассказы подруг о подрастающих внуках? Но что поделать. У всех свой крест, своя судьба…

В конце ноября после долгих согласований и переговоров, после мимолетных, а затем и более продолжительных встреч Михаил Романов получил приглашение посетить родовое имение принцессы Анны Берштальтской.

Принцесса Анна к тому времени уже училась в Геттингенском университете. Внешне она мало чем выделялась из своих однокурсниц. Разве что была самой тихой и спокойной из них. «Заторможенная какая-то, – так охарактеризовал бы ее Андрей и посоветовал бы Михаилу: – Ты ее больше спортом нагружай. Физподготовка – это все. Ничто так не сближает мужа и жену, как совместные тренировки. Особенно в силовых единоборствах».

Но она еще не стала женой, не была и невестой. Пока Анна была только лишь знакомой девушкой. Не слишком красивой, но милой. И главное – с безупречным прошлым.

В конце декабря Михаил должен был отправиться к ней в Геттинген, чтобы оттуда отбыть к ее родителям в альпийский замок и встретить с ними Рождество. В день отлета вся Центральная и Северная Европа была накрыта циклоном. Буря придавила к земле всю авиацию, остановила автобусы и грузовые трейлеры, из-за снежных заносов перестали ходить даже поезда и, ожидая у моря погоды, Михаил с безучастным видом сидел в аэропорту Барселоны. Сидящий рядом Борис Борисович с равнодушным видом листал попавший в руки журнал.

– И, в конце концов, это ни к чему не обязывает. Обычный визит вежливости, – выдав себя с головой, закончил вслух свои мысли Ухтомский.

– Как же вы говорите «обычный»? – удивленно взглянул на него Михаил. – Когда и вы, и я отлично понимаем, что в такой день визит неженатого человека в дом, где есть девица на выданье, она ведь на выданье, верно?

Ухтомский кивнул.

– Является более чем прозрачным и обязывает, – подытожил Михаил. – После чего, если мужчина – джентльмен, с его стороны ожидаются более чем конкретные шаги. Ведь вы же сами меня всей этой мути учили! Или я не прав?

– Я не могу врать, – отводя глаза, ответил Ухтомский. – Но, поверьте, принцесса – одна из наиболее уважаемых в обществе девушек Старого Света. Впрочем, вы уже имели возможность в этом убедиться сами. Ну ладно, – закончил он, вставая, – пока посидите, а я разомну кости, узнаю, что там с нашим антициклоном.

Сидящая рядом девочка лет пяти, протянув к своей маме перетянутые ниткой пальцы, попросила ее поиграть. Но увлеченная телефонным разговором, та досадливо отмахнулась. Вздохнув и оценивающе взглянув на Михаила, девочка повернулась к нему. Не дожидаясь просьбы, Михаил с отрешенным видом растопырил пальцы. Перекинув на них паутинку из нитки и колдуя над новым узором, девочка, не глядя на Майкла, вдруг спросила:

– Тебе тоже запрещают делать то, что ты хочешь?

Михаил удивленно посмотрел на девочку.

– У тебя точно такое же выражение лица, какое бывает у меня, когда мне чего-то не разрешают, – пояснил ребенок.

– Ты понимаешь, – словно оправдываясь, сконфуженно сказал Михаил, – иногда приходится делать не то, что хочешь, а то, что надо.

– Когда я вырасту, я никому не позволю решать за меня, что мне надо, – прекратив возиться с ниткой и по-взрослому взглянув на Михаила, ответила девочка.

Пораженный Михаил поначалу уставился на ребенка, затем, вернув нитку, вскочил на ноги и, заявив, что отныне она произведена во фрейлины, быстрым шагом, почти бегом направился в сторону билетных стоек.

Приземлившись в Афинах и пройдя пограничные формальности, Михаил выбежал из зала и встал как вкопанный. На стоянке такси, где всегда шеренгой стояли любимые греческими таксистами «мерседесы», было пусто.

– Где такси? – срывающимся от волнения голосом спросил он проходившего мимо уборщика.

– Забастовка, – развел руками уборщик.

И тут Михаила охватило отчаяние, ибо он предельно четко почувствовал, что это – все. Что это – конец. Конец всем мечтам, конец всем надеждам. Конец всему. Конец, конец, конец…

Успев до вылета сообщить отцу Роману о своем приезде, он узнал, что именно сегодня Катя собиралась принять постриг. Все решали не часы, а минуты. И вдруг, когда вопреки всему счастье, казалось, было так близко, забастовка, обычная забастовка, перечеркивает все надежды.

О том, чтобы попытаться взять автомобиль в аренду, не было и речи. На это ушло бы слишком много времени даже в обычные дни, а сейчас во время стачки туристов там будет не сосчитать. Отгоняя навалившуюся на него безнадегу, он лихорадочно искал выход, понимая, что если уступит панике, то потеряет Катю навсегда.

Решение пришло неожиданно, но такое, которое в любой иной жизненной ситуации он отмел бы с негодованием. Но сейчас, не утруждая себя даже угрызениями совести, он хищно огляделся вокруг. И сразу увидел жертву. Неподалеку с зазывно открытой дверью стоял белый кабриолет, куда намеревались сесть мужчина и женщина.

«Белый кабриолет! – промелькнуло у него в голове. – Ведь это так созвучно тому зачем я приехал. Значит, это знак свыше! А раз так, прочь все сомнения! Я сделаю это, даже если за это меня потом упекут в тюрьму!»

Он и не понял, как оказался с ними рядом. Примериваясь к ключам, что были в руках у мужчины, он скосил на него глаза и обмер. То был уступивший ему рубашку ресторатор из Питера вместе с женою. Пробормотав: «Моя судьба в ваших руках», – Михаил выхватил у него ключ и, заскочив в машину, резко дал по газам. Кабриолет с диким визгом ринулся с места.

– Ах так?! Решил коллекционировать мои вещи?! – признав его тоже, возмущенно крикнул ему вслед мужчина и, пнув в сердцах ни в чем не повинную багажную тележку, заорал на опешившего от увиденного уборщика:

– Чего уставился?! Где тут рент-кар?

Когда Михаил подъехал к таверне, там его с нетерпением ожидали Костас и отец Роман.

– Благословите, отче.

– Бог благословит. – Священник с несвойственным сану нетерпением подтолкнул Михаила к «лендроверу».

– Откуда это? – удивился Костас, глядя на кабриолет.

– Взял у друзей, – ответил тот, – нужно вернуть, попробуй через полицию.

– Быстрее, быстрее, – торопил их священник, – вас ждет вертолет, если она примет постриг, мы ничего не сможем поделать!

Побежав к машине, Костас сел за руль. Михаил, с ходу перемахнув через дверцу, упал на сиденье рядом. Из-под колес разлетелась галька, и джип рванул по серпантину вверх.

– Я знал, что ты вернешься! – говорил Костас, крутя баранку. – Селина говорит, что ты про нас теперь забудешь. Женщина! Что она понимает? Выпьешь? Глоток метаксы тебе не помешает.

Михаил оглянулся и увидел на заднем сиденье знакомую солдатскую фляжку.

– Андрея?

– Конечно. У нас в каждом доме что-то есть на память о нем. Такой обычай.

– А у меня ничего нет, – признался Михаил. – Но будет! Я назову его именем сына.

Джип тем временем въехал на вертолетную площадку и резко встал перед стоящей «на парах» винтокрылой машиной. Быстро в нее пересев, они взмыли в небо, взяв курс на укрытый легкой дымкой остров. Когда они подъехали к дому, его калитка была заперта. Подергав ее, Костас чертыхнулся:

– Черт, ушла! Беги за ней, а я перехвачу у берега и задержу, если не догонишь.

Михаил кинулся вниз по тропинке, петляющей между кипарисами. За его спиной снова взревел мотор «лендровера», и снова застучали по заборам камешки из-под колес. «Только бы не опоздать! – свербела в голове одна и та же мысль. – Только бы не опоздать!»

Увидев знакомый силуэт у моста через реку, он едва не закричал, но сдержался и, свернув с тропинки, стал спускаться напрямик по осыпающемуся крутому склону. Он цеплялся за ветки, за корни, торчащие из красноватой сухой земли. Камни ручьем текли из-под ног, падая с высоты в бегущую реку.

Катя остановилась и подняла голову. Увидев ее лицо, белеющее в обрамлении черного платка, Михаил потерял равновесие и упал, проехав остаток пути до моста вместе с осыпью.

– Как ты меня напугал, – сказала Катя. – Зачем ты здесь?

– Катя, – мягко взяв ее за плечи и повернув к себе, сказал Михаил, – я много чего не знаю в этой жизни, но уверен, что в целом мире не было и нет женщины, за которую сражались бы так беспощадно и яростно, как я сражался с самим собой за тебя. Прошу тебя, будь моей судьбой в радости и печали.

Ее ответ заглушила шумящая под мостом вода… До конца столетия оставалось еще несколько дней. Но они, по сути, уже ничего не решали…

http://www.romanov-center.ru/Documents/japan.htm

http://www.romanovy.narod.ru/main.html

https: //www.kramola.info/vesti/letopisi-proshlogo / dokazatelstvo-velikogo-podloga-falshivye-carskie-ostanki

Документы внешней политики СССР. М., 1957. Т. 1. С. 177.

Радзинский Э. Иосиф Сталин. Начало. URL: https://www.litres.ru/ edvard-radzinskiy/iosif-stalin-nachalo / chitat-onlayn

Иоффе Г. Кто он, чрезвычайный комиссар Яковлев? URL: https:// www.nkj.ru / archive / articles/22731/

Прудникова E. Второе убийство Сталина. URL: http://stalinism.ru/ elelrtronnaya-biblioteka / stalin-vtoroe-ubiystvo.html?showall=1 &limitstart=

Максименко Б. Престол. URL: https://www.litres.ru/boris-maksimenko/?lfrom=508959676 prestol/chitat-onlayn/

https: //www.ntv.ru/novosti /1519637/