© Мельник Э., перевод на русский язык, 2020.

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020.

Я не был готов к встрече с приговоренным. В 1983 году я был двадцатитрехлетним студентом Гарвардской юридической школы, работавшим на практике в Джорджии, рьяным и неопытным… и опасался, что влип хуже некуда. Я никогда прежде не видел тюрьму особого режима изнутри — и уж точно никогда не бывал в камере смертника. Узнав, что мне предстоит отправиться к заключенному в одиночку, без сопровождения «настоящего» адвоката, я изо всех сил постарался скрыть панику.

Камеры смертников в Джорджии находятся в тюрьме за окраиной Джексона — захолустного городка в деревенской глубинке штата. Я поехал туда совсем один, направляясь на юг по шоссе I-75 из Атланты, и чем ближе становилось место назначения, тем сильнее колотилось мое сердце. Я ничего не знал о смертных приговорах: в нашей программе еще не было лекций по уголовному судопроизводству. Я не имел даже приблизительного представления о сложном процессе апеллирования, придающем форму обжалованию приговоров к смертной казни, — о том самом процессе, который впоследствии изучил как свои пять пальцев. Подписывая согласие на практику, я не придал особого значения тому факту, что мне на самом деле придется встречаться с осужденными заключенными. Честно говоря, я тогда даже не был уверен, что хочу быть адвокатом. Чем больше миль наматывал мой спидометр по сельским дорогам, тем крепче становилась моя убежденность в том, что человек, с которым предстоит встретиться, будет крайне разочарован знакомством со мной.

В колледже я изучал философию и вплоть до последнего курса не сознавал, что никто не станет платить мне за философствование, когда я получу диплом. Лихорадочные поиски «послевыпускного плана» привели меня в юридическую школу — в основном потому, что для поступления на другие программы магистратуры необходимо было разбираться в своей будущей сфере деятельности; в юридических же школах, казалось, не требовали никаких особых знаний. В Гарварде я мог изучать юриспруденцию, одновременно зарабатывая магистерский диплом по государственной политике в Школе управления имени Кеннеди, что мне импонировало. Я не очень хорошо представлял, что хочу делать со своей жизнью, но знал: это будет как-то связано с судьбами бедняков, историей расового неравенства в Америке и борьбой за равенство и справедливость в обращении людей друг с другом. У моей будущей профессии должна была быть какая-то связь с теми вещами, которые я уже успел повидать в жизни и которые были мне интересны. Но я никак не мог собрать все эти смутные желания в одно целое так, чтобы получился некий определенный профессиональный путь.

Вскоре после начала учебы в Гарварде я начал опасаться, что ошибся с выбором. Мне, выпускнику маленького колледжа в Пенсильвании, казалось невероятной удачей, что меня приняли в Гарвард, но под конец первого курса все мои иллюзии развеялись. В те времена Гарвардская юридическая школа производила устрашающее впечатление — особенно на молодого человека, которому исполнился всего двадцать один год. Многие преподаватели применяли сократовский метод общения: прямые, однообразные и недружелюбные опросы или даже скорее допросы, помимо всего прочего, унизительные для не подготовившихся студентов. Материал лекций, которые нам читали, казался эзотерическим, заумным и никак не связанным с теми проблемами расового неравенства и бедности, которые изначально побудили меня пойти в юридическую школу.

Многие мои однокурсники уже были обладателями университетских дипломов или работали помощниками юристов в престижных юридических фирмах. У меня подобного послужного списка не было. Я казался себе значительно менее опытным и знающим, чем мои соученики. Когда через месяц после начала занятий в кампус явились представители юридических фирм и начали проводить собеседования со студентами, мои однокурсники надевали дорогие костюмы и спешили подписывать контракты, чтобы «застолбить местечко» в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско или Вашингтоне. Для меня же было полнейшей тайной, чем мы все так усердно готовимся заниматься. До поступления в юридическую школу я даже не был лично знаком ни с одним юристом.

Летние каникулы после первого курса юридической школы я провел, работая днем в проекте ювенальной юстиции в Филадельфии и учась на математических курсах по вечерам, чтобы подготовиться к следующему году учебы в школе Кеннеди. Начав в сентябре занятия по программе курса государственной политики, я по-прежнему пребывал в душевном раздрае. Наш учебный план был крайне умозрительно-вычислительным: главное место в нем занимали расчеты, позволяющие максимизировать выгоды и минимизировать затраты, но никого особо не интересовало, какими способами достигаются эти выгоды и как формируются затраты. Теория решений, эконометрика и подобные предметы хоть и стимулировали умственную деятельность, оставляли у меня ощущение, будто я плыву куда-то без руля и парусов. Но потом вся картинка вдруг обрела четкость.

Я узнал, что наша юридическая школа предлагает нестандартный месячный курс по проблемам расового неравенства и бедности в контексте судопроизводства. Его вела Бетси Бартолет, профессор юриспруденции, которая работала судебным адвокатом Фонда правовой защиты при Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP[1]). В отличие от большинства других курсов, занятия проводились вне кампуса и требовали, чтобы студенты весь этот месяц проходили практику в одной из организаций, занимавшихся социально-правовой работой. Я тут же записался на этот курс и в декабре 1983 года оказался на борту самолета, летевшего в Атланту, штат Джорджия, где должен был провести несколько недель, работая в Южном комитете защиты заключенных (SPDC[2]).

Прямой перелет до Атланты был мне не по карману, поэтому пришлось лететь с пересадкой в Шарлотте, штат Северная Каролина. И там-то я познакомился со Стивом Брайтом, директором SPDC, который возвращался в Атланту из отпуска. Стиву было около тридцати пяти лет, и его натура отличалась энтузиазмом и уверенностью, которые составляли прямую противоположность моей нерешительности. Он вырос на ферме в Кентукки и, окончив юридическую школу, начал работать в Вашингтоне. Стив был блестящим судебным адвокатом в Службе государственных защитников округа Колумбия и как раз недавно согласился возглавить SPDC, чьей миссией была помощь заключенным, приговоренным к смертной казни в Джорджии. Как я ни старался, так и не смог заметить ни малейших признаков дисгармонии между тем, чем Брайт занимался, и тем, во что он верил, — это несоответствие я не раз замечал у своих преподавателей в юридической школе. При знакомстве он первым делом сгреб меня в добродушные объятия, а потом мы начали разговаривать… и не останавливались до тех пор, пока не прибыли в Атланту.

— Брайан, — сказал он в какой-то момент посреди нашего недолгого полета, — смертный приговор — это расплата, к которой приговаривают тех, кому больше нечем заплатить. Мы не можем помочь людям, сидящим в камерах смертников, без таких, как ты.

Мгновенная убежденность Стива в том, что я чего-то сто́ю, явилась для меня полной неожиданностью. Он говорил о проблемах смертных приговоров просто, но убедительно, и я жадно ловил каждое слово, совершенно завороженный его решительностью и харизмой.

— Только я надеюсь, что ты не рассчитываешь на какие-то особо шикарные условия, — добавил он.

— О нет! — заверил я его. — Я благодарен за возможность работать с вами.

— Ха! «Возможность» — далеко не первое слово, приходящее на ум людям, когда они прикидывают, не поработать ли с нами! Мы живем, скажем так, непритязательно, а работы чертовски много.

— Для меня это не проблема.

— Ну на самом деле можно даже сказать, что мы живем более чем непритязательно. Скорее, даже бедненько… может быть, даже так: едва перебиваемся, сводим концы с концами, побираемся, гроши считаем, не знаем, что нас ждет завтра…

Мне не удалось скрыть обеспокоенность, и он рассмеялся:

— Это просто шутка… типа того.

Далее Стив перешел к другим темам, но было ясно, что он всем сердцем и разумом болеет за осужденных, оказавшихся в бедственном положении и сталкивающихся с несправедливым обращением в тюрьмах. В общении с человеком, чья работа была столь мощным двигателем его жизни, было что-то глубоко жизнеутверждающее.

Когда я той зимой прибыл в SPDC, в штате комитета работали всего несколько поверенных. Большинство из них были бывшими судебными адвокатами по уголовным делам из Вашингтона, которые приехали в Джорджию разгребать нараставший кризис: осужденные смертники не могли получить помощь адвокатов. Эти мужчины и женщины, чернокожие и белые, все примерно лет тридцати с хвостиком, общались друг с другом с той теплотой, которая отражала общую миссию, общую надежду и общий стресс, вызванный трудностями, с которыми они столкнулись.

После многих лет запретов и отсрочек на Глубоком Юге снова начали совершаться казни, и у большинства людей, сидевших в тюрьмах смертников, не было ни адвокатов, ни права на консультирование. Нарастали опасения, что людей вскоре будут убивать, даже не давая рассмотреть их дела умелым юристам. Каждый день мы принимали лихорадочные звонки от людей, у которых не было никакой юридической помощи, зато даты казней уже стояли в расписании и быстро приближались. Я никогда в жизни не слышал голосов, полных такого отчаяния.

Когда я начал практику, все были крайне добры ко мне, и я сразу почувствовал себя как дома. SPDC располагался в центре Атланты, в Хили-Билдинг — шестнадцатиэтажном здании в стиле «готического Возрождения», выстроенном в начале 1900-х, которое уже существенно обветшало и постепенно теряло арендаторов. Я сидел в комнатке со сдвинутыми в круг столами вместе с двумя адвокатами и занимался бумажной работой, отвечал на звонки и искал информацию по правовым вопросам для наших юристов. Я только начал привыкать к офисной рутине, когда Стив попросил отправиться в тюрьму смертников и переговорить с осужденным, на встречу с которым больше ни у кого не было времени. Он объяснил, что приговор тому человеку вынесен уже больше двух лет назад, и пока у комитета нет адвоката, который взялся бы за его дело; моей задачей было донести до этого человека одну простую весть: в следующем году вас не убьют.

В ременным офисным администратором в Южном комитете защиты заключенных (SPDC) в Атланте, куда я вернулся на должность адвоката, получив диплом, трудилась элегантная афроамериканка в дорогом темном деловом костюме — хорошо одетое исключение из общего правила. В первый рабочий день я подошел к ней в своей обычной униформе — джинсах с кроссовками — и предложил задавать любые вопросы, чтобы помочь ей акклиматизироваться. Женщина ответила на это холодным взглядом и отделалась от меня, предварительно напомнив, что это она здесь опытный секретарь юриста. На следующее утро, когда я явился на работу в другом «классическом» ансамбле из джинсов и кроссовок, она была так поражена, словно случайный бродяга нечаянно ошибся дверью, заглянув в офис. Ей потребовалась пара секунд, чтобы прийти в себя, а потом она подозвала меня к себе и по секрету сообщила, что через неделю уходит работать в «настоящую юридическую фирму». Я пожелал ей удачи. Часом позже она позвонила мне в кабинет и сказала, что на проводе некий «Роберт Эдвард Ли»[4]. Я улыбнулся, довольный тем, что ошибся на ее счет: у нее явно было чувство юмора.

— Это очень смешно!

— Я не шучу. Он сам так сказал, — возразила она тоном скучающим, а вовсе не игривым. — Вторая линия.

Я поднял трубку.

— Здравствуйте, это Брайан Стивенсон. Чем я могу вам помочь?

— Брайан, это Роберт Эдвард Ли Кей. Какого черта тебе понадобилось представлять интересы такого человека, как Уолтер Макмиллиан? Ты в курсе, что его считают одним из крупнейших наркоторговцев во всей Южной Алабаме? Я получил твое уведомление, но поверь, не стоит лезть в это дело.

— Прошу прощения?..

— Это судья Кей, и тебе нечего ловить в деле Макмиллиана. Никто не понимает, насколько это на самом деле гнилая ситуация, включая меня самого, — но я-то точно знаю, что она скверная. Возможно даже, что это люди из «дикси-мафии»[5].

Этот менторский тон и непонятные выражения из уст судьи, с которым я никогда не встречался, привели меня в полнейшую растерянность. «Дикси-мафия»?! Я встречался с Уолтером Макмиллианом за две недели до этого разговора, после того как провел целый день в тюрьме для смертников, начиная работу с пятью приговоренными к казни. До изучения судебных протоколов у меня пока не дошли руки, но я все же помнил, что фамилия судьи была Кей. Никто не говорил мне, что зовут его Робертом Эдвардом Ли. Да и знакомый мне Уолтер Макмиллиан в образ «дикси-мафии» никак не вписывался.

— Из «дикси-мафии»?

— Да, и бог знает откуда еще! Слушай, сынок, я просто не назначу какого-то там пришлого адвокатика, не являющегося членом Алабамской коллегии, ни на одно из дел смертников, так что давай-ка, будь добр, снимай свою кандидатуру.

— Я как раз член Алабамской коллегии.

Я жил в Атланте, штат Джорджия, но годом раньше стал членом Алабамской коллегии судебных адвокатов, после того как вел в Алабаме несколько дел, касавшихся условий тюремного заключения.

— Ну что ж… Я теперь заседаю в Мобиле. В Монровилле больше не бываю. Если у нас будет слушание по твоему представлению, тебе придется ездить из Атланты в Мобил. Я не собираюсь никоим образом тебе помогать.

— Я понимаю, сэр. Я могу приехать в Мобил, если необходимо.

— Ну так вот, я также не собираюсь назначать тебя, потому что не считаю Макмиллиана неимущим. Говорят, у него денежки припрятаны по всему округу Монро.

— Судья, я не стремлюсь получить назначение. Я говорил мистеру Макмиллиану, что мы… — короткие гудки оборвали мое первое утвердительное предложение в этом телефонном разговоре. Я несколько минут думал, что нас разъединили по ошибке, но потом наконец понял, что судья просто повесил трубку, не дослушав меня.

Мне еще не было тридцати, и я готовился начинать четвертый год работы в SPDC, когда состоялось мое знакомство с Уолтером Макмиллианом. Его дело было одним из сплошного потока дел, в котором я только что не захлебывался после того, как стало известно о нараставшем в Алабаме кризисе. В этом штате почти сто человек дожидались приведения в исполнение смертных приговоров, а еще там было самое быстрорастущее количество осужденных в стране, но при этом полностью отсутствовала система государственной защиты. Это означало, что у этого огромного числа приговоренных к смерти не было никаких юридических представителей. Моя подруга Ива Энсли вела проект по алабамским тюрьмам, отслеживая дела и назначая осужденным адвокатов. В 1988 г. мы обнаружили возможность получить федеральное финансирование для юридического центра, который мог представлять людей, сидящих в тюрьмах для смертников. Это финансирование должно было пойти на создание новой некоммерческой организации. Мы планировали открыть ее в Таскалузе и со следующего года начать брать дела. Я уже работал над многими делами приговоренных к смертной казни в нескольких южных штатах, иногда добиваясь отсрочки приведения приговора в исполнение за считаные минуты до включения электрического стула. Но я не считал, что готов взять на себя такую ответственность, как руководство некоммерческой юридической фирмой. Я планировал помочь этой организации встать на ноги, найти для нее директора, а потом вернуться в Алабаму.

За пару недель до звонка Роберта Ли Кея я встречался с пятью отчаявшимися осужденными: Вилли Таббом, Верноном Мэдисоном, Джесси Моррисоном, Гарри Никсом и Уолтером Макмиллианом. Это был изнурительный, эмоционально тяжелый день. Дела и клиенты на долгом обратном пути в Атланту слиплись в моем сознании в один ком. Но Уолтер мне запомнился. Он был по крайней мере лет на пятнадцать старше меня, без серьезного образования, родом из маленькой деревни. А запомнился он мне тем, как настойчиво утверждал, что осужден несправедливо.

— Мистер Брайан, я понимаю, что для вас это не важно. Но это важно для меня — чтобы люди знали, что я невиновен и не делал того, что мне приписали, ни сном ни духом, — сказал он мне в комнате для свиданий. Его голос оставался ровным, но был полон эмоций. Я кивнул в ответ. Я научился принимать на веру то, что говорили мне клиенты, пока сказанное не было опровергнуто точными фактами.

— Конечно, разумеется, я вас понимаю. Когда я прочту ваше дело, у меня будет более точное представление о том, какие есть доказательства у обвинения, и мы сможем об этом поговорить.

— Но… Слушайте, я уверен, что я не первый приговоренный к смерти, который говорит вам, что он невиновен. Но мне правда очень нужно, чтобы вы мне верили. Моя жизнь разрушена! Та ложь, которую они на меня свалили, нестерпима, и если я не получу помощи от кого-то, кто мне поверит…

Его губы задрожали, и он сжал руки в кулаки, борясь со слезами. Я сидел молча, пока Макмиллиан заставлял себя успокоиться.

— Прошу прощения. Я знаю, вы сделаете все возможное, чтобы помочь мне, — сказал он. Теперь его голос звучал тише. Мне интуитивно хотелось утешить этого человека — такой искренней казалась мне его боль. Но я мало что мог сделать. После нескольких часов, проведенных в тюрьме для смертников, после разговоров со столькими людьми моей энергии хватило лишь на то, чтобы уверить своего нового клиента, что я внимательно рассмотрю все подробности его дела.

После первых полутора лет моей адвокатской карьеры, в течение которых я ночевал на диване в гостиной у Стива Брайта, пора было искать собственную квартиру. Когда я начинал работать в Атланте, наши сотрудники с трудом справлялись с кризисами, которые шли один за другим. Я немедля оказался в гуще судебных процессов, которые необходимо было провести в очень ограниченные сроки, и мне было попросту некогда искать жилье. К тому же 14 000 долларов годовой зарплаты оставляли не так уж много денег на аренду, поэтому Стив любезно приютил меня у себя. То, что я жил в маленькой двухкомнатной квартире Стива в Грант-Парке, давало мне возможность безостановочно забрасывать его вопросами о сложных проблемах и трудностях, которые ставили перед нами дела и клиенты. Каждый день мы разбирали большие и малые вопросы с утра до поздней ночи. И мне это нравилось. Но когда мой однокашник по юридической школе, Чарльз Блисс, перебрался в Атланту, чтобы работать в Обществе юридической помощи (Atlanta Legal Aid Society), мы сообразили, что, если объединим свои скудные доходы, сможем позволить себе аренду недорогой квартиры. Мы с Чарли вместе начинали в Гарвардской юридической школе и на первом курсе жили в одной комнате студенческого общежития. Он был белым из Северной Каролины, который, как мне казалось, разделял мое недоумение по поводу того, чему нас учили в школе. Мы с ним часто сбегали в спортзал, чтобы поиграть в баскетбол и попытаться осмыслить то, что с нами происходит.

Подходящая квартира нашлась неподалеку от Инман-Парка в Атланте. Через год рост арендной платы заставил нас перебраться в район Вирджиния-Хайлендс, где мы прожили еще год, прежде чем новый рост цен вынудил нас съехать в Мидтаун-Атланта. Квартира с двумя спальнями, которую мы делили в Мидтауне, была самым славным местом в самом славном районе за всю историю наших скитаний. Из-за нараставшего вороха дел в Алабаме я проводил там не так уж много времени.

Мой план создания нового юридического проекта по представлению интересов людей в тюрьмах для смертников начинал обретать форму. Я надеялся раскачать его в Алабаме и со временем вернуться жить в Атланту. Портфель новых дел алабамских смертников рос, и в результате я безумно много работал, мотался туда-сюда из Атланты в Алабаму и обратно и одновременно пытался разбираться с несколькими делами по условиям содержания в тюрьмах, которые инициировал в разных штатах Юга.

Условия тюремного заключения ухудшались повсеместно. В 1970-х бунты в Аттике (штат Нью-Йорк) привлекли внимание всей страны к чудовищным злоупотреблениям в этой тюрьме. Захват Аттики заключенными позволил американцам узнать о жестокостях, творящихся в тюрьмах — например, о штрафных изоляторах, где заключенные томятся в маленьком замкнутом пространстве неделями или месяцами. Порой заключенных бросали в «парную» — тесную яму или просто деревянный ящик, который ставили в места, где человек был вынужден терпеть крайне высокую температуру на протяжении нескольких дней, а то и недель подряд. Отдельных заключенных пытали электрошокерами для скота в наказание за нарушение тюремных правил. В некоторых тюрьмах их приковывали к коновязи, закрепляя руки над головой в положении, причинявшем боль, и так люди были вынуждены стоять часами. Эта практика, которую объявили неконституционной только в 2002 году, была одним из множества унизительных и опасных наказаний, применяемых к заключенным. Отвратительное питание и невыносимые условия жизни были явлением широко распространенным.

Гибель сорока двух человек под конец бунта в Аттике разоблачила опасность тюремных злоупотреблений и негуманных условий заключения. Возросшее внимание общества также привело к нескольким постановлениям Верховного суда, которые обеспечивали заключенным основы процессуальной защиты. Опасаясь потенциальных вспышек насилия, несколько штатов начали реформы, чтобы искоренить самые вопиющие негуманные методы. Но десять лет спустя быстрый рост населения тюрем неизбежно привел к резкому ухудшению условий содержания.

Мы получали множество писем от заключенных, продолжавших жаловаться на чудовищные условия. Заключенные сообщали, что работники исправительных учреждений избивают их, содержат в загонах для скота и подвергают другим унизительным наказаниям. В наш офис попадало тревожно большое число дел заключенных, найденных мертвыми в своих камерах.

Я работал над несколькими такими случаями, включая один в Гадсдене, штат Алабама, где власти тюрьмы утверждали, что 39-летний чернокожий умер от естественных причин, после того как был арестован за нарушение правил движения. Семья мужчины настаивала, что он был избит полицейскими и сотрудниками тюрьмы, которые потом не разрешили ему воспользоваться ингалятором от астмы и лекарствами, несмотря на все его просьбы. Я провел немало времени с убитыми горем родственниками Луриды Раффина и узнал, каким любящим отцом и добрым человеком он был и как люди порой делали о нем неверные выводы. Высоченный и крупный — ростом под два метра, весом 114 кг — он мог производить несколько устрашающее впечатление; но его жена и мать в один голос утверждали, что Лурида отличался приятным и мягким характером.

Полиция Гадсдена остановила Раффина однажды вечером на шоссе, потому что, по словам полицейских, машину вело из стороны в сторону. Выяснилось, что срок действия его водительской лицензии истек пару недель назад, поэтому его взяли под стражу. Когда Раффина, всего в синяках и окровавленного, привезли в городскую тюрьму, он сказал другим заключенным, что его ужасно избили и ему срочно нужен ингалятор и лекарства от астмы. Когда я начал изучать это дело, заключенные тюрьмы рассказали мне, что видели, как полицейские избивали Раффина, прежде чем бросить его в одиночную камеру. Несколько часов спустя медицинский персонал на их глазах вынес безжизненное тело из камеры на носилках.

Несмотря на реформы 1970-х и начала 1980-х, гибель заключенных в тюрьмах по-прежнему оставалась серьезной проблемой. Самоубийства, насилие в среде заключенных{18}, недостаточное медицинское обслуживание, злоупотребления персонала и жестокость охраны ежегодно стоили жизни сотням обитателей тюрем.

Вскоре я стал получать жалобы и от других жителей Гадсдена. Родители чернокожего подростка, который был застрелен полицией, рассказали мне, что их сына остановили за мелкое нарушение правил дорожного движения, после того как он проехал на красный свет. Мальчик недавно сел за руль и страшно занервничал, когда к нему приблизился полицейский. Родители утверждали, будто он потянулся рукой вниз, к стоявшей на полу спортивной сумке, чтобы достать из нее новенькую лицензию. Полиция же утверждала, что парень полез за оружием (никакого оружия обнаружено не было) — и был застрелен прямо на водительском сиденье. Полицейский, который застрелил его, утверждал, что подросток был опасным и двигался быстро, в угрожающей манере. Родители мальчика рассказали мне, что их сын был нервным и пугливым, но при этом послушным и совершенно безобидным. Он истово веровал, хорошо учился и обладал такой репутацией, которая позволила его родителям убедить лидеров движения за гражданские права потребовать расследования обстоятельств его смерти. Их ходатайства добрались до нашего офиса, и я занимался этим делом вместе с делами об условиях содержания в тюрьмах.

Подробное изучение гражданских и уголовных законов Алабамы и одновременное ведение дел смертников в нескольких других штатах сделали меня очень занятым человеком. Дополнительные судебные процессы по условиям содержания в тюрьмах означали, что приходилось много времени проводить за рулем и еще больше — за работой. Моя старенькая Honda Civic 1975 года едва не разваливалась на ходу. Радио в ней перестало работать годом раньше и подавало признаки жизни, только если я попадал колесом в выбоину или тормозил настолько резко, что вздрагивала вся машина, и тогда ненадолго замыкался контакт.

После обратного трехчасового пути из Гадсдена я поехал прямо в офис, поэтому домой собрался только около полуночи. Я сел в машину, и, к моей радости, радио включилось, стоило только повернуть ключ зажигания. Всего за три с хвостиком года адвокатской практики я стал одним из тех людей, для которых такие маленькие радости много значат, и слова «много ли нужно человеку для счастья» — не пустой звук. В этот поздний вечер радио не просто заработало, но и передавало ретроспективную подборку музыки группы Sly and the Family Stone. Я вырос на песнях Слая и теперь поймал себя на том, что радостно качу по улицам Атланты под мелодии Dance to the Music, Everybody is a Star и Family Affair.

Наша квартира в Мидтаун-Атланта располагалась на плотно застроенной улице жилого района. Бывали вечера, когда мне приходилось парковать машину за полквартала от дома или даже за углом, поскольку ближе мест не было. Но сегодня мне повезло: я припарковал свою развалюху всего в нескольких шагах от парадного входа, как раз когда Слай начинал песню Hot Fun in the Summertime. Было уже поздно, и мне следовало поскорее лечь спать, но момент был слишком хорош, чтобы дать ему пройти просто так, и я остался в машине, слушая музыку. Каждый раз, когда заканчивалась очередная песня, я говорил себе, что пора домой, но потом начиналась другая, перед которой тоже было совершенно невозможно устоять, и я никак не мог заставить себя уйти. Я подпевал песне Stand!, возвышенному гимну Слая с его великолепной госпел-концовкой, когда завидел в конце улицы приближавшуюся мигалку полицейской машины. Я припарковался за несколько дверей от входа в нашу квартиру, поэтому предположил, что полицейские просто едут мимо по какому-то срочному делу. Когда их машина остановилась в двадцати футах от меня, я впервые задался вопросом, что происходит.

Движение на нашем участке улицы было односторонним. Моя машина была развернута в правильном направлении, полицейская же машина шла в противоположном. Я впервые обратил внимание на то, что это была не просто патрульная машина, а один из автомобилей специального полицейского подразделения Атланты. На крышу прилепили мигалку, и теперь полицейские направлялись ко мне, сидевшему в своей машине. Только тогда до меня дошло, что они, возможно, явились по мою душу, но я даже не мог представить, зачем им понадобился. Я просидел в припаркованной машине пятнадцать минут, слушая Слая. Работала только одна из колонок, да и та кое-как. Я точно знал, что из машины музыка не слышна.

Полицейские сидели на месте, направив фары на мою машину, около минуты. Я выключил радио до того, как закончилась песня Stand! («Стой!»). На сиденье моей машины лежали папки с делами Луриды Раффина и парнишки, застреленного в Гадсдене. Потом из полицейского автомобиля вышли двое. Я сразу заметил, что на них не было обычной полицейской формы. Скорее их одежда напоминала военную: черные ботинки, черные брюки и куртки. Выглядело это зловеще.

Я решил выйти из машины и отправиться домой. Хотя полицейские пристально рассматривали меня, пока я сидел на месте, все еще оставалась надежда, что они заехали в наш район по делам, не связанным со мной. Или, если они беспокоятся, что я не в порядке, дам им знать, что у меня все нормально. Мне и в голову не пришло, что попытка покинуть машину может оказаться поступком неправильным или опасным.

Как только я открыл дверцу и вышел, полицейский, двигавшийся в сторону моей машины, вытащил пистолет и направил его на меня. Должно быть, вид у меня был донельзя растерянный.

Первой реакцией было желание бежать. Я сразу решил, что это не самый умный поступок. Потом на какой-то миг у меня мелькнула мысль, что это, возможно, не настоящие полицейские.

— Только дернись, и я отстрелю тебе башку! — выкрикнул полицейский, но я никак не мог понять, чего он от меня хочет. Я старался стоять спокойно; впервые в жизни на меня направили оружие.

— Руки вверх! — Полицейский был белым, примерно с меня ростом. В темноте я едва мог разглядеть его черную форму и направленный на меня ствол.

Я поднял руки и заметил, что он нервничает. Не помню, почему я решил заговорить, помню только вылетевшие из моего рта слова:

— Все в порядке. Все нормально.

Уверен, голос выдавал мой испуг, потому что меня охватил настоящий ужас. Я снова и снова повторял:

— Все нормально. Все нормально. — И потом наконец выговорил: — Я здесь живу, это моя квартира.

Я смотрел на полицейского, целившегося из пистолета мне в лоб, стоя менее чем в пяти метрах от меня. Кажется, у него дрожали руки.

Я как можно спокойнее повторил:

— Все в порядке, все нормально.

Второй полицейский, который не стал доставать оружие, осторожно приближался ко мне. Он ступил на тротуар, обошел по кругу мою припаркованную машину и подошел сзади, в то время как первый продолжал держать меня на мушке. Второй схватил меня за руки и толкнул к моей машине. Только тогда первый опустил пистолет.

— Что ты здесь делаешь? — спросил второй, постарше того, что с пистолетом. Голос у него был злой.

— Я здесь живу. Переехал в дом на этой улице всего пару месяцев назад. Мой сосед по квартире дома. Можете пойти и спросить его. — Меня приводили в бешенство страх и дрожь, отчетливо звучавшие в моем голосе.

— Что ты делаешь на улице?

— Я просто слушал радио!

Он поставил мои ладони на капот, заставив наклониться над ним. Яркие фары их машины по-прежнему были сосредоточены на мне. Я заметил, как люди во всем квартале включают свет и выглядывают из дверей. Соседний с нашим дом тоже ожил, мужчина и женщина средних лет вышли на улицу и уставились на меня, наклонившегося над машиной.

Полицейский, удерживавший меня, потребовал мое водительское удостоверение, но не позволил достать его своими руками. Я сказал ему, что оно у меня в заднем кармане, и он выудил бумажник из моих брюк. Другой полицейский сунулся в машину и рылся в бумагах. Я знал, что у него нет никакой обоснованной причины для проникновения в автомобиль и что он проводит противозаконный обыск. Я уже собирался что-то сказать, когда увидел, как он открывает отделение для перчаток. Открывать предметы в припаркованной машине было настолько невероятно противоправным деянием, что до меня дошло, насколько ему наплевать на правила, так что говорить что-либо об этом было совершенно бессмысленно.

В моей машине не было ничего интересного. Ни наркотиков, ни алкоголя, ни даже табака. В перчаточном отделении я держал здоровенный пакет M&Ms с арахисом и жевательную резинку «Базука», чтобы было чем заморить червячка в те дни, когда не хватало времени поесть. Сейчас в пакете осталась лишь парочка конфет, которые полицейский изучил со всем тщанием. Прежде чем положить пакет обратно, он сунул туда нос. Я понял, что доедать эти конфеты не буду.

Я прожил в новой квартире еще недостаточно долго, чтобы получить новые водительские права, так что адрес на них не совпадал с актуальным адресом. Никаких строгих требований к обмену прав не существовало, но это побудило полицейского продержать меня на улице еще минут десять, пока он возвращался в свою машину, чтобы узнать, есть ли на меня что-нибудь в базе данных. По мере развития ситуации мои соседи набирались смелости. Несмотря на поздний час, они выходили из домов, чтобы поглазеть на нас. Я слышал, как они переговаривались, обсуждая все кражи, случившиеся в районе. Среди них выделялась одна особенно громогласная пожилая леди, которая потребовала, чтобы меня допросили насчет пропажи из ее квартиры вещей:

— Спросите у него, где мой радиоприемник и пылесос!

Другая женщина спрашивала о своей кошке, которую не видела вот уже три дня. Я все ждал, когда же загорится свет в нашей квартире и Чарли выйдет и выручит меня. Он встречался с женщиной, которая тоже работала в Обществе юридической помощи, и проводил много времени у нее. Постепенно до меня дошло, что его может и не оказаться дома.

Наконец полицейский вернулся и заговорил с напарником:

— У них ничего на него нет. — Тон у него был разочарованный.

Я собрался с мужеством и убрал руки с капота.

— Это какое-то недоразумение! Я здесь живу. Вам не следовало так поступать. Зачем вы это сделали?

Старший хмуро зыркнул на меня.

— Нам позвонили и сообщили о возможном взломе. В этом районе часто воруют из квартир. — И он ухмыльнулся: — Мы тебя отпустим. Можешь радоваться!

С этими словами они и отбыли. Сели в машину и уехали. Соседи напоследок окидывали меня подозрительными взглядами, прежде чем разойтись по домам. Я никак не мог понять, что мне делать: то ли поспешить к своей двери, чтобы они убедились, что я действительно здесь живу, то ли дождаться, пока они все уйдут, чтобы никто не знал, где живет «подозреваемый преступник». И в итоге решил подождать.

Я собрал свои бумаги, которые полицейский рассыпал по всей машине; несколько листов вылетели на тротуар. С досадой выбросил остатки шоколада в урну на улице, потом вошел в квартиру. К моему великому удивлению, Чарли оказался дома. Я разбудил его, чтобы рассказать о случившемся.

— Представляешь, они даже не извинились! — то и дело повторял я. Чарли вполне разделял мое возмущение, но сон снова сморил его. А я до утра так и не сомкнул глаз.

Утром я рассказал об этом инциденте Стиву. Он пришел в ярость и убедил меня подать жалобу на полицейское управление Атланты. Кое-кто из сотрудников говорил, что в этой жалобе следовало бы объяснить, что я — адвокат по гражданским правам, работающий над делами, связанными с нарушениями, допущенными полицией. Мне же казалось, что для подачи жалобы на нарушения полицейских не нужны никакие «верительные грамоты».

Я начал составлять жалобу, решив не упоминать, что я адвокат. Когда весь этот инцидент прокручивался в моих мыслях, больше всего меня тревожил тот момент, когда полицейский поднял пистолет, и у меня мелькнула мысль о бегстве. Мне было 28 лет, я был профессиональным юристом и работал по делам, связанным со злоупотреблениями правоохранительных органов. Мне хватило здравого смысла, чтобы спокойно разговаривать с полицейским, грозившим застрелить меня. Задумываясь о том, как бы себя повел я сам, только в свои шестнадцать, девятнадцать или даже двадцать четыре, я со страхом понял, что, возможно, попытался бы бежать. И чем больше я об этом думал, тем сильнее меня тревожили мысли обо всех чернокожих подростках и молодых людях, живших в округе. Знают ли они, что бежать ни в коем случае нельзя? Знают ли они, что нужно сохранять спокойствие и говорить: «Все в порядке»?

Я подробно изложил на бумаге все свои тревоги. Разыскал данные Бюро судебной статистики{19}, которые наглядно показывали, что чернокожих мужчин полиция убивает в восемь раз чаще, чем белых. К концу XX века{20} эта статистика несколько выровнялась, так что чернокожие «всего» вчетверо чаще белых оказывались убиты органами правопорядка. Но проблема снова усугубилась{21}, когда некоторые штаты провели законы «дай отпор» (stand your ground), разрешающие вооруженным гражданам использовать летальное оружие.

Я продолжал составлять докладную в полицейское управление Атланты — и не успел глазом моргнуть, как настрочил почти девять страниц, излагая все то, что, по моему мнению, было сделано неправильно. На двух страницах был подробный рассказ о совершенно незаконном обыске машины и отсутствии для этого каких-либо правдоподобных причин. Я даже привел примеры из полдесятка похожих дел. Потом перечитал текст жалобы и понял, что разве что не подписался в конце: «Я — адвокат».

Я подал жалобу в полицейское управление и попытался забыть об этом инциденте. Но он не желал забываться. Я все время возвращался мыслями к случившемуся. Начал стыдиться того, что во время инцидента не слишком хорошо себя контролировал: не сказал полицейским, что я адвокат, не сообщил о том, что их действия незаконны. Следовало ли мне активнее разговаривать с ними? Несмотря на свои должностные обязанности — помощь людям, приговоренным к смерти, — я усомнился в том, что готов иметь дело с действительно трудными ситуациями. Даже начал, грешным делом, подумывать, что, может быть, стоит вернуться в Алабаму и открыть юридическую контору. И не мог отделаться от мысли о том, какой опасности подвергаются молодые ребята, когда их останавливает полиция.

Моя жалоба пробиралась по лабиринту процесса рассмотрения в полицейском управлении Атланты. Каждые пару недель я получал письмо с объяснениями, что полицейские не сделали ничего дурного и что работа полиции очень трудна. Я безуспешно оспаривал эти отписки, подавая жалобы все более высокому полицейскому начальству. Наконец, я потребовал встречи с шефом полиции и задержавшими меня полицейскими. Это требование было отклонено, но со мной согласился встретиться его заместитель. Я потребовал извинений и предложил провести тренинг для сотрудников полиции с целью предотвращения подобных инцидентов. Заместитель вежливо кивал, пока я объяснял ему, что случилось. Когда я закончил, собеседник принес мне извинения, но я подозревал, что ему просто хотелось, чтобы я наконец ушел. Он пообещал, что потребует от подчиненных «сделать дополнительную домашнюю работу по связям с общественностью». Я не почувствовал себя отмщенным.

Груз висевших на мне дел становился неподъемным. Адвокаты, защищавшие городскую тюрьму Гадсдена, наконец признали, что права Раффина были нарушены и что ему незаконно отказали в выдаче лекарства от астмы. Мы добились достойного решения для семьи Раффина, так что его родственники наконец должны были получить некоторую финансовую помощь. Я передал остальные дела по нарушениям, допущенным полицией, другим юристам, поскольку у меня скопилось слишком много дел по смертным приговорам.

Воевать с полицией Атланты не было времени: моим клиентам грозила смертная казнь. И все же я не мог перестать думать о том, насколько опасной и незаконной была эта ситуация, и что я не сделал ничего плохого. А если бы у меня в машине оказались наркотики? Последовал бы арест, а потом мне пришлось бы убеждать адвоката поверить моим объяснениям, что полицейские проникли в машину незаконно. Смог бы я найти такого адвоката, который всерьез воспринял бы подобные утверждения? Поверил бы судья, что я ничего плохого не сделал? Поверили бы люди точно такому же человеку, как я, но только не адвокату? Такому же, как я, только безработному или с уголовным прошлым?

Я решил обратиться к молодежным группам, церквям и общественным организациям, рассказать о трудностях, создаваемых презумпцией виновности, применяющейся в отношении бедняков и цветных. Я выступал на общественных митингах и пытался убедить людей в необходимости настоятельно требовать, чтобы силы правопорядка отвечали за свои дела. Я утверждал, что полиция могла бы совершенствовать общественную безопасность, не допуская злоупотреблений в отношении людей. Даже бывая по делам в Алабаме, я находил время для выступлений на общественных мероприятиях, откликаясь на любую просьбу.

Я как раз был в небольшом сельском округе в Алабаме после очередной поездки за протоколами одного из дел с приговором к смертной казни, когда меня пригласили выступить в маленькой афроамериканской церкви. В зал пришли всего два десятка слушателей. Один из глав общины представил меня, я вышел, встал перед скамьями и начал говорить о смертных приговорах, о растущем числе заключенных, о злоупотреблении властью в тюрьмах, об ужесточении дискриминационных законов и о необходимости реформ. В какой-то момент я решил рассказать о своей стычке с полицией в Атланте и понял, что эмоции хлещут через край. Голос задрожал, и мне пришлось силой воли призвать себя к порядку, чтобы все-таки закончить речь.

Выступая, я обратил внимание на старика чернокожего в инвалидной коляске, приехавшего в церковь прямо перед началом программы. Мужчине на вид было за семьдесят. Одет в старый коричневый костюм. Седые коротко стриженные волосы непокорными клочками торчали в разные стороны. Он пристально смотрел на меня все время выступления, но не демонстрировал ни одной эмоции, ни одной реакции. В церковь его привез мальчик лет двенадцати, наверное, внук или родственник. Я обратил внимание, что порой мужчина просил мальчика подать ему ту или иную вещь. Он без слов кивал, и мальчик, похоже, как-то понимал, что старику нужен веер или молитвенник.

По окончании моей речи прихожане спели гимн, тем самым завершив вечер. Старик не пел; он просто закрыл глаза и сидел в кресле. После завершения программы люди стали подходить ко мне; большинство были очень добры и выражали благодарность за то, что я нашел время приехать и поговорить с ними. Несколько молодых чернокожих парней подошли, чтобы пожать мне руку. Меня порадовало, что люди сочли полезной информацию, которой я с ними делился. Мужчина в инвалидной коляске чего-то ждал, сидя в конце зала, и по-прежнему пристально разглядывал меня. Когда все остальные прихожане разошлись, он кивнул мальчику, который поспешно покатил его ко мне.

Старик приближался, выражение его лица не менялось. Юный помощник остановил его передо мной. Он подался вперед и с неожиданной силой проговорил:

— Знаешь ли ты, что ты делаешь?

Выражение его лица было крайне серьезным, без тени улыбки.

Его вопрос огорошил меня. Я не мог понять, действительно ли он задает вопрос или просто наезжает на меня, и не знал, что ответить. Тогда он погрозил мне пальцем и переспросил:

— Знаешь ли ты, что ты делаешь?

Я попытался улыбнуться, чтобы смягчить ситуацию, но чувствовал себя совершенно растерянным.

— Думаю, да…

Он перебил меня и громко проговорил:

— Я скажу тебе, что ты делаешь. Ты бьешь в барабан, требуя справедливости! — Лицо старика продолжало оставаться бесстрастным. Он повторил, подчеркивая каждое слово: — Ты должен бить в барабан, требуя справедливости.

Он отклонился назад, на спинку коляски, и я перестал улыбаться. Что-то в том, как он это говорил, настраивало на серьезный лад. Я тихо ответил:

— Да, сэр.

Старик снова подался вперед и хрипло проговорил:

— Ты должен продолжать бить в барабан, требуя справедливости. — Он проиллюстрировал свои слова жестом, а потом, после долгой паузы, вновь повторил: — Бить в барабан, требуя справедливости.

Он снова откинулся на спинку: казалось, его как-то сразу одолели усталость и одышка. Потом странный собеседник сочувственно посмотрел на меня и поманил к себе. Я наклонился, он схватил меня за руку и подался вперед. Заговорил очень тихо, почти шепотом, но в его голосе звучала неукротимость, которую невозможно забыть.

— Видишь этот шрам у меня на макушке? — он наклонил голову, чтобы показать рубец. — Я получил этот шрам в округе Грин, в штате Алабама, пытаясь зарегистрироваться как избиратель в 1964 году. А видишь вот этот, сбоку на голове? — Он чуть повернулся влево, чтобы я смог разглядеть шестисантиметровый шрам над его правым ухом. — Я обзавелся им в Миссисипи, требуя гражданских прав.

Его голос окреп. Он сильнее сжал мою руку и ниже наклонил голову.

— А видишь вот эту отметину? — у основания его черепа виднелось темное круглое пятно. — Этот кровоподтек я получил в Бирмингеме после «крестового похода детей»[10].

Он оперся на спинку коляски и пристально вгляделся в меня.

— Люди думают, что это мои шрамы, раны и синяки.

Я впервые заметил, что его глаза полны слез. Он обхватил голову ладонями.

— Это вовсе не мои шрамы, раны и синяки! Это мои почетные медали.

Старик долгий миг глядел на меня, потом смахнул слезы с глаз и кивнул мальчику, который повез его прочь.

Я глядел ему вслед, и в горле у меня стоял ком.

Спустя минуту я понял, что настало время открывать офис в Алабаме.

После многих месяцев разочарований, неудач и растущего общественного возмущения шериф Томас Тейт, главный следователь ABI Саймон Бенсон и следователь из окружной прокуратуры Ларри Икнер решили арестовать Уолтера Макмиллиана, основываясь преимущественно на голословных обвинениях Ральфа Майерса. Они еще не расследовали версию причастности Макмиллиана, поэтому решили арестовать его по подложному обвинению, а пока он будет сидеть в тюрьме, сфабриковать дело. Майерс утверждал, что боится Макмиллиана; один из полицейских намекнул Майерсу, что Макмиллиан, возможно, совершил в отношении него сексуальное насилие. Эта идея была настолько провокационной и подстрекательской, что Майерс сразу же понял ее полезность и мрачно признался, что так и было. Закон Алабамы объявлял секс без цели деторождения противозаконным, поэтому власти планировали арестовать Макмиллиана по обвинению в содомии.

7 июня 1987 г. шериф Тейт вывел свою маленькую армию — более чем дюжину полицейских — на дальнюю лесную дорогу, по которой, как было известно полиции, Уолтер возвращался домой после работы. Полицейские остановили грузовик Макмиллиана, угрожая оружием, затем заставили Уолтера выйти из машины и окружили его. Тейт объявил, что он арестован. Когда Уолтер принялся лихорадочно допытываться у шерифа, что такого он сделал, тот ответил, будто его обвиняют в содомии. Не знавший этого слова Уолтер признался: он не понимает, что это означает. Когда шериф в грубых выражениях объяснил суть предъявленного обвинения, Уолтер не смог удержаться от недоверчивого смеха. Это спровоцировало ярость Тейта, который разразился потоком расовых оскорблений и угроз. Впоследствии Уолтер не раз рассказывал, что во время ареста только и слышал от Тейта, что уничижительное словечко «ниггер». «Ниггер то», «ниггер сё» — а следом опять оскорбления и угрозы линчевания. «Мы не позволим всем вам, ниггерам{22}, водиться с нашими белыми девушками. Мне следовало бы взять и повесить тебя, как сделали с тем ниггером в Мобиле!» — разорялся Тейт.

Шериф имел в виду линчевание молодого афроамериканца по имени Майкл Дональд в Мобиле, примерно в шестидесяти милях к югу от Монровилля. Однажды вечером Дональд шел домой из магазина. Это было через считаные часы после того, как было объявлено о судебной ошибке в отношении чернокожего, которого обвиняли в убийстве белого полицейского. Многие белые были шокированы вердиктом и винили в этом афроамериканцев, которым было позволено заседать в жюри присяжных. После сожжения в знак протеста креста на лужайке перед зданием суда группа разъяренных белых мужчин, членов ку-клукс-клана, вышла на улицы в поисках возможной жертвы. Они увидели Дональда, идущего домой, и накинулись на него. Жестоко избив юношу, куклуксклановцы повесили его на первом попавшемся дереве, на котором его безжизненное тело и было обнаружено несколько часов спустя.

Местная полиция проигнорировала очевидные доказательства того, что эта смерть была преступлением на почве ненависти, и выдвинула гипотезу об участии Дональда в торговле наркотиками. Его мать категорически отрицала это обвинение. Возмущенное отсутствием интереса местных правоохранительных сил к этому делу, афроамериканское сообщество и активисты борьбы за гражданские права убедили вмешаться Министерство юстиции Соединенных Штатов. Два года спустя были арестованы трое белых мужчин, а обстоятельства линчевания наконец преданы огласке.

С тех арестов минуло больше трех лет, но когда Тейт и остальные полицейские начали грозить Уолтеру линчеванием, он пришел в ужас. К тому же он совершенно растерялся: ему сказали, что он арестован за изнасилование другого мужчины, но при этом забрасывали вопросами об убийстве Ронды Моррисон. Уолтер яростно отрицал оба голословных обвинения. Когда полицейским стало ясно, что они не получат от Уолтера никакой помощи в фабрикации против него уголовного дела, они бросили его в тюрьму и продолжили расследование.

В феврале 1989 года мы с Ивой Энсли открыли новый некоммерческий юридический центр в Таскалузе, задачей которого было обеспечивать бесплатными качественными юридическими услугами осужденных мужчин и женщин, приговоренных к смертной казни в Алабаме. Мы не рассчитывали, что это будет легко, но все оказалось еще труднее, чем мы думали.

Не прошло и двух месяцев, как уволился наш первый директор; юридическая школа Алабамского университета, где мы открыли офис, отказала в поддержке и отозвала свое обещание предоставить помещение; и мы на собственном опыте поняли, как трудно найти юристов, готовых приехать в Алабаму и заниматься работой по смертным приговорам на полную ставку с зарплатой менее 25 000 долларов в год.

Препятствия стремительно множились. Законодательные органы штата отказали нам в финансировании, необходимом, чтобы получить такое же финансирование от федерального правительства. После нескольких разочаровывающих совещаний с нашим советом директоров стало ясно, что здесь мы не найдем никакой поддержки для своего проекта. Лидеры адвокатской коллегии штата были полны решимости и желали нам успеха: одни — потому что считали неприемлемым положение, при котором осужденные заключенные не могли получить юридическую помощь; другие же хотели, чтобы казни шли быстрее, и чувствовали, что отсутствие адвокатов у осужденных их тормозит. Но теперь мы поняли: придется делать все самим и собирать деньги самостоятельно. Мы с Ивой перегруппировались и решили начать все заново в Монтгомери, столице штата. В итоге проект получил название «Инициатива за равное правосудие» (Equal Justice Initiative, EJI).

Я нашел небольшое здание неподалеку от центра Монтгомери, и летом 1989 г. мы подписали договор аренды. Это было хорошее начало: двухэтажный дом в стиле греческого Возрождения, построенный в 1882 году, недалеко от исторического района под названием Старый Алабамский Городок. Дом был выкрашен в желтый цвет, с очаровательной верандой, благодаря которой казался открытым и гостеприимным, создавая приятный контраст с пугающими залами суда, комнатами ожидания в учреждениях и тюремными стенами, определявшими значительную часть жизни членов семей наших клиентов. Зимой в офисе зуб на зуб не попадал, почти невозможно было выгнать белок с чердака, а мощности электропроводки не хватало для одновременной работы копира и кофеварки, чтобы при этом не вылетали пробки. Но с самого начала это здание ощущалось и как дом, и как место для работы — и учитывая, сколько времени мы там проводили, оно всегда было и тем и другим.

Ива взяла на себя административные обязанности в нашем проекте — достаточно трудные, учитывая, что федеральные деньги влекут за собой всевозможные сложные отчеты и бухгалтерскую работу. Ива бесстрашна и умна, и ей удалось разобраться со всеми задачами так, что к нам потекла тоненькая струйка денег. Мы наняли на работу администратора и начали прикидывать, как бы выжить. Я занялся сбором средств для Южного комитета защиты заключенных практически сразу же, как приехал туда работать, и у меня уже был какой-никакой опыт в выпрашивании денег на поддержку наших трудов. Я был уверен, что найдется какой-то способ собрать деньги и на новый алабамский офис, чтобы соответствовать минимальным федеральным требованиям. Нам нужно было только немного времени — но, как оказалось, как раз времени-то у нас и не было.

Нас ожидал поток назначенных дат казней. Между проведением нового закона о смертной казни в Алабаме в 1975 году и концом 1988 года осуществили только три казни. Но в 1989 году, под воздействием изменения отношения Верховного суда к апелляциям по смертным приговорам и перемен в политических веяниях, генеральная прокуратура начала энергично требовать казней осужденных заключенных. К концу 1989 года числу приговоренных, казненных в штате Алабама за год, предстояло удвоиться.

За несколько месяцев до открытия нашего центра я начал посещать алабамскую тюрьму для смертников каждый месяц, ездя туда из Атланты на встречи с несколькими новыми клиентами, включая Уолтера Макмиллиана. Они были благодарны за помощь, но близилась весна 1989 года, и все под конец наших свиданий просили об одном: помогите Майклу Линдси. Казнь Линдси была запланирована на май 1989 г. Потом они просили меня помочь Хорасу Данкинсу, которого должны были казнить в июле 1989 г. Я старательно объяснял ограниченность наших ресурсов и времени, рассказывая о том, как лихорадочно мы пытаемся наладить работу нового офиса. Хотя клиенты отвечали, что все понимают, их явно мучило сознание, что они-то получают юридическую помощь, а другим предстоит казнь.

И у Линдси, и у Данкинса были адвокаты-волонтеры, обратившиеся ко мне за помощью, потому что пребывали в полной растерянности. Адвокат Линдси, Дэвид Бэгвелл — уважаемый поверенный по гражданским делам из Мобила; он работал над делом Риттера, которого казнили годом ранее. Бэгвелл пережил крушение иллюзий и гнев. Он написал язвительное письмо, опубликованное в журнале ассоциации адвокатов штата, в котором клялся «никогда в жизни больше не браться за дело смертника, даже если меня исключат из коллегии за отказ» и призывал других адвокатов по гражданским делам не браться за такие дела. Публичные жалобы Бэгвелла затруднили судам процесс назначения «гражданских» адвокатов на апелляционные слушания последней инстанции по делам со смертными приговорами — хотя не сказать, чтобы они делали это с большой охотой. Но письмо дало и другой эффект. Заключенные прослышали о нем и обсуждали его между собой, особенно леденящее кровь замечание, скрытое в тексте иеремиады Бэгвелла: «Я вообще склоняюсь в пользу смертной казни, потому что бешеных собак надо отстреливать». Это еще сильнее подорвало доверие заключенных к адвокатам — даже тем, которые утверждали, будто хотят помочь.

После дальнейших просьб наших клиентов мы решили сделать, что сможем, для Майкла Линдси, чья казнь быстро приближалась. Мы пытались основывать свои аргументы на интересном повороте в его деле: жюри присяжных вообще не принимало решения о том, что Майкла Линдси следует казнить.

По вердикту жюри Линдси должен был быть приговорен к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, но судья использовал свое преимущественное право и вынес смертный приговор единоличным решением. Смертные приговоры, являющиеся единоличным решением судьи, были аномалией уже тогда, в 1989 году. Почти в каждом случае жюри присяжных принимали решение применить смертную казнь или пожизненное заключение без права освобождения. Если жюри применяло или отвергало смертную казнь, это было окончательным решением. Только Флорида и Алабама разрешали судьям перечеркивать своей волей решение жюри — и впоследствии Флорида применила ограничения, резко сократившие эту практику. Однако она осталась законодательно закрепленной в Алабаме, где судьи почти исключительно использовали эту власть для того, чтобы превращать пожизненные приговоры в смертные своим решением. С 1976 года судьи в Алабаме единоличным решением вынесли приговоры по тяжким преступлениям в 111 делах. В 91 проценте этих случаев{30} судьи заменяли пожизненные заключения смертными приговорами.

Эта практика осложнялась все более состязательной природой выборов судебной власти в штате. Алабама избирает всех своих судей{31} в ходе крайне конкурентных «партийных» выборов — одна из шести штатов, в которых это делается (в 32 других штатах есть какая-либо форма объективного процесса выборов судебной власти). Избирательные кампании привлекают пожертвования от заинтересованного бизнеса, стремящегося к реформе гражданского права, или от судебных адвокатов, желающих защитить вердикты по крупным гражданским делам. Но поскольку большинство граждан не разбираются в этих областях, кампании неизменно фокусируются на преступлении и наказании. Все судьи соревнуются друг с другом в суровости отношения к преступности. Людей, финансирующих эти выборы, в основном не интересуют весьма скромные различия, существующие между кандидатами во взглядах на преступность; но наказания приносят кандидатам голоса. Преимущественное право судьи принимать решения — невероятно мощный{32} политический инструмент. Ни один судья не хочет становиться объектом язвительных статей, выворачивающих наизнанку неприятные подробности дела об убийстве, по которому он не сумел назначить самое суровое наказание. Учитывая это, неудивительно, что количество единоличных решений судей{33} растет в годы выборов.

Мы написали письмо губернатору Алабамы, Гаю Ханту, с просьбой отменить казнь Линдси на том основании, что жюри, имевшее право вынесения приговора, решило не предавать его смертной казни. Губернатор Хант тут же отклонил нашу просьбу о помиловании, заявив, что «не пойдет против выраженных через жюри пожеланий общества, чтобы мистер Линдси был предан смертной казни». И это несмотря на то, что мы подчеркивали, что представители общества — присяжные — сделали прямо противоположное: они решили сохранить жизнь Линдси! Оказалось, это не имело значения. Какой бы странной ни была эта практика{34}, Верховный суд США поддержал право судьи на единоличное решение в одном из предыдущих флоридских дел, что не оставило нам никаких конституционных оснований предотвратить казнь Майкла Линдси. Его казнили на электрическом стуле 26 мая 1989 года.

Сразу же после Линдси нас ожидала запланированная дата казни Хораса Данкинса. Опять же мы пытались помочь чем могли, хотя времени было в обрез, а надежды мало. Данкинс страдал интеллектуальными расстройствами{35}, и судья во время слушания выяснил, что он был «умственно отсталым», основываясь на его школьной успеваемости и предварительном обследовании. За считаные месяцы до того, как была запланирована казнь Данкинса, Верховный суд поддержал практику казни «умственно отсталых». Спустя тринадцать лет{36} в деле «Аткинс против Вирджинии» Верховный суд признал, что казнь людей с интеллектуальными расстройствами — наказание жестокое и необычное и запретил эту практику как неконституционную. Для многих осужденных инвалидов вроде Хораса Данкинса этот запрет был принят слишком поздно.

Родственники Данкинса часто звонили нам, пытаясь выяснить, что еще можно сделать, когда до казни осталось всего несколько дней. Но вариантов было очень мало. Когда стало ясно, что нет никаких способов воспрепятствовать казни, родственники обратили все внимание на то, что станется с телом Данкинса после смерти. Похоже, их особенно заботила задача по религиозным соображениям не позволить штату провести вскрытие. Дата казни настала, и Хорас Данкинс был убит в ходе халтурно проведенной казни, о которой сообщили все национальные газеты. Служащие тюрьмы неправильно прикрепили электроды к стулу, поэтому Данкинс получил только частичный разряд, когда электрический стул был включен. Через несколько минут мучений стул выключили, но Данкинс был все еще жив: без сознания, но дышал. Чиновники выждали несколько минут, «чтобы тело остыло», и только после этого поняли, что электроды подключили неправильно. Их поправили, снова пропустили разряд, и на сей раз он сработал. Данкинса убили{37}. После этой казни, осуществленной столь же жестоко, сколь и халатно, власти штата провели вскрытие — вопреки неоднократным просьбам родственников этого не делать.

После казни отец Данкинса позвонил мне в отчаянии. Он сказал:

— Пусть они забрали его жизнь, хоть он и не получил справедливого суда и не заслужил подобного, но у них не было никакого права лезть в его тело и душу! Мы хотим подать против них иск.

Мы оказали некоторую помощь волонтеру-адвокату, который вел это дело, и иск был подан, хоть и без особой надежды на положительное решение. Кое у кого взяли показания под присягой, но никакого решения о смягчении приговоров вынесено не было. Этот гражданский иск не сумел даже притормозить штат Алабама, который продолжал активно назначать все новые даты казней.

— Было бы намного легче, если бы он был тогда один в лесу, на охоте, когда ту девушку убили.

Армелия Хэнд, старшая сестра Уолтера Макмиллиана, сделала паузу, а толпа народу, набившаяся в маленький трейлер, отреагировала согласными возгласами. Я сидел на диване и смотрел на родственников — почти две дюжины человек, — которые не мигая смотрели на меня, пока Армелия говорила.

— Тогда мы хотя бы понимали, как он мог бы это сделать. — Она снова умолкла, разглядывая пол комнаты, в которой все мы собрались. — Но поскольку мы простояли рядом с ним все это утро… Мы-то знаем, где он был… Мы-то знаем, что он делал! — Ее голос становился все громче и отчаяннее. Люди согласно загудели: то самое бессловесное свидетельство борьбы и му́ки, которое я слышал все годы, пока рос в небольшой деревенской чернокожей церковной общине. — Почти все, кто присутствует здесь, стояли рядом с ним, разговаривали с ним, смеялись с ним, ели с ним. А потом, много месяцев спустя, приезжают полицейские, говорят, будто он кого-то убил за тридевять земель отсюда в то самое время, когда мы стояли рядом с ним! А потом забирают его. А ведь всем известно, что это ложь.

Теперь ее голос прерывался, руки дрожали, из-за переполнявших женщину эмоций она едва выговаривала слова.

— Мы были с ним весь день! Что нам теперь делать, мистер Стивенсон? Скажите нам, что нам теперь с этим делать? — Ее лицо исказилось от боли. — У меня такое чувство, что меня тоже приговорили.

На каждую ее фразу присутствующие реагировали возгласами «да!» и «верно!».

— Такое чувство, что они и меня посадили в тюрьму для смертников. Зачем мы говорим своим детям о том, что нужно держаться подальше от пути порока, когда ты можешь быть у себя дома, заниматься своими делами, окруженный всей своей семьей, — и они все равно повесят на тебя убийство, которого ты не совершал, и посадят тебя в тюрьму для смертников?

Я сидел на диване, в костюме, стиснутый с обеих сторон людьми, и смотрел в ее лицо, полное боли. Направляясь сюда, я не рассчитывал на такую эмоциональную встречу. Люди отчаянно жаждали внятных ответов и пытались как-то примириться с абсурдной ситуацией. Я силился придумать какой-нибудь уместный ответ, но тут заговорила молодая женщина.

— Джонни Ди никак не мог бы ничего такого сделать, хоть будь мы с ним, хоть нет, — сказала она, назвав Уолтера тем прозвищем, которое дали ему родственники и друзья. — Не из таковских он, вот и всё!

Эта женщина была племянницей Уолтера. Она продолжала свою речь, отвергая саму мысль о том, будто Уолтеру нужно какое-то там алиби, что снова вызвало дружную поддержку родственников.

Я обрадовался, что обо мне ненадолго забыли, ибо большая семья Уолтера перешла к дебатам о том, что сам характер Уолтера делает алиби ненужным — или даже оскорбительным. День выдался насыщенным. Я потерял счет времени, но понимал, что уже поздно, и усталость брала свое. В начале дня я провел несколько изматывающих часов в тюрьме для смертников вместе с Уолтером, разбирая протоколы слушания в суде. А до этого разговора встречался с другими новыми клиентами в Холмане. Их дела не были в активной фазе, и на горизонте не маячило исполнение приговоров, но мы не виделись с момента казни Ричардсона, и им не терпелось поговорить.

Теперь, когда все документы по делу Уолтера были получены, вскоре предстояло подавать апелляционные жалобы, и время здесь имело критически важное значение. Мне следовало вернуться в Монтгомери прямо из тюрьмы, но семья Уолтера желала встречи, а поскольку от тюрьмы до его дома было меньше часа езды, я пообещал приехать в Монровилл.

— Он ведь просто маленький мальчик!

Было поздно, и я взял телефонную трубку после окончания рабочего дня, потому что в здании больше никого не было: это становилось моей дурной привычкой. Пожилая женщина на другом конце линии после прочувствованного описания своего внука, которого только что отправили в тюрьму за убийство, принялась умолять меня:

— Он в тюрьме уже две ночи, и я никак не могу до него добраться. Я живу в Вирджинии, и со здоровьем у меня неважно. Пожалуйста, скажите мне, что вы что-нибудь сделаете!

Я не сразу ответил ей. Лишь горстка государств разрешала применять смертную казнь к детям — и Соединенные Штаты были одним из них. Многие мои алабамские клиенты сидели в тюрьме для смертников за преступления, в совершении которых их обвинили, когда им было по 16–17 лет — действительно дети. Многие штаты изменили свое законодательство, чтобы легче было судить детей как взрослых, и мои клиенты становились все моложе и моложе. В Алабаме больше несовершеннолетних, приговоренных к смертной казни{44}, на душу населения, чем в любом другом штате — или, если уж на то пошло, чем в любой другой стране мира. Я был полон решимости справиться с растущим спросом на наши услуги, берясь за новые дела только в том случае, если клиенту предстояла казнь или он был официально приговорен к заключению в тюрьме для смертников.

Эта женщина рассказала мне, что ее внуку всего четырнадцать лет. Хотя Верховный суд утвердил{45} смертную казнь для несовершеннолетних в постановлении от 1989 г., годом раньше тот же суд запретил применение смертной казни к детям до пятнадцати лет. С какими бы ужасами ни столкнулся ребенок, о котором она говорила, в тюрьму для смертников его не отослали бы. Возможно, внук этой женщины был бы приговорен к пожизненному заключению без права условно-досрочного освобождения, но, учитывая непомерное число дел со смертными приговорами в нашем «портфеле», я никак не мог бы оправдать согласие взять еще и его дело.

Пока я думал, что ответить на мольбу этой женщины, она забормотала быстрым шепотом:

— Господи, пожалуйста, помоги нам! Направь этого человека и защити нас от любого решения, которое будет не Твоей волей. Помоги мне найти слова, Господи! Подскажи мне, что сказать, Господи…

Я не хотел прерывать ее молитву, поэтому дождался, пока она закончит.

— Мэм, я не могу взять это дело, но завтра же съезжу в тюрьму и встречусь с вашим внуком. Посмотрю, что можно сделать. Вероятно, мы не будем представлять его, но позвольте мне выяснить, что происходит, и тогда, возможно, мы сумеем помочь вам найти адвоката, который сможет вам помогать.

— Мистер Стивенсон, я так благодарна!

Я устал и чувствовал, что перегружен теми делами, которые были у меня на руках. А дела несовершеннолетних взимают особенно большую эмоциональную дань с каждого, кто к ним прикасается. Но я так и так должен был съездить в суд неподалеку от того округа, где был задержан этот мальчик, так что мне было нетрудно заехать туда и встретиться с ребенком.

На следующее утро я около часа добирался до этого округа. Приехав в суд, я просмотрел папку секретаря по этому делу и обнаружил длинный отчет об инциденте. Поскольку я был поверенным, расследовавшим дело от имени семьи, секретарь суда позволила мне прочесть дело, хотя и не дала мне скопировать его или вынести из кабинета, потому что дело касалось несовершеннолетнего. Кабинетик у нее был маленький, но люди заглядывали туда нечасто, так что я сел на неудобный металлический стул в тесном углу комнаты, чтобы прочесть отчет, который в основном подтвердил все, что рассказала мне бабушка мальчика.

Чарли было четырнадцать лет. Он весил меньше 50 кг, а ростом был всего около 150 см. У него не было истории правонарушений: ни арестов, ни плохого поведения в школе, ни противоправных поступков или вызовов в суд. Он хорошо учился и заработал несколько грамот за отличную посещаемость в школе. Мать описывала его как «прекрасного ребенка», который всегда делал то, о чем его просили. Но Чарли, по его собственным словам, застрелил мужчину, которого звали Джорджем.

Апелляция Уолтера была отклонена.

70-страничное мнение апелляционного суда по уголовным делам штата Алабама, которое утвердило его осуждение и смертный приговор, было сокрушительным. Я подал суду длинную записку, в которой подробно говорил о недостаточности доказательств и упоминал все юридические изъяны суда первой инстанции, какие только смог выявить. Я указывал, что не было никакого правдоподобного подтверждения показаний Майерса и что согласно законодательству Алабамы штат не мог полагаться исключительно на показания сообщника. Я утверждал, что имели место неправомерное поведение со стороны прокурора, расово дискриминационный отбор членов жюри присяжных и ошибочный выбор при смене места проведения суда. Я даже оспорил единоличное решение судьи Роберта Э. Ли, отменившего приговор к пожизненному заключению, вынесенный присяжными, хоть и знал, что смягчение смертного приговора для невиновного человека с заменой его пожизненным заключением все равно оставалось бы вопиющей ошибкой правосудия. Суд отверг все мои аргументы.

Я не думал, что все так обернется. Несколькими месяцами ранее во время прений я с надеждой входил во внушительное здание алабамского Дворца правосудия и стоял в величественном зале апелляционного суда, который прежде служил храмом масонской ложи Шотландского устава. Построенное в 1920-х гг., это здание было в 1940-х превращено в похожий на пещеру зал судебных заседаний, украшенный мраморными полами и впечатляющим сводчатым потолком. Дом стоял в конце Декстер-авеню, через улицу от исторической баптистской церкви, где проповедовал Мартин Лютер Кинг-младший во время «автобусного бойкота» в Монтгомери. В квартале от него располагался Капитолий штата, украшенный тремя знаменами: американским флагом, бело-красным флагом Алабамы и боевым знаменем Конфедерации.

Апелляционный суд по уголовным делам штата Алабама располагался на втором этаже. Главным судьей этого суда был бывший губернатор Джон Паттерсон. Он в 1960-х стал героем национальных новостей как яростный противник равных гражданских прав и расовой интеграции. В 1958 году при поддержке Ку-клукс-клана Паттерсон победил Джорджа Уоллеса на губернаторских выборах. Его позиция была еще более просегрегационной, чем у Уоллеса (который, усвоив этот урок, впоследствии стал самым знаменитым сегрегационистом в Америке, произнесшим историческое «сегрегация сегодня, сегрегация завтра, сегрегация навсегда» всего в одном квартале от этого здания суда). Когда до своего губернаторского срока Паттерсон занимал пост генерального прокурора, он наложил запрет на деятельность NAACP в Алабаме и блокировал бойкоты и протесты за гражданские права в Таскиги и Монтгомери. Став губернатором, он отказал в защите силами полиции «всадникам свободы» — чернокожим и белым студентам колледжей и активистам, которые в начале 1960-х путешествовали по штатам Юга, добиваясь десегрегации общественных институтов в соответствии с новыми федеральными законами. Когда автобус «всадников свободы» ехал через Алабаму, полицейский эскорт их оставил. Одиноких и беззащитных, их жестоко избили, а автобус взорвали.

И все же я заставлял себя не терять надежды. Ведь все это было давным-давно. Во время моего выступления все пятеро судей с любопытством смотрели на меня, но почти не задавали вопросов. Я решил трактовать их молчание как согласие. Мне хотелось верить, они увидели настолько мало оснований для осуждения, что сочли дело не заслуживающим длительного обсуждения. Единственное замечание судьи Паттерсона во время прений раздалось в самом конце, когда он неторопливо, но уверенно задал единственный вопрос, эхом разнесшийся по почти пустому залу суда.

— Откуда вы?

Он застал меня врасплох, и я замешкался с ответом.

— Я живу в Монтгомери, сэр.

Я по глупости отговорил родственников Макмиллиана от присутствия на прениях, поскольку знал, что поднятые вопросы будут в основном малопонятными для непосвященных, а фактов будет обсуждаться мало. «Группе поддержки» пришлось бы отпрашиваться с работы и проделать долгий путь до Монтгомери, чтобы присутствовать на прениях, назначенных на раннее утро. Поскольку у каждой стороны было лишь по тридцать минут для представления своей позиции, я думал, что овчинка не стоит выделки. Усаживаясь на место после своего выступления, я уже жалел об этом решении. Я бы сейчас с благодарностью увидел сочувственные лица в зале, которые сигнализировали бы суду, что это дело — не такое, как другие; но ни одного такого лица там не было.

Затем помощник генерального прокурора представил аргументы штата (дела о тяжких преступлениях вел генеральный прокурор, а не местный окружной прокурор). Адвокат штата заявил, что это было самое обычное тяжкое убийство и что смертный приговор был вынесен обоснованно. После прений у меня все еще оставалась надежда, что суд отменит осуждение и приговор, поскольку в их обосновании столь явно не хватало надежных фактов. Закон штата требовал достоверного подтверждения для показаний сообщника в деле об убийстве, а в деле Уолтера такового попросту не было. Я верил, что суду будет трудно утвердить приговор при таких мизерных доказательствах. И ошибался.

Трина Гарнетт была младшей из двенадцати детей в семье, жившей в беднейшем районе Честера, финансово неблагополучном муниципальном округе в пригороде Филадельфии. Невероятно высокий уровень{58} бедности, преступности и безработицы в Честере сочетался с наихудшей системой общественных школ среди всех 501 административных округов Пенсильвании. Почти 46 процентов{59} здешних детей жили за чертой федерального уровня бедности.

Отца Трины, Уолтера Гарнетта, бывшего боксера, неудачная карьера превратила в агрессивного, склонного к насилию алкоголика, хорошо известного местной полиции по манере пускать в ход кулаки при малейшем поводе. Мать Трины, Эдит Гарнетт, ослабла здоровьем после того, как выносила столько детей; некоторые из них были зачаты в результате изнасилования мужем. Чем старше и недужнее становилась Эдит, тем чаще она становилась объектом ярости Уолтера. Он регулярно бил ее кулаками, пинал и словесно унижал на глазах у детей. Часто муж доходил до крайности, сдирая с Эдит одежду и избивая до тех пор, пока она не начинала корчиться на полу от боли, в то время как дети в страхе на все это смотрели. Когда она теряла сознание от побоев, Уолтер засовывал ей в горло палку, чтобы привести в чувство и продолжить издевательства. Никто в доме Гарнеттов не чувствовал себя в безопасности. Однажды на глазах Трины отец придушил ее любимую собаку, потому что та не желала угомониться и перестать лаять. Затем он забил животное до смерти кувалдой и выбросил безжизненное тело из окна.

У Трины были сестры-близнецы на год старше, Линн и Линда. Они научили ее «играть в невидимку», пока она была малышкой, чтобы защитить ее от отца, когда тот, пьяный, слонялся по дому с ремнем в руках, раздевая подвернувшихся под руку детей догола и избивая их. Трина пряталась под кроватью или в шкафу и сидела тихо, как мышка.

С раннего возраста у Трины проявились признаки умственной отсталости и других проблем. Едва начав ходить, она серьезно заболела: девочку оставили без присмотра, и она выпила жидкость для розжига. В пять лет она нечаянно подожгла себя, получив в результате серьезные ожоги груди, живота и спины. Она провела в больнице несколько недель, перенеся болезненные операции по пересадке кожи, оставившие ужасные шрамы.

Эдит умерла, когда Трине было всего девять лет. Старшие сестры пытались заботиться о младшей, но когда отец начал сексуально домогаться их, бежали из дома. После того как старшие сестры покинули дом, Уолтер перенес свое сексуальное внимание на Трину, Линн и Линду. Девочки сбежали и начали жить на улицах Честера. Трина и ее сестры питались тем, что удавалось добыть из мусорных баков; иногда у них целыми днями не было никакой еды. Ночевали в парках и общественных туалетах. Одно время девочки жили у старшей сестры Эди, пока не начались случаи сексуального насилия со стороны мужа Эди. Время от времени старшие братья, сестры или тетки давали им временный приют, но каждый раз спокойная жизнь прерывалась либо насилием, либо чьей-то смертью, и в результате Трина снова оказывалась на улице.

Смерть матери, насилие и отчаянные обстоятельства — все это усугубило эмоциональные и физические проблемы Трины. Порой она впадала в такое отчаяние и становилась настолько явно больна, что сестрам приходилось обращаться к кому-нибудь из родственников, чтобы ее отвезли в больницу. Но у нее не было ни гроша за душой, и Трину ни разу не оставляли в медицинском учреждении достаточно надолго, чтобы ее состояние стало стабильным, не говоря уже о выздоровлении.

Поздним вечером в августе 1976 года четырнадцатилетняя Трина и ее подруга, шестнадцатилетняя Фрэнсис Ньюсам, забрались через окно в таунхаус в Честере. Девочки хотели поговорить с мальчиками, жившими в этом доме. Мать мальчиков запретила своим детям общаться с нищей бродяжкой, но это не отбило у Трины желания видеться с ними. Забравшись в дом, девочка зажигала спички, чтобы осветить себе путь к комнате мальчиков. Из-за ее неосторожности в доме начался пожар. Пламя быстро распространилось, и два мальчика, спавшие в своей комнате, умерли от дымовой асфиксии. Их мать обвинила Трину в намеренном поджоге, но обе подруги утверждали, что это была случайность.

Смерть мальчиков нанесла Трине тяжелую психологическую травму, и она едва могла говорить, когда полиция ее арестовала. По причине крайне дисфункционального и безжизненного состояния назначенный девочке адвокат решил, что она недостаточно дееспособна, чтобы предстать перед судом. Подсудимые, признанные недееспособными{60}, не могут участвовать в уголовном судопроизводстве искового типа — это означает, что штат не может судить их, если состояние не улучшится настолько, чтобы они смогли защищать себя. Люди, обвиняемые в уголовных преступлениях и подлежащие суду, имеют право на лечение и услуги. Но адвокат Трины не сумел подать в срок нужные ходатайства или предоставить доказательства, обосновывающие решение о недееспособности своей клиентки. Этот адвокат впоследствии был исключен из коллегии и сам сел в тюрьму за несвязанное уголовное правонарушение, так и не оспорив решение штата судить Трину как совершеннолетнюю. В результате она была вынуждена предстать перед судом за убийство второй степени во «взрослом» суде. Во время суда Фрэнсис Ньюсам дала показания против Трины в обмен на снятие обвинений с нее самой. Трину осудили за убийство второй степени, и судопроизводство перешло в фазу вынесения приговора.

Выездной судья округа Делавэр Говард Рид счел, что намерения убить у Трины не было. Но, согласно закону Пенсильвании, судья, вынося приговор, не мог принимать во внимание отсутствие намерения. Он не мог учитывать возраст Трины, ее психическое нездоровье, бедность, насилие, которому она подвергалась, и трагические обстоятельства пожара. Порядок назначения наказаний в Пенсильвании не допускал гибкости{61}: единственным возможным приговором для осужденных за убийство второй степени было обязательное пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение. Судья Рид выражал серьезные сомнения в отношении приговора, который был вынужден вынести. «Это самое печальное из всех дел, с которыми я когда-либо сталкивался»{62}, — писал он. За трагическое преступление, совершенное в четырнадцать лет{63}, Трина была обречена умереть в тюрьме.

После вынесения приговора ее немедленно перевели во взрослую женскую тюрьму. Трина, которой уже исполнилось шестнадцать, вошла в ворота коррекционного учреждения штата в Манси, взрослой тюрьмы для женщин, испуганная, по-прежнему страдающая от травмы и психического заболевания, совершенно беззащитная — зная, что никогда оттуда не выйдет. Тюрьма избавила Трину от неустроенности, которую влекла за собой бездомность, зато принесла в ее жизнь новые опасности и трудности. Вскоре после прибытия в Манси охранник-мужчина затащил девушку в укромный уголок и изнасиловал.

Это преступление выплыло наружу, когда Трина забеременела. Как это часто бывает, охранника уволили, но не стали возбуждать против него уголовное дело. Трина осталась в заключении и родила сына. Как и сотни женщин, рожающих в тюрьмах, Трина была совершенно не готова к стрессу деторождения. Она рожала, прикованная наручниками к койке. Только в 2008 году большинство штатов{64} отказались от практики приковывать рожениц наручниками или кандалами.

Младенца у Трины забрали и отдали в приемную семью. В результате ряда событий — пожара, заключения, изнасилования, травмирующих родов и лишения прав на сына — психическое здоровье Трины еще сильнее пошатнулось. С годами она становилась все менее функциональной, превращаясь в интеллектуального инвалида. Ее тело стали терзать неконтролируемые спазмы и дрожь, потом она не смогла ходить без трости, а впоследствии оказалась прикована к инвалидному креслу. К тридцати годам тюремные врачи диагностировали у нее рассеянный склероз, интеллектуальную инвалидность и психические заболевания, связанные с травмой.

Трина подала гражданский иск против охранника, изнасиловавшего ее, и жюри присяжных присудило ей возмещение в 62 000 долларов. Охранник подал апелляционную жалобу{65}, и Верховный суд отменил вердикт присяжных, поскольку сотруднику коррекционного учреждения, представлявшему Трину, не разрешалось сообщать жюри, что она отбывает в тюрьме наказание за убийство. В результате Трина так и не получила никакой финансовой помощи или услуг от штата в качестве компенсации за то, что ее жестоко изнасиловал один из государственных «коррекционных» служащих.

В 2014 г. Трине исполнилось 52 года. К этому моменту срок ее пребывания в заключении составил 38 лет. Трина — одна из почти пятисот людей{66} в Пенсильвании, которые были обречены на обязательное пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение за преступления, в совершении которых их обвинили, когда им было от тринадцати до семнадцати лет. Это самое большое количество несовершеннолетних преступников, обреченных умереть в тюрьме, среди всех юрисдикций мира.

Наконец настал день слушания дела Уолтера Макмиллиана. Теперь у нас появлялась возможность представить новые показания Ральфа Майерса и все доказательства невиновности, обнаруженные нами в полицейских отчетах, которые так и не были предъявлены на первом слушании.

Мы с Майклом с десяток раз пересмотрели все дело, продумывая наилучший способ представить доказательства невиновности Уолтера. Наибольшую тревогу вызывал Майерс — в основном потому что мы знали, что он окажется под невероятным давлением, как только его привезут обратно в зал суда округа; а прежде ему уже случалось ломаться под давлением. Нас утешал только тот факт, что наши доказательства в основном были документальными и могли быть допущены без всяких осложнений и непредсказуемости, которые могли создать показания Майерса.

Теперь у нас в штате имелась помощница адвоката, поэтому мы ввели ее в работу над делом. Бренда Льюис, бывшая служащая полиции Монтгомери, присоединилась к нам после того, как количество злоупотреблений, виденных в полицейском департаменте, превысило порог ее терпения. Афроамериканка, она умела держаться на высоте даже в тех обстоятельствах, где пол или раса делали ее аутсайдером. Мы просили ее посовещаться с нашими свидетелями перед слушанием, чтобы напоследок пробежаться по деталям и успокоить их нервы.

Чепмен звонил в офис генерального прокурора штата, чтобы ему помогли отстоять осуждение Уолтера, и оттуда прислали помощника генерального прокурора Дона Валеску — опытного обвинителя с репутацией человека агрессивного и воинственного. Валеска был белым мужчиной лет сорока с лишним, чья спортивная, средних пропорций фигура указывала, что он ведет активный образ жизни, а очки придавали ему серьезности. Его брат Дуг был окружным прокурором округа Хьюстон, и оба они были активными и непримиримыми гонителями «плохих парней». Мы с Майклом еще раз обратились к Чепмену перед слушанием, желая проверить, не удастся ли убедить его открыть расследование дела заново и независимо выяснить, был ли Макмиллиан виновен. Но к этому моменту и Чепмен, и другие правоохранители уже устали от нас. Всякий раз, имея с нами дело, они вели себя все враждебнее. Я подумывал о том, чтобы сообщить им о получаемых нами угрозах взорвать бомбу и убить нас, поскольку угрозы эти с большой вероятностью исходили от людей из округа Монро, но не был уверен, что кому-то в офисе шерифа или окружного прокурора есть до этого дело.

Новый судья по делу Макмиллиана, Томас Б. Нортон-младший, тоже устал от нас. Мы присутствовали на нескольких предсудебных слушаниях по разным ходатайствам, во время которых он порой терял терпение из-за препирательств между сторонами. Мы продолжали настаивать на получении всех документов и доказательств, находившихся в распоряжении штата. Мы нашли такое множество оправдательных доказательств, не предъявленных прежде, что были уверены: не переданных нам подобных доказательств еще больше. Наконец, после того как мы подали девятый или десятый запрос на дополнительные полицейские и прокурорские документы, судья сказал нам, что мы обнаглели. Подозреваю, судья Нортон назначил окончательное слушание по «32-му правилу» отчасти потому, что ему хотелось поскорее сбыть с рук это спорное, сложное дело.

На последнем предсудебном слушании судья спросил:

— Сколько времени вам нужно на представление ваших доказательств, мистер Стивенсон?

— Мы хотели бы зарезервировать неделю, ваша честь.

— Неделю? Вы, должно быть, шутите. На слушание по «32-му правилу»?! Да весь суд по этому делу длился всего полтора дня!

— Да, сэр. Мы полагаем, что это экстраординарный случай, и у нас несколько свидетелей, и…

— Три дня, мистер Стивенсон! Если вы не сможете уложить ваше дело в три дня после всего театра, который вы тут устроили, значит, у вас на самом деле ничего нет.

— Судья, я…

— Вопрос закрыт.

Американские тюрьмы стали «складом лишних людей», куда отправляли психически больных. Подпитку массовому тюремному заключению в основном давала неверная политика в отношении наркотиков и избыточно суровые приговоры, но именно интернирование сотен тысяч неимущих и психически больных людей являлось движущей силой, приведшей к достижению рекордных уровней роста населения тюрем. Это создало беспрецедентные проблемы.

Первое мое знакомство с Эйвери Дженкинсом было телефонным. Он позвонил мне сам, но лепетал что-то неразборчивое. Дженкинс не мог объяснить, за что был приговорен, и даже не сумел внятно описать, каких именно действий от меня хочет. Он жаловался на условия своего заключения, а потом какая-нибудь случайная мысль резко уводила его в сторону. Он писал и письма, но в них было так же трудно разобраться, как и в том, что он говорил по телефону, поэтому я решил встретиться с ним лично, чтобы лучше понять, как ему помочь.

Более ста лет обязанности по стационарному уходу за американцами, страдающими серьезными психическими заболеваниями, ложились на плечи то тюрем, то больниц, созданных для лечения людей с психическими заболеваниями. В конце XIX века, встревоженные негуманностью обращения с заключенными, страдающими психическими заболеваниями, Доротея Дикс и преподобный Луис Дуайт провели успешную кампанию за вызволение психически нездоровых людей из тюрем. Число заключенных с серьезными психическими заболеваниями существенно сократилось, в то же время появилось множество общественных и частных лечебных учреждений со специализацией на психическом здоровье, обеспечивавших заботу и уход психиатрическим больным. Вскоре государственные психиатрические больницы открылись повсюду.

К середине XX века злоупотребления в психиатрических учреждениях привлекли пристальное внимание, и недобровольное ограничение свободы стало серьезной проблемой. Семьи, образовательная система и суды сбывали тысячи людей в спецучреждения за эксцентричные поступки, совершенные не столько по причине острых психических заболеваний, сколько из сопротивления социальным, культурным или сексуальным нормам. Геи, люди, противившиеся гендерным нормам или уличенные в межрасовых связях, часто лишались свободы, оказываясь в психиатрических учреждениях. Появление антипсихотических лекарственных средств типа торазина явилось многообещающим открытием для многих людей, страдавших определенными острыми расстройствами психики, но этими препаратами излишне охотно пользовались во многих психиатрических клиниках, что приводило к ужасным побочным эффектам и злоупотреблениям. Ужасные истории об агрессивных и насильственных протоколах лечения подтолкнули к началу новой общественной кампании — на сей раз за то, чтобы вызволить людей из тенет психиатрических учреждений.

В 1960-х и 1970-х{89} были приняты законы, сделавшие недобровольное ограничение свободы намного более трудной задачей. Деинституционализация психиатрии стала целью многих штатов. Адвокаты, специализирующиеся в сфере психиатрического здоровья, успешно выиграли ряд дел в Верховном суде, вынудив штаты переводить стационарных пациентов в общественные программы. Постановления суда дали людям с пороками психического развития возможность отказываться от лечения и создали правовую основу, которая сделала насильственное помещение в учреждения закрытого типа намного менее частым явлением. К 1990-м в нескольких штатах уровень деинституционализации достиг более 95 процентов. Это означало, что из каждой сотни пациентов, которые были обитателями государственных больниц до программ деинституционализации, оставались пациентами стационаров менее пяти, когда в 1990-х гг. проводилось соответствующее исследование. В 1995 г. одна койка в психиатрической больнице приходилась на каждые триста американцев; спустя пятьдесят лет осталась одна койка на каждые три тысячи.

Хотя эти реформы были отчаянно необходимы, деинституционализация совпала по времени с распространением политики массового тюремного заключения — расширения уголовного законодательства и суровых приговоров — породив катастрофический результат. «Свободный мир» стал смертельно опасным для деинституционализированных бедняков, страдающих психическими заболеваниями. Неспособность многих инвалидов с низким доходом получать лечение или необходимые лекарственные препараты разительно увеличила вероятность их столкновений с полицией, которые приводили за решетку. Тюремное заключение стало стратегией государства в попытках разрешить кризисы в здравоохранении, созданные употреблением наркотиков и зависимостями. Лавина психически больных людей хлынула в тюрьмы: их сажали за мелкие правонарушения и преступления, связанные с наркотиками, или просто за такое поведение, с которым не было готово мириться общество.

Сегодня свыше 50 процентов{90} заключенных в тюрьмах Соединенных Штатов имеют диагностированные психические заболевания; это в пять раз больше, чем в среднем среди взрослого населения. Почти каждый пятый заключенный{91} страдает каким-либо серьезным психическим заболеванием. При этом число заключенных с серьезными психическими заболеваниями более чем в три раза превышает{92} число психиатрических пациентов в больницах; в некоторых штатах эти цифры разнятся в десять раз. А ведь тюрьма — это ужасное место для человека психически больного или страдающего неврологическим расстройством, поскольку сотрудники тюрем не имеют соответствующей подготовки, позволяющей разбираться в этих заболеваниях.

Например, когда я еще работал в Атланте, наш офис подал иск против печально известной луизианской тюрьмы «Ангола». Тюремная администрация требовала, чтобы заключенные в отдельных камерах просовывали руки сквозь решетку — так на них можно было надеть наручники, прежде чем охранники войдут в камеру — и отказывалась менять эту политику. Заключенные-инвалиды с эпилепсией и припадочными расстройствами иногда нуждались в помощи в те моменты, когда корчились на полу в камерах, а поскольку они не могли просунуть руки сквозь решетку, охранники использовали против них слезоточивый газ или огнетушители, чтобы гарантированно утихомирить их. Такое вмешательство усугубляло проблемы заключенных и иногда приводило к смерти.

В большинстве переполненных тюрем нет возможности обеспечивать психически больным уход и лечение. А это, в свою очередь, делает соблюдение множества правил, определяющих тюремную жизнь, для многих инвалидов невозможным. Другие заключенные эксплуатируют психически больных или агрессивно реагируют на их поведенческие симптомы. Раздраженные сотрудники тюрем часто подвергают их излишним наказаниям, карают одиночным заключением или применяют самые крайние формы ограничения свободы. Многие судьи, прокуроры и адвокаты защиты плохо понимают особые потребности психически больных людей, что ведет к неправомерному осуждению, более длительным тюремным срокам и высокому уровню рецидивизма.

Это была третья угроза взорвать бомбу за два месяца. Мы торопливо покинули офис и ждали приезда полиции. Все нервничали. Теперь у нас было пять поверенных, следователь и три администратора. Начали приезжать на короткую практику студенты-юристы, что обеспечивало нам дополнительную квалифицированную рабочую силу и особенно необходимую помощь в расследованиях. Но никто из сотрудников не давал согласия на жизнь под угрозой взрыва. Соблазн просто игнорировать эти звонки был велик, но двумя годами раньше Роберт «Робби» Робинсон — афроамериканец, адвокат по гражданским правам в Саванне, штат Джорджия — погиб, когда сработало взрывное устройство, присланное в его офис. Примерно в то же время в Бирмингеме был убит присланной по почте бомбой судья федерального апелляционного суда Роберт Вэнс. Считаные дни спустя третью смертоносную посылку доставили в адвокатскую контору по гражданским правам во Флориде, а четвертую — в зал суда в Атланте. Похоже, бомбист нападал только на юристов-профессионалов, связанных с борьбой за гражданские права. Нас предупреждали, что мы можем стать его мишенями, и неделю за неделей мы со всеми предосторожностями возили свои посылки в федеральный суд на рентгеновскую просветку, прежде чем вскрыть их. После всего этого бомбовые угрозы перестали быть просто дурацкой шуткой.

Все выбежали на улицу, пока мы обсуждали вероятность того, что бомба действительно взорвется. Звонивший, угрожая, в точности описал план здания. Шерон, наш администратор, в ответ выругала анонимного «шутника». Она была матерью двух маленьких детей, выросла в бедной деревенской белой семье и заявила ему прямо, без обиняков:

— Зачем вы это делаете? Вы нас пугаете!

Она рассказала мне, что по голосу этот мужчина показался ей человеком средних лет, южанином; но больше ничего о нем сказать не могла. «Я делаю вам одолжение, — говорил он угрожающе. — Я хочу, чтобы все вы перестали заниматься тем, чем занимаетесь. Прежде всего, я не хочу никого убивать, так что лучше убирайтесь оттуда немедленно! В следующий раз предупреждения не будет!»

Прошел месяц после слушания дела Макмиллиана. Когда раздался первый звонок с угрозами, звонивший бросался расистскими замечаниями и говорил, что надо преподать нам урок. Примерно в это время начались звонки с угрозами и мне домой. Вот слова одного из анонимов, довольно типичные: «Если ты думаешь, что мы позволим тебе помочь этому ниггеру выйти сухим из воды после того, как он убил ту девушку, то вас ждет другой разговор. Вы оба будете мертвыми ниггерами!»

Хотя я и занимался в то время и другими делами, я был уверен, что все эти звонки были реакцией на дело Макмиллиана. Перед слушанием мы с Майклом несколько раз замечали слежку, когда вели расследование в округе Монро. Какой-то человек позвонил мне однажды поздним вечером и сказал, что ему предложили кучу денег за то, чтобы он убил меня, но он сказал, что не станет этого делать, потому что уважает то, чем мы занимаемся. Я вежливо выразил ему благодарность за поддержку. Трудно было понять, насколько серьезно стоит воспринимать все эти события, но они определенно действовали на нервы.

После того, как мы покинули здание, приехавшие полицейские прочесали офис с собаками. Взрывное устройство обнаружено не было, и когда прошло полтора часа, а здание так и не взлетело на воздух, все мы гуськом потянулись обратно на места. Нам нужно было делать свою работу.

Спустя пару дней я получил «бомбу» иного рода — на сей раз в виде телефонного звонка из офиса секретаря суда округа Болдуин. Секретарь позвонила и сообщила, что судья Нортон вынес постановление по делу Макмиллиана, и ей нужен номер моего факса, чтобы выслать мне копию. Я дал ей номер и пристроился напротив факсового аппарата, сидя как на иголках. Когда машинка выплюнула всего три листа бумаги, я встревожился.

Эти страницы содержали кратко сформулированное постановление судьи Нортона, отказывавшее Уолтеру в освобождении. Оно меня скорее разочаровало, чем сокрушило. Я подозревал, что реакция судьи Нортона будет именно такой. При всем его интересе, проявленном во время слушания, он никогда не казался мне особенно заинтересованным в решении основного вопроса: виновен Уолтер или невиновен. Его роль заключалась в сохранении статус-кво: он был стражем системы, которая вряд ли пожелала бы опровергнуть собственный предыдущий приговор, даже если имелись убедительные доказательства невиновности.

Удивляло другое: то, насколько поверхностным, пустым и незаинтересованным был текст на этих двух с половиной страничках судебного постановления. Судья упомянул свидетельство Ральфа Майерса — но ни словом не обмолвился ни об одном из законных требований, предъявленных нами, ни разу не сослался на показания других свидетелей, коих было больше десятка. В сущности, во всем этом постановлении не было ни единой ссылки на прецедентное право:

«Ральф Майерс предстал перед этим Судом, поклялся говорить правду и отрекся от большинства, если не всех, существенных составляющих своих показаний в суде первой инстанции. Очевидно, что Ральф Майерс либо лжесвидетельствовал на суде первой инстанции, либо лжесвидетельствовал перед этим Судом.

При принятии этого решения были рассмотрены следующие вызывающие обеспокоенность вопросы: поведение свидетеля; возможность свидетеля ознакомиться с фактами, о которых он свидетельствовал в ходе судебного разбирательства; обоснование, изложенное свидетелем для его показаний на первом судебном разбирательстве; обоснование, изложенное обвиняемым, для его отказа от прежних показаний; доказательства внешнего давления, оказанного на свидетеля до и после как судебного разбирательства, так и отказа от показаний; действия свидетеля, которые подтверждали его показания в суде первой инстанции, и действия свидетеля, которые подтверждают его отказ от прежних показаний; доказательства, представленные в суде, противоречащие показаниям свидетеля в деталях, и, в силу характера этого дела, любые доказательства из любого источника, касающиеся неспособности свидетеля знать факты, о которых он свидетельствовал в суде.

Поскольку первое разбирательство этого дела проводилось в присутствии достопочтенного Р. Э. Л. Кея, выездного судьи, ныне вышедшего в отставку, у этого суда не было возможности сравнить поведение свидетеля во время дачи показаний в суде первой инстанции и его отказа от прежних показаний.

Анализ прочих вышеуказанных факторов не дает убедительных доказательств того, что свидетель Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде. Есть достаточно доказательств того, что на Ральфа Майерса оказывалось давление после его показаний, данных в первоначальном суде, которые могут дискредитировать его отказ от этих показаний. В протоколе суда первой инстанции или свидетельских показаниях об отказе от прежних показаний нет абсолютно никаких доказательств того, что Ральф Майерс находился в момент совершения преступления где-то еще, кроме места преступления.

Это дело было передано в Суд для определения, существуют ли доказательства в поддержку теории о том, что Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде, и этот Суд определил, что нет достаточных доказательств в поддержку этой теории, поэтому он ПОСТАНОВИЛ, ВЫНЕС РЕШЕНИЕ и ОБЪЯВИЛ, что показания Ральфа Майерса не признаны ложными показаниями.

Сделано сие 19 дня мая 1992 г.

Томас Б. Нортон-мл.

Выездной судья».

Хотя Чепмен высказал предположение, что на Майерса могло быть оказано давление, чтобы он отказался от своих показаний, окружной прокурор не представил никаких актуальных доказательств в поддержку этого предположения, из-за чего такое постановление судьи трудно было понять. Я и прежде говорил Уолтеру и его родственникам, что нам, вероятно, придется обратиться в апелляционный суд, чтобы получить сколько-нибудь реальный шанс на освобождение, несмотря на то, насколько позитивным для нас все сочли это слушание.

Я был оптимистично настроен в отношении исхода, которого можно было бы добиться с нашими доказательствами в апелляционном суде штата Алабама по уголовным делам. Мы регулярно оспаривали дела в этом суде. Вслед за первым выступлением по делу Макмиллиана мы подали почти две дюжины апелляций по смертным приговорам, и суд начинал реагировать на наши доводы в защиту клиентов. Мы добились четырех отмен смертных приговоров в 1990 г., еще четырех в 1991 г., а к концу 1992 выиграли отмену приговоров еще восьми смертникам. Этот суд часто жаловался, что его вынуждают выносить постановления о пересмотре дел или отменять приговоры, и тем не менее принимал решения в нашу пользу. Через пару лет некоторые судьи апелляционного суда подверглись нападкам, и их заменили на тенденциозных судейских выборах теми кандидатами, которые не поддерживали таких решений суда по делам с приговорами к смертной казни. Но мы упорствовали и продолжали поднимать вопросы об обратимых ошибках в делах смертников. Мы заставляли суд вставать в этих делах на сторону закона, а когда он отказывался это делать, успешно добивались от Верховного суда Алабамы и федеральных судов постановлений об отмене приговоров.

Опираясь на свежий опыт, я думал, что мы могли бы добиться освобождения для Макмиллиана на апелляции. Даже если суд не пожелал бы вынести постановление о том, что Уолтер невиновен и должен быть освобожден, утаивание оправдательных доказательств было достаточно вопиющим нарушением, чтобы суду было нелегко уклониться от применения прецедентного права, требующего нового судебного разбирательства. Наверняка утверждать было ничего нельзя, но я объяснил Уолтеру, что мы только сейчас приближаемся к такому суду, в котором наши требования будут рассматривать всерьез.

Майкл задержался у нас намного больше тех двух лет, на которые изначально подписывал контракт, но теперь ему настало время переехать в Сан-Диего, чтобы начать работать на должности федерального государственного защитника. Ему мучительно не хотелось уходить из нашей организации; правда, перспектива уехать наконец из Алабамы расстраивала его намного меньше.

Я назначил одного из наших новых поверенных, Бернара Аркура, на замену Майклу в деле Уолтера. Бернар был во многом похож на Майкла: он был умен, решителен и необычайно трудолюбив. Нам довелось впервые работать вместе, когда он учился в Гарвардской юридической школе. Наша работа настолько увлекла молодого юриста, что он спросил федерального судью, в помощниках у которого проходил практику после школы, можно ли ему сократить свой двухлетний обязательный срок, чтобы присоединиться к нам в Атланте. Судья дал согласие, и Бернар прибыл к нам незадолго до отъезда Майкла. Воспитанный в Нью-Йорке родителями-французами, он учился в нью-йоркском Французском лицее в Манхэттене, школе с откровенно европейским подходом к образованию. Окончив Принстон, Бернар поначалу работал в банковском деле, а потом решил стать юристом. Он готовился к традиционной адвокатской карьере, пока однажды летом не приехал к нам на практику — и был буквально заворожен теми вопросами, которые поднимали дела смертников. Он и его подруга Миа переехали в Монтгомери и живо интересовались жизнью в Алабаме. Быстрое погружение Бернара в дело Макмиллиана сделало его «культурное приключение» даже более увлекательным, чем он мог представить.

Присутствие членов афроамериканской общины на слушании заставило жителей округа заговорить о фактах, которые мы представили в суде, а разговоры побудили еще большее количество людей сообщать нам полезную информацию. Самые разные местные жители связывались с нами, сообщая о широком спектре случаев коррупции и злоупотреблений. Из этой информации удавалось выцепить лишь крохи, способные помочь нам в стараниях освободить Уолтера, но интерес представляла она вся. Мы с Бернаром продолжали разрабатывать версии и беседовать с людьми, которые могли поделиться важными сведениями об укладе жизни в округе Монро.

Угрозы, которые мы получали, заставили меня задуматься о враждебности, с которой мог бы столкнуться Уолтер в случае освобождения. Я не мог не задаваться вопросом, насколько безопасно ему было бы жить в местном обществе, если бы его члены были убеждены, что он — опасный убийца. Мы начали обсуждать идею связаться с несколькими людьми, способными помочь нам обнародовать мысль о несправедливости осуждения Макмиллиана и тем самым подготовить почву для его возможного освобождения. Если бы широкие слои общества узнали то, что знали мы, это могло бы облегчить ему возвращение к свободе. Мы хотели, чтобы люди поняли один простой факт: Уолтер не совершал этого убийства. Его свобода не была бы выторгована благодаря какой-то хитрой лазейке в законе или эксплуатации технических ошибок следствия. Она опиралась бы на простую справедливость: он был невиновен.

С другой стороны, я не был уверен в том, что внимание СМИ поможет нам выиграть дело, которое теперь направлялось в апелляционный суд по уголовным делам. Более того, главный судья этого суда, Джон Паттерсон, был знаменит своим иском к «Нью-Йорк таймс» за освещение в этой газете Движения за гражданские права в те времена, когда он был губернатором Алабамы. Это была обычная тактика, используемая политиками-южанами во время гражданско-правовых протестов: подавать в суд на национальные СМИ за клевету, если они публиковали материалы, сочувствующие активистам, или невыгодно характеризовали политиков и правоохранителей-южан. Судьи и чисто «белые» жюри присяжных южных штатов с большим удовольствием выносили решения в пользу «оклеветанных» чиновников, и местные власти таким способом выигрывали в судах миллионы долларов. Что еще важнее, судебные иски о клевете «замораживали» сочувственную поддержку движения за гражданские права.

В 1960 г. «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью под заголовком «Прислушайтесь к их поднимающимся голосам»: это была попытка сбора средств для защиты Мартина Лютера Кинга-младшего от обвинений в лжесвидетельстве, предъявленных ему в Алабаме. Власти штата отреагировали, перейдя в наступление и подав на газету в суд. Комиссар по общественной безопасности Л. Б. Салливен и губернатор Паттерсон утверждали, что их оклеветали. Местное жюри присяжных присудило им полумиллионную компенсацию, и дело было направлено на апелляцию в Верховный суд США.

В историческом постановлении по делу «„Нью-Йорк таймс“ против Салливена»{99} был изменен стандарт для обвинений в диффамации и клевете, который требовал, чтобы истцы доказывали злой умысел — то есть предъявляли доказательства того, что издатель точно знал о ложности публикуемого утверждения. Это постановление знаменовало важную победу свободы прессы и дало возможность СМИ и издателям более открыто и честно говорить о протестах и движении за правовое равенство. Но на Юге оно породило еще большее презрение к национальной прессе, и эта враждебность существовала долго после того, как завершилась эпоха борьбы за гражданские права. У меня не было сомнений в том, что освещение дела Уолтера в национальной прессе никак не поможет нашему делу в апелляционном суде.

Но я и вправду думал, что более информированный взгляд на осуждение Уолтера и само убийство сделал бы жизнь Макмиллиана после освобождения менее опасной — при условии, что мы сможем когда-нибудь отменить его приговор. Мы чувствовали, что должны попытать счастья и вынести эту историю на всеобщее обсуждение. Меня беспокоило, что местному обществу неоткуда узнать справедливую картину происходящего. Помимо враждебности, которой мы опасались, если Уолтера выпустят, нас беспокоило и то, что могло случиться, если будет вынесено постановление о новом слушании в суде. Все прежнее предвзятое освещение в СМИ сделало бы справедливое рассмотрение дела практически невозможным. Местная пресса в округе Монро и Мобиле демонизировала Уолтера и вызывающе утверждала, что его осуждение было оправданным, а казнь — необходимой.

Журналисты изображали Уолтера как опасного торговца наркотиками, который, возможно, убил нескольких невинных подростков. Газеты Монровилля и Мобила без зазрения совести публиковали утверждения, что Уолтер был «наркокоролем», «сексуальным хищником» и «бандитским главарем». Когда он был арестован{100}, заголовки до небес раздули абсурдные обвинения в сексуальном непотребстве с участием Ральфа Майерса. Самое расхожее — «Макмиллиан обвинен в содомии». Освещая слушания, газета «Монро Джорнел» уделила особое внимание опасности, которую якобы представлял Уолтер: «Входящие в зал суда люди{101} были вынуждены проходить через металлодетектор: так было на всех судебных заседаниях по делу Макмиллиана, и через каждый метр внутри зала стояли полицейские». Несмотря на все доказательства{102}, представленные на нашем слушании и указывавшие, что Уолтер не имеет никакого отношения к убийству Питтман, местная пресса поминала и это дело, дабы нагнать еще больше страха перед Уолтером. Одним из первых заголовков в газете Брютона был такой: «Осужденный убийца разыскивался по делу об убийстве в Восточном Брютоне»{103}. «Ронда была не единственной убитой девушкой» — это заголовок в «Мобил Пресс Реджистер» после нашего слушания. Газета Мобила сообщала после слушания: «По словам сотрудников правоохранительных органов, Майерс и Макмиллиан были участниками{104} круга, занимавшегося взломами, кражами, подделкой документов и контрабандой наркотиков, который действовал в нескольких округах Южной Алабамы. Руководителем этой деятельности был Макмиллиан». Из того факта, что Уолтер был до суда помещен в тюрьму для смертников, из условий повышенных мер безопасности во время слушаний в суде пресса делала четкий вывод: этот человек крайне опасен.

Казалось, в тот момент людей вообще не интересовало истинное положение вещей. Во время последнего слушания в округе Болдуин местные сторонники позиции штата вышли из зала суда, вместо того чтобы выслушать доказательства в поддержку невиновности Уолтера. Словом, прибегать к освещению в национальной прессе было рискованно, но мы надеялись, что, поданное с нашей стороны истории, оно изменит нарратив.

Годом раньше репортер газеты «Вашингтон пост», Уолт Харрингтон, приезжал в Алабаму, чтобы написать статью о нашей работе, и слышал, как я рассказывал о деле Макмиллиана. Он передал эту информацию своему другу-журналисту Питу Эрли, который связался со мной и сразу же заинтересовался этим делом. По прочтении протоколов и документов, которые мы ему передали, он влез в это дело с руками и ногами, не пожалел времени на встречи с несколькими участниками игры и вскоре уже разделял наше изумление тем, что Уолтер был осужден на основе настолько шатких доказательств.

Ранее в том же году я выступил с речью в Йельской юридической школе. В зале присутствовал продюсер популярной программы расследований CBS «60 минут», и он тоже позвонил мне. В предшествовавшие пару лет с нами связывались представители разнообразных новостных программ, выражая заинтересованность в освещении нашей работы, но я относился к их предложениям с опаской. На мой взгляд, поддержка в прессе редко шла на пользу нашим клиентам. Вдобавок к общим антимедийным настроениям на Юге вопрос смертной казни особенно поляризовал общество. Это настолько политически «заряженная» тема, что даже просто сочувственные статьи о людях, приговоренных к смертной казни, как правило, провоцировали местное противодействие, создавая еще больше проблем для клиентов и их дел. Хотя заключенные порой сами желали внимания прессы, я всячески уклонялся от разговоров со СМИ о делах, находившихся в стадии рассмотрения. Слишком много я знал случаев, в которых благоприятное освещение в СМИ провоцировало ускоренное назначение даты казни или репрессивное обращение с осужденным, которое сильно ухудшало его положение.

Тем летом мы подали ходатайство в апелляционный суд по уголовным делам. После долгих колебаний я решил дать информацию программе «60 минут». Ветеран-репортер Эд Брэдли и его продюсер Дэвид Гелбер приехали из Нью-Йорка в Монровилл в июльскую 40-градусную жару и взяли интервью у многих людей, чьи показания были представлены на нашем слушании. Они побеседовали с Уолтером, Ральфом Майерсом, Карен Келли, Дарнеллом Хьюстоном, Клэем Кастом, Джимми Уильямсом, родственниками Уолтера и Вудро Икнером. Они съездили на работу к Биллу Хуксу и взяли большое интервью у Томми Чепмена. Весть о том, что сам Эд Брэдли, знаменитость из мира новостей, приехал в городок, расстроила местные власти. «Монро Джорнел» писала:

Еще до того как передача вышла в эфир, местные СМИ призывали сообщество не верить ничему из того, что будет сказано об этом деле. В заметке «CBS изучает дело об убийстве» репортер «Монро Джорнел» писал: «Окружной прокурор Монро Томми Чепмен сказал, что, по его мнению, люди, проводившие расследование для новостной программы телевидения CBS „60 минут“, составили определенное мнение, еще даже не приехав сюда». Чепмен взял манеру демонстрировать фотографию Уолтера, сделанную во время его ареста, на которой он был с длинными косматыми волосами и бородой, что, по мысли Чепмена, должно было обличать в Макмиллиане закоренелого преступника. «Человек, с которым они разговаривали в тюрьме Холман, — не тот человек, которого шериф Тейт арестовал за это убийство», — объяснял Чепмен. Далее «Монро Джорнел» поясняла, что Чепмен предлагал{106} CBS фотографию «настоящего» Макмиллиана, сделанную во время его ареста, но «они не заинтересовались». Заключенные в Алабаме должны постоянно быть чисто выбритыми, так что, разумеется, Уолтер выглядел иначе, когда у него брали интервью на камеру.

Когда несколько месяцев спустя «60 минут» вышла в эфир, местные власти постарались сразу же дискредитировать ее. Заголовок в «Мобил пресс Педжистер»: «Окружной прокурор говорит: телерепортаж об осуждении Макмиллиана — это позор». В этой статье цитировались слова Чепмена: «Невозможно поверить, что они полагают себя достойной уважения новостной программой. Это безответственность». Огласку характеризовали как очередную порцию соли на рану родителей Ронды Моррисон. Местные журналисты жаловались{107}, что Моррисонов снова беспокоят и расстраивают, что эта новая публичность «может привести многих людей к выводу, что Макмиллиан невиновен».

Местные средства массовой информации наперегонки с прокурорской командой критиковали «60 минут», потому что программа спутала карты их собственной подаче материала, которая в основном представляла лишь взгляды обвинения на Уолтера и это преступление. Но люди местной общины привыкли смотреть «60 минут» и в целом доверяли этой программе. Несмотря на недовольство алабамских СМИ, сюжет CBS позволил обществу кратко ознакомиться с доказательствами, представленными нами в суде, и породил вопросы и сомнения в виновности Уолтера. Кроме того, некоторые влиятельные общественные лидеры сочли, что в телепрограмме Монровилл выглядел отсталым и даже расистским настолько, что это нанесло ущерб образу его общества и усилиям по привлечению бизнеса: бизнесмены начали задавать Чепмену и правоохранителям неудобные вопросы о том, что происходит с этим делом.

Представители афроамериканской общины с восторгом восприняли честное освещение дела. Они уже не один год шептались о том, что Уолтер был осужден несправедливо. Эта история настолько задела чувства чернокожих жителей округа, что многие стали буквально одержимы каждым новым событием и постановлением суда. Нам стали часто звонить люди, которые просто хотели узнать самые свежие новости. Некоторые просили прояснить какой-нибудь конкретный момент дела, который стал предметом бурных дебатов в парикмахерской или на вечеринке. На многих чернокожих региона то, что они увидели на экранах национального телевидения доказательства, представленные нами в суде, оказало своего рода терапевтическое воздействие.

В интервью, взятом программой «60 минут» у Чепмена, прокурор отмахнулся от предположения насчет какой-либо расовой предубежденности в преследовании Уолтера Макмиллиана, назвав его глупостью. Он спокойно заявил о своей полной уверенности в том, что Макмиллиан виновен и что его следует казнить как можно скорее. И облил презрением адвокатов Уолтера и «людей, которые пытаются заронить сомнения в честности присяжных».

Впоследствии мы выяснили: Чепмен, несмотря на уверенность, выраженную в собственных заявлениях местным СМИ и «60 минут», начал в частном порядке сомневаться в надежности доказательств против Уолтера. Он не мог просто игнорировать проблемы дела, разоблаченные на слушании. Учитывая наши успехи в других делах со смертными приговорами, он, должно быть, опасался весьма реальной возможности того, что апелляционный суд отменит осуждение Уолтера. Чепмен выступил как публичный защитник этого осуждения и сознавал, что поставил на карту собственный престиж, положившись на добросовестность местных следователей, — в работе которых ныне было вскрыто множество чуть ли не абсурдных изъянов.

Вскоре после слушания Чепмен созвал на совещание Тейта, Икнера и Бенсона и выразил им свою озабоченность. Когда он потребовал, чтобы местные следователи объяснили контрдоказательства, предъявленные нами, их ответы его не впечатлили. Вскоре после этого он официально потребовал от ABI в Монтгомери провести новое расследование убийства, чтобы подтвердить вину Макмиллиана.

Чепмен так и не проинформировал нас напрямую о новом расследовании, хотя в течение более чем двух лет мы добивались именно такого повторного исследования доказательств. Когда новые следователи ABI, Том Тейлор и Грег Коул, позвонили мне, я с готовностью согласился поделиться документами и информацией по делу. После встречи с ними я преисполнился еще больших надежд в отношении возможных результатов этого расследования. Они оба показались мне деловыми, опытными следователями, заинтересованными в том, чтобы проделать заслуживающую доверия и надежную работу.

Уже через пару недель Тейлор и Коул усомнились в виновности Макмиллиана. Они не были связаны ни с одним из видных игроков в Южной Алабаме. Мы отдали им документы, меморандумы и даже некоторые свои оригинальные доказательства, потому что нам нечего было скрывать. Я нервничал, опасаясь, что, если мы добьемся отмены приговора и придется заново рассматривать дело в суде, мы можем оказаться в невыгодном положении, раскрыв столько важных сведений следователям штата — которые будут лучше подготовлены к тому, чтобы очернить или разрушить наши доказательства. Но меня не покидала уверенность, что любое разумное и честное расследование выявило бы абсурдность обвинений против Уолтера.

К январю миновали шесть месяцев с тех пор, как мы подали апелляцию в апелляционный суд по уголовным делам, и решение ожидалось со дня на день. Именно тогда Том Тейлор позвонил и сказал, что они с Коулом хотят снова с нами встретиться. Мы несколько раз беседовали за время этого расследования, но на сей раз предстояло обсуждать их находки. Когда они приехали, мы с Бернаром сели разговаривать с ними в моем кабинете, и они не стали терять времени.

— Уолтер Макмиллиан никак не мог убить Ронду Моррисон, — прямо и откровенно заговорил Том Тейлор. — Мы будем сообщать генеральному прокурору, окружному прокурору — в общем, любому, кто спросит, что Макмиллиан не имеет никакого отношения ни к одному из этих убийств и полностью невиновен.

— Это замечательно, — проговорил я, стараясь, чтобы в моем голосе не звучало удивление. — Я рад это слышать и должен сказать, что крайне благодарен за то, что вы тщательно и честно рассмотрели доказательства по нашему делу.

— Собственно, подтвердить, что Макмиллиан никак с этим делом не связан, было не так уж трудно, — отозвался Тейлор. — С чего бы наркокороль стал жить в таких условиях, в которых жил он, и вкалывать по пятнадцать часов в день, валя лес? То, что местные правоохранители сообщили нам о Макмиллиане, казалось довольно надуманным, а уж история, которую Майерс рассказал на суде, и вовсе была полной бессмыслицей. Да я вообще поверить не могу, что присяжные вынесли обвинительный вердикт.

Тут Коул вступил в разговор:

— Вам будет очень интересно узнать, что и Хукс, и Хайтауэр признали, что их показания на суде были ложными.

— Правда? — После этих слов я уже не смог скрыть изумления.

— Да! Когда нас попросили расследовать это дело, нам посоветовали заняться вами, поскольку Хукс сказал, что вы предлагали ему деньги и дом в Мексике, если он изменит свои показания. — Тейлор был совершенно серьезен.

— Дом в Мексике?!

— На пляже, кажется, — небрежно добавил Коул.

Я старался не показать всей меры своего восторга — не хотел спугнуть хорошую новость.

— Погодите-ка… Я?! Это я собирался подарить Биллу Хуксу дом на пляже в Мексике, если бы он изменил свои показания об Уолтере? — Мое потрясение наверняка отразилось на лице.

— Что ж, я понимаю, для вас это, должно быть, звучит как бред, — хмыкнул он, — но поверьте, здесь есть люди, которым не терпелось обвинить вас. Однако, когда мы побеседовали с Хуксом, он не только признал, что никогда с вами не разговаривал и вы не предлагали ему никаких взяток; он еще и признал, что его показания на суде против Макмиллиана были выдумкой от начала и до конца.

— Ну у нас-то никогда не было сомнений в том, что Хукс лжет!

Коул хохотнул.

— Мы стали допрашивать людей на полиграфе, и все эти состряпанные россказни быстро развалились.

Тогда Бернар задал очевидный вопрос:

— И что же будет теперь?

Тейлор взглянул на своего партнера, потом перевел взгляд на нас.

— Мы еще не закончили. Мы хотели бы раскрыть это преступление, и у нас есть подозреваемый. Мне пришло в голову: вдруг вы захотите нам помочь? Я знаю, вы не стараетесь никого подвести под смертную казнь, но мы подумали, что вы, возможно, захотите как минимум помочь в выявлении истинного убийцы. Люди с гораздо большей готовностью примут невиновность Макмиллиана, если будут знать, кто на самом деле совершил это преступление.

Хотя мысль о том, что свобода Уолтера зависит от ареста кого-то другого, была абсурдной, я представлял себе, что успешное расследование могло бы привести к такому результату. И было ясно, что даже если расследование ABI оправдает Макмиллиана, люди все равно будут думать, что он совершил убийство и вышел сухим из воды, пока не будет найден настоящий убийца. Мы уже давно пришли к выводу, что выявление настоящего убийцы могло быть наиболее эффективным способом освободить Уолтера, но, не имея ни силы, ни власти сотрудников правопорядка, были ограничены в возможностях расследовать это дело.

Однако у нас действительно была одна сильная версия. Несколько свидетелей говорили, что примерно в то время, когда было совершено это преступление, на выходе из химчистки видели какого-то белого мужчину. Мы узнали, что перед смертью Ронде Моррисон кто-то звонил с угрозами и что какой-то мужчина проявлял назойливые и недопустимые знаки внимания к ней: подолгу слонялся у химчистки, не заходя внутрь; может быть, даже следил за девушкой. Мы не могли сразу выяснить, кем был этот странный человек.

Но подозрения у нас были. Нам регулярно звонил белый мужчина, который, похоже, живо интересовался этим делом. Он всегда звонил с явным намерением обстоятельно поговорить о том, что мы успели расследовать. Намекал, что у него есть информация, которая могла бы помочь, но был уклончив и не хотел сообщать ничего конкретного. Несколько раз повторял, что точно знает о невиновности Макмиллиана и поможет нам ее доказать. Наконец, после нескольких звонков, вылившихся в целые часы разговоров, он заявил, что знает, где можно найти орудие убийства, которое не было обнаружено следствием.

Мы пытались выудить из него как можно больше информации. А заодно проверили его прошлое. Наш собеседник рассказывал, что у него были конфликты с другим жителем городка, и чем дальше, тем более уверенно обвинял этого другого мужчину в том, что именно он застрелил Моррисон. Расследовав эту теорию, мы в ней разочаровались. Тот другой мужчина не подходил под описание человека, которого видели выходившим из химчистки; в его прошлом не было, в отличие от нашего телефонного собеседника, случаев сталкинга, насилия в отношении женщин и чрезмерной озабоченности убийством Моррисон. Мы начали думать, что именно наш звонивший и был человеком, убившим Ронду. У нас состоялись десятки телефонных разговоров и даже несколько встреч с ним. И с каждым разом мы все больше сомневались в том, что человек, которого он обвинял в этом преступлении, действительно замешан. В какой-то момент мы стали задавать ему конкретные вопросы о том, где он сам был в день убийства. Это, должно быть, насторожило его, потому он стал звонить не так часто.

Не успел я рассказать об этом следователям, как Тейлор продолжил:

— Мы думаем, что вы, возможно, беседовали с нашим подозреваемым и получили от этого человека немало информации. Мы надеялись, что вы позволите нам ознакомиться с этими сведениями и вашими беседами с… — и тут он назвал фамилию нашего подозреваемого.

Я ответил, что мы предоставим им доступ к собранной нами информации. Она не была защищена условиями отношений «поверенный — клиент»; мы никогда не представляли этого человека и не получали от него никаких сведений на условиях конфиденциальности. Я попросил Тейлора и Коула дать нам пару дней, чтобы привести нужные сведения в порядок перед передачей.

— Мы хотим как можно скорее вызволить Уолтера из тюрьмы, — настойчиво сказал я.

— Знаете, я думаю, генеральный прокурор и его юристы захотят сохранить статус-кво еще на пару месяцев, пока мы не сможем произвести арест настоящего убийцы, — ответил Тейлор.

— Наверняка. Но вы же понимаете, что этот статус-кво — проблема для нас? Уолтер уже почти шесть лет сидит в тюрьме для смертников за убийство, которого не совершал.

Тейлор и Коул смущенно переглянулись. Тейлор ответил:

— Ну мы не юристы, так что на самом деле мне их позиция непонятна. Если бы я сел в тюрьму за то, чего не делал, и вы были моим адвокатом, я бы чертовски сильно надеялся, что вы вытащите меня оттуда как можно скорее!

Они ушли, оставив нас с Бернаром в приподнятом настроении. Но при этом нас продолжал тревожить план «сохранения статус-кво». Я решил, что нужно позвонить в офис генерального прокурора и узнать, согласится ли обвинение допустить возможность юридической ошибки, когда будет рассматриваться апелляция. Это гарантировало бы смягчение приговора в апелляционном суде и, вероятно, повлекло бы за собой освобождение Уолтера.

Апелляцией занимался другой юрист из офиса генерального прокурора. Его звали Кен Наннелли, и я уже несколько раз имел с ним дело по другим делам смертников. Я сказал Наннелли, что встречался со следователями ABI, и что, как я понимаю, результаты их расследования говорят в пользу Макмиллиана. Из нашего разговора сразу стало ясно, что адвокаты штата активно обсуждают это дело.

— Брайан, у вас все получится, — сказал он, — но вам придется подождать еще пару месяцев. Макмиллиан уже не один год сидит в тюрьме, так что еще несколько месяцев особой роли не сыграют.

— Кен, когда сидишь в тюрьме для смертников, брошенный туда по ложному обвинению, роль играет каждый новый день!

Я пытался добиться от Наннелли гарантий, но он не желал их давать. Я попросил о встрече с генеральным прокурором или любым другим официальным лицом, имеющим право последнего решения, и он пообещал проверить, что можно сделать. Через пару дней штат подал любопытное ходатайство в апелляционный суд по уголовным делам. Генеральный прокурор просил{108} суд приостановить судопроизводство и пока не выносить решение, потому что, «возможно, обнаружены оправдательные доказательства в пользу мистера Макмиллиана, которые могли бы дать ему право на новое рассмотрение дела в суде»; но нужно дополнительное время на завершение расследования.

Меня привели в ярость попытки штата приостановить любое решение, которое обеспечило бы смягчение приговора Уолтера. Они последовательно вписывались в картину последних шести лет, но все равно злили невероятно. Мы тут же подали ответное ходатайство с возражениями против ходатайства штата. Мы объяснили суду, что существуют исчерпывающие доказательства нарушений прав мистера Макмиллиана и он имеет право на немедленное освобождение. Отсрочивание освобождения еще сильнее травмирует человека, неправомерно осужденного и приговоренного к смертной казни за преступление, которого он не совершал. Мы просили суд отклонить ходатайство штата и вынести решение как можно скорее.

Теперь я разговаривал с Минни и другими родственниками Уолтера каждую неделю, держа всех в курсе нового расследования штата.

— Я прямо чувствую, что случится что-то хорошее, Брайан, — говорила Минни. — Они уже столько лет держат его в тюрьме! Пора бы и отпустить. Они должны его отпустить!

Я радовался ее оптимизму, но беспокойство не отпускало меня. Мы пережили уже так много разочарований!

— Нужно не терять надежды, Минни.

— Я всегда говорила людям, что никакая ложь не бывает вечной, а ведь это с самого начала было одной большой ложью! — заявила она.

Я не совсем понимал, что делать с ожиданиями родственников Уолтера. Мне казалось, я должен быть тем самым скептиком, который подготовил бы их к худшему, хоть и призывал надеяться на лучшее. Эта задача лишь прибавляла в сложности по мере накопления опыта во все новых делах: тонкостей, из-за которых все могло пойти наперекосяк, было несметное число. Но со временем я все отчетливее осознавал, как важно, добиваясь правосудия, не терять надежды.

Я поднимал тему надежды в своих выступлениях перед небольшими аудиториями. Особенно мне полюбилось цитировать слова Вацлава Гавела, великого чешского лидера, который говорил, что надежда была тем единственным, в чем нуждались люди, переживавшие трудности в Восточной Европе в эпоху владычества Советов.

По словам Гавела, люди, боровшиеся за независимость, хотели от других государств денег и признания; они хотели более активной критики советской империи со стороны Запада и большего дипломатического давления. Но Гавел говорил{109}, что все это были вещи, которых они хотели; но единственная вещь, которая была им нужна — это надежда. Не та надежда, которая «журавль в небе», не предпочтение оптимизма пессимизму, а «направленность духа». Того рода надежда, которая создает готовность встать на безнадежную позицию и быть свидетелем, которая позволяет верить в лучшее будущее даже перед лицом агрессивной силы. Того рода надежда, которая делает человека сильным.

Гавел говорил как раз о том, что требовалось нашей работе. И дело Уолтера нуждалось в надежде больше, чем большинство других. Поэтому я не стал расхолаживать Минни. И так мы продолжали надеяться — вместе.

Однажды прохладным ветреным мартовским вечером Марша Колби вышла на улицы Нью-Йорка в элегантном темно-синем вечернем платье, взяв под руку мужа. Она мечтала о таком моменте несколько лет. Женщина с огромным любопытством упивалась видами и звуками, пока они шли по запруженным толпами людей тротуарам. Огромные здания на горизонте тянулись к небу, машины проносились по улицам Гринвич-Виллидж. Стайки нью-йоркских студентов и уличных художников не обращали на них внимания, пока супруги шли через парк на Вашингтон-сквер. Казалось, они попали прямиком в какой-то кинофильм.

Белая женщина из бедного городка в алабамской глубинке, Марша никогда прежде не бывала в Нью-Йорке, но ей предстояло нынче вечером присутствовать на званом ужине вместе с двумя сотнями других гостей. Все это было восхитительно, но все то время, пока они с мужем шли к ресторану, ее не отпускало какое-то странное чувство. Вскоре она поняла, что это такое. Свобода! Она шла по улицам самого ослепительного города на свете вместе с мужем, и она была свободна. Это было чудесное чувство. Гораздо чудеснее всего, что она могла себе представить раньше — до того, как ее приговорили к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение в женской тюрьме имени Джулии Тутвайлер.

Когда ураган Айвен ударил по прибрежной Алабаме и посеял хаос и бедствия в жизни Марши, она думала, что ничего хуже и быть не может. Айвен породил 119 торнадо и нанес ущерба на 18 миллиардов долларов. У женщины не было времени паниковать из-за потери дома или неистового разрушения стихией всего, что их окружало: ей нужно было заботиться о шестерых детях. Беспокоила Маршу неопределенность. Где им с мужем искать работу? Как долго дети не смогут ходить в школу? Чем они заработают на жизнь? Где добудут хлеб насущный? Все жители этой местности чувствовали себя такими же уязвимыми перед лицом неведомого будущего. Непрерывная волна тропических бурь и ураганов, угрожавших прибрежным частям Луизианы, Алабамы, Миссисипи и Флориды летом 2004 года, превратила их спокойную южную пляжную жизнь в апокалиптическую борьбу за выживание.

Марша и Глен Колби с детьми жили в тесном трейлере и понимали, что рискуют, когда прошли предупреждения об урагане. Они были не одиноки: множество людей находились в том же положении, что и семейство Колби — это приносило некоторое утешение. Но когда в сентябре Айвен разнес их дом, уже не утешало то, что они оказались в одной очереди с тысячами других людей, просивших помощи у Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях (FEMA[15]). И в итоге помощь пришла. Колби получили от FEMA дом на колесах в качестве временного жилища и поставили его на своем земельном участке, чтобы дети могли продолжать ходить в прежние школы, расположенные неподалеку. Марша и Глен в начале лета нашли работу на строительстве и кровельных работах, но теперь, после буйства стихии, пришлось бы ждать еще несколько месяцев, прежде чем удастся найти другую работу на восстановлении домов.

Кроме того, Марша была беременна. Ей было 43 года, и она не планировала рожать еще одного ребенка. Единственное, о чем она могла думать в тот момент, — через пару месяцев беременность больше не даст ей работать на строительстве. Порой это беспокойство перерастало в более выраженную тревожность, которая провоцировала поддаться былому искушению — наркотикам. Но сейчас от Марши зависели слишком многие люди — целая семья, и дел было слишком много, чтобы позволить себе сдаться. Пятью годами ранее медсестры вызвали полицию, обнаружив в ее организме кокаин, когда она была беременна младшим сыном, Джошуа, и власти напугали ее обвинениями и угрозами уголовного преследования, тюремного заключения и лишения родительских прав. Она не собиралась так рисковать во второй раз.

Они с Гленом были бедны, как церковные мыши, но Марша всегда компенсировала то, чего не могла дать своим детям, отдавая им все свое сердце. Она читала им, разговаривала с ними, играла, постоянно обнимала и целовала их и всегда держала при себе. Несмотря на все превратности судьбы, она воспитала прекрасную семью, которую скрепляли узы нежной любви. Старшие сыновья — даже самый старший, девятнадцатилетний, — оставались рядом с ней в родительском доме, несмотря на множество отвлекающих факторов, возникавших вокруг них после окончания школы. Марше нравилось быть мамой. Именно поэтому она с радостью родила столько детей. Беременности седьмым ребенком она не ожидала и не хотела, но была готова любить его точно так же, как любила всех остальных до него.

К зиме положение в округе Болдуин выправилось. Жизнь вошла в колею, стали вновь появляться рабочие места, и Глен наконец нашел более стабильную работу. Семья по-прежнему испытывала финансовые трудности, но большинство детей вернулись к школьным занятиям, и казалось, что Колби пережили худшие и самые разрушительные времена.

Марша знала, что беременность в ее возрасте очень рискованна, но не могла себе позволить визиты к врачу. У нее попросту не было лишних денег. Пережив шесть родов, она представляла, что́ ее ждет, и полагала, что справится без дородового медицинского ухода. Она старалась не поддаваться тревоге, хотя и чувствовала с этой беременностью такие болезненные ощущения и проблемы, которых не помнила по прежним. У нее было кровотечение; если бы она могла позволить себе обследование, врач обнаружил бы признаки разрыва плаценты.

Их старый трейлер стоял рядом с новым кемпером, подарком FEMA, и был почти непригодным для жилья, но в нем все еще была водопроводная вода и ванна, что позволяло Марше время от времени уединиться, чтобы побыть в тишине и покое. Однажды она почувствовала себя плохо и подумала, что долгая согревающая ванна пойдет ей на пользу. Она только-только успела погрузиться в горячую воду, и тут начались неистовые схватки. Она ощущала, что все происходит слишком быстро, и не успела оглянуться, как родила мертвого мальчика. Женщина отчаянно пыталась оживить свое дитя, но ребенок так и не сделал ни одного вдоха.

Хотя поначалу Марша не желала этой беременности, она оплакивала смерть малыша и настояла на том, чтобы дать ему имя и устроить семейные похороны. Младенца нарекли Тимоти и похоронили в могилке рядом с маленьким кемпером. Мертворождение могло бы так и остаться частной трагедией Марши и ее семьи, если бы не любящая совать нос не в свое дело соседка, которая давно относилась к семье Колби с подозрением.

Дебби Кук заметила, что Марша Колби больше не беременна, но младенца у нее не было, что распалило интерес соседки к подробностям родов. Марша не доверяла этой женщине и на ее расспросы отвечала уклончиво. Кук, которая работала в начальной школе{110}, где учились дети Колби, в конце концов велела одной из работниц школьной столовой позвонить в полицию и сообщить об отсутствующем младенце. Офицер Кеннет Льюэллен поговорил с миссис Кук, а затем приехал домой к Колби. Марша, все еще оплакивавшая потерю ребенка и расстроенная посторонним вмешательством, плохо отреагировала на расспросы полицейского. Поначалу она пыталась направить офицера и следователей на ложный след, стараясь защитить свою частную жизнь. Это был не самый умный поступок, но настойчивые расспросы возмутили женщину. Когда Льюэллен обратил внимание на могильный холмик рядом с домом Колби, Марша призналась, что там похоронен ее недавно родившийся мертвым сын.

Кэтлин Энстис, патологоанатом штата, была вызвана для эксгумации тела младенца. Маршу шокировало, что правоохранители решились на такие неприятные действия без всяких обоснований. Как только тело было эксгумировано, но еще до того, как представилась возможность произвести официальный осмотр, Энстис заявила следователю, что ей кажется, что ребенок родился живым. Впоследствии она признала, что у нее не было никаких оснований для такого мнения и что без аутопсии и анализов она никаким образом не могла узнать, был ли ребенок рожден живым. Как впоследствии оказалось, на счету Энстис был целый ряд{111} преждевременно и некорректно объявленных убийствами смертей — без адекватно поддерживающих доказательств.

Эта же патологоанатом впоследствии провела аутопсию{112} в лаборатории отдела судебно-медицинских экспертиз в Мобиле. Она не только написала в заключении{113}, что ребенок Марши Колби родился живым, но и утверждала, что он выжил бы при условии оказания медицинской помощи. Хотя большинство экспертов единодушно утверждают, что патологоанатомы — которые имеют дело преимущественно с мертвыми людьми — не обладают должной квалификацией, чтобы оценивать шансы на выживание, штат разрешил прокурорам выдвинуть уголовные обвинения.

И вот, как ни невероятно, Марша Колби — всего через пару недель после рождения мертвого сына — оказалась арестована, и ей было предъявлено обвинение в тяжком убийстве. Алабама входит в число штатов (и число это растет), где убийство человека младше четырнадцати лет считается особо тяжким преступлением, наказуемым смертной казнью. Это вынесение «детских жертв» в особую категорию привело к резкому увеличению числа молодых матерей и подростков, которые попадали в тюрьмы для смертников. Все пять женщин-смертниц в алабамской тюрьме были осуждены за необъяснимую гибель их маленьких детей или смерть склонных к насилию мужей или любовников — все до единой. Более того, в масштабах всей страны большинство женщин-смертниц{114} ожидают казни за какое-либо «семейное» преступление, в том числе по недостаточно обоснованным обвинениям в насилии по отношению к детям или домашнем насилии в отношении мужчины-партнера.

На суде Кэтлин Энстис дала показания о том, что Тимоти родился живым и умер в результате утопления. Она свидетельствовала, что ее заключение{115} о рождении живого ребенка было «диагнозом от обратного» — то есть она не смогла найти доказательств того, что ребенок был мертворожденным, и у нее не было иных объяснений его смерти. Ее показания были разоблачены как не заслуживающие доверия другим свидетелем, собственным экспертом штата, доктором Деннисом Макналли, акушером-гинекологом, который обследовал миссис Колби через две недели после мертворождения. Макналли засвидетельствовал, что беременность миссис Колби{116} влекла высокий риск «необъяснимой смерти плода» в силу ее возраста и отсутствия дородового медицинского ухода. Еще больше заключение Энстис было дискредитировано{117} доктором Вернером Спицем, автором труда по медицине, по которому Энстис училась на патологоанатома. Доктор Спиц свидетельствовал для защиты, что он «ни в коем случае» не стал бы с уверенностью утверждать, что ребенок родился живым, не говоря уже о его убийстве, учитывая обстоятельства этого случая.

Не имея надежных научных доказательств совершения преступления, штат предъявил провокационные сведения о том, что Марша была бедна, в прошлом употребляла наркотики и являлась плохой матерью, поскольку не обращалась за дородовой медицинской помощью. Полицейские следователи пришли к ней домой{118} и сделали фотографии унитаза с несмытым содержимым и пивной банки на полу, которыми затем размахивали перед глазами присяжных как свидетельством запущенности и неумения исполнять родительские обязанности.

Во время многочисленных допросов миссис Колби последовательно утверждала{119}, что ребенок был мертворожденным. Она говорила следователям, что ее сын родился мертвым и не сделал ни одного вдоха, несмотря на все ее попытки оживить его. Она отвергла предложение штата{120} о досудебной сделке, согласно которой она отправилась бы в тюрьму на 18 лет, потому что категорически утверждала, что не сделала ничего плохого.

Судебное преследование Марши Колби в итоге привлекло внимание прессы, для которой очередная история о «матери-убийце» была лакомым кусочком. Местные СМИ раздули из дела сенсацию, прославляя полицию и прокурора за то, что они пришли на помощь беззащитному младенцу. Демонизировать безответственных матерей к тому времени, когда было назначено слушание по делу Марши, вошло в моду у средств массовой информации. Трагические истории о матерях, убивающих детей, становились национальными сенсациями. Когда Андреа Йейтс утопила своих пятерых детей в Техасе в 2001 г., эта трагедия стала известна всей стране. Попытки Сюзан Смит обвинить то одного, то другого чернокожего в смерти своих детей в Южной Каролине, прежде чем она призналась, что убила их сама, завораживали увлеченных криминальной темой американцев. С течением времени интерес СМИ к такого рода историям перерос в национальную одержимость. Журнал «Тайм» назвал преследование{121} Кейси Энтони, молодой матери из Флориды, в конечном итоге обвиненной в смерти ее двухлетней дочери, «социально-сетевым судебным слушанием столетия» после того, как эта история вызвала нонстоп-освещение в кабельных сетях.

Убийство ребенка родителем — преступление чудовищное и, как правило, осложненное серьезным психическим заболеванием, как было с Йейтс и Смит. Но эти случаи также обычно порождают искажения и предубеждения. Освещение в СМИ оказывает влияние на полицию и прокуроров, и презумпция виновности ныне пала на тысячи женщин — особенно малоимущих, в трудных обстоятельствах, — чьи дети неожиданно умерли. Несмотря на лидирующее положение Америки среди развитых государств, мы всегда с трудом боролись с высоким уровнем младенческой смертности — намного более высоким, чем в большинстве развитых страх. Неспособность многих бедных женщин получить адекватную медицинскую помощь, в том числе до- и послеродовую, десятилетиями была в нашей стране серьезной проблемой. Даже учитывая недавние улучшения, младенческая смертность продолжает быть позором государства, которое тратит на здравоохранение больше средств, чем любая другая страна в мире. Криминализация младенческой смертности{122} и преследование малоимущих женщин, чьи дети умерли, приобрели новые масштабы в Америке XXI века, чему свидетелями стали тюрьмы по всей стране.

Местные сообщества присматривались к плохим матерям, которых следовало бы посадить в тюрьму. Примерно в то же время, когда были предъявлены обвинения Марше, Бриджет Ли родила мертвого ребенка в округе Пикенс, штат Алабама. Она была обвинена в тяжком убийстве и несправедливо приговорена к тюремному заключению. Ли, церковная пианистка, мать двоих детей и банковский бухгалтер, забеременела в результате внебрачной связи. Напуганная и отчаявшаяся, 34-летняя женщина скрывала беременность и надеялась тайно передать своего ребенка на усыновление. Но роды начались у нее за пять недель до положенного срока, и ребенок родился мертвым. Она не сказала мужу о мертворождении, что возбудило подозрения против нее. Неприглядных обстоятельств, окружавших беременность Ли, оказалось достаточно, чтобы патологоанатом, проводивший вскрытие, пришел к выводу, что мертворожденный на самом деле родился живым, а затем был задушен Ли. Несколько месяцев спустя Ли арестовали и предъявили обвинение в тяжком убийстве. Шесть дополнительных патологоанатомов обследовали тело и единодушно пришли к выводу, что ребенка убила пневмония новорожденных — это было классическое мертворождение с очень обычными характеристиками. Эта новая информация побудила прокурора{123} снять обвинения, избавив миссис Ли от разбирательства в суде и потенциально возможного смертного приговора. Дискредитированный патологоанатом уехал из Алабамы, но продолжает работать как практикующий судмедэксперт в Техасе.

В сотнях других случаев ложно обвиненные женщины так и не получили специализированной помощи, которая была им нужна, чтобы избежать неправомерных осуждений. Парой лет раньше, до того, как представлять Маршу Колби, мы взяли дела Дианы Такер и Виктории Бэнкс. Интеллектуальный инвалид, чернокожая, жившая в округе Чокто, штат Алабама, Бэнкс была обвинена в том, что убила своего новорожденного ребенка. И это при том что у полиции не было никаких надежных оснований полагать, что она вообще была беременна. Бэнкс якобы заявила помощнику шерифа, что беременна, чтобы избежать тюрьмы по обвинению в другом деле. Когда несколько месяцев спустя женщину увидели без ребенка, полиция обвинила ее в том, что она убила младенца. Без адекватной юридической помощи Бэнкс угрозами заставили признать себя виновной в убийстве ребенка, которого никогда не существовало, и обвинить в сообщничестве сестру, мисс Такер. Поскольку женщине грозило обвинение в тяжком убийстве и потенциальный смертный приговор, она пошла на сделку, согласившись на тюремный срок продолжительностью в двадцать лет. Правоохранители отказывались расследовать ее утверждения о невиновности, прежде чем посадить ее в тюрьму. Мы добились ее освобождения{124}, установив, что она перенесла операцию по перевязке труб за пять лет до ареста, что сделало биологически невозможным даже само зачатие, а не только рождение ребенка.

Вдобавок к необъяснимым смертям младенцев, рожденных малоимущими женщинами, были также криминализованы другие виды «плохой родительской заботы». В 2006 г. в Алабаме был принят закон, согласно которому отныне считалось тяжким преступлением помещение ребенка в «опасную среду», в которой он мог столкнуться с наркотиками. Этот закон об ответственности за подвергание детей опасности воздействия химических веществ изначально был принят для того, чтобы защитить детей, живущих в домах, где были метамфитаминовые лаборатории или проводились операции по торговле наркотиками. Но закон стал применяться намного шире, и вскоре над тысячами матерей с детьми, живущими в бедных маргинализированных сообществах, где процветают наркозависимость и торговля наркотиками, нависла угроза уголовного преследования.

В должное время Верховный суд Алабамы{125} интерпретировал термин «среда» как включающий в том числе женскую матку, а в понятие «ребенок» был включен и плод в утробе. Теперь беременных можно было подвергать уголовному преследованию и сажать в тюрьму на десятилетия, если были хоть какие-то доказательства того, что они в любой момент во время беременности употребляли наркотики. Десятки женщин отправили в тюрьмы в соответствии с этим законом в последние годы вместо того, чтобы оказывать им помощь, в которой они нуждались.

Истерия, окружавшая «плохих матерей», весьма затруднила проведение справедливого слушания по делу Марши Колби. Во время отбора жюри многие присяжные заявляли, что не могут быть беспристрастными в отношении миссис Колби. Некоторые указывали, что считают{126} обвинения в убийстве ребенка настолько возмутительными, что никак не смогут чтить презумпцию невиновности. Несколько из них сообщили{127}, что имеют настолько близкие отношения с одним из следователей — ключевым свидетелем штата, особенно громогласно требовавшим выведения на чистую воду плохих матерей, — что готовы «сразу поверить» ему и «полагают, что все, что [он] говорит, достойно доверия». Еще один присяжный признал{128}, что доверяет свидетелям правоохранительных органов, с которыми знаком лично, до такой степени, что «поверит всему, что бы они ни сказали».

Суд позволил почти всем этим присяжным заседать в жюри, несмотря на возражения защиты. В конечном итоге присяжные, которые принесли с собой на слушание дела Марши Колби множество предубеждений и заранее составленных мнений, были избраны решать ее судьбу.

Жюри вернулось после прений с вердиктом о виновности по одному эпизоду тяжкого убийства. Прежде чем вынести вердикт, присяжные выразили озабоченность тем, что преступление миссис Колби подлежит смертной казни, поэтому штат согласился не требовать казни, если она будет сочтена виновной. Эта уступка привела к немедленному осуждению. Суд приговорил миссис Колби к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения, и вскоре она уже ехала в кандалах в тюремной машине, направлявшейся в женскую тюрьму имени Джулии Тутвайлер.

Построенная в 1940-х тюрьма Тутвайлер расположена в Ветампке, штат Алабама. Названная в честь женщины, ратовавшей за образование заключенных и гуманные условия содержания, тюрьма Тутвайлер стала перенаселенным и опасным кошмаром для живших в ней женщин. Суды неоднократно называли эту тюрьму неконституционно переполненной: допустимое число заключенных в ней было превышено почти в два раза. В Соединенных Штатах между 1980 и 2010 г. число женщин в тюрьмах увеличилось на 646 процентов — эти темпы роста в полтора раза превышали те же показатели для мужчин. При населении женских тюрем в Америке, составляющем около 200 тысяч, и более чем миллионе находящихся под надзором или контролем системы уголовной юстиции уровень тюремного заключения женщин достиг рекордных уровней.

В Тутвайлере заключенные живут скученно в спальных помещениях и импровизированных жилых пространствах. Эта перенаселенность шокировала Маршу. Поскольку Тутвайлер — единственная в штате женская тюрьма, у администрации не было возможности сколько-нибудь осмысленно классифицировать обитательниц и распределять их по соответствующим спальным помещениям. Женщины с серьезными психическими заболеваниями или острыми эмоциональными проблемами втиснуты в одно помещение с другими, что превращает жизнь в тюрьме в хаос и стресс для всех. Марша так и не смогла привыкнуть к необъяснимым крикам и воплям других заключенных, оглашавших по ночам битком набитые общие спальни.

Приблизительно 75–80 процентов заключенных-женщин — это матери с маленькими детьми. Почти у 65 процентов есть малолетние дети, которые жили с ними на момент ареста.

Большинство заключенных женщин — почти две трети — отбывают в тюрьмах наказания за ненасильственные, низкоуровневые преступления, связанные с наркотиками или совершенные против собственности. Антинаркотические законы, в частности, оказали огромное воздействие на число женщин, попадающих в тюрьму. Законы «трех ошибок» тоже сыграли существенную роль. Я начал оспаривать условия заключения в Тутвайлере еще в середине 1980-х, будучи молодым поверенным в Южном комитете защиты заключенных. В то время я был потрясен, узнав, что женщины попадают в тюрьмы за столь незначительные правонарушения. Одной из первых женщин-заключенных в моей профессиональной жизни была молодая мать, которая отбывала длительное тюремное заключение за то, что выписала чеки, пытаясь купить трем своим маленьким детям рождественские подарки, не имея достаточной суммы денег на счете. Как какая-нибудь героиня из романа Гюго, она со слезами на глазах рассказывала мне свою душераздирающую историю. Я никак не мог поверить, что она говорит правду, пока не прочел ее дело и не узнал, что она действительно была осуждена и приговорена к более чем десяти годам тюрьмы за то, что выписала пять чеков, в том числе три — в магазине игрушек. Ни один из этих чеков не превысил сумму в 150 долларов. И она не одна такая. Тысячи женщин приговаривались к длительным тюремным срокам за то, что выписывали необеспеченные чеки или совершали незначительные преступления против собственности, которые влекут за собой обязательные минимальные приговоры.

Дополнительные последствия тюремного заключения женщин весьма значительны. Приблизительно 75–80 процентов заключенных-женщин{129} — это матери с маленькими детьми. Почти у 65 процентов есть малолетние дети, которые жили с ними на момент ареста. Дети, которые стали более уязвимыми и подверженными риску в результате заключения матерей и останутся таковыми до конца своей жизни — даже после того, как их мамы вернутся домой. В 1996 г. Конгресс провел закон о реформе пособий, необоснованно включивший положение, которое давало штатам право лишать людей, обвиненных по «наркотическим статьям», общественных благ и пособий. Группа населения, на которую этот ошибочный закон оказывает наиболее неблагоприятное воздействие, — это имеющие детей бывшие женщины-заключенные, большинство из которых сидели в тюрьме по обвинениям, связанным с наркотиками. Эти женщины и их дети больше не могут жить в социальном жилье, получать продуктовые талоны или иметь доступ к основным социальным услугам. За последние двадцать лет мы создали в американском обществе новый класс «неприкасаемых», состоящий из наших самых незащищенных граждан — матерей и их детей.

Первые дни в Тутвайлере Марша провела словно в трансе, не способная поверить в то, что это происходит на самом деле. Она знакомилась с другими женщинами, которые, подобно ей самой, стали заключенными после рождения мертвых младенцев. Эферния Макклендон, чернокожая девушка-подросток из Опелики, штат Алабама, забеременела, учась в школе, и ничего не сказала родителям. Она родила, проносив беременность чуть больше пяти месяцев, и оставила трупик мертворожденного ребенка в дренажной канаве. Когда останки были обнаружены, полицейские подвергли ее допросу, и девушка наконец призналась, что не может быть на сто процентов уверена, что младенец не шевелился перед смертью, хотя преждевременные роды на таком сроке делали эту возможность крайне маловероятной. Под угрозой смертного приговора она присоединилась к растущему сообществу женщин, ставших заключенными из-за незапланированной беременности и неудачных решений.

Жизнь и страдания женщин сплелись в Тутвайлере в единое целое. Марша заметила, что к некоторым женщинам никто никогда не приезжает. Как ни старалась, она не могла оставаться равнодушной к окружавшим ее людям, погруженным в крайнее отчаяние, — тем, что плакали больше обычного, или страдали наиболее острой тревожностью из-за оставленных ими детей или родителей, или пребывали в особенно глубоком унынии или депрессии. При такой тесной связи, которая образовывалась между ними, ужасный день для одной женщины неизбежно становился ужасным днем для всех. Единственным утешением при таком положении вещей было то, что и радостные моменты тоже становились общими. Условно-досрочное освобождение, прибытие долгожданного письма, приезд родственников, которые давно не навещали, — все это поднимало настроение каждой и всем разом.

Если бы трудности других сестер по несчастью были самой большой печалью Марши в Тутвайлере, годы, проведенные там, стали бы для нее трудным, но не непосильным испытанием. Но существовали и более серьезные проблемы, исходившие от коррекционного персонала. Женщин в Тутвайлере насиловали охранники. Их сексуально домогались, эксплуатировали, они становились объектами агрессии и нападений охранников-мужчин. Начальник тюрьмы, мужчина, позволял мужчинам-охранникам присутствовать в душевых в банные дни. Офицеры потешались над обнаженными женщинами, отпускали грубые замечания, роняли многозначительные угрозы. У женщин не было возможности уединиться даже в туалетах, где за ними в момент отправления естественных потребностей могли наблюдать мужчины. В тюрьме были темные уголки и коридоры — самые страшные места в Тутвайлере, где женщины могли подвергаться избиениям или сексуальным нападениям. «Инициатива за равное правосудие» просила департамент исправительных учреждений установить камеры безопасности в общих спальнях, но чиновники отказали. Культура сексуального насилия была настолько всепроникающей, что даже тюремный капеллан домогался женщин, когда они приходили в часовню.

Вскоре после прибытия Марши в Тутвайлер мы добились освобождения Дианы Джонс, несправедливо осужденной и приговоренной к смерти в тюрьме за преступление, которого не совершала. Диану облыжно обвинили в контрабанде наркотиков, в которой участвовал ее бывший бойфренд. Ей были предъявлены несколько обвинений, приведшие к приговору с обязательным пожизненным заключением без права на условно-досрочное освобождение. Мы оспорили ее осуждение и приговор — и в конечном счете добились их отмены. Освобождение Дианы Джонс подарило надежду всем остальным пожизненно заключенным в Тутвайлере. Работая над ее делом, я ездил в тюрьму встречаться с Дианой, которая рассказывала мне о том, как отчаянно эти женщины нуждаются в помощи.

— Брайан, у меня есть около девяти писем от других женщин, которые хотят, чтобы я передала их вам. Этого слишком много, чтобы пронести мимо охраны, поэтому я не стала брать их с собой, но этим женщинам нужна ваша помощь.

— В таком случае не пытайтесь проносить письма контрабандой. Эти женщины могут написать нам.

— Ну некоторые говорят, что когда-то они уже писали…

— Мы просто завалены работой, Диана. Мне очень жаль, что так получилось, но мы постараемся ответить.

— Больше всего меня беспокоят «пожизненницы». Те, которые умрут здесь.

— Мы стараемся… просто можем сделать не все.

— Я понимаю и скажу им об этом. Просто они уже отчаялись — как отчаивалась я до того, как все вы помогли мне. Марша, Эшли, Моника, Патрисия донимают меня, чтобы я попросила вас прислать кого-нибудь на помощь.

Я познакомился с Маршей Колби вскоре после этого разговора и начал работать над ее апелляцией. Мы решили оспорить позицию штата и принцип отбора присяжных. Шарлотта Моррисон, стипендиатка Родса и моя бывшая студентка, ныне была старшим поверенным в «Инициативе за равное правосудие». Шарлотта и штатный адвокат Кристен Нельсон, выпускница Гарварда, которая работала в службе общественных защитников округа Колумбия, главной адвокатуре США, неоднократно встречались с Маршей. Она рассказывала о своем деле, о том, как трудно сохранить семью, сидя в тюрьме, и о ряде других проблем. Но чаще всего во время этих встреч всплывала именно тема сексуального насилия в Тутвайлере.

Мы с Шарлоттой взяли дело еще одной женщины, подавшей федеральный гражданский иск после того, как ее изнасиловали в Тутвайлере. У нее не было никакой юридической помощи; из-за изъянов в ходатайстве и не подкрепленных доказательствами обвинений в жалобе мы добились для нее лишь решения о небольшом возмещении. Но подробности того, что с ней случилось, были настолько болезненными, что мы больше не могли закрывать глаза на насилие. Мы начали расследование, ради которого побеседовали с более чем пятьюдесятью женщинами — и были просто шокированы, узнав, насколько широкого распространения достигла проблема сексуального насилия. Несколько женщин были изнасилованы и забеременели. Даже когда анализ ДНК подтвердил, что отцами этих детей являлись мужчины-охранники, делу не дали ход. Нескольких сотрудников, на которых неоднократно жаловались в связи с сексуальным насилием, временно назначали на другие должности или переводили в другие тюрьмы, но потом они снова возвращались в Тутвайлер, где продолжали преследовать женщин. В конечном итоге мы подали жалобу в Министерство юстиции США и опубликовали несколько открытых отчетов об этой проблеме, получивших широкое освещение в СМИ. Тутвайлер вошла в список десяти худших тюрем в Америке, составленный журналом Mother Jones; она единственная из всех женских тюрем удостоилась этой сомнительной чести. Затем последовали законодательные слушания и изменение порядков в этой тюрьме. Мужчинам-охранникам теперь запрещалось присутствовать в душевых и туалетах, и начальником тюрьмы стал новый человек.

Марша держалась стойко, несмотря на трудности, и начала защищать некоторых молодых женщин. Мы были в отчаянии, когда апелляционный суд по уголовным делам принял постановление, утверждавшее ее осуждение и приговор. Мы подали ходатайство о пересмотре дела в Верховный суд Алабамы и добились нового слушания, основываясь на отказе первого судьи исключить из жюри тех присяжных, которые заявляли о своей предвзятости и не могли быть беспристрастными. Это решение окрылило Маршу и нашу команду — в отличие от правоохранителей округа Болдуин. Они угрожали возобновлением преследования. Мы привлекли экспертов-патологоанатомов и убедили местные власти, что нет никаких оснований для осуждения Марши за убийство. Для урегулирования этого дела потребовалось два года, а потом еще год, чтобы добиться от департамента исправительных учреждений полного зачета срока за то время, которое Марша отбыла в тюрьме, прежде чем ее наконец в декабре 2012 г. освободили после десяти лет неправомерного тюремного заключения.

Мы начали устраивать ежегодные благотворительные ужины в Нью-Йорке с целью сбора денег для EJI. Они проходили в марте. Как правило, мы чествовали кого-то из выдающихся общественных деятелей и кого-то из своих клиентов. Одной из наших первых героинь была Мэриан Райт Эдельман — героическая женщина-адвокат, борец за гражданские права и основательница Фонда защиты детей. В 2011 г. ужин был устроен в честь бывшего судьи Верховного суда США Джона Пола Стивенса. Я встречался с судьей Стивенсом на небольшой конференции, когда был молодым адвокатом, и он был необычайно добр ко мне. К моменту выхода в отставку он стал самым громогласным критиком Верховного суда в связи с избыточными наказаниями и политикой массового тюремного заключения. В 2013 г. наряду с Маршей Колби мы решили почтить харизматичного бывшего директора Фонда юридической защиты NAACP Элейн Джонс и прогрессивных лидеров в производстве мороженого — знаменитых Бена (Коэна) и Джерри (Гринфилда). В программе согласилась принять участие Роберта Флэк — легендарная певица и автор песен. Она спела песню Джорджа Харрисона Isn’t It a Pity, а потом настало время вручать нашу награду Марше.

Во вступительном слове я поведал собравшимся, как в день освобождения из Тутвайлера Марша приехала к нам в офис, чтобы поблагодарить всех, кто ей помогал. Муж и две дочери забрали ее из тюрьмы. Младшая двенадцатилетняя девочка растрогала большинство наших сотрудников до слез, потому что вцепилась в мать и отказывалась отпустить ее все время, что они провели в офисе. Она обнимала Маршу за талию, держала ее за локоть, прижималась к ней, словно давая понять, что больше никому не позволит разлучить их снова. Мы сделали несколько фотографий бышей заключенной с нашими сотрудниками, и на каждом снимке была ее дочь, не отходившая ни на миг. Это многое говорило о том, какой матерью на самом деле была миссис Колби. Марша вышла на сцену в своем чудесном синем платье.

— Я хочу поблагодарить вас всех за признание меня самой и всего, через что мне довелось пройти. Вы были очень добры ко мне. Я просто счастлива быть здесь!

Она выступала перед большой аудиторией спокойно, потрясающе владея собой. Речь ее была ясной и очаровательной. Лишь один раз эмоции взяли над ней верх, когда она заговорила о женщинах, которые остались в тюрьме:

— Мне повезло. Я получила помощь, которой не может получить большинство женщин. И теперь это тревожит меня сильнее всего, ибо я знаю, что они по-прежнему там, а я дома. Я надеюсь, что мы сможем делать больше, чтобы помочь этим людям.

Ее вечернее платье сверкало в свете софитов, и присутствующие встали с мест, аплодируя Марше, проливавшей слезы по женщинам, с которыми она рассталась, уходя из тюрьмы.

Выйдя на сцену вслед за ней, я с трудом нашел подходящие слова:

— Нам нужно больше надежды. Нам нужно больше милосердия. Нам нужно больше справедливости.

Затем я представил Элейн Джонс, которая начала свою речь словами:

— Марша Колби — ну разве она не чудо?..

События дней и недель, последовавших за освобождением Уолтера, явились полной неожиданностью. «Нью-Йорк таймс» опубликовала передовицу о его оправдании и возвращении домой. Пресса закидала нас предложениями, мы с Уолтером давали телеинтервью местным, национальным и даже международным СМИ, желавшим освещать эту историю. В целом я неохотно общаюсь с прессой по незавершенным делам. Несмотря на это, я полагал, что, если люди в округе Монро услышат достаточное число репортажей, Уолтера встретит меньшее сопротивление общества, когда он вернется домой — ведь он освобожден потому, что невиновен.

Уолтер стал не первым человеком, освобожденным из тюрьмы для смертников после того, как была доказана его невиновность. Несколько десятков невинных людей, несправедливо осужденных и приговоренных к смерти, были освобождены раньше него. Информационный центр по смертной казни сообщил, что Уолтер — пятидесятый человек, оправданный в наше время. Однако лишь немногие из этих прежних случаев привлекали значительное внимание прессы. Освобождение Кларенса Брэнтли в Техасе в 1990 г. получило некоторую публичность; кроме того, его дело стало сюжетом одной из программ «60 минут». Рэндалл Дейл Адамс вдохновил Эррола Морриса на создание убедительного документального фильма, отмеченного наградами, под названием «Тонкая голубая линия» (The Thin Blue Line). Этот фильм сыграл свою роль в оправдании Адамса, и он был освобожден из техасской тюрьмы для смертников вскоре после выхода картины на экраны. Но никогда не было ничего подобного той информационной кампании, которая окружала оправдание Уолтера.

В 1992 г., за год до освобождения Макмиллиана, в Соединенных Штатах казнили тридцать восемь человек. Это самое большое число приведенных в исполнение приговоров за год с начала новой эпохи смертных казней в 1976 г. В 1999 г. это число возросло до девяноста восьми. Освобождение Уолтера совпало с ростом интереса СМИ к проблеме смертного приговора, спровоцированным нараставшими темпами казней. История Макмиллиана противоречила риторике о честности и надежности, продвигаемой политиками и сотрудниками правоохранительных органов, которые требовали большего числа казней и меньших проволочек. Дело Уолтера очень наглядно усложнило эти дебаты.

Мы с Уолтером ездили по юридическим конференциям и рассказывали о его личном опыте и о приговоре. Юридический комитет Сената США запланировал слушания по вопросам невиновности и смертной казни через пару месяцев после освобождения Макмиллиана, и мы оба выступили на них с показаниями. Книга Пита Эрли «Косвенные улики» (Circumstantial Evidence) тоже была опубликована через несколько месяцев после освобождения Уолтера и содержала подробный отчет о его деле. Бывший заключенный наслаждался путешествиями и вниманием, хотя и не очень любил выступать на публике. Порой политики говорили вещи провокационные: например, якобы его оправдание лишь подтвердило, что система работает; это раздражало и злило меня. Мои собственные выступления порой балансировали на грани воинственности. Но Уолтер оставался спокойным, жизнерадостным и честным, и то, что он рассказывал свою историю с таким юмором, умом и искренностью, давало мощнейший эффект. Все это усиливало ужас, который ощущали наши слушатели из-за того, что штат твердо вознамерился казнить этого человека, несмотря на все наши протестующие голоса. Это были убедительные выступления. Мы проводили вместе немало времени, и порой Уолтер рассказывал мне, что его до сих пор тревожат дела бывших сотоварищей по тюрьме смертников. Он считал этих людей своими друзьями. Несмотря на мягкий стиль выступлений, Макмиллиан стал ярым противником смертной казни — а ведь прежде, до столкновения с ней на личном опыте, он никогда не задумывался об этой проблеме, как сам признавался.

Прошла пара месяцев после возвращения Уолтеру свободы, а я по-прежнему нервничал в связи с его возвращением в округ Монро. На большое торжество сразу же после освобождения в дом Макмиллиана стеклись сотни людей, чтобы вместе с ним отпраздновать его свободу, но я знал, что далеко не все в округе пребывают в таком же восторге. Я не рассказывал Уолтеру об угрозах убить нас или взорвать бомбу, которые мы получали, пока его не освободили, а лишь повторял ему, что нам необходимо быть осторожными. Первую неделю после освобождения из тюрьмы он провел в Монтгомери. Затем перебрался во Флориду, где пару месяцев жил у сестры. Мы продолжали общаться и разговаривали почти каждый день. Уолтер согласился с решением Минни жить дальше без него и, казалось, был в основном доволен и полон надежд. Но это не означало, что время, проведенное в тюрьме, не будет иметь последствий. Он начал все чаще и чаще говорить о том, насколько невыносимо жить под постоянной угрозой казни в тюрьме для смертников. Он признавался в страхах и сомнениях, о которых не рассказывал, пока сидел в тюрьме. За время, проведенное в заключении, на его глазах шестерых заключенных увели на казнь. В момент совершения казни он переживал ее так же, как другие заключенные: стресс выливался в символические протесты и мучения в уединении камеры. Но, по его словам, даже не представлял, в каком страхе держали его эти переживания, пока не вышел из тюрьмы. И не понимал, почему это так беспокоит его теперь, когда он свободен:

— Почему я не перестаю об этом думать?

Порой он жаловался на кошмарные сны. Стоило кому-то из друзей или родственников случайно обмолвиться в разговоре, что он поддерживает смертную казнь — ну, не для Уолтера, конечно! — и это потрясало Макмиллиана до глубины души.

Единственное, что я мог сказать ему, — что потом станет легче.

Утром 4 мая 1989 г. пятнадцатилетний Майкл Галли и семнадцатилетний Натан Маккантс уговорили тринадцатилетнего Джо Салливена вместе проникнуть в пустой дом в городке Пенсакола, штат Флорида. Три подростка вошли в дом Лины Брюнер утром, когда там никого не было. Маккантс взял деньги и ювелирные украшения. Затем подростки ушли. Тем же днем Лина Брюнер, пожилая белая женщина семидесяти с лишним лет, подверглась в собственном доме сексуальному нападению. Кто-то постучал в дверь, и когда она открыла, другой человек, проникший в дом через черный ход, схватил ее сзади. Это было жестокое изнасилование, потрясшее женщину; Брюнер даже не смогла отчетливо разглядеть своего насильника. Она лишь описала его как «парня с очень темным цветом кожи» и «вьющимися волосами». Все трое — Галли, Маккантс и Салливен — были афроамериканцами.

Через считаные минуты после нападения Галли и Маккантса схваили. У Маккантса были при себе украшения Брюнер. Столкнувшись с серьезными обвинениями, Галли — у которого было обширное досье правонарушений, включавшее как минимум одно преступление на сексуальной почве, — обвинил Джо в сексуальном нападении и избиении. Мальчика в тот день не нашли, но он добровольно сдался полиции на следующий день, узнав, что Галли и Маккантс указали на него. Джо признал, что помогал старшим парням совершить кражу в начале дня, но категорически отрицал как свою осведомленность о сексуальном нападении, так и участие в нем.

Прокурор предпочел предъявить тринадцатилетнему Джо Салливену во взрослом суде обвинения в насильственных действиях сексуального характера и других правонарушениях. Вопрос о том, следует ли судить Джо как несовершеннолетнего или как взрослого, не обсуждался. Флорида входит в число тех немногих штатов, которые оставляют за прокурором решение судить ребенка за определенные преступления во взрослом суде и не устанавливают ограничений по возрасту для осуждения детей как совершеннолетних.

На суде Джо показал, что участвовал в утреннем ограблении, но не совершал насильственных действий сексуального характера. Обвинение опиралось преимущественно на рассказы Маккантса и Галли, которые выгораживали себя; в том числе Галли утверждал, что Джо еще до суда сознался ему в совершении этого изнасилования, находясь в камере предварительного заключения. Маккантс, обвинивший Джо, был приговорен как взрослый к четырем с половиной годам тюрьмы и отсидел только шесть месяцев. Галли, хотя и признался, что участвовал примерно в двадцати предыдущих кражах и одном преступлении сексуального характера, был осужден и приговорен как несовершеннолетний и отбыл лишь небольшой срок в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

Единственным физическим доказательством, уличавшим Джо, был латентный частичный отпечаток ладони, который, по заключению эксперта штата, совпал с отпечатком тринадцатилетнего подозреваемого. Это доказательство согласовалось с признанным самим Джо присутствием в спальне дома до изнасилования. Полицейские взяли образцы семенной жидкости и крови, но штат решил не предъявлять данные этих экспертиз в суде, а затем уничтожил образцы прежде, чем их проверку смогла провести защита. Обвинение также представило показания полицейского, который «краем глаза заметил» молодого афроамериканца, выбегавшего из дома жертвы. Эти показания были даны уже после того, как полицейский видел Джо Салливена в участке, когда его допрашивали как подозреваемого в сексуальном нападении. Сотрудник полиции опознал в Джо того бегущего юнца.

Наконец, обвинение представило показания жертвы, которая, несмотря на то, что ее специально готовили, устроив репетицию дачи показаний без присутствия присяжных, не смогла определенно опознать в Джо Салливене насильника. Джо заставили произнести в суде те слова{130}, которые запомнила жертва во время нападения, но она показала лишь, что голос Джо «вполне мог быть» голосом преступника.

Джо признали виновным решением жюри из шести человек после слушания, которое длилось всего один день. Вступительные речи начались около 9 утра, а присяжные вынесли вердикт в 16.55. Назначенный защитник Джо впоследствии был отстранен от практики во Флориде и больше никогда не работал поверенным. Адвокат защиты не подал ни одного письменного ходатайства, и в фазе вынесения приговора все произнесенные им слова заняли не более двенадцати строчек в протоколе. Сказать можно было многое, но не было сказано ничего.

На момент ареста в 1989 г. Джо Салливен был тринадцатилетним мальчиком с психическими расстройствами, читал на уровне первого класса, неоднократно подвергался физическому насилию со стороны отца и был крайне запущенным ребенком. Его семья деградировала до состояния, которое чиновники штата описали словами «злоупотребления и хаос». С десяти лет и до своего ареста Джо не имел постоянного жилья; за этот трехлетний период он сменил не менее десяти разных адресов. Бо́льшую часть времени он слонялся по улицам, где полиция останавливала его за различные нарушения, в том числе нарушение границ чужой собственности, кражу велосипеда и преступления против собственности, совершенные вместе со старшим братом и другими подростками.

Джо предстал перед судом и был осужден в одном-единственном случае, когда ему было 12 лет. Сотрудница службы пробации, назначенная ответственной по делу Джо, приписывала его поведение тому факту, что «он легко поддается влиянию и общается не с теми людьми». По ее отзывам, «очевидно, что Джо — очень незрелый и наивный человек, скорее ведомый, чем ведущий», и что у него есть потенциал, чтобы «быть позитивной и продуктивной личностью».

Однако криминальное досье Джо, в основном состоявшее из инцидентов уровня мелкого подросткового правонарушения — почти все они были ненасильственными и за два года лишь однажды привели мальчика на скамью подсудимых, — было рассмотрено судьей под иным углом. Он заключил, что «ювенальная система оказалась не способной сделать что-либо с мистером Салливеном». Суд сделал вывод, что у Джо «было множество возможностей исправиться и воспользоваться преимуществами второго и третьего шансов, которые были ему даны». Честно говоря, Джо никогда не давали даже второго, не то что третьего шанса «исправиться»; тем не менее в свои тринадцать лет он был охарактеризован обвинением как «серийный» или «отъявленный рецидивист». Судья приговорил его к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения.

Состояние Уолтера быстро ухудшалось. Моменты спутанности сознания становились все более продолжительными. Он начал забывать, что делал всего пару часов назад. Детали, связанные с бизнесом, ускользали от него, и справляться с работой становилось все сложнее; он не мог понять, почему, и это его угнетало. В какой-то момент я стал разбирать с ним его записи и выяснил, что он продавал вещи за малую долю их стоимости и терял много денег.

Съемочная группа из Ирландии приехала в Алабаму, чтобы снять короткий документальный фильм о смертном приговоре, в котором должно было фигурировать дело Уолтера и дела двух других алабамских смертников. К моменту освобождения Джеймс «Бо» Кокран{136} провел почти двадцать лет в тюрьме для смертников; новое слушание было назначено после того, как федеральные суды отменили его приговор, приняв во внимание расовую предубежденность во время отбора присяжных. На новом слушании расово разнообразное жюри сочло его невиновным в убийстве, и он вышел на свободу. Третий мужчина, о котором рассказывал фильм, Роберт Тарвер, тоже решительно утверждал свою невиновность. Прокурор впоследствии признал, что жюри было избрано по противозаконному расово дискриминационному принципу, но суды отказывались пересматривать дело, потому что адвокат защиты не сумел составить адекватное возражение, и в результате Тарвер был казнен.

Мы устроили премьеру фильма в нашем офисе, и я пригласил Уолтера и Бо выступить перед аудиторией. Около 75 местных жителей собрались в конференц-зале EJI. Уолтер явно испытывал трудности. Он был более напряжен, чем обычно, и принимался лихорадочно искать меня взглядом, когда кто-нибудь задавал ему вопрос. Я успокоил его, сказав, что больше не придется выступать на презентациях. Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал. Он жаловался, что постоянно ощущает тревожность и только алкоголь способен успокоить его нервы. А потом однажды упал, потеряв сознание. Его отвезли в больницу в Мобиле и позвонили мне в Монтгомери. Я съездил туда, чтобы переговорить с его лечащим врачом, и тот сказал, что у Уолтера развивается деменция, вероятно, вызванная травмой, и ему понадобится постоянный уход. Кроме того, врач предупредил, что недуг будет прогрессировать, и больной, вполне вероятно, станет недееспособным.

Я встретился с родственниками Уолтера в своем офисе и договорился, что он переедет в Хантсвиль к родственнице, способной обеспечить ему постоянный уход. На какое-то время это решило вопрос, но Макмиллиан там вел себя неспокойно, к тому же у него кончились деньги, и он перебрался обратно в Монровилль, где за ним согласилась присматривать сестра, Кейти Ли. На какое-то время ему стало намного лучше, но потом состояние снова начало ухудшаться.

Вскоре возникла необходимость устроить Уолтера в учреждение, обеспечивающее уход за престарелыми и людьми в нестабильном состоянии сознания. В большинстве таких мест его отказывались принимать из-за того, что он был обвинен в преступлении. Мы объясняли, что он был осужден неправомерно и затем оправдан, но, несмотря на это, нам не удавалось убедить администрацию принять его. К тому времени у EJI был в штате социальный работник, Мария Моррисон, которая начала работать с Уолтером и его семьей, чтобы найти для него подходящее учреждение. Это был крайне трудный процесс, полный разочарований и способный довести до бешенства. Наконец Мария отыскала заведение в Монтгомери, которое согласилось ненадолго — не более чем на 90 дней — приютить Уолтера. Туда он и отправился, а мы стали решать, что делать дальше.

Все это несказанно печалило меня. Объем нашей работы рос слишком быстро. Я только-только завершил прения по делу Джо Салливена в Верховном суде США и в тревоге ожидал решения. Верховный суд штата Алабама назначил даты казней нескольким смертникам, завершившим апелляционный процесс. Мы годами страшились того, что произойдет, когда существенное число осужденных заключенных истощит все возможности апелляций. Теперь более чем десяти людям грозило назначение даты казни. Мы понимали, что будет крайне трудно блокировать эти решения, учитывая, каков был в тот момент юридический климат в Алабаме, и ограничения на пересмотр дел со смертными приговорами в федеральном суде. Я созвал на совещание наших сотрудников, и мы приняли трудное решение представлять всех людей с запланированными датами казни, не получавших адвокатской помощи.

Через пару недель я впал в глубокое уныние. Меня тревожили даты казней в Алабаме, назначенные в каждом втором месяце. Я переживал о том, что будет делать Верховный суд США со всеми детьми, обреченными умереть в тюрьме, теперь, когда ему некуда деться от рассмотрения этого вопроса. Меня волновало наше финансирование и мысли о том, достаточно ли у нас сотрудников и ресурсов, чтобы соответствовать требованиям растущего портфеля дел. Я переживал за нескольких клиентов, испытывавших серьезные трудности. Короче говоря, когда я добрался до пансионата в Монтгомери, чтобы повидаться с Уолтером через неделю после его заселения туда, было такое ощущение, что я только и делаю, что беспокоюсь.

Быший заключенный-смертник сидел в общей гостиной вместе со стариками, накачанными сильнодействующими препаратами, и смотрел телевизор. Было больно видеть его в больничном халате среди настолько немощных и недееспособных людей. Прежде чем войти в комнату, я застыл на пороге и вгляделся в него; он еще не успел меня увидеть. Уолтер выглядел сонным и несчастным, его фигура безвольно осела в мягком кресле, он опустил голову, подпирая ее рукой. Взгляд был направлен примерно в сторону экрана, но было не похоже, что внимание занято программой. Он был небрит, и к подбородку пристали засохшие крошки еды. В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти. Медсестра увидела, что я стою в дверях, и спросила, пришел ли я повидаться с кем-то из пациентов. Я ответил утвердительно, и она сочувственно улыбнулась.

Когда женщина проводила меня в комнату, я подошел к Уолтеру и положил руку ему на плечо. Он шевельнулся и поднял взгляд, и тут же на его лице расцвела широкая улыбка.

— Эй, смотрите-ка, кто пришел! — Голос его звучал радостно, и вдруг он стал снова похож на самого себя. Уолтер рассмеялся и встал с кресла. Мы обнялись. У меня отлегло от сердца: мне говорили, что не так давно он перестал узнавать некоторых родственников.

— Как поживаешь? — спросил я. Он слегка опирался на меня, делая шаги.

— Ну ты же знаешь, у меня всегда все в порядке.

И мы двинулись по коридору в его комнату, где можно было поговорить наедине.

— Как чувствуешь себя? Получше?

Это был не самый разумный вопрос, но меня немного тревожил вид Уолтера. Он похудел, и завязки его больничного халата на спине не были завязаны; казалось, он этого не замечал. Я остановил его.

— Погоди-ка, дай я помогу…

Я завязал узелок, и мы продолжили путь. Он двигался медленно и осторожно, шаркая шлепанцами по полу, словно забыл, как надо поднимать ноги. Сделав пару шагов по коридору, он схватил мой локоть и тяжело опирался на меня, пока мы неторопливо двигались дальше.

— Так вот, я говорил им, этим людям, что у меня полным-полно машин, полным-полно машин. — Он говорил, чеканя слова, возбужденно — я уже давно не слышал от него таких эмоций. — Всех цветов, форм и размеров! И этот человек говорит: «Твои машины не на ходу». А я ему: а вот и на ходу! — Он посмотрел на меня. — Может быть, тебе придется поговорить с этим человеком о моих машинах, ладно?

Я кивнул и вспомнил его свалку металлолома.

— У тебя действительно много машин…

— Сам знаю! — оборвал он меня и рассмеялся. — Так вот, я говорил им, этим людям, но они мне не верили. А я говорил им! — Теперь он улыбался и посмеивался, но вид у него был растерянный; Уолтер был не похож на себя. — Они, люди эти, думают, что я не знаю, о чем говорю, но я-то точно знаю, о чем говорю!

Речь его звучала решительно, с вызовом. Мы добрались до его комнаты. Он уселся на кровать, а я подтащил к ней стул. Уолтер умолк, притих, потом внезапно сильно встревожился.

— Ну что ж, похоже, я снова сюда вернулся, — проговорил он с тяжким вздохом. — Они таки снова засадили меня в тюрьму для смертников.

Голос у него был похоронный.

— Я старался, старался, старался, но они никак не хотят оставить меня в покое. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Зачем они делают с людьми то, что делают со мной, — вот чего я никогда не пойму. Почему люди вот такие? Я занимаюсь собственными делами. Я никого не обижаю. Я стараюсь поступать правильно, но что бы я ни делал, они приходят и снова сажают меня в тюрьму для смертников — ни за что ни про что! Я никому ничего не сделал. Ничего, ничего, ничего!

Он разволновался, и я успокаивающе положил руку ему на локоть.

— Эй, все нормально, — постарался я сказать как можно мягче. — Все не так плохо, как кажется. Я думаю…

— Ты же вызволишь меня отсюда, верно? Ты вызволишь меня снова из тюрьмы?

— Уолтер, это не тюрьма. Ты не очень хорошо себя чувствовал, и поэтому ты здесь, чтобы выздороветь. Это больница.

— Они снова меня достали, и ты должен мне помочь!

У него начиналась паника, и я не понимал, что делать. Потом он заплакал.

— Пожалуйста, вызволи меня отсюда. Пожалуйста! Они казнят меня ни за что, а я не хочу умереть на электрическом стуле.

Он рыдал с таким отчаянием, что это встревожило меня.

«Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи».

Я пересел к нему на кровать и обнял его за плечи.

— Все нормально, все нормально, Уолтер, все будет хорошо. Все будет хорошо…

Его била дрожь, и я поднялся, чтобы он мог прилечь. Когда его голова коснулась подушки, он перестал плакать. Я начал тихонько рассказывать ему о том, что мы пытаемся устроить все так, чтобы он мог жить дома, и нам нужно найти помощь, и проблема в том, что ему на самом деле небезопасно быть одному. Говоря все это, я видел, что глаза у него начали слипаться, и через пару минут он крепко уснул. Мы провели вместе меньше двадцати минут. Я укрыл его одеялом и стал смотреть, как он спит.

Выйдя в коридор, я спросил одну из медсестер, как дела у Уолтера.

— Он очень милый дядечка, — ответила мне женщина. — С ним так приятно иметь дело! Он вежлив с сотрудниками, очень обходителен и мягок. Иногда расстраивается и начинает говорить о тюрьме и смертном приговоре. Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что́ с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи.

— Так ведь штат признал, что он не сделал ничего плохого. Он невиновен.

Медсестра ласково посмотрела на меня.

— Я-то это понимаю, мистер Стивенсон, но многие люди здесь думают, что раз уж человек попал в тюрьму, то не важно, за дело или нет, — он становится опасен, и они не хотят иметь с ним ничего общего.

— Что ж, очень жаль, — вот и все, что я сумел выдавить в ответ.

17 мая 2010 г. я сидел{147} в своем кабинете, в волнении и ожидании, и вот Верховный суд США объявил решение: пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение, применяемое к детям за преступления, не связанные с убийством, — жестокое и необычное наказание, признанное конституционно непозволительным. Я и мои сотрудники запрыгали до потолка от радости. Мгновения спустя нас затопило цунами звонков от прессы, клиентов, родственников и защитников прав детей. Это первый случай, когда суд вынес категорический запрет на наказание, не являющееся смертным приговором. Джо Салливен получил право на освобождение. Множество других, включая Антонио Нуньеса и Йэна Мануэля, получили право на сокращение срока, которое обеспечивало им «значимую возможность освобождения».

Два года спустя, в июне 2012 г.{148}, мы добились конституционного запрета на обязательные приговоры к пожизненному заключению без права на освобождение, применяемые к детям, обвиненным в убийствах. Верховный суд согласился пересмотреть дела Эвана Миллера и нашего клиента из Арканзаса Кантрелла Джексона. Я выступал по обоим этим делам в марте того года и с волнением ждал результатов, пока не стало известно, что мы добились благоприятного постановления. Это решение суда означало, что ни один ребенок, обвиненный в каком угодно преступлении, больше не будет автоматически приговариваться жить и умереть в тюрьме. Свыше двух тысяч осужденных, приговоренных к пожизненному заключению без права на освобождение за преступления, совершенные, когда они были детьми, теперь потенциально могли рассчитывать на сокращение срока и свободу. Некоторые штаты изменили свои законы, чтобы создать для детей-преступников приговоры, оставлявшие больше надежды. Прокуроры во многих местах сопротивлялись ретроактивному применению решения Верховного суда по делу «Миллер против Алабамы», но теперь у всех появилась новая надежда, в том числе и у Эшли Джонс и Трины Гарнетт.

Мы продолжали работу над вопросами, касающимися детей, берясь за все новые дела. Я считал, что должен быть принят полный запрет на размещение детей младше 18 лет в одних тюрьмах и изоляторах со взрослыми. Мы подавали иски, стремясь добиться прекращения этой практики. Я также был убежден, что очень маленьких детей вообще ни в коем случае нельзя судить во взрослом суде. Они уязвимы для всевозможных проблем, которые повышают риск неправомерного осуждения. Ни один ребенок в возрасте 12, 13 или 14 лет не способен защитить себя в системе взрослой криминальной юстиции. Неправомерные осуждения и незаконные суды над малолетними детьми — явление очень распространенное.

На пару лет раньше мы добились освобождения Филиппа Шоу, которому было четырнадцать, когда его неправомерно осудили и приговорили к пожизненному заключению без права на освобождение в Миссури. Жюри было избрано противозаконным методом{149} — с исключением афроамериканцев. Я вел два дела в Верховном суде Миссисипи, в которых суд постановил, что осуждения и приговоры маленьких детей незаконны. Демариусу Баньярду было тринадцать лет, когда его угрозами заставили участвовать в ограблении, которое привело к фатальной перестрелке в Джексоне, штат Миссисипи. Ему был вынесен обязательный{150} пожизненный приговор — после того как присяжным было незаконно заявлено, что он должен доказать свою невиновность так, чтобы не было никаких сомнений, а штат представил непозволительные доказательства. Решением нового суда он был приговорен к ограниченному сроку заключения, и теперь у него появилась надежда на освобождение.

Данте Эвансу было 14 лет, после урагана Катрина он жил в предоставленном FEMA доме на колесах вместе с буяном-отцом в Галфпорте, штат Миссисипи. Отец, который прежде дважды чуть не убил мать Данте, был застрелен сыном, когда спал в кресле. Мальчик неоднократно говорил школьной администрации о насилии, но никто так и не вмешался. Я рассказал о диагнозе Данте — посттравматическое стрессовое расстройство, ставшее результатом попыток убийства его матери, — во время прений в Верховном суде Миссисипи. Верховный суд обратил особое внимание на отказ суда{151} первой инстанции представить это доказательство на слушании и распорядился назначить делу Данте новое рассмотрение в суде.

Наша работа по смертной казни тоже принимала обнадеживающий оборот. Число смертников в Алабаме, для которых мы добились освобождения, достигло сотни. Мы создали целую новую общину бывших осужденных заключенных, которые были незаконно осуждены или приговорены к смерти и получили новые судебные процессы или слушания по своим приговорам. Большинство из них не вернулись в тюрьму для смертников. Начиная с 2012 г. у нас был период, когда на протяжении 18 месяцев в Алабаме не совершилась ни одна новая казнь. Продолжавшиеся судебные дебаты по протоколам применения смертельных инъекций и по другим вопросам обоснованности смертной казни существенно затормозили скорость приведения приговоров в исполнение в этом штате. В 2013 г. Алабама установила рекорд — самое низкое число новых смертных приговоров с момента возобновления смертной казни в середине 1970-х. Это было очень обнадеживающее развитие событий.

Разумеется, по-прежнему существовали трудности. Я не спал ночами из-за еще одного обитателя алабамской тюрьмы для смертников — человека, который явно был невиновен. Энтони Рэй Хинтон уже жил в тюрьме, когда в 1980 г. туда прибыл Уолтер Макмиллиан. Хинтон был неправомерно осужден за два ограбления с убийствами за пределами Бирмингема, после того как эксперты-криминалисты штата ошибочно заключили, что пистолет, найденный дома у его матери, использовался в этих преступлениях. Назначенный Хинтону адвокат защиты получил от суда всего 500 долларов на оплату эксперта-оружейника и собственные услуги, поэтому в качестве эксперта привлек инженера-механика, слепого на один глаз и практически не имевшего опыта дачи показаний в качестве специалиста по огнестрельному оружию.

Главное доказательство штата против Хинтона включало третье преступление, в котором свидетель опознал его как нападавшего. Но мы нашли полдесятка людей и записи с камер безопасности, которые демонстрировали, что Хинтон был внутри запертого склада супермаркета, работая в ночную смену в пятнадцати милях от места преступления, когда оно происходило. Мы привлекли одних из лучших экспертов в стране для перепроверки оружейной экспертизы, и они пришли к выводу, что оружие Хинтона не может соответствовать оружию убийцы. У меня были надежды, что штат заново откроет дело. Но вместо этого обвинители упорно двигали дело к казни. СМИ этой историей не заинтересовались, ссылаясь на «усталость от невиновности». «Мы уже публиковали такие материалы» — слышали мы снова и снова. Мы продолжали получать очень похожие решения от апелляционных судов, отказывавших Хинтону в освобождении, и он оставался в тюрьме смертников в ожидании казни. Вскоре этому ожиданию должно было исполниться тридцать лет. Он всегда был бодр и подбадривал меня, когда мы встречались, но я все больше отчаивался, не видя способа добиться отмены приговора.

Меня воодушевлял факт, что в масштабах страны скорость роста массового тюремного заключения наконец замедлилась. Впервые за почти сорок лет в 2011 г. население американских тюрем не выросло. В 2012 г. Соединенные Штаты впервые за десятилетия увидели снижение численности населения своих тюрем. Я в том году проводил много времени в Калифорнии, поддерживая избирательные инициативы, и приободрился, когда большинство избирателей — с большим перевесом — решило покончить с калифорнийским «законом трех ошибок», который применял обязательные приговоры к правонарушителям, совершившим ненасильственные преступления. Эта инициатива завоевала поддержку большинства в каждом из округов штата. Избиратели Калифорнии также очень близко подошли к запрету смертной казни: законопроект не добрал лишь несколько процентов нужных голосов. Еще пару лет назад «почти отмену» смертной казни путем народного референдума в американском штате было бы невозможно вообразить.

Мы сумели наконец дать старт инициативе по борьбе с предрассудками расового и имущественного характера, которую я давно мечтал начать в EJI. Много лет я хотел создать некий проект с целью изменить нашу манеру говорить о расовой истории и контекстуализировать современные расовые вопросы. Мы опубликовали календарь с тематикой расовой истории на 2013 и 2014 гг., начали работать с детьми из малоимущих семей и семьями бедняков из округов «черного пояса» на всем Юге. Мы привозили в свой офис сотни старшеклассников для проведения образовательных экскурсий и дискуссий о правах и правосудии. Кроме того, мы работали над отчетами и материалами, которые стремились углубить национальный диалог о наследии рабства, линчевания и истории расовой несправедливости в стране.

Это новое направление, связанное с вопросами расы и бедности, заряжало меня невероятной энергией. Оно тесно переплетено с нашей работой над вопросами уголовной юстиции; полагаю, очень многие из худших идей в правосудии пропитаны мифами о расовых различиях, которые до сих пор не дают нам покоя. Я считаю, что в американской истории есть четыре института{152}, которые сформировали наш подход к расе и правосудию, но остались в основном недопонятыми. Первым из них, разумеется, было рабство. За ним последовало царство террора, которое формировало жизни людей с небелым цветом кожи после коллапса Реконструкции и вплоть до Второй мировой войны. Пожилые цветные на Юге периодически подходили ко мне после выступлений, чтобы пожаловаться, какое их охватывает чувство протеста, когда они слышат, как комментаторы новостей после 11 сентября разглагольствуют о том, что мы в США имеем дело с «домашним терроризмом» впервые за всю историю.

Пожилой афроамериканец как-то раз сказал мне в сердцах:

— Заставьте их перестать так говорить! Мы иначе как в терроризме и не жили никогда. Полиция, Ку-клукс-клан, да вообще любой белый мог нас терроризировать. Нам приходилось опасаться бомб и линчеваний, расового насилия всех видов и форм.

Расовый терроризм линчевания во многих отношениях породил современную смертную казнь. Готовность Америки к «скоростным» казням была отчасти попыткой перенаправить в другое русло насильственную энергию линчевания, одновременно заверяя белых южан, будто черные все равно расплатятся по самой высокой цене.

Аренда труда приговоренных была введена в конце XIX века с целью криминализировать бывших рабов и осуждать их за бессмысленные правонарушения, чтобы освобожденных мужчин, женщин и детей можно было «сдавать в аренду» бизнесу и снова эффективно принуждать к рабскому труду. Частная промышленность во всей стране зарабатывала миллионы долларов на труде свободных осужденных, в то время как тысячи афроамериканцев умирали в чудовищных условиях труда. Эта практика повторного закабаления была настолько широко распространена в некоторых штатах, что о ней была написана книга Дугласа Блэкмона «Рабство под другим названием» (Slavery by Another Name), удостоенная Пулитцеровской премии. Но большинство американцев плохо осведомлены об этой практике.

В эпоху террора люди с небелым цветом кожи могли допустить сотни разных социальных проступков или случайно оскорбить кого-то, и это могло стоить им жизни. Расовый террор и постоянные угрозы, создаваемые подкрепленной насилием расовой иерархией, глубоко травмировали афроамериканцев. Варясь в этой психологической реальности, люди впитывали и создавали всевозможные искажения и трудности, которые и сегодня проявляют себя самыми разными способами.

Третий институт — «законы Джима Кроу». Это легализованная расовая сегрегация и подавление основных прав, которые определяли эру американского апартеида. Это период исторически менее отдаленный, признаваемый нашим национальным сознанием, но и его по-прежнему не очень хорошо понимают. Мне кажется, мы скоры на радость в связи с достижениями движения за гражданские права, но не торопимся признавать вред, нанесенный в эту эпоху. Мы не готовы решиться и начать процесс признания истины и примирения, в котором людям будет позволено вслух говорить о трудностях, созданных расовой сегрегацией, расовой субординацией и маргинализацией. Я родился в то время, когда клеймо расовой иерархии и «законы Джима Кроу» имели реальные последствия. Это были правила поведения и определенные реакции на ряд возмутительных несправедливостей, которых обязаны были придерживаться мои старшие родственники. В связи с этим я много думал о том, как накапливаются в душе ежедневные унижения и оскорбления.

Наследие расовой дискриминации со стороны правоохранительных органов влечет за собой многие из тех же осложнений. Работа над делами несовершеннолетних в разных штатах страны означала, что я часто оказывался в судах и общинах, где никогда не бывал раньше. Однажды я готовился к слушанию в суде первой инстанции на Среднем Западе и сидел за столом защиты в пустом зале; слушание еще не началось. Я был одет в темный костюм, белую рубашку и галстук. Распахнулась дверь в задней части зала, и вошли судья и прокурор; они над чем-то смеялись.

Когда судья увидел, что я сижу за столом защиты, он резко бросил мне:

— Эй, тебе не следует быть здесь без защитника. Выйти вон и жди в коридоре, пока не придет твой адвокат.

Я поднялся с места, широко улыбнулся и сказал:

— О, прошу прощения, ваша честь, мы с вами не знакомы! Мое имя — Брайан Стивенсон, я адвокат по делу, по которому назначено слушание сегодня утром.

Судья рассмеялся над своей ошибкой, прокурор ему вторил. Я заставил себя тоже посмеяться, ведь я не хотел, чтобы моему юному клиенту, белому ребенку, которому предъявили обвинение как взрослому, каким-то образом навредил конфликт, возникший между мной и судьей перед самым слушанием. Но этот эпизод привел меня в уныние. Разумеется, случаются и невинные ошибки, но накопленные оскорбления и возмутительные факты, вызванные расовыми предрассудками, деструктивны настолько, что это трудно измерить. Когда тебя постоянно подозревают, обвиняют, наблюдают за тобой, сомневаются в тебе, не доверяют, заранее считают виновным и даже боятся, это — бремя цветных людей. Его невозможно понять, на него нельзя посмотреть ясным взглядом без серьезного и глубокого обсуждения всей истории расовой несправедливости.

Четвертый институт — массовое тюремное заключение. Посещение любой тюрьмы вызывает глубокое недоумение, если разбираешься в расовой демографии Америки. Крайнее доминирование людей небелого цвета кожи, диспропорциональное вынесение приговоров расовым меньшинствам, целенаправленное преследование за преступления, связанные с наркотиками, в малообеспеченных сообществах, криминализация новых иммигрантов и людей без документов, побочные последствия лишения избирательного права и «входные барьеры» — все это можно полностью понять, только глядя сквозь призму нашей расовой истории.

Так приятно было наконец заняться некоторыми из этих проблем в нашем новом проекте и четким языком говорить о трудностях, созданных расовой историей и структурной бедностью! Разработанные нами материалы собирали позитивные отзывы, и я надеялся, что мы, возможно, сумеем организовать противодействие замалчиванию этой трудной истории расовой несправедливости.

Уолтер умер 11 сентября 2013 г.

Он оставался добрым и очаровательным до самого конца, несмотря на нараставшую спутанность сознания из-за развития деменции. Он жил со своей сестрой Кейти, но в последние два года жизни уже не мог выходить на улицу или передвигаться без посторонней помощи. Однажды утром он упал и сломал бедро. Врачи решили, что операция нежелательна, и отправили его домой почти без надежды на выздоровление. Социальный работник в больнице пообещал мне, что они организуют уход на дому, а потом в хосписе. Это было печально, но намного лучше того, чего он страшился, когда сидел в алабамской тюрьме для смертников. Уолтер сильно исхудал и по возвращении домой из больницы все слабее реагировал на гостей. Вскоре после этого однажды ночью он тихо скончался.

Мы устроили панихиду по Уолтеру в африканской методистской епископальной сионской церкви Лаймстоун Фолк неподалеку от Монровилля дождливым субботним утром. Это была та же церковь, в которой более двадцати лет назад я выступал перед конгрегацией со словами о брошенных и пойманных камнях. Так странно было снова оказаться здесь! Множество людей набилось в храм, еще больше стояло снаружи. Я смотрел на местных чернокожих, в основном бедняков, стоявших бок о бок, и их никем не оплаканные страдания витали в печальной атмосфере очередных похорон, еще более трагичных из-за неоправданной боли и ненужных мучений, которые им предшествовали. Когда я работал с делом Уолтера, у меня не раз возникало ощущение, что, если собрать всю му́ку этих подавленных жизней, всю боль всех угнетенных людей во всех небезопасных городках и деревнях округа Монро в какое-то тщательно сконструированное вместилище, они могли бы стать источником энергии для чего-то необыкновенного, работать как некое ошеломительное альтернативное топливо, способное совершить прежде невозможное действие. И кто знает, что могло бы из этого выйти — праведный взрыв или преобразующее искупление? Может быть, и то и другое.

Родственники установили рядом с гробом большой телеэкран, на котором перед началом заупокойной службы сменяли друг друга десятки фотографий Уолтера. Почти все они были сделаны в тот день, когда его освободили из тюрьмы. Мы с Уолтером стояли рядом на нескольких фото, и меня поразило то, насколько счастливыми выглядели наши лица. Я сидел на скамье и рассматривал фотографии, даже не веря, что прошло столько времени.

В тюрьме для смертников Уолтер однажды рассказал мне, как плохо ему было во время казни одного из заключенных с его яруса:

— Когда они включили электрический стул, разнесся запах горящей плоти! Все мы колотили по решеткам в знак протеста, чтобы хоть как-то бодриться, но на самом деле мне становилось только хуже. Чем сильнее я бил по решетке, тем невыносимее это было.

— Ты когда-нибудь думаешь о смерти? — помолчав, спросил он меня. Для такого человека, как Уолтер, это был необычный вопрос. — Я вот никогда раньше не думал, но теперь думаю о ней все время, — продолжал он. Вид у него был мрачный. — Здесь это все совершенно другое дело. Парни в тюрьме говорят о том, что будут делать перед своей казнью, как будут держаться. Раньше мне казалось, что это безумие — говорить о таких вещах, но, кажется, я тоже начинаю это делать.

От этого разговора мне стало неуютно, и я поспешил сказать:

— Ну тебе следовало бы думать о жизни, приятель — о том, что ты будешь делать, когда выберешься отсюда.

— О, об этом я тоже думаю. Очень много думаю. Просто это тяжко, когда видишь, как люди идут по этому коридору, чтобы их убили. Умирать по составленному судом расписанию или тюремному расписанию — неправильно. Люди должны умирать по Божьему расписанию.

Перед началом службы я думал обо всем времени, которое провел вместе с Уолтером после его освобождения. Затем запел хор, и священник произнес зажигательную проповедь. Он говорил о том, как Уолтера оторвали от семьи в расцвете сил, воспользовавшись ложью и нетерпимостью. Затем настал мой черед, и я рассказал прихожанам, что Уолтер стал мне как брат, что он поступил смело, доверив свою жизнь человеку настолько молодому, каким я был тогда. Я объяснил, что все мы чем-то обязаны Уолтеру, ведь он подвергался угрозам и террору, был неправомерно осужден и несправедливо обвинен, но так и не сдался. Он пережил унижение неправедного суда и обвинений, выдвинутых против него. Он пережил вердикт о виновности, долгое пребывание в тюрьме для смертников и несправедливые нападки всего штата. Несмотря на ущерб и травму, нанесенные ему, он вышел из тюрьмы, сохранив достоинство. Я говорил собравшимся, что Уолтер преодолел все, что сотворили с ним страх, невежество и нетерпимость. Он оставался сильным перед лицом несправедливости, и его свидетельство, свидетельство оправданного человека, возможно, сделало жизнь остальных нас чуть более безопасной, чуть более защищенной от злоупотреблений властью и ложных обвинений, которые едва не убили его. Я говорил друзьям и родственникам Уолтера, что сила, сопротивление и упорство его были победой, которой стоит радоваться, достижением, о котором следует помнить.

Я ощущал потребность объяснить то, чему научил меня Уолтер. Он заставил меня понять, почему мы должны реформировать систему уголовной юстиции, которая по-прежнему продолжает лучше обращаться с людьми богатыми и виновными, чем с бедными и невинными. Система, которая отказывает беднякам в необходимой юридической помощи, которая делает богатство и общественное положение более важными, чем сам вопрос виновности, должна быть изменена. Дело Уолтера показало мне, что страх и гнев — угрозы справедливости; они способны, как чума, заразить общество, штат или государство и сделать нас слепыми, иррациональными и опасными. Я размышлял о том, как массовое лишение свободы загромоздило американский ландшафт тюрьмами — памятниками не имеющим смысла и избыточно суровым наказаниям — и истерзало общество бессмысленной готовностью проклинать и отбрасывать прочь самых незащищенных из нас. Я рассказывал прихожанам, как дело Уолтера заставило меня понять, что проблема смертного приговора — не вопрос о том, заслуживают ли некоторые люди смертной казни за совершенные ими преступления. Истинный вопрос смертной казни в нашей стране формулируется так: Заслуживаем ли мы того, чтобы убивать?

Наконец, я сказал собравшимся в церкви, что Уолтер научил меня самому главному: милосердие — именно тогда милосердие, когда оно уходит корнями в надежду и даруется от души. Милосердие лучше всего придает силы, освобождает и преображает тогда, когда оно направлено на тех, кто его не заслуживает. Люди, которые не заслужили, которые даже не просили милосердия, — вот те, кому наше сострадание нужнее всего. Уолтер искренне простил тех, кто несправедливо обвинил его, тех, кто осудил его, людей, которые сочли его недостойным милосердия. И в конечном итоге именно простое милосердие к другим позволило ему вернуться к жизни, которой стоило радоваться, к жизни, которая была наполнена любовью и свободой, желанными для всех людей, к жизни, которая преодолела смерть и осуждение — и жить до тех самых пор, пока не пришло время умереть по Божьему расписанию.

Я не стал надолго задерживаться после панихиды. Вышел из церкви, посмотрел на дорогу и подумал о том, что после освобождения Уолтера никого так и не привлекли к суду за убийство Ронды Моррисон. Подумал о тех мучениях, которые это до сих пор причиняет ее родителям.

Множество людей подходили ко мне после службы, поскольку им нужна была юридическая помощь в связи с самыми разными вопросами. Я не взял с собой визитки, и для каждого из них записывал свой номер и просил звонить мне в офис. Вряд ли мы смогли бы помочь всем, кто нуждался в помощи, но надежда на то, что кое-что мы все-таки сможем, сделала мой обратный путь домой не таким печальным.

Я хочу поблагодарить сотни обвиненных, осужденных и заключенных мужчин, женщин и детей, с которыми я работал и которые помогли мне столь многое узнать о надежде, справедливости и милосердии. Я испытываю особенную благодарность и преклоняюсь перед людьми, о которых идет речь в этой книге: жертвами и родственниками жертв насилия, профессионалами уголовной юстиции и теми людьми, которые были обречены жить в наполненных невообразимыми страданиями местах, однако демонстрировали невероятное мужество и благородство. Все имена людей, о которых идет речь на этих страницах, — настоящие, за исключением лишь нескольких, чью тайну личной жизни и безопасность необходимо было сохранить.

Я безмерно благодарен Крису Джексону, моему выдающемуся редактору, за его вдумчивое руководство и любезную помощь. Мне очень, очень повезло работать с таким проницательным и великодушным редактором. Я также глубоко благодарен Синди Шпигель и Джули Грау: их невероятная поддержка и отзывы были для меня бесконечным источником вдохновения. Одной из моих главных радостей в связи с этим проектом стала возможность работать вместе со всеми моими новыми друзьями из Spiegel & Grau и Random House, которые невероятно поддерживали и подбадривали меня. Я также хочу поблагодарить Шэрон Штайнерман из юридической школы Нью-Йоркского университета за ее превосходную исследовательскую помощь в этом проекте.

Всю мою работу делают возможной выдающиеся сотрудники «Инициативы за равное правосудие», каждый из которых бесстрашно вносит свой вклад в дело справедливости каждый день, делая это с достаточной надеждой и скромностью, чтобы заставлять меня верить: мы сможем сделать все необходимое, чтобы служить «малым сим». Я хочу особенно поблагодарить Аарин Юрелл и Рэнди Сасскинда за отзывы и редактирование. Кроме того, я благодарен Эве Энсли и Эвану Парзичу за помощь в исследовательской работе. Наконец, у меня не хватит слов, чтобы адекватно выразить свою благодарность Дугу Абрамсу, выдающемуся агенту, который убедил меня взяться за этот проект. Без его бесценной помощи, ободрения и дружбы эта книга не могла бы состояться.

Учитывая, что в Соединенных Штатах более двух миллионов заключенных в тюрьмах, еще шесть миллионов на испытательном сроке или отбывают условное наказание, и около 68 миллионов американцев прежде привлекались к суду, перед вами открывается бесконечное множество возможностей что-то сделать с политикой уголовного правосудия, помочь заключенным или бывшим заключенным. Если вы заинтересованы в поддержке волонтерских программ, которые служат осужденным, организациям, которые обеспечивают помощь в ресоциализации бывших заключенных, или международным организациям, стремящимся к реформам политики уголовной юстиции, пожалуйста, свяжитесь с нами, «Инициативой за равную справедливость», в городе Монтгомери, штат Алабама. Вы можете посетить наш веб-сайт www.eji.org или написать нам электронное письмо по адресу contact_us@eji.org.

Брайан Стивенсон — исполнительный директор «Инициативы за равное правосудие» в Монтгомери, штат Алабама, и преподаватель права в юридической школе Нью-Йоркского университета. Он добился освобождения десятков осужденных заключенных, пять раз выступал в Верховном суде США и заслужил национальную известность своей борьбой против предвзятости в отношении бедняков и людей с небелым цветом кожи. Не раз был удостоен наград, в т. ч. гранта Genius от Фонда Макартура.

www.eji.org

Брайана Стивенсона можно пригласить для проведения чтений и лекций. Запросы на возможное участие направляйте в Penguin Random House Speakers Bureau по тел. 212–572–2013 или по адресу speakers@penguinrandomhouse.com.