На старом городском кладбище заросшие древние могилки с покосившимися оградками и загаженными воронами облупившимися памятниками с мутными изображениями усопших молчали. Они безмолвствовали уже несколько десятков лет и шансов, что в тишине давно забытых покойников что-то изменится, надежды у редких, еще живых родственников и случайных прохожих не оставалось.

К началу сентября огромные, но кривые клены уже создавали непроходимые зеленые перегородки и заграждения. И не только клены — снизу огненная крапива забивала все доступные пространства. Вьющиеся захватчики старались не меньше — заплетали все, что только возможно. Что-то искривилось, что-то просело, что-то рухнуло. Там, где простое человеческое присутствие иссякало, быстрая поросль сразу захватывала свободные пространства, даже уже невзирая на то, что здесь похоронены люди. Древние могилы исчезали в тени зарослей и нагромождениях опавшей листвы. Толстые стволы деревьев обхватывали в свои тиски перекладины оградок, сращиваясь с железом. Дорожки ссужались, а рядом, в шаге, уже и не протиснуться взрослому человеку.

Да и зачем?

Нет такой необходимости у нормальных людей — пробиваться вглубь кладбища через стены плотных спутанных зарослей. А между тем в глубине кладбища уже, и трава не росла. Там, под прикрытием плотной кроны сросшихся тополей и в яркие дни свет не особо проникал, а в ненастье и вороны в подлесок не залетали.

Запустение и уныние брошенных могил.

Дождь моросит.

Тишина.

Влажный ветер всколыхнет воздух и снова все затихает.

И все-таки к одной древней могилке вела свеженькая натоптанная тропка. Через завалы плотного мусора, минуя ленточкой еле угадываемые могилы без памятников и крестов, тропинка безопасно петляла, петляла, петляла и вдруг упиралась в неказистую ржавую оградку.

— Ну, здравствуй, красавица!

Голос прозвучал глухо, хрипло и без свидетелей.

Большой сгорбленный человек в темной, неказистой, в какой-то бесформенной накидке вытер некрасивый рот и закурил папиросу. Кашлянул противно, сплюнул на соседнюю неизвестную могилу, потоптался. Теперь кашлял долго и глубинно, пока не харкнул из легких мокротой.

— Молчишь? — продолжал кашлять человек в капюшоне. — Ну, ну, давай, капризничай.

Мужчина высоко задрал голову вверх — там за кронами деревьев кружился большой водоворот из черных птиц. Осенняя стая была просто огромная.

— Твари! — скривился он и вновь посмотрел на могилу.

Убранство этой могилки отличалось от соседних. Кованые прутки, покрытые патиной, причудливо извивались, соединенные в местах сгибов витиеватыми перемычками. В те времена кузнец постарался от всей души и выковал православный крест — с мастерством и любовью.

После тех скорбных времен миновало, утекло времечко, как сухой песочек из пригоршни. Никто не смог удержать нарастающий поток минут, часов и дней. Даже недели, декады и месяцы мелькали и пролетали, шурша заботами — быстро и незаметно. Годы шли уверенной поступью, и вдруг уже и десятилетиям нет числа.

Могилы на старом кладбище оседали, заваливались кресты и памятники, покосились и даже исчезли оградки, а кое-где совсем ничего не осталось на месте чужого горя, и только пятна или чуть заметные бугорки неявно намекали, что здесь когда-то нашел свой последний приют пожилой мужчина, заболевшая женщина или утонувший ребенок, или иной кто — бабуся ли от старости, парень ли расшибся, теперь неведомо. Давно это было, сегодня уже никто не вспомнит, чей прах растворился в местной глине…

— Ну, хватит! — рявкнул человек в капюшоне. — Скоро я не смогу приходить к тебе и терпеть твои капризы!

— Почему?

Этот вопрос, заданный хрустальным неживым голосом, взметнул еще выше тысячи встревоженных ворон. Стало тихо.

Старый сгорбленный человек горько усмехнулся и ответил:

— Я умираю…

— Это правда? — пропел голос.

— Да.

Призрачный туманный силуэт красивой молодой женщины возник из ниоткуда и, создав задумчивый образ с чистым открытым лицом и ниспадающими волосами, замер, уперев тонкий пальчик в изящный подбородок.

— А ведь это ты убил меня…

Туманные глаза смотрели в упор.

Мужчина хрипло засмеялся, но вдруг стало понятно, что это не смех, а всхлипывания и рыдания.

— Нет! Это не я!

— Ты… Нам ведомо все!

— Нет!

— Да… да… Я помню все…

— Что ты помнишь к шуту? Я любил… я всегда любил тебя… мою Еву…

Мужчина снова всхлипнул.

— Ты и меня убил, — прошелестел детский голосок. — Да, мама?

Голос девочки неожиданно раздался за спиной мужчины. Он нервно развернулся и увидел второе приведение, но теперь перед ним колебалась дымка, однозначно создавая образ милой девочки. Этот образ менялся, преобразуясь в белоснежный отчетливый силуэт, а то и плачущую серую непроглядную тень.

— Да, доченька, — низкий проникновенный голос женщины заставил вздрогнуть крупного, но уже пожилого мужчину.

Мужчина побледнел.

— Это Нина? Нина, это ты?

Призрак девочки приблизился к привидению женщины и ему показалось, что они обнялись.

— Да, — прозвучал в ответ тонкий голосок.

— Я не хотел, — промямлил мужчина. — Мы были молоды и страсти сжигали наши души. Я хотел богатства, легких денег. Я виноват перед вами. А тогда я был глуп. Я скрывался после того дела. Я точил свой нож. Я пил. Я ничего не соображал, что делал. А ты с упреками. Ты под шкуру лезла…

Мужчина заревел, вытирая грязными обветренными кулаками слезы с морщинистого лица.

— Так ты постарел и заболел? — нараспев засмеялась женщина.

Он в очередной раз закашлялся и просипел:

— Я больше не приду к тебе… к вам. Я еле приволок свои ноги… попрощаться. Мне тяжко, шибко тяжко.

— Тебе страшно?

— Да.

— Мы рады, что тебе страшно…

Он сипло кашлянул, но сдержался, боясь сорваться на глубинный легочный приступ, когда комок чего-то мерзкого и живого вдруг поселился в твоей груди, а ты никак не можешь его отхаркнуть, откашляться, избавиться от этой тяжести, мешающей дышать, и видимо запрещающей человеку жить.

Мужчина перестал кашлять.

— Я виноват. Я сжег душу. Я страдал все эти пятьдесят лет!

— Ты раскаялся? — прошептала девочка.

— Да. Я каждый миг своей непутевой жизни только и делал, что каялся и плакал кровавыми слезами.

На его некрасивое лицо капал дождик, смывая горькую соль раскаявшегося убийцы.

— Простите меня, — внезапно вымолвил он хриплую фразу. Эти простые слова он буквально выдавил из своего перекошенного рта. А дальше его прорвало:

— Простите, простите! Я изверг! Я убил самое любимое, что было в моей жизни — моих самых любимых! Вас…

Призраки его жены и дочери колебались на сквозняке, но не пропадали.

— Сейчас я вернусь в свою лачугу, накроюсь грязной шкурой и попробую умереть от старости и болезни. Я хочу, чтобы эта мука закончилась. Я заслужил смерть. Я хочу навсегда исчезнуть и умереть во сне!

Бывший разбойник пошатнулся и схватился побелевшими пальцами за перекладину старой кованной решетки.

— Помереть во сне, — шептал и шептал он с надрывом. — Помереть во сне…

Привидение жены приблизилось к его лицу.

— Найди в себе силы. Иди за мной! Я хочу подарить тебе то, к чему ты стремился всю свою жизнь!

— Значит ты простила меня? А Нина? Она меня простила?

Женщина не ответила. Ее размытый силуэт терял форму и колебался в двух-трех метрах перед ним. Привидение медленно удалялось, но не пропадало из виду, каждый раз дожидаясь больного мужчину возле очередного поворота тропинки.

Голос жены шептал или может быть эти слова гудели в его голове с каким-то демоническим скрежетом:

— Иди за мной! Иди за мной! Иди за мной!

И он пошел за ней — поковылял, поплелся. Ему было плохо — грудь горела огнем, она пылала — воздуха при дыхании не хватало. А здесь в чащобе кладбища дышать приходилось влажными испарениями. Он ныл, вздыхал, стенал, отплевывался, но шел, цепляясь пальцами рук за подворачивающиеся опоры деревьев, кустов и оградок. Кресты он не трогал.

Продвигались недолго — всего-то чуть больше сотни шагов, но путь оказался не самым легким.

Наконец-то привидение замерло над неприметной могилой и больше не двигалось. Оно явно ждало его.

Ноги мужчины подломились в коленях, и он плюхнулся на эту старую могильную плиту. Затертая поверхность давно треснула и плита лежала криво, сползая вбок.

— Зачем ты… Зачем привела… Сюда? — просипел он.

— Здесь то, о чем ты мечтал всю свою жизнь, — засмеялась женщина. — Сдвинь плиту и прощай!

После этих слов она исчезла.

Он крутил головой, зыркая глазами в поисках призраков жены и дочери, но не находил их. Он не знал, что и думать. Встать он пока не мог — грудь сдавливало железными тисками, в глазах потемнело.

— Ева! Нина! — позвал он в пустоту. — Ева!

Больше ему никто не ответил.

Тогда он вспомнил, что Ева наказала ему что-то сделать.

Он внимательнее посмотрел на плиту на которой полулежал, сполз на землю и из последних сил сдвинул надгробие в сторону.

Что-то негромко треснуло и к грязным сапогам мужчины хлынула волна червленых монет, небольших золотых пластин, серебряные часы на цепочке, из порванного по шву тряпичного мешочка выпали прозрачные, отливающие голубым, многогранные камушки.

Мужчина ахнул.

Никогда ему до этого не приходилось лицезреть такую красоту.

Не отдавая себе отчета, он принялся загребать пригоршни, сверкающих в сумерках драгоценностей, вперемешку с прелой листвой и грязью в свои карманы.

С усилием встал, плюнул на чужую могилу и поковылял на прямых ногах по тропинке сквозь кусты к просвету.

Там его уже ждали.

Две не менее темные небритые личности в таких же бесформенных плащах оскалились желтыми зубами.

— Мужик, — прохрипел прокуренным голосом самый крупный и сильный человек. — Что там у тебя в карманах?

Его помощник, который был ниже ростом и толще, противно хихикнул.

Старый мужчина поднял голову на голос. От застилающей боли он и не видел этих двоих. Он даже не успел их разглядеть.

— А? — в ответ промычал он, вытаскивая из глубокого кармана правую руку. За скрюченные пальцы зацепилась длинная цепочка с кольцом от луковицы часов и теперь предательски поблескивала в надвигающихся сумерках.

Этот блеск серебра на фоне замершего кладбища дал отмашку бандитам на дальнейшие действия.

Тот, который был пониже оказался левшой. Он взмахнул со спины блеснувшим зазубренным лезвием самодельного ножа и сильно пырнул мужчину в бок под правой подмышкой.

Мужчина охнул, но почему-то не упал. Вероятно он уже не отличал грудной боли от добавившейся смертельной рези страшного лезвия.

— Мне не нужны эти сокровища, — прохрипел он. Из горла отрыжкой хлынула темная кровь. — Мне не надо…

— Нам надо! — мерзко усмехнулся высокий и быстро посмотрев по сторонам, резко ударил уже своим ножом в живот мужчины — под самое солнечное сплетение. Длинное лезвие окунулось в тело, как в масло, и выскользнув, сбросило с себя капли крови.

Старый мужчина согнулся вперед, и растопырив пятерню с цепочкой и болтающимися филигранными часами, упал вперед. Он уткнулся лицом в опавшую листву безмолвного кладбища и замер. Навсегда.

Двое убийц быстро шарили по карманам черного от сырости плаща и радостно визжали и хрюкали, как свиньи в помоях, доставая на свет очередной золотой дукат с профилем неизвестных им королей и императоров.

Их трясло от запаха крови и блеска золота.

Копошились долго и обстоятельно. Наконец, убедившись, что больше на теле убиенного ничего ценного не осталось, один из них шикнул:

— Пора валить!

Тем временем за крайней могилой висели в сыром воздухе два отчетливых белесых приведения, но убийцы не обращали на них внимания. Они пробовали золото на зуб и вполголоса нервно смеялись.

Два привидения — мать и дочь долго и молчаливо смотрели на то, как эти двое обыскивают тело убитого.

— Во сне! — мрачно и отчётливо проговорила женщина. — Это очень легкая смерть для него! Он должен был умереть так, как он убил нас! Он совершил два убийства, поэтому эти душегубцы зарезали его дважды!

Разбойники услышали последнюю фразу, а потом они увидели привидений.

Перед ними колыхались две страшных демонических фигуры, которые предстали наблюдателям в виде рваных грязно-серых облаков с хаотичными пятнами тьмы. Там, где угадывались глаза, зияли мрачные провалы черной жути с пустыми бездонными глазницами.

Живым казалось, что ветхие рваные лохмотья, подобно змеиным волосам Медузы Горгоны шевелились на ветру. Беззубые впавшие рты раскрылись в немом крике. Привидения потянули к ним руки и поплыли — все приближаясь, и приближаясь…

Убийцы, замешкались, попятились, а затем побежали к разлому в кирпичном заборе, ударяя друг друга локтями. Им стало жутко и невыносимо на территории кладбища. Двое мужчин, не обращая внимания на то, что они в пятнах чужой крови, закричали со всей дури от нахлынувшего истинного смертного ужаса и без ума кинулись к спасению, к людям, к светофорам, на свет.

Привидения застыли и начали растворяться в окружающей мизансцене скорбной действительности.

Почти исчезнув, одно из приведений спросило другое очень красивым грудным женским голосом:

— Где ты нашла этих убийц?

В ответ раздался хрустальный детский голосок:

— Я их давно приметила. Они промышляли в окрестностях. Я им целую неделю шептала и нашептывала, что в этот день и в этот час они встретят в этом месте большого серого человека с полными карманами сокровищ…

— Молодец, доченька, — проворковала женщина. — Но ты не расстраивайся. Бандиты этим вечером напьются, и левша зарежет главаря от жадности, а его в свою очередь через час застрелит полицейский…

— Я знаю, мама, — со смехом ответила девочка. — Надеюсь теперь нас отпустят…

Черный ворон, спускающийся к окровавленному трупу, в последний момент заслышал голос и отвернул восвояси.