Copyright © Joshua Cohen, 2021

Издается с разрешения автора при содействии его литературных агентов McCormick & Williams LLC и P. & R. Permissions & Rights Ltd.

Меня зовут Рубен Блум, и я гисторик — да, именно так. Впрочем, полагаю, довольно скоро я войду в историю. Под этим я имею в виду, что умру и сам стану историей — редкий тип трансформации, традиционно предуготовленный представителям более отвлеченных дисциплин. Законоведы после смерти не становятся законом, медики после смерти не становятся медициной, а вот преподаватели химии и биологии, преставившись, разлагаются на химию и биологию, минерализируются в геологию, рассредоточиваются по своей науке, точно так же как математики наверняка становятся статистикой. Тот же процесс происходит и с нами, историками, — по моему опыту, мы единственные из гуманитариев, для кого это справедливо, — единственные, кто превращается в собственный предмет изучения: мы стареем, желтеем, морщинимся и истончаемся вместе с нашими материалами, пока жизнь наша не канет в прошлое, не превратится в субстанцию времени. А может, это во мне говорит еврей… Гои верят, что Слово становится Плотью, евреи верят, что Плоть становится Словом: воплощение куда более естественное и рациональное…

В рамках дальнейшего предуведомления позволю себе привести слова, сказанные мне тогдашним президентом Американской исторической ассоциации (пусть он останется безымянным), я познакомился с ним в студенчестве, вскоре после Второй мировой войны, на каком-то симпозиуме. «А, — произнес он, вяло пожимая мне руку, — Блум, говорите? Еврейский историк?»

Он явно рассчитывал меня уязвить, но лишь польстил мне, и даже ныне я улыбаюсь подобной формулировке. Мне нравится ее нечаянная неточность и двусмысленность, служащая своего рода психологическим тестом: «„Еврейский историк“ — о чем вы думаете, когда слышите эти слова? Какой образ приходит вам в голову?» Дело в том, что подобный эпитет и верен, и неверен. Я действительно еврейский историк, но не историк евреев — точнее, профессионально я никогда этим не занимался.

Я историк Америки — или был им. Я недавно вышел на пенсию после полувека преподавания в качестве почетного профессора истории американской экономики (должность учреждена на средства Фонда Эндрю Уильяма Меллона[2]) Университета Корбин в Корбиндейле, штат Нью-Йорк, — отчасти сельской, отчасти дикой местности в самом сердце округа Шатокуа, неподалеку от озера Эри, средь яблоневых садов, пасек и молочных хозяйств, — или, как упрямо твердят надменные географические невежды из Нью-Йорка (который город), «на северной окраине штата». (Некогда я и сам принадлежал к таким горожанам, и, хотя врет старая поговорка, что якобы преподаватели учатся у студентов большему, нежели наоборот, я все-таки почти сразу понял: не следует называть Корбиндейл «городком на севере штата».) Изначально я занимался историей экономики доамериканского периода, эпохи британских колоний, однако репутацию (в ее настоящем виде) заработал в той сфере, которую ныне именуют «теория налогообложения», — в частности, благодаря моим изысканиям в области истории влияния налоговой политики на большую политику и политические революции. Признаться, эта область никогда меня особо не увлекала, однако была мне доступна. Точнее, этой области не существовало, пока я не открыл ее, а открыл я ее, как неловкий Колумб, потому лишь, что она там была. К тому времени, как я пришел в науку, в Америке уже было не протолкнуться, даже в истории американской экономики было не протолкнуться, а в цифрах я всегда соображал неплохо. История налогообложения помогла мне выбраться из гетто колониальной каталлактики[3], а потом и из Америки как таковой в европейские города-государства, в феодальные откупа, в церковные десятины, развитие таможенных и торговых пошлин в Античности… вплоть до Розеттского камня и даже Библии: многие забывают, что и тот и другая, по сути, всего лишь налоговые документы…

Что еще примечательно? Хотел бы я знать. Но знаем ли мы это? Некоторые свои лекции я начинал вольной цитатой из Твена, а тот, в свою очередь, вольно цитировал Франклина, а тот, скорее всего, позаимствовал эту фразу у кого-то из неназванных англичан: «Говорят, в этом мире ни в чем нельзя быть уверенным, кроме смерти, налогов и сроков сдачи ваших работ…»

Хотелось бы верить, что в силу профессии я лучше многих приучен к выборочному использованию фактов и к тому, что каждая эпоха, каждое идеологическое движение ухитряется смастерить хроники по собственной мерке, эти хроники служат его целям и льстят его представлению о себе — от «Я не умею лгать» Вашингтона (он произнес эту фразу, когда повредил топориком вишню в отцовском саду) до отобранных с особым сладострастием рассказов об убийстве Кеннеди, оставляющих ощущение, будто этот план общими усилиями придумали мафиози, ЦРУ, КГБ и Мэрилин Монро на шумном совещании в огороженной отдельной кабинке в дальнем конце «Клуба 21». Моя версия из серии «Выбери свою историю»[4] — моя научная биография, ее можно найти онлайн. Простите старику занудство: зайдите на сайт Corbin.edu, далее в раздел «Факультет», оттуда на «Кафедру истории», кликните на мое имя — и обнаружите, по сути, копию моего резюме, только в нем перечислены лишь самые важные события: девять наград «Лучшему преподавателю Корбина» (1968, 1969, 1989, 1990, 1992, 1995, 1999, 2000, 2001), премия «Историк года» Американской исторической ассоциации (1993), почетные ученые степени Лондонской школы экономики и Национального университета Сингапура, относительно свежий список публикаций и библиография. В продаже можно найти следующие мои книги: «Общая история налогообложения»; «Налоги без представительства: история Америки в десяти налогах»[5]; «Импортные квоты, экспортные субсидии: путь через нетарифные барьеры к торговле»; «История эмбарго»; «Кровавые деньги: налогообложение в работорговле»; «Джордж Сьюалл Баутвелл[6]: аболиционист, суфражист, основатель Налоговой службы».

Не поймите меня неправильно: я горжусь своими успехами — а может, меня приучили говорить и даже думать, будто я горжусь ими, главным образом потому, что каждое новое отверстие на беспрестанно удлиняющемся ремне моих достижений отдаляет меня от моего происхождения — от того Рувима Юдля Блума, что родился в 1922 году в центральном Бронксе в семье евреев-эмигрантов из Киева, вырастивших из меня представителя среднего класса. Они заботились о том, чтобы я получил хорошее образование: отдавали меня в хорошие школы, а когда я обнаружил склонность к умственному труду, беззастенчиво бранили меня на идише.

На следующий день после нападения японцев на Пёрл-Харбор я женился на своей школьной возлюбленной и ушел служить в армию США; меня сделали счетоводом, поскольку я (по настоянию родителей) успел кончить половину курса бухучета, на удивление быстро печатал на машинке (76 слов в минуту) и отличался скверной осанкой (небольшой сколиоз, всего-то 12 градусов[7]). Войну я прошел, не покидая пределов страны, почти весь срок службы писал изящные утонченные рассужденьица об исключительной вычурности Элиота («…Но обгрызли // Свечу веков. Вот вид с моста Риальто…»[8]) и Паунда («Узура погубит младенца в утробе // Разлучит влюбленных до срока»[9]), посылал их в драгоценные изящные поэтические журнальчики и получал отказы; оформлял зарплатные чеки и возмещал расходы на командировки из Форт-Беннинга в Форт-Силл.

После войны я подал документы в Городской колледж: там моя зарождающаяся склонность к гуманитарным наукам и, в частности, к литературе под влиянием различных сил (родительских ли, практических) выпрямилась в струнку — точнее, выстроилась в столбик, дабы более соответствовать карьере в финансах. В итоге пришли к компромиссу: мое увлечение литературой превратилось в историю, увлечение прочих бухгалтерским делом превратилось в экономику, а Америка осталась Америкой. Я защитил диссертацию в Городском колледже и, помыкавшись в шеоле[10] внештатного преподавательства, стал первым евреем Корбин-колледжа (в те дни Университет Корбин еще назывался колледжем), причем я имею в виду не «первым штатным преподавателем исторического факультета Корбин-колледжа», я имею в виду первым евреем в колледже как таковом — и среди преподавательского, и, насколько мне известно, среди студенческого состава.

Блистательный, ныне забытый литературный критик Ван Вик Брукс придумал выражение «полезное прошлое» — то есть прошлое, которое создавал (создавала, создавали) для себя всяк современный, порвавший со своими корнями и средою американский интеллектуал, дабы отыскать смысл в настоящем и направление в будущем. Я вспоминал это выражение каждый раз, как проезжал по шоссе Ван Вика из аэропорта к родителям — точнее, полз, досадуя и радуясь своему опозданию; скажем так: я злился на пробку, но наслаждался отсрочкой. Меня ждало лишь ворчание, просьбы об одолжениях и бесконечные пересказы соседских междоусобиц: представляешь, что сказала миссис Хабер? (нет, другая миссис Хабер!), представляешь, что случилось с Гартнером? (нет, с тем Гартнером, у которого умерла жена, у него еще больное сердце, карбункул и ребенок с полиомиелитом!); недоучтенные, переоцененные грехи нераскаявшегося мясника, пекаря и бакалейщика, назойливые раввины с их сборами денег на благотворительные нужды — словом, бремя того, что я считал «бесполезным прошлым», еврейским прошлым, я сбежал от него в языческую академию, в холмы и долины моих безмятежных приниагарских лесов.

В целом почти всю мою жизнь — до относительно недавнего времени, когда череда травм (лодыжка, колено, бедро) вынудила меня пожертвовать мобильностью в угоду летальности, — происхождение не придавало мне силы, и, если не получалось его отрицать, я его игнорировал.

Кожа моя от рождения не отличалась белизною, но с возрастом стала толще: в эпоху Великой депрессии в еврейском квартале, граничившем с ирландским и итальянским, иначе и быть не могло. Улицы чуть поодаль от Гранд-Конкурса изобиловали бессмысленными издевательствами, я же, в отличие от сверстников, драться не любил. Меня учили реагировать на провокации в духе Иисуса Христа, которого я же и распял (в чем меня регулярно обвиняли). Меня дразнили, донимали, я подставлял другую щеку, надеялся на лучшее, но готовился к худшему и неизменно понимал: жалобы на жизненные невзгоды не принесут мне ни облегчения, ни отмщения и, уж конечно, не сделают чести. Блумы (я сам, жена моя Эдит, дочь моя Джудит), единственное еврейское семейство в нашем городишке не по ту, какую следовало бы, сторону от Катскильских гор, в пору послевоенную постоянно сталкивались с унижениями. Разумеется, унижения эти не были так жестоки, как в большом городе, чаще всего они оказывались пассивными, а не агрессивными, и сносить их нам помогало не столько мужество, сколько осознание того, что мы все-таки не миссис Джонсон (она раз в неделю приходила к нам делать уборку), не работники столовой колледжа, не ремонтники и не дворники — словом, не чернокожие, или, как мы тогда говорили, не цветные, не негры. (Наше с Эдит поколение говорило «цветные», поколение Джудит — «негры».) По крайней мере, мы с Эдит никогда не забывали, что глупые шутки о дешевизне — их позволял себе мастер из «Мэйтэга»[11], чинивший нашу бытовую технику, — оружие исключительно слабое и бесполезное в анналах антисемитизма, и счесть их опасными (что за нелепость!) значило выказать неуважение к нашим предкам. В конце концов, греки душили еврейских младенцев их же пуповиной, римляне раскаленными щетками и гребешками сдирали с мудрецов кожу, инквизиция пускала в ход дыбу, нацисты — газ и пламя. По сравнению с этими историческими перипетиями чем могла навредить нам шутка вроде «Сколько евреев влезает в машину?» и даже брошенное зловонным шепотком «жид» или «пархатый»? Что с того, что, когда я пригнал наш строптивый «понтиак» в мастерскую Корбиндейла, старый механик — все лицо в красных прожилках — вынул из кармана комбинезона свою масляную руку, взял у меня деньги и потрепал меня по волосам: «Как там твои рога, давно проверял?»[12] Чаще всего нам с Эдит как первым евреям в Корбиндейле приходилось сталкиваться с умеренным снисхождением: нам давали понять, как нам повезло, что мы вообще тут, что нас приняли, нам сделали поблажку. С нами общались свысока, нас удостаивали вниманием, нам оказывали высокомерное покровительство, нас изучали. Само наше присутствие всех занимало, а кое-кому досаждало. С неприятием нам довелось столкнуться в самом начале: городской клуб гольфа и тенниса постоянно притворялся, будто потерял наши заявки на вступление (а когда они принялись активно нас залучать, мы уже утратили интерес), на весенних каникулах ко мне стекались коллеги с просьбой заполнить за них налоговую декларацию (ошибочно принимая сферу моих научных интересов за практические навыки), а на бесконечных вечеринках во время зимних каникул к нам с Эдит относились как к слюнявым идиотам, которые не отличают Рудольфа от Блитцена и Доннера и не знают, что делать со своими губами под омелой. На первой нашей рождественской вечеринке исторического факультета — чистая правда, это было за год до событий, о которых я хочу рассказать, — декан, ныне покойный доктор Джордж Ллойд Морс, попросил меня исполнить вместо него роль Санта-Клауса, то бишь облачиться в костюм и раздать подарки. «Это жену мою осенило, это ее гениальная идея, — пояснил он, — потому что у вас настоящая борода, как была у ее отца… в его время мужчины часто носили бороды, теперь все реже и реже, а жаль, настоящая борода куда благороднее и представительнее искусственной… Молодец я, что взял на работу усача, тем более и жене радость… не говоря уж о том, что, если вы возьмете на себя обязанности старого доброго святого Ника, у тех, кто действительно празднует Рождество, будет возможность повеселиться». Помню, как обходил комнату, волоча за собой мешок из подушки, набитый канцелярскими ножичками, по сути, крохотными кинжалами с гравировкой — эмблемой колледжа (ворон с оливковой ветвью в клюве) и девизом (Petite, et dabitur vobis[13]), оставлявшие на моих руках стигматы, когда я раздавал их собравшимся; помню, как в тот вечер вернулся домой и, не снимая костюма (колпак и кафтан надлежало утром вернуть преподавателям театрального искусства, чтобы английская кафедра воспользовалась ими на собственной вечеринке), промывал порезы, смывал тальк, убеливший мне бороду, и побрился… (Прежде чем продолжать, пожалуй, следует упомянуть, что совместное обучение в Корбине ввели незадолго до моего прихода и общее число цветных студентов тогда равнялось нулю. К тому времени, как я вышел на пенсию, в университете существовал уже и Союз африканских студентов, и Союз афроамериканских студентов, и Латиноамериканское квир-сообщество, и оперативная группа «Безопасное пространство для транссексуалов». Отменили речовки, подражавшие песнопениям коренных народов Америки, — «Крик ирокеза», «Ура, аллегани»: прежде эти речовки студенты скандировали на собраниях перед спортивными матчами. Памятник основателю университета — Мэзеру Корбину, застройщику, связанному с демократами, бывшему каудильо совета директоров корпорации, ведавшей системой каналов штата Нью-Йорк, — прежде высился во дворе, не вызывая недоумений; ныне у его подножия красуется интерактивная доска, объявляющая, что Мэзер эксплуатировал рабов, наживался на труде иммигрантов, и это «противоречит ценностям университета» и «вызывает проблемы». Все эти перемены, бесспорно, примечательны, но факт остается фактом: нынешняя молодежь чувствительна как никогда. Признаюсь, я не понимаю, как толковать сей феномен, и пытался подобраться к нему «с позиции экономической», задавшись вопросом, способствовало ли увеличение чувствительности уменьшению дискриминации, или же уменьшение дискриминации вызвало увеличение чувствительности там, тогда и так, как оно происходит ныне. Или, точнее, там, тогда и так, как его представляют себе студенты, чье похвальное стремление к одобрению выпестовали в культуру обид, каковую я нахожу нестерпимой. Сколь многие из бывших моих студентов (особенно те, кого мне довелось учить в последние годы) проявляли такую терпимость к чужой психологической уязвимости и недовольству, что сами сделались нестерпимы; третьекурсники-торквемады, второкурсники-савонаролы обнаруживали изъян едва ли не в каждой фразе, повсюду усматривали предубеждения и предрассудки. Не хочу вспоминать университетские войны, эти кровавые битвы за равные права, начинавшиеся, как начиналось множество битв за гражданские права в Америке, с евреев на передовой. И уж тем более я не хочу, чтобы подумали, будто я утверждаю, что теперешних студентов слишком легко задеть, что они принимают все чересчур близко к сердцу и, движимые лучшими побуждениями, поступают не лучшим образом, или что в университете целиком и полностью искоренили мизогинию, расизм, гомофобию и прочее. Я всего лишь отмечаю, что если в мое время еврею удавалось сойти за белого, то ему, считай, повезло, что красных ненавидели откровеннее прочих, что обращение во множественном числе не считалось предпочтительным и что манерой поведения и самой надежной защитой для любого меньшинства было ассимилироваться, а не выделяться.)

Из всех камней, с ленцою брошенных из пращей, и резиновых кляпов стрел, от каковых нам с Эдит довелось пострадать в Корбине, пожалуй, по-настоящему ранила лишь одна, и выпустил ее — ненамеренно и нежданно — наш декан доктор Морс: он вызвал меня к себе в кабинет перед началом зимнего семестра, первого семестра моего второго года в качестве штатного преподавателя Корбина, и обратился ко мне с просьбой. По пути на семинар по американской истории (даже сейчас это предмет обязательный; в те годы он начинался отцами-пилигримами, в наши дни — торговлей рабами из Африки и ладонью, поднятой в приветствии индейцам сенека) я остановился у своего почтового ящика. До изобретения электронной почты и до того, как я перестал так сильно тревожиться за свое положение и будущее, я, по обыкновению, проверял почтовый ящик несколько раз на дню — шел ли я на занятие или с занятия, по делам или же в туалет, непременно наведывался к стене деревянных клетушек, даже если для этого приходилось делать солидный крюк. А вдруг я кому-то понадоблюсь? Вдруг я пропустил нечто важное (сообщение со штампом «СРОЧНО» наверху)? Разумеется, обычно мой ящик пустовал, в лучшем случае его украшали узенькие записки с memoranda mundana[14]: «Требуется консультант для Модели ООН[15], если вам это интересно, обращайтесь к…» Но на этот раз в ящике обнаружилась сложенная записка, отпечатанная на личном бланке кафедры доктора Морса: «Руб, — гласила она со свойственной ему смесью вычурности и панибратства, — вы очень меня обяжете, если выкроите сегодня время нанести мне визит. Если можно, загляните ко мне сразу же после заключительной пары». Можно, сэр. Выкрою, сэр. Да, сэр. Судя по интонации, это требование, а не приглашение. Даже сейчас я, закрыв глаза, слышу, как доктор Морс зычно диктует послание мисс (Линде) Гринглинг — тогда она была его секретаршей, позже стала второй и последней женой. Кстати, руку мисс Гринглинг всегда было видно в посланиях, которые она печатала под диктовку доктора Морса и подписывала его именем: очень уж чинны и аккуратны были ее «М». Размашистая «М» Джорджа нависала над «о», точно величественный особняк, а порою и над «р» и «с». Эта подпись, по сути, сообщала: «Вы мои, вы живете по моей воле, я вами владею», тогда как подделки мисс Гринглинг выказывали куда большее уважение к чужим границам.

Я перечитал эту коротенькую записку раз десять, не меньше, силясь проникнуть в смысл, прозреть его между строк, подобно талмудисту, экзегету или влюбленному подростку: что скрывается за словами? Точнее, чего он хочет? Что я натворил? Какие невзгоды меня ожидают? Мои еврейские страхи сейчас уже, разумеется, кажутся заурядными — да и тогда, пожалуй, тоже казались таковыми, — но это не отменяет их реальности. Некогда они были реальными. А порой даже курьезными. Не хочу, поддавшись соблазну, сбросить со счетов эти страхи, эти наследственные неврозы, поскольку на деле в теперешней их банальности следует винить то, как их изображают в книгах, фильмах, по телевизору — в СМИ; в этом следует винить нехватку воображения тех, кто транслирует их последние полвека. Нью-йоркский парнишка, волею случая новичок на историческом факультете, начинавший второй год двухлетнего испытательного срока перед тем, как быть принятым (или не принятым) в штат, одутловатый гипертоник, пугливый и даже питавшийся страхом, я был воплощением стереотипного еврея — несобранного, склонного иронизировать над собой и всему придавать избыточное значение, — карикатурами на которого Вуди Аллен и многие еврейско-американские писатели добились диковинных финансовых и сексуальных успехов. (Рот в младшем поколении, Беллоу и Маламуд в старшем.) В некотором смысле — и мне по сей день мучительно вспоминать об этом — я принадлежал к когорте, научившей Америку словам шлемиль, шлемазл, небех и клоц; пузатый сосуд одержимостей и угрызений совести, приправленных черным юмором, лохматый, потный, с сальною кожей, укомплектованный комплексами, вечно боящийся ошибиться, вечно боящийся сказать не то, или надеть не тот галстук, или вместо булавки для галстука надеть зажим, или надеть запонки там, где достало бы пуговиц, или надеть клетчатую хлопковую рубашку, когда пора носить вельвет, или, того хуже, перепутать что-то простое: в каком порядке штаты принимали в Союз… Делавэр, Пенсильвания, Нью-Джерси… Выходя следом за студентами моего семинара в багряную толчею кампуса[16], я твердил сей розарий, отсчитывая, как бусины четок, названия штатов: Джорджия, Массачусетс, Коннектикут? Или Джорджия, Коннектикут, Массачусетс?

Мисс Гринглинг проводила меня в кабинет доктора Морса, помедлила на пороге, чтобы принять заказ на напитки, заказ для нас обоих: «Буравчики[17], Линда. Пожалуй, мы хотим буравчики». И вновь отметим перемену: некогда милой, честной, достаточно компетентной женщине средних лет — вот как Линда Гринглинг — приходилось по долгу службы записывать под диктовку, планировать встречи и смешивать коктейли для профессиональных историков, хотя порой доктор Морс просил терновый джин с лимонным соком и газировкой, или джин-тоник, порой — в своего рода сослагательном наклонении — ему приспевала охота выпить буравчик, и тогда лимоны нужно было заменить на лаймы. Сок мисс Гринглинг выжимала лично, отчего корреспонденция доктора Морса — в том числе и записка, которую я положил ему на стол, — порой отдавала цитрусовыми.

Я подсунул краешек записки — так в школьные годы я отдавал учителю разрешения от родителей отправиться на экскурсию, а в армии увольнительные — под лежащее на столе пушечное ядро, грозный щербатый шар, похожий на ссохшийся череп, трофей какого-нибудь свинцового племени охотников за головами. Больше на столе не было ничего: только пресс-папье из пушечного ядра да моя записка. Доктор Морс откинулся в кресле, откинулся в небрежной своей безмерности.

— Весь день повторяю себе: ни капли, пока не явится Руб… ни капли, пока не явится Руб…

— Извините, доктор Морс.

— Руб, я едва дотерпел.

— Я торопился как мог, сразу после занятия прямиком к вам.

— Да садитесь вы уже… и зовите меня Джорджем…

Пить я никогда особенно не любил, но предложенный им коктейль ободрил меня. За коктейлем в Корбине никого не увольняют.

Доктор Морс широким жестом снял крышку с ядра: внутри выдолбленной черепной коробки хранились его курительные принадлежности. Перевернутая крышка черепа превратилась в пепельницу, мы оба закурили. В юности я курил сигареты, в армии — сигары, Корбин приучил меня к трубке. Доктор Морс днем предпочитал трубку из тыквы-горлянки, вечером — другую, с длинным мундштуком, но большинство сотрудников факультета курило самые обычные, классические трубки, как прямые, так и загнутые, а доктор Хиллард облюбовал трубку из высушенного стержня кукурузного початка. Я курил классическую, не такую прямую, как некоторые, и не такую загнутую, как прочие. Сейчас я понимаю, что всего лишь пытался — и тщетно — слиться с большинством: пил поданный мисс Гринглинг джин, курил сладко-пряный берли[18], обжигавший мне горло, щипавший глаза и вдобавок туманивший голову, а тело я рядил в костюмы в клетку, такую же крупную, как расстекловка в оранжево-желтом сиянии осени за окном.

Человек доктор Морс был жизнерадостный, но историк довольно посредственный, занимался он так называемым «имперским столетием» Британской империи (ок. 1815–1914), и, строго говоря, отношения наши напоминали связь колонии и столицы: дипломатичные и подчеркнуто любезные. Я знал свое место, знал, почему меня приняли на работу, — это определенно помогало. Доктор Морс был монархом, а я его придворным евреем[19], шпионом среди собратьев-американистов на историческом факультете Корбина. Мне с моей семитской предприимчивостью и семитским же стремлением обаять надлежало быть его глазами и ушами в этом непостижимом полушарии, помогать удерживать моих новосветских коллег в должных широтах, выказывать достаточное прилежание, чтобы им тоже хотелось трудиться, и достаточную добросовестность, чтобы и они не распускались. Примечательно, что и ныне, через много лет после царствования доктора Морса, Корбин первенствует в исследованиях Америки во всех областях знаний, но катастрофически отстает в исследованиях того, что доктор Морс, да и не только он, называл «Континентом». Разумеется, нынешние студенты усматривают в этом доказательство либеральности факультета, его готовности развиваться, но правда куда непригляднее. А правда в том, что доктор Морс не собрал коллектив сильных специалистов по истории Европы, поскольку не терпел конкуренции. Европа была его вотчиной (карты авторства Птолемея и компании «Рэнд Макналли» занимали всю стену напротив окна); захваченные, оккупированные, аннексированные и поделенные на части провинции всех европейских империй принадлежали ему и горстке испытанных приятелей-посредственностей, сознававших не хуже него самого, что против серьезных научных соперников им не выстоять. Эта черта доктора Морса озадачивала меня больше всего: он сознавал свои слабости, но ничуть не стыдился их. Плевать он хотел на них. Свою заурядность он носил легко, едва ли не с гордостью, как прозрачную академическую мантию, под которой голый администратор. Его самодовольство белого англосаксонского протестанта изумляло — по крайней мере, невротика вроде меня, дитя Гармента[20]. В наши дни подобное самодовольство, пожалуй, сочли бы своего рода привилегией. Абсолютное спокойствие, абсолютная удовлетворенность, совершенно безмятежная способность расслабиться в своей выбеленной досуха кожаной оболочке, свойственная тому, кого с пелен окружали деньги, акции и облигации — наследие, отточенное в Гротоне[21], Йеле и Гарварде. Не подумайте, что я его осуждаю: доктор Морс во всей своей простоте, своей беззаботности и простоте, преподал мне важный урок. Он научил меня, что сметливость и нахальство, не раз выручавшие меня в детстве и, уж конечно, в студенчестве, мешают мне как педагогу. Теперь, когда я в буквальном смысле первое лицо в классе, выделываться мне ни к чему. Проще говоря, мне следует и дальше заниматься наукой, писать статьи, публиковаться, вертеться волчком с пылом юного дервиша, но ни в коем случае не надрываться и не обнаруживать даже тени честолюбия. Ведь я теперь сотрудник Корбина — или обязан прикидываться таковым. Я добился своего или хотя бы должен выучиться дышать глубже и притворяться, будто добился своего. Именно это, думалось мне, и пытался сообщить мне доктор Морс, потчуя меня коктейлями, хотя, конечно, ему просто нравилось выпивать, не без того. Он прикончил стаканчик и пыхнул трубкой; этот добродушный толстяк походил на Санта-Клауса куда больше, чем я, — старый добрый святой Ник, оголивший лицо, лысая голова его смахивала на тыкву, оставленную после праздника гнить на крыльце Фредония-холла, кривую нелепую тыкву в бородавках, багровых лопнувших жилках и лиловых пятнах капилляров, застывших на белой, точно покрытой изморозью, коже.

А теперь я перехожу к той части рассказа, где начинаются настоящие диалоги, — к первому настоящему фрагменту с диалогом двух лиц, а не каким-то жалким «здравствуй, голубчик…», или «как дела…», или «садись ты уже на этот паршивый стул»… и прежде чем начать, я хочу обозначить правила. Двойные кавычки, они же просто кавычки, или, как в разное время их называли мои студенты, «кроличьи уши», «поднятые брови» и даже «капельки дождя, которые сообщают нам, кто говорит», — для историков святыня. В научных трудах цитаты — гарантия; дважды — нет, четырежды — истинная печать, она подтверждает достоверность и говорит: «Эти слова были сказаны или написаны до меня, честное скаутское». А поскольку одного честного скаутского никогда не достаточно, цитате положены кавычки, дескать, «всем, кто мне не поверил, вот автор (сначала фамилия, потом имя), вот название книги (курсивом) и номер страницы, лентяи вы этакие, а ну марш в библиотеку, удостоверьтесь сами». Я всю жизнь руководствовался этими требованиями, а потому и опасаюсь от них отказываться, пусть даже и не существует документов, противоречащих мне, и я сам — единственный свой источник. В нижеследующем я попытаюсь показать лишь показанное мне, настолько дословно, насколько позволит память, и с той оговоркою, что, в отличие от большинства писателей, посягающих на святость цитат, и в отличие от религиозных авторов (этим хватает хуцпы вкладывать слова в уста Божьи), я лишь припоминаю события, при которых присутствовал; между теми событиями и текущим моментом прошло куда меньше времени, чем, скажем, между сотворением мира и исходом евреев из Египта, и даже меньше, чем между проповедью Христа и появлением канонических Евангелий.

Разговор наш начался вот с чего: университетская библиотека и школьный театральный кружок. И если бы мне пришлось подтверждать собственные слова, я бы поставил после каждой из тем звездочку и написал: «Ср. с любым моим разговором с доктором Морсом, все они начинались с моей жены, университетской библиотеки, моей дочери и театрального кружка». Там же. Там же. Там же. Там же. Видимо, в юности доктору Морсу сказали, что у воспитанных людей нашего круга (его круга) принято запомнить один — один-единственный — факт о каждом из членов семьи своих коллег, дабы при встрече с этим коллегой или при встрече с членами его семьи можно было, упомянув об этом факте, сойти за человека внимательного и неравнодушного.

Доктор Морс спросил меня: «Как справляется ваша Эдит с нашей огромной, но беспорядочной коллекцией?» — я же, вместо того чтобы ответить ему «не очень-то хорошо», или «ее так и не взяли на полную ставку», или «ей поручают только расставлять книги на полках», или «вообще-то ей кажется, что начальство ее наказывает за предложения увеличить рабочие часы библиотеки и распространить на простых горожан привилегию брать книги на дом: по их мнению, это „сомнительные идеи“ и „верх нахальства“», — вместо того чтобы ответить как-нибудь так, я сказал лишь: «У нее все в порядке».

Доктор Морс перешел на Джуди, в прошлом году ее, таинственную новенькую ученицу средней школы Корбиндейла, даже заметили — после того как она исполнила главные роли в постановках Гилберта и Салливана и Шекспира: теперь доктор Морс порой называет Джуди «Джульеттой», например: «А как дела у нашей красавицы Джульетты? В „Микадо“ она была несравненна».

— Спасибо, — ответил я. — У нее все хорошо.

— В каком она классе, в одиннадцатом?

— В двенадцатом. Лучшая ученица. Если повезет, окончит с отличием.

— Какой успех! Пришла в школу в старших классах и стала отличницей — ее же, наверное, все ненавидят.

— Ей удалось завести друзей.

— Поступать она, разумеется, будет к нам? Раз уж мы теперь принимаем девушек, надо принимать лучших.

— К нам, конечно же.

Доктор Морс ухмыльнулся.

— Лжец из вас никудышный, Руб, вы это знаете?

Я гадал, что ему ответить, но он продолжал:

— Надеюсь, вы понимаете, что этим и нравитесь мне.

Далее в списке тем следовало обсуждение преподавательской работы. Так уж заведено — см. выше: в древности за бронзовым веком шел железный, а у доктора Морса за семьей школа, всегда в этой последовательности, всегда в равной пропорции. Тогда мне это казалось смешным, ныне же я признателен декану за то, что он никогда не спрашивал, о чем я рассказываю студентам, успевают ли они в учебе, — вообще ни о чем, кроме аудиторий: он хотел знать, какие аудитории отвели под мои занятия и как в них с отоплением, не дует ли там, а если да, то откуда, нормальное ли освещение, регулярно ли протирают доску, выбивают ли губки и пополняют ли запасы мела — в общем, «благоприятная» ли обстановка. Это было его словцо, его критерий. «Потому что, — пояснял доктор Морс, — обстановка должна быть благоприятной». На втором году работы я уже выучился в ответ на его расспросы перечислять мелкие недостатки или досадные неудобства, даже если их не было. Сообщение о том, что, скажем, в 203-й аудитории Фредония-холла текут батареи и шумят трубы отопления, давало декану возможность заполнить заявку на ремонт и почувствовать себя нужным. Он охотно записывал номер аудитории и проблему («203: батарея течет, трубы шумят… как вам кажется, громко? или очень громко?»), заходила мисс Гринглинг с новой порцией выпивки, уносила наши стаканы и заявку, которую потом подавала от имени декана.

Доктор Морс сделал первый глоток из второго стаканчика джина и перешел к делу:

— Деньги… может, вам и нравится эта тема, но мне — нет… Все наши факультеты и кафедры стремятся выбить себе побольше… побольше денег, побольше ставок, повыше жалованье, получше оборудование… английская, классическая, немецкая, французская: так обстоят дела везде, кроме исторического факультета, но в духе нашего факультета разделять любые страдания. Страдает философский, страдает и исторический. Психологический, куда ж без него. Страдает русская кафедра, а с ней страдает и наш факультет — вселенское русское страдание. Хуже всех точные дисциплины с их потребностью в лабораториях. Точные дисциплины не только дороги, но и жадны. Они руководят своими кафедрами так, словно идет война. Можно подумать, они у себя не свиней током глушат, а мастерят бомбу. Они потратили бы время и силы с куда большей пользой, если бы организовали монетный двор и изобрели новаторский способ подделывать деньги. Потому что деньги нужны, а в кошельке пусто, и в кармане дыра. Деканы и члены правления считают каждый грош, сами понимаете, что это такое. Не мне вам объяснять, что экономику лучше оставить экономистам. Вместо того чтобы изыскивать средства, вместо того чтобы привлекать благотворителей или пожертвования, они один за другим пересматривают бюджеты кафедр и факультетов, пункт за пунктом, в надежде найти неизрасходованные средства и пустить их на что-то еще.

Звякнули кубики льда в стакане доктора Морса, точно аплодисменты, мои же стучали о стекло в моей дрожавшей руке.

— То есть урезать фонды не планируется?

Он нахмурился.

— Не волнуйтесь, Руб. У вас нет причин волноваться… тем более что вас и без того уже урезали.

Должно быть, на моем лице отразился страх, поскольку декан добавил:

— Не берите в голову, ради бога, не берите в голову. Я всего лишь пытался разрядить обстановку шуткой про обрезание.

Я выкашлял смешок, и декан продолжал, уже серьезнее:

— Я вам обещаю, Руб, вас не урежут и не сократят. Но нас, историков, грабят.

— Почему именно нас?

— Потому что наш факультет — исключение. Так было всегда. Историки богаты. Наш бюджет — предмет зависти математиков, даже физиков и геологов. Потому что мы не транжирим средства. Но администрация и ректор имели наглость не согласиться: мне было сказано, это-де оттого, что мы не берем новых сотрудников. Представляете? Вы представляете, что, оказывается, можно сердиться на того, кто держится бережливости, если взять лишь одно из несметного множества наших достоинств?

— Нет, не представляю, — только и ответил я, но подумал другое: последним он взял на работу меня, я единственный новый сотрудник нашего факультета со времен Хиросимы и Нагасаки.

— В общем, — продолжал доктор Морс несколько рассеянно, — именно это они и сделали: упрекнули меня в недостаточной расточительности. Сказали, что я должен взять кого-нибудь на работу или накопленные нами средства отберут и передадут кому-то другому. Факультету, который, скажем прямо, все профукает. Между нами говоря, подобное требование — чистое вымогательство. И угроза, ну да уж ладно. Вот так теперь ведут дела в университете: к преподаванию все чаще относятся как к бизнесу.

— Кажется, к этому все идет.

Доктор Морс выдохнул дым, повернулся к стене, лицом к картам.

— И хотя мне, признаться, по душе родственная камерность нашего факультета, выбор очевиден: лучше взять нового научного сотрудника, чем признать поражение и передать нажитые с таким трудом деньги Дриггерту с аграрного или, боже упаси, Памплеру с факультета физической культуры.

— То есть мы возьмем нового сотрудника?

— Возьмем. Повесим на двери табличку: «ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ, ОБРАЩАЙТЕСЬ НА ФАКУЛЬТЕТ».

— Есть какие-то конкретные требования?

Я вообразил себе табличку с надписью: «ЦВЕТНЫМ, ИРЛАНДЦАМ И СПЕЦИАЛИСТАМ ПО ЕВРОПЕЙСКОЙ ИСТОРИИ ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ», но уже перебирал в голове пожелания к кандидатам и то, чего не хватало факультету: Ближний Восток, Юго-Восточная Азия, Византия, противник исторического оптимизма, демография, историография, сотрудник-индофил, сотрудник, говорящий на хинди, сотрудница.

— Требований нет. Есть ограничения. Ограничили нашу независимость. Сообщили мне, что, раз мы такие богатые, наш факультет обязан взять сотрудника, который параллельно будет вести занятия на другом факультете — на факультете, каковому не удалось скопить столько же, сколько нам. И раз ему это не удалось, надо его поощрить.

— Мне кажется, это несправедливо.

— Вам не кажется. Справедливость — слишком ясный и честный принцип, он не для этих людей. Они оперируют понятиями «кросс-листинг», «междисциплинарный подход». Оптимизация, эффективность. Я так понимаю, это будущее: многофункциональность, приписка к разным коллективам. Не удивлюсь, если через несколько лет вам поручат готовить студентов к экзамену на бухгалтера. Разумеется, они согласятся на любую помощь: в отчетах у них бардак.

Он опустил голову, словно указывая на бардак, но стол его пустовал.

— А моя-то какая роль?

Доктор Морс встрепенулся, посмотрел на свой стакан.

— Помешать этому посягательству мы бессильны, следовательно, в течение семестра будем приглашать соискателей, устраивать собеседования, пусть проводят занятия, читают открытые лекции. — Декан подался вперед. — В этом и заключается ваша роль, Руб.

— Моя?

— Я позвал вас, чтобы попросить об одолжении.

— Буду рад.

Доктор Морс скривился, качнул стакан, содовая зашипела.

— Вообще-то это даже не столько одолжение, сколько ваша прямая обязанность, просто выполните вы ее раньше обычного. Как вам, несомненно, известно, все сотрудники факультета по очереди участвуют в работе комиссии по приему новых сотрудников. Поскольку вы на факультете человек новый, ваша очередь должна была подойти еще не скоро — может, вакансии через две-три, но теперешний случай — исключение, и если вы согласитесь сейчас, то в дальнейшем вам не придется заниматься этим повторно. Вы поучаствуете сейчас, а не потом. Выполните свои обязанности чуть раньше.

— То есть мы возьмем нового американиста?

— К сожалению, нет, мы ведь только что взяли вас. Придется нам поискать специалиста в уголках и закоулках европейской истории.

— Европейской истории?

— Я стараюсь убедить себя, что это навязанное нам требование только к лучшему, что оно облегчит тяжкое бремя нагрузки мне и прочим специалистам по истории Европы.

— Тогда зачем мне участвовать в комиссии? Я же не занимаюсь историей Европы.

Доктор Морс пыхнул трубочкой, словно, раздумывая над следующей своей репликой, сначала выпустил ее с дымом.

— Участие в комиссии обязательно. Все сотрудники факультета должны отбыть срок. Специальность кандидата в данном случае роли не играет. Большинство и так загружено по полной, и в комиссии им предстоит заседать в следующем семестре. Например, мы с доктором Хиллардом не только примем участие в работе комиссии вместе с вами, но и будем заседать в комиссии по рассмотрению кандидатур штатных преподавателей, вашей в том числе…

— Я понял. Извините. Буду рад помочь.

Доктор Морс отмахнулся, рассеяв дым.

— Один из кандидатов подает большие надежды. Специалист по истории Европы, медиевист.

— Медиевист?

— Кажется, да. Вроде бы занимается Иберией. Пятнадцатым веком. В общем, мы хотели бы узнать ваше мнение.

— Мое?

— Особенно ваше.

Это меня озадачило. Он хочет узнать мое мнение о чем? О Средних веках? Это ведь то же самое, что Средневековье? То же самое, что Темные века? Я в этом не разбираюсь. В Темных веках я смыслю меньше, чем его обитатель, его насельник, его неграмотный крестьянин в вековечной темноте. То есть я знаю, когда был XV век — между XIV и XVI, — но это все равно что знать, где в магазине искать кукурузные хлопья: в бакалейном отделе, между шоколадными шариками и хлопьями с какао. Я даже не знаю, что входит в понятие Иберия: разумеется, Португалия с Испанией, но это же Кастилия, и Арагон, и что-то еще? А что с мусульманами? Все ли мавры — арабы? Все ли берберы — мавры? Я запросто могу перепутать Фердинанда и Изабеллу с Джорджем Бернсом и Грейси Аллен[22]. Знакомство с Иберией у меня ограничивается румбой — причем я все время спотыкаюсь — и неуклюжим ча-ча-ча. Ну и дурацким стишком, с детства засевшим в голове. Не то из эстрадного ревю Городского колледжа, не то вообще с занятий в синагоге перед бар-мицвой:

Но доктору Морсу я этот стишок, разумеется, читать не стал. Сказал лишь:

— Я ничего не смыслю в средневековой Иберии. Признаюсь, она для меня вообще загадка.

Декан вздохнул, набил трубку.

— Он занимается средневековой Иберией и… — доктор Морс сделал паузу, — историей евреев.

И в клубе дыма допил стакан.

— Вот я и спрашиваю, — декан причмокнул, — могу ли я рассчитывать, что вы, так сказать, встретите его честь по чести, познакомите с факультетом — в общем, окажете ему радушный прием, ведь радушный прием — это важно.

— И благоприятная обстановка.

— Именно. А потом скажете нам, что думаете.

— О чем?

— Кому и судить, как не вам, ведь вы так замечательно вписались в наш коллектив и этот человек — один из ваших.

— Один из наших?

— Я рад, что вы меня понимаете.

Мы замолчали. Я не хотел пить второй коктейль, но тут не удержался и пригубил.

— Буду откровенен. Этого человека, этого кандидата нам навязали. И навязал не кто иной, как Хагглс. Хагглс из семинарии. Ему нужно, чтобы кто-то преподавал Библию. Резюме нам шлют постоянно, даже когда у нас нет вакансий, Хагглс их просмотрел и, видимо, отыскал единственного специалиста по истории Европы, который вдобавок смыслит в гебраистике. — Доктор Морс постучал трубкою по столу. — Если Хагглсу так занадобился преподаватель Библии, взял бы монахиню. Или платил бы вашей жене. Она ведь хорошо знает Библию?

Я покачал головой, доктор Морс вытряхнул табачные крошки из складок на брюках и откинулся на спинку кресла, так что травянистый кардиган обтянул его брюхо; в промежутках меж плетеных кожаных пуговиц виднелась кипяченая рубашка. Я таращился на эти пуговицы, эти промежутки, и мысли мои блуждали от этих белесых полос к должности штатного преподавателя.

— Простите меня, Руб. Кажется, мы единственный гуманитарный университет в Америке, отказывающийся смириться с отделением церкви от государства. Хагглс имел наглость предложить администрации его кандидатуру, а администрация, в свою очередь, предложила ее мне — он обратился к ним в обход меня и не оставил мне выбора, пришлось пригласить этого человека на собеседование. Впрочем, его я ничуть не виню. Он же не в курсе наших закулисных интриг. Он ученый, он ищет работу. И, между прочим, ученый талантливый. По крайней мере, так мне говорили.

Стакан, хоть и полупустой, тяготил мою руку.

Но доктор Морс улыбался.

— Руб, никто из нас не обязан разбираться во всем. Даже вы. Ваши коллеги из состава комиссии помогут вам оценить кандидата. Я предложил в члены комиссии доктора Гэлбрейта, доктора Киммеля и доктора Хилларда. Ну и я, председатель.

— То есть я единственный американист?

— Видимо, так, Руб. Фигура во многом уникальная. — Он потянулся к крышке ядра, выбил трубку. — Если у вас появятся соображения о познаниях нашего кандидата, я охотно их выслушаю, но не менее охотно я выслушаю ваши соображения о нем как о человеке. О его характере. Годится ли он, соответствует ли.

— Чему?

— Я хочу знать, впишется ли он в коллектив. Станет ли своим в Корбине.

— Польщен, что вы считаете, будто мне хватит квалификации. — Я допил коктейль. — По крайней мере, на это.

Доктор Морс усмехнулся, вытряхнул последние угольки в перевернутую черепную коробку пушечного ядра, где они и тлели.

— Наверняка вы помните, Руб, как приехали сюда в первый раз, еще никого здесь не зная, как стояли перед комиссией и рассказывали о себе. Это такая нервотрепка. Вы хотя бы его успокоите.

Вот, собственно, и все. Далее мы обсуждали формальности, доктор Морс попытался выговорить фамилию кандидата, я никак не мог его понять, мне слышался то Бенто Неру, то Бензедрин Накамото, то Бензин Натти Яху… Я воображал себе последнего из могикан: его вымазали дегтем, обваляли в перьях и подожгли…

Наконец доктор Морс просто-напросто порылся в ящиках и протянул мне неряшливо скрепленные листы машинописных копий — чернила выцвели, текст размазался, титульные листы завиваются, точно свитки, вокруг имени: Бенцион Нетаньяху…

Это имя ничего не говорило мне, да и кому бы то ни было… и даже фамилия — она прогремела только через поколение. Тогда же о ней никто не слыхал, тем паче в Америке. Более того, она казалась диковинной, иностранной. Чужеземная фамилия, старая как мир и вместе с тем из будущего; фамилия и из Библии, и из комиксов.

Наследник царя Осии. Приятель Флэша Гордона[23].

На брисе меня нарекли Рувим бен Алтер — Рувим, сын Алтера. Будь у меня сын, его звали бы бен Рувим — сын Рувима. Бенцион — сын Сиона; моего иврита, выученного к бар-мицве, на это хватило, но и только.

Мне предстояла встреча с сыном Сиона.

В Бронксе, неподалеку от ухоженных джунглей Пелем-парка, посередине квартала расположилось приземистое строение из замызганного беленого кирпича, над входом торчит козырек с перегоревшими лампочками и корявыми буквами: порой на нем виднеется надпись «Слава Тебе, Господи Боже», порой зашифрованная цитата — например, «Деяния 1:7» или «Екклесиаст 1:9», — но одна фраза остается неизменной: «Человек предполагает, а Бог располагает». Я уехал из здешних мест до того, как тут открыли церковь (ее паству я мысленно окрестил «предположенцами»), но, бывая в старом своем районе, отметил совершившуюся перемену — я парковал машину перед входом в церковь, надеясь, что отсюда-то ее точно не угонят, — и эта фраза на козырьке постепенно стала чем-то вроде шутки для своих или моего личного каламбура, я вспоминал его всякий раз, как во мне предполагали еврея или же предполагали склонить меня к чему-либо, воззвав к моему еврейству. Всякий раз, как хасиды из корбинского подразделения «Гилеля»[24] приставали ко мне с просьбою надеть кипу и пожертвовать деньги на их нужды или какой-нибудь младшекурсник-политолог, зажав меня в угол, предлагал подписать петицию «во имя мира на Ближнем Востоке», я всегда говорил себе: еще один предположенец. Доктор Морс был завзятым предположенцем — впрочем, как и все мы, в равной мере евреи и гои, завзятые (пусть и непредвзятые) предположенцы. Когда я был маленьким, возле станции метро «Тремонт-авеню» частенько стоял золотушный нищий, побрякивая монетками в бумажном стаканчике, который он сжимал в единственной руке. Много лет спустя я столкнулся с ним в автобусе на Манхэттене, нищий нес пакеты с покупками из универмага «Мейсиз», нес их в обеих руках, обеими руками… Кто из нас не предположенец? Отец частенько рассказывал, как работал на фабрике в Гарменте; один из его коллег, простоватый и смирный поляк, решил сделать предложение любимой девушке и купил кольцо с бриллиантом. Однажды поляк принес кольцо на работу, чтобы показать коллегам-евреям и спросить их мнения, как будто резать ткань — то же самое, что резать драгоценные камни и евреи с их еврейской смекалкой разбираются абсолютно во всем. Поляк совершенно искренне хотел, чтобы каждый из коллег рассмотрел бриллиант и оценил покупку: «Вы, ребята, в таких делах понимаете… скажи мне, Янкель, Ицик, меня облапошили?.. Я купил его у одного из ваших, но не из тех, кого я знаю и кому доверяю… вы ведь скажете, облапошили меня или нет, правда?» Разумеется, все евреи фабрики отложили ножницы и принялись рассматривать кольцо, поднимали его к свету, вытирали о фартук, ворковали над ним, точно над ясноглазым младенцем, говорили поляку, мол, оно великолепно, оно стоит тех денег, которые ты заплатил, выгодная сделка, поляк сиял: служение в алтаре церкви предположенцев. Еще был случай с маминым братом, моим дядей Изей, эрзац-бакалейщиком, в 1940-х и начале 1950-х он постоянно занимал деньги у моих родителей и бог знает у кого еще, по всему Гранд-Конкурсу, чтобы открыть лавку; сфера ее деятельности и адрес менялись каждый раз, как его об этом спрашивали (продуктовый ларек на Вебстер, обувной магазин на Парк, цветочный в Испанском Гарлеме[25], книжный для государственных служащих за пределами семитской вселенной Виллиджа), в конце концов дядя Изя перестал отвечать на вопросы, исчез, но даже тогда мама верила в него — у него все получится, он вернется. Даже после того как за ним явилась банда Колли, даже после прихода парней Мандзонетто и даже после того, как обезображенный почти до неузнаваемости — почти, но не вовсе — труп дяди Изи нашли неподалеку от строительной площадки моста Костюшко на берегах Ньютон-Крик. У него все получится, он вернется… Церковь одна, предположения разные.

В моем детстве в здании церкви предположенцев — то есть в земном, материальном ее воплощении — действовала синагога «Молодой Израиль». Там молились мои родители, туда я ходил на занятия перед бар-мицвой. Точно не помню, когда именно паства рассеялась, здание выставили на торги, продали карибским католикам и над входом приделали козырек, — должно быть, еще до смерти моего отца (кстати, он называл синагогу «шул»). Кадиш по нему мне пришлось читать в другом месте.

В детстве мое буднее утро начиналось в другой величественной груде кирпичей в центре квартала — 114-й средней школе, где стайка старых дев и молодых вдов, тамошних преподавательниц, всполошенно верещала о том, что в Америке все равны, не только мужчины, но и женщины, что в этой стране можно говорить что вздумается, быть кем хочешь, поклоняться любому богу — или не поклоняться никакому, потому что закон в равной степени защищает и атеистов; даже агностики, если они граждане Америки, вольны выбирать себе будущее.

Идеологическая обработка завершалась со звоном колоколов, и я плелся за несколько кварталов в пыльный бункер «Молодого Израиля»: в подвале синагоги, посреди плесневелых книг — полки с ними рушились в самый неожиданный момент, как в дешевом фарсе, — кворум морщинистых раввинов, переживших погромы в черте оседлости, принимался опровергать эти истины, сокрушать эти истины, глумиться над ними, ровнять их с землей. Ничуть не заботясь о том, что здесь, в Америке, мы вольны сокрушать, вольны глумиться, вольны ровнять с землей, раввины вытаскивали эти истины во двор и погребали их в земле Бронкса, посыпав солью — или цементом, — чтобы на этом месте никогда ничего не выросло.

Теперь-то, наверное, в этом подвале стучат в барабаны на мессе исступленные гаитяне и кричат священникам по-креольски, но в прежние дни вздор несли с иным акцентом и языками исступления были иврит и арамейский.

Дни моего детства были настолько поделены меж религиозным и светским, и религиозные возражения светскому бывали настолько методичны и точны, что порой мне в душу закрадывалось безумное подозрение, будто раввины каким-то образом очутились со мной в школе, каким-то образом спрятались в моем ученическом ранце и весь день провисели на крючке в классе, впитывая сказанное мисс Янелло про Билль о правах или мисс Мерфи о филогенезе, ископаемых и наследственности: так раввины узнали, на что именно возражать и что бранить, пока за окном смеркается и небо отливает темным габардином.

Сильнее всего меня занимала разница исторических истолкований. История в общеобразовательной школе была неотделима от прогресса, мир прояснел с Просвещением и становился все лучше; мир и дальше будет совершенствоваться без предела, если, конечно, все страны постараются стать как Америка, а Америка постарается еще больше быть собой. Прошлое — лишь процесс достижения настоящего, а настоящее — лишь современный этап величайшей Америки будущего, его поглотят завтрашние свободы и распространение капитала, так что в конце концов всемирная история преобразится во всемирную демократию. И такая концепция мелиоризма[26] не знает границ. Она может только расти, как и сама страна, она никогда не кончится, она открыта, всеобъемлюща и внушает надежду. На занятиях в синагоге история, напротив, представала чем-то закрытым: это была не история, и она не знала ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Скорее, существовало время, столь же сферическое и совершенное, как сама Земля; время это возникло от изреченного света Господня и с этого самого мига было отмечено непрестанным повторением — не сезонов, не урожаев, не небесных явлений и праздников, которыми они управляют, а гнета, насилия и смерти, и между этими повторениями существовало непрестанное ожидание замешкавшегося мессии; мои одноклассники по общеобразовательной школе верили, что вообще-то он уже пришел, мессия уже пришел, а мы, я даже и не заметили… может, потому, что нас — не меня — постоянно истребляли… Для сухопарых шаркающих раввинов — среди стопок лежалой мацы и потускневших частей самоваров они пичкали меня этими хрониками еврейских утрат и страданий — история Америки была синонимом истории гоев. Америка не была новым Иерусалимом, как утверждали мои светские учителя. Скорее, она была новым воплощением Рима, Афин, Вавилона, Египта-Мицраима. Это было изгнание, галут. А злодеи его — фараон, Навуходоносор, Антиох, Адриан, Тит, Аман, Хмельницкий, Гитлер, Сталин и пр. — были не столько отдельными людьми, отдельно творившими зло по собственному почину, сколько олицетворениями Амалека, исконного врага Израиля еще со времен скитания по пустыне. И американские евреи всего лишь дожидаются собственного Амалека. Может, это отец Кофлин[27]. Или Фриц Юлиус Кун[28] из бунда[29]. Или Генри Форд[30]. Фашисты в коричневых рубашках или ку-клукс-клановцы в заляпанных простынях. Чуть позже — и Линдберг[31]. Но конкретное имя, лицо, воплощение не имели значения. По словам раввинов, имело значение лишь то, что ненависть снова найдет себе сосуд, нас вышвырнут и из Америки, вышвырнут или убьют, как бывало в Иберии, России и Германии. Вот увидите, говорили раввины, ждать осталось недолго. Наша история (множественным числом раввины пользовались еще чаще, чем доктор Морс) скорее хронология мучений, общепризнанных и определяющих, как заповеди, данные на горе Синай: невозможно ни изменить подобное развитие событий, ни противиться этой силе, евреям суждено быть уничтоженными, и те из нас, кто не уцелеет, по крайней мере уверены, что уцелевшие преподнесут нашу гибель как предначертанную жертву.

От такого образования/антиобразования спятит любой ребенок, особенно такой серьезный, как я, склонный верить всему и все понимать буквально. Как самые умные, не по годам развитые дети моего поколения, я читал все, что попадалось мне в руки, и был воспитан в уважении к мудрости старших. Я заучивал наизусть, повторял, не колеблясь, все прочитанное и услышанное принимал за правду, точно это выдумали не простые смертные, подверженные ошибкам, а всеобъемлющий непогрешимый разум — то ли коллективный разум вроде американцев или евреев, то ли некий сверхчеловеческий разум вроде президента или Бога, триграмматон ФДР[32] или тетраграмматон ЯХВЕ. Итак, мое детство разрывалось между противоречившими друг другу самобытностями, между американской возможностью избирать и еврейской избранностью…

Не думаю, что мне удалось разрешить это противоречие; пожалуй, я просто повзрослел — столько же в силу того, что самостоятельно выбирал круг чтения, сколько в силу гормональных изменений. После бар-мицвы я забросил занятия в синагоге, отрекся от семидневного сотворения мира, заменил его объяснением о миллиардах лет, развитием от одноклеточных к многоклеточным, эволюцией: каждый, кто принимает эту доктрину в качестве замены религии, в итоге толкует ее как метафору взросления, эволюции от детства к юности.

И лишь после того, как я отслужил в армии — и вернулся к женщине, на которой женился, и к нашей маленькой дочери, которую ни разу не видел, — мне стало ясно: меня ждет иная судьба, в этой стране меня не убьют. Никто не утащит ни меня, ни мою семью в лагерь, не затолкает нас в печь. Единственная униформа, в которую обрядила меня моя страна, украшена медалями и знаками отличия. Правы были крохотные католички из 114-й школы, прав был и мой старый учитель по основам гражданственности, лишившийся подбородка при Вердене, правы — вопреки собственным убеждениям — были даже мои строгие, не питающие иллюзий преподаватели-троцкисты из Городского колледжа; все они были правы, а раввины ошибались: Америка — исключение исключений. И я — ходячее доказательство американской мечты, мои высшие научные степени — свидетельство ее высшей благосклонности, и коль скоро имеются существенные огрехи в ее законах, политике или же пропаганде, мое призвание — призвание историка — их исправить.

Вот что я чувствовал в тот оживленный и деятельный период между войной, которую пытался забыть, и контркультурой, которую не предвидел. Айк[33], верховный главнокомандующий союзными войсками, был президентом. Асфальтировали федеральные автострады. Десегрегировали мужские туалеты. Аляска и Гавайи недавно стали штатами. Мы заказывали новые флаги и глобусы, а старые выбрасывали, как грязные тряпки и дырявые баскетбольные мячи. Теперь у нас было пятьдесят звездочек, расположенных в шахматном порядке. И хотя Советы распростерлись по всей Европе, было создано новое государство, название его едва умещалось в границы, и слово «Израиль» выплескивалось с зеленой его окраски на синее и прозрачное Средиземное море. Какие бы ни были трудности — перенаселенность, ядерная угроза, политика сдерживания коммунизма в Азии или медленное распространение культа потребления на интеллектуальную жизнь, влекущее за собой атомизирующий релятивизм, — нас выручит наша смекалка. Нас выручат технологии. Через несколько лет мы заселим Луну. А еще через несколько лет запустим собственную луну, заселим другие планеты, откроем там дайнеры — сплошь неон и хром, — кафе для водителей и для пилотов, потому что машины будут летать. А обслуживать нас будут роботы.

В то время, о котором я рассказываю, — между разговором с доктором Морсом в начале осеннего семестра, в сентябре 1959-го, и приездом доктора Нетаньяху в начале весеннего семестра, в январе 1960-го, — если бы вы остановили меня на улице и спросили, как у меня дела, я ответил бы: замечательно, я похвастался бы, что Эдит пытается реформировать библиотечную систему классификации, похвалился бы отметками Джуди и количеством баллов, полученных ею за тест на проверку академических способностей, ее перспективами поступить в колледж; пожалуй, я даже обмолвился бы о том, с каким удовольствием занимаюсь разысканиями по истории налогообложения и учу студентов. Осень в Корбиндейле — самое красивое время года. По мере того как листва краснела, рыжела, бурела, студенты следом за мною от Плимута (сентябрь) и английской Америки через революцию и конституцию (октябрь) перешли к федерализму (ноябрь), чтобы окончить путь у самых ворот Форт-Самтера[34] (декабрь). Начальный курс американской истории. После занятий я торопливо шагал по разломанным корневищами тротуарам Гамильтон, направо на Уолкотт, налево на Декстер, направо на Галлатин и оттуда на Эвергрин, к нашему красивому домику с остроконечной крышей: сумерки и прохлада теперь наступали раньше. Я распахивал дверь — запах жарящегося цыпленка. Эдит дорезала салат или уже заправляла его соусом. Стол был накрыт. Джуди наверху играла на флейте или рисовала свой профиль с помощью зеркала. Я переодевался в халат и клал дрова в камин. После ужина мы усаживались у очага, собирали головоломку, прерываясь лишь для того, чтобы порвать старые выпуски «Корбиндейльской газеты» («Пора собирать яблоки») и пухлые старые номера журнала «Нью-Йоркер» («Хрущев и Никсон встретились на кухне») и подбросить в уютное пламя.

Разумеется, подобный рассказ не удовлетворит ни одного историка — и неисторика, если он в здравом уме, да и вообще никого в здравом уме. Слишком уж он завиральный.

А правда была такова: жена моя тосковала, а дочь бесилась. Мы собирались у очага — порой он ничуть не грел, потому что разводить огонь я толком не умел, иногда тратил целый коробок спичек, лишь чтобы поджечь газету. В те редкие случаи, когда моими стараниями дрова все-таки занимались, я непременно забывал открыть вьюшку и в гостиной было не продохнуть от дыма. С огнем была та же беда, что и с семьей: обоим не хватало кислорода. Помню, как сидел возле холодной золы и пятисотдолларовой банкноты — головоломки из пятисот фрагментов, — пытался отыскать фрагмент воротника великого протекциониста Уильяма Мак-Кинли[35] и сознавал, но не умел выразить, что подлинная головоломка — это мы. Эдит хотела получить нормальный диплом и найти работу, на которой ей нужно было бы читать книги, а не только заносить в каталог; Джуди хотела вырваться из дома и избавиться от такого носа (он казался ей чересчур длинным, чересчур крупным, с чересчур выпуклой шишечкой на конце). Наш дом — в голландском колониальном стиле, как многие дома в нашем квартале, или, точнее будет сказать, в стиле голландского колониального возрождения, поскольку выстроили его вскоре после Гражданской войны под влиянием ностальгии, — был стар, потихоньку рушился, в нем гуляли сквозняки. Поначалу я влюбился в его строгость и простоту — ставни, дощатая обшивка, — но, уходя и возвращаясь в него в течение года, заподозрил его в двуличии. Спереди голландский колониальный дом выглядит как дом. Сбоку же голландский колониальный дом выглядит как сарай. Меня это смущало. Заставляло усомниться, люди мы или все же скотина. И хотя нужно было подготовить дом к зиме — поскольку прошлая зима преподала нам кое-какие уроки, особенно в том, что касается кровли, и сделать мне предстояло многое, — я отлынивал и после ужина поднимался к себе в кабинет. Он располагался в конце коридора: вишневые стены, все книги на полках расставлены в моем порядке, Эдит к ним не прикасается. Дверь я держал закрытой, но, если сидел, затаившись, если мне случалось задержать дыхание, я слышал, как Эдит готовится ко сну. Чуть погодя я слышал, как ложится Джуди. Под дверью на сквозняке разливалась лужица света, потом она испарялась, высыхала со щелчком, и о том, что я не один в доме, свидетельствовало — по крайней мере, какое-то время — лишь некое напряжение, некое давление на древесину, доносящийся изредка скрип (Эдит ворочалась в постели) да свистящее похрапывание Джуди. В эти часы я откладывал налоги и брался за евреев. Я так и говорил — поднимался из-за стола и произносил, потягиваясь: «А теперь евреи», хотя порой произносил это не вслух, а только мысленно, и, оставив план разысканий, который сам же и составил на семестр (товарно-сырьевой потолок плантационного хозяйства), направлялся к уютному кожаному креслу в углу, похожему на бейсбольную перчатку, включал торшер и погружался в доктора Нетаньяху, в его журнальные статьи, в его журнальные рецензии, его диссертацию о конверсос, марранах, иберийской инквизиции (испанской и португальской).

Сияние изумрудного, точно бутылочное стекло, абажура торшера — такие любят банкиры — символизировало для меня зависть, ревность, даже стыд. Признаться, я стыдился этого, стыдился тайных своих разысканий, внезапных негласных ночных занятий, неожиданно возродившегося интереса к еврейским темам. Эти темы меня заставляли изучать в «Молодом Израиле» если не под страхом смерти, то под страхом родительского порицания, и было неловко — так, словно я делаю что-то незаконное — вновь углубляться в те же трагедии, да еще внимательней прежнего, по просьбе работодателя.

Переворачивая страницы (английские страницы пестрели отсылками к работам «Бен-Циона», «Бенциона» и «Б. Нетаньяху» на иврите, намекая на то, что бóльшая часть его познаний мне попросту недоступна), вчитываясь в предисловия, похожие на заключения, и силясь одолеть заключения, похожие на молитвы, я обнаруживал, что попутно вслушиваюсь в звуки дома: от того, как поддаются и оседают полы, до вибрации холодильника, тиканья часов, стука каштанов о крышу, беличье-бурундучьего шороха водосточных желобов; я так напряженно вслушивался в сулящие неожиданность звуки, так их пугался, словно боялся, что меня поймают… но кто поймает? Жена и дочь? Лазутчица-луна? Трибунал инквизиции из семинаристов нашего колледжа в сопровождении вооруженных сорвиголов, уполномоченных шерифом Корбиндейла? И на чем же они поймают меня? На том, что я делаю свою работу? Я повторял себе, что исполняю свой долг, свои обязанности члена комиссии, требование факультета; я всего лишь следую приказу! Пусть привяжут меня к столбу и разведут вокруг меня костер из того, что я так и не сжег в камине: последние мои слова будут: «Именем доктора Морса!».

Но, перелистывая страницы, я сам себе поражался: трудно было убедить себя в том, что я не кощунствую уже потому лишь, что читаю это.

О чем писал доктор Нетаньяху? Поначалу я досадовал на себя, оттого что никак не получалось ясно сформулировать… впрочем, у него тоже не получилось сформулировать… Но если бы волею судеб какие-нибудь жуткие священники, фигурировавшие в его текстах, вдруг воскресли и потребовали отчета, угрожая отрезать у меня по пальцу тупыми ножницами за каждое произнесенное мною слово, я ответил бы им так: «Оказывается, прежде мы неправильно представляли себе святую инквизицию».

Восемь слов, то есть у меня еще остались бы оба мизинца.

В версии доктора Нетаньяху существовала не одна инквизиция, а несколько: ту, которую организовали римские папы и католическая церковь, не следует смешивать с теми, которые организовывали монархи в тайном сговоре с церковью. Первые подобные политизированные институты возникли в Иберии: сначала в Испании, потом в Португалии. Истинная цель этих инквизиций заключалась отнюдь не в том, чтобы насаждать христианство, выявлять еретиков, крестить евреев или следить за тем, чтобы крещеные евреи вели себя как подобает добрым католикам, — вовсе нет. Истинная их цель — о ней никогда не заявляли во всеуслышание, но ее признавали втайне — заключалась в том, чтобы отменять такие крещения и превращать как можно больше новых христиан обратно в евреев.

Меня это, мягко говоря, поразило: подобный вывод предполагал глобальный пересмотр не только еврейского прошлого, но и христианской истории (доктор Нетаньяху считал ее общей историей).

Инквизиция, по его словам, стала «переломным моментом» или «критической ситуацией», «перипетией» или «кульминацией» средневекового католицизма. На протяжении столетий — в особенности посредством Крестовых походов — церковь стремилась главным образом к тому, чтобы католиков становилось все больше и больше; на этом с незапамятных времен сходились и католики, и евреи; на протяжении столетий то был, пожалуй, единственный пункт, по которому они сходились во мнении; это допущение признавал и доктор Нетаньяху. Однако, по его утверждению, ближе к концу XV века — незадолго до того, как Колумб отправился в плавание, — цель эта неожиданно изменилась: отныне церковь стремилась к тому, чтобы отбраковать свое стадо и вернуть самых младших агнцев в лоно предков.

Насколько я понял, на протяжении всей своей карьеры доктор Нетаньяху доказывал это утверждение и объяснял, почему совершилась такая перемена. И хотя я не надеялся лично оценить его доказательства — то сокровенное знание, которое он цитировал без перевода на испанском, португальском, латыни и даже ладино, — именно объяснение не давало мне покоя. Оно смущало меня. Поскольку, по сути, это было не объяснение. Скорее, это была… так и хочется сказать «догма».

С чего бы, по мнению доктора Нетаньяху, церкви возвращать к иудаизму тех самых конверсос, которых она стремилась заполучить в течение почти всех Крестовых походов? Не с того ли, что эти новообращенные были плохими католиками? Были, но не все. Не с того ли, что они оказались слишком уж хорошими католиками? Опять-таки не все. Скорее, причина заключалась в следующем: католикам нужно было кого-то ненавидеть, и евреям пришлось и дальше играть роль народа, обреченного на страдания.

Если я и преувеличиваю, то самую малость — и не преувеличиваю ничуть, когда заявляю, что, хоть я никогда и не разбирался в тончайших психоаналитических отличиях меж сублимацией, конденсацией[36] и замещением, или между проекцией и интроекцией, или обильными кровными связями переноса, не могу не предположить, что рассуждения доктора Нетаньяху были продиктованы неким пагубным напряжением из этой незадачливой семейки защит. Коль скоро Фрейд предполагал, что общество одобряет либидо, или сексуальную энергию, лишь если та преобразуется во что-то другое — например, в склонность к коммерции, литературе, нумизматике, филателии или тхэквондо, — то и мы можем без особой натяжки предположить, что доктор Нетаньяху посредством науки пытался удовлетворить свои религиозные аппетиты. Его методы, по сути, представляли собой номенклатурную путаницу; бес- или полусознательное замещение того, что боязно называть, на более приемлемую терминологию; то, что он именовал «историей», на деле было теологией, а то, что он именовал «фактами», — верованиями, и «еврей» для него — не просто человек эпохи Средневековья, который верил в истинность геоцентризма и считал, что Земля плоская, а платоновский эйдос, или архетип, гегелевский абсолют, сущность более-менее постоянная и не меняющаяся со временем.

Подобно людям эпохи Средневековья, предмету своих изысканий, доктор Нетаньяху принимал на веру определенные константы и вынужден был примирить неизменного непреходящего «еврея» с необратимым течением времени, с причинностью, случайностью, in esse и in fieri, impetus, conatus[37], с вопросом о том, в чем заключается суть явлений и благодаря кому — или чему — эти явления начинаются, заканчиваются и бытуют. История трактует время как цепь событий, приводимых в движение нашей свободной волей, и первый ее урок в том, что первопричины не существует, потому что, как объясняли мои учительницы в средней школе, мы изучаем историю, дабы узнать, как ее изменить. Теология же, напротив, трактует время как цепь изменений, ниспосланных нам волей Бога: Он руководствуется собственными мотивами, Он вплетает перемены и переделки в ткань бытия не наобум, а в соответствии с сокровенным замыслом или же образцом, его невозможно постичь умом человеческим и осмыслить иначе как чудо или заслуженную кару за наши грехи. По крайней мере, так учили меня раввины: они вполне могли заявить, что 1490-е — то же самое, что 1940-е, пусть даже потому лишь, что ни одна отличающаяся подробность не сделает их понятнее. И если подобное объяснение смущало меня в детстве, тем паче меня озадачило, что его повторяет якобы коллега, человек, называющий себя «гисториком», но отрицающий самую суть этой науки. Я с изумлением осознал: доктор Нетаньяху верующий, и если то, во что верит он, отличается от того, во что верят раввины, то потому лишь, что доктор Нетаньяху приписывает возможность менять что-либо не божеству, действующему в соответствии с непостижимым замыслом, а кишащему в мире множеству неевреев: они движимы ненавистью, они постоянно судят евреев, притесняют их и посредством этих притеснений совершают перемены: обращают евреев в христианство, возвращают в лоно иудаизма, изгоняют и истребляют. Вот каким образом доктору Нетаньяху удалось выдать теологию за историю: он отнял у божества ответственность за перемены и возложил ее на смертных, передал эти дискреционные полномочия монархии, Генеральным кортесам[38] и Римской курии[39], герцогам, баронам, епископам, кардиналам, последующим поколениям убивавшего евреев сброда: нежданно-негаданно этот сброд спускался со своего заоблачного пьедестала и утверждал абсолютную власть над жизнью евреев, принимал законы о том, где евреям жить (в гетто), когда им запрещено выходить из дома (когда стемнеет), какие шапки им носить (конические, остроконечные) и чем заниматься (ростовщичеством), вдобавок время от времени устраивал евреям аутодафе, погромы из-за кровавых наветов и лагеря смерти. В общем, пожалуй, точнее будет сказать, что, хотя доктор Нетаньяху, бесспорно, был верующим, он верил не столько во всемогущего Бога, сколько во всемогущих гоев: их науке опознать и объяснить куда проще, чем Бога. Потому что, в отличие от Бога, у всех этих королей, королев, клириков и еврееубийц, правивших миром евреев, было имя, национальность, годы и место жизни, их можно было процитировать в кавычках, отметить крестиком и звездочкой. Но сними с них этот псевдомирской наряд, сорви с текстов, которые я читал, облачение из примечаний и бессчетные покровы библиографии, и окажется, что они вовсе не исторические; в лучшем случае они представляли собой теологизированную антиисторию, или антиисторическую теологию с оттенком психоаналитики — или и то и другое, или ни то ни другое? Или очередное кредо церкви предположенцев?

В процессе чтения мне то и дело попадались опечатки, грамматические ошибки или просто неэлегантные синтаксические конструкции: тяжеловесные подражания британскому английскому, «может статься» — я исправлял их. Брал карандаш или ручку — а после и красный фломастер, я специально принес его домой из моего кабинета в университете — и ставил пометку, согласовывал времена, «придти» превращал в «прийти», вычеркивал «действительно», «таким образом», бросающееся в глаза многословие, тавтологии и все случаи употребления слова «кардинальный».

Казалось, эти исправления помогают мне контролировать собственную историю, отгородиться от прошлого, от забытых и хриплых, как стрекот сверчков, голосов подвальных раввинов из далекого прошлого: они вдруг ожили и забормотали неточным, неловким, почерпнутым из тезауруса английским другого иностранца, предостерегая меня от самоуспокоения… предостерегая меня от Америки…

То была не обычная подготовка научного сотрудника к анализу трудов коллеги, а, скорее, самоанализ: я впервые в жизни задумался о прошлом и сравнил себя прежнего с собой настоящим. Я преподаю историю, со мной вот-вот заключат бессрочный контракт, я активно участвую в секулярной жизни Америки — и вот я, крадучись, пробираюсь по чердаку сознания безвестного израильского ученого, точно один из древних евреев, о которых он пишет, точно конверсо, насильственно возвращенный к оставленной им вере, поглощенный душевной смутой и оттого не обращающий внимания на время, пока, встрепенувшись от пения влюбленных птиц, не поворачиваюсь и не отдергиваю занавеску: за окном уже утро.

ДЛЯ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫХ ЛИЦ [так начиналось письмо, пришедшее в середине сентября, мисс Гринглинг сняла с него фотокопии и одну оставила в моем факультетском почтовом ящике]

Десять лет: столько живут саламандры, столько времени заняло у Флавиев строительство Колизея и у Одиссея возвращение на Итаку, в такой срок по закону налоговое управление имеет право взыскать налоги, после чего отпускает неплательщикам грехи и списывает долг… Лет за десять до осени, о которой я вспоминаю, родилось государство Израиль. В этой крошечной стране на другом конце света евреи-беженцы и вынужденные переселенцы деятельно начинали новую жизнь как один народ, сплоченный ненавистью и необходимостью подчиняться враждебным правительствам, в едином порыве солидарности, вызванном масштабным антагонизмом. Сходный массовый процесс происходил в те годы и здесь, в Америке: евреев активно меняла — или отменяла — или ассимилировала демократия и стихия рынка, браки с людьми других национальностей, религий и рас. Но факт остается фактом: где бы ни жили евреи, в какие бы процессы — самые разные по направленности и природе — ни оказывались вовлечены, в середине ХХ века едва ли не каждый еврей стремился стать кем-то другим, и в этот переломный момент прежние внутренние различия — бывшие классы, гражданства, не говоря уж о языке и степени религиозности — на короткое время стали ощутимее, чем когда-либо, а потом испустили предсмертный хрип.

Теперь, по прошествии времени, различия между евреями черты оседлости и евреями германскими, к примеру, или хасидами и литваками представляются до смешного ничтожными, эти различия представляются эгоистическими, эгоцентрическими, мелочными, пустыми, вопросом обычаев, кухни или просто нарядов, но это не значит, что они не существовали и в значительной степени не определяли жизнь человека: «Der Narzissmus der kleinen Differenzen»[43], по знаменитому выражению Фрейда. Чтобы его понять, нужно лишь kleinen знание немецкого языка, чтобы им возмутиться, нужна более чем kleinen гордыня.

Я поднял эту тему, чтобы познакомить вас с нашими родителями, моими и Эдит, необязательно в такой последовательности — а с ними приходится обращать внимание на последовательность.

Любовь обычно дело интимное, смертное; ненависть же тяготеет к типологии бессмертного, с каждой сменой идентичности ее переводят на язык понятий более актуальных: так свойственные Старому Свету различия меж моими родителями, евреями из России и Украины, и родителями Эдит, евреями из Рейнланда, в Новом Свете превратились в секуляризованное соперничество Бронкса и Манхэттена, Гранд-Конкурс и Верхнего Бродвея, общественного транспорта и кадиллаков, работы без выходных — и отпусков а-ля Лореляй (плюс полгода во Флориде).

Причудливая метаморфоза давних распрей — для иммигрантов по сей день основной способ стать своим на новом месте: возобновить конфликт — значит ассимилироваться.

Марксисты истолковали бы взаимную антипатию Блумов-Штайнмецев в терминах классовой борьбы как напряженные отношения меж работниками и хозяевами: Блумы (отец мой был закройщиком, мать гладильщицей) шили одежду, Штайнмецы поставляли ткань; родственники Эдит торговали текстилем, родители — отделочными материалами для шитья. Сторонники капиталистической теории — впрочем, ее сторонниками были и мои, и ее родители — объяснили бы антипатию культурными различиями: мои родители вешали на стену календари и крутили ручку радиоприемника, родители Эдит вешали на стену картины, написанные масляными красками, и водили смычком по струнам виолончели.

Точнее, водила Сабина, моя теща; тесть, Уолтер, только оплачивал уроки — из той кучи денег, которую заработал на продаже пуговиц, застежек и кнопок, а еще молний, заклепок, петелек, крючков для бюстгальтеров, резинок для носков и трусов. Сабина устроилась к нему секретаршей, а уволилась женой, пошла к психотерапевту и сама непрерывно училась на психотерапевта в каком-то полуофициальном институте психоанализа, руководил им из своего кабинета неподалеку от Бауэри эмигрант с Балкан. Как только балканец сочтет, что Сабина готова — если сочтет когда-нибудь, но он в итоге не счел, а вскоре его хватил удар, — она откроет частную практику; всякий раз, как Сабина упоминала об этом, она преимущественно описывала, каким будет ее кабинет, где он будет расположен (в каком районе, в каком здании, на каком этаже), как он будет оформлен («в восточном стиле»). Она мнила, будто отлично разбирается в моде, дизайне, культуре в целом, и, хотя вкус у нее был неплохой, ей не хватало вкуса не кичиться этим. Рассказывая о концертах, она подчеркивала дороговизну билетов и насколько ее места были лучше, чем у подруг. Рассказывая об искусстве, она подчеркивала, сколько денег Уолт потратил на аукционе и кого обошел. Она любила делиться мнением — по сути, это было мнение критиков, которых она читала: Поллока не интересует, что чувствует зритель, глядя на его картины, его интересует, что чувствует он сам, создавая их; тот, кто слушает бибоп, тоже импровизирует. Когда она сообщила об этом моим родителям (после очередного спектакля, в котором Джуди играла в начальной школе), те решили, она говорит не о Поллоке, а о каких-то поляках. Птица есть птица, тут все просто, но Диз, наверное, собака, а Монк — тот еще котяра[44]? В Нью-Йорке она любила водить Эдит в бистро и брассери в центре и настаивала, чтобы та делала заказ по-французски. Сабина стремилась все знать, по крайней мере все новое, чтобы не попасть впросак, и Джуди жестоко подшучивала над бабкой — например, спрашивала, слышала ли та новый концерт для арфы Леви Вудбери или видела, скажем, новую выставку в галерее Пегги Итон; разумеется, отвечала Сабина, само собой, вот только ни концерта, ни выставки не существовало: Леви Вудбери был министром финансов при президенте Джексоне и пробыл на этом посту дольше прочих, а Пегги Итон — скандально известной женой Джона Генри Итона, военного министра при том же Джексоне (я думать не думал, что Джуди запомнила из моих рассказов и эти и другие имена, пока она не пустила их в ход, чтобы высмеять бабку).

Джуди… пожалуй, единственное, в чем сходились наши с Эдит родители — и они сами это признавали, — была любовь к внучке, и выражали они эту любовь, донимая Джуди одним и тем же вопросом: кого она любит больше… Ому и Опу? Бубе и Зейде?

Из-за этого-то соперничества праздники наши обычно проходили напряженно. Не в плане отношений, а в плане перемещений. Приходилось уделять время и этим и тем: один вечер проводить у одних родителей, другой у других, из года в год чередуя порядок — в один год на первый день праздника ужинаем у твоих, на второй у моих, на следующий год в первый день к моим, во второй к твоим. Наверняка раввины именно поэтому устроили так, чтобы все основные еврейские праздники отмечали не один день, а два, по крайней мере у диаспоры — чтобы штайнмецам не приходилось смешиваться с блумами, как скисшему мясу со стухшим молоком.

В 1959 году на Рош ха-Шана мы с Эдит решили ввести новую традицию: мы не поедем в Нью-Йорк. В этом году, нашем втором году в Корбиндейле, мы останемся дома и пригласим родителей в гости — с расчетом на то, что, столкнувшись с перспективой ехать к нам из Нью-Йорка (быть может, даже в одной машине), сидеть за одним столом и спать под одной крышей две ночи кряду, обе четы родителей откажутся от приглашения и мы с Эдит и Джуди проведем этот день в покое — возможно, даже отпразднуем (хотя, конечно, вряд ли). Разумеется, мы упустим возможность совершить хадж вдоль Гудзона и побывать на Манхэттене — например, попасть на бродвейский спектакль, или, как я люблю, прошвырнуться по Четвертой авеню, глазея на книги, тогда там еще был Книжный ряд[45], или прогуляться по Пятой, зайти к Скрибнеру и Брентано. Но сил не было. Мы просто не потянули бы: слишком уж свежи были воспоминания о прошлогодней поездке: только мы переехали, только обжились в новом доме, разобрали вещи, отправили дочку в школу, как пришлось развернуться и тащиться обратно в путаницу города, откуда мы прибыли. Вымотались до предела. И хотя этот год выдался поспокойнее — в конце концов, в этом году мы не ехали на другой конец штата, не меняли так круто жизнь, — нам с Эдит хотелось создать прецедент, несмотря на протесты Джуди: «Я все лето ждала, когда же наконец вернусь в город, а вы передумали? У меня было столько планов, что я скажу моим единственным друзьям, других у меня нет: „Извините, я не приеду на `Вестсайдскую историю`, идите без меня на `Сотворившую чудо` с Патти Дьюк в роли Хелен Келлер[46], та хотя бы родилась глухой и слепой, меня же такой делают родители, ударившиеся в тотальный тоталитаризм?“»

— Зато Хелен Келлер была еще и немой, — заметил я.

— Зато Мао не скрывает, что он диктатор.

Эдит вздохнула.

— У тебя есть другие друзья, Джуди. Не говори так. Ты завела здесь множество новых друзей. А как же Мэри, Джоан и та девочка из литературного ежегодника, ей еще понравился твой стих про поверхность Луны, — разве они тебе не подруги? Что бы они на это сказали? Нельзя так относиться к людям. А как же Тод Фру, он провожает тебя домой после каждой репетиции? Разве он тебе не друг — или даже больше чем друг?

Джуди вскинула руки с воплем: «Фашисты!» — и, хотя Эдит колебалась, я настоял на своем. Твердо и непреклонно. Не отступил ни на шаг. Уперся руками и ногами. Теперь мы живем в Корбиндейле, наш дом — Корбиндейл, новый центр притяжения вселенной Блумов, и нашим городским родственникам придется приспособиться и прибыть на нашу орбиту. Пора поставить на первое место нашу семью, супружескую чету, домашний очаг. В общем, мы позвонили — Эдит позвонила по моей просьбе — и объявили: все дороги ведут в Корбиндейл, мы вас ждем.

Но согласились только родители Эдит. Мои спасовали.

Мы-то думали, откажутся те и другие (повторял я себе в недоуменной растерянности), но родители Эдит согласились, а мои отказались, и, хотя я подключился, позвонил, принялся их уговаривать, решения своего не изменили и даже — вот поразительно! — оживились в своем упрямстве благодаря нежданной возможности выделиться.

— Сейчас отец тебе все объяснит, — сказала мать, когда ее утомили мои уговоры, а отец, теряя терпение, уже вырывал у нее трубку.

— Ты хочешь знать, почему мы не приедем? — спросил он. — Я скажу тебе почему, профессор. Потому что мы, в отличие от родителей твоей жены, не стыдимся, что мы евреи. Знаешь, что делают евреи в Рош ха-Шана?

— Собираются всей семьей?

— Нет, профессор, они идут в шул. Скажи-ка мне, где в Корбинвилле шул?

— Дейле. В Корбиндейле.

— Вилл, дейл — какая разница? Нету там шула, ты вообще думал об этом?

— О шуле? Признаться, не думал.

— А тебе известно, профессор, где ближайший к твоему Корбинвиллдейлу шул? Отвечай, раз такой умный.

— Нет, не известно. Но ты наверняка это знаешь и сообщишь мне.

— Ты слышала? Он не знает, твой сын-профессор не знает, — сказал отец, видимо, матери, но может статься, и Богу.

И крикнул в трубку:

— Разумеется, я знаю, я уже посмотрел в справочнике. Не только ты умеешь пользоваться справочниками. Ближайший к вам шул — в Эри, штат Пенсильвания.

Эдит сказала, что звонить Штайнмецам и отменять приглашение поздно. Они приедут одни, они снизойдут: высокомерие было их разновидностью добродетели.

Родители не просто впервые ехали в Корбиндейл, они впервые ехали к нам, и предстояло определить, где же их разместить. Очевидным и самым разумным решением был мой кабинет — по крайней мере, по мнению Эдит: все равно у меня есть кабинет в колледже. В моем домашнем кабинете предполагалось обустроить третью спальню, для второго ребенка (мы все время его откладывали), а пока не надумаем, говорила Эдит, пусть будет комната для гостей, а чтобы там толком ничего не менять, они могут спать на раскладном диване, вот таком (тут она развернула глянцевую рекламу: «Мечтаете о лишней комнате? Получите ее по цене дивана… Раскладной диван — в помощь хозяйке и гостям…»).

Такой и привезли нам в следующие выходные. «Вот этот», — Эдит ткнула пальцем в объявление. Модель называлась «Дромадер». Но прежде чем Эдит сумела объяснить мне, почему заказала диван в оборочках и расцветке «абиссинское хаки», я возмутился. Я не желал, чтобы ее родители ночевали в моем кабинете, рылись в моих бумагах, и воспротивился так демонстративно, что Эдит пересмотрела свое предложение: новый раскладной диван мы поставим внизу, в гостиной, вместо старого, нераскладного, привезенного нами из Бронкса, сами поспим в кабинете, а родителей положим в нашей спальне (Эдит звала ее «хозяйской спальней», туалет на первом этаже — «дамской комнатой», боковое крыльцо — «верандой», дворик — «лужайкой»); таково ее решение, и оно окончательно.

В тот день, когда нам привезли мерзопакостный диван-кровать и забрали старенькую софу с гнутыми ножками — молодоженами мы так часто на ней миловались, — Эдит навела марафет на кухне, пропылесосила столовую, а потом, словно желая приберечь первые посиделки на верблюжьем диване для более спокойного вечера (или для тех, кто этого достоин), принялась листать альбом с поломанным корешком, куда записывала рецепты моей матери, и объявила, что приготовит грудинку. Такой уж Эдит человек, нипочем не нарушит договор, условия которого не удосужилась определить. Торговалась она расчетливо; пожалуй, угроза неприкосновенности моего кабинета была только началом, способом добиться своего: купить в гостиную новую мебель и разместить своих родителей на нашей кровати.

В дверь постучали и, не успел я спуститься по лестнице, как вошел Уолтер с двумя чемоданами — два чемодана на одну ночь! — а Сабина окутала меня шалями и ореолом духов с ароматом бергамота.

Руку мне Уолт не пожал, руки у него были заняты, поэтому он протянул мне чемоданы.

— Вы не запираете дверь? Как же так?

— Не запираем.

— И не боитесь?

— А чего бояться? Мы же дома.

— Тем более нужно запирать. Вдруг кто войдет без спроса.

— Здесь не запирают двери и никто не входит без спроса. Велосипеды оставляют во дворе, мусорные баки не пристегивают цепью. Это не Нью-Йорк.

— Не Нью-Йорк? — повторила Сабина, направляясь на кухню поздороваться с дочерью. — Оно и видно.

Я отнес чемоданы наверх, а когда спустился обратно, Сабина все еще пребывала в изумлении — или изобразила его повторно, ради меня.

— Кто это, Рубен? Что ты сделал с моей дочерью?

Она указала на Эдит, точно обвиняя ее в ведьмовстве: жена как раз лихорадочно колдовала над кастрюлями и сковородками.

— Что готовишь? — спросил Уолт. — Пахнет вкусно.

Эдит перечислила блюда, над которыми хлопотала, Сабина повторила их названия механически, отрешенно, точно обескураженная необходимостью выбрать в меню одно-единственное съедобное блюдо из смертельно ядовитых: грудинка, кугель, цимес.

— Я тебя такому не учила, — заметила Сабина.

Эдит отмахнулась от нее ложкой.

— Да, это рецепты мамы Рубена.

Сабина фыркнула.

— Я рада, что замужество позволило тебе восполнить нехватку хозяйственных навыков, которые я тебе недодала.

Эдит со стуком принялась помешивать в кастрюле.

— И тебе никто не помогал? Неужели ты приготовила все сама, без помощниц? Не может такого быть.

Сабина прищурилась, словно силилась разглядеть, где хранится помощница, в какой буфет мы сложили домработницу, точно кровать в диван.

— Вы нам тут все покажете? — спросил Уолт.

— Мне надо следить за кугелем. С вами сходит Рубен.

— Да, — Сабина обхватила меня рукой, обхватила меня обеими руками. — Оставим Эдит исполнять обязанности Hausfrau[47], а дорогой Рубен проведет нам экскурсию.

Ни псевдоготические чары кампуса, ни недостроенное здание студенческого клуба в стиле брутализма, ни очаровательные старомодные постройки и торговые лавки вдоль университетской аллеи, ни полукичевые ларьки с поделками индейцев из резервации сенека, ни заброшенная гончарная мастерская, похожая на утопический фаланстер[48], ни даже раскинувшиеся между ними молодые леса, отражающиеся в оттенках сепии в озерах и реках, — моих тестя и тещу не интересовало ничего ни в самом Корбиндейле, ни в окрестностях Корбиндейла, кроме дома, в котором они находились. И вовсе не потому, что дом наш отличался оригинальной архитектурой или же интерьером, а исключительно потому, что они знали, сколько он стоил. И хотели оценить, насколько нам удалось преуспеть. В частности, они хотели оценить меня — бедняка, говорящего на идише, парнишку, который женился на их дочери, только-только окончившей Стайвесант, обрюхатил ее и укатил на войну (так им помнилось)… этого выскочку, талантливого молодого ученого, которому даже с научным дипломом на стенке и публикациями на полке еле-еле удалось пристроиться младшим преподавателем эконометрики в Городской колледж Нью-Йорка, и то не в штат (они полагали, там были штатные должности)… экономиста, не сумевшего заработать денег (фигура столь же распространенная, как и историк, не сумевший войти в историю)… закоренелого неудачника, который с досады на свое ухудшающееся положение и неспособность заявить о себе в городе (для них Нью-Йорк означал целый мир) ухватился за первую предложенную штатную должность в дикой глуши и улизнул туда с их дочерью и внучкой, увлек их «на север» — но, по сути, на запад, в сторону Америки, — точно ветер хрупкие опавшие листья жалкой ошибки… Получается, этот визит дал им возможность утвердиться в своих убеждениях. Не изменить мнение — Штайнмецы в жизни его не меняли, — но утвердиться в том, что Эдит сглупила, не того выбрала в мужья, а Джуди не повезло с отцом, хоть она его и не выбирала.

Я провел их по дому — не как владелец поместья, а, скорее, как младший внебрачный сын владельца, за чаевые показывающий дом туристам, — Сабина придирчиво расспрашивала меня о провенансе каждой литографии, каждого предмета коллекции, стоимости каждой старинной вещицы, купленной на аукционе, начиная от буфета и столика в стиле чиппендейл до изящных стульев с длинными тонкими ножками в шейкерском стиле, сколоченных без затей из деревяшек в какой-нибудь провинциальной общине старых дев в угольно-черной преисподней 1880-х, тридцать шесть долларов за пару. Сабина подняла их — легкие, как тростинки, — а потом попыталась поднять и диван-кровать, и буфет, и столик, точно оценивая вес нашего скарба — удастся ли его перенести? — оценивала и наши перспективы вернуться в город. Уолта же обуял хозяйский дух: он умело выискивал мельчайшие недостатки — от трещины в обшивке моего кабинета до неплотно прикрытого люка и недостающих ступенек выдвижной лестницы на чердак. На втором этаже в коридоре, чуть дальше двери комнаты Джуди, он плюхнулся животом на ковровую дорожку, дабы обозреть открытую электрическую розетку, и заявил, что Мануэль ее починит, но проблемо. Мануэль приедет, все сделает за день и дорого не возьмет. В их жилом комплексе он работает давно, все ему доверяют. До меня не сразу дошло, что тесть, ни разу не предложивший мне даже цента (хоть я и не взял бы), предлагает послать мастера, который работает в их жилом комплексе в Манхэттене, на другой конец штата Нью-Йорк, чтобы вкрутить нам новое гнездо для розетки.

— А это ваша комната.

— То есть ваша. — Сабина потрогала кровать, на которой я спал с ее дочерью, скинула лодочки на плоском ходу и улеглась.

— Чувствуйте себя как дома.

— А ванная у вас отдельная? — полюбопытствовал Уолт.

— Да.

— Не общая с Джуди?

— Нет.

Уолт кивнул, зашел в ванную, встал у раковины, открыл оба крана. Потом включил душ. С ревом ударила струя воды.

— Уолт, — сказала Сабина. — Пожалуйста, не надо.

Уолт подмигнул и закрыл дверь, заперся изнутри.

— Он там надолго.

— Ему надо о многом подумать?

— Нет, не надо, но он там надолго.

Я направился было к двери, но Сабина остановила меня:

— Подожди, сядь.

И похлопала по кровати, но я оперся о подоконник.

— Жаль, что твои родители сейчас не здесь, не с нами — рецепты твоей мамы не в счет.

— Они предпочитают ходить в шул. Они предпочитают молиться.

— Они молятся за тебя?

— За всех нас.

Вода ревела за дверью ванной.

— А вот интересно, твои родители предпочитают вместе или по отдельности?

— Что?

— Твои родители спят вместе или в отдельных кроватях?

— Родители? Вместе. По крайней мере, когда я был маленьким, они спали вместе.

— А ведь наше поколение последнее, в котором супруги спят в отдельных кроватях. Я понимаю, странно думать, что мы с твоими родителями из одного поколения, но так и есть. Наши сверстники были последними, кто спал отдельно: между кроватями тумбочка, на ней пузырьки с таблетками. — Сабина открыла ящик тумбочки Эдит, потом передвинулась на другой край кровати, открыла мой, закряхтела с досады: оба ящика оказались пусты. — Разумеется, в бедных семьях такой возможности не было: наверняка и твои родители, и их родители именно поэтому спали вместе. Но мои родители спали отдельно, и их родители тоже. Они могли себе позволить разные кровати, а в Германии — и разные спальни. Наверное, они считали, что это пошло от французов, на деле же это английский обычай, даже в некотором роде викторианский: для немецких евреев это не оскорбление, а комплимент. Французы спят отдельно, чтобы крутить романы. У женщин даже есть свои покои, будуар, но будуар все же не спальня. При будуаре может быть спальня, но сам по себе он не спальня, а салон, где можно крутить романы и хандрить из-заних. Англичане же спали отдельно, потому что спать в одной кровати было небезопасно: от спящего рядом можно было заразиться, например, пневмонией, гриппом, простудой — в те годы от этих болезней зачастую умирали. Наверное, поколение моих родителей полагало, что в одной спальне и особенно в одной кровати супруги чаще занимались сексом, в результате жены чаще беременели, ведь надежных средств предохранения тогда еще не изобрели. Хотя, возможно, наши прабабки выдумали, будто боятся заразиться, чтобы скрыть, что боятся забеременеть: кому же понравится вечно ходить беременной. Как бы то ни было, меня это смущает, а тебя? Подумать только, нашим предкам и в голову не приходило, что супруги могут спать в одной постели и не заниматься сексом!

Из-за двери ванной послышался скрип подошв по плиточному полу, мгновение спустя с шипением выпустили газы, с шумом спустили воду. Сабина лежала на кровати, головой на подушках, вытянув руки и ноги, и таращилась в потолок.

— Ты расскажешь мне, как поживаешь, Рубен? Ты будешь со мной откровенен?

— У меня все хорошо. Все в порядке. Откровенно говоря, я предпочитаю не думать о сексуальной жизни предков.

— А Эдит?

— Что Эдит?

— Работа в библиотеке, да еще все эти домашние церемонии — не слишком ли много для нее одной?

— По-моему, нет.

— Я прекрасно помню, как трудно мне было работать у Уолта.

— Но она работает не у меня, она работает в библиотеке.

— Я имею в виду близость. Вы с ней все время друг у друга на глазах, так ведь? В колледже, потом дома, в постели. Наверное, от такой близости задыхаешься.

— Она работает в дальней части библиотеки, в хранилище.

— А Джуди? Осваивается на новом месте?

— Мы год как переехали.

— Ей, должно быть, трудно было привыкнуть. Оторвали ее от городских друзей, пришлось начинать новую жизнь в новой школе.

— Как и мне. Как и Эдит.

— Но ты не барышня. По крайней мере, физически. Эдит говорит, здешние крестьянские парни постоянно зовут Джуди гулять.

— Понятия не имею. Что Эдит вам рассказывала?

— Что здешние крестьянские парни зовут Джуди гулять. Яблоки собирать или что там. Очень символично.

— Если они зовут ее собирать яблоки, значит, собирают яблоки. Символы здесь не растут. Да и Джуди больше занята уроками и подготовкой к поступлению в колледж.

— Ну разумеется. Колледж — ее единственный шанс… не жить с родителями во время учебы в колледже… наверняка она поступит в более достойное место.

— Она много занимается.

— С твоей помощью и хорошими рекомендациями… У меня есть знакомые, мы вместе участвуем в благотворительных комитетах, я подумывала попросить их написать ей хорошие рекомендации.

— Вряд ли в этом есть нужда.

— Нужды нет, но я подумываю попросить. Я кое-кого знаю в Юнион-клубе, в правлении Мета и в Карнеги-холле[49]. Я на все готова, лишь бы ей помочь.

— Спасибо.

— Это пусть Джуди спасибо скажет. Наверняка она рада будет уехать. Я бы на ее месте радовалась.

— Вообще-то, если честно, нам с Эдит здесь нравится.

— Я думаю о вас, Рубен, думаю обо всех вас, пытаюсь понять, каково вам, городским: люди из колледжа вам чужие, но все-таки не настолько, как люди не из колледжа, простые, беззубые, все время проводят с животными. Интересно, они хотя бы читать умеют?

— Мои соседи или животные?

— Не пойми меня неправильно, Рубен. Я уверена, у вас замечательный колледж, наверняка он идеально подходит для серьезной работы. Но из-за той же обособленности, в силу которой он идеален для науки, он совершенно не годится и даже угрожает всем прочим сторонам культурной жизни. Скука — отсутствие города, как сказал Верлен или, может, Рембо. Без музеев и концертных залов приходится развлекать себя самим.

— В городе мне тоже бывало скучно.

В унитазе зашумела вода, потом заперхали, словно собирая мокроту, чтобы харкнуть в водопад; Сабина закатила глаза, уставилась на пятно, с которого осыпалась штукатурка.

— Трудно выжить в подобной среде — в среде, лишенной стимулов, поскольку единственный стимул здесь, не считая твоих собственных ограничений, — это заурядность твоих коллег. Невежество — враг куда более хитрый, нежели вульгарная ксенофобия. Потому что это враг внутренний, и он способен разгорячиться без всякой демагогии. Без винтовок. Без униформы. Никаких мятежей. Просто работа, должность, колледж. Он таится в колледже. Ты посвятил жизнь познанию, и твоя организация может отблагодарить тебя тем лишь, что даст место в подобном учреждении. Но настоящая трагедия в том, что ты сам считаешь это наградой — то, что тебя усадили за высокую каменную стену в чаще леса, где ты никому не навредишь, разве что себе самому. Как по мне, просто чудо, что еще не все здесь наложили на себя руки.

— Пока еще не все.

— Вместо этого они спят с супругами своих коллег, ввязываются в мелочные споры из-за границ земельных участков, дуются друг на друга, как умственно отсталые дети, навязывают друг другу свои страхи. Машут из окон, болтают у заборов, стучат в дверь с просьбой одолжить им пинту молока или щепотку соли — одолжить им жену или дочь — и никак не оставят тебя в покое.

— Вы хотите сказать, что в Нью-Йорке уже никто не заводит романы на стороне? Сабина, я разочарован.

Сабина перевернулась на бок, лицом ко мне.

— Везде одно и то же. Измены, скандалы, пустые вечеринки с пустыми людьми, у которых очень мало общего, да и то в основном нарциссические взаимозависимости. Но ты выходишь с собрания факультета, и ты по-прежнему в Корбинтоне.

— Корбиндейле.

— А я выхожу с любого мероприятия — и я в крупнейшем городе мира со всеми его соблазнами.

— Со всей его грязью, преступностью и толкотней, и за все это вам постоянно повышают арендную плату.

Из ванной комнаты донесся еле слышный скрип: там разматывали рулон туалетной бумаги, и металлический стерженек постукивал о пазы.

— Я думаю о том, каково вам здесь, Рубен, и мне делается тошно. Я думаю об этом доме в лесу, о том, как вы, точно оборванные цыгане, жметесь друг к другу вокруг одной-единственной свечки и говорите, чтобы заполнить окружающую тишину, темноту и невежество.

Я включил и выключил ночник на тумбочке.

— У нас есть электричество, Сабина, свечи нам ни к чему, а еще, как вы сами видите, у нас есть водопровод.

— Я не это имела в виду. Я в переносном смысле.

Я повернулся, посмотрел в окно.

— Я скажу вам, что я вижу. Я вижу траву, не лес. Не в переносном смысле. Я вижу асфальтированные улицы с автомобилями, я вижу дома, на крышах — антенны, они приносят новости со всех уголков света, я вижу провода, протянутые к телефонным столбам, так что я при желании мог бы прямо сейчас позвонить Симоне де Бовуар и спросить, как там ее будуар; я мог бы позвонить Жан-Полю Сартру и сказать: «Мсье Сартр, тут со мной моя теща, s’il vous plait, помогите мне доказать, что она не знает французского?» И если даже это не убедит вас в том, что мы не какая-нибудь неотесанная деревенщина, загляните к дочери на работу. Это библиотека, там даже книги есть.

— Ты нервничаешь… она по-прежнему работает в книгохранилище, а ты нервничаешь…

Я барабанил по подоконнику, барабанил с силой.

— А на будущий год, когда Джуди будет присылать нам письма из колледжа, который выберет самостоятельно и куда поступит без всякой вашей помощи, Эдит будет снимать с них копии с помощью нового копировального аппарата, библиотеке его пришлет компания «Ксерокс», и мы будем сбрасывать их с самолета над Центральным парком.

— Я не хотела тебя нервировать.

— Так не нервируйте.

Послышалось влажное чмоканье вантуза в унитазе.

— Когда я говорила о невежестве, я имела в виду твою работу. И то, что тебе дают дополнительные поручения, поскольку ты еврей.

Я еле удержался, чтобы не повернуться к ней.

— Что вам наговорила Эдит?

— Ничего особенного.

Я таращился на двор Даллесов, на то, как ветер раскачивает висящую на цепи покрышку, точно маятник гипнотизера, на кучи опавших листьев — их скоро сожгут, — а чуть дальше по улице брела Джуди с горбиком рюкзака, вяло пиная сосновую шишку.

— Сабина, что бы Эдит вам ни наговорила, что бы вы себе ни надумали, это не так. Меня всего лишь попросили вместе с другими членами комитета оценить работу еврейского ученого.

— Что ты знаешь о еврейских ученых?

— Не так чтобы много. Но все же больше, чем здешнее большинство.

Вантуз вздыхал, словно в воду пускали газы.

— Хотя бы признай, что в Нью-Йорке такого быть не могло, — сказала Сабина, — такого оскорбления.

— Не могло, потому что в Нью-Йорке больше одного еврея. Да и настоящее оскорбление, на мой взгляд, никак не связано с антисемитизмом. Если кого и оскорбили по-настоящему, так это колледж, факультет и самого кандидата.

— Я полагаю, ты сказал им об этом?

Дыхание мое туманило стекло, скрывая из виду Джуди (она как раз переходила дорогу).

— Это все равно что разговаривать с окном.

— Знаешь, что я думаю?

Я вытер стекло манжетой, повернулся к Сабине.

— Какая разница.

Из ванной донеслось последнее, решительное, харкающее журчание воды в унитазе, сопровождающееся громким скрипом дозатора жидкого мыла.

— Я думаю вот что: считаешь ли ты эту просьбу оскорблением или нет, оскорбительна ли она по самой своей сути, бывает ли вообще что-либо оскорбительным по самой своей сути, если смотреть на дело с философской точки зрения, все равно эта ситуация тебя смущает. Если ты решишь взять этого еврея на работу, тебя обвинят в покровительстве евреям. Если ты решишь не брать этого еврея на работу, скажут, что ты не хочешь покровительствовать евреям. Подожди. Я знаю, что ты мне скажешь: дескать, решать не тебе, а всему коллективу. Пусть так, но тебе все равно неприятно — видимо, оттого, что в здешних лесах появится еще один еврей. Сдается мне, ты привык быть тут единственным и боишься лишиться особого положения. Как только в городе появится еще один еврей, ты перестанешь быть всеобщим любимцем… перестанешь быть талисманом…

— Спасибо, Сабина, убедительное объяснение, и все-таки я сомневаюсь.

В дом вошла Джуди — от стука входной двери Сабину буквально подбросило, она села на кровати, и из ванной тут же вылетел Уолт с полотенцем в руках.

— Джуди вернулась? — спросила Сабина. — Это она?

— Ваши полотенца, — сказал Уолт, — слишком жесткие.

Снизу донесся напряженный, пронзительный голос Джуди.

— Где чемодан? — спросила Сабина. — Уолт, где зеленый чемодан? — И крикнула: — Джуди, иди сюда, поздоровайся с нами! Джуди!

— Пощупай, — Уолт протянул мне полотенце. — Чистая синтетика или какой-то состав с синтетикой. Граммов триста, максимум триста пятьдесят. Постельное белье считается в нитях, полотенца в граммах. Эти вот грубые, не махровые, а значит, толком не впитывают: сразу видно, кухонные, не банные. Напомни мне, как вернусь в город, я скажу помощнику отправить вам образцы полотенец. Дюжину лучших махровых, дюжину из египетского хлопка. Можно даже вышить на них монограмму. Ты только представь: буква Б, изящная буква Б, вышитая любым цветом, какой выберешь сам.

— Уолтер. Чемоданы.

— Они здесь, — сказал я. — Я убрал их в шкаф.

Джуди подбежала к Уолту, он обнял ее, оторвал от пола и передал Сабине, та поочередно прижалась губами к обеим ее щекам и погладила по голове.

— Какая же ты красавица.

— Ладно тебе, Ома. Вовсе нет.

— Такая красавица, просто актриса.

— Ома, пожалуйста, хватит.

Я спросил, указывая на чемоданы в шкафу:

— Который?

Уолт пожал плечами.

— Я же сказала, зеленый, — ответила Сабина.

Уолт достал из шкафа зеленый чемодан и плюхнул его на кровать рядом с Джуди, возле накрашенных лаком пальцев ног Сабины.

— Уолтер, это же чемодан, его нельзя класть на кровать, в которой ты спишь. Знаешь, насколько чемоданы грязные?

— Нет. А насколько чемоданы грязные? Мы кладем в них одежду, какие же они грязные?

— Все знают, что изнутри они чистые, а снаружи грязные. У тебя-то все наоборот. Ты когда-нибудь видел, чтобы чемодан чистили снаружи?

— А ты когда-нибудь видела, чтобы чемодан чистили внутри?

— Поставь его на пол.

Уолт повиновался.

Вошла Эдит, как опоздавшая статистка: раскрасневшаяся, смущенная, лямки фартука в пятнах жидкого теста. Большой дом, большая труппа из родственников набилась в одну комнату: это театр или иудаизм? Или неосознанная попытка вернуть нашему празднику атмосферу тесной городской квартирки?

— Я все пропустила? — спросила Эдит.

— Что именно? — уточнил я.

— Мы привезли вам подарки, — сказала Сабина, оглаживая Джуди.

— Подарки? На Рош ха-Шана?

— Не будь таким религиозным, Рубен. Не на Рош ха-Шана, а для поездок в колледжи. Маленькие подарки для моей большой девочки Джуди. Наряды из осенних коллекций. Я хочу, чтобы ты выглядела как нельзя лучше. Я знаю, ты скажешь, что поступление зависит от способностей, но и выглядеть как нельзя лучше не помешает.

— Или учиться на отлично.

— Рубен, не надо, — сказала Эдит.

— Или набрать высший балл в тесте для поступления.

— Ты ведь устроишь нам показ мод? — спросила Сабина Джуди и бросила Уолту: — Чего ждешь? Открывай.

Уолт опустился на колени, расстегнул чемодан, откинул крышку, и нашим глазам предстали последствия взрыва: сгустки крема, белый отлив на темных тканях.

Сабина с криком вскочила с кровати, оттолкнула Уолта, присела на корточки, принялась рыться в чемодане, вытаскивая из него вещи, точно салфетки из пачки, дабы унять горестный вопль; юбки, блузки и платья спокойных иссиня-черных, коричневых, розовых оттенков были в молочно-белых брызгах.

— Не может быть. — Сабина доставала вещи одну за другой. — Этого просто не может быть. — Поднимала каждую, разворачивала и, обозрев эти пятна Роршаха, отбрасывала в сторону. — Перепортили. Все перепортили. Наверное, эта дрянь протекла.

— Какая дрянь? — спросил я.

— Я велела ему упаковать ее отдельно, — сказала Сабина Эдит.

— Я здесь ни при чем. — Уолт поднялся с пола. — Не я собирал чемоданы.

— Я же просила тебя, аккуратнее, когда ты убирал чемоданы в багажник, а ты их, наверное, швырнул кое-как… и на въезде в Джерси угодил колесом в яму…

Сабина взяла в руки обтягивающее черное платье на бретелях, и оно развернулось, точно старинный свиток — слушайте, слушайте манифест короля! — выпал пластмассовый тюбик, я подобрал его с пола, поднес к глазам — резкий химический запах — и прочел этикету: «Аккуратнее… тоньше… уменьшает шишку… наносить на поверхность, не мазать в носу…»

— Ради бога, прости, Джуди, — сказала Сабина. — Твоя мать попросила меня купить этот дурацкий крем для носа. Я выбирала тебе наряды, позвонила твоей матери узнать размер, и она попросила меня заодно захватить этот дурацкий специальный крем в этой дурацкой специальной аптеке в самом конце Чайна-тауна, между мостами.

— Мама, ты им рассказала? — вскрикнула Джуди.

— Нет.

— Тогда как они узнали, если ты им не говорила?

— Только это была не аптека, а лавка лекарственных трав, — поправил Уолт. — В витрине лежали жабы и черепахи.

— Мама, как ты могла?

— Пригляделся — а это просто шкуры и панцири. Ни жаб, ни черепах в них не осталось. Экая дрянь. Тебя туда отправили друзья? Точнее, отправили нас. Я тебе вот что скажу: если бы мои друзья отправили меня в такое место, я с ними вмиг раздружился бы.

— Мама, я не могу в это поверить. Зачем?

— Твоя мама сказала нам, что тебе не нравится твой нос и ты уговариваешь родителей оплатить тебе операцию.

— Правда?

— Она сказала, ты храпишь и тебе трудно дышать.

— Невероятно.

— Трудно дышать, синусит, вдобавок из-за него болит голова. И почти не чувствуешь запахи.

— Может, оно и к лучшему, — вмешался я, — потому что пахнет эта мерзость отвратительно.

Джуди пропустила мои слова мимо ушей и обрушилась на Эдит:

— Я тебе больше вообще никогда ничего не скажу!

— Джудит Лия Блум, — ласково, хоть и с дрожью в голосе проговорила Эдит, — ты попросила меня купить тебе этот крем, его продают только в городе, вот я и попросила твоих бабушку с дедушкой его привезти. Как я могла не сказать им, для чего он? Как я могла не сказать им, для кого он? Или надо было сказать им, что это мне понадобился лосьон для уменьшения носа? Или надо было сказать им, что он понадобился твоему отцу?

— Не мне учить тебя врать, мам.

— А мне приходится напоминать тебе сказать спасибо — разве нет? Разве ты не скажешь спасибо? Оме и Опе. Это снадобье для избавления от носа стоило очень дорого.

— Все дешевле, чем операция, — вставила Сабина.

— Которой ей не видать, пока она живет под моей крышей, — вмешался я.

К сожалению, то была моя клятва, и едва она сорвалась с губ, как Джуди ринулась в коридор, убежала в свою комнату и захлопнула дверь.

— Эта операция жуть, просто жуть, — эхом вступился за меня Уолт. — Попомни мое слово, Эдит. Женщин уверяют, будто от операции по уменьшению носа никакого вреда, а потом они не могут иметь детей.

— Хватит, пап. На возможность иметь детей операция на носу никак не влияет.

— Ты удивишься, Эдит. Ты очень удивишься. А от этих кремов наверняка бывает рак. Никакой от них пользы, только рак носа.

— Мне кто-нибудь поможет? — спросила Сабина.

Она раскладывала на ковре испачканную одежду, оценивая ущерб.

— Как бы он ни действовал на нос, на другие вещи он явно не действует, — заметил я.

— Рубен, — сказала Эдит.

— А что? — спросил Уолт. — Он прав… Руб прав… Если крем действует, то почему только на нос? Если он действует, почему не уменьшилась одежда? Почему чемодан не похож на чемодан гнома из страны Оз? Или мы купили одежду великанских размеров и сложили ее в великанский чемодан для этого, как его бишь? Кинг-Конга?

— Папа, пожалуйста.

— Покупайте кремы для уменьшения носа, действуют как волшебные бобы[50]! Ловкость рук — и никакого мошенства!

И Уолт пукнул.

— Свинья! — крикнула Эдит, с топотом выбежала из комнаты и молитвенно застыла у запертой двери Джуди.

Сабина проводила ее взглядом и вновь принялась перебирать испорченную одежду — то возьмется за верхнюю, то за нижнюю часть костюма, расправляет их, попутно размазывая твердеющую вязкую жижу по рукам и лицу; мне вдруг подумалось, что если это чудодейственное средство действует хоть немножечко, то вся эта сцена, развернувшаяся перед моими глазами, все эти чужаки, вторгшиеся в наш домашний спектакль, вот-вот съежатся и исчезнут.

— Что встали? — прикрикнула на нас Сабина. — Вытирайте крем, пока не засох.

Я осознал, что по-прежнему держу полотенце Уолта, бросил ему это полотенце, как шорт-стоп[51] — мяч, чисто Пи Ви Риз[52], а сам пошел вниз за новыми, тряпичными и бумажными, и лишь на площадке учуял гарь. Я помчался на кухню, вонь сливок мешалась с вонью мяса, запах горелой грудинки бил в нос.

УВАЖАЕМЫЙ ДОКТОР ПРОФЕССОР Рубен Блум, PhD. [Так начиналось истрепанное письмо заграничных размеров, незадолго до Дня благодарения очутившееся в моем почтовом ящике.]

На День благодарения к нам приехали мои родители: их не испугала десятичасовая поездка, начавшаяся затемно и не в том направлении, из Бронкса на вокзал Пенн-стейшн, оттуда обратно на поезде по Лейкшор-лайн через Олбани, Скенектади, Ютику, Сиракьюс и Рочестер — мои родители из тех пассажиров, что сосредоточенно считают остановки и не обращают внимания на меняющиеся пейзажи за окном, — в Баффало, там они сели в автобус (точнее, плюхнулись на сиденье) и покатили по дороге меж унылых перекопанных полей: такая вот извращенная епитимья. С тех пор как родители Эдит в одиночку гостили у нас на Рош ха-Шана, мои родители, Алтер и Геня, твердо вознамерились навестить нас, и, если придется довольствоваться светским праздником, значит, так тому и быть.

Стол был уставлен привычными для нас блюдами, но моим родителям они были что первопоселенцам туземная кукуруза; эти блюда Эдит научилась готовить самостоятельно по рецептам с оборотов коробок, в которых продавались полуфабрикаты: запеканка «быстрого приготовления» из ямса с маршмеллоу, клюквенное суфле «быстрого приготовления», начинка «быстрого приготовления» для индейки и, конечно же, сама индейка — отнюдь не быстрого приготовления, огромный бесперый взгорок лоснящейся плоти в соусе, я пытался разрезать ее за столом, в конце концов отец не выдержал и отобрал у меня нож. Какая разница, что резать — ткань или птицу. Мастер есть мастер.

Мать с отцом так проголодались с дороги, что мы сразу же сели есть, а учитывая, что к еде мои родители относятся как к обязанности, от которой надо отделаться как можно скорее, через полчаса мы уже перешли к десертам — родители потратили десять с лишним часов на дорогу ради ужина, который не продлился и получаса. На десерт у нас был и тыквенный пирог, ананасный торт и яблочный пудинг с ревенем, сверху его украсили взбитыми сливками, потом встряхнули баллончик и снова щедро украсили цветочками с белыми лепестками.

Пожалуй, разницу между нашими с Эдит родителями в качестве гостей лучше всего определяет одно-единственное обстоятельство: даже покончив с десертом (отец слизнул последнюю каплю сливок с носика баллончика, мама шлепнула его по руке), даже покончив с добавкой, они не встали из-за стола и не выказали ни малейшего интереса к прочим комнатам дома, не говоря уж о жесткости матрасов, гарантийном сроке электроприборов, состоянии поверхностей из формайки и микарты, удалении патины с меди, реставрации фарфора и утеплении окон на зиму.

Они просто откинулись на спинку стула, довольствуясь столовой, довольствуясь видом на смежную с ней гостиную. Второй этаж для них был другим миром. Там вполне могло располагаться жилище другой семьи или же мир загробный, в эсхатологическом смысле.

Передо мною с Эдит стояли чашки с кофе, перед моими родителями — чай, они пили его по старинке, с вареньем на донышке вместо сахара, мы выдали им виноградный джем (варенья у нас не нашлось), папа вылил себе в чашку остатки клюквенного соуса.

Мне было скучно, Эдит наверняка тоже, но Джуди единственная этого не скрывала, от кофе и чая она отказалась и театрально вздыхала, пока мы обсуждали, есть ли прямой автобус из Нью-Йорка до Корбиндейла (нет), ходят ли сюда пассажирские поезда или только товарные (да, только товарные), насколько мои обязанности в Корбине отличаются от того, чем я занимался в Городском колледже (папа: «То есть экзаменов ты здесь даешь меньше, но на итоговый средний балл они влияют больше?») и что Эдит думает о библиотеке: в какой области знаний ее фонды укомплектованы полностью (в 630-й, «сельское хозяйство» по классификации Дьюи), в какой недостаточно (почти все остальные, но в особенности 490-е, иностранные языки), на какой срок можно взять книгу (зависит от книги), какой штраф за просрочку (пенни в день). Она — Джуди — все пыталась нас перебить, вставить слово меж дедовыми расспросами, а он не обращал на нее внимания, пока мать не положила руку ему на загривок:

— Что?

— Джуди хочет что-то сказать, — ответила мама, кивнула на Джуди, та пробормотала: «Я всего лишь хотела сказать, что пойду к себе».

— И что же у тебя за важное дело такое? — спросил мой отец.

— Мои эссе.

— Эссе? Это еще что такое?

— Пробники.

— Пробники, — задумчиво повторил отец, катая это слово во рту, точно мятную конфету. А потом, несмотря на то что мама щипала его все сильнее, добавил: — Может, ты не поверишь, но я говорю по-английски, так что и ты, уж пожалуйста, говори по-английски. Тогда мы оба будем говорить друг с другом по-английски.

— Сочинения для поступления в колледж, — смилостивилась Джуди.

— Ага. То есть, чтобы поступить в колледж, тебе надо написать сочинение.

— А по сути, — продолжала Джуди, — это просто возможность для папы покомандовать мною. Я пишу, пишу, отдаю ему, он читает и возвращает все исчерканное красным, чтобы показать, сколько глупых ошибок я делаю.

— Это же в основном не исправления, а предложения, — сказал я.

— Наверняка они помогают, — вставила моя мать, чем очень помогла.

— Они только на пользу, — добавила Эдит.

— И колледж решает, кого принять, на основе того, что там написано? — спросил отец и повернулся ко мне: — То есть ты хочешь сказать, что не можешь просто позвонить в тот колледж, куда она хочет поступить, и сказать им, я тоже преподаватель, как вы, и я хотел бы, чтобы вы взяли мою дочь к вам учиться?

— Пап, так дела не делают, да и Джуди не нуждается в моем вмешательстве. И ни в чьем. Она прекрасно поступит сама.

— Тогда зачем ты правишь мои работы? — спросила Джуди.

Отчасти она была права. Возможно, я переборщил с исправлениями. Возможно, я исправлял собственные ошибки. Я слишком многого от нее хотел, я рассчитывал, что она превратит самые избитые из заданных тем в сочинения Гиббона[60], Карлейля[61] или даже дебаты Линкольна с Дугласом[62]. «Пожалуйста, напишите в отведенном поле „Письмо в прошлое“, или „Письмо в будущее“, или рассуждения на тему „Будь я президентом Соединенных Штатов, я бы…“» Джуди писала черновики наклонным, петлистым, бессистемно-палмерским почерком[63] и под покровом ночи просовывала их под дверь моего кабинета, я же после работы — или вместо работы — допоздна читал их, менял формулировки, композицию, убеждал себя, что учу, а не жучу, но в какой-то хтонической глубине души понимал: чем больше времени я трачу на эти правки, тем дольше откладываю тех евреев — того еврея, — что меня тяготит.

— И что там за темы? — спросил мой отец.

— Самые разные, — ответила Джуди. — В каждом колледже свои, но вот сейчас я пишу о справедливости.

— Справедливости? — Отец подпер кулаком щеку. — И что же ты можешь сказать о справедливости?

— Спроси его, — Джуди указала на меня, — это он решает.

— Я не «он», — возразил я, — а твой отец. — И спросил (уже своего) отца: — Хочешь, она прочитает нам, что написала?

— Пап, не надо.

— Ладно тебе, Джуди, если дедушка просит… Прочитай, как стишок.

— Не хочу.

— Я тоже не хочу, чтобы она читала, — вмешался мой отец. — Если она устно не может ответить, о чем текст, то он ни о чем.

Кажется, это было сочинение для Вассара[64], одного из лучших вариантов в списке Джуди, поскольку еврейская квота там выше, чем в большинстве университетов Лиги плюща, не считая Корнелла и Пенна[65], вдобавок туда, в отличие от Принстона, принимали женщин. Из всех ее сочинений это вызывало наибольшее беспокойство — хотя, видимо, лишь у меня одного. «Что Значит Справедливость?» — именно так был задан вопрос, именно так написан, каждое слово с нажимом, с заглавной буквы, и мы с Джуди всю осень по выходным день-деньской проговаривали ее ответы: и что теоретическое «что значит справедливость» отличается от практического «что справедливо, а что нет», и что справедливость не всегда означает равенство (например, справедливость учитывает индивидуальные достижения, а равенство — никогда). Мы искали в словаре понятия «равноправие» и «равенство», я заставил ее найти «эгалитаризм», мы поспорили, как правильно, «беспристрастие» или «беспристрастность», и что означает «беспристрастный», а также обсудили массу иных качеств, каковыми я, по ее идеалистическим представлениям, не обладал. Вот что не давало мне покоя: в идеализме Джуди я видел отражение собственного выродившегося идеализма. Из ее уст исходили слова, фразы, проникнутые патриотическими чувствами, — в виде логопоэйи[66], пропедевтики[67], — с которыми я смутно и сам был согласен или полагал, что согласен, пока не услышал их ее голосом: они казались банальными и наивными, так маленькая девочка подражает маме. «Справедливость — демократия в действии… справедливость означает справедливое отношение к женщинам и отношение к меньшинствам, в том числе к неграм, как к равным… справедливость — это когда принимают решение, невзирая ни на происхождение, ни на родственные связи, и оценивают не человека, а факты…»

Все это Джуди вкратце пересказала за столом, перемежая запомнившиеся отрывки из черновиков импровизацией, постепенно разошлась, оживилась, дала волю красноречию и наконец заключила:

— Справедливость еще и в том, чтобы каждый, кто в состоянии оплатить себе операцию на носу, сделал это.

Эдит, до той минуты сидевшая прямо и готовая аплодировать, обмякла, а моя мать, тихая, терпеливая, накрыла ее колено ладонью и сказала Джуди:

— У тебя нос как у моей тети Зельды. И мужчина, который тебя полюбит, женится на тебе из-за него, а не вопреки. Не забывай об этом. Многие мужчины считали Зельду красавицей.

Джуди фыркнула.

Тишина опустилась на нас, как крышка, и мой отец произнес, прищурясь: «Справедливость», точно окликнул кого-то в темноте.

— Я тоже хочу справедливости, — продолжил он чуть погодя, — и хочу быть справедливым к тебе, так что скажи мне, Джуделе, сам я не понимаю. Ты так рассуждаешь о справедливости, потому что этого требуют в колледже и им это понравится, или ты говоришь это от себя, потому что сама в это веришь? Я ведь понимаю, ей-ей, понимаю, что порой на работе, да и в жизни приходится делать то, чего не хочешь, — приходится зажать носик, твой красивый носик, и сделать, потому что от тебя этого ждут.

— Что ты, Зейде, вовсе нет. Я бы в жизни не стала писать того, во что не верю. Это на сто процентов мои слова. Даже на сто десять.

— Понимаю. — Отец постучал ложкой по блюдцу. — Сто десять процентов я понимаю. Просто решил уточнить, прежде чем спорить с тобою, ведь глупо спорить с тем, кто не верит в то, о чем говорит. Но раз уж ты утверждаешь, что веришь и это не пустая формальность, другое дело.

Он отодвинулся от стола, может, резче, чем собирался, мать опустила глаза, Эдит впилась в меня взглядом, я же сказал себе: Руб, ты знаешь, что сейчас выкинет твой отец, ты знаешь, что он скажет и как на это отреагирует Джуди, так вмешайся, опереди его: расскажи анекдот, пролей свой кофе, опрокинь его чай, изобрази катскильского фокусника и сорви со стола скатерть, не затронув посуды, сделай что хочешь, только переключи его внимание на себя, отвлеки его от внучки, спаси вечер от его вспышки.

Но я не сумел, потому что он мой отец, а я его сын, и мне оставалось лишь сидеть, слушать, что он говорит, и запоминать, стараться запомнить: моя дочь тоже видит меня таким — самоуверенным, самовлюбленным, скандальным и вредным.

— Каково живется тому, кто делает так, как верит? — спросил мой отец. — Как назвать того, какой так себя ведет?

— Честный? Герой? — предположила Джуди.

— Покойник. Я бы назвал его покойником.

— Какой цинизм.

Отец отмахнулся ложкой.

— Если бы я поступал в колледж, я сказал бы тамошним начальникам не то, что думаю я, а то, что они хотят услышать, я глянул бы на них и понял, что им сказать, потому они выбрали бы меня и все получили бы, что хотят: они убеждения, а я колледж. Вот мой совет, и это лучший совет, пусть человек, который его дает, в жизни не учился в колледже в этой стране. Здесь я работал, в Киеве учился в хедере. Знаешь, что такое хедер?

— Нет.

— Это школа для еврейских детей, вот что такое хедер. — Отец снова застучал ложкой по блюдцу. — Но речь не об этом. Мы говорим о справедливости, а не о хедере и не о том, почему я так и не получил приличного образования. — Он поймал взгляд Джуди. — В колледже я не стал бы говорить того, что говорю тебе сейчас, что я думаю о справедливости, потому что я не поц. Приличного образования я не получил, но я не поц, потому что учила меня жизнь и я понял, что справедливость — просто идея, вот как у Советов есть идея, но она не работает. Потому что против природы.

— Но в этом-то все и дело, Зейде. Справедливость — это, скорее, принцип, и мы должны стремиться к тому, чтобы жить в соответствии с ним. Нам следует преодолеть стадные инстинкты, перестать покровительствовать своим, научиться жить в равенстве, оценивать других непредвзято и понимать, что, когда мы помогаем тем, кто от нас отличается, мы помогаем себе.

— И ты во все это веришь? Я был на фабриках, я был в профсоюзах, меня били в ухо на демонстрациях по обе стороны от оцепления, но я никогда такого не видел.

— Может, тебе надо открыть глаза.

Это его разозлило, он бросил ложку и указательными пальцами растянул уголки глаз:

— Если попытаться открыть глаза, что получится? Откроешь их вот на столько, а потом они превратятся в щелочки, как у японцев. — И он показал язык.

— Ну что ты как маленький.

Отец перестал кривляться, снова взял ложку, свою указку.

— Скажи мне, Джуделе, — произнес он обманчиво веселым голосом, — скажи-ка мне, что для меня справедливо? К чему тебе думать о шварцах[68]? Или о женщинах? Обо всех шварцах и женщинах мира. Ты подумай обо мне, — он ударил себя ложкой в грудь и махнул на мою мать, словно хотел сказать, что любая мысль о нем должна непременно включать и ее, — или подумай о моих родителях, убитых на погроме, моего отца хотя бы убил человек, а маму убила лошадь этого человека, затоптала, в Ржищеве, на Йом-кипур, в 1905 году. Что же тут справедливого? А я остался сиротой, бродяжил, ночевал в Киеве в хлеву. Справедливо? Ни семьи, ни денег, ничего.

— Это ужасно, Зейде. Но ведь потом ты приехал в Америку за справедливостью.

— Нет, я бежал в Америку от великой советской революции справедливости, и все, на кого я здесь работал, годы и годы отнимали у меня мое ничего.

— Но ведь будущее не обязано повторять прошлое. В этом весь смысл того, к чему мы стремимся.

— Все мы рождаемся как рождаемся, мыкаемся как мыкаемся, и, если даже Бог не может создать нас равными, кто мы такие, чтобы воображать, будто это сделают наши законы? — Он ткнул ложкой в пучок складок на скатерти. — Наверное, Бог не хочет, чтобы мы были равны.

— Наверное. — Джуди уже дерзила.

— Так ты выбери, Джуделе, не может или не хочет.

— Даже не собираюсь. Я не верю в Бога.

— Алтер, — вмешалась мама, понимая, что отец вот-вот взорвется, но он сорвался на нее:

— Хватит, Геня, я задаю внучке резонный вопрос… Завтра, Джуди, что, если завтра в ваш городок прискачут ку-клукс-клановцы и устроят пальбу — что ты тогда будешь делать? Встанешь посреди Эвергрин-стрит и будешь кричать о справедливости? Нет. Ты побежишь к тем, кто тебе поможет. Ты побежишь к тем, кому доверяешь. К другим евреям, к своим родным.

Эдит ударила костяшками пальцев по столу, встала, принялась собирать посуду, и отец переключился на нее:

— А что такого? Подумай сама. Если явится ку-клукс-клан и вам придется бежать. Всем вам. Рубен, неужели ты думаешь, твои преподаватели спрячут вас у себя в сарае? Твоя кафедра истории — им ли не знать историю? Неужели они будут носить вам поесть и попить? Неужели они будут приходить и опорожнять ведра, в которые вы, пардон, написали и накакали?

— Фу, Алтер, — сказала мать, а Эдит, держа в одной руке кренящуюся стопку десертных тарелок, другой попыталась забрать у моего отца тарелку, но он не отдал.

— Она же пустая, — сказала Эдит. — Вы доели.

— Не доел. — Отец швырнул ложку на тарелку, точно ударил в гонг, но тарелка не разбилась, и он отдал ее Эдит. — В Америке, — он повернулся к Джуди, — нам говорят: общайтесь с неевреями, брачуйтесь с неевреями, бегите от ваших традиций, делайте себе новое имя, делайте себе новый нос, меняйте личность, ешьте индейку, как индейцы, а взамен получите справедливость. Таковы условия договора. И вот ты все это меняешь, идешь за обещанной справедливостью, а конторы, куда тебе надо обратиться, закрыты, потому что эта страна никогда не выполняет свою часть договора. А даже если выполняет, даже если обходится с тобой по справедливости — то ли случайно, то ли потому, что с кем другим обошлась несправедливо и ты понимаешь, что тебе еще повезло, — все равно возникнет не одна, так другая проблема, и ее справедливостью не решить, и, как только она возникнет, все прыгают за борт тонущего корабля, бегут к своему народу.

— Но демократия учит, что окружающие нас люди и есть наш народ, — заметила Джуди. — Наши соседи, наши соотечественники.

— Кто говорит о демократии? Я говорю о практическом аргументе против справедливости. Даже самые нерелигиозные евреи, не фрумы[69], вот как твои другие бабушка с дедушкой, йекке[70], когда умирают, начинают молиться, начинают звать раввинов. Зовут раввина, чтобы пришел и помолился у их постели, и говорят ему: «Это несправедливо!»

— Это и есть твой аргумент против справедливости? Серьезно? Что, если смерть несправедлива, значит, и нам можно? Что нам можно обманывать других, потому что жизнь обманывает нас?

Джуди хмыкнула, мой отец выбросил вперед руку, прямо в склизкие остатки пирога, схватился за лопатку, начищенную до блеска, плоскую, клиновидную, заостренную, похожую на затейливый мастерок с волнистыми краями, стряхнул волглую тыквенную начинку, прилипшую к кончику.

— Я сорок лет крою ткань, думаешь, не сумею сделать тебе нос, девочка?

Тут я и встал между ними. Напомнив отцу, что я выше него ростом. И шире. Американское изобилие пошло мне на пользу: справедливо или нет, но оно укрепило мои кости. Даже если отец провертит во мне второй пупок, я этого не почувствую, я так объелся, что ничего не почувствую: ткни меня в брюхо, и съеденное хлынет наружу.

Эдит шмыгнула обратно в столовую.

— Рубен?

— Алтер. — Мама тоже поднялась из-за стола.

Джуди с холодным презрением приблизила к деду лицо:

— Ну попробуй.

Эдит схватила отца за руку и вырвала у него лопатку для торта. Да так проворно, что отец застыл; она швырнула лопатку в раковину, грохот вывел отца из оцепенения, задор его иссяк, он смиренно пожал плечами и ушел в соседнюю комнату. Присел на раскладной диван, потом улегся. Он не помог убирать со стола. Даже не предложил. Зевнул и растянулся на диване.

Тыквенная начинка, которую он стряхнул с лопатки, медленно сползала по стене столовой.

Вечером, выбросив мусор в баки, стоявшие в огороженном закутке сбоку дома, я шел мимо конических елей вдоль участка Даллесов и думал о ку-клукс-клане.

Я представлял улицу в зареве погрома и как нелепая безобидная Эллен Морс, жена моего начальника, таскает нам, затаившимся в их гараже, неразмороженные полуфабрикаты, выносит вонючие ведра с нечистотами — моими, Эдит, Джуди, с кишащими мухами, — и выливает под чернолиственные кусты.

Родители мои спали на раскладном диване, Эдит ворочалась в спальне, я же сидел у себя в кабинете, объевшийся и пристыженный, и вспоминал сегодняшний вечер. Спрашивал себя, что мне надо было сделать и почему, во что я верю и почему. Спрашивал себя, что такое справедливость. Что такое объективность, беспристрастность, да и бесстрастность тоже, перебирал в голове никчемные английские названия непредвзятости и безучастия. И чем больше я вдумывался в этот термин, тем менее был уверен, что понимаю его, но когда попытался вообразить, как выглядит справедливость, на ум мне пришел лишь серьезный, спокойный, невозмутимый квакер с коробки овсяных хлопьев, главного ингредиента индюшачьей начинки.

Я поискал последний черновик Джуди, но не нашел. Стол был завален контрольными, половину я до сих пор не проверил. Уровень их был куда ниже сочинений Джуди, но к студентам я отношусь без отеческой строгости (мне подобное чуждо), а потому и оценивать их работы мне следует по гауссовой кривой[71]. Впрочем, Джуди слишком горда, чтобы приспосабливать свои работы к требованиям колледжа, который она ни во что не ставит и куда не собирается подавать заявление, — она не собиралась подавать заявление в Корбин даже из уважения ко мне, и, признаться, я подумывал о том, чтобы подделать заявление и подать от ее имени, дабы показать коллегам, что мы, Блумы, не чванливые снобы, согласные лишь на университет из числа тех, каковые мой отец, перепутав все идиомы, называл «Лигой плаща».

Осуществить этот план — помимо страха, что Джуди затаит на меня обиду, — мешали сомнения: я не знал, что будет, когда Джуди откажется от стипендии, которую ей наверняка предложит Корбин.

Меж страниц сочинений Джуди («Самое трудное решение, какое мне довелось принять…») то и дело попадались другие контрольные, некоторые уже с моими пометками — я что-то подчеркивал дрожащей рукой, обводил в кружок, ставил какие-то знаки, то ли прямые вопросительные, то ли согбенные восклицательные, не разобрать, нечто в этом роде я поставил возле предложения «Статьи конфадерации [sic] составили конфадерацию, из-за чего победили рабовладельческие штаты [sic]»[72]. Недалеко ушли и другие работы — например, студента по имени Гэри Фэрриер, он оправдал свое прозвище Гэри-ФБР, когда написал: «Известное выражение „Все люди созданы равными“ подразумевает, что равенство ограничивается созданием и все попытки сохранить это равенство в нашем государстве, навязать его посредством законодательства должны рассматриваться как мерзость пред Б-гом [sic], граничащая с большевизмом…»

Под этой работой обнаружилась небрежная пачка дешевых бумажных листов: собраны кое-как, все в складках, хаотичные машинописные строки в пятнах корректирующей жидкости и чернил; листы эти были прикреплены скрепкой к потрепанному конверту, на марке — колокол свободы в трещинах и полосах штемпеля: письмо от раввина из Филадельфии. А под ним еще одна пачка листов, покрупнее, европейского размера, разлинованных от руки, исписанных каллиграфическим почерком; эти листы прикреплены к конверту par avion, оклеенному великолепными марками с гранатами, резвой газелью и ощетинившимся хмурым Герцлем: мне почудилось в лихорадке, что письмо прислал он, а не преподаватель Еврейского университета.

В панике я порылся в бумагах, отыскал разрозненные страницы из исследования по налогообложению: все мои труды перемешались.

Я сбросил все бумаги на пол, уселся рядом с ними и принялся раскладывать их по стопкам: студенческие работы, сочинения Джуди, бумаги, связанные с моими обязанностями в качестве члена комиссии, мои исследования, рукописи, то и дело попадались страницы на иврите — на языке, современные породы глаголов[73] которого давались мне с таким трудом, что даже попытка прочесть по складам заголовок навевала на меня сон… и страницы медленно превращались в листья, шуршали, шелестели, рыжели, непостижимые, как сам сон…

…снилось мне, что я иду по какому-то кампусу — намного величественнее Корбина — в прекрасной осенней листве. Больше похоже на Оксбридж: средневековые камни, все фантастическое, иностранное, деревья пылают. Рядом со мною Джуди в модном костюме из тех, что купили ей родители Эдит, на голове у нее шляпка-таблетка и такая же перекинута через плечо, на манер сумочки, а посреди нарумяненного лица — ее привычный зажим для носа, металлический, пружинный, с резинкой, нечто вроде ортодонтии для носа, наподобие хомутика, каким велосипедисты закрепляют штанины, чтобы не попадали в цепь: Джуди цепляет его перед сном, чтобы исправить форму носа, и в моем сне она тоже с этим зажимом, причем здесь это кажется совершенно естественным и даже красивым, точно и не корректирующий прибор, а украшение в комплект к подаренным Омой клипсам…

…Джуди направлялась к каменному зданию, я следом за нею, по дорожкам среди обширных, аккуратно подстриженных газонов плац-парада, на нем юные кадеты выполняли приемы штыкового боя и ритмическую гимнастику; когда мы приблизились к зданию, кадеты оглядели Джуди с головы до ног и присвистнули…

…Потом мы очутились в коридоре, он начинался как коридор в Корбин-колледже и далее превращался в коридор средней школы Корбиндейла: визг, крики, шкафчики вдоль стен. По обеим сторонам располагались классы, большинство стояли темные, двери закрыты, но кое-где двери были распахнуты настежь, на ламинате лежали лучи света, как от прожектора. Джуди шла впереди, я позади, не приближаясь к ней, она ни разу не обернулась; пересекая полосы света, когда на нее падал луч, она все так же стремительно и решительно двигалась дальше, точно тело ее превратилось в тиски, сдавившие ее душу. Мне же выдержки не хватало, и я, проходя мимо освещенных кабинетов, заглядывал внутрь. В каждом из кабинетов был один из одноклассников Джуди, один из ее новоиспеченных друзей в окружении высоких парней в коричневых пальто и хомбургах с вмятиной наверху, мои знакомые из разных уголков довоенного Бронкса. Парни держали детей в заложниках и допрашивали с пристрастием. Свиноподобную Мэри Басти повесили вверх ногами на крюк и опускали в бочку с кипящим маслом те самые ребята, что некогда заглядывали в бакалею к моему дяде Изе забрать причитавшиеся им конверты. Куртуазные братья Колли, засучив рукава, щеточками и гребешками сдирали кожу с Джоан Джерри, малютки Джоан Джерри, нашей соседки. Тода Фру, простоватого паренька из семейства квакеров — он играл Ромео в спектакле с Джуди и постоянно пробовался на эту роль вне сцены, притом что соперничал с Джуди за звание первого ученика (отец его, доктор Фру, возглавлял у нас в колледже английское отделение), — привязали к столбу, и Пол Мандзонетто говорил ему: «Просто ответь — это все, что нам нужно знать, — почему Рузвельт не отдал приказ разбомбить железнодорожные пути[74]?» Тод что-то пробормотал, но изо рта его вышла лишь кровь, один из громил Мандзонетто вытер ему губы, потом скомкал носовой платок и запихнул Тоду в рот. Другой громила рисовал на полу мелом контур, как вокруг трупа, Мандзонетто наклонился к нему и прошептал: «Пусть прочувствует… Mi capisci, si? Non ammazzarlo…[75] да погасите вы свет!», я хотел войти, но дверь захлопнулась перед моим носом, и я бросился догонять Джуди…

Коридор заканчивался своеобразным вестибюлем, там нас встретила Эдит, притворилась, будто не знает ни меня, ни Джуди и вообще она не Эдит, а незнакомая секретарша-матрона, ровесница ее матери, если не старше; сутулая, близорукая, она, с трудом переставляя ноги, провела нас через машбюро, через отдел корреспонденции и оставила у дверей моего кабинета в Корбине…

…моего кабинета, я почти им не пользовался, поскольку сидел там не один, а вынужден был делить эту конуру с целым рядом внештатников и временщиков, которых толком не знал, разве что видел чашки и плесневелые бутерброды, залежавшиеся после их увольнения, — и в этом ряду внештатников, очевидно, был Жаботинский. Он сидел за моим столом. Точнее, за столом, который считался моим. Это был Жаботинский, сомнений быть не могло. Очки в круглой темной бакелитовой оправе, волосы с проседью зализаны, зачесаны набок, как у Гитлера, на голове академическая шапочка с кисточкой, двубортный пиджак в полоску торчит на тощей груди, как палатка на колышке, волевой подбородок еле заметно шевелится — сидящий то ли прячет смешок, то ли блуждает языком по зубам в поисках дырок. Он указал пальцем на Джуди, потом на стул. Мне стула не нашлось, но меня там словно и не было… я словно наблюдал за сценой, в которой не участвовал, или же они намеренно игнорировали мое присутствие как ничего не значащее… Жаботинский взял со стола папку, перелистал, нахмурился, закусив губу, и произнес: «А что вы делали во время войны?»… «Отстаньте от нее, — хотелось крикнуть мне, — она была совсем маленькой, ее зачали на следующий день после Пёрл-Харбора», но я лишился дара речи, да и Джуди ответила лучше: она улыбнулась. В отличие от меня, она понимала шутки и издала пронзительный утробный смешок: оседлавший ее нос аппарат давил на перегородку. Звук получился птичий и не то чтобы неприятный. Жаботинский щепотью извлек лист из папки, уставился на него, прищурясь — очки сползли, — и сказал: «Отличные оценки, право, отличные. И всеобъемлющий перечень внешкольных занятий… Шахматный клуб, уроки немецкого, французского, „Камелот“, „Сальмагунди“. Клуб любителей пленэра… и чем вы пишете?..» — «Как правило, акварелью». — «Отлично. Оркестр младшеклассников и старшеклассников — на чем играете?» — «На флейте». — «Отлично, на флейте…» — «Я люблю искусство и иностранные языки». — «Vous avez été très occupée, nicht wahr?[76] Гуманитарные дисциплины — неотъемлемая часть образования каждого молодого человека, но меня смущает недостаток физической активности. В здоровом теле здоровый дух. Молодые люди должны быть здоровыми, особенно если им предстоит обучение, каковое мы здесь проводим. Вы не интересуетесь спортом?» — «Последнее время я увлекаюсь зимними видами спорта: лыжи, коньки. В Нью-Йорке мне редко выпадала возможность заняться какими-либо физическими упражнениями. Но теперь я живу на природе и, поверьте, пользуюсь этим в полной мере». Жаботинский отложил бумаги — я заметил ивритские буквы, но он закрыл папку. «Вы позволите?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул дрожащую отёчную руку, аккуратно снял с носа Джуди зажим и скрепил им папку. Джуди сидела с открытыми глазами и даже не моргнула. Жаботинский, отдуваясь, откинулся на спинку кресла, убрал с лица кисточку от шапочки, захрустел пальцами, оправляясь от напряжения и устремив взгляд на Джуди — тяжелый, иронический, не без вожделения. «А готовы ли вы, — с придыханием спросил он, — не колеблясь, исполнить любой приказ, даже если он вызовет у вас отвращение?» — «Готова». Жаботинский отмахнулся — то ли от Джуди, то ли от кисточки, снова упавшей на мостик его очков. «А если вас поймают враги, клянетесь ли вы даже под пытками ничего им не выдать?» Джуди кивнула. «Хорошо, — сказал он, — я так и думал». Жаботинский открыл и закрыл ящики стола, точно желая убедиться, что мечта его хранится в надежном месте, и продолжил: «Полагаю, мы закончили. — Тут он повернулся ко мне и добавил, наконец признав мое присутствие: —…если, конечно, у моего коллеги, члена комиссии, нет вопросов?» …Наверняка он имел в виду, что я член комиссии, рассматривавшей вопрос о поступлении Джуди, но куда именно, я понятия не имел: пансион благородных девиц-диверсанток? лагерь, где преподают гуманитарные науки охотникам за нацистами? Разве вы не знаете, что она моя дочь, хотел было спросить я. Но потом подумал: что, если меня тоже проверяют? Кого из нас вы допрашиваете? Ее или меня, Владимир-Зеэв? И, вдруг почувствовав брешь, зияющую над моей головой, я поднял глаза — по словам Эдит, я всегда так делаю, когда вру, — но вместо флуоресцентных лампочек и потолочных плиток увидел просторную высокую галерею, как в анатомическом театре или в суде, со всех четырех сторон — бесконечные ряды скамей, точно в церкви, уходящие в поднебесье, на скамьях мои студенты и коллеги, другие члены комиссии по приему новых сотрудников, доктор Морс, в аляповатой ложе бельэтажа сидят Штайнмецы, под ними в амфитеатре стоят мои родители, дядя Изя держит обнаженное тело жены, он женился на ней, потому что она прошла через Биркенау, следовательно, должна быть добра к нему; после его исчезновения она отравилась газом на кухне их квартирки без окон… и все они выкрикивали вопросы… кричали, и изо рта у них вырывалось пламя…

Сны от нас не зависят. Все учения верят в это, от мистики до неврологии. Одни сны считаются пророчеством, другие — чепухой (тоже пророчество, только неочевидное), но все они нам навязаны, даже те, что мы видим, уже просыпаясь, — сны на грани яви, неотличимые от желаний…

Джуди, наша целеустремленная дофинка, наша девочка, движимая энтелехией[77], наша «кроткая провидица»[78] и «роза чаяний» родителей… Я годами бродил по городу и представлял, что в один прекрасный день она будет править бал. Я проходил мимо уютных старинных особняков корбиндейльских патрициев и покойных магнатов, ведавших системой каналов, и думал: однажды здесь будет жить Джуди. Я делал покупки в новых сетевых магазинах возле шоссе, где не найти ни оконной замазки, ни даже продавца, который мог бы тебе помочь, и думал: однажды моя дочь станет вашей хозяйкой и наведет у вас порядок. Я не сомневался, что у Джуди будет все, чего хочет она сама и чего хочет для нее Эдит. Карьера. В коммерции ли, в промышленности, за пределами научного мира. Карьера на Уолл-стрит. Акции, брокерство. Она преуспеет и никогда не узнает нужды. Меня не заботило, как она этого добьется, оставаясь несчастной. Уж как-нибудь разберется. Перестанет быть несчастной, решит и перестанет — наверное, именно это она и решила в День благодарения.

С того послепраздничного утра минуло почти полвека, а Джуди так и не объяснила мне свой поступок ничем, кроме вопля, сирена ее вопля пронзила мой сон, подняла меня с бумаг, устилавших ковер моего кабинета.

Я должен был встать рано, отвезти родителей на вокзал, а Джуди к друзьям, они собирались кататься на санках в Холидей-Вэлли. Мы должны были выехать в шесть утра — точнее, в это время мои родители, одержимые ранними подъемами, должны были разбудить меня и Джуди, — но Джуди и не спала: она бодрствовала всю ночь ради того, что случилось дальше.

По крайней мере, так я себе представляю: Джуди не спит до утра, не храпит (я мог бы и заметить), смотрит на часы, наконец — услышав, что дед с бабкой проснулись, собирают вещи, складывают диван, — встала с кровати, опустилась на колени у самой двери, прижала к двери ладони, навалилась на нее всем легким девчачьим весом, приблизила лицо к ручке двери, так что глаза оказались чуть выше и Джуди видела в ручке свое медно-желтое искаженное отражение.

Ровно в шесть часов утра мои родители уже стояли у нее под дверью. Точнее, мой отец; он подергал ручку, но дверь оказалась заперта. Он постучал.

— Просыпайся, мисс Справедливость. Мы уезжаем.

Нет ответа. Отец повторил громче:

— Просыпайся, справедливая Джуделе. Ехать пора.

— Войдите, — сонно ответила Джуди.

Отец загремел дверной ручкой.

— Заперто. Чего она боится, что тут заперто?

— Я пытаюсь открыть, но замок заело, — ответила Джуди.

Разумеется, замок не заело и Джуди не пыталась открыть, а, напротив, навалилась всем телом на дверь.

— Попробуй еще раз, Зейде.

— Ладно, только отойди, — ответил мой отец (он все время твердил, что сказал именно это, но моя мать, стоявшая на лестничной площадке, и Эдит — она как раз вышла из спальни и встала рядом с моей матерью — поочередно то подтверждали, то опровергали его слова, их рассказы то совпадали, то противоречили друг другу, в зависимости от требований ситуации и погоды в доме).

— Ладно, Зейде, — откликнулась Джуди, — я отошла.

Но, разумеется, никуда она не отошла, осталась стоять, где стояла, у двери на коленях, точно медитирующий монах или имам, творящий намаз, едва не прижавшись лицом к дверной ручке, выдохнула и опустила руки вдоль тела, поддалась гравитации, так что, когда мой грубый отец, пустив в ход крепкие мышцы закройщика, вышиб дверь, та распахнулась и ручкой врезала Джуди по носу, точно ее нос был шипом, который следовало воткнуть ей в лицо.

По крайней мере, так я себе представлял, я вынужден был представить, потому что меня там не было… Я проспал всю эту сцену и пробудился от вопля Джуди…

С тех пор мне все это непрерывно снится: как у Джуди затекли колени, опирающиеся на ковер цвета желчи, как пот с ненавидимого ею носа капал на отражение в медной ручке, какая извращенная дисциплина требовалась, чтобы, затаившись, ждать идеального момента, когда можно поддаться — позволить моему отцу нанести ей травму, которой она так желала.

Пожалуй, Джуди добилась даже большего, чем рассчитывала: она-то всегда говорила о косметической операции, а потребовалось — доктора это поняли сразу же, как мы с отцом втащили ее в больницу, Джуди пошатывалась, стонала, у нее кружилась голова, — потребовалось полное восстановление носа.

Кровь с ковра отскрести не удалось, как ни старалась Эдит, а когда она утомилась, то и моя мать: желчный его оттенок побагровел.

Родители уехали — точно не помню когда, зато отлично помню как: Эдит их выгнала и, чтобы выпустить пар, дни напролет обзванивала городских торговцев коврами, уговаривала приехать и поменять нам ковер, пока Джуди не вышла из больницы и не вернулась домой. И, как во всяком деле, за которое бралась Эдит, ей это удалось.

Я же занялся дверью. Она треснула, на ней запеклась кровь, и ее, считала Эдит, необходимо, просто необходимо заменить. Я лично снял дверь с петель (и подивился, какую гордость вызвало у меня это достижение), оставив комнату Джуди зиять.

Я привязал дверь к крыше своей машины и поехал сперва в магазин «Пиломатериалы Шатокуа», потом в «Двери и окна Бемус», потом еще в десяток мест, и везде мне сказали, что новую дверь придется заказывать, а привезут ее только после Рождества.

В продаже были двери других моделей — еще бы, — но Эдит настаивала, что надо купить такую же: единственная отличающаяся внутренняя дверь выдаст, что приключилась трагедия. Сделав заказ, я поездил по окрестностям, присматриваясь к лесу, к строительным площадкам, старался отыскать неприметное местечко и выбросить старую дверь, чтобы не выставлять ее перед домом как улику для мусорщиков и соседей. В конце концов просто прислонил ее к помойному баку за столовой Корбин-колледжа в надежде, что какой-нибудь студент найдет ее и использует вместо санок, когда с гор спустится снег.

Я заехал в школу, взял задания для Джуди, привез их домой, сделал и отвез обратно. Упражнения по стихотворной метрике, задачи на кислоты и щелочи, математические уравнения — с математикой пришлось повозиться.

Эдит ночевала в больнице, на стуле возле кровати Джуди, я же оставался дома и слонялся по ее комнате, обшаривал шкафы, отметил, какой цвет чаще всего встречается в ее наборах акварельных красок (черный) и какие аппликатуры трелей чаще всего начерканы над нотами ее этюдов (до, до-диез). Из-под подушки выглянул краешек атласной ночной сорочки, и я выругал себя за то, что раньше ее не заметил, — за то, что не догадался: та Джуди, которую я отвез в больницу, была полностью одета. Ее лицо в запекшейся крови, очевидно, отвлекло меня от наряда под ним, безнадежно испорченного, уже измазанного костюма из тех, что подарили ей другие бабка с дедом (в моем сне этот костюм был отутюжен и чист). Я вытащил сорочку из-под подушки, развернул — внутри обнаружился носовой аппарат. Его рекламировали на последних страницах женского журнала, Джуди вырезала купон, отправила заказ, вскоре после Йом-кипура нам прислали сверток в грубой оберточной бумаге, и с тех самых пор Джуди нацепляла этот зажим каждую ночь, кроме той бессонной ночи накануне… когда Жаботинский скрепил им папку с ее досье…

Я убрал зажим в пакет с вещами, которые затребовала Эдит, — сборником кроссвордов и прочих головоломок, — поехал в больницу и сунул этот шарлатанский кронциркуль ей в руку.

— Зажим Джуди? Что мне прикажешь с ним делать? Что ей прикажешь с ним делать? Он ей больше не нужен.

— Она была без него.

— И что?

— Когда мы ее привезли. Когда все это случилось. Она была без него.

— И о чем это говорит?

— А это говорит о том, что ее перелом — не случайность.

Эдит перестала плакать, поднялась, отвела меня к лифтам и выбросила чертовы клещи в мусорную корзину.

— Позволь тебя спросить, Рубен: моя беременность — случайность?

— Нет.

— А наш брак — случайность?

— Нет, что ты.

— И у тебя есть доказательства?

— Только твои слова. Ничего больше.

— Единственное доказательство — наши с тобой слова, а мы в данном случае утверждаем, что Джуди сломала нос нечаянно.

— Понял.

— И если мы будем постоянно это повторять, быть может, однажды сами в это поверим.

Всякий раз, заходя за чем-нибудь в комнату Джуди и открывая дверь, я представлял себе, что она там, за дверью, я вспоминал, как часто мне случалось открыть дверь слишком резко, прямо перед лицом Джуди… что, если она репетировала этот трюк или даже собиралась выставить меня виноватым? А когда просила у меня многотомные справочники или какой-нибудь пухлый том в твердой обложке — зачем ей понадобился «Капитал» Маркса, кроме как бросить его с раскладной лестницы, а самой быстренько спуститься и встать внизу, чтобы книга ударила ее ровнехонько в шишечку на носу посередине ошарашенного лица? А тот случай, когда она подошла слишком близко к отверстиям меж планками раздвижной двери гаража? Неужели все это были неудавшиеся попытки? В моем детстве в Бронксе один мальчишка утверждал, будто бы с помощью определенного способа мастурбации — канцелярскими резинками — ему удалось растянуть кожу на пенисе взамен оттяпанной в недельном возрасте крайней плоти. Я сомневался, что это помогает. Ну то есть он показал мне, он показал всем ребятам в переулке, но я все равно не верил. Недавно я слышал, что он сколотил состояние на страховании, перестраховании и потребительских кредитах. Пожалуй, мне требовалось что-то подобное, нечто вроде самодельной средневековой дыбы, но для мозгов, чтобы понять мою дочь.

Обшарив ее ящики, я принялся за свой кабинет, выбрал окончательные варианты ее сочинений, перепечатал, подписал ее именем, добавил сопроводительные письма. А в тот день, когда Эдит должна была привезти Джуди из больницы, поехал на почту. До чего красиво это простое здание в декабрьских сумерках. Очаровательное простое здание из гладкого кирпича. Внутри на стене уже висит еловый венок. Возвращаясь домой, я видел мерцавшие свечи, усыпанные звездочками, и миниатюрных осликов на лужайке, они поклонялись лежащему на соломе младенцу.

В каникулы я по-прежнему ездил в школу, пусть даже для того лишь, чтобы поглазеть по пути на раздернутые занавески, вымытые окна, сияющие елки, окутанные дождиком и мишурой. Каждый дом словно превратился в декорации к рекламному ролику — а теперь выступит наш спонсор…

Не светился только наш дом. И если в прошлом году наши окна без украшений сообщали — соседям, но больше нашему комплексу неполноценности — «Здесь живут евреи», то в этом году добавилось: «Увы».

Мы даже не заметили, как прошла Ханука.

Пока мы с Эдит наказывали друг друга, Джуди ликовала, лежа в постели, плотно укутанная одеялом, точно переломала все кости, хотя у нее уже почти все прошло, только нос порой саднило, да еще остались синяки, в том числе вокруг глаз, как у панды. Откинувшись на подушки, будто принцесса, она смотрела телевизор через загораживавшую обзор лубочную повязку, та торчала на ее лице, как антенна из марли.

Телевизор был новенький, только что купленный. Я в жизни бы не раскошелился на столь щедрый подарок, но тут дал слабину. Это подарок нам всем, от нас всех, скопом. Так я говорил себе: нам сейчас нужен смех, нужны яркие краски, а последние модели телевизоров как раз показывают все в цвете. Я выбрал громоздкую «Мисс Америку» компании «Филко», ее светлый сосновый корпус смахивал на сосновый пенек, я велел доставщикам отнести телевизор в комнату Джуди, пока Эдит нет дома, а значит, она не станет возражать, поскольку еще не знает о покупке.

Я поставил в известность — сперва Джуди, а потом и Эдит, когда она вернулась из библиотеки, — что это временная мера.

Как только Джуди поправится, телевизор перекочует вниз, в гостиную, где ему и место.

Джуди нравились викторины, и у меня теплело на сердце, когда я слышал, как она смеется и выкрикивает ответы под кайфом от перкодана.

Вопросы мне в кабинете были толком не слышны, зато слышны ответы Джуди, и по ним — если они оказывались верны, а обычно так и бывало, — я догадывался о вопросах. Васко да Гама. Кто из португальских мореплавателей открыл морской путь в Индию? Виллем Баренц. В честь кого названо Баренцево море? Джуди кричала ответы, кричала, когда участники на экране ошибались с ответом, а когда оказывалась права, хлопала в ладоши. Аплодировала себе и радовалась. Меня это тревожило. Перемена почти маниакальная, особенно с этими окровавленными бинтами, как у мумии.

Казалось, по щелчку выключателя или повороту ручки регулировки — или просто после того, как дверь врезала ей по лицу, — в голове у Джуди замкнуло схему, отвечающую за удовольствие, и теперь она улыбается, как в детстве, — по крайней мере, насколько позволяет боль.

Больше всего Джуди любила категорию «Исследователи и исследования», но и «Изобретатели и изобретения» ей тоже нравились, а также «Анатомия» и «Солнечная система». Ей льстило подозрение, что результаты викторин куплены, ведь она побеждала, даже если все жульничали. Она вела собственный счет и однажды с гордостью объявила, что выиграла — не могла бы выиграть, а выиграла — тридцать две тысячи долларов и два билета на круиз в Сан-Хуан: «И кого из вас, пляжных бездельников, мне взять с собой?»

Мы с Эдит служили ей душой и телом — точнее, Эдит телом, а я разбитым сердцем. Мы на цыпочках поднимались по лестнице к ее комнате, новый ковер, еще не выгоревший на солнце, морщил и пузырился.

Мы стучали по косяку и замирали на пороге, пока не дождавшемся двери, в руках у нас были подносы с таблетками и газировкой, мы ограничивали наш лепет телевизионными любезностями: «Все отлично, все замечательно, я так рада, что я здесь… я хочу передать большой-пребольшой голливудский привет всем, кто остался в Пеории… мне не терпится начать игру…»

Вернувшись вниз, мы с Эдит советовались, как дворецкий с горничной: их роман не задался, но ради больной госпожи они стараются отбросить разногласия. Мы шептались о еде Джуди. Мы шептались о том, поела ли она и сколько чего съела. Мы шептались о том, не поздно ли рассылать семейные рождественские открытки: год назад нам дали понять, что это обязательно для членов совета жителей района Алгонкин-Хайтс, Общества взаимопомощи Эвергрин-стрит и участниц Лиги женщин Корбиндейла. Мы шептались, хотя телевизор орал и на кухне шумела посудомоечная машина.

Когда же нам нужно было сказать друг другу нечто действительно важное, мы выходили на крыльцо.

Джуди наткнулась на дверь (так мы сказали врачам), Джуди поскользнулась и упала на дверь (так я сказал школьным учителям Джуди), Джуди поднималась по лестнице, ее бабушка и дедушка спускались, «старики споткнулись и полетели вниз, я пыталась их поймать» (так Джуди сказала по телефону друзьям, Эдит сама слышала). Мы с Эдит на крыльце шепотом совещались, какой версии придерживаться, буде кто-нибудь спросит, и не послать ли врачам цветы, или цветы уже лишнее? И почему бы не показать Джуди городскому специалисту — то есть нью-йоркскому врачу-еврею, — просто чтобы убедиться, что у нее там все в порядке, ведь порой повреждения носа приводят к повреждениям мозга.

— Каким образом? — спросил я. — Это какой же доктор тебе такое сказал?

— Доктор Дулитл. Доктор Живаго. Это всем известно. Если носовая кость вонзится в мозг, может что-нибудь повредить.

— Но у Джуди носовая кость не вонзалась в мозг.

— Откуда ты знаешь?

— А если и вонзилась, Джуди от этого стала только счастливее.

— Разве что ненормальнее. Настолько, что я ее боюсь. Я боюсь, что, если мы оставим ее одну, она что-нибудь с собой сделает.

Так Эдит выражала тревогу за Джуди и заодно пыталась увильнуть от наших рождественских обязанностей, давая мне понять, что придется мне одному ходить в гости. А если мне в одиночку никак нельзя, то не ходить вовсе. Я не знал, что хуже для сотрудника факультета: явиться на прием без жены или не явиться вовсе. Не явиться — значит выказать пренебрежение, которое истолкуют в религиозном смысле, приход же в одиночку намекал на нелады в семье. Жена пьет. Злоупотребляет таблетками. Муж ходит налево.

— И что же мне делать?

— Мне все равно. Я не хочу идти. Только не сейчас.

— Но что я им скажу?

Эдит примолкла.

— Скажи, что жена боится оставить дочь одну, иначе та повесится на карнизе для штор, или наденет на голову полиэтиленовый пакет и задохнется, или зажжет духовку и отравится газом.

— Эдит, перестань, ты не в своем уме.

— Мы с тобой шепчемся зимой на крыльце, хотя дома никого, кроме дочери. Мы оба не в своем уме. Но я лучше останусь дома, чтобы ничего не случилось.

— Как те, кто не наступает на трещины в асфальте и не открывает зонт в помещении? Как те, кто боится заснуть, иначе в землю врежется метеорит?

— Именно так. Скажи им, что я болею.

— И чем ты болеешь?

— Простудой. Сейчас самая пора. Вдруг у меня и правда простуда? Может, я уже простудилась, я ведь стою на улице без пальто?

Тут зазвонил телефон, и Эдит ринулась в дом. Ей надо было успеть снять трубку на кухне, прежде чем Джуди снимет ее наверху: для удобства мы установили телефон на ее прикроватной тумбочке — опять-таки временно.

Если Эдит сумеет поднять трубку раньше Джуди, а потом сумеет молчать и хранить терпение, ей удастся подслушать разговор — как только Джуди прокричит (точно голос ее донесется на кухню и без телефона): «Мам, положи трубку! Мам, ты тут? Если тут, положи трубку!» — дабы удостовериться, что мать не слушает.

Я вернулся в дом, аккуратно прикрыл за собою входную дверь и принялся нарочито медленно собираться: обулся, надел пальто и шляпу, заглянул на кухню попрощаться с Эдит, но она не обратила на меня внимания.

Такую семейную сцену я вынес с собой на холод: женщина подслушивает, прислонясь к высокому кухонному столу, прижимает трубку к уху, одной рукой закрывает микрофон, другой теребит провод, накручивает на палец, а за ее спиной в последних лучах солнца, сочащихся в кухонную тишину сквозь окно прихожей, мельтешат пылинки.

В том году я опаздывал на все рождественские вечеринки. Я добирался не на машине, шел пешком, шел медленно, долгой дорогой, и долго выбирал в кондитерской гостинцы — готовые рождественские полена, — чтобы все поверили, что Эдит и впрямь болеет.

— У нее сильный грипп, — сообщил я доктору Хилларду на кафедральной вечеринке.

— Доктор Морс сказал, что вы ему говорили, у нее простуда. Или все-таки грипп?

— Она сама не знает.

— Бедняжка. Пусть бережется, как бы не было пневмонии.

На общеуниверситетской вечеринке доктор Морс сказал:

— Очень жаль, что Эдит до сих пор болеет. В библиотеке, наверное, по ней соскучились. Да и я тоже. И по ее хале.

— Я слышала, что и Джуди нездоровится? — вставила миссис Морс.

— А я слышал, она каталась на санках и получила травму, — добавил доктор Морс.

— Она упала с санок, разбила нос и, видимо, пока отлеживалась дома, заразилась от Эдит.

— Ужас, — сказала миссис Морс.

— Смотрите сами не заразитесь, Руб, — добавил доктор Морс. — А то пока этот вирус доберется до вас, его уже будет не вылечить.

— Какой ужас, — повторила миссис Морс, а потом уточнила с улыбкой: — Но почему вы не в костюме Санты?

Доктор Морс окутал жену твидовым пиджаком, притянул к себе.

— В этом году Руб не будет Сантой.

— Правда? Ох, как жаль.

— Рубу и без того хватает забот, дорогая.

— Но кто же будет Сантой?

— Боюсь, в этом году придется обойтись без него.

Миссис Морс обернулась и явила мне доброту, каковая укрыла бы меня от ку-клукс-клана, каковая укрыла бы всю мою семью и ни за что не выдала бы, при условии, что я ежегодно буду облачаться в костюм Санты и спускаться с мешком подарков в ее трубу.

— Мне очень нравилось, доктор Блум, когда вы были Сантой, у вас есть к этому склонность. У некоторых просто нет этой склонности, а вы знаете, чего хотят люди, и не прочь им это дать… вы не считаете это ниже своего достоинства…

Я хотел было поблагодарить ее, но она продолжала:

— А еще я думала, что вы снова будете нашим Сантой и продолжите традицию, потому что вы опять отпустили бороду… Какая же я идиотка… Впрочем, я рада, что вы опять с бородой. Вам идет.

Я рывком потянулся к лицу, но в руке у меня была кружка с эгг-ногом, и он плеснул мне на галстук. Я извинился, поставил кружку на питьевой фонтанчик и вышел из украшенного гофрированной бумагой спортивного зала в шлакобетонный коридор. Я последовал за алыми — цвет Корбина — полосами, тянувшимися по стенам. Я припустил бегом вдоль этих полос, мимо пробковых досок, прикнопленные к ним объявления покачивались, как вымпелы. Я остановился перед шкафом — дверцы стеклянные, задняя стенка зеркальная, внутри сияют золотые и серебряные трофеи, крошечные идолы с мячами. Я уставился мимо них, на зеркальную заднюю стенку, на свое отражение. Я глядел на себя, на усталость, испорченный галстук, на неожиданную и растрепанную шерсть. Эдит мне ничего не говорила, а я, видимо, давно не смотрелся в зеркало. Я не помнил, когда брился последний раз. Я попытался стереть щетину, точно корку засохших сливок, но щетина оказалась густой, колючей. Волоски вокруг губ застыли, черно-белые, как телепомехи, серые, как телепомехи, на подбородке пучок чуть длиннее, я поймал себя на том, что рассеянно накручивал — и сейчас накручиваю — его на палец, как Эдит телефонный провод; из-за трофейных идолов на меня с отвращением таращился растрепанный раввин.

Дома, залепив порезы на шее туалетной бумагой, я в кои-то веки пошел не к себе в кабинет, а в постель к жене: вряд ли она спит. Невозможно же спать под несущийся из коридора сигнал окончания телепередач: его пронзительный писк и разноцветные полосы превращали нашу комнату в настроечную таблицу. Я вынужден буду либо смириться, либо встать, выйти в коридор к бездверию Джуди и выдернуть вилку из розетки, лишенной гнезда.

— Не надо, — сказала Эдит.

— Но ведь мы не заснем.

— Если она может спать под это, сможем и мы. Не беспокой ее.

Я вернулся в кровать, потянулся к жене, но она отодвинулась.

— Ты пьян, и от тебя пахнет табаком.

— Прости.

— И ты слишком давишь на дочь. Все тебе не так. Сочинения, оценки, ее новые друзья.

— Ты права. Прости.

— И Джуди тебе в отместку сорвала злость на твоем отце.

— Ты права. — И чуть погодя: — Это твоя мать тебе сказала? Значит, вот как думает наш доморощенный психолог?

— Да. Именно так она и думает.

— И что ты ей ответила?

— Это несправедливо, мам.

В канун Нового года телевизор неожиданно погас и по нашему с Эдит приглашению дом заполнила телемассовка. Все новые друзья Джуди из Клуба любителей пленэра, половина секции деревянных духовых из оркестра, ее партнеры по спектаклям Гилберта и Салливана, Ромео Тод Фру, Мэри Басти и Джоан Джерри, они тоже мне снились и, к моему облегчению, явились целыми и невредимыми после пыток.

Они должны были забрать Джуди и увести на какие-то танцульки, и, пока они дожидались, когда она спустится, честный Тод Фру справился о здоровье Эдит («Рад, что вам лучше, миссис Блум, мне отец говорил, вы болеете»), потом о здоровье дедушки и бабушки Джуди («Пожилые люди, да после такого падения, им повезло, что они уцелели, миссис Блум»), потом о наших с Эдит планах на вечер («Вам, наверное, надоело сидеть в четырех стенах?»).

Тут по лестнице осторожно сошла ослепительная Джуди: мамины шпильки, черно-синее платье-футляр, родители Эдит прислали его аккурат к празднику взамен безнадежно испорченного платья для поездок в колледжи, — и над всем этим красовался гордо задранный нос без шишечки и без повязки. Оставались еще небольшие синяки и, если смотреть анфас, небольшая припухлость, но профиль был безупречен, а синеватую желтизну и белесые пятна, скрывавшиеся под повязкой, — со временем они потускнеют — Джуди замазала тональным кремом, румянами, оттенила тушью, карандашом для глаз и темно-красной помадой: половина содержимого косметички Эдит.

Тод Фру повернулся к Эдит:

— Она похожа на вас, миссис Блум. — А потом повернулся ко мне: — Она похожа на вашу жену.

— Я слышал, Тод. — Я сжал руку Джуди.

А Джуди ответила:

— Я похожа на мать? Господи Иисусе, очень надеюсь, что нет.

Эдит сникла.

Джуди была жестока. Нахальной жестокостью человека, добившегося своего. И она добилась этого самым справедливым образом — через страдание.

Холода — с такой погоды мы начали 1960-й. Мне хотелось лишь одного: сидеть перед пишущей машинкой в кабинете на восьми фунтах, набранных за каникулы, проверять экзаменационные работы и силиться поразмыслить о довоенном[79] дефиците и долгах. Но, к сожалению, я ожидал посетителя. Январь не располагает к общению.

В понедельник, четвертого числа, у Джуди возобновились занятия в школе; в Корбине новый семестр начался лишь в понедельник, восемнадцатого, а с ним начался и снегопад, во вторник усилился, и к среде намело полфута.

Чистить не имело смысла, разве только чтобы избавиться от головной боли, с которой я проснулся, поэтому я укутался и, начав от тротуара, врезался лопатой в снег, наступал на нее, зачерпывал и сваливал широкие полосы возле увядших клумб вдоль дорожки. Добравшись до крыльца, я с трудом переводил дух, изо рта у меня валил пар, а тротуар уже подернулся инеем; я шмыгнул в дом принять душ.

Когда я сошел вниз — лицо горело от лосьона после бритья, — напольные часы били полдень; я посмотрел в окно. Дорожка снова белым-бела.

Эдит на кухне явно точила на меня нож. Туго завязав лямки фартука, она строгала сыры и вырезала из яблок ломаных лебедей.

— На улице скверно. Может, он не приедет?

Эдит наготовила столько угощений, что я даже приуныл. Кто после Рождества выдержит еще хоть калорию? У кого не пропала охота к чему бы то ни было, даже к веселой болтовне? Уж не знаю, что и кому Эдит стремилась доказать: то ли она во что бы то ни стало решила изобразить примерную жену, то ли продемонстрировать необоснованность требований, будь то моих или моего факультета. Я увидел поднос с нарезанными овощами, изящные вазочки с ореховой карамелью и марципаном от амишей, а также студни из того диковинного скандинавского гастрономического шале на шоссе 394.

— «У преподавателей Корбина издавна принято звать в гости будущих коллег», — повторил я слова доктора Морса в надежде, что они станут нашей с Эдит шуткой, понятной двоим. — Или он сказал: «Принимать будущих коллег — давняя традиция корбинского гостеприимства»?

Эдит не улыбнулась.

— Знаешь, куда пригласили меня, когда я пришла на собеседование? В столовую колледжа.

Я хотел было взять какой-нибудь пузырчатый крекер, но Эдит обернулась, погрозила мне ножом, и я передумал.

Я уселся в гостиной с книжкой о том, как Джексон уничтожил национальный банк, но больше смотрел в окно, на белый лист газона. Стоило мне подумать, что надо бы пойти еще разок помахать лопатой, как на Эвергрин раздавался шум мотора и мне делалось дурно.

Я чувствовал себя, как Джуди в ожидании кавалера, разве что Джуди никогда не ждала у окна. Ей хватало гордости ждать у себя в комнате.

Эндрю Джексона принято считать убийцей индейцев, неотесанным деревенщиной, чьи дружки-дикари на его инаугурацию ворвались в столицу и разнесли Белый дом, испакостили грязными сапожищами всю камчу и заблевали штофные обои. Правда же в том, что Джексон задумал отделать заново президентский дворец и, не имея средств, позвал гостей, которые непременно учинили бы разгром, после чего в похмельном свете следующего утра поковылял в Конгресс с просьбой помочь убрать и купить новую мебель; мне эта уловка напомнила хитрость Джуди…

После того как виги осудили Джексона, но до того, как тот чокнутый англичанин попытался его убить, — вот где я отложил книгу… на странице вместо закладки лежала записка от Нетаньяху — единственная, какую он прислал мне перед визитом, рождественская открытка:

Ожидайте меня 20/1 к полудню. Доктор Морс дал мне адрес.

Ваш

Б. Нетаньяху

P. S. Прошу прощения за открытку.

Корбинская духовная семинария (впоследствии переименованная в Школу богословия и сравнительного религиоведения имени Хуссейна-Гупты) была основана первым из учреждений в составе колледжа и вот уже более века штамповала священников-пуритан и конгрегационалистов. Ее серийные каменные постройки располагались вокруг часовни, еженедельное посещение которой было по-прежнему обязательным и для студентов, и для преподавателей, с тою лишь разницей, что студенты якобы получали от этого пользу духовную, а преподаватели всего-навсего проверяли явку. В ту пору каждый факультет обязан был отправить самого младшего из своих сотрудников отбывать эту повинность на регулярной основе, меня поставили на понедельник и пятницу, фамилии с У до Я. В тот год понедельничные переклички начинались с традиционно отсутствовавшего мистера Уобаша (звезды бейсбола) и заканчивались традиционно похмельным мистером Яком (будущим агрономом), пятницы же начинались с невыносимо бодрого мистера Уошберна (впоследствии он пошел управлять Корбинской прачечной самообслуживания) и заканчивались прыщеликим мистером Яллом (впоследствии он пошел воевать во Вьетнам). Учитывая, что буквы от У до Я — нагрузка наилегчайшая с алфавитной точки зрения, я управлялся со списком раньше, чем студенты с молитвами, хотя и не имел права покинуть свой пост сбоку от рядов скамей или скоротать время за проверкой домашних заданий: такие правила установил преподобный доктор Хагглс, он возглавлял семинарию и вел службы. И хотя поначалу эти правила меня раздражали, не говоря уж о самих службах, постепенно я выучился находить утешение в часовенных дежурствах. Только во время службы я имел возможность опорожнить ум. Или поразмыслить о парадоксе, заключенном в благословении: «А теперь мы пойдем на занятия и будем стремиться к истине, во имя Иисуса, аминь».

Мы направлялись к дому священника позади часовни на лекцию по библеистике, которую Нетаньяху согласился преподавать (поскольку выбора у него не было). Если Корбин предложит ему место на историческом факультете, Нетаньяху придется вести занятия и в семинарии, минимум один предмет в семестр. Для него это будет унизительно, поскольку ему сообщили об этом всего лишь неделю назад? Доктор Хаггинс по телефону?

— Хагглс… Доктор Хагглс…

— Это же абсурд, — заявил Нетаньяху, мы свернули с Эвергрин и пошли против ветра. — Чтобы историк преподавал библеистику? Почему бы тогда священникам не преподавать историю?

— Это от нас не зависит. Дело в бюджете на прием сотрудников. Вас возьмут к нам на исторический, только если Хагглс возьмет вас в семинарию, или еще кто-то еще куда-то. Все дело в КПД. Больше выгоды за те же деньги. Доктору Морсу это тоже не нравится.

— Но он ничего не делает, чтобы это прекратить?

— Я прочел вашу работу о том, как евреи в Средневековье пытались бороться с церковью, и вот что я вам скажу: исторический факультет Корбина примерно в том же положении: мы зависим от милости церкви. Я даже думать не желаю о том, какая судьба нас ждет, если мы наберемся дерзости воспротивиться власти всемогущей духовной семинарии.

Нетаньяху остановился на заваленном сугробами углу Декстер и Уолкотт, перекрестке встречных ветров.

— Вы шутите, но давайте хоть минуту побудем серьезны: ведь вас разозлила нахальная просьба этого человека, доктора Морса, я прав?

— Что вы имеете в виду?

— Вас, американиста, попросили заняться евреем, потому что вы сам еврей. Наверняка это вас рассердило. А представьте, как вы себя чувствовали бы, если бы вас по той же самой причине попросили вести библеистику?

— Может быть, тут причина другая. Может быть, вас попросили вести библеистику, поскольку вы знаете иврит.

— Вы придираетесь. Иврит — язык Библии, потому что это язык евреев, даже если они и не знают его.

Я оставил это замечание — облачко мелового пара изо рта — без ответа и повел нас дальше на кампус.

Нетаньяху пыхтел позади, потом рядом со мною, потом — уже замаячили ворота кампуса — на шаг-другой впереди, и слова его летели назад:

— Что есть Библия? Знамения и чудеса, столпы и кары небесные, и я должен об этом рассказывать, потому что… потому что я профессиональный историк? И даже если дело было бы в языке и от меня требовалось бы учить малолетних преступников и будущих овцеводов штата Нью-Йорк языку Соломона, Иезекииля, Иеремии и Моисея — скажите, неужели вы могли бы вести занятия по творчеству Шекспира или Чосера на том лишь основании, что способны заказать гамбургер или читать дорожные указатели?

— Стойте… доктор Нетаньяху, стойте… куда же вы…

Но Нетаньяху устремился вперед, презрев знак, переступил через высокий белый отвал на обочине и побежал на другую сторону, пытаясь обогнать едущую посередине дороги снегоуборочную машину. Однако та не замедлила ход, а, наоборот, поднажала; Нетаньяху запаниковал, взмахнул портфелем и вспрыгнул на грязный Маттерхорн у противоположного тротуара.

Я дождался, пока снегоуборочная машина проедет, и меня почти не забрызгало. Нетаньяху же окатило с головы до ног.

Я забрал у него портфель и стукнул им по воротам кампуса, стряхивая снежную корку.

— Этот водитель просто псих. — Нетаньяху вырвал у меня свой портфель.

Мы вошли на кампус, и я забормотал на манер гида:

— Вон там мы с вами будем сегодня. А тут библиотека, где работает Эдит, а за библиотекой Фредония-холл, там сидят историки и все гуманитарные факультеты.

Но мысли Нетаньяху блуждали далеко.

— Известный историк гибнет по дороге на лекцию по религиоведению… кто говорит, что я этого не заслужил?

— Поймите, доктор Нетаньяху. Корбин — колледж маленький, нам всем приходится совмещать. По крайней мере, новым сотрудникам, а скоро, думаю, это правило распространится и на остальных. Возьмите хоть членов комиссии. Мы все ждем, что нас попросят участвовать. Доктор Хиллард преподает историческую географию, ему наверняка поручат вести геодезию. Доктор Киммель и доктор Гэлбрейт уже готовятся вести начальный курс немецкого и французского. И даже ходят слухи, что я буду вести счетоводство.

— Это возмутительно.

Мы шли по двору, мимо свертков из пуха и меха — в их перегретой сердцевине прятались студенты, — мимо снеговика, чья хоботовидная морковка превратилась в фаллос, мимо снежной бабы с причудливыми грудями и сосками-веточками, мимо сосулепрестольной статуи Мэзера Корбина, капиталиста и евгениста, чья подернувшаяся патиной, порябевшая от непогоды голова демонстрировала френологию пятен голубиного помета.

Нетаньяху невозмутимо проследовал мимо всего.

Он таращился на свои мягкие полуботинки, шлепал по дорожкам, но потом как-то пропустил поворот, сошел на снег и проторил в нем собственную тропу, срезая углы. То ли по рассеянности, то ли чтобы показать, будто намеренно решил, резвясь, пробежать по пороше. Должно быть, совсем замерз.

— Я как-то читал книгу об израильских кибуцах.

— Кибуцим, если позволите. Не кибуцы. Терпеть не могу иностранные окончания.

— Пусть будет по-вашему, кибуцим. Так вот, я читал, что у каждого своя роль. В Минске ты был скрипачом, в Пинске ты был художником, во Львове поэтом, дворником, авиаинженером, не имеет значения: в кибуце ты простой рабочий. Все по очереди трудятся в полях, мотыжат, пашут, что угодно. И от этой обязанности не отвертеться. Каждый должен отработать свою смену.

— Для вас это марксизм. Лопатить дерьмо… как они называются, эти маленькие лошади?

— Ослы?

— Нет.

— Мулы?

— Нет. Лопатить дерьмо маленьких лошадей, тех, которые в Библии… — он остановился, потянулся к ботинку, — не в Библии, в Торе… — сунул палец меж ботинком и носком или между носком и голой пяткой и выудил комочки белого пуха.

— Доктор Нетаньяху, когда мы доберемся до телефона, может быть, я позвоню домой и мы добудем вам обувь получше? Может, Эдит принесет нам другие ботинки?

Нетаньяху фыркнул и побрел дальше.

— Жаль, я раньше не подумал об этом. У меня есть запасная пара резиновых сапог. Или хотя бы наденьте галоши. Вы, наверное, мерзнете.

Он остановился, с усилием развернулся и изрыгнул на идише:

— Фарвас? (Зачем?) Вайль ире кальт, золь их цитер? (Вы мерзнете, а я дрожать должен?) У нашего народа короткие ноги и маленькие ступни, и все же мы ходим по снегу лучше прочих. Думаете, в каком-нибудь левацком кибуце обувь лучше? Да там все ботинки левые, и кибуцники ходят по кругу. А в нацистских концлагерях, где снега было больше, чем на горе Хермон, во что они одевались, как не в лохмотья? Однако же как-то обходились. Некоторые даже выжили. Обматывали лохмотьями ступни без пальцев. Вот и представьте, будто мы в нацистском концлагере в Польше… вон там, — он указал рукавицей на шпиль часовни, — пулеметчик и прожектор, а там, — он ткнул голым большим пальцем в комплекс семинарии, — колючая проволока под током, а тут, — он вскинул руку, собираясь указать на что-то еще, но ничего не нашел и только пожал плечами, — представьте, что мы там, и вас уже не будут беспокоить мои ноги.

Мы остановились у входа в семинарию, снег лежал безжизненный и серый, как небо, Нетаньяху прищурился на простой крест без фигуры распятого, высившийся между деревьев, точно намеревался вскарабкаться на него, лишь бы избавиться от меня.

— Доктор Нетаньяху, я всего лишь хотел оказать вам услугу.

— Услугу? Это неудобно. Мне неудобно. Из-за вашей одержимости. С первых минут нашей встречи вы только и говорите, что о моих ногах. Я вхожу к вам в дом, а вы мне, как Бог Моисею: разуйся, ибо земля под ногами твоими священна.

— Ничего не священна, просто хороший ковер. Но Эдит мне порой и правда кажется Богом.

— Вы считаете, мы осквернили ваш дом, но мы вежливые гости и делаем что нам говорят, а вы смеетесь над нашими носками.

— Никто не смеялся над вашими носками. — Поверх плеча Нетаньяху я заметил, что к нам приближается приземистая фигура в эскимосской парке. — Тем более что я говорю не о пустыне. И не о своем доме. Я говорю о том, что сейчас холодно.

— Думаете, в пустыне не бывает холодно?

— Куст горел[91]. Его объял огонь, а от огня тепло.

— Эгегей, доктор Блум! — к нам, отдуваясь, спешил доктор Хагглс, невысокий толстячок со свиной мордой, выпирающей из подпруги бифокальных круглых очков. — Что у вас за неотложный богословский вопрос, что вы обсуждаете его на улице?

— Доктор Барт Хагглс, — сказал я, — познакомьтесь с доктором Бен-Ционом Нетаньяху.

— Очень приятно. — Нетаньяху сердито взглянул на меня и выкинул вперед весноватую руку. — Как глупо с нашей с доктором Блумом стороны вести этот разговор, ведь среди нас есть истинный знаток Библии — быть может, доктор Хагглс, вы поможете нам?

— Постараюсь.

— Я цитировал доктору Блуму свои излюбленные фрагменты на иврите, он попросил меня назвать источник, главу и стих, вынужден признать, что у меня нет ответа. — И он лукаво произнес на идише знакомое мне с Бронкса выражение «Майн фис зенен нас, абер эр лайд…». — Кажется, это Исход, глава третья, не так ли?

— Кажется, так, да. Исход, глава третья, — бодро подтвердил доктор Хагглс.

— Или Исход, глава четвертая?

Доктор Хагглс растерянно моргнул за стеклами очков.

«Майн фис зенен нас, абер эр лайд» означало: ноги промочил я, а мучается он… ноги промочил я, а плачется он… ночи промочил я, а волнуется он…

Доктор Хагглс повел нас в свои отделанные камнем владения, и Нетаньяху всю дорогу злобно ворчал на идише:

— И этот человек учит Библии (Торе)? Этот осел (булван), который путает идиш с ивритом и притворяется, будто понимает меня?

— Генуг, — сказал я. Хватит.

— Ждать, что у такого человека можно чему-нибудь научиться, все равно что ждать яйцо от коровы… эй, корова, снеси-ка яичко…

— Швайг, — сказал я. Замолчите.

— Я замолчу, Руб, если вы ответите мне: этот человек дурак (нарр) в колледже лжецов (лигнерс) или лжец в колледже дураков?

Меня так и подмывало сказать: «А кем были бы вы, если устроились бы сюда?» — но я произнес по-английски:

— Я не знаток иврита, в отличие от доктора Хагглса, так что, если не возражаете, давайте перейдем на английский.

— Гевисс. — Ладно.

— Из снисхождения к моим недостаткам.

Доктор Хагглс улыбнулся, хлопнул меня по спине. Мы вошли в аудиторию, и он вцепился в меня, точно пытался удержать, умоляя не выдавать его.

Мест уже не было, и нам пришлось стоять; Нетаньяху пошел вперед. Доктор Хагглс — он так и не выпустил мою руку — утащил меня вглубь аудитории, и мы прислонились к задней доске.

Две дюжины душ, пришедших на библеистику, вертели головами, переводили взгляд с нашего гостя на нас, я же представлял, как у нас на спинах отпечатываются морозные узоры нестертого Cлова Божья.

Аудитория подобралась, пожалуй, самая разношерстная за все время, что я провел в Корбине: половина — женщины, будущие училки воскресных школ, на переднем ряду — грозная пожилая монахиня в чистоте своего хабита, прямая как палка, единственная католичка, возможно, из монастыря в Дюнкерке[92], и единственная из студентов, кто не вертел головой.

Нетаньяху поставил портфель на преподавательский стол, шапку, варежки и шарф положил на стул. Дубленку повесил на флагшток, окутав звезды и полосы мокрой овечьей шкурой.

Доктор Хагглс наклонил ко мне голову и прошептал:

— Какой стыд… проделать такую работу, привезти этого великого человека на кампус и выяснить, что я перепутал его фамилию. Все это время я говорил его фамилию неправильно. И себе, и администрации. Даже студентам. Слава богу, вы произнесли ее и я не успел выставить себя ослом.

— Ему наверняка не привыкать, — ответил я. — К тому, что все произносят ее неправильно.

Нетаньяху посмотрел на меня, поднял брови. С его дубленки на пол капала вода.

— Повторите еще раз, пожалуйста, — попросил доктор Хагглс.

Я повторил.

Он придвинулся ближе.

— Еще раз.

Я повторил еще раз.

Он придвинулся еще ближе.

— И еще раз, чтобы уж я запомнил?

Я исполнил просьбу, и Нетаньяху это услышал.

Он вскинул голову и выкрикнул: «Здесь!»

Раздались смешки.

— По меткому замечанию доктора Блума, меня зовут доктор Бен-Цион Нетаньяху и я преподаю историю, не библеистику. Но, насколько я понимаю, здесь, в Корбине, преподавание библеистики входит в обязанности гисторика. Мне хотелось бы думать, что от меня ожидают этих дополнительных действий, поскольку я обладаю особыми познаниями или навыками, вроде того, как штатного преподавателя ботаники, если он так же хорошо подает, как Коуфакс, или отбивает, как Гринберг[93], попросили бы тренировать бейсбольную команду «Вороны Корбина». Но правда в том, что я не обладаю особыми познаниями в библеистике; моя экзегеза тяготеет к эйзегезе[94], и в моей традиции учить Библии означает учить малых детей, обычно этим занимается последний неженатый сын второразрядного раввина из захолустья. Я пытаюсь убедить себя в том, что занятие это почетное, хоть и тяжелое, утомительное и, сказать по правде, неблагодарное. Кстати, именно это обычно и говорят людям, дабы убедить их взяться за сложную, важную, но плохо оплачиваемую работу наподобие уборки мусора или участия в войне: им говорят, что это почетно.

Он примолк, и радиатор отопления, гремевший во все продолжение его речи, забулькал.

— Вот я и подумал: как лучше провести это пробное занятие? Если бы кто-то из вас, кроме вот сестры, был католиком, мы могли бы устроить старомодный богословский диспут и в завершение убить проигравшего. Впрочем, история учит — опять же, история, мой предмет, — что, какие бы аргументы я ни привел, проигравшим останусь я сам, значит, меня и убьют, это очень помешало бы мне прочесть вечернюю лекцию, а она, уверяю вас, будет увлекательной, и следующий за нею прием роскошным… Вам там меня слышно, доктор Блум?

— Да, — ответил я и добавил, сглотнув мокроту, — громко и четко.

Нетаньяху кивнул.

— Большинство, если не все из вас, выросли с верою в истинность Библии — до такой степени, что решили изучать ее в колледже, однако то, как ее обычно преподают в колледже — особенно такие гисторики, как я, — практически всегда подрывает веру, ставя под сомнение достоверность Библии. Мне кажется, это несправедливо, как вы думаете, сестра?

— Да, профессор? — запинаясь, выговорила она. — Боюсь, я… будьте добры, повторите вопрос.

— Я спрашивал, считаете ли вы справедливым, что, изучая веру, вы тем самым ее теряете?

— Не знаю… а разве обязательно ее терять? Разве все ее теряют?

— Или вы просто рискуете? Или испытываете ее? Ответьте ей… вот вы, молодой человек, который, судя по виду, трудится на ферме… конюх со скобками на зубах, в подтяжках, вы-вы… как думаете, если мы подвергаем веру внимательному изучению, значит ли это, что мы тем самым неизбежно ее подрываем?

— Для кого-то так и есть, сэр.

— А для вас?

— Я верю, что Библия — Слово Божие, сэр.

— Почему? Каким образом? Потому что Бог так сказал?

— Потому что Бог так сказал.

— Бог сказал это лично вам?

— Не мне. Бог сказал это кому-то.

— Вот. Замечательно. Бог сказал это кому-то. А этот кто-то сказал еще кому-то, а тот еще кому-то. Едва Слово исходит из Божьих уст, у него появляется история бытования. Бог сказал Моисею, тот сказал Иисусу Навину, тот сказал старцам, те сказали пророкам, а те — членам великого собрания, синедриона. Так передавалось слово. Иначе говоря, слова Бога были записаны в Торе — вы называете ее Библией, или Священным Писанием, или Ветхим Заветом, он предшествует вашему Новому Завету в книгах, которые вы кладете в ящики прикроватных тумбочек ваших гостиниц. Тору толкуют в Мишне. Мишну комментируют в Гемаре. Вместе Гемара и Мишна составляют Талмуд. Вы следите за моей мыслью? Вы понимаете, о чем я вам рассказываю, — то, о чем мне рассказывал мой отец, а ему его отец? Когда слово Бога входит в историю, возникает непрерывная линия его передачи.

Нетаньяху взглянул в окно, студенты вытянули головы в том направлении, силясь высмотреть какие-то явления в начинающейся метели.

— С этой точки зрения, — продолжал Нетаньяху, — история представляется чем-то, во что можно верить, и эта вера вас не разочарует. Не надо ждать откровения, не надо ждать чуда. По сравнению с религией эта дисциплина кажется надежной. История не дает обещаний, не заключает заветов с человеком, разве что объясняет, как нечто оттуда попало сюда. К нам, в настоящее. В переднюю часть аудитории, где находится преподаватель. Однако должен сообщить вам печальную новость: история не всегда надежна. И евреи, чья жизнь заключалась в передаче слова Бога от поколения к поколению, от религии к религии, знают это лучше, чем кто-либо. Потому что они жили под властью иноземных правителей. Их история в христианских землях — история христианская, их история в мусульманских землях — история мусульманская, написанная неевреями под покровительством тиранов, которые требовали, чтобы им льстили — или как минимум изображали их главными персонажами. Именно евреи первыми осознали невозможность истины, которую разделяли бы все народы. Евреи первыми осознали, что возможна лишь истина, которую разделяют правящие круги — группа, подгруппа или семья, облеченная властью. Универсальная истина если и существует, то разве что в Библии, поскольку ее претензии на авторитетность и божественное происхождение требовали сохранить ее в точности. Осознание этого привело к тому, что в еврейской культуре обозначилось четкое различие между сохранением и истолкованием, представляющее собой духовное проявление травмы, вызванной фанатичным стремлением к точности. После того как Библию препоручили иным религиям, евреи заинтересовались истолкованием. В истолковании, по сути, заключалась их единственная свобода. И эта способность к истолкованию позволяла им оставаться за рамками истории, существовать в мифе: он разъяснял и моральные принципы, и нормы нравственности, структурировал календарь и жизнь общины. То, что евреи предпочитали историю назидательную, эстетическую истории точно задокументированной, было прямым следствием положения диаспоры, при котором евреев высылали, притесняли, лишали их права на самоуправление. Разве важны подробности в изгнании, где неевреи творили историю, с которой евреям приходилось смиряться? Кому какое дело до фактов, если порождаете их не вы? Что толку записывать названия и координаты каждого города, откуда вас прогнали взашей, и точную дату каждой гибели и напасти? Если речь заходит о составлении хроники еврейской жизни, какая разница между Римом, Грецией, Вавилоном? Разве не все они в конечном счете вариации рабства египетского и не все их правители, по сути, воплощения фараона? Библию систематически связывали с настоящим, тем самым отменяя историю: чем чаще повторялись эти сюжеты — еженедельный шабат, ежегодные праздники, — тем больше прошлое проникало в настоящее, так что в конце концов прошлое с настоящим, по сути, разрушились и каждый следующий год осмыслялся как идентичный предыдущему, а все его события считались современными. Такое крушение времени сообщило определенный мессианский характер и повседневной жизни отдельных евреев, и коллективной духовной жизни еврейского народа. Иными словами, посредством истолкований эти хранители слова Божья сохранили себя. Возьмите, к примеру, историческое царство Сион: после уничтожения оно превратилось в миф, в диаспоре стало сюжетом, поэтическим тропом, на протяжении тысячелетий царившим в воображении евреев. Мир полон реальных событий, реальных вещей, которые были разрушены и утрачены, и теперь о них помнят лишь, что они существовали в письменной истории. Но о Сионе вспоминали не как о письменной истории, а как об истории толкования, поэтому он сумел вновь воплотиться в действительности — с основанием современного государства Израиль. Возникновение Израиля претворило поэзию в практику. Впервые в истории человечества такое стало возможным: сюжет воплотился в реальность, стал реальным государством с реальной армией, реальными системами жизнеобеспечения, реальными международными договорами и реальными торговыми соглашениями, реальными цепочками снабжения и реальной системой канализации. И теперь, когда Израиль существует, дни библейских историй окончены и начинается истинная история моего народа, а если некий «еврейский вопрос»[95] и остается без ответа, то только один: сможет ли и захочет ли мой народ отличать одно от другого.

Собеседование проходило в главном читальном зале Фредония-холла — правда, студенты в нем не столько читают, сколько дремлют, а во время факультетских собраний его закрывают и ограждают бархатным канатом даже от такого использования. Я отцепил канат с крючка, пропустил Нетаньяху вперед, и мы вошли в сумеречный зал с запотевшими окнами, где за круглым столом сидели мои коллеги.

Комиссия по приему новых сотрудников впервые собралась в полном составе, и у меня создалось ощущение, будто я помешал, — ощущение, будто мои коллеги сидят здесь уже давно или даже проводили здесь другие совещания без моего ведома, на которых обсуждали не Нетаньяху, а меня самого. Обсуждали мои профессиональные качества. Рассматривали мои навыки провожатого. Оценивали мои действия по шкале от приемлемых до неквалифицированных. Определяли, способен ли я привести человека из одного места на кампусе в другое хотя бы приблизительно вовремя и принести горячие напитки, буде мисс Гринглинг занеможет.

Члены комиссии неуверенно поднялись с мягких стульев, дабы сказать нечто лестное кандидату, и доктор Морс подал мне что-то вроде знака: поднятый указательный палец я расценил как просьбу поднять температуру — нет — шевеление пальцев (я думал, меня просят задернуть шторы) — нет — в общем, я не сумел разгадать смысл, если он вообще был.

Но едва Нетаньяху сел, скрипнув обивкой, как я догадался: у стола не хватало стульев, для меня не нашлось места; я пошел за читальной скамьей, кряхтя от натуги, попытался ее поднять, но она оказалась прикручена к стене.

— Вы разместились? — спросил доктор Морс, я хотел было ответить, но он добавил: — Уверен, что доктор Блум о вас позаботился.

— Вполне, — ответил Нетаньяху, неожиданно преобразившись в англичанина.

Он замер на стуле — обветренное лицо, на коленях бобровая шапка, внутри варежки и свернутый комом шарф, точно диковинная клетчатая тыква.

Дубленку он не снял; по пути из семинарии ее опять припорошило снегом, и теперь снег стремительно таял.

— Замечательно. — Доктор Морс достал перетянутые резинкой карточки. — Мы очень рады возможности познакомиться с вами ближе.

— Естественно.

Доктор Морс разложил карточки веером на столе, лицевой стороною вниз, принялся тянуть их одну за другой, точно сдавал самому себе — то с краев, то из середины колоды, и читал вслух: «Как, по-вашему, соотносятся между собой ваши роли преподавателя и научного работника? Планируете ли вы привлекать студентов к научной работе? Почему вы выбрали именно эту сферу? Хорошо ли вы воспринимаете критику? Что для вас важнее — письменные работы или экзамены? Как вы считаете, каким главным качеством должен обладать преподаватель истории?»

Доктор Морс задавал вопросы один за другим — так игрок сбрасывает карты, падает[96], — и Нетаньяху не мог вставить слово.

Я очень гордился этими вопросами, когда составлял их по просьбе доктора Морса, теперь же, когда я услышал их из уст коллеги и в произвольном порядке, они показались мне то ли избыточно легковесными, то ли слишком похожими на вопросы из любимых телевикторин Джуди… итак, на кону мизерное жалованье в пять тысяч семьсот долларов в год после уплаты налогов, а теперь назовите мне три слова, какими описали бы вас студенты? Злой, злой, злой…

Я мог бы сыграть в эту игру с каждым из сидящих за столом. Доктор Киммель, германист: скучный, нудный, без конца повторяется. Доктор Гэлбрейт, специалист по истории Франции: без конца повторяется, невысокий и толстый. По моей оценке — в три слова она не вместилась — эти два неудачника «Лиги плаща» превратились в лентяев в плащах; великосветские бездельники, новоанглийские аристократы, шатающиеся по трущобам; кажется, Киммель и правда из Бостона, а Гэлбрейт из какого-то дальнего округа Нового Орлеана, ветшающего и озлобленного. Единственная публикация Киммеля представляла собой изучение письма Лютера Меланхтону[97] — как выяснилось, фальшивки. Гэлбрейт писал о Наполеонах — менее известных, II и III, сыне и племяннике. Между Киммелем и Гэлбрейтом сидел доктор Хиллард, тот родом не из привилегированного сословия: труженик, от сохи, поджарый завистливый сын здешних фермеров выцарапал себе место в научном сообществе как специалист по хронологии, исторической географии и истории викингов. Холостяк в несвежем костюме и с галстуком-ленточкой вещал об опасностях меритократии, обдавая слушателей кислым запахом изо рта.

— Мой основной недостаток? — повторил Нетаньяху, надменно скривив губы. — Спросите мою жену, я знаю, что она ответит: мой основной недостаток — склонность к переработкам, для нее это зло, для меня радость.

Доктор Морс улыбнулся, вновь перетасовал карты, и тут вмешался доктор Хиллард:

— Кстати о ваших работах, доктор Нетаньяху, они до такой степени разноплановые, что даже оторопь берет. Не могли бы вы вкратце рассказать нам, в чем тут суть? Или хотя бы определить основную тему?

— Конечно. Большинство сказало бы, что я занимаюсь евреями так называемого Средневековья.

— Но какого именно Средневековья? Раннего? Позднего? Период обширный.

— Между падением последней великой империи, которая насаждала христианство и правила евреями, и изгнаниями из Иберии.

— То есть Средневековьем в целом?

— Даже средним Средневековьем.

— Всего-то тысяча лет, плюс-минус.

— Около тысячи. Хотя, если угодно, я могу обозначить более узкие рамки. Скажем, примерно восемьсот лет, когда мусульмане и христиане воевали за Иберийский полуостров, или примерно триста лет между созданием папской и королевской инквизиций. Говоря откровенно, для меня не столько важен конкретный период, сколько евреи: они для меня главным образом средство изучения того, как пишется история.

— Как?

— Изучения того, кто пишет историю, как и почему.

— Я знаю, что евреи — избранный народ, доктор Нетаньяху, но почему для этой задачи вы избрали именно их? Почему они лучшее средство, как вы говорите, для подобной затеи?

— Потому что среди народов мира нет народа менее исторического — или менее интересующегося историей. И это любопытно, учитывая древность иудаизма. Среди современных американских евреев бытует шутка — доктор Блум наверняка подтвердит: еврейские родители предпочтут, чтобы их ребенок стал педиатром или адвокатом, а не, скажем, мессией. Но должен признать, что мессианизм, даже ложный мессианизм, дисциплина более еврейская, чем история, приверженность которой подлунным силам, сиречь правителям и фактам, раввины традиционно считали идолопоклонством.

— Вы против правителей и фактов? — уточнил доктор Киммель.

— А как насчет деканов? — поинтересовался доктор Гэлбрейт.

— Я не против них, — пояснил Нетаньяху. — Меня всего лишь интересуют противоречия.

— Между чем и чем? — спросил доктор Хиллард.

— Между многими вещами.

— Какими же? Не могли бы вы привести хоть один пример?

Нетаньяху вздохнул.

— Например, противоречие между Аристотелем — он верил в бесконечность мира — и Платоном: тот, как Августин, Ориген и Фома Аквинский, верил, что если уж мир сотворен, то может быть и разрушен… кстати об Августине: противоречие между его шестью эпохами и четырьмя царствами Келлера[98] в католической и протестантской периодизациях Апокалипсиса… и говоря это, я отдаю себе отчет, что привожу эти примеры не в собственном порядке, за что должен попросить у вас прощения… противоречие между еврейским — политическим — мессианизмом и христианским, религиозным… противоречие между властью человеческой и божественной в политической философии Абарбанеля…[99] противоречие между религиозной и национальной идентичностью как среди христиан по отношению к евреям, так и среди самих евреев, это важно… что еще? Что я забыл? — Он обеими руками схватился за скругленный край стола. — Пожалуй, в заключение мне следует упомянуть противоречие между историей, которая не повторяется никогда, и убеждением, будто она повторяется всегда, в самой циклической вечности этого стола.

Доктор Морс улыбнулся.

— Прошу прощения, если вы собирались рассказать об этом на лекции.

Нетаньяху не смягчился.

— Уверяю вас, доктор Морс, я не из тех ученых, кто попросту пересказывает чужие мысли и называет это «лекцией». Даю вам слово, что весь материал, который я собираюсь дать сегодня, оригинален.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Позвольте вас спросить о другом, — вмешался доктор Киммель, — не столько о ваших изысканиях, сколько об отклике на них.

— Пожалуйста.

— В некоторых своих работах вы открыто упоминаете о том, что многие ваши труды расходятся с трудами ваших коллег: вы объясняете подобное несовпадение взглядов не вашими личными предпочтениями, а выбором источников, еврейских источников, недоступных большинству историков по причинам языковым. Тот, кто настолько сведущ во внутренних документах своего народа, наверняка знает и о том, как его народ реагирует на использование этих документов — на то, как эти документы трактуют.

— Мои труды отличаются, потому что отличаются мои источники, да. Но это отличие я склонен объяснять не собственными талантами, а, скорее, невежеством моих коллег. То, что вы называете языковым барьером, я называю антисемитизмом.

— Что ж, справедливо, — вмешался доктор Гэлбрейт. — Но вопрос не об этом. Вопрос о том, как ваша община восприняла ваши труды.

— Моя… что? — выплюнул Нетаньяху.

— Мы хотим знать, разделяют ли другие евреи ваши антиисторические или неисторические взгляды.

Нетаньяху повел плечами.

— Даже не знаю, что вам сказать. Вряд ли я могу говорить за всех евреев.

Нетаньяху отодвинулся на стуле и обернулся к моей скамье:

— Давайте спросим доктора Блума. Пожалуй, он лучше разбирается в мнениях еврейского большинства.

— Что скажете, Руб? — спросил доктор Морс.

— Два еврея — три мнения, — ответил я издалека. — Говорить за всех евреев я вправе не более, чем доктор Нетаньяху, или чем он — за всех израильтян, или вы, доктор Морс, за всех деканов… не говоря уж обо всех страстных поклонниках картографии, любителях джина и коллекционерах трубок…

Доктор Морс ухмыльнулся.

— Блестящий ответ, доктор Блум, — сказал Нетаньяху. — Блестящий неответ и вместе с тем очень еврейский ответ. Я восхищен. В каждом народе всегда будут те, кто живет страстями, и те, кто живет фактами. Это справедливо и для евреев, и для американцев. Но есть и еще кое-что… доктор Киммель, позвольте спросить, если бы вы опорочили Цвингли[100], как на это отреагировали бы швейцарцы? Или вот вы, доктор Гэлбрейт: если бы вы очернили цели Кохинхинской кампании[101], неужели де Голль позвонил бы вам? А вы, доктор Морс, если бы вы когда-нибудь отважились написать провокационную работу, посвященную пересмотру политики Великобритании в Индии, где бы жгли ваши портреты — в Лондоне или Мадрасе? Я вовсе не хочу вас задеть: я в такой же ситуации с моим предметом исследований. Наша работа, господа, настолько обособленна и далека от повседневности, что мы сродни жрецам. И если это верно в тихих благополучных Штатах, тем паче это верно в моей стране: последнее время тамошняя повседневность слишком занята выживанием, чтобы обращать внимание на меня, не говоря уж о том, чтобы читать мои примечания.

Доктор Морс оттянул резинку, скреплявшую карточки.

— Выживание важнее, — сказал он.

Доктор Киммель и доктор Гэлбрейт кивнули.

— Более того, — продолжал Нетаньяху, — представление о том, будто бы евреи и история — заклятые враги, пожалуй, наименее радикальная из всех еврейских идей, если включить в эту категорию христианство и марксизм. Она не кажется радикальной даже в контексте христианства, где верить в такие вещи, как реинкарнация, — обычное дело. Некоторые преподаватели вашего колледжа — одного из них я встретил сегодня, непосредственно перед своей лекцией по библеистике, — верят в такие вещи, как непорочное зачатие… но я не хочу ни о ком говорить дурно… уверяю вас, эти верования нелепы не более, чем взгляды некоторых моих коллег по Еврейскому университету: они убеждены, будто бы определили точную дату сотворения мира и точное местоположение Эдема, горы Синай, горы Хорив, Содома с Гоморрой и Самбатиона, огненной реки, что шесть дней течет, а на седьмой отдыхает. Я знаю археологов, которые организовывали экспедиции для раскопок мифического Хазарского царства и регулярно осаждают израильское правительство просьбами надавить на Ватикан, чтобы тот вернул Ковчег Завета[102]. У меня есть коллеги, которые утверждают, будто бы отыскали десять потерянных колен Израилевых — среди друзов, самаритян, курдов, пуштунов, эфиопов, кашмирцев и индейцев ленапе; коллеги, которые утверждают, будто первые евреи — на самом деле африканцы, привезенные в Северную и Южную Америку в качестве рабов, и что белые люди, ныне зовущие себя «евреями», сговорились лишить тех черных людей их истинного наследия. Мне доводилось работать с авторитетными, казалось бы, учеными, так вот, они считали: то, что Красное море расступилось, можно объяснить только кометами; что Ноев потоп вызвали землетрясения или электромагнитное излучение Юпитера и Сатурна изменило орбиту и наклон оси вращения Земли. Европейских евреев не депортировали и не уничтожали, их похитили инопланетяне и переправили в Древний Египет, Месопотамию и Мезоамерику, где их принудили раскрыть таинственные способы строительства пирамид; мой бывший соученик защитил диссертацию на эту тему, но впоследствии пересмотрел свои взгляды и объявил, что евреи сами инопланетяне. История каждого народа — это еще и история его причуд, и чем больше наука становится религией, тем больше религии приходится притворяться наукой, цепляться за логические объяснения. В свете этого мой тезис о сопротивлении евреев истории звучит как нельзя более здраво.

Доктор Морс наклонился вперед, навалился брюхом на стол.

— Очень увлекательно, спасибо. — Я смотрел на него в продолжение речи Нетаньяху, а доктор Морс смотрел на снег, кружащийся за окном. — Если вопросов больше нет, думаю, мы можем…

— Если позволите, всего один вопрос, — скользнул громко и высоко голос доктора Хилларда. — Мы интересуемся тем, как принимают ваши работы, еще по одной причине, и вовсе не потому, что незнакомы с позицией евреев или Израиля. Ни один из присутствующих не боится публичного обличения — по крайней мере, мы не боимся обличений ничьих, кроме доктора Хагглса. Но оценивать вас с точки зрения познаний в религии ему, а не нам. Догмами пусть занимается семинария, а не исторический факультет.

— Согласен, — вставил доктор Морс, оценивая сумерки за окном, пору коктейлей.

— Говоря откровенно, — продолжал доктор Хиллард, — причина, которую я имею в виду, связана с политикой. Поскольку ваше убеждение, будто разные народы настолько по-разному относятся к истории, что вынуждены писать свою отдельную историю, а не единую общую, основанную на бесспорных фактах, по правде говоря, отдает так называемым ревизионизмом, одним из наиболее тлетворных новомодных научных веяний. В бытность мою студентом мои преподаватели нипочем такого не потерпели бы. Ныне же мы довольно терпимы, и человеку честному больно видеть, как в ряды представителей его почетной профессии просачиваются коммунисты, стремясь исказить то, что должно считаться целью истории, а именно укрепление нашего государства и политических институтов. Сейчас ни для кого не секрет, как совершается подобное искажение — в некотором роде это уже установившийся порядок: преподаватель-коммунист хватается за какой-нибудь исторический нюанс и — прикрываясь научной щепетильностью — пытается его усовершенствовать, пересмотреть, так что герои превращаются в тиранов, а гражданская позиция — в позицию жертвы. В наше время подобные клеветнические измышления становятся нормой в высших учебных заведениях, но только не на историческом факультете Корбина: мы преданы делу усовершенствования будущих гордых американцев. — Доктор Хиллард сделал паузу, потом добавил доверительным шепотом: — Я хотел бы, доктор Нетаньяху, чтобы вы понимали: я нипочем не стал бы напрямую спрашивать человека о его политических взглядах. В этом смысле я более чем патриот, я с уважением отношусь к свободе выбора, положенной каждому. Однако же, если вы не возражаете, мне интересно было бы узнать ваше мнение по вопросу ревизионизма…

Нетаньяху согласно кивнул.

— Благодарю вас, доктор Хиллард. И я хотел бы доказать вам свою благодарность, откровенно ответив на вопрос, который вам хватило учтивости не задать. Я, разумеется, не социалист и не коммунист. В противном случае я остался бы дома: там подобные политические убеждения приветствуются. И даже более того, поощряются. Но я здесь, я ищу работу в Штатах — это само по себе доказывает, что я разделяю ваше беспокойство.

— С тем же успехом это доказывает, что вы, скажем, диверсант или тайный агент.

— Резонно. Меня так уже называли, причем люди влиятельнее вашего Маккарти. Меня называли и диверсантом, и провокатором, и тайным агентом, и, конечно же, ревизионистом — меня называли так все, от английских лордов до рядовых большевиков, причем «большевики» в данном случае не ругательство, как в Америке, а характеристика, как в России: старые большевики, бравшие Зимний дворец. Странное слово этот «ревизионизм». Полезный, гибкий, истинно интернациональный термин. С возрождением иврита нам пришлось целиком придумывать новую лексику, но большую ее часть мы позаимствовали, импортировали, — уродливые современные словечки вроде «авто», «супермаркет», «ревизионизм»: ни одного из них нет в Библии. В Библии нет телефонов, но они есть в Израиле, и есть глагол «л’тальфен», я метальфен, моя жена метальфенет, часто. Когда я впервые услышал слово «ревизионизм», я подумал, оно имеет какое-то отношение к ревизии, проверке. Когда проверяют чью-то деятельность, при необходимости делают замечания. Разумеется, истинный смысл этого слова не таков. Истинный его смысл заключается в отсутствии смысла. Оно перенимает смысл от того, кто его использует — каждый для своих целей. Вот что я понял со временем. Изначально латинизированное слово revisionismus входило в антимарксистский жаргон: эта философия отвергала стремление построить социализм посредством мировой революции и предлагала взамен внедрять его постепенно, через законодательные реформы, государство за государством, сфера за сферой. Она считала, что буржуазия должна признать материалистические устремления пролетариата, а тот, в свою очередь, должен видеть в ней не врага, а союзника, не убивать буржуев, а идти с ними на компромисс. Троцкий ревизовал Каутского, который ревизовал Бернштейна[103], который ревизовал Маркса. И всех их ревизовал Ленин. Но с возникновением Советского Союза понятие «ревизионизм» изменилось. Теперь оно означало любое отклонение от коммунистической, точнее, советской идеологии. Всякого, кто пытался написать историю, отличную от той, какую хотел Ленин, а впоследствии Сталин, обвиняли в ревизионизме. Подозреваю, что в современной Америке «ревизионизм» означает примерно то же самое, только в контексте иного режима: ревизионизмом называют любую версию истории, которая не по нраву так называемому «правящему сословию» и мешает власти и коммерсантам. Признаться, меня такое изменение смысла вдохновляет: слово, некогда подразумевавшее пересмотр доктрины с целью умерить ее радикальность и прийти к компромиссу, ныне означает опасную угрозу существующему порядку. Но не так ли обычно бывает, когда идут на компромисс? Вы проигрываете, ваше дело проиграно, и вашу слабость ставят вам в упрек? Иными словами, многозначность слова «ревизионизм», возможность использовать его, по сути, в любых политических целях напоминает мне то, как употребляют другое слово и злоупотребляют им: «еврей» — вот еще одно слово, которое можно бросить (и бросали) кому и чему угодно. Ревизионист и еврей: обе характеристики так многогранны, хотя в конечном счете не характеризуют ничего, кроме нетерпимости человека, который их использует. Ревизионистская история, еврейская история… ревизионистская наука, еврейская наука… слова можно менять местами, использовать друг вместо друга: они являют собой то, что экономисты называют «взаимозаменяемыми валютами». В этом смысле они, по сути, капиталисты, как я сам. Вот хоть сегодня в чудесном доме доктора Блума я восхищался его новым замечательным цветным телевизором… и притворялся, будто охотно разрешаю своим детям его смотреть, тогда как на самом деле я сам охотно смотрел его и с удовольствием остался бы до конца «Бонанзы», потому что следом показывают «Сыромятную плеть», а мне всегда любопытно, как великий Роуди Йейтс выпутается из очередной заварушки… но, конечно, мне надо было вести занятие и потом идти к вам на собеседование…

Острее всего из того Дня Нетаньяху мне запомнились скитания в непогоду — рев ветра внушал мне страх: перебежки по кампусу между зданиями, местоположение которых я представлял смутно, между зданиями, известными мне по названию, но не по виду или по виду, но не по названию, боясь опоздать, боясь поскользнуться на льду и упасть, но больше всего — после собеседования — боясь не сдержаться и вспылить.

В сумерках мы покинули кампус и пошли по городу, Нетаньяху отставал, ревел на языке ветра — иврите. Суть я понял: его недооценили, унизили, до него снизошли. Его оскорбили (хотя это он приехал искать расположения и сыпал оскорблениями). В общем, знакомая сцена: она напомнила мне, как Джуди, выходя из зала после школьного спектакля, сетует, что плохо играла по вине других актеров, они небрежно подавали реплики, перебивали ее, и убедить ее в обратном мне удавалось не лучше, чем убедить уязвленного Нетаньяху в отяжелевших ботинках, что ему не устроили западню. И моя дочь, и Нетаньяху по натуре склонны переигрывать и убедительнее всего перекладывают свою вину на других, вдобавок требуют за это аплодисментов, а не получив, жалеют себя.

— Извините, — произнес я, когда Нетаньяху нагнал меня — я дожидался его на углу Колледж-драйв, где горели фонари. — Я пропустил, что вы сказали.

— Вы и вся эта комиссия. — Он сплюнул. — Идиоты, Болваны, Тупицы. Эту классификацию я помню, троица умственно отсталых личностей. Не Отец, Сын и Святой Дух, а Идиоты, Болваны, Тупицы.

— Доктора Гэлбрейт, Киммель и Хиллард? Или доктора Хиллард, Морс и я сам?

— Что они знают? Кто они такие, чтобы меня проверять?

— Коллеги. Ваши потенциальные коллеги.

— Судить специалиста может только специалист, — он взмахнул портфелем и ударил меня под колено, — судить еврея может только еврей.

— Все было не так уж плохо.

Я потер ногу, увидел, как его плевок впитывается в снег.

— Это была корбинская инквизиция.

— И вы уцелели.

— Скажите это остальным членам комиссии. Скажите это моей жене.

— Вряд ли мое мнение имеет вес — в обоих случаях.

— И все же оно у вас есть. Обязано быть. Вам придется им что-то сказать. Но что?

— Не знаю… не знаю, почему я должен вам отвечать. Что бы вы сказали, будь вы, как говорится, в моих ботинках?

— Будь я в ваших ботинках… Это самый остроумный вопрос, который вы задали за весь день… — Он посмотрел на мои ботинки, потом на свои, облепленные рыхлым снегом. — Это самый остроумный вопрос, который он задал за весь день.

— Разговариваете со своими ногами?

— Потому что они слушают.

— Если начнут отвечать, мы хотя бы поймем, что вы переохладились.

Нетаньяху топнул ногой, стряхнул с ботинка снежное облако и двинулся дальше, он ступал медленно, тяжело, растирал в порошок соль, усыпавшую тротуар.

— Исторический факультет должен решить насчет одного еврея и для этого заручается поддержкой другого еврея. Своего собственного еврея. Еврея, которого они знают. Еврея, которому они хоть отчасти доверяют.

Я зашагал в ногу с ним.

— Это я.

— Почетная историческая роль. Вы этого не осознаете, но так и есть. Обычно родовая, передавалась по наследству. El judío de corte, der Hofjude, придворный еврей. Еврей-протеже. Такого еврея полезно держать при себе, в качестве налогового консультанта. Порой посредника, порой заступника. Всегда уравновешивая противоборствующие интересы. Глава юденрата: если гестапо скажет ему, что надо убить тысячу евреев, он выберет, кого именно. Штадлан[104]: когда император призовет его и скажет, нам нужно больше денег в казну, — тот попытается уменьшить сумму и одновременно предотвратить резню. Сомнительная должность, подверженная всем порокам. Могущество, но не высшее, вдобавок обе стороны доверяют ему лишь отчасти, поскольку он не принадлежит ни к той, ни к другой.

— Эдит и Джуди все время напоминают мне об этом. Вы описываете не столько университетскую среду, сколько роль отца в семействе из женщин.

— Я говорю об исторической традиции. Неважно, что это: Политбюро ЦК КПСС или ваша комиссия, вы не чувствуете себя ее полноправным членом. Ваше положение шатко. Вы догадываетесь, что от вас чего-то ждут. Чего-то большего. В противном случае ваше место — лишь награда за то, что вас вынудили мною заниматься.

— Попросили. Потребовали. Куда вежливее, чем вынудили.

— И если история умеет предсказывать будущее, комиссия примет решение, либо демонстративно не посчитавшись с вашим мнением, либо полагаясь на него.

— Так первое или второе?

— Может, первое, может, второе, и от вас это не зависит. Они с одинаковым подозрением воспримут любое ваше мнение — как за, так и против.

— Но вам все же хочется знать, каково оно, за или против?

— Нет. Я всего лишь говорю, что делал бы на вашем месте.

— И что же?

— Ничего.

— Значит, вот как? Ничего?

— Будьте их украшением. Как снежинка, что висит у них на елке.

Он снова остановился — у витрины хозяйственного магазина Макли, в которой эльфы стучали молоточками и закручивали шурупы.

— Я хочу попросить вас всего об одном одолжении.

Начинается, подумал я, он вынудит меня пойти на сделку с совестью.

— Всего об одном?

— Это даже не столько одолжение… Я хочу, чтобы вы уточнили, когда мне выплатят гонорар.

— Что?

— Я хочу знать, когда и как мне выплатят гонорар за эту вечернюю лекцию, — и он поплелся дальше, я пошел рядом с ним.

— Вообще-то я за это не отвечаю.

— То есть сегодня мне не заплатят?

— Это же не ваша бар-мицва, вам не вручат конверт с наличными. Платеж требуется провести. Чек присылают по почте.

— Вы в этом уверены?

— Вы совсем на мели? Почему вас это тревожит? Даже если сегодня на лекции вы будете восхвалять Кастро и поносить частную собственность, империалистическое накопление капитала и деньги как таковые, вам все равно заплатят. В этом нет ничего личного. Ни враждебности, ни неприязни. Это процесс автоматический. Это система.

— А если нет? Если чек не придет?

— Вы ведь что-то подписывали, так? Оставляли ваши реквизиты? Если так, то деньги придут.

— Но если случится, что не придут, я могу позвонить вам — и вы добьетесь, чтобы мне заплатили?

— Вы невыносимы.

— Обещаете?

Я свернул с Колледж-драйв на стоянку магазина, чтобы срезать дорогу, поскользнулся на остекленевшем асфальте и упал бы, если бы Нетаньяху не поддержал меня. Он обхватил меня за пояс, стиснул поношенной рукавицей мою перчатку.

— Спасибо.

Я опять поскользнулся, но его рукопожатие удержало меня.

— Вы же видите, я не требую к себе особого отношения. Не требую и не жду. Я понимаю ваши трудности. Быть может, вам это невдомек, но я разбираюсь в политике. Я знаю, чего ждать от еврея: имея дело с другим евреем в контексте гойим[105], он способен на величайшую солидарность — или на величайшее предательство.

— То есть третьего не дано?

— И хотя я никогда не узнаю, что именно выберете вы, я хочу, чтобы вы знали: я все равно буду вас уважать.

— Что ж, спасибо.

На парковку пыталась свернуть машина, мы загораживали проезд, нам посигналили.

— Вы можете меня отпустить. — Но он не отпустил меня. — Я не упаду. — Но он, все так же держа меня за пояс, приблизил ко мне свое обветренное лицо.

— И если бы мы оказались в обратной ситуации и вы очутились в моих ботинках и приехали в Израиль, я не уверен, что сумел бы найти вам работу, но я сделал бы все, чтобы найти вам хорошую квартиру, а случись война, отдал бы за вас жизнь.

Заняв кафедру после вступительного слова доктора Морса и дожидаясь, пока тот разместит свои телеса в середине первого ряда, Нетаньяху не без сожаления напомнил всем нам — преподавателям Корбина, семинаристам, членам клуба «Ротари» и масонского общества шрайнеров, а также их женам; студентам (возможно, моим) и ошеломленным студентам, приехавшим из Кореи по обмену (точно не моим), ерзавшим на скрипучих креслах в слишком жарко натопленной аудитории, — что лекция публичная, следовательно, ее содержание будет скорее общеинформационным, даже общедоступным.

— Сегодня я расскажу о моем предмете таким образом, чтобы каждый из слушателей — я на это надеюсь — сумел понять и проникнуться. — Казалось бы, многообещающая фраза, однако в его устах она прозвучала, скорее, как презрительное самооправдание.

Он объяснил, что занимается — помимо прочего — евреями средневековой Иберии, и признал, что неевреям в современной Америке эта тема едва ли покажется актуальной. Однако его цель сегодня вечером — развеять это заблуждение, и по возможности в увлекательной манере. Тут он улыбнулся, явно с натугой. Заигрывания с публикой давались ему с трудом.

В рамках лекции, продолжал Нетаньяху, он разделит историю еврейской Иберии на два периода, отмеченных гонениями: причиной первых стал полумесяц, вторых — крест. Первые пришлись на 1140-е годы, когда фундаменталистская мусульманская берберская династия Альмохадов победила другую династию, Альморавидов, получила власть над аль-Андалус, то есть мавританской Иберией, и попыталась насильственно обратить евреев в мусульманство; евреи противились этому, бежали в другие части Европы и в Магриб. Вторые случились несколькими веками позже, когда евреев, вернувшихся в Иберию в ходе Реконкисты, изгнали из католических монархий — из Испании в 1492-м, почти в то же время, когда Колумб отбыл в первую экспедицию, а из Португалии — в 1496-м, в год, когда Колумб возвратился из второй.

По крайней мере, такова традиционная история тех событий, а она, признал Нетаньяху, может быть не вполне точной по меркам тех, кто от них пострадал. Поскольку, в отличие от тех евреев, кого в Средние века не раз отправляли в изгнание, — в отличие от тех евреев, кого пять раз изгоняли из Франции (в 1182 году — Филипп II, в 1250-м — Людовик IX, в 1306-м — Филипп IV, в 1322-м — Карл IV, в 1394-м — Карл VI); в отличие от евреев, изгнанных из Баварии в 1276-м, из Неаполя в 1288-м, из Англии в 1290-м, из Венгрии в 1360-м и из Австрии в 1421-м, — те евреи, кого в конце XV столетия выслали из Иберии, пожалуй, и не евреи вовсе, или вряд ли считали себя евреями, или считали себя исключительно христианами.

Потому что их — или их предков — обратили в христианство. Потомки еврейских семей, восставших в XII веке против насильственного обращения в мусульманство и вернувшихся в Иберию веком позже, в процессе Реконкисты, начали креститься по доброй воле — десятками, если не сотнями тысяч, а в следующие два столетия еще больше евреев приняли христианство. В мировой истории это было первое и единственное массовое обращение евреев в христианство, но самое главное — не вынужденное, а добровольное. Причин тому было множество — начиная от желания воспользоваться социальными и материальными преимуществами, которые христианская власть сулила новообращенным, и заканчивая апокалиптическими настроениями, внушенными евреям вековыми мусульманско-христианскими войнами: эти-то настроения, возможно, и дали о себе знать в тот момент, когда ситуация переменилась и удача улыбнулась христианам (в 1212 году, после битвы при Лас-Навас-де-Толоса, вследствие которой мусульмане лишились всех владений в Андалусии, кроме Гранады). Подобные массовые обращения столько же обусловлены силой новообретенной идентичности, сколько слабостью идентичности, на смену которой она явилась, сказал Нетаньяху, а иудаизм в Европе эпохи Крестовых походов уже значительно ослабел вследствие антисемитских законов, кровавых погромов и гнета налогов. По этим причинам и по множеству прочих, пояснил Нетаньяху, иберийские евреи и потянулись к церкви, крестились — особенно в конце XV века — в огромных количествах, обусловленных мессианским рвением: некоторые считали свое обращение необходимым не только для восстановления христианства в Иберии, но и для спасения евреев, а то и всего мира. Не вызывает сомнений тот факт, что эти обращенные, независимо от своих мотивов и обстоятельств, искренне перешли в новую веру, убежденные, что это неизменно и навсегда и что потомки их тоже будут христианами. Эти евреи жили христианами, платили десятину церкви, крестили детей — те росли христианами и не знали иной идентичности. Они ходили на исповедь и к причастию, верили в Спасителя Иисуса Христа, Сына Божия.

Это, сказал Нетаньяху, исторический факт. Это неоспоримо. Но тут напрашивается еврейский вопрос, который столетиями оставался не то что неотвеченным, а даже незаданным: если такое множество евреев добровольно приняло христианство, зачем понадобилась инквизиция? Или, иными словами, зачем потребовалось создавать орган для насаждения христианской веры, если христианская вера и сама прекрасно с этим справлялась?

Вот на какой вопрос Нетаньяху стремился ответить, а для этого, по его словам, необходимо было пробиться сквозь всевозможные бредни и недомолвки, не в последнюю очередь и самой инквизиции: тексты, утверждавшие, будто конверсос (как их называли) стали христианами из соображений корысти и по-прежнему тайно исповедуют иудаизм; тексты, утверждавшие, будто крещение конверсос не имеет законной силы, поскольку их подкупили или вынудили угрозами… в общем, полная ерунда. Зачем инквизиции нападать на тех самых людей, которым она, по идее, должна помогать? На тех самых людей, которых она же и создала? К чему такие усилия? К чему такие затраты? Инквизиция вознамерилась наказать тех самых обращенных, кого церковь всегда превозносила; этот-то парадокс — парадокс почти еврейский, по словам Нетаньяху, — и заставил его пересмотреть суть самого института.

Сделанный им вывод — Нетаньяху предупредил, что в рамках лекции коснется его лишь частично, — заключается в происхождении инквизиции как таковой. Грубо говоря, перед иберийскими инквизициями — испанской, а позже и португальской — стояла задача искоренять ересь, но они сами были проникнуты ересью. Они утверждали — и по названию, и по уставу — власть средневековых инквизиций католической церкви, но эти институты подчинялись папе римскому, а иберийские инквизиции — монархам. В этом и заключалось их главное отличие: иберийские инквизиции были институтами не религиозными, а политическими, основанными для смягчения напряжения меж монархами и знатью — меж правителями королевств и правителями провинций и городов. Когда Изабелла I Кастильская и Фердинанд II Арагонский в 1469 году решили заключить брак, тем самым объединив не только свои королевства, но и Испанию в целом, воспротивились им главным образом аристократы, принцы, гранды, идальго, не желавшие уступать свою местную власть. Завязалась борьба, в ходе которой монархи систематически стремились разорить аристократию, лишить ее влияния, но, поскольку в открытую нападать на аристократию было неразумно и равносильно гражданской войне, монархи предпочли зайти с другой стороны: они напали на аристократов посредством притеснений евреев, управлявших их владениями и собиравших для них налоги. Избрав такой способ действий, монархи сообразили, что полностью подчинить себе аристократию возможно лишь посредством полного подчинения евреев-выкрестов, поскольку, хоть многие и сменили религию, однако сохранили семейное дело и связи в международной финансовой сфере. В то же время монархи стремились разжечь присущий черни антисемитизм и претворить его в ненависть к конверсос, сея смуту и клевету, которые подрывали общественный порядок и истощали средства аристократов, пытающихся подавить беспорядки.

Лишить аристократию услуг евреев нетрудно: в конце концов, евреев можно просто убить. А вот лишить аристократию услуг конверсос — другое дело, ведь конверсос формально христиане и любая попытка отобрать у них права, а их крещение объявить незаконным поставила бы под угрозу репутацию церкви. Испанскую инквизицию создали, чтобы найти выход из этого переплета и оправдать притеснения конверсос. И для этого она предложила монархам просто-напросто пересмотреть понятия: иудаизм всегда рассматривали как религию, и он сам рассматривал себя как религию, набор догм, набор традиций, но гений испанской инквизиции предложил считать иудаизм национальной принадлежностью — тогда любой новообращенный еврей, даже самый истовый христианин, по сути, остается евреем, потому что иудаизм у него в крови. Стоит причислить этих новых христиан обратно к еврейскому народу, как их опять можно притеснять, взимать с них заоблачные налоги, отбирать у них движимое и недвижимое имущество и в конце концов выслать их из страны, поскольку аристократия их защитить бессильна.

Такова в поверхностном пересказе диссертация Нетаньяху: основная ее мысль заключалась в том, что иберийское еврейство неизменно оказывалось зажато между местным простым народом — он почти не менялся — и бездействующей местной властью: эта менялась с каждым завоеванием. И всякий раз, как между представителями правящей элиты возникали разногласия, их вымещали на евреях, обеспечивающих условия жизни аристократии: притесняя евреев, восстанавливали равновесие в обществе. Главное условие этого процесса — чтобы евреи оставались евреями: именно поэтому, когда они начали переходить в христианство (впервые в истории по доброй воле), их карали, напоминая о том, что им никогда не стать другими, не теми, кто они есть.

Это утверждение стало поворотным пунктом его лекции: далее научная проза уступила место пылу опытного пропагандиста, гастролирующего специалиста по связям с общественностью, который преподносит слушателям свои заблуждения как истину в последней инстанции.

Голос его изменился — стал громче, свободнее, — корейцы и семинаристы заерзали в креслах, Эдит забрала у меня программку вечера («Представляем Б. Ц. Метаяху») и принялась рвать ее на полоски, точно в трауре[114].

Циля сидела, запрокинув голову, — кажется, дремала.

Революционное влияние подобного переосмысления понятия инквизиции не должно остаться незамеченным, произнес Нетаньяху, в новой своей роли хлопнув ладонью по кафедре. Испанская инквизиция, заявил он, внедрила представление о том, что человек неспособен существенно измениться — ни по собственному желанию, ни под влиянием извне: по сути, его определяют и ограничивают телесные признаки и то, до какой степени он испорчен по сравнению с той безупречностью — до грехопадения или до смешения рас, — каковую испанцы называют limpieza de sangre, чистота крови. Продвигая эту идею, испанская инквизиция стала первым институтом в мировой истории, который расценивал иудаизм как национальную принадлежность, качество крови и наследственную черту, которую невозможно утратить и от которой невозможно отречься; тем самым инквизиция создала прецедент для последующих режимов геноцида и псевдогеноцида, столь многочисленных и печально известных, что нет необходимости их перечислять, сказал Нетаньяху. И тут же их перечислил: нацистская Германия, Советский Союз, арабская умма: та за последние десять лет изгнала почти все еврейское население, из-за чего в Израиль хлынули беженцы из Марокко, Туниса, Алжира, Ливии и Египта.

Сейчас, вспоминая этот поворот речи, я нахожу его проницательным, хотя тогда он показался мне чересчур резким. Я знал, откуда-то я знал, что эту новую мысль, которую Нетаньяху отстаивал с новым рвением агитатора, он обкатал во время бесчисленных «обращений», «речей» и «публичных дискуссий» в синагогах, церквях и школах центральных районов Америки, объезжая их на манер христианских проповедников-возрожденцев и выступая от имени Жаботинского: мысль эта заключалась в том, что единственный выход из истории неевреев лежит через Сион.

Он колотил кулаком по кафедре, наваливался на нее грудью, со свойственным фанатикам грубым обобщением рассуждал о Польше, где родился и рос в период первой из двух великих европейских войн, в эпоху распада империй. Закат Австро-Венгрии вызвал — или был вызван, или то и другое (Нетаньяху в раже, кажется, заявил, что то и другое) — провинциализм, ограниченность и рост стремлений к созданию независимых государств. Такова судьба маргинальных идентичностей в контексте империй: после распада межнационального проекта население обращается к идентичности, основанной на расовом, этническом, религиозном или языковом принципе; лишь тот, кто уже не осмысляет себя как гражданин Австро-Венгрии, не гордится своим гражданством, возвышающим его над остальными, — лишь тот начинает считать себя, скажем, поляком, чехословаком, румыном, болгарином или евреем-сионистом. И теперь, после второй за столетие войны, с новой Азиатско-Советской империей непременно произойдет то же самое, причем раньше, чем можно ожидать: социализм, коммунизм вновь разделится на племенные группы. Поэтому и Лига арабских государств обречена на распад, ибо нет народа более кланового, чем арабы: они преданы не столько религии, сколько своей семье. Функция империи заключается в том, чтобы обеспечить разным народам общую идентичность, и, если империя не справляется с этой задачей, она распадается на части. Так будет и с Америкой, здесь на вопрос «кто ты?» любой человек отвечает: ирландец; итальянец; шотландец на три четверти; наполовину бельгиец, наполовину голландец; черный, но на самую чуточку мексиканец; кто угодно, только не американец. И если американская империя не сумеет убедить своих граждан быть верными в первую очередь демократии, а не национальности, Америку ждет крах. Нетаньяху произнес это, не мигая, глядя на меня: Америку ждет крах. Возможно, он даже указывал на меня: тебя ждет крах. То, что было справедливо для Европы периода зарождения сионизма, однажды окажется справедливым и для Америки, как только станет ясно, что ассимиляция — обман, или как только станет ясно, что тут не с чем ассимилироваться, у страны нет ни сути, ни природной души, и не только для евреев, а для всех. По крайней мере, таков был его намек, подтекст его лекции, которую он продолжил читать мне своими степными глазами c набрякшими веками — даже после того, как заготовленные заметки кончились, Нетаньяху произнес слова благодарности и поклонился под жидкие уважительные аплодисменты, выдававшие облегчение: вот во что я ставлю Америку — ни во что. Вот во что я ставлю американских евреев — ни во что. Ваша демократия, ваша инклюзивность, ваша исключительность — ничто. Ваши шансы на выживание — нулевые. Ты, Рубен Блум, вне истории, тебе конец, крышка, через поколение-другое память о твоей семье сотрется, а Америка не даст твоим неузнаваемым потомкам ничего существенного, чем можно было бы заменить ощущение национальной принадлежности, которое она у них отняла; твоей жене скучно — вот сейчас она рвет программку на белые бумажные пилюльки, словно собирается проглотить их, как перкодан, — потому что ей наскучил ты, или ее работа, или скудость выбора для образованных женщин в этой стране, эта скука сродни ощущению, что ты не живешь в полную силу в такие важные времена; твоя дочь чудит не как обычный подросток, которого перевезли из большого города в сельскую местность и требуют от него достижений и успехов; ее причуды сродни бурному возмущению, поскольку в ее жизни нет ничего, что имело бы для нее смысл, и все решения, которые ее обязывают принимать — куда поступать, кем быть, — ничтожны по сравнению с теми решениями, какие однажды придется принимать моим мальчикам, с которыми ее вынудили сидеть: например, как сделать так, чтобы новые люди в новой стране ковали живую историю. Твоя здешняя жизнь материально богата, но духовно бедна, она невыразительна и ничтожна, с холодильниками и цветными телевизорами, перед которыми ты жуешь полуфабрикаты, смеешься шутке и давишься, осознав, что променял право первородства на миску пластмассовой чечевицы…

Через четыре года после вечера, о котором рассказано выше, останки Зеэва Жаботинского с кладбища на Лонг-Айленде перевезли в Израиль и перезахоронили близ могилы Теодора Герцля на горе Герцля в Иерусалиме. Пышность и обстоятельства церемонии достойно прикрыли тот факт, что, по сути, это унижение, посмертное оскорбление: Бен-Гурион и израильское общество в конце концов осознали — решение государства перезахоронить Жаботинского рядом с могилой его соперника, на холме имени его соперника, пятнает честь и наследие покойного куда больше, нежели давний отказ британских властей похоронить его в краях, о которых он тосковал.

В том же 1964 году 18-летний Джонатан (Йонатан) Нетаньяху вернулся в Израиль и пошел служить в воздушно-десантные части ЦАХАЛа. Он отважно сражался в Шестидневной войне и Войне Судного дня, дослужился до командира элитарного подразделения по борьбе с терроризмом «Сайерет Маткаль» (специальное подразделение Управления разведки Генерального штаба Армии обороны Израиля); позже в нем служили и младшие братья Нетаньяху. 27 июня 1976 года из Тель-Авива в Париж вылетел рейс № 139 компании Air France; на промежуточной остановке в Афинах вместе с новыми пассажирами на борт самолета взошли четверо боевиков — двое из Народного фронта освобождения Палестины и двое из Революционных ячеек — западногерманской леворадикальной организации. Вскоре после вылета из Афин четверо террористов захватили самолет, направили его для дозаправки в Бенгази (Ливия), после чего приказали лететь в Энтеббе, город в Уганде — по иронии судьбы, именно эту страну британцы изначально предлагали для создания еврейского государства (тогда она еще называлась Британской Восточной Африкой). В аэропорту Энтеббе пассажиров рейса — всего 241 человек — согнали в главный зал ожидания старого терминала. Евреев отделили от неевреев, последним разрешили вернуться во Францию, а первых вместе с экипажем оставили в заложниках и потребовали выкуп. Террористы обещали отпустить заложников в обмен на пять миллионов долларов США и свободу для 53 палестинских и пропалестинских боевиков, содержавшихся в израильских тюрьмах, а также в тюрьмах Западной Германии, Кении, Франции и Швейцарии — в эту клику входили пособники «Фракции Красной армии», они же «группа Баадера-Майнхоф», и Кодзо Окамото, гражданин Японии, в 1972 году под знаменем Народного фронта освобождения Палестины убивший 23 человека в аэропорту Лода. Террористы пригрозили убить заложников, если требования не будут выполнены. Пока израильское правительство обдумывало план действий, к террористам в аэропорту Энтеббе по приказу президента Иди Амина присоединились военные Уганды. 4 июля 1976 года, в день, когда Америка праздновала двести лет со дня основания, подразделения израильского спецназа штурмовали аэропорт Энтеббе, захватив врасплох террористов и местных военных, и освободили заложников, потеряв одного бойца: погиб Йонатан Нетаньяху, «Йони», красивый курчавый 30-летний командир подразделения; многочисленные книги и телефильмы сделали из него национального героя, известный всему миру символ отваги израильских солдат, этот образ сыграл решающую роль в карьере его братьев и семейной политической мифологии.

Бенджамин (Биньямин) Нетаньяху долгое время жил между Израилем и Соединенными Штатами, отслужил в армии («Сайерет Маткаль»), получил высшее образование (МТИ и Гарвард), работал в частных компаниях (Boston Consulting Group), был послом Израиля в ООН (1984–1988) и наконец объявил, что окончательно возвращается в родную страну, вступает в партию «Ликуд» и надеется в дальнейшем занять высокий пост. Его политика в те годы целиком основывалась на оппозиции премьер-министру Ицхаку Рабину: Нетаньяху не одобрял стремления Рабина пойти на территориальные уступки палестинцам, в соответствии с Cоглашениями в Осло (1993–1995) эвакуировав еврейских переселенцев с Западного берега. Нетаньяху произносил речи о том, что правительство Рабина «далеко от еврейской традиции […] и еврейских ценностей»; на этих же митингах публике демонстрировали чучело Рабина в нацистской форме, а однажды устроили пародийные похороны Рабина, причем гробоносцы читали кадиш. И хотя спецслужбы Израиля предупреждали Нетаньяху: жизни Рабина угрожает нешуточная опасность, он не соизволил осадить своих сторонников. 4 ноября 1995 года Рабина застрелил Игаль Амир, религиозный еврей, посещавший митинги Нетаньяху: Амир сослался на учение раввинов, разрешающих отнять жизнь одного еврея, дабы спасти жизни многих евреев, следовательно, с точки зрения религии такое убийство дело не просто благое, но и необходимое. В 1996 году на фоне терактов палестинцев и усиливающей неопределенности, окружившей судьбу поселений при преемнике Рабина, Шимоне Пересе, партия «Ликуд» получила большинство голосов, и Нетаньяху стал премьер-министром — самым молодым в истории Израиля и первым, родившимся на его территории. В дальнейшем Нетаньяху проигрывал выборы Бараку, Шарону и Ольмерту — на это десятилетие пришлась кровавая Вторая интифада — и вновь стал премьер-министром лишь в 2009-м, в 2013-м и 2015-м был переизбран, а в 2019-м — после обвинения в преступлениях, среди которых было взяточничество и мошенничество, и после ряда выборов, не принесших желаемого результата в виде парламентского большинства (Нетаньяху при этом остался действующим премьер-министром), — стал первым главой государства Израиль, занимавшим этот пост столь долгий срок. Сторонники называют его «Биби, мелех Исраэль», Биби, царь Израиля. Его правление, отмеченное возведением стен, строительством поселений и нормализацией оккупации и государственного насилия по отношению к палестинцам, символизирует окончательную победу прежде презираемой ревизионистской идеологии, которую пропагандировал его отец.

Бен-Цион Нетаньяху, сменив ряд временных преподавательских должностей в различных американских высших учебных заведениях, в конце концов стал профессором истории Средних веков Корнеллского университета, но после гибели Йонатана уволился из Корнелла и вернулся с Цилей в Иерусалим. Следующие двадцать лет он посвятил работе над фундаментальным трудом, 1384-страничным исследованием «Истоки инквизиции в Испании XV века», Нетаньяху-старший написал его на английском, посвятил памяти первенца и опубликовал в Штатах в 1995 году. Эта монография по-прежнему считается авторитетной, хоть и спорной. Циля умерла в 2000 году в возрасте 88 лет, Бен-Цион же застал правление своего второго сына: тот с помощью интенсивной пропаганды раздул репутацию отца, представив его основоположником американо-израильских отношений, «человеком, познакомившим американскую политическую арену с идеей еврейского голосования», по выражению одного известного историка американского еврейства, — определение совершенно беспочвенное, однако в 2012 году, после смерти Нетаньяху-старшего (ему было 102 года), это определение повторили едва ли не дословно авторы многих некрологов и даже члены Конгресса США.

Получив высшее образование и отслужив в армии, Идо Нетаньяху — третий сын-коротышка, еврей семьи, — осел в Хорнелле, штат Нью-Йорк, старомодном городке на западной границе округа Стюбен (прежде тут были мельницы и крупный железнодорожный узел), работал рентгенологом, попутно писал о жизни — точнее, житии — своей семьи: эти работы послужили мне бесценным источником по части того, о чем умалчивали. Отойдя в 2008-м от дел, Идо жил между Хорнеллом и Иерусалимом, посвятил себя главным образом драматургии, писал сценарии о подъеме нацизма, теориях Виктора Франкла и непростых отношениях Альберта Эйнштейна и Иммануила Великовского. До сих пор Идо категорически отвергал все мои попытки пообщаться с ним — по электронной почте, по телефону, обычным письмом, — когда я заезжал к нему домой в Хорнелл, он, вероятно, был в Иерусалиме, когда же я заезжал к нему домой в Иерусалим, он, вероятно, был в Хорнелле. С одним из его детей я познакомился на вечеринке — или афтепати, а может, рейве — в Тель-Авиве, но понял это, лишь когда ушел. Кузен жены моего кузена, юрист из Рочестера, однажды подал иск против Идо из-за врачебной ошибки и на родственных бар-мицвах описывал мне его как «милого славного парня», «практически безобидного» — «ты уж не обижай его, ладно?».

С известным американским литературным критиком Гарольдом Блумом я познакомился лишь в конце его жизни и регулярно наведывался к нему в гости в Нью-Хейвен, штат Коннектикут. Я был своего рода аномалией среди прочих многочисленных его поклонников: я никогда не был его учеником и, уж конечно, никогда не стал бы его коллегой, обо мне как писателе он узнал из моих книг, я был почти на полвека его моложе. Я садился в столовой, оглядывал стопки новых книг на обеденном столе, дожидаясь, пока вывезут Гарольда, поставят его кресло-каталку во главе стола и оттуда он начнет расспросы: он желал знать, что происходит в литературе, в книгоиздании; он желал знать, что я сейчас пишу и когда он сможет это прочесть, и что я думаю о Кафке, Прусте, Д. Г. Лоуренсе («Дэвиде Герберте Лоуренсе») и Натанаэле Уэсте («Натане Вайнштейне»); он желал знать, какие книги недавно вышли, какие книги должны выйти, какие из них я читал, какие из них «удобоваримые», какими слухами и сплетнями об их авторах я готов поделиться с ним. Я старался как мог, пытаясь быстрее удовлетворить его любопытство и перевести разговор — пока Блум не устал — на его собственные взгляды и в особенности на его рассказы: по мере того как наши отношения становились ближе и доверительнее, я все больше ценил их. Гарольд славился выдающейся памятью — он в точности помнил все тексты, даже до сих пор, невзирая на немощь и преклонные лета, — и я особенно дорожил его воспоминаниями (именно так, во множественном числе): от случая к случаю он делился со мной историями о прошлом, друзьях, врагах, городах и ссорах. Все, кто всерьез читали Гарольда, несомненно, понимали, почему он, автор стольких подаренных миру книг, так и не написал мемуары: для Гарольда жизнь и тексты, которые он читал, совпадали, поэтому для ученого, занимавшегося влиянием и связанным с ним тревогами, столь прямолинейное обращение к собственному минувшему буквально грозило превратиться в акт самосаботажа. При этом он, конечно же, не был лишен тщеславия и после моих уговоров извергал на меня истории гнусавым пронзительным голоском — так парнишка из Бронкса представлял себе чопорный британский выговор — вместе с брызгами слюны, каплями воды, крошками таблеток и жевками паштета из белой рыбы, так густо намазанного на ржаной хлеб, что казалось, будто это шоколадная бабка. Он рассказывал мне о детстве на Гранд-Конкурс, о том, как впервые прочел стихи Мойше-Лейба Гальперина и Якова Глатштейна: рыбу с рынка приносили завернутой в газету (Forverts, Morgen Freiheit), он разворачивал сверток, порой чернила расплывались и строки стихотворений отпечатывались на рыбьем боку, он пытался их разобрать, пытался прочесть рыбу и угадать, кто автор, по набранным справа налево идишским словам на переливчатых влажных чешуйках. Он рассказывал мне, как впервые прочел Новый Завет на идише: бесплатную книгу к его дверям принесли отважные миссионеры («Я помню, что Иисус был Иешуа, но все слихим [апостолы] величали его „ребе“»); он рассказывал мне о знакомстве с писателями-романтиками («Это название, этот эпитет по-прежнему привлекает меня»). Были истории и о писателях, с которыми он был знаком; о Бернарде Маламуде — он обчищал Гарольда в покер; о Соле Беллоу, предпочитавшем Гарольду Аллана Блума и маниакально воровавшем галстуки-бабочки; о Филипе Роте — тот придумал главного героя «Театра Шаббата», спросив себя (очевидно, по собственному признанию Рота): «Что было бы, если бы Гарольд, вместо того чтобы — к родительской гордости — поступить в университет Лиги плюща, в 1950-е покатился по наклонной и осел в Виллидже?» Гарольд рассказывал мне, как избавлялся от нашествия летучих мышей в летнем домике, который делил с Джоном Холландером; как они с Полем де Маном попали в аварию; как купались голышом с Жаком Деррида («он был стройный, подтянутый»); о крокете с Делмором Шварцем («тот еще чудак, любитель пародий, но ни в коем случае не самопародий»); о том, как выпивал с Дуайтом Макдональдом («искренний троцкист — хотя трудно представить себе неискреннего троцкиста — и вечно пьяный»). Были байки и о Т. С. Элиоте («жаль, что он не принимал Милтона»), Нортропе Фрае («один из немногих моих коллег, кто не считал Элиота наместником Христа на земле»), Сьюзен Зонтаг, Камилле Палья, Тони Моррисон и Синтии Озик; были дискуссии об антисемитизме в Корнелле, где учился Блум, и Йеле, где он стал первым преподавателем-евреем на английской кафедре. Что еще? Споры с Энтони Бёрджессом о лимбе и чистилище («как бывший католик, Бёрджесс должен был попасть в ад, тогда как я все еще здесь и не попаду никуда»); шахматы с Набоковым («никого не удивило, что победителем вышел не я»); разговоры с Доном Делилло («я разговаривал, он нет»), Кормаком Маккарти («он звонил мне, лежа в ванне, как ковбой»), В. Г. Зебальдом («кроткий, может быть, слишком кроткий») и Гершомом Шолемом: «Когда я навещал его в Иерусалиме, в его квартире на улице Абарбанеля, он неизменно говорил о себе в третьем лице…и типичное английское предложение было „Такой-то такой-то думает о том-то и том-то то-то и то-то, но Шолем утверждает…“» Эта привычка роднит его с нашим нынешним президентом, тот любит повторять: «Никто не сделал для Израиля больше, чем Дональд Трамп»… В литературе упоминание о себе в третьем лице называется «иллеизм». О моей холостяцкой жизни: «Очень вас прошу, дорогой Джошуа, одумайтесь»; о холостяцкой жизни как таковой: «В целом, дорогой Джошуа, литература на эту тему не рекомендует подобного»; о гомосексуальности еврейскости; о еврейскости гомосексуальности; об интеллектуальных способностях бывших студентов, поступивших работать в New Yorker, и о несовместимости этих интеллектуальных способностей с заурядностью журнала; о Джоне Эшбери: «Из злости своей я выстрою мост // как тот, что стоит в Авиньоне»[120]; о Харте Крейне: «Перемещенья, что требуют пустоты памяти // Изобретенья, что окаменяют сердце»[121]. Что еще? Распри в связи с политикой идентичности (Блум называл ее «политикой обиды» и говорил о ней так: «Я нахожу любопытным, что столь многие из лучших наших писателей склонны рассматривать „обиду“ как нечто дурное по сути своей»), релятивизме, деконструкции, структурализме, постструктурализме, гностицизме, каббале и том случае, когда университет попросил его принять никому не известного израильского историка Бен-Циона Нетаньяху: тот приехал на собеседование и лекцию с женой и тремя детьми и натворил дел. Из всех историй Гарольда эта поразила меня больше всего, возможно, потому, что стала последней из рассказанных им, и после его смерти в 2019 году я записал ее, а в процессе обнаружил, что вынужден досочинить подробности, о коих он умолчал, и в силу обстоятельств, которые я сейчас объясню, выдумать кое-что еще. Разумеется, «Рубен Блум», прозаический профессор истории американской экономики, отнюдь не портрет Гарольда Блума, далеко не прозаического преподавателя английской литературы, точно так же как «Эдит» не портрет Жанны, высокообразованной, проницательной и остроумной жены Гарольда, которая подтвердила воспоминания мужа о визите Нетаньяху и любезно разрешила мне воспользоваться ими — при одном лишь условии: что я сначала согласую это с «Джудит». У Гарольда и Жанны не было дочери, однако «Джуди» совершенно определенно существовала, некая юная родственница, которую отправили жить к Блумам, дабы оградить ее от влияния Бронкса, — и это, пожалуй, все, что я о ней скажу. Я ни разу не встречал ее лично — на панихиду по Гарольду она не пришла, — поэтому мне пришлось искать ее в интернете, и, когда я сообщил ей, о чемпишу, она попросила меня не впутывать ее в это дело. Я ответил, что постараюсь замаскировать ее как можно лучше, и в процессе обнаружил, что, изменив образ ее героини, вынужден также изменить и образы Блумов: вскоре «Блумы» зажили своей жизнью, притом что Нетаньяху так и остались Нетаньяху. В процессе редактуры я заметил, что, хотя «Джуди» не ответила ни на одно мое электронное письмо с обещанием выполнить ее просьбу замаскировать ее до неузнаваемости, однако же включила меня в список рассылки «Гомеопатия и холистическая медицина», и минимум дважды в месяц, а порой и еженедельно я получал — и до сих пор получаю — ее письма с «пылкими рассуждениями» о ретритах и медитации, о магнитотерапии, лечении галлюциногенами, об экспериментах с хелированием, о попытках российской разведки сорвать выборы в США и, разумеется, о загрязнении почвы и грядущей катастрофе антропоцена. Закончив черновой вариант книги, я по глупости ответил на одно из этих писем, прикрепил к нему файл с романом, написал «Джуди», что жду ее правок и пожеланий, буде она захочет их высказать, — и вот что она мне ответила (сохраняю правописание оригинала):

Девятое ава (Тиш’а бе-ав) — день, когда были разрушены Первый и Второй Иерусалимские храмы, день траура еврейского народа. — Здесь и далее примечания переводчика.

Эндрю Уильям Меллон (1855–1937) — американский политик, банкир, миллиардер, промышленник, меценат, коллекционер произведений искусства.

Экономическая теория того, как система свободного рынка достигает обменных курсов и цен.

Отсылка к серии детских книг-игр «Выбери свое приключение» (Choose Your Own Adventure).

«Нет налогам без представительства» — лозунг, использовавшийся в качестве главной претензии британских колонистов Северной Америки к королевской власти; широко применялся в ходе Американской революции.

Джордж Сьюалл Баутвелл (1818–1905) — американский политик.

Вторая стадия сколиоза, при которой призывник считается ограниченно годным к службе.

Элиот Т. С. Бурбанк с «Бедекером», Бляйштейн с сигарой. Перевод В. Топорова.

Паунд Э. Канто XLV. Перевод К. С. Фарая.

Обитель мертвых в иудаизме. Здесь: ад, преисподняя.

The Maytag Corporation — американский бренд бытовой техники, ныне принадлежит Whirlpool Corporation.

Согласно расхожим антисемитским представлениям, у евреев — как у пособников дьявола — растут рога.

Просите, и дано будет вам (лат.). Мф. 7:7.

Здесь: обыденные напоминания (лат.).

Модель Организации Объединенных Наций — синтез научной конференции и ролевой игры для студентов и старшеклассников, воспроизводящий работу ООН.

Имеется в виду униформа студентов: красный и белый — цвета Корнелла, где в реальной жизни некоторое время преподавал Бенцион Нетаньяху.

Джин или водка с соком лимона или лайма.

Крепкий темный табак.

Придворный еврей — в раннее Новое время — еврей-банкир, дававший деньги в долг европейским королевским и знатным семьям.

Район в Манхэттене между Пятой и Девятой авеню с высокой концентрацией бутиков, магазинов одежды и центров моды; прежде здесь располагались швейные производства.

Частная школа-пансионат в Гротоне, штат Массачусетс.

«Шоу Джорджа Бернса и Грейси Аллен» — американский комедийный телесериал, выходил в 1950–1958 годах.

Флэш Гордон — персонаж одноименного научно-фантастического комикса.

«Гилель» — всемирное студенческое движение, крупнейшая молодежная еврейская организация в мире, способствующая возрождению еврейской жизни, знакомству с историей, культурой и традициями еврейского народа.

Восточный Гарлем.

Вера в прогресс как совершенствование мира.

Чарльз Кофлин (1891–1979) — американский религиозный деятель, антисемит и антикоммунист.

Фриц Юлиус Кун (1896–1951) — германский иммигрант, антисемит, назначенный Гитлером главой американских нацистов.

Германо-американский союз (Германо-американский бунд) — нацистская организация в США. Не путать с Бундом — еврейской социалистической партией.

Генри Форд был антисемитом, сотрудничал с нацистами.

Чарльз Огастес Линдберг (1902–1974) — американский летчик, в начале Второй мировой войны поддержал нацистскую Германию и выступил с призывом к евреям США «не втягивать народ в войну».

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), 32-й президент США.

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969), 34-й президент США.

12 апреля 1861 года сражением за Форт-Самтер началась Гражданская война в США.

Уильям Мак-Кинли — младший (1843–1901) — 25-й президент США, сторонник крайнего протекционизма.

Конденсация — процесс, посредством которого два или более образа объединяются в один.

In esse — в действительности; in fieri — в становлении; impetus — стимул; conatus — порыв (лат.).

Кортесы — в средневековой Испании — региональные сословно-представительные собрания, с XIX века — парламент.

Римская курия (Папская курия) — главный административный орган Святого престола и Ватикана и один из основных в католической церкви.

Шуточное название Пенсильвании (Keystone State).

Пирог-запеканка.

Одна из старейших и известнейших еврейских общественных организаций.

Нарциссизм малых различий (нем.).

Птица — прозвище Чарли Паркера. Диз — Диззи Гиллеспи. Монк — Телониус Монк.

С 1890-х по 1960-е годы на Четвертой авеню было около сорока книжных магазинов.

Хелен Адамс Келлер (1880–1968) — американская писательница и политическая активистка, из-за перенесенной в детстве болезни лишилась зрения и слуха.

Домохозяйка (нем.).

В утопическом социализме Шарля Фурье — дворец, где должны были жить члены фаланги.

Юнион-клуб — старейший частный клуб Нью-Йорка, основан в 1831 году. Мет — разговорное название Метрополитен-музея. Карнеги-холл — концертный зал в Нью-Йорке.

Имеется в виду английская народная сказка «Джек и бобовый стебель»: в ней из волшебных бобов вырос стебель до самого неба.

Шорт-стоп — часть бейсбольного поля между второй и третьей базой, а также игрок на этой позиции.

Гарольд Питер Генри «Пи Ви» Риз (1918–1999) — американский профессиональный бейсболист.

Модный (фр.).

Ныне — Берлинский университет имени Гумбольдта.

Проводившаяся правительством США в XIX веке политика переселения индейских племен из юго-восточных штатов на Индейскую территорию к западу от Миссисипи.

Речь о Палестинских беспорядках — серии антиеврейских выступлений в августе 1929 года, произошедших в результате конфликта из-за доступа к Стене Плача в Иерусалиме.

Я отдаю себе отчет, что высказывания столь хлесткие требуют не только перевода, но и пояснения, а поскольку копии этих — к счастью, уже не существующих — изданий нынче трудно найти даже в Израиле, прилагаю к письму экземпляры из моей личной коллекции. Приведенные цитаты я подчеркнул, дабы независимому лингвисту было проще проверить точность моих переводов. Если вам или вашей комиссии потребуются дополнительные материалы, я охотно вышлю их и прошу лишь возместить мне почтовые расходы на сумму три фунта стерлингов (или в долларовом эквиваленте): эти деньги нужно будет выслать на мое имя в Почтовый банк Израиля. Мне неловко просить об этом, но я желал бы сохранить хотя бы часть оригиналов, а наш университет пока что запрещает преподавателям пользоваться мимеографом без ограничений, взимая с нас плату за копии сверх установленной нормы… хотя в последнее время появилась надежда, что правила эти изменятся…

Каирская гениза — крупнейший архив средневекового еврейства, сохранившийся в генизе синагоги города Фустат (ныне вошел в состав Каира).

Арабо-израильская война 1947–1949 годов.

Эдуард Гиббон (1737–1794) — известный британский историк.

Томас Карлейль (1795–1881) — британский писатель, публицист, историк.

Речь о дебатах Авраама Линкольна и его оппонента Стивена Дугласа в 1858 году в рамках совместного тура в ходе выборов в Конгресс США.

Остин Норман Палмер (1860–1927) разработал метод обучения чистописанию, пользовавшийся наибольшей популярностью в американских школах с начала до середины XX века.

Колледж Вассара (Вассарский колледж) — частный университет в Покипси, штат Нью-Йорк, один из университетов «Семи сестер», самых престижных женских колледжей на Восточном побережье США.

Пенсильванский университет в Филадельфии, штат Пенсильвания.

Термин придуман Эзрой Паундом и означает интеллектуальное наполнение стиха.

Совокупность начальных принципов и правил (например, какой-либо научной дисциплины).

Шварц — черный (идиш).

Фрум — религиозный еврей.

Йекке — германский еврей.

То есть так, чтобы средний балл класса оказывался выше, даже если для этого придется завысить оценку отдельно взятым студентам.

Статьи Конфедерации и вечного союза — первый конституционный документ США, принят 15 ноября 1777 года.

В семитских языках, иврите в том числе, породы глаголов служат для выражения изменений в первичном значении корня.

Речь о том, что в середине 1944 года США не стали бомбить подъездные пути к Аушвицу.

Ты меня понимаешь, да? Не убивай его (ит.).

Вы были очень заняты, не так ли? (фр., нем.).

Энтелехия — внутренняя сила, потенциально заключающая в себе и цель, и результат.

Цитата из стихотворения Мэтью Арнольда (1822–1888) «Цыганенку на берегу моря» (To a Gipsy Child by the Seashore).

Речь о Гражданской войне в США 1861–1865 годов.

В Америке принято писать сначала месяц, потом день.

Имеется в виду Генри Форд.

На плато Лос-Аламос проводили ядерные испытания, т. е. речь об облаке от взрыва бомбы.

Еху (йеху) — вымышленные человекоподобные существа в романе Дж. Свифта «Путешествия Гулливера», дикари, подверженные всем порокам.

Книга Иудифи (Юдифи) входит в состав Ветхого Завета в православии и католицизме.

Йонатан (Ионафан) — старший сын царя Саула, друг Давида.

Биньямин (Вениамин) — младший сын Иакова и Рахили.

Юго-восточные штаты США: Южная Каролина, Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана, Техас, Виргиния, Арканзас, Северная Каролина, Теннесси.

Лютефиск — традиционное скандинавское рыбное блюдо со своеобразным вкусом и запахом.

Я не могу (идиш).

Кластер — созвучие из близко расположенных звуков (например, через малую или большую секунду).

Речь о неопалимой купине — горящем, но не сгорающем кусте, в котором Бог явился Моисею.

Имеется в виду город в округе Шатокуа, штат Нью-Йорк.

Сэнфорд «Сэнди» Коуфакс (род. 1935), Генри Бенджамин Гринберг (1911–1986) — знаменитые американские бейсболисты.

Эйзегеза — привнесение смыслов в библейский текст, в противоположность экзегезе — извлечению смыслов из библейского текста.

Понятие «еврейский вопрос» впервые появилось в Европе в середине XVIII века в общественных дискуссиях о положении и правах евреев. Впоследствии его активно использовала антисемитская пропаганда (ср. «окончательное решение еврейского вопроса» в политике нацистской Германии).

То есть отказывается от участия в раздаче.

Филипп Меланхтон (1497–1560) — немецкий теолог, сподвижник Мартина Лютера, систематизировал его теологию.

Кристоф Мартин Келлер (1638–1707) — немецкий историк.

Ицхак бен-Иегуда Абарбанель (Абраванель) (1437–1508) — еврейский ученый, комментатор Танаха.

Ульрих Цвингли (1484–1531) — христианский гуманист и философ, руководитель Реформации в Швейцарии.

Первая франко-вьетнамская война (1858–1862), окончившаяся созданием французской колонии Кохинхины в южной части Вьетнама.

Описанный в Ветхом Завете священный ковчег (переносной ящик) с каменными скрижалями Завета.

Эдуард Бернштейн (1850–1932) — немецкий публицист и политический деятель, социал-демократ, идеолог ревизии марксизма.

Штадлан защищал перед властями интересы евреев и еврейских общин, за вознаграждение или безвозмездно, в Европе XIV–XVIII веков.

Гоев.

Тухес — задница. Туш — сокращенно от «тухес».

«Три балбеса» (The Three Stooges) — популярное американское комедийное трио, действовало с 1922 по 1975 год.

Речь о комедийных актерах, двух из пяти братьев Маркс — Леонарде Джозефе по прозвищу Чико (1887–1961) и Джулиусе Генри по прозвищу Граучо (1890–1977).

Основатели Pep Boys, компании по ремонту автомобилей, — Эмануэль Розенфельд (Мэнни, 1898–1959), Морис Штраусс (Мо, 1897–1982) и У. Грэм Джексон (Джек, 1898–1984).

Гризеры — молодежная субкультура, распространившаяся в США в 1950-е годы, ее представители укладывали волосы бриолином, носили кожаные куртки, слушали рокабилли.

Так называется одна из комнат покоев президента США в Белом доме.

В живописи: следы более ранних вариантов картины, оставшиеся на полотне.

Средневековый испанский головной убор, остроконечный конический колпак.

По обычаю евреи в трауре надрывают свои одежды.

Паралипоменон 34:27. Фраза встречается и в других книгах Библии.

Джеронимо (1829–1909) — легендарный индейский вождь, в течение 25 лет возглавлявший борьбу с вторжением США на землю своего племени чирикауа-апачей. Его наводившее страх имя стало боевым кличем, ныне используется американскими десантниками.

Нью-йоркский женский танцевальный коллектив, основан в 1925 году, выступает в жанре, представляющем собой нечто среднее между варьете и мюзиклом.

Имеются в виду здания студенческих общежитий и братств, обычно их обозначали буквами греческого алфавита.

Популярная проделка в американских колледжах 1950-х — начала 1960-х годов: группы студентов тайком прокрадывались в общежития студенток, чтобы украсть их нижнее белье.

Цитата из стихотворения Джона Эшбери «Мокрые створки окна» (Wet casements).

Цитата из стихотворения Харта Крейна «Атлантида» (Atlantis).