Первый заместитель директора биологического института, профессор Попов сидел у себя в кабинете и напряженно думал о заботах, которые легли на его плечи. Перед ним лежал список необходимых работ. Глядя в него, Владимир Алексеевич то и дело проводил рукой по лысой голове, что-то прикидывал в уме — ничего не выходило. Требовались рабочие, нужны были финансы. Он поднялся с кресла, прошелся по кабинету, невесело посмотрел в окно. Наступала весна. На дворе обнажилась развороченная с осени машинами земля. Из-под снега то тут, то там виднелись доски, трубы, обрезки кровельного железа, кучи щепок, битого кирпича.

Владимир Алексеевич вздохнул, вернулся к столу, сел в кресло. Только что закончился переезд коллектива института в новые здания, построенные на окраине города. Научные сотрудники не скрывали радости новоселья. Все было оборудовано по последнему слову техники. Просторные светлые лаборатории, огромный конференц-зал, уютные холлы, свежеокрашенные стены, блестящий паркет и в довершение ко всему кондиционированный воздух — все вызывало восхищение. Молодые лаборантки бойко сновали по длинным коридорам, наполняя их стукотком каблучков, звонкими голосами, восторженным смехом.

И мало кто представлял, сколько забот и ответственности накладывала эта новая жизнь на руководство института. По существу, все надо было начинать сначала: обзаводиться хозяйством, набирать рабочих, технических руководителей. Срочно подыскивали человека на пост главного инженера. Первых претендентов уже отмели — у одного не было опыта, у другого образования, третий боялся принять столь важный пост. Попов невольно подумал о Голубеве, который в должности главного инженера возглавлял строительство института. Это был опытный специалист, обходительный человек, и, ко всему прочему, любим рабочими. Его переход в постоянный штат решал острейшую проблему: осуществление постройки помещений для вегетационного хозяйства, которых пока еще не было из-за нехватки финансов. «Надо его как-то уговорить», — подумал Попов и решительно нажал на кнопку звонка. Вошедшей в кабинет секретарше сказал, чтобы она позвала Голубева.

Через несколько минут тот явился.

— Звали? — спросил он, остановившись в дверях.

— Проходите, садитесь, — пригласил его Попов, думая, с чего бы начать.

Голубев сел, недоумевая, зачем его вызвали, сказал, что у него все закончено, пора перебираться на другой объект.

— И вам не жаль расставаться с построенным вами детищем? — чуть улыбаясь, издалека начал Попов, посматривая на пышную шевелюру и черную окладистую бородку Голубева.

— Такое наше дело, — ответил тот, — отстроили — и топор на плечо. Не поминайте лихом!

— А поминают. И еще как поминают!

— Бывает! — Голубев засмеялся. — И вы к этому клоните?

— Что вы, Николай Иванович? Такого красавца построили!

— Старались…

— И, вероятно, устали. Стройка — дело спешное, а от спешки отдых требуется.

— Не без этого, — согласился Голубев.

— И я так думаю. Отдохнуть вам надо. На другой работе, и для вас подыскано отличное место.

— Интересно! — опять засмеялся Голубев.

— Конечно, интересно! А то стройка да стройка — грязь, пыль, мусор, холод, зной, метель, дождь… Я бы не вытерпел. Так вот, — сказал Попов торжественно, — переходите к нам совсем и занимайте пост главного инженера. Звание за вами остается прежнее, зарплата — тоже, а работа разнообразнее, интереснее и спокойнее.

Голубев, улыбнувшись, тряхнул шевелюрой, погладил бородку.

— Это же не мое дело! Я строитель.

— Вы именно тот, кто нам нужен! — воскликнул Попов. — Сами знаете: не построены еще некоторые помещения. И кому, как не вам, довести дело до конца, так сказать, до полного ансамбля?

— Пожалуйста, доставайте денег, оставлю десятка два рабочих, достроим.

Попов укоризненно покачал головой.

— Николай Иванович, будто вы не знаете, что отпущенные на строительство финансы израсходованы до копейки. И виноваты в этом мы с вами. Зачем надо было делать художественную лепку на потолках и нанимать скульптора, чтобы только изваять на стене вестибюля огромное глубокомысленное лицо ученого? Сколько на это ухлопали денежек? А на то, что нужно, их не осталось. Теперь выкручивайся, — Попов выразительно посмотрел на Голубева. — Давайте уж вместе!

— Страшновато! — усмехнулся Голубев. — Ведь на меня как на главного инженера ляжет и машинный зал, и экспериментальные мастерские, и электрика, и сантехника, и котельная.

Попов широко размахнул руки:

— Наговорили сто коробов! Электрика, сантехника, котельная… Все это вам как строителю хорошо знакомо. Насчет же машинного зала, так туда уже взят инженер, в электроотдел — тоже. Заведующего экспериментальными мастерскими подберете сами. Ваше дело — управлять.

— Нет, нет! — Голубев поднялся, намереваясь уйти. — И не упрашивайте.

— Подождите, — остановил его Попов. — Строительное дело от вас никуда не денется. Давайте договоримся так: поработайте у нас хотя бы полгода. Не понравится — не задержим. За это время мы успеем найти человека. А сейчас без вас пропадем.

— Ну, хорошо, — уступил Голубев, — я подумаю…

На другой день Попов уговорил его окончательно. Отвел ему просторный кабинет. Голубев взялся за дело. Нанимал техников, подыскивал руководителей. Прошло некоторое время, и к группам научных сотрудников, спешивших в институт, прибавились группы рабочих. По утрам они сливались в один поток, заполнявший институтские здания.

Было тихое майское утро. Вокруг цвели садовые деревья. Чириканье воробьев прорезал тонкий свист стрижей, которые то вздымались в синюю высь, то пикировали и проносились над землей с такой скоростью, что не успеешь поднять голову, а они уже где-то далеко. И все кругом излучало свет и радость. Но Никанор Никанорович Кочкарев ничего этого не замечал, он ходил по двору института с главным инженером Голубевым, внимательно слушая его.

— Давно бы надо поставить железную ограду, — говорил тот, показывая на дощатый забор, сделанный наспех строителями, возводившими здание института. Они стояли у оранжереи, стеклянные стены ее и крыша поблескивали под лучами весеннего солнца. — Нужно построить еще одну такую же оранжерею, — продолжал Голубев. Взглянув на Кочкарева, он прошел вперед и остановился у вегетационного домика. Стены и крыша его тоже были стеклянные, но он был раза в два выше и шире оранжереи. Оранжерея отапливалась паровым отоплением, домик же не обогревался, так как предназначался для летнего сезона. Перед ним расстилалась асфальтированная площадка, изрезанная линиями узкоколеек, по которым на вагонетках, смотря по погоде, то вывозили, то снова завозили растения. Домик напоминал депо. — И еще один такой же домик, — сказал главный инженер. — Но финансы, финансы нужны, а их нет.

Иной на месте Кочкарева все, о чем говорил Голубев, пропустил бы мимо ушей: и ограда, и оранжерея, и домик не относились к сфере работ заведующего мастерскими, должность которого с недавних пор занимал Никанор Никанорович. Но он старался не пропустить ни одного слова главного инженера, и в уме его уже зрел свой план, о котором он предпочитал пока помалкивать: поспешишь — людей насмешишь.

Однако стоило им с Голубевым войти в столярную мастерскую, как Никанор Никанорович преобразился.

— Ну что за мастерская? Сплошная кустарщина! — пожаловался он. — Надо механизировать.

— Надо-то надо, — сказал Голубев, — но опять же — финансы.

— Финансы! — хмыкнул Никанор Никанорович. — Обойдемся без них. Циркулярку сделаем сами в механической мастерской. Что касается деревообрабатывающих станков, так я их достану на мебельной фабрике, я там работал техноруком. Подберем списанные станочки, отремонтируем, приведем в порядок — не хуже новых будут.

— Это было бы замечательно! — воодушевился Голубев, пока еще не совсем веря словам Никанора Никаноровича.

Но когда через три недели он снова зашел в столярную мастерскую, то не узнал ее. Для строжки досок и теса были установлены два станка, к которым подвели трубы. Тут же стояла циркулярная пила, тоже с подведенной к ней трубой. Голубев не понимал — для чего трубы?

— Сейчас увидите, — сказал Никанор Никанорович и обратился к рабочим: — А ну-ка покажите, что к чему.

Двое рабочих, взяв по длинной шершавой тесине, встали к станкам. Раздался шум включенных моторов, и через несколько секунд две тесины, вылетевшие из-под ножей станков, заблестели гладкими поверхностями. От них веяло теплом и приятным запахом древесины. Но более всего удивило Голубева, что от досок и теса не летели стружки, не сыпались опилки. Их засасывал мощный вентилятор и через подведенные трубы выбрасывал на улицу в подсобные ящики.

— Вот это да! — восторгался Голубев. — Механизация — ничего не скажешь. И когда только успели сделать?!

— Успели! — с гордостью ответил Кочкарев. — Теперь можно провернуть любые работы, в том числе и строительные. — Он взглянул на Голубева. — Вот вы говорили о финансовых затруднениях, о строительстве подсобных помещений… Теперь, когда механизирована столярная мастерская, сделать это самим — пустяк.

— Прекрасно! — воскликнул Голубев. — Но справимся ли?

— Положитесь на меня, — заверил его Никанор Никанорович. — Я когда-то работал прорабом, а в молодости был столяром, так что опыт у меня есть…

Голубев, решив не откладывать дела в долгий ящик, пригласил Никанора Никаноровича к заместителю директора, чтобы все сразу и обговорить.

Они направились к лабораторному корпусу. Нещадно палило солнце. Щурясь от его лучей, Никанор Никанорович расстегнул ворот рубахи, провел ладонью по вспотевшей шее, потом достал платок и тщательно вытер ее. Голубев шел молча, довольный тем, что не ошибся, взяв на работу Никанора Никаноровича.

Попов в кабинете оказался один. Высокого роста, лысоголовый, он сидел в кожаном кресле, просматривая папку с документами. Усадил Голубева и Кочкарева на стулья, подписал последнюю бумагу, захлопнул папку.

— Слушаю. — Он поднял голову и внимательно посмотрел на человека, который еще ни разу не был у него на приеме.

Голубев, представив Кочкарева, рассказал о его замыслах.

— Вы нас просто выручите, — обратился Попов к Никанору Никаноровичу. — Мы ломали голову, а вы как-то сразу нашли выход. — Он помолчал, потом бросил взгляд на Голубева. — Теперь ограда… Как быть с нею?

— Можно сделать, — вмешался Никанор Никанорович.

— Вот и превосходно! — похвалил Владимир Алексеевич. — И, пожалуй, заняться оградой надо в первую очередь, а то как-то неудобно: такой институт, а забор деревянный.

— Будем делать все сразу: ограду, домик и оранжерею, одно другому не помешает, — решительно сказал Кочкарев. — Разобью рабочих на бригады: одним поручу домик, другим — оранжерею, третьим — ограду.

— Вы думаете перебросить на это всех рабочих! Это, пожалуй…

— Боюсь, — перебил Попова Голубев, — лаборатории поднимут шум: почему не выполняют их заказы?

— Ничего страшного — подождут, — успокоил его Владимир Алексеевич. — А чтоб не было шума, надо все сделать по-умному.

Он снял телефонную трубку, набрал номер и попросил зайти секретаря партбюро профессора Прутикова.

Вскоре тот уже входил в кабинет, приветливо кивая большой головой. На крупном лице его глаза казались необыкновенно маленькими. Вместе с ним пришел и член партийного бюро Уверов. Умное живое лицо, седеющие волосы, огромный лоб, пересеченный широким шрамом, невольно вызывали к ученому симпатию с первого взгляда.

Владимир Алексеевич пригласил их садиться.

— У нас чисто хозяйственный вопрос, так сказать, сфера деятельности, которая меньше всего касается общественности. Но, извините, — он улыбнулся и развел руками, — ум — хорошо, а два — лучше. — Потом, поднявшись, подошел к окну и указал на улицу. — Видите деревянный забор? А вон вегетационный домик и оранжерея. Нам же надо два домика, две оранжереи. Их нужно построить. Мы долго ломали голову, как это сделать, но ничего не выходило: нет денег. И вот пришел человек и, как говорится, увидел и победил. Никанор Никанорыч увидел скрытые резервы, победил нашу нерасторопность. — Он вернулся на свое место и стал с увлечением рассказывать об инициативе Кочкарева.

Секретарь партийного бюро любил, когда с ним советовались.

— Да-а, — в раздумье протянул он. — Возражать против подобной инициативы было бы легкомысленно. Вегетационный домик и оранжерея архинеобходимы. Кроме того, нельзя губить ценное предложение. Энтузиазм — вещь великая…

— А что думает на этот счет товарищ Уверов? — Попов слегка улыбнулся.

На улыбку заместителя директора Александр Максимович тоже ответил улыбкой.

— Энтузиазм — вещь великая, это ясно. Но, видите ли, когда вытаскивают одно, а другое вязнет, — такое предложение ценным не назовешь. Мы что-то упускаем, потом нагоняем. Пока одно нагоняем, другое упускаем. Деньги, отпущенные на строительство домика и оранжереи, израсходованы. Что же получается? Теперь закрывай мастерские, свертывай работы ученых?.. Я не против инициативы нового товарища, но против того, чтобы это делалось в ущерб научной работе. Отдача научных сотрудников и так у нас невелика…

Попов поморщился:

— Хотите поймать сразу двух зайцев?

— А разве лучше ловить одного и упустить другого? — проговорил Уверов.

— Разрешите мне, Владимир Алексеевич? — вмешался Голубев. Было видно, что он волнуется. — Слушая Александра Максимовича, можно подумать, что мы какие-то мошенники. Израсходовали деньги… Что, мы их украли? Просто у нас временно возникли финансовые трудности. Никанор Никанорыч нашел выход. Человек он деловой, сноровистый… Посмотрите, как за короткое время преобразил столярную мастерскую! Что же касается заказов лабораторий, безусловно, какой-то ущерб неизбежен. Но что делать? Домик и оранжерея ведь тоже нужны для ученых… Я бы хотел, чтоб Никанор Никанорыч сказал, сколько потребуется времени на все работы.

Попов выжидающе посмотрел на Кочкарева.

Тот откашлялся. Мелькнула мысль: не использовать ли то, что говорил Уверов, себе на руку?

— Главный инженер прав. Сколько уйдет времени?.. — Как бы раздумывая, Кочкарев поднял глаза. — Немного. Буду стараться, чтоб к осени все закончить. — И после паузы продолжал: — Теперь о заказах лабораторий. Я полностью согласен с товарищем Уверовым. Надо делать и то, и другое. Думаю, Владимир Алексеевич, — он повернулся к Попову, — вы не будете против, если я для строительства домика и оранжереи возьму человек пять рабочих со стороны. Оформлю их на временную работу. Денег пойдет на это мало, а выиграем многое…

Попов оживился:

— Это выход!

— Ну вот, — блаженно прикрыв маленькие глазки, проговорил Прутиков, — все стало на свои места. Ты, Александр Максимович, зря горячился.

— Хорошо, если это было бы так. — Уверов поднялся. — Я пойду, у меня — опыт.

Он вышел рассерженный. В лаборатории засел за микроскоп, но разговор в кабинете заместителя директора не оставлял его в покое. Александр Максимович не мог смириться, что из-за хозяйственных дел отодвигается на второй план изготовление сложных камер, приспособлений, точных приборов. Мысли ученых все чаще устремлялись в экспериментальную мастерскую за помощью высококвалифицированных рабочих, а с ними институту явно не везло. Как правило, они работали в промышленности, имели высокий заработок и уходить оттуда не хотели. В мастерских же оседали люди неквалифицированные, а чаще всего нарушители трудовой дисциплины. И этот Кочкарев, механизировавший столярную мастерскую, его вовсе не очаровал. «Как можно, — думал Уверов, — уйти от прямых обязанностей и взяться за дело, которое меньше всего его касается? Зачем эта всеобъемлющая забота об институте, когда в самой мастерской уйма дел? Зарабатывает себе репутацию? Славу универсального специалиста? Или им движет что-то другое?»

Уверов думал так оттого, что ему нужна была для проведения опыта над растительной клеткой уникальная камера, и он откровенно возлагал надежды на новую экспериментальную мастерскую.

Между тем Кочкарев, Голубев и Прутиков все еще сидели в кабинете Попова. Кочкарев рассказывал, как и где он хозяйствовал (он умело жонглировал этим модным словом), ликвидировал прорывы, добивался успехов. Рассказ свой он пересыпал шутками, прибаутками, а порой вставлял и анекдотец.

«Ну и голова!» — думал про него Прутиков.

Действительно, Никанор Никанорович был неглуп и очень любил руководящую хозяйственную работу. Гораздо больше, нежели, скажем, корпение над чертежной доской или запоминание формул и прочих разных модулей. Он обладал способностью ловко схватывать и использовать в своих интересах чужие мысли. В бытность Кочкарева на мебельной фабрике кем-то был разработан принцип механизации ручных работ. Придя в институт, он, не мешкая, воспользовался им, выдал за свой и блестяще воплотил в столярной мастерской.

Они посидели еще несколько минут и стали расходиться.

— У вас крылатые мысли, — сказал Прутиков, пожимая Кочкареву руку, — желаю вам успеха!..

«Крылатые мысли, — усмехнулся Никанор Никанорович, спускаясь по лестнице. — Для успеха этого мало. Когда ползешь по грешной земле, надо еще быть гибким, уметь при случае растягиваться в ниточку…»

…И снова светило солнце, и по-прежнему безоблачным было небо. С цветущих деревьев в институтском саду уже облетели бело-розовые лепестки. На ветвях обозначались крошечные завязи плодов. Гудели пчелы, кружилась мошкара. Все сверкало и переливалось радужными бликами. На строительных площадках кипела работа. Лица и шеи рабочих уже успел окрасить розоватый загар. Кочкарев ходил тут же в сапогах и рубахе с расстегнутым воротом. В его широченных плечах угадывалась недюжинная сила, в суровом взгляде — твердость характера. Он то указывал рабочим, то, сердясь, брался за дело сам.

— Раз, два — взяли! — подзадоривал он зычным голосом рабочих, тащивших железные балки. — Ставьте на попа!

Рабочие дружно поднимали балки и нижние концы их опускали в узкие глубокие ямы. Кочкарев отходил в сторону и, прищурив глаз, корректировал:

— Подай вправо! Много, — покрикивал он, — подай влево! Во, во, хватит! Засыпай землей, утрамбовывай.

Так шел день за днем. Стояла сухая погода, и ничто не мешало строительству. Не прошло и месяца, а на территории двора уже возвышались каркасы домика и оранжереи. Оставалось только их остеклить.

Работа велась комплексно: столяры устанавливали изготовленные и уже застекленные рамы, слесари проводили паровое отопление, монтеры — освещение. К вегетационному домику то и дело подходили машины, вываливали из кузовов горячий асфальт. Его разбрасывали по площадке с уложенными заранее рельсами, выравнивали и укатывали специально сделанным катком сразу, пока он не остыл.

Попов и Голубев ходили по застекленной оранжерее, по лабиринтам вегетационного домика и без конца восклицали:

— Здорово! Гора с плеч… Выручили! Спасибо! — наперебой благодарили они Кочкарева.

— Рад стараться! — нарочито сдержанно отвечал тот.

— Теперь никаких посторонних работ, — заговорил Попов, и лицо его стало озабоченным, — Все внимание заказам лабораторий. Мы и так их задержали. Надо наверстывать. — Он строго посмотрел на Кочкарева. — А то прочистят нас и как еще прочистят! Вы человек новый и не представляете, какая будет баня. Один Уверов чего стоит! Единомышленников же у него хоть отбавляй. Держи ухо востро, — закончил он и подумал: «Без Голубева и Кочкарева мне пришлось бы туго».

Строительство домика и оранжереи для Никанора Никаноровича не представляло трудности. Зато куда более сложная задача ждала его впереди — выполнение заказов лабораторий, среди которых были и простые и чрезвычайно сложные. Простые его не пугали, над сложными он задумывался. Особенно над прибором, который определял фотосинтез и фиксировал дыхание тканей растений, одновременно выполняя функции аппарата. Он приводил в движение механизмы, перемешивая в баке воду, поддерживая во всей ее массе постоянную температуру.

Без такого прибора современная биология обойтись не могла. Изобретенный в Германии, он затем не раз переконструировался и усовершенствовался в разных странах. Отечественная промышленность таких приборов пока не выпускала, и они были дефицитны. В институте имелся импортный устаревший образец, и мастерской предстояло переконструировать и усовершенствовать его.

Кочкарев считал себя технически образованным человеком, но опыта изготовления подобных приборов у него не было никакого. Его заботило еще одно обстоятельство — он не знал, кому из слесарей можно поручить столь сложное дело. Высококвалифицированных слесарей не было, и он целиком теперь полагался на волю провидения, на счастливый случай. И такой вскоре представился. В один из дней ранней осени в мастерскую пришел человек лет сорока и спросил:

— Слесари высокой квалификации нужны?

— Как же, как же! — подскочил от радости Кочкарев.

Человек уверенной походкой подошел к столу и положил на него свою трудовую книжку. Кочкарев раскрыл ее. Все страницы были исписаны отметками о денежных премиях и благодарностях. Кочкарев поднял голову.

— Буданов Иван, — проговорил он, будто проверяя звучность фамилии неожиданного гостя на слух.

— Да, он самый, — ответил, нимало не смущаясь, тот.

— Что же вас привело к нам? — Кочкарев пристально посмотрел на рабочего.

— Экспериментальная работа, — твердо ответил слесарь. — А кроме того, получил недалеко от вас новую квартиру, ездить на прежнюю работу уходит много времени, а я его ценю.

— Понятно, — кивнул Кочкарев. — Работа у нас не только экспериментальная, иногда придется делать и простую.

— Это меня не пугает, — сказал слесарь. — Я рабочий.

— Вот и прекрасно! — улыбнулся Кочкарев. — Пишите заявление, товарищ Буданов.

Буданов сошел с автобуса. Моросил дождь, на уличном газоне блестела намокшая трава. Иван, обходя лужи, направился к институту. Он в первый раз выходил сюда на работу и думал о том, с какими людьми придется встретиться на новом месте. Через чугунные массивные ворота, за которыми возвышался двухэтажный дом с колоннами и гранитными ступенями, он вошел во двор. Утопающий в зелени дом был похож на санаторий или дом отдыха. Полюбовавшись зданием, Иван улыбнулся сам себе и вошел в вестибюль.

До начала работы оставался еще целый час, и Буданов мог походить по зданию. Мягко ступая по ковровой дорожке, миновал коридор и неожиданно вошел в огромный светлый зал. Вместо обычного потолка над ним нависала стеклянная крыша, через нее виднелось хмурое небо. В зале было много цветов и зелени, в конце его серебрился бассейн, в нем густо росли водяные растения, цвели лилии, плавали рыбы.

Все это производило впечатление. Иван хотел уже возвращаться, но, заметив у задней стены зала лестницу, ведущую наверх, поднялся на антресоли. Увидел множество стеклянных дверей. Он тронул ближайшую из них, дверь приоткрылась. Вошел в комнату. На него пахнуло таким горячим и сухим воздухом, словно он попал в раскаленную зноем пустыню. Искусственно созданный суховей, вырываясь из расширенного зева огромной трубы, обдавал своим могучим дыханием растения. Круглая крышка стола, на которой они стояли, медленно поворачивалась, и каждое растение по очереди попадало под жаркую струю. В какую бы комнату Иван ни заходил, в каждой из них он оказывался в другой температуре. Здесь были созданы условия, отвечающие летним, осенним и зимним периодам года, имитировался климат северных, средних и южных широт. Везде стояли подопытные растения. Ярлычки, висящие на них, говорили о сроках посева и высадки.

Это был современный биологический институт со всеми его сложностями, проблемами и идеями. В его стенах работали и седовласые мужи науки, имена которых были известны далеко за рубежом, и ученые, находящиеся в расцвете сил, дарящие стране новые открытия, и совсем молодые люди, только что переступившие порог храма науки.

В нем кипела работа, шла борьба. Сталкивались научные идеи, возникали проблемы, рождались дискуссии. Поднимались новые светила науки, а некоторые вдруг падали с увековеченного, как им казалось, пьедестала. Мерилом всего была истина, открытие которой служило на благо людям. К ней стремились, ее искали.

Волны свежих, оригинальных идей смывали все дряхлое, обветшавшее, поднимали на гребень новое и несли его из институтских стен на обширные поля.

В институт приезжали ученые из разных республик, из зарубежных стран. Обсуждали опыты, ставили и решали задачи. Институт вбирал в себя все значительное, обогащал его, развивал. И роль института в народном хозяйстве была велика.

Походив по комнатам, Иван по другой лестнице, которая вела вниз, спустился в подвальное помещение. Над входом висела надпись: «Машинный зал». Если на первом и втором этажах все окутывала пугавшая Ивана тишина, то тут он услышал милый сердцу, давно знакомый и привычный шум. Среди установок и сооружений, заполнивших зал, работало несколько компрессоров. Кругом ни единого человека. Ближний к Ивану компрессор вдруг остановился, но через некоторое время заработал снова, то же самое произошло и с другим. «Автоматика», — понял Буданов.

Установки и агрегаты стояли друг к другу так близко, что между ними трудно было пройти, от них тянулось столько труб и воздуховодов, что все пространство под потолком оказалось занято ими. Иван догадался, что эти машины создавали тепло и холод и по трубам передавали их наверх, в те комнаты, в которых он только что был.

Насмотревшись вдоволь на необычную для него технику, он снова поднялся на первый этаж. Близилось начало рабочего дня, и по коридору мелькали шляпы и шапочки, кепки и платочки. Часть людей, дойдя до табельной доски, перевешивала номерки и снова выходила на улицу, к ним и присоединился Буданов.

Мастерская, куда он направлялся, находилась в самом конце двора. Это одноэтажное здание с широкими воротами напоминало гараж. Через небольшую дверь Иван вошел вовнутрь и окинул мастерскую взглядом. Увидел три токарных станка, фрезерный и строгальный и другое оборудование. На табуретке, у одежного шкафа, сидел какой-то мужчина. Сняв ботинки и встав босыми ногами на газету, он натягивал на себя комбинезон. У мужчины было морщинистое лицо, из глубины глаз остро светились зрачки. Застегивая на ходу пуговицы, он подошел к Буданову.

— На работу, значит… — Бегающие глазки посмеивались. — Токарь? — спросил он, не переставая ухмыляться.

Иван на заводе работал слесарем, но здесь его зачислили механиком, поэтому он и представился по своей новой должности:

— Механик.

— Ага, значит, и по слесарному и токарному могёте и фрезеровочку и строжку знаете, — продолжал тот. — И какой же вам окладик положили? — он сощурил глаза-пуговки: — Косую дали?

Иван отрицательно качнул головой. Ему почему-то не понравился этот человек, он хотел от него избавиться, но тот не отставал, продолжая задавать вопросы. Иван рассказал, где раньше работал, сколько получал, какие работы выполнял.

— С такой квалификацией на такой оклад — с ума сошли! — воскликнул новый знакомый.

Скрипнула дверь, вошел парень в красной футболке с засученными чуть ли не до самых плеч рукавами. Он приблизился к Ивану и, подав руку, без обиняков представился:

— Андрей Ремизов. — Потом с усмешкой кивнул на человека с морщинистым лицом: — А это Семен Петухов.

Ремизов повел новичка по мастерской. Они миновали еще одну комнату и вошли в помещение с четырьмя окнами. Здесь стояли сверлильные станки и слесарные верстаки с маленькими настольными тисочками. На одном из верстаков лежал яркий молодежный журнал.

Вскоре в мастерской появился и ее заведующий Никанор Никанорович Кочкарев, с которым Иван познакомился накануне. Из-под крутого лба недобро смотрели свинцовые глаза. Увидев Ремизова, листающего журнал, Кочкарев кашлянул, но, убедившись, что на Андрея это не произвело никакого впечатления, подошел к нему:

— Не время читать. Дай сюда журнал!

— Посмотрю, потом отдам, — не отрываясь от иллюстраций, невозмутимо ответил Ремизов.

Никанор Никанорович сдвинул брови. На лбу образовались две вертикальные складки, лицо и шея побагровели.

— Ну ладно… С тобой мы поговорим позже, — процедил он сквозь зубы и, велев Ивану занять свободный верстак, вышел.

Иван проводил взглядом его могучую спину. Эта мимолетная сцена неприятно поразила его: он не мог понять ни враждебности Кочкарева, ни ершистости Ремизова. Хотел подойти к нему, но, видя, что тот упорно продолжает читать журнал, занялся своим делом. Оглядел верстак, с трудом выдвинул из него до краев наполненные чугунными дисками ящики. Диски надо было куда-то убрать. Он вытащил их на верстак, сложил один на другой и спросил Ремизова, куда их отнести. Тот, посмотрев на гору дисков, отбросил журнал, подбежал к Буданову, снял добрую половину их и молча направился к двери. Иван, подхватив оставшиеся диски, последовал за ним. Они прошли через всю мастерскую в кладовую, которая находилась рядом с кабинетом заведующего. Кладовая была узкой и тесной, по обеим сторонам стояли стеллажи, заставленные старыми, покрывшимися пылью приборами и деталями.

— Не нравится мне этот Кочкарев, — сказал Ремизов, останавливаясь в проходе и складывая диски на полку. — Чересчур властолюбив: не успел приступить к делу, а уж сколько раз на рабочих собаку спускал.

— Разве он недавно тут? — спросил Иван.

— Несколько месяцев. Я давеча нарочно не подчинился, разозлить хотел.

— Разозлить… Зачем?

— Хотелось знать, что он со мной сделает, уж больно любит людей запугивать. Другой бы сказал: в рабочее время посторонними вещами заниматься нельзя, и все бы тут… Нет, этот хочет, чтоб одного его вида боялись, насупит брови — дрожи. Ну, голубчик, не на таких нарвался: мы не лошади, и кнут нам показывать незачем.

«Вот оно в чем дело», — подумал Иван, приглядываясь к Ремизову. Одет он был небрежно: ботинки с обшарпанными рыжими носами, серые брюки в масляных пятнах, на глаза нахлобучена кепка с коротеньким козырьком.

Они разговорились. Иван узнал, что Ремизов работает в мастерской полгода, и удивился, когда тот сообщил, что учится в девятом классе вечерней школы.

— В инженеры думаешь?

— Где уж там! — махнул Андрей рукой. — Хоть бы десятилетку дотянуть.

В коридоре раздался сердитый окрик Кочкарева, а вслед за ним чей-то оправдывающийся тонкий голос.

— Опять кричит, — сказал Ремизов.

— На кого это он?

— Да тут на одного парнишку, Павла Голубенко. Отец у него погиб на фронте, мать больная. Он окончил десятилетку, работает и учится в вечернем институте… Никанор сегодня не в духе, будет теперь орать на всякого, ему только поддайся.

Иван спохватился: надо скорее оборудовать верстак, установить тиски и приняться наконец за работу, по которой он сильно соскучился. Они с Ремизовым вышли из кладовой.

В проходе около тумбочки стоял худощавый юноша в очках и рассеянно вертел в руках вороток.

— Голубенко! — крикнул Ремизов. — За что это тебя отчитывал Кочкарев?

Тот поднял голову и недовольно посмотрел на Андрея. Видимо, вопрос был ему неприятен.

— Так… — ответил он уклончиво.

В его глазах было столько неподдельной грусти, что Буданов посочувствовал парню. Однако дело не ждало. Он потрогал громадину верстака — тот качался. Надо было закрепить «тело».

Из-под верстака он вылез пыльный и потный, но вполне удовлетворенный. Отряхнулся, привел себя в порядок и с помощью того же Ремизова выписал инструмент.

Через несколько минут он был у Кочкарева в кабинете. Тот сидел за столом. Увидев новичка, изобразил крайнее недоумение: обычно, когда рабочие в первый раз выходили на работу, весь день тратили на оборудование верстака, выписку инструмента, а этот явился, не дав заведующему хорошенько подумать, какую поручить ему работу. Он достал пачку эскизов, просмотрел ее, потом поднялся и повел Ивана в мастерскую. Тот следовал за ним, поглядывая на блестящие задники новых ботинок, на стрелки тщательно отутюженных брюк Кочкарева. «Никчемное пижонство, игра в респектабельность», — неприязненно подумал он.

Пройдя участок станочников, они остановились в прилегающем к нему помещении, служившем подсобной кладовой. Тут было навалено много материала, латуни, железа, алюминия, валялись различные обрезки. Кочкарев снял со стены моток толстой проволоки величиной с автомобильное колесо, стал объяснять, как и что делать.

Буданов заглянул в эскиз: работа была проста и поэтому не представляла для него интереса. Но это было его первое задание, и ему хотелось сделать все быстро и хорошо.

На эскизе была изображена подставка под растущие подопытные растения. Она походила на небольшую проволочную башенку, схваченную по окружности несколькими металлическими кольцами. Ему предстояло изготовить сто таких подставок.

Думая одолеть их быстро, Иван поступил совершенно противоположно тому, как объяснил ему заведующий. Он не стал гнуть каждое кольцо по отдельности. На токарном станке навил несколько гигантских пружин, взял зубило и, усевшись на полу, стал разрубать пружины на отдельные витки. После каждого удара молотка витки отлетали и раскатывались по мастерской. Собрав их, Иван нанизал витки на проволоку и, взвалив на спину, отправился на сварку.

Он работал так увлеченно, что не замечал, как летело время, ничего не видел и не слышал. Раскрасневшееся лицо его блестело от пота, а руки действовали, как автомат: через каждые две минуты они сбрасывали на пол готовую подставку. Он ставил их одна к другой. У стены вырос ряд, потом второй. Вскоре подставками была заполнена вся сварочная. Тогда Иван начал ставить один ряд на другой. Неожиданно явившийся Ремизов, увидев целые пирамиды из прутьев, ахнул:

— Другому на неделю бы хватило! — Помолчав, добавил: — У нас ведь не сдельщина, так что особенно не горячись. Другим не понравится: выхваляешься, скажут.

Но что бы ни говорил Ремизов, он не мог испортить настроение Ивану. Всякий раз, добившись успеха, Буданов испытывал настоящее наслаждение. Теперь ему тоже было приятно показать Кочкареву свою работу.

Тот, возможно, и не зашел бы в сварочную, если б ему не повстречался Ремизов, который, позабыв об утреннем инциденте, схватившись за голову, воскликнул: «Что там натворил новенький!» В сварочной не все отвечало требованиям техники безопасности, поэтому первой мыслью Кочкарева было: несчастный случай! В несколько прыжков он оказался там. Увидев готовую продукцию, наваленную чуть ли не до потолка, оторопел.

— Каким это образом вам так быстро удалось? — Взгляд его упал на деревянное приспособление. — А это что такое? — строго спросил он.

— Это я соорудил специально для сварки, — ответил Иван.

— Для сварки… из дерева! Кто же так делает? — Кочкарев был доволен, что нашел уязвимое место.

— Виноват, — проговорил Иван. — Но другого выхода не было. Без приспособления я бы промучился до второго пришествия, а это я сколотил за десять минут. Столярка-то рядом, так что все располагало к этому.

— А пожар бы сделал?

— Ну, пожар… — Иван развел руками. — Тут все цементное и каменное, загореться-то нечему.

Кочкарев недовольно насупился:

— А баллоны с кислородом, ацетилен, карбид? Мог бы произойти взрыв!

— Тогда вообще здесь сваривать нельзя. — Иван улыбнулся: — А у вас сваривают!

— Ну сваривают… — вынужден был признать Кочкарев. — И все же слесарю не пристало делать приспособление из дерева.

— Что верно, то верно, — согласился Иван. — Но, знаете, я хотел сэкономить время.

— Ну ладно, — снисходительно сказал Кочкарев. — Но в следующий раз без моего разрешения не вольничать.

Круто повернувшись, он вышел.

День был на исходе. Иван вернулся в мастерскую. Рабочие, столпившись у крана, мыли руки.

— Ну как, — спросил кто-то, — рекорд, говорят, поставил?

— Работа дураков любит! — хохотнул Петухов. — Оклад у него маленький, теперь будет жать, пока не повысят. Коммунист, видать. Знаем таких. — Он подставил лицо под кран и, шумно ловя воду ртом и фыркая, начал умываться.

Свободного места у раковины не было, и Иван стоял в сторонке, ожидая, когда кто-нибудь уйдет.

— Ну ты, гусь, растопырился, — Ремизов оттолкнул Петухова и позвал Ивана: — Иди, мойся.

Иван подошел к умывальнику и начал намыливать руки. Он работал без рукавиц, и на ладонях от горячего железа остались черные прижоги. Пришлось скоблить их ногтями, но затвердевшая кожа не поддавалась.

— Может, ты нас подбросишь? — спросил Ремизов у Петухова и, не дожидаясь ответа, шепнул Ивану: — У него своя машина.

— А я люблю пешком, — сказал Иван. — Милое дело — наглотаешься воздуха, разомнешься.

— Ну ты валяй топай, а мы с ветерком. — Петухов подмигнул Ремизову.

— Да не поеду я, — неожиданно заартачился тот. — Если бы с товарищами, а то один…

— А мы кого-нибудь прихватим.

— Кого-нибудь я не хочу.

— Ладно, пусть этот едет, — Петухов кивнул на Ивана.

— Разве так приглашают?

— А что? По имени-отчеству, что ли? — вскинулся Петухов. — Я по-свойски, а ты вон куда полез. — Он перекинул через плечо полотенце, забрал мыло и ушел.

— За что ты его так? — спросил Иван.

— Таких так и надо. — Андрей нахмурил брови.

В мастерскую не вошел, а вбежал маленький, непропорционально сложенный человек. Широкоплечее длинное туловище его несли короткие тонкие ноги.

— Петухов еще здесь? — поздоровавшись с Ремизовым, спросил он.

— Где-то тут, — нехотя отозвался Андрей. — А ты чего, Лисенков, запыхался?

— Да летел, боялся, что не застану.

— К чурошникам, кажись, пошел, — весело оповестил слесарь Куницын, имея в виду столяров, которых в шутку так называли металлисты. Иван уже познакомился с ним.

— Его прописать бы надо, — Ремизов кивнул на Ивана.

— Надо, конечно, надо! — затараторил Куницын.

Буданов ничего не понимал.

— У нас такой порядок, — пояснил Ремизов, — кто поступает на работу, с того в получку бутылку. Но получка-то будет не скоро, я занял. Пойдем выпьем!

— Я не пью.

— Нельзя… Прописка!

— Ну что вы, ребята… — сопротивлялся Иван.

Андрей осуждающе поглядел на него:

— Не хочешь стать другом? Мы тоже не алкоголики, а выпить и поговорить надо.

— Друзьями можно стать и без выпивки. Зря занимал деньги, ни к чему это.

— Я думал, ты человек, хотел угостить. Мне тоже надо идти в школу, а вот ради тебя торчу тут.

— Я же сказал: не пью. А если бы и пил, все равно б не пошел. Тебе надо в школу, так иди!

Ремизов безнадежно махнул рукой и, обернувшись к Куницыну, бросил:

— Пошли…

Выйдя из мастерской, Иван постоял, обвел взглядом двор института. Темнело. В мастерской уже никого не было, но в лабораторном корпусе ярко горел свет, окна были не занавешены, в них виднелись женские и мужские силуэты.

Иван подумал о прошедшем дне. Вроде все хорошо было. Однако покрикивание заведующего на скромного Голубенко, столкновение Кочкарева с Ремизовым наводили на размышления. Чувствовалось, что в мастерской еще не было хорошо сработанного коллектива. Отчасти Иван объяснял это тем, что экспериментальная мастерская только начинала работать. Но определенную долю вины он видел и в самом Кочкареве. Он мало разговаривал с рабочими, в основном кричал на них и тем умалял их достоинство. А приглашение Ремизова распить бутылку? Его восклицание: «Не хочешь стать другом?» Что это? Человек он еще молодой, учится. Голубенко тоже. Этот смирный, безобидный. Ремизов, напротив, в обиду себя не даст, ему палец в рот не клади. Но, кажется, парень хороший, справедливый, Кочкареву бы задуматься над этим… А он?

Буданов невольно вспомнил своего прежнего начальника Федора Петровича Рублева. «Сюда бы его», — подумал он.

С Рублевым Иван работал долго. Тот был по-отечески строг и требователен, но вместе с тем мягок и отзывчив. Как-то незаметно вытравлял в человеке плохое и развивал хорошее. Когда Иван получил новую квартиру и через некоторое время подал заявление об уходе, Рублев рассердился.

— Чего тебе надо? — кричал он. — Завод воспитал тебя, сделал человеком, отличным специалистом. Ты должен быть патриотом своего завода, а ты?

— Разве завод воспитал меня одного? — горячо оправдывался Иван. — Завод воспитал тысячи специалистов, он переполнен специалистами, а в других местах их нет. Их ждут. «Требуются, требуются», — кричат газеты, радио, объявления. А мы глухи и немы. Думаем о своем заводе, о своем плане. Спрашивается: какие же мы патриоты?

— Говорок ты, Буданов, — все еще сердясь, заметил Рублев, — а сказал неправду. Сколько наших воспитанников работает на других предприятиях, в научных учреждениях и даже в колхозах и совхозах! И еще как работают! Завод гордится ими, а ты говоришь — глухи и немы.

— Почему же тогда вы глухи ко мне? — резонно спросил Иван. — Ездить на работу, потом обратно домой — терять три часа! А где же время почитать, сходить в кино, в театр? Поделать что-нибудь по дому или просто отдохнуть?

— Это я понимаю… — вздохнул Рублев.

— Будто и не знаете, что я на свое место подготовил равноценного человека. Миша Самсонов работает не хуже меня. Вдвоем нам стало тесно.

— Ему далеко до тебя! Да и смотря какая работа. Еще заковыряется.

— Ручаюсь, что нет! А если что, свистните — приеду, подскажу.

Рублеву ничего не оставалось делать, как согласиться.

— Твоя воля, — сказал он. — Желаю успеха. Держи нашу марку, будь таким, каким тебя воспитали на заводе.

Об этом напутствии Иван помнил весь сегодняшний день…

— А все-таки он не пошел, — говорил Куницын про Буданова, едва поспевая за Ремизовым. Тот молча быстро шел, размахивая руками и глядя вперед. Лицо его было серьезно. — Видать, трезвенник, — продолжал Куницын. — А может, корчит из себя?..

Они приблизились к вырытой канаве. Ремизов прыгнул и оказался на другой ее стороне. Куницын тоже хотел прыгнуть, но раздумал — канава была широкая и глубокая. Увидев положенную поперек доску, прошел по ней.

— А может, брезгует? — крикнул он вдогонку Ремизову.

Андрей, не поворачивая головы, скосил глаза:

— Не пошел, ну и хрен с ним.

Возле них с визгом остановилась легковая машина. Открылась передняя дверца, и из нее показалась голова Петухова.

— Куда же вы?

— Я домой, а он в школу, — Куницын кивнул на Ремизова.

— А то поедем ко мне, «самоплясом» угощу, — широко улыбнулся Петухов. — Квартира у меня большая, посидим, потолкуем…

— Дело говорит! — прокричал Лисенков, сидевший на заднем сиденье.

— Поехали, поехали! — заторопил Петухов.

Он вылез из машины и втолкнул в нее Куницына и Ремизова. Андрей упирался, но все-таки сел.

Петухов ловко вертел баранкой, пока они наконец из переулков не выехали на главную магистраль.

— Что ж, не уговорили новенького? — с ехидцей спросил Лисенков.

— Видать, идейный! — хихикнул Петухов. — С нами не потащится.

— Ничего, приучим, — многозначительно произнес Лисенков.

Эта его многозначительность не понравилась Ремизову, но он промолчал. Ему было невесело: в школу не пошел, домой тоже. Жена будет пилить, это факт. Он представил себе худенькую, всегда занятую чем-нибудь Нину, и ему стало жаль ее.

Петухов ехал лихо, обгоняя машины. Куницын смотрел вперед, с лица его не сходила улыбка. Ему мало доводилось ездить в легковых машинах, и теперь его переполнял какой-то восторг.

Свернув в переулок, Петухов подкатил к собственному гаражу. Вышел из машины, зачем-то осмотрел одно колесо, потом другое, ударил ногой по сильно изношенной шине и жалобно проговорил:

— Скаты-то совсем лысые, сменить давно надо, да где их достанешь? — Он шумно вздохнул, потом достал ключи, открыл железную дверь гаража.

Гараж был просторным. В одном углу стоял слесарный верстак, в другом — компрессор, от него тянулся резиновый шланг с распылителем на конце. Здесь же стоял сварочный аппарат. Ремизов знал, что Петухов ремонтировал и красил частные машины, но не представлял, до какой степени у него все механизировано.

— У тебя целая мастерская, — не удержался он.

— Какая мастерская? Люблю, чтоб под рукой все было. Себе что починить, друзьям. Машину-то надо как-то оправдать… Ну пошли, пошли, — он оттеснил Ремизова от двери гаража.

Они поднялись в квартиру Петухова. Хозяин усадил всех за стол. Вошла жена, полная, грудастая, коротко подстриженная, что мало шло к ее круглому лицу.

— «Самоплясу»! — распорядился Петухов.

Она повернулась на толстых ногах и вышла. Через минуту вернулась и поставила на стол две бутылки с желтоватой жидкостью.

«Самопляс» был настоян на меду, пился легко.

— Ну как? — улыбнулся Петухов.

— Высший сорт! — воскликнул Лисенков, на лице которого от выпивки появились красные пятна.

— Куда твой коньяк! — проговорил Куницын, он явно захмелел. — Тот клопами пахнет, а это — амброзия!

Лисенков, запрокинув голову, захохотал.

— Коньяк с ханкой перепутал, три косточки за три звездочки посчитал, — съязвил Ремизов. — Смотри, жену не перепутай, попадешь к другой — глазунью состряпает.

Лисенков затрясся от хохота. Достав платок, он вытер выступившие от смеха слезы. Умильно посмотрел на Петухова.

— Душа у тебя, Сеня, широкая, все для товарищей делаешь.

— А то как же? — ответил тот, вновь наполняя стаканы.

— Да-а, дружба — это все, — сказал Лисенков, — ради нее надо на все идти.

— Мы так и делаем, — пьяно отозвался Куницын.

В отличие от своих приятелей Ремизов не был особенно пьян.

— А что такое дружба? — спросил он, в упор глядя на Лисенкова.

Тот стал загибать короткие толстые пальцы:

— Дружба деньги делает, от нищеты бережет, друзей выручает, врагов побеждает. Вот что такое дружба!

— Понятно… — мрачно сказал Ремизов и залпом выпил стакан.

Куницын закусил зубами папироску и, похлопывая по карманам, стал искать спички. Петухов поднес ему свою и, словно невзначай, спросил:

— А чья это у вашего дома стоит легковая машина?

— Кажись, инженера одного. — Прикурив, Куницын с сожалением оглядел опорожненные бутылки.

— Его что, дома нет? — не отставал Петухов.

— Намедни в командировку уехал.

Петухов сделал удивленное лицо:

— Скажи, в глухом переулке без надзора стоит машина! На ловких разуть ее — пять минут. — Он поглядел на Куницына. — А шины сейчас… Я бы, например, по рыночной цене сразу деньги на бочку выложил, вдобавок пьяным напоил. — Он провел ребром ладони по горлу. — Во как нужны скаты! Мои-то, сами видели, лысые. А дела-то — пять минут.

— За пять минут четыре колеса не снимешь, — не зная, что возразить, проговорил Куницын.

— Одному, может, и не разуть, а вдвоем: минута — и колесо у нас. Это я хорошо знаю. Сам снимал.

— Со своей или с чужой машины? — прищурившись, спросил Ремизов.

Петухов пожал плечами:

— Не все ли равно — с какой? Я говорю: дела-то — минута.

— А по-моему, разница существенная, — сказал Ремизов.

— Д-а-а, — мечтательно протянул Лисенков. — На новых скатах можно в любой город махнуть. Выбраться на лоно природы, с хорошими бабами устроить пикник. Или на рыбалку. А то за грибами всей компанией. Я люблю компанию.

— Я тоже люблю компанию, — Ремизов взял папиросу из пачки, помял пальцами. — Но не всякую.

— Зачем всякую? — засмеялся Лисенков. — Свою компанию. Я, да ты, да он, — кивнул он в сторону Куницына. — Разве плохая компания? Ребята свои…

Ремизов чиркнул спичкой, зажег папиросу и, затянувшись, тяжелым, сумрачным взглядом посмотрел исподлобья на Лисенкова:

— Я бы на вашем месте нас с Куницыным в компанию не принимал.

— Это почему же? — насторожился тот. — Вы же чудеснейшие ребята! — Он покачал головой: — Плохо о себе думаешь, Андрей.

— Я-то ладно, другие так думают, — накаляясь сказал Ремизов.

— Чудишь, — Лисенков деланно улыбнулся.

— Не знаю, кто чудит. — Ремизов вдруг достал из кармана деньги, которые занимал у Лисенкова, кинул их на стол и встал. — Спасибо за компанию, за все прочее. — Он положил Куницыну руку на плечо. — Поехали.

Они стали спускаться по лестнице. Ремизов шел в хмуром молчании.

— И кто мог подумать? — сказал Куницын, когда они вышли из подъезда. — На воровство гады подбивают.

— Так просто у них ничего не бывает, — процедил сквозь зубы Ремизов. — Хорошо, что гладко обошлось. Были бы в пивной, тому и другому в морду бы заехал. — Он остановился в нерешительности. — Что же делать? Ехать домой в таком виде? Что скажет жена? — Андрей наморщил лоб, соображая, куда бы податься. — Стоп! — воскликнул он и потянул за собой Куницына. — Поехали…

Они отправились к старому знакомому Андрея, голубятнику дяде Антону, железнодорожнику, ремонтнику вагонов. Андрей тоже держал голубей и с малых лет прямо-таки боготворил дядю Антона. До армии все свободное время проводил у него. А теперь давно уже не заглядывал, хотя жил рядом.

Андрей сидел в автобусе, вспоминая детские годы. Когда он был еще совсем маленьким, дядя Антон подарил ему пару белых как снег голубей. Помог соорудить голубятню. Вскоре голубка отложила яйца и вывела двух детенышей. Андрей из школы сразу бежал к ним. Влезал на голубятню, любовался птенцами, ухаживал за ними, кормил, не жалел денег на корм, экономя на мороженом и кино. А голубиное племя разрослось. Не успели научиться летать первые птенцы, как на свет появились два новых. Потом дядя Антон подарил ему пару крестовых. Андрей, стал настоящим голубятником. Понимал в голубях толк, ездил на Птичий рынок, обменивал их, отводил с ними душу. И душа была чистой, нежной, без пятнышка.

Андрей улыбнулся, у него поднялось настроение. Сейчас он увидит дядю Антона, этого душевного человека, который заменил ему отца. Был воспитателем, наставником и столько сделал хорошего, заботясь о нем, как о сыне. А он, Андрей, забыл его. «Что же со мной случилось? — покаянно думал он. — Может, виноват возраст? Или жена?.. У меня ведь сын. Воспитывать его надо, а я что делаю? Сам себя не воспитал. Школу пропускаю, уроки не делаю, пропадаю бог знает где. Эх, дядя Антон! Упасть бы к тебе на плечо и зарыдать, как малому ребенку. Ты бы понял меня, приласкал, как в детстве. Но я этого не сделаю. Не мальчик уже. Я только могу скрипеть зубами. А на кого скрипеть, дядя Антон, на себя скрипеть? Вот она какая штука — эта жизнь. Но я еще не упустил ее, — ожесточился он. — Еще поборюсь за нее. С собой поборюсь и с другими…»

Они с Куницыным сошли с автобуса и через несколько минут оказались у деревянного дома. Андрей постучал по дощатой стенке крыльца, послышались шаги, в распахнутой двери показался дядя Антон.

— А, Андрюха! Проходи. Я один. Жена с дочкой в баню отправились. — Дядя Антон, пропустив их, закрыл дверь.

Они вошли в дом, разгороженный перегородкой на две половины. Одна половина была предоставлена дочке, в другой обитали дядя Антон с женой. Здесь вместо стульев стояли табуретки. Дядя Антон усадил на них гостей и сел сам.

— Где пропадаешь? Давно тебя не было. — Он добрым взглядом поглядел на Андрея, но, увидев, что тот хмельной, нахмурился. — По пивным шляешься?

— Да нет, дядя Антон… Затащили меня… в одну компанию, — запинаясь, ответил Андрей.

— Безвольный, значит? Плохо дело, — дядя Антон укоризненно покачал головой.

Андрея жег стыд.

— А где же у тебя стулья? Одни табуретки остались. Продал, что ли? — перевел он разговор.

Дядя Антон улыбнулся и снова поглядел на Андрея добрыми глазами.

— Наоборот, Андрюша, купил новые. Я квартиру получил, отвез их туда. Переезжать надо, да вот беда: голубей девать некуда. Ходил вокруг нового дома, смотрел, где бы голубятню построить, выбрал место, а пошел за разрешением — отказали. Не знаю, что и делать… С голубями расставаться не хочется, хоть от квартиры отказывайся! Всю жизнь прожил с ними. Без них тоска одолеет. А с ними радость-то какая! Прядешь, а они воркуют, на тебя поглядывают, чтоб на улицу выпустил. А выпустишь — уж налетаются они, накувыркаются в воздухе, тут им только корма давай. А порядок какой у них! Любовь какая! Одно заглядение. То-то и оно — природа. Какой урок дает людям — только учись!

— Понимаю, дядя Антон, ох, как понимаю! — вздохнул Андрей. — Надо что-нибудь придумать.

— Думал уже. Ничего не выходит.

— Я давно не видел твоих голубей, посмотреть бы.

— Что ж, это можно.

Они прошли через сени и очутились в небольшом дворе. В углу стояла голубятня. Дядя Антон зажег свет, голуби зашевелились, заворковали.

Андрей много раз видел голубей дяди Антона и все же не любоваться ими не мог. Белоснежные птицы, словно истые артисты, гордо ходили с бантиками на груди. Рядом с ними вышагивали голуби с венчиками на шее. Меж них сновали ленточные — с яркой лентой посредине хвоста. Иные щеголяли в разноцветных нарядах. Сколько тут было комбинаций цветов на хвостах, головах и крыльях! И все удивляло симметрией, радовало глаз, доставляло наслаждение.

— Проснулись, милые, — ласково сказал дядя Антон. — Как с вами буду расставаться, не знаю. — Он грустно поглядел на Андрея: — Может, ты их возьмешь?

— Куда же, дядя Антон? Сам знаешь, наш дом не сегодня, так завтра тоже на сломку. Куда они мне?

— То-то и оно, что некуда. Дома строят, а о голубятниках не думают, — проворчал дядя Антон. Бросив последний взгляд на голубей, погасил свет. — Не будем их беспокоить, пускай спят.

Они вернулись в сени и остановились. Андрей смотрел в доброе лицо дяди Антона. Вдруг почувствовал такую нежность к нему, что не вытерпел, обнял его.

— Будешь переезжать на новую квартиру, я тебе помогу. Может, надо выключатели и розетки перенести на другое место, кухню или ванную оборудовать — все сделаю, как себе, не поленюсь.

— Спасибо, Андрюха, спасибо, — растроганно сказал дядя Антон.

Все время молчавший Куницын наблюдал за Андреем. У Петухова тот был зол, хмурился, гневно сверкал глазами. А сейчас сделался таким добрым, что не верилось: это все тот же Андрей.

Они попрощались с дядей Антоном и вышли на улицу. Андрей проводил Куницына до остановки, посадил его в автобус и отправился домой. В голове еще не прошел хмель. Андрей шагал, немного пошатываясь, думая о том, что от жены ему будет взбучка. Уходить от разговора было не в его правилах. Он решительно поднялся на крыльцо своего дома. Громыхая, прошел сенями, раскрыл дверь.

Жена сидела за столиком, крутила швейную машинку. В комнате было жарко натоплено. Двухлетний сынишка ползал по полу без штанишек. Лицо его было мокрым от слез. «Наверно, напрудил и мать его отшлепала», — догадался Андрей. Увидев мужа, Нина вскочила и взяла мальчонку на руки.

— Вот безобразник! — сказала она, снимая с веревки сухие штанишки. Взглянув на Андрея, насторожилась: — Что нибудь случилось? Ты из школы?

— Сегодня отсидели половину — двое преподавателей не пришли. Заходил к дяде Антону.

— Вижу, налил бельма! — она рассерженно прошла к окну.

Андрей напился холодной воды из-под крана и плюхнулся на диван. Потом, словно очнувшись, посмотрел на жену. В ситцевом платьице, сшитом ею самой, она стояла к нему спиной с ребенком на руках. По тому, как вздрагивали ее плечи, он догадался, что она плачет. Встал, робко подошел к ней.

— Нинусь, ну что ты? — заговорил он ласково, пытаясь заглянуть в ее лицо.

Пряча слезы, она отвернулась от него.

— Ну чего ты? — не унимался он. — Ну выпил, ну и что? Подумаешь, какая оказия!

— Не сегодня-завтра новую квартиру дадут, — сказала она, всхлипывая. — Люди мебель покупают, а у нас ничегошеньки нет, одни твои голуби да голубятня.

— Ты голубей не трогай, они тебе не мешают. А мебель — ерунда… Купим. Переедем на новую квартиру, поступлю на завод, порядок будет, — успокаивал он.

— Давно пора! — сказала она с обидой. — У нас на заводе фрезеровщики легковые машины имеют. А ты…

Он скривился:

— Ты про машину брось, на что она тебе? Я лучше одену тебя, как барыню.

— Сам ходишь, как нищий. Срамота смотреть!

— Оденусь сам и тебя одену, — сказал он твердо. — Вот увидишь, только дай переехать на новую квартиру.

Она на руках качала ребенка. Видя, что он засыпает, положила в кроватку. Вытерла слезы, села на диван, стала расчесывать волосы.

— Нет, Андрей, тебе не справиться… — успокоившись, грустно проговорила она.

— С кем не справиться? — сказал он, радуясь, что она перестала плакать.

— С глоткой своей — вот с кем.

— Ерунда… Я не алкоголик… — пробормотал он.

— Не алкоголик, а прикладываешься не меньше. — В ее больших голубых глазах снова заблестели слезы. Положила расческу, безнадежно махнула рукой: — Ложись-ка лучше спать.

Она подошла к кровати, разобрала ее. Принесла таз с водой и поставила перед ним.

Он вымыл ноги. Задумчиво выкурил папироску. Разделся, погасил свет, забрался под одеяло. Нина лежала к нему спиной. Он хотел обнять ее. Она отбросила руку:

— Не переношу запаха сивухи!

Он повернулся на спину, вздохнул.

— Ерунда, все ерунда… — больше для самого себя, чем для нее, сказал он и потом еще долго повторял это в мыслях, пока наконец не заснул.

Порывистый осенний ветер гнул верхушки деревьев, сорванные листья кружились в воздухе, падали на крыши домов, устилали дорожки. На вершине голой липы сидела ворона. Она балансировала на ветке и каркала. Сюда, в захолустное местечко с деревянными домиками и сарайчиками, со всех сторон врывалось строительство. Дизельные тракторы, бульдозеры с ревом сгребали в кучу ветхие постройки. Маячили башенные краны, высоко в воздухе, подвешенные на тросах, плыли огромные плиты, балки, панели.

Земля была искорежена гусеницами, шинами машин. На подошвы налипала грязь, ботинки становились тяжелыми. Миновав строительство, Иван вытер запачканную обувь о траву, прибавил шаг и вскоре выбрался на магистраль, по которой мчались автомобили. Его мысли были заняты мастерской. Он проработал здесь ровно месяц и успел сблизиться и сдружиться со многими. Ему хотелось остаться тут совсем, а это означало, что сегодня, с окончанием месячного испытательного срока, он должен зайти к Кочкареву и поговорить с ним.

Между тем, сам того не замечая, он ступал уже по черному до блеска отшлифованному граниту институтской лестницы. Увидев в нем свое отражение, бросился в коридор перевешивать табельный номерок. По тому, что и у табельной доски, и в коридоре было пустынно, догадался, что опаздывает. В минуту проскочив двор, он, весело поздоровавшись с ребятами, уже стоял у своего стола и натягивал халат.

На верстаке лежали заготовленные с вечера полоски металла, которые надо было разрубить на части. Он взял зубило и молоток и так же, как и вчера, с азартом принялся за дело. Комната наполнилась звоном, из-под зубила летели искры. Вместо перекура, поразмыслив, он отправился к Кочкареву, решив поговорить с ним по душам. В кабинете с единственным небольшим окном, заставленным домашними цветами, было полутемно. Кочкарев сидел в кресле и распекал сидящего напротив него жестянщика Москаленко, худенького шестидесятилетнего старичка.

— Почему не изготовил вентиляционные трубы? — строго спрашивал Кочкарев.

— Я бы выполнил задание, если бы был материал, — спокойно отвечал Москаленко.

Никанор Никанорович переложил с места на место лежавшую перед ним папку.

— Мне известно другое — на складе полно материала, — повысил он голос.

— А я разве говорю: нет? — Москаленко вместе со стулом пододвинулся к столу, поставил на него локти. — Материалу много, да только жесть, а какой дурень будет гнуть из нее трубы? Жесть, на что она идет? Воронку согнуть или банку яку, а вы — трубы… На трубы нужно кровельное железо, а его на складе нема. — Он снял руки со стола и скрестил их на груди.

Кочкарев не любил, когда рабочие разговаривали с ним запанибрата. А это был именно такой случай. Он сердито думал, какую бы похуже подобрать старику работу.

— Ладно, — мрачно сказал он, — оставим трубы, есть срочное дело.

Москаленко в ожидании, как гусак, вытянул шею.

— Возьми лопату и лом. Надо вырыть яму для стока вод и залить ее цементом, — сказал Кочкарев.

— Чего? — переспросил жестянщик.

— Я уже сказал «чего»! — передразнил его Никанор Никанорович. — Лопату и лом возьмешь в кладовой, цемент выдам после. — Кочкарев не упускал случая, чтобы вместо нанятых для таких целей знакомых ему людей использовать рабочих мастерских.

— Это не мое дело! — возмутился Москаленко.

— Не хочешь — подавай заявление, держать не стану!

Москаленко медленно поднялся, взял со стула свою порыжевшую кепку, помял ее в руках.

— Эх! — проговорил он, едва сдерживая слезы. — Со стариком сладили… — Расправил кепку, надел ее на голову и сутулясь побрел к двери.

Никанор Никанорович проводил его взглядом, машинально поправил чернильницу на столе, провел рукой по лысеющей голове и, не поднимая ее, указал Буданову на стул.

Настроение Ивана было испорчено. Намерение поговорить с Кочкаревым по душам теперь, после сцены, которая внезапно разыгралась перед ним, само собой отпало.

— Кончился мой испытательный срок, — сказал он сухо. — Как, оставляете меня в мастерской или мне искать другое место?

— Ну, а тебе у нас понравилось? — с улыбкой спросил Кочкарев и тут же посерьезнел. — Окладик мы тебе накинем. — Он нагнулся через стол, словно собирался сообщить что-то таинственное. — Нам надо изготовить приборы. Если справимся, будут и оклады и премии. Я назначу тебя своим помощником, и уж тут, — он выразительно посмотрел на Ивана, — львиная доля тебе.

— А что за приборы? — спросил Иван. До сих пор он выполнял не очень квалифицированную работу. Но приборы! Они были его любимым делом. И теперь, когда речь зашла о них, у Ивана загорелись глаза, хотя он не совсем понимал, о какой «львиной доле» говорил Кочкарев.

— Что за приборы? Узнаешь после! — ушел от ответа Никанор Никанорович. — Работка что надо! Не пожалеешь. Со мной всегда можно сговориться.

«Откуда у него такая самоуверенность? Интересно, где он работал до прихода в мастерскую?» — подумал Иван.

Беседа затянулась, хотя Буданов почти не говорил, а только слушал, глядя на энергичное, краснощекое лицо Кочкарева. Все его мысли были о приборах, хотя Никанор Никанорович, по сути, ничего о них и не сказал.

Утомленный длинным разговором, Иван вышел из кабинета, постоял на свежем воздухе и вернулся в мастерскую. Перед ним замаячила согбенная спина рывшего яму Москаленко. Здание мастерской было построено на бывшей свалке, и его лопата все время натыкалась на железки, кости, тряпки, битое стекло, консервные банки.

— Черт-те что! — ругался Москаленко, орудуя то ломом, то лопатой.

Работа явно была ему не под силу, он тяжело дышал, руки его дрожали. Он с отчаянием смотрел на свои парусиновые ботинки и испачканные грязью брюки. Иван засучил рукава и, ничего не объясняя, взял у него лом. Москаленко, потоптавшись немного, вылез из ямы, достал папиросы, закурил и устало опустился на табуретку. Подошел Ремизов. Жестянщик поднял голову.

— Я думал, как лучше, а он меня, ишь… яму рыть послал.

— А ты об этом на собрании скажи, — посоветовал Иван. — Когда начальство поступает неправильно, его отстраняют от работы.

— Шо сказал! — Москаленко, смеясь, тряхнул головой. — Пока соберешься, вин сам поснимает.

— А кто в этом виноват? Видим, а молчим… За нас же — закон.

— За-кон! — Ремизов улыбнулся. — Закон — не человек, сам по себе не заступится.

— Зато мы — люди… — Буданов бросил лом, потер ладонь о ладонь. — А он артист, этот Никанор Никанорыч, — задумчиво сказал он, вспомнив, как велеречив и любезен был Кочкарев с ним в кабинете. И вот этот «любезный» человек помыкает рабочими, заставляет их заниматься не своим делом не потому, что этого требует необходимость, а ради чего-то еще, может быть, даже просто ради прихоти.

Иван принес носилки и стал нагружать их глиной.

— У каждого есть свои слабости, — словно отвечая своим мыслям, сказал он. — Есть они и у Кочкарева. Грустно только, что он свою слабость считает за силу. — Он начал прихлопывать лопатой землю, осыпавшуюся с носилок. — А что касается работы, то я, вообще, люблю и такую. Только надо, чтоб люди сами вызывались на это. Во время войны сколько мы таких дел переделали, приятно вспомнить.

— И я люблю, когда говорят: а ну, молодцы, выручайте! — Ремизов взял лопату и тоже стал насыпать землю на носилки. — Тут черта своротишь, душа горит, никакой тяжести не чувствуешь, все тебе нипочем!

Они подняли носилки и, пошатываясь под их тяжестью, пошли на улицу. Весь остаток дня работали без отдыха. Вечером, когда все было сделано, Ремизов нерешительно сказал:

— После такой работы неплохо бы по маленькой…

— Ты опять за свое! — покачал головой Иван. — У тебя уже выработался условный рефлекс: с человеком познакомился — по маленькой, работу выполнил, экзамены сдал — тоже по маленькой.

— Когда выпьешь, сердце становится добрым, а дела и люди кажутся хорошими. От избытка чувств прямо-таки хочется целовать каждого.

— А наоборот не бывает?

— Наоборот?.. — Ремизов вскинул голову. — Нет. Трезвый я, пожалуй, скорее заеду по физиономии, если увижу что-нибудь подлое, особо когда сильный обижает слабого, — тут меня не удержишь. Пить, чтоб драться, — лучше не пить, радости от этого никакой. Надо, чтоб было весело, приятно и на другой день не тошнило.

— И все же это — слабость, — настойчиво сказал Иван.

— У меня слабость? Ты уж того… Я не всегда и не со всеми пью. Например, с подлецом — никогда, с подхалимом и карьеристом тоже. А с хорошим человеком почему не разделить компанию?

— А ты женат? — неожиданно спросил Иван.

— Женат. Сын есть, два годика, вылитый я.

— Что, уже пьет?

— Кто?

— Сын.

Ремизов сжал кулаки.

— Ну ты… поосторожнее. Так и поругаться можем, а это нам ни к чему. Что я, в самом деле, алкоголик? — он в сердцах выругался.

Буданов и сам чувствовал, что пора остановиться. Они переоделись и вместе вышли на улицу. Шагали молча, думая каждый о своем. На перекрестке остановились.

— Ты в школу? — спросил Иван, подавая руку.

— Ага.

— А может, выпьем? — он улыбнулся.

— Иди к черту! — Ремизов выдернул свою руку и зашагал прочь.

Буданову чем-то нравился этот дюжий парень, и ему искренне хотелось помочь Ремизову. Он надеялся на свой жизненный опыт, на возраст. Иван был намного старше Андрея, ему было уже сорок пять, но выглядел он значительно моложе. Сохранил в себе бодрость, молодой задор и чувствовал себя с Ремизовым на равных.

Во время войны Иван работал на заводе. Как-то в цехе среди грохочущих станков неожиданно появилось ангельское существо в шапочке, в платьице с белым воротничком. Сердце Ивана дрогнуло. С каждым днем оно наполнялось такой любовью, которая заставляла забывать обо всем на свете, страдать, терять голову. Он хранил свою любовь в тайне, позволяя себе только вздыхать издали. При встрече краснел, делался неловким. Может быть, он так и не преодолел бы своей робости, но девушка не могла не заметить его взглядов и в конце концов сама подошла к нему и заговорила непринужденно и весело:

— Меня зовут Наташей. А вас? Почему вы такой необщительный?

Он обрабатывал деталь. Поднял голову, взглянул в ее необыкновенные глаза. Они действительно были необыкновенные: не черные, не голубые, не синие и не зеленые, а какие-то темно-лиловые, похожие на зрелые сливы. Иван почувствовал, что погиб окончательно.

Наташа уже успела рассказать ему, что она студентка второго курса политехнического института. Занятия из-за войны прекращены. Вот она и пришла на завод. Работает «распредом» — раздает работу, выписывает наряды.

— А до которого часа вы сегодня работаете? — вдруг спросила она и улыбнулась.

Он намеревался работать до двенадцати ночи, но сказал, что кончит в восемь, зная, что она уходит домой в это время.

— Ну до встречи! — сказала она и пошла дальше. Обернувшись, помахала ему рукой.

Он любовался ее фигуркой до тех пор, пока она наконец не скрылась в длинном пролете цеха.

Ровно в восемь он снял спецовку, тщательно умылся и выбежал из цеха. У проходной, увидев его, она задержалась. Они вышли с завода вместе. Шли пешком через затемненную осеннюю Москву. В подъезде ее дома остановились. Стояли долго, пока у нее не окоченели ноги…

У него совершенно не было времени для встреч, но он все-таки выкраивал часа два, провожал ее, потом снова возвращался в цех.

Казалось, все складывалось хорошо. Наташе правился Иван. Но она была образованнее его и совсем не думала выходить за него замуж.

Шло время, и их встречи постепенно становились все реже и реже: он работал без выходных. Она же по воскресеньям была свободна, но почему-то постоянно отыскивала причину не приходить к нему. Однажды в воскресенье он отпросился с работы и отправился к ней. Летел как на крыльях, воображал, как она обрадуется. Не переводя духа взбежал на четвертый этаж, нажал на кнопку звонка. Наташа вышла и, увидев его, растерялась. Он почувствовал, что пришел не вовремя. Однако Наташа, заметив, как горит его лицо и сияют глаза, помимо своей воли, раскрыла дверь шире и впустила его.

Он прошел в комнату и сел на диван. Она молча стояла у окна, в замешательстве теребила пряжку пояса.

— Что-нибудь случилось? — нерешительно спросил Иван, все время помнивший, что отец Наташи на фронте, а мать эвакуировалась с заводом в какой-то город.

Она отрицательно качнула головой.

— Что же с тобой? — снова с тревогой спросил он.

— Ничего! — отрезала она.

Лицо ее было недовольным, губы жестко сжаты.

— Ты как в тумане: стоишь близко, а тебя не видно, — сказал он.

Она пожала плечами:

— Вся тут.

— Для кого-нибудь вся, а для меня отсутствуешь. — Голос его дрогнул: — Я бросил работу, летел… А тут спичку подставили — обожгли крылья.

— А они у тебя были? — засмеялась она.

— Еще какие! — усмехнулся он.

— Как у орла?

— Нет… Как у ангела…

— Почему, как у ангела, а не как у орла? — спросила она.

— Орлы летают у облаков, а ангелы за облаками. Ничего не видят, — грустно пошутил он.

— Ах, вот как! — вдруг встрепенулась она. — Ничего не видят… А что бы ты хотел видеть?

— Чтоб белое было белым, а не черным.

— Ты говоришь так, будто и впрямь что-то видишь.

— Не вижу, а чувствую, — поправил он.

— И что же чувствуешь?

— Было белое, стало черное.

— Но черное снова может быть белым?

— Может. Если оно — двуличное, — резко сказал он.

— Фу, какой ты!

Она хотела сказать что-то еще, но в это время раздался звонок. Щеки Наташи вспыхнули. Она метнула взгляд на Ивана, потом на дверь, потом опять на Ивана.

— Иди, открывай сам! — в отчаянии сказала она.

Он догадался, что там, за дверью, его соперник. Медленными шагами дошел до двери, открыл ее. Перед ним стоял человек в шляпе с плащом на руке. Увидев Ивана, он широко раскрыл глаза. На какое-то мгновение замер и Иван.

— Проходите, — опомнился он.

Но мужчина смотрел на Наташу, ждал ее приглашения.

Наташа овладела собой.

— Музыкант Страхов, — представила она, потом кивнула на Ивана: — А это Буданов, товарищ по работе.

Страхов переступил порог.

Иван почувствовал, что все для него пропало. Он держался из последних сил.

— Что же вы?.. Мы ждем вас уже два часа, — сказал он, обращаясь к Страхову.

— Вы?.. Меня?.. Но мы даже не знакомы! — изумился тот.

— Наташа много рассказывала про вас: Страхов, Страхов… Прямо надоела.

— А вы ей случайно не родственник?

— Это неважно… Извините, я опаздываю…

Он не помнил, как доехал до завода. Остервенело проработал весь вечер и всю ночь. Утром пришла Наташа, задумчивая, необычная. Она порывалась что-то сказать Ивану, объяснить, но он не захотел ее слушать…

Вскоре Наташа уволилась с завода. Иван больше не видел ее. До него доходили слухи, что она вышла замуж за Страхова, проводила мужа на фронт. Когда кончилась война, Страхов не вернулся к ней, как в воду канул.

Шли годы. Иван почти забыл Наташу, но вот недавно оказался в тех местах, где она жила, и случайно встретил ее. В жаркий летний день она шла по улице в белой блузке без рукавов, в легких туфлях на босу ногу. В сердце проснулось прежнее волнение, он последовал за ней. У перехода Наташа остановилась, оглянулась и узнала его.

— Вот не думала! Надо же… — Она подошла к нему.

Он с любопытством рассматривал ее. Она не располнела, не постарела, на ее смуглом лице не было ни одной морщинки. Держалась так, будто они расстались только вчера.

— Ну ты все в ангелах летаешь?

— Давно уже не летаю, — смущенно ответил он.

Она засмеялась.

— Спичку подставили, обожгли крылья?

«Запомнились же ей мои слова», — подумал он.

— Без крыльев, значит, — опять заговорила она.

— Ничего, когда-нибудь отрастут.

— Орла? Или ангела? — игриво продолжала она.

— Нет… Демона! — усмехнулся он.

Наташа склонила голову набок, будто оценивала его со стороны.

— Нет, демона из тебя не получится. Сердце мягкое…

Пошли по улице. Наташа в людской сутолоке ухватилась за его руку.

— Ой, не могу больше, жарко очень.

— Может, зайдем куда-нибудь? — предложил он. — Пообедаем в ресторане или кафе.

— Нет, не хочется, — она качнула головой. — Там душно и шумно, а я люблю тишину и уют.

— Тогда к тебе? — проговорил он несмело.

— Там видно будет, — неопределенно ответила она.

Он сразу понял, что она не замужем. Не стал разгадывать причины. Он еще не мог привыкнуть к тому, что снова шел с ней, с той Наташей, которую так любил и считал для себя навсегда потерянной. Он не знал, будут ли они встречаться, но ему было радостно, что она охотно идет с ним, тоже обрадованная встречей.

Потом они все-таки пошли к ней. Он сел на тот самый диван, на котором сидел много лет назад, когда пришел ее будущий муж Страхов. Он хорошо запомнил его фамилию, и не только фамилию, но и плащ на руке и шляпу на голове. «Почему она опять не вышла замуж?» — думал он, пока она хлопотала на кухне. Он слышал, как там плескалась вода, звенела посуда. Наконец она принесла закуску, поставила на стол бутылку водки.

— Давно стоит, не с кем было. — Она сняла передник. — Ну открывай… И надо же было встретиться, — возбужденно заговорила она. — Вот уж не ожидала, хотя вспоминала тебя часто. А как-то даже видела во сне: ты по заводу ходишь злющий, с красными от бессонницы глазами. Я пытаюсь с тобой заговорить, но ты все куда-то торопишься и говоришь: «Некогда, некогда…» А то раз видела тебя нарядным, в шикарном костюме, в белой сорочке с красивым галстуком. Раньше-то в костюме я тебя никогда не видела, а все в рабочей спецовке. Понятно, война была. А тут ты такой чистенький, подходишь ко мне и говоришь: «Ну, здравствуй!» Я вздрогнула и проснулась. — Она помолчала. — А я тебе снилась?

— Снилась, — задумчиво сказал он.

— Расскажи, интересно…

— Это было давно, я уже забыл.

— А я вот не забыла. Ты наливай себе еще, а мне не надо, с меня хватит.

Она вышла из-за стола, взяла пачку сигарет, села на диван рядом с ним и закурила. Он смотрел на нее с удивлением. Наташа улыбнулась:

— Научилась вот. Придешь домой, скучно одной — поневоле закуришь. Веселей вроде становится.

— Так уж все время и одна?

— Знакомые иногда бывают. Уйдут — опять одна.

Поглядела на его красиво очерченные губы. Вдруг ей захотелось, чтоб он привлек ее к себе. И когда он робко положил руку на ее плечо, она страстно обхватила его шею руками, прильнула к его губам. Он видел ее закрытые глаза, вспыхнувшие щеки. Внезапно почувствовал, как ее размягченное тело стало упругим и, сопротивляясь, выскользнуло из его рук. Она поднялась с дивана и отошла в сторону.

Не в силах себя сдержать, он кинулся к ней. Она выставила вперед руки, уперлась ладонями в его грудь:

— Не надо!

Он не знал, какой ей верить: той, всей вспыхнувшей от одного его прикосновения, или этой, отталкивающей.

Она стала поправлять волосы перед зеркалом. Вытащила из шкатулки шпильки и, беря по одной, ловко закрепила ими прическу. Он сидел на диване и смотрел на нее. И не так, как пятнадцать минут назад, готовый забыть обо всем на свете, а как-то по-иному, отрезвляюще. Наташа подошла к столу, налила ему и себе.

— Как работаешь на заводе? — как ни в чем не бывало спросила она.

— Обычно, — ответил он ровным голосом.

— А отдыхаешь?

— Тоже обычно.

— Обычно, обычно… Звучит как обычно! — рассердилась она.

— Хорошо — необычно. Устраивает? — с раздражением сказал он.

— Злой какой!

Она отошла к окну, завела радиолу и примирительным тоном позвала его.

— Иван, давай танцевать, а?

Зазвучала музыка, медленная, томительная.

Наташа подала ему руку, он волнуясь поднялся, и они пошли под круг абажура. Он заглянул в ее огромные, зовущие глаза, она прижалась к нему.

— Бо-рис! — вдруг прошептала она.

— Борис? — он отшатнулся.

— Дурачок, — она снова прижалась к нему. — У меня нет никого на свете, один ты.

— Рассказывай! — он решительно отстранил ее от себя.

Она растерянно и как-то виновато поглядела на него.

— Так… Вырвалось у меня… Не придавай значения. Это было давно, теперь никого нет.

Он круто повернулся, снял с вешалки пиджак.

— Ты еще придешь? — со слезами на глазах спросила она.

— А почему ты думаешь, что я не приду?

— Почему? — Она пожала плечами. — Сам знаешь почему.

— Значит, не только я знаю, но и ты?

— Не думай, что тащу к себе, — она гордо подняла голову. — Хочешь — приходи просто так…

«Просто так… Я усложняю, она упрощает», — он вышел, хлопнув дверью. По дороге домой думал: «Я для нее не случайный человек, она для меня тоже. Я любил ее. Сейчас вспыхнуло что-то другое… Вспыхнуло и погасло. И все-таки я должен к ней прийти, должен».

И он действительно собирался к ней, но как-то все откладывал с одного вечера на другой.

Проснувшись, Никанор Никанорович встал с постели, сделал традиционную утреннюю зарядку — помахал руками, подвигал ногами, несколько раз согнулся и разогнулся и стал собираться на работу.

Заглянув в мастерскую и отдав необходимые распоряжения, отправился к своему непосредственному начальству. Поднялся на второй этаж главного корпуса, остановился у двери, поправил галстук, одернул пиджак и с волнением вошел в просторный кабинет главного инженера. Голубев сидел за письменным столом, к нему был приставлен другой стол, длинный, покрытый зеленым сукном, вокруг него стояли стулья. Кочкарев присел на один из них и раскрыл свою пухлую папку. В ней лежали многочисленные заказы, поступившие от лабораторий и технических отделов на текущий месяц. Просмотрев план их выполнений, он решил действовать по-своему: часть заказов перенес на следующий месяц, а вместо них включил более важные работы — конструирование приборов. Так как приборы были сложные, мастерской предлагалось вначале сделать один прибор, испытать его, а уж потом приступить к изготовлению двух следующих. Но Никанор Никанорович включил в план сразу три. Ему хотелось снова напомнить о своих организаторских способностях.

Он вынул из папки составленный план и изложил его суть Голубеву. Доверяя Кочкареву, тот не стал возражать, однако с лица Никанора Никаноровича не сходило выражение озабоченности.

— Разрешите еще один вопрос? — обратился он к Голубеву.

— Пожалуйста, — сказал тот.

— Я взял на себя большую программу, — начал Никанор Никанорович, стараясь подчеркнуть важность своей инициативы. — Могут возникнуть трудности. Чтобы справиться с ними, надо располагать хорошими кадрами, а у меня их мало, вот я и хотел спросить: могу ли я надеяться на пополнение коллектива?

— У нас сейчас затруднение со штатными единицами, — задумчиво ответил Голубев. — Но, думаю, можно будет кое-что сделать.

Удовлетворенно кивнув, Кочкарев сложил бумаги в папку, сунул ее под мышку и, обогнув стол, задержался возле Голубева.

— Николай Иванович, но у меня есть такие рабочие, вместо которых я предпочел бы взять новых. Так лучше будет.

Голубев беззвучно засмеялся.

— Если действительно такие окажутся, мы что-нибудь придумаем.

Никанор Никанорович в знак согласия почтительно наклонился.

— Разрешите идти? — отчеканил он по-военному.

— Ступайте.

Шел дождь. Асфальтированный двор института буквально утопал в воде. Никанор Никанорович, разбрызгивая лужи, пробежал к себе в мастерскую и, остановившись на пороге, шумно выдохнул воздух.

В мастерской каждый занимался своим делом. Молоденькая чертежница Галя Иванова увлеченно покрывала лист ватмана линиями и штрихами. Ее тонкие узкие руки послушно двигались по чертежной доске. Кочкарев, скользнув взглядом по ее стройной фигуре, подвинул к себе телефон и набрал номер начальника электроотдела. В ожидании, пока кто-нибудь подойдет, он продолжал смотреть на Галю — последнее время она все больше привлекала его внимание. К телефону никто не подошел, и Никанор Никанорович положил трубку.

В слесарной двое рабочих сверлили бруски железа. Станки работали на быстрых оборотах, создавая непомерный шум. Куницын монтировал на полу огромный железный шкаф для холодильной установки. Шкаф громоздился поперек всей мастерской и загораживал проход. Никанор Никанорович, недолго думая, обхватил шкаф обеими руками и попытался приподнять его.

— Уйди! — не своим голосом крикнул он на стоящего рядом Куницына. Шкаф подался и, оставив на полу черту, повернулся на девяносто градусов.

За верстаком работал Буданов. Он быстро зажимал деталь в тисках, делал несколько энергичных взмахов напильником, освобождал ее, мерил штангеном, отбрасывал в сторону и брался за другую. Куча необработанных деталей таяла. «Этак он может совсем не прибегать к штангену», — подумал Никанор Никанорович, удивляясь глазомеру слесаря. Вообще, Буданов ему нравился. Кочкарев ни разу не видел, чтобы тот стоял без дела. Даже когда курил, не бросал работы. Никанор Никанорович хотел сблизиться с ним, но пока этого не получалось. Сейчас ему снова захотелось поговорить с Будановым, и нужен был повод. Вспомнив о переконструированном кронштейне, он решительно подошел к Буданову и велел ему сходить в кабинет, взять у Гали чертеж.

Иван ушел и минуты через две вернулся с большим листом ватмана. Никанор Никанорович подвернул лист и положил его на верстак.

— Вот здесь я изменил деталь, посмотри, как вышло.

Буданов внимательно присмотрелся к рисунку. Конструкция кронштейна в сущности оставалась прежней, были только добавлены для красоты различные вырезы, что очень усложняло работу.

— Мне больше нравится прежний вариант, — сказал Буданов, — он проще. Техника не терпит ничего лишнего. И потом, какая была необходимость железо заменять латунью? Бессмысленно тратить цветной металл, — добавил он, заметив, что на чертеже слово «сталь» зачеркнуто и заменено словом «латунь».

У Никанора Никаноровича порозовели кончики ушей.

— Вы забываете об эстетике, — сказал он, обращаясь к Ивану на «вы» и едва сдерживая себя. — У нас не завод, и мы выпускаем не серию приборов, а два-три экземпляра. Они пойдут в лаборатории, и надо постараться сделать вещь красивой.

— Вы говорите совершенно верно, — не растерялся Иван, увлекаясь спором. — Но ведь красота — в простоте, в симметрии, в чувстве меры, а вы допустили излишество, которое не украсит, а, наоборот, сделает прибор аляповатым.

Самолюбие Никанора Никаноровича было задето.

— Излишество, — ухмыльнулся он, сощурив глаза. — А я не терплю крохоборства! Пора бы знать это.

— Вы же сами просили высказать мнение, а теперь сердитесь, — сказал Буданов.

Никанор Никанорович сгреб с верстака чертеж и, с трудом подавляя ярость, приказал:

— Будем делать, как указано тут. — Круто повернувшись, он вышел, дав понять, что относится к тем руководителям, которые, дав распоряжение однажды, больше не повторяют его.

Кочкарев закрыл глаза и представил уездный подмосковный городок, в котором родился и жил в молодости. Вспомнил товарища — сына лавочника, который вырос в крупного ученого. Припомнил сына попа — он стал инженером. Овечкин, сын батрака, теперь директор крупного орденоносного завода. А его, Никанора Никаноровича, никогда не привлекали крупные заводы, строительства. Там ему делать было нечего. Там — государственные планы, контроль, общественность. Он стремился туда, где все было помельче: производство, люди, отношения.

Его отец, Никанор Николаевич Кочкарев, был прекрасным столяром-краснодеревщиком. До революции его столярная мастерская славилась на всю окрестность. Никанор-младший с любопытством смотрел на своих сверстников — мальчишек четырнадцати-пятнадцати лет, которых отец нанимал в мастерскую по договору. Они селились у них в пристройке на четыре года, получая изо дня в день одну и ту же еду и постигая премудрости ремесла. А пятый год, отрабатывая благодеяния хозяина, гнули спину на него бесплатно. Как правило, отработка затягивалась на два, а то и три года. Иные не выдерживали, убегали. В выигрыше оказывались те, кто сообразил уйти на первой же неделе. На следующих Никанор Николаевич подавал в суд. За питание, ночлег, обучение насчитывали такую сумму, что мальцу невольно приходилось возвращаться обратно.

Когда началась первая мировая война, Кочкареву-младшему было пятнадцать лет. Потом революция, разруха. Заказы на мебель из красного дерева резко упали, а скоро и вовсе прекратились. Пришлось сколачивать грубые крестьянские шкафы и столы. В годы нэпа, когда дела неожиданно стали поправляться, Никанор Николаевич умер. Перед смертью он сокрушался, что не успел обучить своего единственного сына ремеслу краснодеревщика, но более всего — что у наследника не было тяготения к работе.

После смерти отца мастерская перешла к Никанору Никаноровичу. У него были некоторые навыки в работе, но настоящим мастером он не стал, не позволили, как он теперь считал, время и общая обстановка в стране.

Вначале у Никанора Никаноровича мастерская, налаженная отцом, процветала. Потом постепенно стала хиреть. Во-первых, прижимали налогами, во-вторых, подростки были уже не те, что у отца, не столь наивны. В конце концов у него остался всего один парнишка. И то держал его Никанор Никанорович больше ради того, чтоб тот ходил за детьми.

В начале тридцатых годов пришлось продать дом, Никанор Никанорович перебрался со всей семьей в Москву. Еще раньше туда уехал дядька, брат отца, и устроился начальником цеха в деревообрабатывающую артель, выпускавшую бутафорию для витрин магазинов.

Дядька взял к себе Никанора Никаноровича мастером. Первое свое нечестное дело Кочкарев помнил до сих пор — он присвоил ордер на одежду и обувь. Немалую часть их они с дядькой потом прикарманили себе. Купленные вещи втридорога продавали на Сухаревке. Продавали еще дефицитные лаки, краски.

Дядька смотрел далеко вперед, посоветовал племяннику учиться. Никанор Никанорович окончил вечерний институт.

А вскоре артель закрылась — началась Отечественная война. На фронт Никанора Никаноровича не взяли — у него было плоскостопие. Страна перестраивалась на военные рельсы. Люди шли в армию, в ополчение. В Москве все меньше и меньше оставалось мужчин.

Никанор Никанорович бросился искать, где бы повыгоднее устроиться. Он поступил на производство, на первый взгляд не очень-то примечательное: там выпускали санитарные носилки, которые постоянно требовались фронту. На небольшую фабрику привозили тюки парусины, она очень заинтересовала Никанора Никаноровича. На фабрике работали почти одни женщины. Контроль и учет материала были ослаблены. Никому и в голову не приходило, что в военное время кто-то может заниматься бесчестным делом. Никанор Никанорович брал парусину не метрами, а целыми кусками. В магазинах, в палатках, на рынках работали знакомые ему люди. К концу войны он нажил целое состояние: у него скопилось четыреста тысяч рублей. Правда, деньги тогда мало стоили, но все-таки стоили. Чтоб они не пропали даром, он хотел что-нибудь купить и подумывал о даче. Вскоре случай представился: продавался особнячок с водопроводом и паровым отоплением (хозяин переезжал на жительство в Киев) и всего за триста тысяч. Все эти деньги Никанор Никанорович положил в небольшой чемоданчик.

В поезде, в четырехместном купе он устроился на нижней полке. Вместе с ним ехали двое мужчин и женщина, показавшиеся ему подозрительными. Это насторожило Никанора Никаноровича, и он не выпускал из рук чемоданчик с деньгами. Когда настала ночь, сунул его под голову, покряхтел, поворочался с боку на бок и уснул. Среди ночи почувствовал, что кто-то потихоньку стаскивает с него сапоги. Приоткрыл глаз и увидел одного из попутчиков. Мужчина стащил один сапог до половины, взялся за другой. Сапоги были хромовые, но ими Никанор Никанорович особенно не дорожил. Он ждал момента, когда с него совсем снимут сапоги, тогда-то он и схватит ворюгу за шиворот. Между тем мужчина, сняв оба сапога до половины, почему-то снова лег на место. «Догадался, что я не сплю», — решил про себя Никанор Никанорович.

На очередной станции поезд остановился, мужчина, снимавший с него сапоги, встал, вышел в тамбур, но тут же вернулся. Когда поезд потихоньку тронулся, он ловким движением выхватил из-под головы Никанора Никаноровича чемоданчик и бросился из вагона.

Никанор Никанорович вскочил, но полустянутые сапоги не давали бежать. Запутавшись в них, он упал. Встал и снова упал. В отчаянии закричал и пополз на четвереньках. Когда добрался до площадки, поезд уже мчался на полной скорости. Прыгать Никанор Никанорович не рискнул. Жизнь ему показалась дороже чемодана с деньгами.

Всполошившиеся в вагоне люди окружили беднягу.

— Что случилось? — участливо спрашивали одни.

— Чемодан украли, — сочувственно отвечали другие.

Никанор Никанорович присел на полку. Его всего трясло. Душила злоба на себя за то, что дал какому-то подлецу перехитрить его, Кочкарева.

— Наверно, у вас украли что-то ценное, — вкрадчиво проговорила женщина — соседка по купе. — Мы с мужем догадались сразу.

— Почему? — простонал Никанор Никанорович.

— Потому, что вы не выпускали чемодан из рук.

— А я-то думал, что он за сапогами.

— Что же в чемоданчике было?

— Да ничего! — отмахнулся Никанор Никанорович. Он стал собираться, чтоб на следующей станции выйти. Ехать дальше без денег было бессмысленно…

Пришлось немало потрудиться, чтоб деньги снова потекли к нему в руки. Он устроился прорабом в ремонтно-строительную контору, специализировавшуюся на отделке магазинов. Подобрал специальный штат. Выписывал наряды-«липы». Обычный заработок рабочего в тысячу рублей доводил до тысячи восьмисот, шестьсот от каждого рабочего попадали в его карман.

Но этого было мало, так как часть денег он отдавал начальнику конторы и кассиру. Тогда он стал оформлять на работу «мнимые» души. Делалось это просто: человек приносил свой паспорт и справку из домоуправления. Его оформляли на временную работу. Через месяц ему говорили, что временной работы больше нет, и человек уходил. Но справка давала право выписывать на него зарплату до конца года.

Выискивая эти «мнимые» души, Никанор Никанорович старался не меньше Чичикова. Как-то он завербовал одного из вечных студентов. Пригласил его в ресторанчик, угостил и душевно заговорил:

— Жалко, без денег ты, а молодому человеку, ой, как они нужны! Хочешь, оформлю тебя на работу?

— Кем? — поинтересовался студент.

— Водопроводчиком.

— Да я же ничего не умею!

— И не надо! — засмеялся Никанор Никанорович. — Принеси паспорт и справку из домоуправления, раза два покажись на работе, а в день получки приезжай за деньжонками. Я добряк, душа у меня широкая, люблю помочь людям.

После некоторого колебания студент согласился, сделал все, как велел Никанор Никанорович. Через месяц в день получки явился в контору. У него затряслись руки, когда он стал получать отсчитанные кассиром тысячу двести рублей. Не помня себя от радости, он дождался Никанора Никаноровича:

— Ну теперь я угощаю тебя…

Они взяли такси и покатили в ресторан. Студент не скупился, заказывал самые дорогие блюда, думая по своей наивности только этим отделаться от Никанора Никаноровича.

Кочкарев допустил ошибку. Ему не надо было брать со студента денег, но алчность не давала ему покоя. Когда они вышли из ресторана, он вежливо попросил студента, чтоб тот ему отсчитал восемьсот рублей. Студента это поразило, но он не подал и вида, отдал требуемую сумму и расстался с Никанором Никаноровичем. Больше из-за каких-то грошей участвовать в бесчестном деле студент не хотел, а это как раз и нужно было Кочкареву.

После выходного дня Никанор Никанорович пришел в контору, шутил, балагурил. Но тут передали ему письмо. Прочитав его, он пришел в ужас. Какой-то человек писал, что ему доподлинно известны махинации Кочкарева, все операции с «мнимыми» душами, а также многое другое, что строго карается советским законом. Дальше указывалось, что он, Кочкарев, должен в такое-то место привезти и зарыть десять тысяч рублей. Если он этого не сделает, то через два дня и не позже его навестят «гости» из соответствующих органов.

Первым делом Никанор Никанорович уведомил об этом начальника конторы, а тот, в свою очередь, кассира. Все трое стали решать, что делать. Начальник конторы заявил, будто ни о каких махинациях решительно ничего не знает, все делалось без него и никто не может доказать, что он получал от кого-то деньги. Кассир тоже не считал себя виновным — он просто выдавал зарплату, а кому и за что, не знает. Никанор Никанорович оставался один. Десять тысяч рублей так просто выкинуть на ветер не хотелось.

На конверте печатей почтовых отделений не было. «Значит, — соображал он, — письмо было опущено прямо в почтовый ящик конторы. Кто же его написал?» Пало подозрение на бухгалтера. Это был порядочный и честный человек, в махинациях он не участвовал, но, вероятно, догадывался о них. Потом Кочкарев подумал о студенте: «Может, он? Если бы кто-то хотел донести, прямиком бы пошел в органы, а тут, вишь, выманивает денежки. Выкинуть десять тысяч… Нашли дурака! Однако если не положу, — чем черт не шутит — донесут со злости. Тогда прощай!.. И не только денежки…»

И снова жизнь и свобода оказались ему дороже денег. Весь день и вечер он ходил сам не свой, а ночью глаз не сомкнул. Иногда мелькала мысль, что, может, деньги-то у него вовсе и не выманивают, а просто хотят попугать: пускай, мол, помучается. Как поступить? Он обдумывал десятки вариантов, но остановился на одном: денег не давать. Теперь он думал о том, как замести следы, уничтожить улики. Явным доказательством махинаций были бухгалтерские книги и ведомости, по которым выдавали зарплату. Уничтожить их не представляло трудности. На следующий вечер он собрал и сжег все документы. Теперь оставалось спрятать имевшиеся у него деньги. А их было пятнадцать тысяч.

Он хорошо знал, что прятать в доме или во дворе нельзя — все равно найдут. У родственников тоже опасно, докопаются и до них. «Где же еще? Надо где-нибудь в укромном месте. Коли там найдут, скажу, что не мои».

Он выбирал долго и наконец остановился на одном из загородных парков. В самом глухом углу, у старого забора, где росла высокая крапива, вырезал перочинным ножом земляной квадрат, обжигая руки, вытащил его и со вздохом опустил в ямку драгоценный сверток, обернутый клеенкой. Втиснул дерн на прежнее место, расправил крапиву и, чтобы лучше запомнить место, стал искать приметы. Взглянул на забор — сверху была отломана одна тесина. «Вот как раз против нее».

На другой день, вернувшись в контору, он никого там не застал. Начальник конторы, напуганный письмом, взял расчет. Кассир тоже уволился. Никанор Никанорович сидел в кабинете и ждал «гостей». Подъедет ли машина, пройдет ли кто — по телу мурашки. Весь день промаялся он, но никто так и не появился.

Не пожаловали «гости» и на третий и на десятый день. Он извелся, от волнения кусок не лез в горло. Похудел, обмяк — ждать да догонять нет хуже, хоть иди с повинной.

Прошел месяц, а волнения его не улеглись. В конторе оставаться было нельзя. Никанор Никанорович взял расчет и устроился на мебельную фабрику. Пока деньги из потайного места не хотел брать: «Принесешь домой, а тут и нагрянут. Пускай полежат, место глухое, кому вздумается в крапиву лезть?.. Может, съездить все-таки посмотреть, целы ли? Нет… подозрение вызовешь. Целы — так уж целы, чего смотреть?..»

Прошел еще месяц. На деревьях жухли листья. Наступила осень. «Ну, теперь пора, — решил Никанор Никанорович, — а то крапива завянет, оголится место, чего доброго — заметят. А тот наглец, что письмо написал, напугать хотел, думал — так ему и выложат. Нет, брат, у нас не выкусишь».

В один из дней, радостный от сознания, что все так хорошо обошлось, он вошел в парк. От самого входа его вглубь тянулась только что выкопанная канава. На дне ее лежали смазанные мазутом трубы. Никанор Никанорович прошел метров двести и остановился: «Батюшки! Канава-то к забору тянется, не дай бог!» Он ускорил шаги, прошел еще метров триста и издали увидел проломанный прогал в заборе. Так и есть!

И на второй и на третий день он ездил в парк, ходил возле канавы и ковырялся в земле. Обследуя каждый сантиметр, перебрасывал с места на место землю и все никак не мог поверить, что деньги, ради спасения которых он проявил столько смекалки, хитрости и ловкости, пошли прахом. Неизвестно было, что ждало его впереди…

Долго и мучительно приходил он в себя, подыскивая новую работу.

Было дождливо и холодно. Молодые лаборантки в прозрачных плащах с капюшонами выносили из стеклянных вегетационных домиков банки с растениями, ставили на электрокар и увозили их в оранжереи.

Окно, у которого работал Иван, было внизу разбито. В отверстие, откуда выпал клинышек стекла, сильно дуло. Буданов ходил к стекольщику, но его не оказалось на месте. Пришлось всю нижнюю часть загородить куском фанеры.

Оттого, что шел дождь и было холодно, на душе Ивана становилось тоскливо. Это настроение еще больше усиливалось тем, что на его верстаке стоял собственноручно изготовленный им прибор с массой изъянов. Он сам знал это и говорил о них Никанору Никаноровичу, но тот и слушать его не хотел. Вчера между ними опять вспыхнул спор. На приборе требовалось укрепить двенадцать манометров с длинными стеклянными трубками. Для этой цели Никанор Никанорович распорядился изготовить прижимы из массивных латунных планок. Они были неудобны и тяжелы, стекло могло лопнуть. Иван придумал свою конструкцию не из металла, а из пластмассы, сделал пробный экземпляр. Получилось.

Предстояло изготовить еще два десятка таких прижимов, но без разрешения Кочкарева он делать их не хотел и, чтобы не тратить зря время, переключился на другую работу. У него давно лежала стальная заготовка, которую надо было разметить. Он достал ее, положил на разметочную плиту и с радостным нетерпением стал штангенциркулем переносить контуры чертежа на поверхность заготовки.

После обеда в мастерскую заглянул Кочкарев. Лицо его лоснилось от сытости. Легко было догадаться, что он только что из столовой.

— За целый день ничего не сделал? — с явным неудовольствием спросил он, заметив лежавшие в стороне латунные планки.

Ивану не хотелось оправдываться, он достал из стола пластмассовый образец детали и молча протянул Кочкареву.

Никанор Никанорович взял его, повертел. Посмотрел на него издали на расстоянии вытянутой руки.

— Не то, — процедил он сквозь зубы. — Важно, чтобы вещь вид имела. Из латуни лучше, там хотя бы на блеск полюбуешься, а это что?

«У него какая-то мания изготовлять все из цветного металла, прямо-таки сорочий рефлекс, так и тянет на блестящее», — отметил про себя Иван.

— Поймите же, — попытался он еще раз убедить начальника, — металл тяжел, стеклянные трубки при первом же нажиме лопнут. Вы говорите — вид, а разве у этого плохой? — Иван взял прижим, окунул его в машинное масло, протер тряпкой, и он заблестел, как полированный. — Ну? — он вопросительно посмотрел на Никанора Никаноровича.

Тот был вполне удовлетворен, но отменять свое распоряжение и не подумал.

— Нет, нет! — заговорил он быстро. — Делай так, как я говорю.

— Делать-то проще всего, — улыбнулся Иван, — а вот переделывать, как по сердцу ножом. Будь вы на заводе, вы так бы не поступили.

— Это почему же? — Кочкарев уставился на Ивана.

— Побоялись бы… — нехотя ответил Буданов.

— Чего же?

— Ответственности.

— Я, по-твоему, трус?

— Не в этом дело. Там бы вы больше думали…

— О чем же? — скривился Кочкарев.

— О многом, но меньше всего о своем самолюбии.

— Значит, я там переменился бы?

— Безусловно. Обстоятельства заставили бы.

— Понятно, но тут не завод.

— Это-то и досадно.

— Так что принимай, какой уж есть, — жестко сказал Кочкарев. — И поменьше болтай! — прикрикнул он и вышел, оставив дверь открытой.

В ее проеме за пеленой дождя высились башенные краны. На пролегающем рядом шоссе, блестя мокрыми крышами, мелькали «Волги», громыхали грузовики, автобусы. Глядя на этот движущийся поток, Иван остро ощутил свою беспомощность. Шаги во дворе прервали его раздумья. Это был монтер Васильев. Вчера он приходил в мастерскую, чтобы сообщить о предстоящем партийном собрании. Ивану сразу понравился этот жизнерадостный, подвижный человек с простым скуластым лицом, и сейчас, когда он снова появился на пороге мастерской, ему захотелось познакомиться с Васильевым поближе.

— Вы парторг? — спросил он, поздоровавшись.

— Что вы! — заулыбался тот.

— Тогда, может быть, член бюро?

— Опять нет. Просто коммунист. Ну, а вы, я вижу, человек новый, порядков здешних не знаете, вот и пришел сказать: собрание отменяется.

— Почему? — удивился Иван.

— А кто их знает?.. Отменили — и все тут.

— Я что-то не понимаю…

— Поработаешь — поймешь, — вздохнул Васильев.

— А я собирался выступить, — проговорил Иван.

— Что ж, давай! Веселей будет, а то все я один вылезаю, рабочие у нас больше молчат.

— Почему же так?

— Трудно сказать… То ли стесняются, то ли говорить не умеют… А ты какой думаешь поднять вопрос?

— Вопросы я не думаю поднимать, просто хочу сказать о непорядках.

— Значит, критику решил наводить? Похвально, но учти: будут поддерживать не тебя.

— Что же так?

— Э, милый мой! Кочкарев уже себя показал, его хорошим инженером и организатором считают, а ты кто? Тебя никто не знает. — Он пососал мундштук и, видя, что сигарета погасла, вынул его изо рта, зажал между пальцами и хлопнул по нему другой рукой с такой силой, что вылетевший окурок стрельнул под верстак. — Ну вот, теперь спрашивается, где ты будешь выступать?.. Выступать тебе, прямо скажу, негде, только как на своем участке. А там кто будет? Опять же твой Кочкарев, ну забредет какой-нибудь член месткома, может, что и скажет, а толку-то… Считай, все так и останется.

— А общеинститутские партийные собрания? Мы же коммунисты.

— Чудак! — засмеялся Васильев. — Общие партийные собрания бывают редко, вопросов накапливается много, и все они о науке. О ней говорят и говорят…

— Ну, а ты говори о своем, — вставил Иван.

— Подожди, — остановил его Васильев, — не перебивай. Думаешь, я лыком шитый? Я выхожу на трибуну, окидываю всех глазами и говорю: мы, рабочие, тоже смотрим, что мы сделали. У нас такой порядок: сегодня хорошо, завтра надо еще лучше, но не всегда так получается. И начинаю крыть… В зале оживление и даже шумок одобрения. Ну отбарабанил, не успел сесть, а на трибуне уже по списку другой человек выступает, и опять о науке. Второй и третий — то же самое. А о том, о чем я говорил, — молчок. Вот оно что выходит. Выходит, что твои слова летят мимо.

— Значит, слова плохие, — убежденно сказал Иван. — А может, ты говорил без адреса, а так, в общем, вокруг да около?

Васильев с возмущением посмотрел на него:

— Нет, брат, я так не выступаю!

— Не знаю, не знаю, — примирительно засмеялся Иван.

— То-то и оно, что не знаешь, — успокаиваясь, проговорил Васильев. — Ну ладно, не будем спорить… А теперь у меня к тебе вопрос: ты что, на заводах раньше работал? Или где?

— На заводах, — не без гордости ответил Иван.

— Ну и как?

— Там… жилось веселее: соревнование было. Приятно вспомнить. У каждого желание, как в спорте, вперед уйти. В хвосте-то кому охота? Тут все идет в ход: сила, смекалка, мастерство — словом, природный дар. И многое другое. Кто победит, тот и герой. А здесь скучно. — Иван пожал плечами. — Удивляюсь: какая-то тихая заводь.

— Тут не производство, а наука, — заметил Васильев. — Ученые не соревнуются, а мы, глядя на них, тоже.

— Вот и плохо! Потому и мастерская хромает: заказы выполняет долго и некачественно, задерживает работу лабораторий. А было бы соревнование — другой коленкор… Вот ты говорил о своих выступлениях на собраниях, где критиковал, ратовал и призывал работать лучше, а твой зов не заметили, он мимо ушей прошел. А соревнование — это такой зов, что не только до ушей, до сердца доходит, на него все откликнутся. Почему его не организовать, хотя бы на первое время среди рабочих? А потом вызвать на соревнование ученых, — загорелся Иван. — Разве нельзя?

— Может, и можно, — задумчиво ответил Васильев, — но трудно. Как это ученые будут соревноваться — не представляю.

— Без трудностей ничего не бывает. А как соревноваться? Это ученые обдумают и обсудят сами. Вот будет собрание — обязательно выступлю!

— Правильно, выступи… — Васильев помедлил, застегнул на груди рубашку и неожиданно с детским любопытством спросил: — А на фронте ты был?

— Нет, не был. — Иван знал, что сейчас последует вопрос: «Почему?», и добавил: — Завод не отпустил.

Васильев держался непосредственно и своей откровенностью вызывал у Ивана симпатию. Он был рад, что познакомился с ним, хотя для себя заметил, что тот всех стриг под одну гребенку. «У нас, рабочих, — подумал Иван, — иногда возникает неверное суждение, что мы лучше всех и что одни только мы и работаем».

Они помолчали.

— Ну, бывай! — Васильев поднялся и пошел к себе.

Петухов сидел перед верстаком и проверял сейфовые замки. Два из них предназначались Кочкареву, остальные он сделал для себя. Очень пригодились отштампованные детали, которые он принес со старого своего завода, где изготовляли замки к сейфам. Он и здесь, в институте, мог починить любой испорченный замок, смастерить ключ к самому сложному сейфу.

Петухов отрегулировал очередной замок, положил его на верстак и взял следующий.

— Хочешь жить — умей вертеться, — сказал он.

Буданов поднял голову, отложил напильник в сторону.

— Не жизнь будет, а вертихвостка, — возразил он. — По-моему, так: хочешь жить — не вертись!

— Вертись или не вертись, — нахмурился Петухов, — а жизнь заставляет делать свое. К примеру, вчера я отвозил из столярной мастерской на своей машине шкаф на квартиру Никанора Никанорыча. Попросил он меня, разве откажешь? Думал, потрачу час, а потерял целый вечер. Отъехали километра два — колесо спустило. Запасного не было. Достал насос, стал накачивать — камера худая. А как на грех резину и клей оставил в гараже. Говорю Никанору Никанорычу: или машину нанимайте другую, или ждите меня, пока съезжу в гараж. И пока я ездил, снимал колесо да чинил камеру, он битых три часа сидел в машине.

— Вероятно, размышлял, платить тебе за машину или не платить, — засмеялся Ремизов.

— Об этом он и не подумает, — Петухов махнул рукой.

— Конечно, — проговорил Ремизов, — ты же его подчиненный.

— По-твоему, и уважение не сделай?

— У Никанора Никанорыча на изготовление шкафа разрешение было? — поинтересовался Буданов. Его удивило, что Петухов, не стесняясь и никого не боясь, откровенно рассказал об этом, как об обычном деле.

Спохватившись, Петухов понял, что сболтнул лишнее.

— Я не любопытный, не интересовался…

— А если бы остановили, спросили, что и куда везешь?

На лице Петухова заиграла улыбочка:

— Со мной рядом Никанор Никанорыч сидел, а он не дурак, не боялся же, что его шкаф на крыше частной машины три часа напоказ всей улице стоял.

— Значит, разрешение было, — сказал Иван.

— Интересуешься? Узнай! Но я бы не советовал: любопытных не любят.

— А ты хочешь, чтоб тебя любили?

— А то как же?

Буданов покачал головой:

— Не думаю, чтоб тебя любили.

Петухов вертел ключ в замке, слушая, как внутри щелкает затвор.

— Смотря кто.

— Конечно, — согласился Иван, — коль такие, как ты…

Петухов прищурился:

— А такие, как ты?

— Такие, как я, постараются вразумить.

— Напрасно… У самого разумишко есть.

— Разумишко, может, и есть, а разума не видно.

— Без него проживу.

— Смотря как…

— Не хуже твоего проживу. И, вообще, чего ты ко мне прицепился?

— Да так, — Иван снова взялся за работу.

Ему нужны были дюралевые уголки. На складе их не было. Он стал искать в мастерской, надеясь найти хоть какие-нибудь обрезки. Обошел слесарную, оглядел все верстаки, нагнувшись, заглянул под верстак Петухова и увидел там четыре небольших уголка, аккуратно перевязанных веревочкой. Он вытащил их.

Петухов вскочил со стула:

— Не трогай, не для тебя заготовили!

— А для кого? — спокойно спросил Иван.

— Не твое дело! — отрезал Петухов и вырвал из рук Ивана связку.

— Мне уголки нужны срочно, а тебе не к спеху, возьмешь потом со склада.

— Мне тоже срочно нужны.

— Зачем?

— Не твое дело! — Петухов выдвинул нижний ящик верстака, положил туда уголки и запер ящик.

— Да для аквариума ему, — пояснил Ремизов. — Подрядился сделать одному человеку.

Неожиданно появился Кочкарев. Поглядел на раскрасневшихся Петухова и Буданова.

— Что за шум? — спросил он, стараясь понять, в чем дело.

— Буданов нашел под верстаком Петухова уголки, а тот не отдает, говорит, самому нужны, — сообщил Ремизов.

— Если нужны, зачем отнимать? — Кочкарев строго посмотрел на Ивана.

— Для дела, — сказал Буданов.

— У Петухова тоже дело.

— Личное дело.

— Откуда знаешь? Раз заготовил, пусть и пользуется ими.

— Вот те раз! — воскликнул Иван. — Мне для производства, а ему для халтуры.

— Ну какой халтуры?.. Уголков-то в общей сложности двух метров не будет. Стоит ли заводить разговор?

— Но их нет, — упрямо сказал Иван, — а мне нужны.

— Поищи!

— Искал.

— Поищи еще. — Кочкарев повернулся и ушел.

— Ну и ну, — проговорил Иван. — Это первый случай в моей жизни, чтоб на производстве такое происходило…

Через два часа Петухов отрегулировал все замки. Несколько штук запер в ящик, два завернул в газету, взял сверток и отправился к Никанору Никаноровичу. Тихонько вошел в кабинет, положил сверток на стол. Кочкарев развернул газету, внимательно рассмотрел замок. Потом взял другой, повертел в нем ключом.

— Таких в магазинах не купишь, — довольно сказал он. — Интересно, сколько бы они стоили?

— Дорого бы стоили, — ответил Петухов.

Никанор Никанорович улыбнулся:

— А ты почем загоняешь?

— Загоняю? — хмыкнул Петухов. — Делаю знакомым. Пристают… Деньги-то с них не возьмешь — неудобно.

— Ладно, ладно, — снисходительно проговорил Кочкарев. — Ты вот что, Сеня, похитрей будь, а то не мог придумать, для какого дела нужны тебе уголки. Впредь, что бы ты ни делал, толкуй: для нужд института. Про замки тоже. А коль что, отсылай ко мне, я найду, что сказать.

— Да я так и делаю. Это Ремизов узнал от кого-то и растрепался.

— А ты почему с ним не дружишь?

— Какой-то чудной он! То ли свой, то ли чужой, — не поймешь.

— Свой или чужой — дружить надо. Для дела надо, понимаешь? Он, кажется, пьет?

— Пил… В последнее время остепенился.

— Пусть лучше пьет. — Никанор Никанорович подошел к шкафу, открыл дверцу, достал бутылку, отдал ее Петухову: — Угости Ремизова, это спирт.

— В рабочее время? — поразился Петухов.

— Весь смысл в этом, Сеня. Надо, чтоб на работе он раза два-три был пьяным. Угощай так, чтоб на ногах не стоял, а сам не пей. Буданова тоже пригласи.

— С Будановым ничего не выйдет.

— А ты попробуй.

— Нет, нет! — Петухов замахал руками. — Буданов водку в рот не берет.

— Сделай так, чтоб взял. Знай, Сеня, все, кто пьет, начинали выпивать не на свои, а на чужие денежки.

— Постараюсь… Но Буданова исключаю. Это такой человек! Даже боязно приглашать. А Ремизов, думаю, клюнет.

— Начинай с Ремизова, а он втянет и Буданова. Будешь приглашать, скажи, что я уехал, в мастерской сегодня не буду, остались, мол, одни.

Когда Петухов вернулся в мастерскую, он застал Ремизова за работой.

— Фрезеруешь? — не зная с чего начать, заговорил Петухов.

— Как видишь, — не отрываясь от дела, ответил Ремизов.

— Нехорошо получается. — Петухов деланно вздохнул.

— Что нехорошо? — Андрей посмотрел на него.

— Работаем вместе… Дружить бы надо. А мы из-за пустяков треплем друг другу нервы.

Ремизов глядел, как фреза, срезая металл, шла по продольной ровной, как струна, риске.

— Чего же ты хочешь? — Он поднял глаза на Петухова.

— Как-то надо по-другому…

— А именно?

— Чтоб раздора между собой не было. Думаешь, мне жалко было уголки? Сказал бы Буданов по-хорошему, отдал бы. А то начал показывать свой принцип. Надо как-то помириться… У меня есть бутылка спирта. Никанор Никанорович куда-то уехал, сказал, в мастерской сегодня не будет. Закуску найду. Организуем? Чего бояться, выпьем втихую, все в ажуре будет.

Видя, что фреза дошла до поперечной риски, Ремизов выключил самоход.

— Буданов не пьет. — Андрей сдул со станины стружки. — Я тоже бросил. Та пьянка, которая была у тебя, была последней. Зря хлопочешь. — Он снял болванку и на ее место стал устанавливать другую.

— Ты бросил пить? Уж не Буданов ли повлиял?

— А ты хочешь, чтоб ты повлиял?

— Мне все равно, но без выпивки как-то скучно.

— Скучно — так пей! Но на работе не советую. Я, например, на работе никогда не выпивал, вроде как совесть не позволяла.

— Ну что ж, — Петухов пожал плечами, — я хотел от души.

— Спасибо, — сказал Ремизов, — но у меня тоже душа…

К вечеру Петухов пришел к Никанору Никаноровичу: доложить, что с «мероприятием» ничего не вышло.

Никанор Никанорович взял со стола какую-то бумагу и долгим, изучающим взглядом посмотрел на Петухов а.

— Ты что же, — сказал он угрожающе, — купил какие-то ворованные шины, попался с ними и молчишь? Пришло письмо из суда, требуют тебя обсудить на общем собрании. Как это получилось?

Сообщение заведующего ошарашило Петухова. Он с трудом заставил себя заговорить.

— Как?.. Мальчишки у одного инженера с машины сняли. По дешевке загнали мне. Потом, когда все открылось, шины у меня изъяли. Пришлось сказать, у кого купил. В качестве свидетеля вызвали в суд. Судья все допытывался, на какие деньги я купил машину.

— Хорошо еще отделался, Сеня. Могло быть хуже… А письмо — ерунда. Можно и не обсуждать. Повременим, а там видно будет.

— А я не боюсь, — воспрянул духом Петухов, — пусть обсуждают! Я же не воровал.

— Молод ты еще, Сеня… Ну ладно… Ремизов, значит, не стал пить?

— Он все к Буданову жмется, чем-то тот его обворожил. Разъединить их надо.

— Правильно говоришь, Сеня. Для этого тысяча способов существует, выбирай какой.

— Попробую, может, что и выйдет.

Вернувшись, он убрал инструмент, запер ящик, смахнул ветошью с верстака мусор и отправился к раковине мыть руки.

— Гусь какой, — сказал Ивану Ремизов. — Сегодня в рабочее время звал меня спирт пить и велел тебя пригласить.

— Это после того, как мы с ним столкнулись? — удивился Буданов.

— Ну да!

— Противника во мне почуял.

— Никанор Никанорович тоже почуял, он-то матерый.

— А ты молодец… Не поддался, — одобрительно сказал Буданов. — Кажется, я в тебе не ошибся.

— Я тоже не ошибся… По рукам?

— По рукам!.. Тут нужно будет за многое бороться, и делать это лучше не одному.

Прибор, о котором так много говорил Никанор Никанорович и над которым самозабвенно трудился Иван Буданов, наконец, был закончен. Он имел самый праздничный вид: блестел разноцветными лаками, никелированные детали, как зеркала, отражали окружающие предметы. Два мотора — сверху и снизу — придавали ему внушительность.

Сюда, к верстаку Буданова, Никанор Никанорович привел Голубева, заботливо усадил его и теперь не сводил с главного инженера глаз.

Иван готовил прибор к испытанию. Присоединил провода, перевел стрелку латра на цифру, обозначающую напряжение в пятьдесят вольт. Мотор медленно заработал, ожили и плавно задвигались сочленения механизмов. Никанор Никанорович, подбоченясь, победоносно посмотрел на Голубева.

— Отлично! — перехватив его взгляд, воскликнул тот. — Работает бесшумно, как раз то, что нам нужно, а то в лабораториях жалуются на шум.

— Я все учел, — важно сообщил Никанор Никанорович и обвел глазами собравшихся механиков. — Они вот убеждали, что работать не будет, а смотрите, какая красота: и вид, и ход — одно к одному! Жаль, директора не пригласили, увидел бы, какие приборчики стали выпускать. При случае замолвили бы словечко, — он заискивающе склонился к Голубеву. — Это ж плод моих усилий. Я, знаете, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Другой бы на моем месте язык высунул, а меня на все хватает.

Голубев, не отрывая глаз от прибора, рассеянно кивнул.

Ремизов, заложив руки за спину, смотрел на работающий прибор, как на чудо. Он был одним из тех, кто утверждал, что механизм работать не будет, и теперь не понимал, почему прогнозы не оправдались.

И никто не догадывался, что Буданов включил мотор не на полное напряжение. Дав механизму поработать минут пять, он стал передвигать стрелку латра, прибавляя напряжение. Мотор увеличивал обороты, и прибор тарахтел все громче. Никанор Никанорович удивленно замер, Голубев смотрел, ничего не понимая. Скорость возрастала, грохот усиливался. Когда стрелка латра дошла до напряжения в двести двадцать вольт, механизм уже так грохотал, что впору было бежать из мастерской. Основание, все детали прибора бешено вибрировали, крутящийся диск вместо шестидесяти качаний в минуту делал двести пятьдесят. С него сорвался манометр и, ударившись о стенку, разбился вдребезги. Голубев инстинктивно закрыл лицо руками. Однако Буданов почему-то медлил выключать прибор.

Лоб Никанора Никаноровича покрылся испариной.

— Выключай! — не своим голосом закричал он.

Иван нажал кнопку, механизм остановился. Голубев сидел, опустив глаза. Никанор Никанорович, еще не пришедший в себя, засуетился.

— Эксперимент есть эксперимент, всего не предусмотришь. Поставим мотор с меньшими оборотами, кое-что усилим, кое-что уменьшим — все станет на свои места.

Буданов молча сматывал провода. Он ждал, что после случившегося Кочкарев должен бы, по крайней мере, огорчиться, высказать досаду, но тот как ни в чем не бывало продолжал рассуждать об эксперименте.

— Какой уж там эксперимент! — не удержался Буданов. — Надо было думать, а то ход, вид… Вот на виду и развалился.

Каламбур вызвал у Голубева невольную улыбку, которую он тотчас подавил — видеть Кочкарева в неловком положении, да еще в присутствии рабочих, ему было неприятно. Он поднялся, машинально достал из кармана связку ключей и покрутил ее на пальце.

— Прибор, бесспорно, надо доделать, — сказал он. — Подумайте, как лучше. — Он положил ключи в карман и быстро направился к двери.

Никанор Никанорович едва поспевал за ним.

— Ну можно ли после этого уважать Кочкарева? — сплюнул с досады Ремизов.

— А знаешь, — обратился Иван к Ремизову, — почему прибор вместо шестидесяти качаний делал двести пятьдесят?

— Как не знать, ребенку понятно, — откликнулся тот. — Шестеренки рассчитаны неверно.

— Вот и рассчитай, сделай новые, а я основание другое поставлю. Думаю, дело пойдет. Сегодня на производственном собрании все выложу. Надо позаботиться, чтоб пришли из месткома и партбюро, главного инженера тоже вытащить не мешает, пусть послушает.

После собрания рабочие группами выходили из мастерской, оживленно обсуждая выступления. В темноте вспыхивали спички, светились огоньки папирос. Небо было заволочено тучами, сеял мелкий дождь.

Иван шел позади всех, в разговор не вмешивался. Он вдруг почувствовал, что страшно устал. После собрания на душе остался неприятный осадок. Иван сел на заднее сиденье троллейбуса и, не замечая пассажиров, уставился в одну точку: «Надо было просто сказать о недостатках, поделиться мыслями. А я сразу: если хотите работать… Нехорошо получилось. И критика не достигла цели. Кочкарев ее не принял. Но вместе с тем никто меня не остановил. Наоборот, поддержали. А эта молодая женщина, как ее?.. Кажется, Руднева. Как она смотрела на меня! Что ей понравилось в моем выступлении? Я говорил чересчур резко. А Кочкарев? Ну хитер! Изворачивался, пускал пыль в глаза… Ну ладно, поживем — увидим, кто кого».

Иван зябко передернул плечами, запахнул плащ. «Хотел меня подмять под себя, приласкать как глупенького, сделать своим соучастником, — возвращался он мыслью к Кочкареву. — Не на того напал!»

Иван посмотрел в окно. В новых домах ярко светились витрины магазинов. По асфальту мчались легковые машины. Он не хотел думать о Кочкареве, но тот не выходил у него из головы. Иван чувствовал, что сегодня долго не уснет. Хорошо бы куда-нибудь поехать, развеять мрачные мысли. Вспомнилась Наташа, встреча с ней. Тогда, в первые минуты, он как-то потянулся к ней, к той Наташе, которую любил в молодости. Но увидел совсем другого человека. Какая-то чужая стала. И немудрено: столько лет прошло! Он любил девчонку, сейчас же перед ним была взрослая, много пережившая женщина, которую он не знал и не понимал. В последнее время он не вспоминал о Наташе. Но сейчас захотелось увидеть ее. «А почему бы, в самом деле, не поехать к ней?» — подумал он. Поднялся с места и на первой же остановке пересел в другой троллейбус.

И опять всякие мысли полезли в голову. «Давно бы пора жениться, — невесело думал Иван. — Даже как-то стыдно перед людьми. Кто ни встретит, все спрашивают: почему да отчего? Головами качают, догадки разные строят И о чем только не судачат!» А он любил только одну. Потерял ее. И вот она нашлась, по-прежнему красивая. Но какая-то другая… Что с ней произошло? Почему не вернулся к ней муж?

Иван сошел с троллейбуса. На улице все еще моросил дождь. Буданов пересек улицу и, обгоняя прохожих, прибавил шаг. Приблизился к знакомому дому. Поднял голову, посмотрел на окно Наташи. Поймал себя на том, что, если бы сейчас в нем не было света, он, вероятно, огорчился бы или рассердился. Во всяком случае, ему стало бы не по себе. Но свет горел. Иван взбежал по лестнице, позвонил. Наташа вышла в цветастом халате, в домашних туфлях, отороченных белым мехом. Лицо серьезное, настороженное. Покачала головой:

— Долго, долго тебя не было…

Он ничего не сказал, снял плащ, прошел в комнату, сел на диван. Наташа почувствовала, что он чем-то расстроен. Иначе бы не приехал в рабочей рубашке, небритый.

— Не переоделся, не побрился, — укоризненно сказала она, встав перед ним и разглядывая его в упор.

— Не все же ходить к тебе, как на праздник, — буркнул он.

— Ты сегодня сердитый, нехороший. — Она прошла в глубь комнаты.

«Что это я в самом деле?» — подумал он.

— Извини, устал. Работа была нелегкая. Ну, а как ты? — переменил он тон.

— Соскучилась по тебе… — Она улыбнулась, села рядом с ним на диван. Закурила сигарету. — А я уж подумала, не заболел ли? — Она положила руку на его плечо.

— Я тоже думал… — Он чувствовал, что настал момент объясниться: или сейчас, или никогда. Сбросил ее руку.

— Ты какой-то дикий сегодня, — сказала она.

— Почему ты не вышла замуж во второй раз? — он требовательно посмотрел на Наташу.

Она вздрогнула, подняла на него грустные глаза:

— Не нашла подходящего человека…

Вытянула перед собой руку, полюбовалась на бирюзу колечка, пошевелила пальцами.

— Хитришь ты все… — мрачно заключил Иван.

Выпрямляя гибкое тело, она вскинула над головой руки и потянулась.

— Чудак ты, честное слово. Другого, наоборот, ничего бы не интересовало, а ты как маленький: почему да почему?

— Хватит! Я ухожу! — он резко поднялся с дивана.

— Вот как! — она скосила на него глаза. — И больше не придешь?

— А зачем? — он пожал плечами.

Подошел к вешалке, накинул на плечи плащ. Наташа будто застыла на диване. «Что же я так? — подумал он. — Надо хоть проститься». Приблизился к ней, подал руку.

— Значит, уходишь? — она протянула свою.

Он молчал.

— И больше не придешь? — опять спросила она.

— Нет, не приду, — он качнул головой.

— У тебя кто-то есть, иначе бы ты так не поступил. — Она поглядела на него как-то странно. — Ты хоть любил меня тогда, давно? Или приходил просто так? Скажи, мне это нужно знать. Очень нужно, — повторила она.

Вопрос застал его врасплох: любил ли он ее действительно? Или просто был увлечен ее женской красотой? Как бы разбираясь в своих собственных чувствах, он медленно заговорил:

— Я совсем потерял голову, когда познакомился с тобой, все время думал о тебе. Потом ты вышла замуж. Мне было очень тяжело. Но со временем боль притупилась. Я стал забывать тебя. И вот недавняя наша встреча… Меня снова потянуло к тебе, но что-то и оттолкнуло. Я спросил самого себя: а любила ли она меня вообще?.. Ведь ты вышла замуж за другого. Ну, бог с тобой, в жизни так бывает. Но теперь, спустя много лет, я встретил незнакомую женщину, ты стала совсем чужая…

— А все-таки ты придешь ко мне, Иван! Как миленький, придешь! — неожиданно воскликнула Наташа и победно улыбнулась.

Его поразила ее самоуверенность. «Надо уходить, немедленно уходить!» Он выпустил ее руку.

— Не поминай лихом! — Быстрыми шагами дошел до двери, рывком открыл ее и нарочно громко захлопнул.

Кочкарев не помнил, как вышел из мастерской, как сел в автобус. Его задела не столько сама критика, сколько то, что рабочие не боялись его, выступали так откровенно и говорили напрямик.

Прижавшись разгоряченным лбом к холодному стеклу окна, он вспомнил разговор, который вели с ним Уверов и Руднева после собрания, какие они давали ему советы, как уговаривали быть помягче. Это польстило Кочкареву — все-таки им дорожат.

На следующей остановке надо было выходить. Поднявшись, он заработал локтями, не обращая внимания на протесты пассажиров, пробился к выходу. Не замечая прохожих, зашагал по тротуару, то и дело сталкиваясь с ними. Войдя в парадное, не вызвал лифта, поднялся на третий этаж, достал из кармана двухбородочный никелированный ключ. В двери был сейфовый замок, сработанный Петуховым. Всякий раз, открывая его, Никанор Никанорович с удовольствием слушал, как внутри щелкал затвор. Но сейчас даже не заметил, как открыл дверь. Вошел в прихожую, машинально снял пальто и шляпу.

У него была отдельная квартира из двух небольших комнат, обставленных новой полированной мебелью. Кресла, стулья, пианино — все было в чехлах. На пианино он не играл, музыка его никогда не интересовала, инструмент купил, отдавая дань моде. Сам он был совершенно равнодушен к комфорту, но хотел, чтоб его квартира чем-то выделялась. По его убеждению, это возвышало его в глазах других.

На старости лет остался Никанор Никанорович один. Жена умерла давно, еще в конце тридцатых годов. Дети выросли, разлетелись из родительского гнезда.

Усевшись на тахту, Кочкарев обдумывал происшедшее. Работать в мастерской ему нравилось, никто его не контролировал, здесь он до сегодняшнего дня был полным хозяином. Это собрание все изменит теперь. Ясно, что Буданов не оставит его в покое… Дотащившись до кровати, Никанор Никанорович откинул одеяло и грохнулся в постель в чем был. Через минуту в пустынной квартире раздался храп…

Проснулся Никанор Никанорович в шесть часов утра. С аппетитом позавтракал, вытер рот полотенцем, быстро оделся и вышел на улицу…

Утром до начала работы механики столпились в слесарной. Только и разговоров было, что о вчерашнем собрании. Ремизов сидел на верстаке, положив ногу на ногу.

— Здорово тебя вчера отделали? — спросил он у Петухова, который стоял в стороне и не принимал участия в разговоре.

— Тебе-то что? — вскинулся тот.

— Все мы глупенькие, а ты умненький. Как муха к Кочкареву липнешь, в любимчики пробираешься. Не выйдет, мы тоже не лыком шиты.

— Посмотрим! — Петухов нагло улыбнулся. — На одних выступлениях далеко не уедешь!

— А ты хотел, чтоб мы не выступали?

— Выступайте… Мне-то что…

Стремительно вошел Кочкарев, подтянутый, в темно-синем костюме, с аккуратно повязанным галстуком. Никто бы в нем не узнал вчерашнего Кочкарева. Лицо свежее, энергичное, властный взгляд. Рабочие, увидев его, начали расходиться, хотя до начала смены оставалось еще десять минут. Только Ремизов как ни в чем не бывало продолжал сидеть на верстаке. Кочкарев приостановился около него, хотел что-то сказать, но, взглянув на часы, оглядел верстаки и молча ушел.

Хотя Ремизов поступал работать на должность фрезеровщика, он отлично справлялся с токарным станком и слесарным делом, которое ему очень нравилось. Его использовали по необходимости, но, когда поручали слесарить, он с таким вдохновением принимался за дело, работал так быстро, что все диву давались. Сейчас у него не было никакой работы, он не хотел идти за ней, ждал, когда наряд даст сам Кочкарев.

— Ты что сидишь? — подошел к нему Буданов. — Или стесняешься к Кочкареву идти?

— Не тянет что-то. Вчера против него, сегодня к нему, — я так не могу.

— Вот оно что! Пойдем вместе, у меня тоже работы нет. — Иван схватил его за руку и потащил за собой.

Кочкарев стоял около Петухова, глядя, как тот, сняв патрон, устанавливает планшайбу на токарном станке.

— Мы за работой, — весело проговорил Иван.

Никанор Никанорович и глазом не повел.

— Мы к вам, — повторил Иван.

— Вижу… — отозвался Никанор Никанорович. Немного помолчав, сказал, чтоб шли на рабочие места, — он зайдет к ним сам.

И действительно вскоре явился, держа выточенный бронзовый диск, из которого надо было нарезать шестеренку. Ни слова не говоря, отдал его Ремизову и, повернувшись к Буданову, с металлом в голосе сказал, чтоб тот привез из электроотдела прибор. Иван вспыхнул, распоряжение было неожиданным: прибор увезли транспортные рабочие, которые должны были и привезти его обратно, тем более что справиться с ним одному очень трудно. Но он был настроен миролюбиво. «Пусть отведет душу», — подумал он и сказал:

— Хорошо.

Иван ни разу не был в электроотделе. В машинном зале, куда он спустился, царил полумрак, пахло сыростью. Пройдя несколько шагов, Буданов заблудился в узких проходах и, не зная, как выйти из лабиринта, остановился. Где-то в глубине вспыхивало сияние электросварки и раздавались голоса, он пошел на шум. У стены трудились двое. Высокого роста механик в промасленном комбинезоне поддерживал трубу, которую сваривал сварщик, детина богатырского телосложения. Он работал без рубашки. На груди была наколота змея, свернутая кольцами вокруг кинжала, на плечах и руках тоже красовались рисунки. На загорелом, почти черном теле узлами переплелись развитые мышцы.

Встречая этого механика на территории, Иван всегда любовался его фигурой. На вопрос Буданова, как пройти в электроотдел, сварщик взглянул на него, ничего не ответил и, прикрыв лицо щитком, стукнул электродом по трубе, Ивана ослепило оранжево-синее пламя.

— Не дури, — проговорил высокий механик и указал, в какую сторону идти.

Иван прошел под сводом труб мимо огромного работающего вентилятора, сотрясающего пол и стены. Рядом он увидел небольшую дверь и вошел в помещение, освещенное лампами дневного света. В углу валялись старые спутанные провода, кабели, разобранные моторы. Посредине стоял стол, за которым сидели знакомый ему монтер Васильев и его напарник Ломов, ловко орудовавшие пассатижами, круглогубцами и отвертками.

— Я за прибором, — сказал Иван, подходя к Васильеву и подавая ему руку.

Тот поднял очки на лоб.

— Ну как там у вас? — спросил он, весело поглядывая на Ивана.

— Да все так же…

— Вот он говорит, — вмешался Ломов, указывая на Васильева, — что у вас было бурное собрание.

— Было, — подтвердил Иван.

— Я такого собрания никогда не видел! — Васильев даже закрыл глаза от удовольствия. — Я ведь тоже был там. Так и надо, пусть знают наших, а то займут пост — и нос в облака, учить таких надо. Особенно дельно ты сказал про соцсоревнование. Это важно. — Он поднял палец: — А что Ленин говорил? Э-э, брат, Ленин на сто лет вперед видел. Масса, а не одиночки… Надо, чтоб все были личности, работали и руководили. А то как же? Только так. Иначе коммунизма не построишь.

Буданов слушал его с улыбкой, ему нравилось, как Васильев толковал Ленина, он сам хотел кое-что добавить, но времени было в обрез, и Иван спросил:

— Прибор готов?

— Готов-то готов, — ответил Васильев, недовольный, что Буданов не поддержал разговора. Он подошел к прибору, по-хозяйски подбоченился и расставил ноги. — Да толку-то от этого. Представь себе, если хоть одна из шести этих огромных ламп перегорит, я вынужден буду ломать обитую листовым железом насадку, ставить новую лампу, потом снова заделывать наглухо, чтоб не протекала вода, и замазывать водоупорной замазкой. Сколько на это уйдет времени? — Он испытующе глядел на Ивана.

— Ну полдня, — сказал тот, соображая, к чему он клонит.

— Ага, полдня! — Васильев приподнял брови. — А как же опыт? А опыт, друг мой, без света никак не получится! — наставительно сказал он. — Считай, опыт сорван. А что это значит? Растолкую: растения для нового научного опыта нужно будет выращивать другие, а на это, брат, надо время. Биология — это тебе не математика, там выращивать ничего не надо, и если ученый сделает ошибку, так сам виноват. А от нас, грешных, зависит много, чуть что не досмотрел — и опыту капут. Думаешь, мало таких случаев бывает? Да сколько угодно! И из-за каждого такого случая ученый теряет целый год.

— Может, это и есть главный пункт нашего соцсоревнования и мы Кочкарева мало на собрании били? — подхватил его мысль Буданов.

— Ты это здорово повернул! — воскликнул Васильев. — Вот, чертушка, дело ведь говоришь! Начинайте вы — мы поддержим.

Васильев и Буданов ударили по рукам. Васильев обошел вокруг прибора, критически оценивая каждую деталь.

— На соплях все держится, работать-то вряд ли будет, — с сомнением сказал он. — Я бы на вашем месте все это переделал.

— Я бы тоже переделал, — вздохнул Иван. — Самому глядеть противно, но что делать? Кочкарева не разубедишь.

— Вот и плохо! — возмутился Васильев. — Конечно, плетью обуха не перешибешь, но и с таким Кочкаревым кое-что сделать можно, только по-умному, не горячась.

— Это точно, — сказал Иван.

— Я тут как-то в журнале читал, — живо отозвался Васильев, — кто у нас современный герой? Ну называют тех, кто на отдаленных стройках работает, план перевыполняет, целину поднимает, общественной работой занимается. Я не очень с этим согласился. И на стройках, и на целине люди разные бывают. Другой, к примеру, на двести процентов план выполняет, но коммунизма с ним не построишь.

— Почему? — подзадорил Иван. Ему всегда нравились споры на общественные темы, в них он доискивался до главного.

— А при капитализме, думаешь, дурака валяют? Попробуй-ка — завтра же выгонят. Нет, сегодня тот герой, кто с недостатками борется.

— Верно, выгонят. У нас другие законы, человеку жить надо, а идеальными все сразу не бывают… Ну ладно, хватит! — спохватился он. — Помогите на тележку прибор поставить.

— Ты чего сам-то прикатил? Транспортные рабочие баклуши бьют, а это как раз их дело, — сказал Васильев. — Я бы на твоем месте и не поехал, уважать себя надо.

— Прибор я собирал сам. Почему же я не могу привезти его? — возразил Иван. — Никакого унижения не вижу.

— Так-то оно так, — согласился Васильев. — Я тоже, когда нужно, на себе волоку. Только вот квалифицированному человеку на побегушках быть не пристало. Унизительно это.

— Ты прав. Станок, верстак — вот наше место, — сказал Иван. — Но бывают исключения.

— Тут исключения могут быть все время. Если Кочкареву не понравился, он тебя так загоняет, что и квалификацию забудешь.

— Государство у нас одно, и порядки должны быть одинаковые.

Васильев повернулся к Ломову:

— Ну, что с ним поделаешь? Ни с чем не хочет соглашаться!

— Да что вы шумите? — сказал Ломов. — Давай-ка лучше ему поможем.

Вместе они не без труда поставили прибор на тележку и вывезли его на улицу.

— Черт бы побрал эту махину! Радикулит у меня, согнешься, а разгибаться — хоть на крик кричи. — Перекособочившись, Васильев схватился за поясницу.

— Ну спасибо, ребята. Я поеду, — сказал Иван и потянул тележку за собой.

Комнату заливало осеннее солнце. На полу отражались квадраты окон. Куницын и Геннадий Сухопаров, недавно поступивший на работу слесарь, склепывали каркас. Сухопаров осматривал каждую заклепку, тщательно сдувал с каркаса мусор. Куницын, не выносивший медлительности, глядя на него, злился.

— Ты, как дятел, стукнешь клювом и смотришь, не случилось ли чего? Тот хоть корм выискивает, а ты-то что? — ворчал он.

Руки его были все в шрамах и ссадинах, большой палец левой руки, разрубленный когда-то зубилом, теперь раздваивался на две равных половинки, напоминая овечье копытце. По рыжей голове словно промчался вихрь, развалив волосы в разные стороны. В одной руке он держал металлическую линейку, в другой — «чертилку». Когда она мешала ему, он брал ее, как портной булавки, в рот, отмерял линейкой нужную длину, потом проводил черту, сверлил дрелью дырку и кричал Сухопарову: «Шей!», что означало: «Давай заклепывай». Тот не торопился. Куницын толкал его кулаком в бок:

— Поворачивайся!

Сухопаров морщился, огрызался, но все-таки убыстрял темп. Разные по характеру, они постоянно спорили, но никогда не обижались друг на друга.

Был здесь и Кочкарев. Он дотошно проверял электромонтаж, склоняя голову то направо, то налево. Редкие его волосы падали на блестевшую лысину, сползали на глаза. Подошел Иван, рассказал подробно о разговоре с Васильевым. Он уже знал, как надо исправить изъян, и протянул Кочкареву набросок, который держал в руке.

Лохматые брови Никанора Никаноровича сошлись на переносице.

— Это я решу сам. А вы вот что — отвезите-ка в электроотдел для ремонта муфельную печь.

Буданов вскипел:

— Я готов выполнить любую черновую работу, но издеваться над собой не позволю!

— Значит, отказываетесь? — Кочкарев неожиданно улыбнулся и, не прибавив ни слова, постукивая каблуками, зашагал к выходу.

В мастерскую вбежал Ремизов.

— Петухов был прав! — возбужденно закричал он. — Все наше собрание пошло насмарку.

Он размахивал листом бумаги с текстом, напечатанным на машинке. Иван пробежал глазами страницу. Это был проект решения прошедшего собрания. «Поднять дисциплину», «повысить производительность», «улучшить качество», «снизить брак» — мелькали слова.

— Ну и что такого? Все правильно, — сказал он.

— Как правильно? — снова закричал Ремизов. — Это называется — с больной головы да на здоровую… И дисциплина, и качество нам, а Кочкареву что? О нем в решении ничего не записано. А где же правда, разве мы ее не говорили? Нет, Петухов был прав: собраниями ничего не добьешься.

Обескураженный Иван не знал, что и сказать.

— Это ж только проект, — пробормотал он. — Что упущено, можно добавить. Вот будет собрание…

— Опять собрание? Ты партийный — и валяй, а с нас хватит! — Ремизов с досадой сдвинул кепку на затылок, на открывшемся лбу около волос осталась красная полоса. — В дураках оказались, толку никакого…

— Кто сказал: никакого?

— А это… — Ремизов указал на решение.

— Тьфу, далось тебе решение!

Иван понимал, что для беспокойства Ремизова есть основания. В решении на первый взгляд все было правильно. Но при тщательном изучении оказалось, что ничего конкретного в нем действительно нет. «Поднять производительность», «улучшить качество» — это общие слова, а требовалось выполнение конкретных задач. Их-то и нужно было подчеркнуть, и Буданов решил, что при первом же удобном случае внесет дополнения, поставит перед коллективом конкретные задачи и предложит развернуть социалистическое соревнование.

А на другой день в мастерскую вошла Галя и объявила Буданову, что его вызывает секретарь партийной организации института профессор Прутиков. Иван снял халат и надел пиджак — с профессорами он никогда не встречался, хотя питал к ним глубокое уважение. Когда на заводе его вызывали в партком, он входил туда запросто, там все было привычно, он откровенно высказывал свои мысли, отстаивал убеждения. А тут брала какая-то оторопь. Надо было идти в лабораторию, в незнакомую обстановку. Многочисленные объявления, развешанные на стенах коридора о защите диссертаций, симпозиумах, коллоквиумах с трудно выговариваемыми названиями тем и проблем воспринимались им как что-то таинственное и недоступное, перед чем он по-мальчишечьи робел.

В корпусе ему сказали, что Дмитрий Яковлевич Прутиков работает на втором этаже. Он поднялся туда и с внутренним трепетом открыл блестящую белую дверь. Вдоль комнаты стояли длинные узкие столы с многоярусными полками, заставленными аппаратурой, колбами, пробирками и разными склянками. Около широкого окна за небольшим письменным столом сидел человек в белом халате. Увидев Ивана, он поднялся и быстро пошел навстречу. Невысокого роста, подвижный, с большой головой и маленькими глазками. Иван сел и осмотрелся. На одном из столов по причудливо изогнутым стеклянным трубкам аппарата циркулировала какая-то белая жидкость. Она поднималась вверх, попадала в стеклянный сосуд, кипела, пузырилась, потом снова поднималась и лилась по многочисленным изгибам. Попадала в трубку меньшего диаметра, оттуда каплями стекала в подставленную колбочку с другой жидкостью и моментально окрашивалась в зеленый цвет. Аналогичный опыт шел рядом на таком же аппарате. Только капли, попадавшие в жидкость, окрашивались не в зеленый, а в бурый цвет. После Иван узнал, что аппарат этот ученые называют «Парнасом», а перекрашивание жидкости в зеленый и бурый цвета свидетельствует о содержании в растениях азота и фосфора. Но пока он с изумлением глядел на миловидных девушек, то и дело заносивших в толстые тетради какие-то записи. Они работали молча, сосредоточенно, их белые халаты, проеденные щелочами и кислотами, были в дырочках, словно простреленные дробью.

Прутиков, сомкнув руки, положил их на стол, взглянул усталыми глазами на Ивана и поинтересовался, где тот работал раньше и почему перешел в институт. Спрашивал вкрадчиво, поглядывая то на свои холеные руки, то на Ивана. Тот отвечал ему охотно и откровенно. Когда Иван замолчал, Прутиков разомкнул руки и тихо заговорил, глядя прямо в его глаза:

— У нас производственный разворот не тот и заработки не те. Не понимаю, какой вам был резон с завода переходить сюда?

Иван хотел было пояснить мотивы своего перехода, но внезапно почувствовал, что профессора это мало интересует.

— А что у вас произошло с Кочкаревым? — вдруг спросил Прутиков. — На вас написана докладная… Вы отказались отвезти на ремонт муфельную печь. Распоряжения заведующего надо выполнять, тем более вам, члену партии.

— Вот зачем меня вызвали… — в раздумье произнес Иван. — Ну что же, повторю и здесь: я могу выполнить любую черновую работу, но издеваться над собой не позволю.

— Каким же это образом над вами издеваются? — насторожился Прутиков. Взял толстый карандаш и, перевертывая, стал ставить его на стол то одним, то другим концом.

Буданов понял, что этого не надо было говорить, и это его разозлило.

— Не знаю, как у вас, — сухо сказал он, — но на заводах специалистов в роли чернорабочих не используют, наоборот, делают все, чтоб те не теряли лишнего времени, и прикрепляют к ним подсобных рабочих. Квалификация — наша гордость, без нее мы пустой звук, кто пренебрегает ей, унижает нас — Не желая того, Иван выражался отвлеченно и возвышенно и, вдруг поняв это и устыдившись самого себя, спросил просто: — Скажите, для чего нужно было Кочкареву отрывать меня от важной, полезной работы, когда есть транспортные рабочие, которые слоняются без дела? Да и, вообще, печь не обязательно было увозить, ее могли бы исправить на месте.

Прутиков не знал, что и ответить. С утра у него был Уверов, рассказал о бурном собрании в мастерской, о выступлении Буданова, которого назвал одержимым. Докладную записку Кочкарева передал ему Голубев и тоже сказал о слесаре нелестные слова. Потом он сам вызвал Кочкарева, и тот охарактеризовал Буданова как бунтовщика. Дмитрий Яковлевич верил и Голубеву и Кочкареву. Никанора Никаноровича он считал энергичным, требовательным инженером. А Буданова он совсем не знал и теперь с недоверием слушал его.

Иван не оправдывался, не просил прощения, говорил прямо, предоставляя Прутикову самому сделать выводы.

До того, как вызвать Буданова, профессор полагал «проработать» его на партийной группе, но теперь передумал. Самое лучшее было бы примирить его с Кочкаревым.

— Все-таки вы должны были выполнить распоряжение заведующего, потом уж обжаловать, так ведь? — Он взглянул на Ивана, рассчитывая, что тот должен с ним согласиться.

— Возможно, я так и сделал бы, если бы это не становилось системой, шаблоном. Я отказался после того, как только что выполнил подобное распоряжение. А жаловаться вообще не в моем характере, — сказал Иван.

— На самом деле — зачем вам ссориться? — мягко проговорил профессор. — Кочкарев — человек нервный, может, где и вспылит, сделает что-нибудь не так. Бог с ним, страшного ничего здесь нет. Живите в мире, больше станет пользы!

«Будто все зависит от меня! — усмехнулся Иван, глядя на белую, как кипень, сорочку профессора. — Знал бы он, что представляет из себя Кочкарев. Можно бы рассказать… Нет, пожалуй, не стоит. Еще подумает, что наговариваю…»

— Докладная написана на меня, обвиняют тоже меня, а по-вашему выходит, что я сам со всеми ссорюсь, — заметил Иван.

В его голосе Прутикову послышалась обида, он решил, что достиг желаемого, и не хотел больше терять времени.

— Ну, ну, не стоит спорить. — Он поднялся и подал Ивану руку. — Чтоб все было у вас спокойно. Не отрывайте людей от дела, — добавил он, когда Иван был уже у выхода.

«Интересный этот профессор, — думал Буданов, возвращаясь в мастерскую. — Разговаривал со мной, как со школьником, мой поступок расценил, как мальчишество, и простил меня, полагая, что после беседы я буду разумнее. Почему он не докопался до истины? Ученый должен был это сделать. Иначе зачем было вызывать к себе? Неужели для того лишь, чтобы сказать: «Чтоб все было спокойно»? Мои слова о рабочем достоинстве прошли мимо него. Кажется, он меня совершенно не понял. Свое дело он ставит выше — это понятно, но он не только профессор, но и секретарь партийной организации. Наше дело должно стать и его делом».

«Вот и все», — подумала Наташа, когда за Иваном закрылась дверь. Вся ее напускная веселость разом исчезла. На сердце стало пустынно и холодно. Она встала, прошлась по комнате, снова села. На стене тикали часы. Вынула из кармана халата круглое зеркальце, посмотрела: лицо свежее, красивое. «Вот что привлекает ко мне мужчин. Всем нужна только красота, а о душе никто не думает. Только Иван стремился рассмотреть во мне человека. Но так и не увидел. — Она вздохнула: — Сама виновата».

Опустила зеркальце в карман. Повела глазами, с грустью заметила выцветшие обои. На потолке вдоль и поперек темные трещины. На рамах и подоконниках тоже растрескалась побелка. Почему-то раньше она не замечала всей этой грязи. А были бы муж, ребенок, вероятно, все было бы по-другому…

Вспомнила Страхова. И он, кажется, любил, благоговел… А не вернулся. Не прислал ни одного письма. Канул как в пропасть… Война, мол, все спишет. Никакой он не музыкант — проходимец. Окрутил, пустил пыль в глаза. Виновата еще тетя Поля: «Выходи замуж за Страхова, парень видный, война — мужчины на вес золота».

После замужества и повалились все беды: на отца с фронта пришла похоронная. Не успела оплакать, в эвакуации умерла мать. Осталась совершенно одна, кроме тети Поли, никого. А тетя Поля, неравнодушная к мужчинам, немало сделала вреда. Только уехал Страхов, прибежала: «У меня компания, военные закуской и вином весь стол уставили. Ребята симпатичные, один майор, другой лейтенант. Пойдем, горевать-то чего?»

Послушалась. Надела платье получше. Припудрилась, подкрасила губы. Лейтенант симпатичный, стройный. Влюбился с первого взгляда. Посадил с собою рядом, угощал, ухаживал. Пили вино, танцевали под патефон. Потом тетя Поля погасила свет, бесстыдно улеглась с майором в постель. Наташа заторопилась домой, но лейтенант не отпускал. Целовал руки, умолял. Убежала от него…

Вскоре поняла, что беременна: Страхов оставил память о себе. Наташа не спала ночей, мучилась, не знала, что делать. Выручила тетя Поля. Сосватала «специалистку». «Детей еще успеешь народить. Война, а ты одна с ребенком… Как жить-то будешь?» — уговаривала она и уговорила. Привела простоватую женщину, с корявыми пальцами, с черными ободками под ногтями. Было страшно довериться. Но решилась: что будет, то будет. Женщина достала из-под полы бутылку с какой-то мутной жидкостью, велела пить.

Ночью почувствовала сильную боль в животе. На третий день разрешилась от бремени выкидышем.

Долго не могла прийти в себя. Боль не унималась. Лежала на кровати, проклиная все на свете. К врачу идти боялась. Потом стало совсем плохо. Тетя Поля вызвала «неотложку». Забрали в больницу. Врачи качали головами. После узнала: осталось тридцать три процента крови, а при тридцати двух человек отправляется на тот свет. Выписалась из больницы еле живая. В чем только душа держалась. Пожилой врач в белом колпачке сказал, что матерью она никогда не будет. Не поверила этому тогда, не хотелось верить и теперь.

Наташа поправила волосы, вздохнула. Прошлое вспоминалось отрывочно, отдельными картинками, которые неприятно было перебирать в памяти. Она поджала под себя ноги, прислонилась к спинке дивана. Вспомнила день Победы, ликующий народ. Салют, фейерверки… Страна приступала к мирной жизни, открывались учебные заведения. Пошла в институт, приняли на третий курс…

Представила выпускной вечер. Тогда получила диплом. Потом пошла на завод технологом. Разрабатывала технологию изготовления деталей. Корпела, ломала голову над чертежами, не жалела сил. Но, к ее удивлению, рабочие ее разработками не пользовались, изготовляли все по-старому. Было обидно, чуть не плакала. Утешил мастер цеха Борис Колесов. «Не отчаивайся, — сказал он, — рабочие поступают одинаково со всеми технологиями». Говорил, а сам не сводил с нее глаз. Проводил из цеха, успокоил. А через несколько дней признался в любви. Ответила ему взаимностью. Чувствовала себя счастливой. У проходной завода как-то встретила ее жена Колесова. Разъяренная, вцепилась в волосы, расцарапала лицо. Собралась толпа. Не так было больно, как стыдно.

Вернулась домой, плюхнулась на диван и плакала навзрыд. Вскоре пришел Борис. Стал уверять и клясться, что к жене не вернется, возьмет развод. Лежала неподвижная, словно не слышала его. Потом встала, велела, чтоб он шел к жене и детям, а ее забыл. Он не хотел слушать. Оделась, ушла к тете Поле, ночевала у нее несколько ночей, на работе встреч с Борисом избегала. Он постепенно остыл, образумился.

Снова осталась одна. Тетя Поля не советовала выходить замуж: «Зачем, голубушка? Матерью все равно не будешь, а так — какая надобность быть в женах-то? Стирать да готовить. Какой еще попадется муж, другой замучает намеками-упреками, станет допытываться, почему детей нет. Не делай глупости, живи одна».

И без тети Поли думала: на самом деле, зачем выходить замуж, коль то, что говорил врач, подтверждалось? А ребенка хотелось, И когда снова после долгой разлуки встретила Ивана, искренне обрадовалась ему. Будто вернулось то время, когда встречалась с ним девчонкой. Тогда вообще еще не думала выходить замуж и, вероятно, не вышла б так скоро, если б не подвернулся Страхов. «Натка, — говорил он, — мы созданы друг для друга и для искусства. Ты тоже будешь артисткой. Твоя красота, фигура, голос… С твоими данными быть тебе звездой экрана. Выходи за меня замуж. Чего барахтаться в грязи завода?»

Поверила. Поняла, что ошиблась, только потом, когда все уже было потеряно. Хотя было какое-то просветление в тот, последний вечер, когда с работы прикатил Иван… Тогда он особенно понравился ей. И кто знает, если б он так внезапно не ушел, не оставил их вдвоем со Страховым, может быть, все было бы по-другому.

Когда встретила Ивана снова, увидела, что он все такой же искренний, непосредственный. И у нее появилось желание сблизиться с ним, молить бога о ребенке. Если бы их встречи возобновились, вышла бы за него замуж. Все переменилось бы. Была какая-то надежда. Ходила к врачам, советовалась, лечилась.

Как-то представила себя с большим животом. Вообразила родильный дом, будто наяву услышала детский крик. Видела маленькое личико, тельце, завернутое в пеленки, мысленно прижимала малыша к груди. Как прижимала куклу, когда была девочкой, — куклу с алым ротиком, с закрывающимися голубыми глазками. Качала ее, пела колыбельные песенки. Засыпала вместе с нею в кроватке. Лучше этой Катьки никого не было. Теперь хотелось не воображать себя мамой, а быть ею.

Видела, что Иван задумчив. С тревогой думала о решительном разговоре. А когда этот момент наступил, сама все испортила. Обидно было, что Иван столько времени пропадал, а она надеялась, ждала его каждый вечер. Иван ушел. Почему не поговорила с ним начистоту, не открылась во всем?

Она почувствовала озноб. Укрылась с головой одеялом, закрыла глаза. Согрелась, успокоилась и незаметно уснула. И увидела себя в лесу. Шла с корзиной за грибами. Вначале лес был веселый. Цветущие кустарники, молодые березки, елочки, осинки. На буграх краснобокая брусника. Наташа срывала спелые ягоды, глотала их. Потом лес стал крупнее, попадались грибы, и чем дальше она шла, тем больше их становилось. Но это были поганки, с пластинчатой черной изнанкой. Она срывала и далеко отбрасывала их. И вдруг на небольшой полянке, под молодым дубом, увидела огромный белый гриб с толстенным корнем. Обрадованная, достала нож и срезала гриб под корень. Но внутри оказались черви, они кишмя кишели, облепили ее руки, лезли под рукава, за пазуху.

«Мама!» — закричала она в ужасе. Из-за кустов появилась мать в цветастом сарафанчике, бледная, худая. «За что они тебя, доченька? — Взяла ее за руку: — Бежим, доченька!» У Наташи подкашивались ноги, захватывало дух, она задыхалась. Мать стала от нее удаляться. Все дальше и дальше уходила она. Наташа старалась не упустить ее из виду. Спотыкалась, падала, вставала и снова падала. «Мама!» — закричала она, выбиваясь из сил. Проснулась в холодном поту.

«Господи, что же это такое?» — подумала она. В комнате горел свет. Часы показывали четыре утра. Она встала, выкурила сигарету. Прошлась по комнате, разделась, разобрала постель и снова легла. Ворочалась с боку на бок, уже не могла уснуть. Часов в семь кто-то позвонил в дверь. Она накинула на себя халат, открыла. В комнату ввалилась тетя Поля:

— Сегодня воскресенье, собралась в церковь, забежала на минутку.

— Проходи, тетя Поля! — обрадовалась ей Наташа.

Та села на стул. В черном платочке, постаревшая, с обвислыми щеками — от былой молодости не осталось и следа.

— Мне сегодня приснился странный сон, — и Наташа стала рассказывать, что ей виделось.

Тетя Поля слушала внимательно, покачивала головой, крестилась. С тех пор как ее перестали интересовать мужчины, она ударилась в религию. Каждое воскресенье ходила в церковь, замаливала грехи. Там у нее были свои подружки, такие же богомолки, как она. Когда Наташа кончила рассказывать, тетя Поля задвигала беззубым ртом:

— Мать помину ждет, царство ей небесное. Сходи в церковь, поставь свечку, отслужи молебен. Отец твой был безбожник, но и его помяни.

— Тетя Поля, я же не верю в бога, как же так идти? — попыталась возразить Наташа.

— Вот и плохо… Сон-то к чему-нибудь приснился. А эти черви, думаешь, что? Это, голубушка, думы твои, они загрызут тебя. Вот бог и увидел и послал на помощь мать, чтоб образумить тебя. Собирайся, пойдем вместе со мной. Помолишься — полегчает.

А Наташа действительно чувствовала себя и виноватой, и грешной. Не знала, за что ухватиться, а тетя Поля подсказывала ей — за бога. В другой раз она не пошла бы в церковь, где и была-то всего один раз девочкой вместе с мамой.

— Ну что ж, тетя Поля, пойдем, все равно делать нечего.

Она оделась, по привычке подкрасила губы, припудрилась.

В церкви, к ее удивлению, было много народу, правда, в основном старики и старухи. И все задумчивые, с просительными лицами, обращенными к возвышающемуся над алтарем иконостасу. Красавец поп, облаченный в ризу, шагал по алтарю, выходил на амвон. То читал, то пел. Но что он читал и пел, она плохо понимала. Только отчетливо слышала звонкие голоса певчих: «Господу помолимся…» И Наташа вдруг поймала себя на том, что тихонько шепчет: «Господи, прости меня, грешную, помоги мне, грешной…»

Они вышли из церкви. На улице кипела жизнь. Прохожие с сумками, свертками, чемоданами спешили куда-то, обгоняя друг друга. Простившись с тетей Полей, Наташа влилась в этот поток, просветленная, ждущая чего-то радостного. Зашла в магазин, купила поесть. На лестничной клетке, около двери своей квартиры, увидела мужскую фигуру. Знакомое лицо. «Боже мой, Страхов! — ахнула она. — Откуда, с того света, что ли?» — и шагнула вперед.

Никанор Никанорович с озабоченным лицом сидел в своем кабинете и, машинально водя карандашом по бумаге, чертил незатейливые рисунки. На улице было темно, падал снег, в открытую форточку залетали снежинки, опускались на стол и тут же таяли.

Позавчера его вызвали в лабораторию, куда он недавно сдал прибор, тот самый, о качестве которого так много было споров, и сказали: такое сооружение их не устраивает. Он согласен был переделать и начал было спрашивать, где и что в приборе заменить. Но его остановили: овчинка не стоит выделки, лучше изготовить новый, и посоветовали сходить в мастерскую, изготовляющую научную аппаратуру, при одном из профильных институтов, где прибор такого же типа был переконструирован и на испытаниях показал хорошие результаты. Никанору Никаноровичу стало не по себе. Техника требовала к себе пристального внимания, усидчивости. «А когда это у меня было?» — подумал он.

В тот же день поехал в мастерскую смежного института. В техническом отделе его встретили радушно, а узнав, зачем прибыл, дали толстую папку с чертежами. Он сел за стол, развернул один лист, второй, заглянул в сборочный чертеж — и ему стало жарко. Полученные в институте знания постепенно забылись, он не мог разобраться в чертежах.

Никанор Никанорович закрыл папку и вытер потный лоб. Минуту посидел, подумал. Он был не из тех, которые сразу теряются. Поднялся и попросил показать изготовленный прибор. Он увидел его в мастерской у верстака, совсем новенький. Слесарь заканчивал сборку. Никанор Никанорович глядел и думал, как это все просто выглядит в натуре. Обошел вокруг, положил папку на верстак, развернул сборочный чертеж и стал по прибору сверять, где и какие показаны детали.

Поначалу глаза тупо останавливались на линиях, потом он начал что-то понимать, лицо оживилось.

— Мил человек, — позвал он слесаря, — я что-то не вижу, где вот это в чертеже показано, — указал он на один из узлов прибора.

Слесарь ткнул пальцем в чертеж:

— Вот тут.

— Ага, вижу! — обрадовался Никанор Никанорович. — А вот это где? — показал он на другой узел.

— А это вот тут. — Парень снова ткнул пальцем в чертеж.

— Понятно, понятно! — просиял Никанор Никанорович и стал расспрашивать то об одном, то о другом.

Парень охотно отвечал, с любопытством поглядывая на щеголевато одетого Кочкарева, потом, не удержавшись, спросил, кем тот работает.

— Я-то? — отозвался Никанор Никанорович. — Заведующий мастерской.

— Заведующий! — удивился слесарь. — Зачем же тогда спрашивать? Отдайте рабочим, они без вас все сделают. Чертежи-то, чай, знают?

— Какой там? — махнул рукой Кочкарев. — Они у меня не то что чертежа — напильника держать не умеют.

— Вон оно что! — простодушно удивился парень. — Значит, ни вы не знаете, ни они?.. А как же будете делать прибор?.. Заказали бы лучше нам, мы изготовили б — дешевле обошлось.

— Не мое это дело, — вывернулся Никанор Никанорович. — Дирекция поручила мне, вот и выкручиваюсь.

С лица парня не сходила улыбка.

— Лично сами? — поинтересовался он.

Никанор Никанорович замялся.

— Зачем сам? — сказал он, не глядя на парня. — Рабочие есть.

— Вы ж говорите, они не умеют!

«Вот пристал», — с досадой подумал Никанор Никанорович.

— А я на что? — с вызовом выпрямился он. — Подскажу, научу. А как же? Для того и заведующий.

— Так-то оно так, — согласился парень и посочувствовал: — Да с кондачка разобраться трудно.

«Послать бы его к черту!» — все больше раздражался Никанор Никанорович.

— А я все с ходу хватаю, мне не впервой, — сказал он сдерживаясь.

Вернулся на работу в приподнятом настроении: все складывалось не так уж плохо.

Сейчас он сидел в кабинете и думал о Буданове. Этот человек определенно мешал ему. «Надо что-то с ним делать!» — твердо решил Никанор Никанорович.

Он не заметил, как вошла Галя. Увидел лишь, когда она проскользнула мимо его стола и вскочила на стул, чтоб закрыть форточку. Он глядел, как она приподнялась на цыпочки, как вздернулось ее платьице, открыв ноги выше колен. Потом перевел взгляд на маленькую головку, обтянутую красной шапочкой. Галя порывисто обернулась, и он, застигнутый врасплох, как мальчишка, отвел глаза. Он не понимал, что с ним происходит. Когда-то он осуждал неравные браки, высмеивал стариков, судачивших о женщинах. Теперь же смотрел на все это по-другому. У него перехватывало дыхание при виде Гали, он готов был признаться, высказать ей свое чувство, но боялся показаться смешным…

Никанор Никанорович отвернулся, достал принесенные чертежи прибора и, думая, кому и что поручить, разложил их на отдельные стопки. На окончательную сборку вместо Буданова решил поставить Сухопарова. «Буданов не справился с первым прибором, — сказал он Голубеву, — пусть занимается операционной работой». Подобрав трудоемкую, капризную деталь для Буданова, с наслаждением подумал, как тот будет кипятиться.

Полуоткрылась дверь, показалась голова, потом вся фигура Петухова. «Как зверек: вначале всунул мордочку, осмотрел все, обнюхал, потом уж вошел», — усмехнулся про себя Кочкарев, хотя и был рад ему. Петухов сел на краешек стула.

— Буданов все болтает, болтает про вас, — врал он, — мелет черт-те что. И как вы только терпите?

Никанор Никанорович глядел на него и думал: «С такими вот легко, никакой тебе моральной нагрузки». Выдал ему чертежи, необходимые для изготовления деталей, и отпустил.

Зазвонил телефон, Никанор Никанорович взял трубку и услышал голос Голубева, тот приглашал его к себе.

— Иду, иду! — Никанор Никанорович всегда был рад, когда его звало начальство.

В кабинете главного инженера было тепло. На шапке Кочкарева тотчас растаял снег. Голубев завел разговор о мастерской, спросил, как работает Буданов, выполняет ли распоряжения заведующего.

Кочкарев ответил, что Буданов работает, как всегда, а насчет выполнения распоряжений — так он писал об этом, а мер не приняли, зачем же спрашивать еще?

— С первого раза нельзя было наказывать, — сказал Голубев. — Но если докладные будут повторяться, примем меры. А вы тоже должны сделать выводы. Надо быть гибким, а вы хотите, чтобы вас боялись, работали бы за страх. Ополчаться против всех — значит идти против себя. Коллектив против себя настраиваете.

Все это Кочкарев понимал и сам.

— Разве я против коллектива? Да я и не против Буданова. Старался даже наладить с ним отношения, намекал на повышение оклада, но из этого ничего не вышло. Вот почему я и говорил вам, что на место некоторых рабочих надо взять других.

— Вы имеете в виду увольнение? — удивился Голубев. — Без месткома не имеем права.

На следующий день Кочкарев вызвал к себе Буданова. Стоя у дверей кабинета, Иван смотрел, как в поисках чертежей Никанор Никанорович выдвигает то один ящик письменного стола, то другой. Когда он согнулся чуть не до пола, чтобы выдвинуть самый нижний ящик, из брюк вылезла сорочка и оголилась широкая спина. Сбитое тело не поддалось старости. И лицо было такое же гладкое, как спина, без следа усталости, без тени сомнений. Ивану подумалось, что этот человек никогда не мучился угрызениями совести, не терзался по поводу своих проступков и ошибок — все с него как с гуся вода.

Между тем Никанор Никанорович нашел нужный чертеж и протянул его Буданову.

Иван уже знал, что его ставят на операционную работу и, когда шел сюда, заранее настроил себя на мирный лад. Деталь на чертеже была сложной конфигурации. В нее должна была входить другая деталь, на которой крепились манометры, — пунктиры показывали выгибку двух пазов. Их размер и расстояние между ними должны быть выдержаны с предельной точностью, а для этого при изготовлении требовалась отличная оснастка. Обычно такие детали производят штамповкой, но партия была небольшая, всего сорок штук, и делать штамп было нерентабельно. Иван сказал, что надо придумать приспособление и, если Никанор Никанорович не возражает, он его сделает.

— Приспособление делать не обязательно, обойдешься так! — бросил Кочкарев.

Иван стал возражать: так промучаешься дольше и не добьешься точности.

— Если мастер — так справишься, если нет — я передам другому! — отрезал Никанор Никанорович и, давая понять, что разговор окончен, уткнулся в папку.

Иван взглянул на его бритый затылок, и ему почему-то вспомнилась голая спина Кочкарева с крупным, как у лошади, позвоночником. Он вышел огорченный. Отойдя немного, услышал, как громыхнула дверь, и понял, что, уходя, оставил ее открытой.

В мастерской его тотчас окружили. Куницын и Ремизов наперебой расспрашивали, в чем дело. Иван рассказал о разговоре с Кочкаревым.

— Не знаю, как поступить, — в раздумье произнес он. — К главному инженеру, что ли, сходить? Да будет ли толк?

— Тебе-то что? — горячился Куницын. — Делай, как велят. Так или не так — твое дело маленькое. Не получится — пусть сами себя винят.

Ремизов посмотрел на чертеж, покачал головой, вздохнул и с грустной покорностью заключил:

— Эту деталь сделать вручную невозможно.

— А вот проверим! — вдруг с азартом сказал Иван.

Он принес материал — листовую двухмиллиметровую сталь. Два дня работал зубилом и напильником, опиливал детали, сверлил отверстия, потом приступил к главному — к загибке.

Через несколько дней он уже изготовил половину заданной партии. И тут пришла раскрасневшаяся Галя и сказала, что его вызывают в кабинет главного инженера.

— Сию же минуту! — объявила она.

Иван бросил молоток и как был в спецовке выскочил из мастерской. Не помнил, как перебежал двор. Когда очутился в кабинете, от удивления оторопел, увидев за столом много людей. Тут были и Прутиков, и Уверов, и Голубев, и Кочкарев, и Руднева. «Все в сборе», — машинально отметил Иван.

— Садитесь, — мягко предложила Руднева, сидевшая в самом конце стола. Среди мужских затылков выделялся пучок ее туго свитых волос.

Ивана смущала светлая обивка стула, и, помня о своей промасленной спецовке, он не сел, а, облокотившись на спинку стула, приготовился слушать.

— На вас написана докладная, — начал Голубев. Он сидел отдельно, за своим столом, не торопясь, надевал очки. — Я прочитаю ее, чтобы вы были в курсе дела.

До Ивана будто издалека доносились слова о том, что он медленно и неквалифицированно работает, портит дефицитный материал. Голубев отложил докладную, взял со стола другую бумажку.

— Вот справка, полученная Кочкаревым из института, где выпускают аналогичные приборы. Норма изготовления той самой детали, которая поручена вам, — сорок пять минут. А сколько времени тратите вы и сколько деталей изготовляете? — Он из-под очков посмотрел на Ивана.

— Две штуки в день, — ответил за него Кочкарев.

Чего-чего, а этого Иван никак не ожидал! Выгибая детали вручную, он проявил такое мастерство, такое искусство! Буданова охватила дрожь. В какое-то мгновение ему захотелось закричать, обрушиться на собравшихся, а потом повернуться и уйти. Но он не сделал ни того, ни другого. В нем не переставала работать трезвая мысль.

— Что же, — спросил Голубев, — там всего сорок пять минут, а у вас? Вы работать или не умеете, или не хотите.

Обвинение, подкрепленное справкой, прозвучало убедительно. Все выжидательно смотрели на Буданова. Ивану бросилось в глаза озабоченное лицо Рудневой. Она тревожно ждала, что он скажет.

— В производстве-то вы понимаете? — с презрением выдохнул Иван и почувствовал, как кровь отхлынула от головы. Он не защищался, а нападал: атака — лучшая оборона.

— Выходит, все мы ничего не понимаем, — Голубев постучал снятыми очками по столу, — только вы один во всем разбираетесь.

Иван усмехнулся:

— А чего вы хотите? — И заговорил уверенно: — Достали справку, а хоть узнали, как в том институте работают? Я убежден, что мою деталь там делают при помощи штампа и приспособления, а я — голыми руками, без всякого оснащения. Разницу представляете? Разницу в нормах?..

Все растерянно переглянулись. Действительно, никто не знал, как там работали. Голубев повернулся к Кочкареву, желая узнать мнение заведующего мастерской. Но, к удивлению всех, Кочкарев, набычившись, молчал.

Уверов насупился. Ему всегда не нравился Кочкарев. Сейчас острее, чем когда-либо прежде, он ощутил, что Кочкарев затеял нечестную игру. Он спросил у Буданова:

— Почему же вы не изготовили приспособление? Что вам помешало?

— Категорическое запрещение Никанора Никанорыча, — ответил Иван.

— Ничего не понимаю… — Уверов пожал плечами и осуждающе посмотрел на Кочкарева. — Почему вы запретили? Человек хотел работать производительно, а теперь вы его же и обвиняете? Это же подло…

Кочкарев засуетился, собрался что-то возразить, но его перебил Прутиков.

— Если вам запретили, почему вы не обратились в партийное бюро? — спросил он официальным тоном.

Иван тоже спрашивал себя, почему он не пошел в партбюро, мучился над деталью, зря потерял время… Он же коммунист, и от него требуют ответа, как от коммуниста. На заводе он бы так не поступил. Значит, надо признать вину, но тогда волей-неволей получается, что он виноват и в остальном. А где же правда? Правда в нем самом. Все зависит от того, воспользуется он ей или упрячет в дальний тайник души, откуда ей не выбраться. Тогда что ж, правда будет лежать мертвым грузом, а ложь торжествовать? Какой же выход? «Вспомни, разве ты не разговаривал с Прутиковым, не спорил? А чему он тебя учил, какие наставления делал? Соберись с духом и все выскажи», — приказал он самому себе.

Иван поднял голову, и его глаза остановились на профессоре.

— В том, что я не пошел в партийное бюро, виноваты вы, товарищ Прутиков… — Решение принято, брошен вызов секретарю партийной организации.

Круглая голова Прутикова, склоненная к плечу, вскинулась.

— Вы думаете, что говорите?..

— Думаю, — твердо сказал Иван.

Прутиков поежился.

— Тогда в чем же я виноват? — Он в самом деле не понимал, в чем его можно обвинить. — Смешно… — через силу улыбнулся он.

Руднева с сочувствием смотрела на Ивана, стараясь понять происходящее. Иван видел, что она переживает за него, и это его подбадривало.

— Помните, — обратился он к Прутикову, — вы меня учили выполнять распоряжения Кочкарева, даже когда они неправильные, а потом уж обжаловать? Учили жить с ним в мире, не поднимать из-за пустяков шума, не надоедать вам. Я так и сделал, а теперь вы же обвиняете меня в том, чему сами учили.

— Все равно вы могли бы прийти, ничего страшного не случилось бы. Я не зверь, слава богу, не кусаюсь, разобрались бы, — снисходительно сказал Прутиков. Ему было приятно, что слова, когда-то сказанные им Буданову, не пролетели мимо.

Иван критически посмотрел на него.

— А что мешает разобраться теперь?

Действительно, ничто не мешало, и этот неожиданный вопрос смутил всех.

— Что вы его слушаете? — вдруг загремел, вскакивая, Кочкарев. Он видел, что Буданов опять выходит победителем. — Речь идет о том, чтоб быстро изготовить детали. Я даю еще два дня. Если не сделает, он мне больше не нужен, берите его, куда хотите. Я не мальчик, с меня хватит! — Побагровев, он сел.

Брови Рудневой сдвинулись.

— Буданов вам не холоп, и вы ему не князь! — не выдержала она. — Вас не устраивает его личность, а говорите — работник. Я, например, верю Буданову.

Прутиков совсем растерялся.

— Значит, то, что требует Кочкарев, невыполнимо? — неуверенно спросил он.

— В существующих условиях невозможно, — подтвердил Иван.

Надо было принять какое-то решение.

Голубев с надеждой смотрел на Прутикова, он никак не думал, что дело обернется таким образом. Кочкарев сидел с оскорбленным видом. Руднева хотела справедливости, сидела, гордо подняв голову, готовая драться до конца. Она чувствовала молчаливую поддержку Уверова.

— Я ничего не понимаю в производстве, — откровенно признался Прутиков. — Но, думаю, мы разберемся… Разберемся на партийной группе рабочих. Вы можете идти, — сказал он Буданову.

В мастерской к Ивану подлетели Ремизов и Куницын. Иван видел: не из простого любопытства. Они тревожились за него.

— Да ничего страшного! — отмахнулся он. — Кочкарев написал еще одну докладную, что медленно работаю, порчу материал.

— Что же дальше? — спросил Ремизов.

— Будут обсуждать на партийной группе.

— А нас пригласят?

— Не знаю… вряд ли…

Ремизов, волнуясь, передвинул кепку козырьком назад.

— А я все равно приду!

— Тебя не пустят, ты беспартийный, — вмешался Куницын.

— Но я комсомолец.

— Пустяки, — сказал Иван. — Обойдется. — Он не любил, когда за него хлопотали.

К нему то и дело подходили механики. Но он весь ушел в себя, до конца дня не произнес ни слова. Теперь, когда решено, что его будут обсуждать на партийной группе, он думал о справке, принесенной Кочкаревым: «Сорок пять минут… Существует ли такая норма или Кочкарев выдумал ее из головы? Не может быть! Скорее всего, существует. Во всяком случае, надо выяснить, как там работают».

В тот же день после смены он поехал в мастерскую смежного института. Она находилась недалеко. Сойдя с автобуса, увидел небольшой кирпичный дом и прочитал на нем нужную вывеску. Вход был со двора, он открыл дверь и сразу попал в мастерскую. На крайнем верстаке работал коренастый парень. Иван подошел к нему и, поздоровавшись, спросил о приборах.

— Как же, изготовляем, — охотно отозвался парень.

— Вручную? — спросил Иван, это его интересовало больше всего.

— Зачем вручную? — удивился парень. — Штампуем, гнем на приспособлении, сверлим по кондуктору.

Иван осведомился, какая норма для той детали, которую он делал.

— Сорок пять минут, — ответил парень. — А ты что интересуешься?

— Мы тоже изготовляем…

— А-а, значит, это ваш заведующий к нам приходил. — Он поднял над собой руку: — Вот какой высокий! Я раскусил его сразу: в слесарном деле не смыслит, а гонору хоть отбавляй. Прямо надоел. Вначале спрашивал, где и что в чертежах показано, потом интересовался нормами.

Буданов был рад, что о Кочкареве сложилось правильное мнение, но сейчас его интересовало другое: он хотел позаимствовать штамп и приспособление, — и попросил парня, чтоб тот одолжил их ему на один день.

— Что ж, приборы мы закончили, бери, — разрешил тот. — Сделаешь — принесешь обратно. А что же не изготовили сами? — полюбопытствовал он.

Буданов рассказал всю историю, затеянную Кочкаревым.

— Скажи, какая сволочь! — возмутился парень. — Что же теперь?

— Обсуждать меня хотят на рабочей группе.

— Ну, разберутся… А то переходи к нам! Заработок-то у тебя какой?

Иван сказал, какой у него оклад.

— Э, милый мой! Охота трепать нервы? У нас в два раза больше заработаешь. Переходи — спасибо скажешь.

— Благодарю, — улыбнулся Иван. — Но пока поработаю там, дальше видно будет.

— Как хочешь… Твое дело. Надумаешь — приходи. А насчет справки, если нужно, напишем, как и что производим, пусть заведующий твой глазами похлопает.

— Теперь и так поймут, — Иван осмотрелся. — А у вас неплохое производство, — заметил он. — Как налаживали?

— Очень просто, — ответил парень. — Было бы желание, а сделать и организовать можно что угодно.

— Конечно, — согласился Иван. Он забрал штамп и приспособление, пожал парню руку и вышел.

— Натка! — Увидев Наташу, Страхов бросился к ней, схватил в охапку, хотел поцеловать в губы. Но Наташа успела отвернуться, и он угодил губами в щеку. — Жива, здорова! — восклицал он.

Не веря еще своим глазам, не зная, радоваться ей или печалиться, она высвободилась из его рук:

— Откуда ты?

— После, после, — быстро заговорил Страхов. — Дай хоть посмотреть на тебя. Столько лет прошло, а ты все такая же. — Не переставая восторгаться, он смотрел на нее и все более настораживался — она совсем не разделяла его радости. Отыскал глазами свой портфель, который поставил у двери. — Войдем в квартиру, что ли?..

Наташа достала из сумочки ключ. Руки ее дрожали, ключ не попадал в скважину. Наконец всунула ключ, повернула его, открыла дверь и пропустила Страхова вперед.

В комнате, которую, уходя в церковь, она оставила неубранной, царил беспорядок. Постель была развалена, до пола свисало одеяло, подушки и простыня скомканы. Пол не метен, грязная посуда на столе. От взгляда Страхова все это не ускользнуло.

— Извини, беспорядок, не успела, не ждала гостей, — с горькой иронией сказала Наташа.

— Что за ерунда! — Страхов бросил портфель на диван.

Наташа молчала, взволнованная его неожиданным появлением. «Где он пропадал? После стольких лет ради чего пришел? Зачем я ему понадобилась? Выглядит хорошо, представительно. Женщины таких любят. Может, у него семья? Или разошелся и некуда прибиться? Такие постоянными не бывают, понравится кто — на веревке не удержишь», — думала она, ожидая, что он скажет, как поведет себя. Работал только ее ум, чувство молчало. Не было даже обиды на Страхова.

— Натка! — весело вскричал он. — Явился муж, а ты глядишь, как бог знает на кого. — Он помолчал. Достал позолоченный портсигар, попросил разрешения закурить.

Ей самой мучительно хотелось курить. Он уловил ее взгляд, брошенный на сигареты, — предложил. Силой воли она заставила себя отказаться и, пока он пальцами разминал сигарету, бросилась прибирать комнату: оправила кровать, оттащила на кухню грязную посуду, подмела пол.

— Натка, что же мы так? — сказал Страхов, когда она управилась. — Давай-ка со встречей. — Он взял портфель, извлек оттуда бутылку коньяку, две баночки черной икры с этикеткой «Аэрофлот», колбасу, сыр и все это водрузил на стол. — Стопочки и вилочки найдутся?

Наташа медлила, в ней что-то противилось и одновременно подчинялось Страхову. Все же вышла на кухню. Принесла вилки, тарелки и стопки. Не говоря ни слова, поставила на стол. Нарезала хлеб, села напротив Страхова. Он ловко открыл бутылку, наполнил стопки, положил Наташе на тарелку бутерброд с икрой. Потом поднял стопку, прищурившись, потянулся к Наташе:

— За нашу встречу!

Она не стала отказываться. После разрыва с Иваном, кошмарного сна, церкви ей хотелось выпить.

— Ешь, ешь, — угощал Страхов.

С каждой минутой он чувствовал себя уверенней. Когда шел сюда, полагал увидеть Наташу замужем. Теперь и по обстановке комнаты, и по самой Наташе видел, что она одинока. Это его устраивало. Теперь только надо было, чтоб она простила его. Приняла к себе, в чем он не особенно сомневался. Он взял нож, нарезал колбасы и сыру, положил на тарелку и подвинул к ней:

— Ешь, ешь…

После стопки коньяку Наташа оживилась: «Хозяйничает, как дома, вид такой, будто вернулся из командировки. Рад, что не вышла замуж. Ничего, миленький, я уж теперь не такая глупая», — она в упор посмотрела на него.

— У тебя, Страхов, что? Беда? Нужда? Зачем пожаловал?

Он усмехнулся, на секунду отвел глаза, потом снова уставился на нее:

— А ты не рада?

— Столько лет ждала, замуж не выходила и не рада?

— Смеешься, Натка? — он изучающе глядел на нее.

— Тебя не было — плакала. А теперь, видишь, радость-то какая! Я уж думала, ты сгинул со свету, а ты вон какой нагулянный, холеный!

Страхов взял длинными пальцами кусочек сыра, разломил пополам. Одну половинку положил на тарелку, другую отправил в рот.

— Жизнь — не простая штука, — оправдывался он. — Иногда человек делает то, чего бы не хотел, и винить его в этом нельзя. Обстоятельства… Ситуации… В них плаваешь, как рыба в сетях: пока не вытащат на берег, не почувствуешь, что пойман… Выпьем, что ли?

— Ну что ж, выпьем, — равнодушно сказала Наташа. — Все равно…

— Что «все равно»? — опять насторожился он.

— Все…

— О, милая, ты в отчаянии, пропадешь так.

— А может, уже пропала…

— Для кого?

— Для себя, Страхов, пропала. Столько лет, а ни семьи, ни мужа.

— И только? Пустяки… Не поздно, все еще впереди.

Пуская кольца дыма, он говорил серьезно. И эта его серьезность в какой-то мере подкупала Наташу.

«Обстоятельства… Ситуации… Как рыба в сетях». Вот именно, она сама была, как рыба в сетях, не чувствовала, что поймана. Она хотела поставить стопку, но Страхов схватил ее за руку:

— Сначала выпей.

— Повелеваешь? — усмехнулась она и махнула рукой: — Ну ладно, за твое счастье!

— За наше, Натка, — поправил он, улыбаясь.

Она смотрела на его красивое лицо, на тонкие черные усики.

— А ты, Страхов, не постарел, в тебя еще можно влюбиться.

Он и сам это хорошо знал. С женщинами неудач у него не было. Жгучий брюнет, он притягивал их, как магнит. Он не отворачивался от них, жил в свое удовольствие.

— Влюбиться? А что же мешает? — игриво сказал он.

— Возраст, Страхов, — не восемнадцать лет. Семья у тебя, вероятно, дети… Право, не знаю, зачем пришел? Нашел бы свеженькую, тебе это легко. А я старуха, не до любовных утех.

— Семья… была бы она… — Его глаза забегали. — Конечно, я не святой, думаю, и ты не святая… С твоей красотой тоже, видно, кое-что повидала. Одного поля мы ягода, Натка. Разве не так?

Она чувствовала в его словах какую-то правду, но противилась этому сравнению.

— Во всяком случае, я не изменяла, — помолчав, сказала она, — не пропадала где-то, не шлялась.

— Значит, изменяли тебе.

— И ты первый, Страхов.

— Но не последний, — самоуверенно сказал он. — И, вообще, к чему эти разговоры? Бросим все это. Если хочешь знать, я не женился второй раз потому, что всегда помнил: у меня есть ты. Но вернуться к тебе не мог — обстоятельства…

— Куча детей?

— Не говори глупостей! — возмутился он. — Во-первых, я был за тридевять земель. Почему не писал? Нельзя было. Попал в окружение, находился в плену. Бежал. Скрывался от немцев у одной женщины. Ну жил с ней… Иначе нельзя было. Пришли наши. Пока проверяли да устанавливали, прошло немалое время — десять лет. В пятьдесят пятом году реабилитировали. Вышел оттуда гол как сокол. В таком виде постеснялся к тебе ехать. Устроился в областном городе на работу. Руководил ансамблем песни и пляски. Поднялся на ноги, вернулся к тебе. Вот и все.

Когда он говорил, она следила за выражением его лица, глаз — все выходило у него естественно.

— Не верится что-то, Страхов, — Наташа покачала головой. — Во время войны я сверялась о тебе, сказали, что ты пропал без вести. Через несколько лет снова поинтересовалась, сообщили, что ты жив и здоров, демобилизовался. А говоришь — осудили. Зачем же клеветать на себя, зачем валить на обстоятельства?

— Тебя неправильно информировали. — Он поднялся со стула и начал нервно ходить по комнате.

Действительно, он был в плену, бежал, скрывался от немцев у молодой женщины. Когда город был освобожден, его направили в тыл. После окончания войны демобилизовался и вернулся к той женщине, у которой жил во время оккупации. Устроился руководителем ансамбля песни и пляски. Увлекался молодыми танцовщицами и певицами. За аморальное поведение был отстранен от работы. Женщина с ним разошлась. Ему ничего не оставалось делать, как снова прикатить в Москву.

— Знаешь, Натка, — он подошел к ней, положил руку на плечо, прочувствованно произнес: — Не стану тебя убеждать, но то, что сказал, действительно так…

— Странно… — она отклонилась от него. — Там, где я сверялась, или говорят правду, или вообще ничего не говорят.

— Но бывают исключения, — быстро нашелся он и, видя, что разговор ни к чему не приведет, постарался замять его. — Бросим все это, я очень истосковался по тебе. — Он взял стул, сел с нею рядом. Вдруг обхватил ее за талию, прижал к себе. Она поднялась, поднялся и он. — Ты чертовски хороша, Натка, — и, прежде чем она успела его отстранить, снова привлек ее к себе.

На какое-то мгновение она почувствовала, что не в силах противиться. Потом опомнилась, выпрямилась, как пружина. Лицо ее горело, глаза светились. Он застыл, пораженный ее красотой.

— Натка, я не думал, что ты такая. — Он с изумлением смотрел на нее.

Но она уже пришла в себя. Будто с ней ничего и не происходило. Только глубокие, немного раскосые оливковые глаза говорили о ее женской силе, которая притягивала к ней не только Страхова, но и Колесова, и Ивана, который существовал, жил в ее сердце. Когда Страхов снова приблизился к ней, она отпрянула:

— Отойди! Не трогай!..

Он понял, что настаивать не только бессмысленно, но, пожалуй, и опасно.

— Ну что ж, насилу мил не будешь, — криво усмехнулся он. — А жаль… Я все-таки муж.

— А где это записано? На воде вилами? — Она с ненавистью смотрела на него. — Сам был против загса, тянул время, пока не мобилизовали на фронт. Теперь я не верю ни одному твоему слову.

— Ладно, Натка, — лицо его стало жалостливым, — я виноват… Каюсь… Во всем каюсь. Если можешь, прости. Теперь жизни без тебя нет… Право, не знаю, как быть. — Он умоляюще смотрел на нее. — Ты одна, и я один, почему бы нам не жить вместе? — Он помолчал. — А сейчас, вероятно, мне надо уйти. Если разрешишь, зайду, — сказал он, застегиваясь на все пуговицы. Помедлил еще, повернулся и ушел.

Наташа знала, что Страхов теперь от нее не отстанет.

Обычно, придя в лабораторию, Прутиков немедля надевал халат, садился за свой стол и просматривал записи, сделанные лаборанткой, или отправлялся в вегетационный домик, где под стеклянной крышей росли подопытные растения. Он заходил туда каждое утро. Останавливался на пороге и, скрестив на груди руки, разглядывал своих подопечных, улыбался и удовлетворенно хмыкал. В зависимости от задачи опыта одни растения были низкорослые, другие вымахивали под самую крышу. Прутиков подходил к каждому, внимательно осматривал, трогал руками, порой приговаривал: «То-то и оно, сил не хватает». Он склонялся над чахленьким растеньицем, которое держал на голоде, и утешал, как больного человека: «Ничего не поделаешь, извини, наука требует». Подходил к самому мощному зеленому великану: «А ты молодец!»

Иногда, бывая здесь, он вспоминал себя желторотым студентом. Вспоминал, как работал в провинции на опытной станции, но чаще всего приходило на память то время, когда писал первую диссертацию.

Среди профессоров он отличался дисциплинированностью. Те его коллеги, которые заведовали большими лабораториями, общие собрания посещали редко, он же приходил на каждое и всякий раз выступал, и его стали выдвигать в партбюро. Вначале единственный профессор среди членов бюро, он имел вес, его избрали секретарем, потом переизбирали несколько раз. Он ревностно следил за выполнением положений Устава партии. Был нетерпим, когда коммунистами нарушалась дисциплина. Партийная работа шла гладко…

В это утро он не надел халата, не пошел в вегетационный домик. Медленно ходил по комнате, думая о Буданове. Вот упрямец! А как дерзко, независимо держится! На него пишут докладные, а он не делает никаких выводов, во всяком случае, не помогает Кочкареву. И в личной беседе, и на заседании актива Прутиков не заметил в Буданове ни смятения духа, ни раскаяния — тот вел себя так, будто был во всем прав. И Прутиков догадывался, как нелегко с ним Кочкареву. Иначе думать было нельзя, ибо не Буданов жаловался на Кочкарева, а Кочкарев на Буданова. Судя по двум докладным, он имел все шансы быть дважды наказанным — и по административной, и по партийной линии. Но этого пока не случилось. И Прутикова удивляла неблагодарность Буданова: не понимает чудак, что и Кочкарев, и Голубев, и он, Прутиков, относятся к нему по-человечески, хотят уладить все по-хорошему.

Кочкарева Прутиков считал авторитетным руководителем. На него не поступало ни письменных жалоб, ни заявлений. Что же касается публичного выступления Буданова на собрании, где он подверг острой критике заведующего мастерской, то Кочкарев исчерпывающе разъяснил тогда, что Буданов заблуждается, и доказал мифичность существования каких-то неблаговидных дел. Собрание приняло к сведению замечания Буданова о производственных неполадках и отразило это в проекте решения: повысить производительность, улучшить качество, поднять дисциплину… Прутикову было приятно читать это важное решение и очень неприятно читать докладные на коммуниста Буданова, который, как ему казалось, не боролся за повышение производительности, не улучшал качество и нарушал дисциплину. И его выступление на собрании Прутикову показалось демагогичным. Он не понимал одного: почему Уверов и Руднева защищают Буданова? Его сердило и другое обстоятельство. Передавая дело Буданова на рассмотрение партийной группы рабочих, он полагал, что тот наконец-то признает свои ошибки, но все получилось иначе. Буданов притащил с собой какие-то приспособления и, демонстрируя их, опроверг притязания Кочкарева. В результате его поддержали все коммунисты и вынесли решение: признать докладную заведующего необоснованной.

Прутиков остановился и почесал за ухом маленькой, пухлой рукой. С утра к нему приходил Кочкарев и заявил, что Буданов ему не нужен и пусть-де его переводят куда угодно. Но что он, Прутиков, мог предпринять, когда докладная Кочкарева признана необоснованной? Он опустил руки и задумался: «Перевести? А если не согласится? Не насиловать же, не переступать же границ?.. Нет, надо все-таки предложить, а там увидим».

Он без промедления набрал номер телефона мастерской и сказал, чтобы к нему прислали Буданова.

…Иван хлопотал над небольшим, давно бездействовавшим, обросшим паутиной и пылью прессом. С ветошью в руках ходил вокруг, вытирал пыль, смазывал пресс маслом. За этим занятием его и застала Галя.

— Вас вызывает Прутиков, — она испуганно округлила глаза.

Он взглянул на нее и, ничего не сказав, прошел мимо. Известие его не удивило, не встревожило, он просто не придал ему особого значения. Пришел на свое рабочее место, положил на верстак детали и отправился к раковине мыть руки. Мыло не мылилось. Рядом стояло старое ведро с керосином. Он сунул в керосин обе руки по локоть, потом подошел к крану и подставил их под струю. Когда наконец они были отмыты, умылся сам и посмотрел на себя в зеркало. Лицо было усталым и бледным, с синими кругами вокруг глаз.

В институтском коридоре его вдруг окликнул женский голос. Он обернулся и увидел Рудневу. Она легким шагом быстро приближалась к нему и, подойдя, подала руку. Раиса Ивановна уже знала, чем кончилось его дело на партийной группе, и была рада за него. Эта радость передалась и ему, он смутился и оттого немного растерялся. Она заговорила о подставках для пробирок, с изготовлением которых мастерская опять затягивала. Он нелепо стал оправдываться, что ничего не знает об этом, но вот вернется от Прутикова, обязательно поинтересуется.

— Вас вызывает Прутиков? — удивилась она.

— А что? — спросил Иван.

— Да ничего, — уклончиво произнесла она и пошла по коридору. Вдруг остановилась, посмотрела на него и двинулась дальше.

«Хотела что-то сказать, но не решилась», — подумал он и стал подниматься на второй этаж. Постучав, вошел в кабинет Прутикова. Профессор был один. Они посмотрели друг на друга. Прутиков на Буданова — как на человека, который суется не в свои дела. Буданов же на Прутикова — как на секретаря, который, к сожалению, не был похож на тех, каких он встречал на заводе. Те выслушивали людей, приходили к ним на рабочие места, интересовались делом. Ничего подобного в Прутикове он не замечал, но как дисциплинированный коммунист соглашался с мыслью: секретарь есть секретарь.

Приглашая к себе Буданова, Прутиков рассчитывал, что докладные Кочкарева и двукратное обсуждение произвели свое действие (он хорошо знал, как эти обсуждения действуют на психику), и потому начал разговор издалека — спросил, как идут дела в мастерской, как настроение.

Буданов знал, что профессора мало интересовала мастерская и вопрос его означал не более как формальность. По первой же реплике он понял, что Прутиков с ним неискренен, и потому сам сознательно обострил разговор:

— Работать — работаем, а настроение… — он поглядел на Прутикова и добавил: — Хоть беги.

Прутиков прищурился. Вокруг глаз обозначились морщины, и его желтоватые глазки стали похожи на ромашки с увядшими лепестками.

— Что ж, не нравится, — пожал он плечами, — уходите на завод, там размах, заработок.

— Если бы меня интересовал только заработок…

Прутиков иронически поджал губы.

— Что же вас в таком случае интересует? Наука? Проблемы биологии? Или нечто иное?

— Проблемы биологии, — усмехнулся Иван. — Вы только о них и думаете…

— А вы о каких? — снисходительно осведомился Прутиков.

— Мои проблемы — они и ваши проблемы… Хотя вы далеко от них стоите. — Иван ощутил, как от волнения заколотилось сердце, но тут же попытался совладать с собой, взять себя в руки.

Прутиков усмехнулся:

— От каких же это проблем?

— От самых важных.

— А именно?

— Нравственных, — сказал Иван.

— Что вы под этим разумеете?

— Разуметь-то — мало… Мы призваны решать их.

— Каким же, любопытно, образом?

— Самым человеческим.

— Вы хотите, чтобы я каждого за ручку водил?

— Прежде чем взять человека за ручку, надо знать, куда повести.

— Демагогия! — повысил голос Прутиков. — Вы хотя бы поняли, почему вами недоволен Кочкарев?

— Я-то понял… А вы, видно, не поняли или делаете вид, что не поняли.

— Я делаю вид… Ну и ну, батенька… Бьемся с вами, теряем время… Человек взрослый, а ведете себя, как дитя неразумное.

Иван внезапно улыбнулся. Прутиков с сердитым недоумением посмотрел на него: — Чему улыбаетесь?

— Так… — проговорил Иван. — По ассоциации… Вспомнил про одно дитя, которое крикнуло: «А король-то голый!»

— Опять намеки… Это вы про кого?.. Кочкарев, что ли, голый?

— Кажется, вы его уже одели.

— А вы раздеть хотите?

— В этом вся задача.

— Много на себя берете! — вскипел Прутиков.

— Вам легче. Вы ничего не берете.

— А вы, значит, взяли на себя решение нравственных проблем?

— В какой-то мере — да, — без тени волнения отвечал Иван. — Но есть и другие проблемы… Вот вы говорили о проблемах биологии. А без современной техники разве можно решить их? — Он чувствовал, что нащупал верную нить разговора и что сейчас как никогда выскажется до конца. — Наука без техники, что птица без крыльев, — ввысь не поднимется. А кто этой техникой заведует? Кочкарев! Кто он и что он? Разве не видно?.. На заводах, на фабриках повышают производительность, экономят каждый грамм металла, говорят о недостатках, отстраняют неспособных руководителей, увеличивают отдачу продукции, внедряют и развивают социалистическое соревнование! Почему же нельзя сделать это здесь? А то получается — в одном месте укрепляют экономику, а в другом не думают о ней, больше того — раскачивают ее… растаскивают.

— Растаскивают?.. А вы что? Поймали кого-нибудь за руку?

— А если бы поймал я, вам было бы приятно? Коль пустили козла в огород, сами его и гоните оттуда.

Профессора все больше раздражал и злил этот рабочий. Наглец! Вздумал поучать его, Прутикова!

— Вот что, — устало сказал он, собираясь закончить разговор, который ему надоел. — Я вас вызвал не для диспута. — Помолчал и заговорил сухим, официальным тоном: — Видите ли, у вас с Кочкаревым сложились плохие отношения. Не сработались, так сказать. Зачем вам портить нервы? — Голос его зазвучал вдруг сочувственно. — Не лучше ли перевести вас на другое место? Куда — вы выберете сами. — Он с участием посмотрел на Буданова. — А то и вам неприятно и нам.

Иван покачнулся. На какую-то долю секунды ему показалось, будто он с высоты летит в пропасть. Перевод означал крах его позиции. Уйти — значит перемениться, стать тем человеком, каким хотел его сделать Кочкарев. «А что скажут ребята? Как будет злорадствовать Петухов! — пронеслось у него в сознании. — Нет, такое невозможно».

— Я принципиально не уйду! — твердо заявил он.

От этих слов пухленькая ручка профессора сжалась в кулачок.

— Товарищ Буданов, — снова заговорил он строго официальным тоном, — то, что на партийном собрании рабочих докладная Кочкарева признана необоснованной, еще ничего не значит… Мы можем этот вопрос поставить на институтском партийном собрании. Надеюсь, оно будет объективней. — Он нагнулся над бумагами и искоса сверкнул глазами. — Вообще, начнем все сначала.

— Ну что ж, — сказал Иван. — Если оно будет объективно, чего же мне бояться? — Он поднялся и быстрыми шагами вышел из комнаты.

У Никанора Никаноровича было хорошее настроение. В столярной мастерской, хотя там работало всего пять столяров, дела шли отлично, поскольку это были настоящие мастера-краснодеревщики.

Для прибора требовалась подставка. Ее можно было сварить из уголков, потом облицевать пластиком — так и было указано в чертеже. Но у Никанора Никаноровича были свои цели и задачи. Он решил, что она должна быть не просто подставкой, а шедевром мастерства краснодеревщиков. И надо отдать должное столярам: подставка получилась на славу.

Когда-то в старину русские умельцы для царей и князей изготовляли уникальные табакерки, инкрустированные золотом и серебром. Овальной формы подставка была похожа на огромную табакерку высотой около метра. Правда, на ней не было ни золота, ни серебра, но инкрустация была — цепочка ромбиков из дорогостоящей древесины груши, врезанная в отполированный орех, окаймляла «постамент». Так Никанор Никанорович называл подставку.

Похвалив столяров за отличную работу, он велел перенести подставку в слесарную мастерскую.

— Вот те и чурошники! — восторгаясь столярами, говорил Андрей, сняв кепку и почесывая затылок. — Этакое раньше в царские хоромы ставили для принцесс и разных там величеств.

Буданов не согласился с ним.

— Не знаю, — пожал он плечами, — для чего надо было вместо простой и добротной подставки закатить такой парад?

Никанор Никанорович смолчал. Он был рад, что тот пока не догадывался, что к чему, а думал только о производстве да экономии. Взглянув мельком на Буданова, он распорядился, чтоб на «постамент» поставили прибор и тщательно закрепили.

— Прибор не закончен, — пытался возразить Сухопаров.

— Это не имеет значения, — сказал Никанор Никанорович, — закончишь после. Нам надо его отвезти в лабораторный корпус.

В актовом зале шла научная конференция. Никанор Никанорович стоял в коридоре и нетерпеливо поглядывал на дверь. Прошло уже часа три, а там все говорили и говорили. Кочкарев устал, переступал с ноги на ногу. Но и уйти не мог. На конференции было все начальство, и хотелось вот так, сразу всему руководству, показать красавец прибор. Никанор Никанорович давно хотел поговорить с Поповым, казавшимся ему самой значительной фигурой в институте. Возможности все не представлялось, а сегодня выпадал подходящий случай.

Шел четвертый час конференции. Никанор Никанорович терял самообладание. Наконец дверь распахнулась, в хлынувшей из зала толпе он увидел знакомую фигуру первого заместителя директора, бросился навстречу, могучим телом рассекая поток людей, и, прежде чем Попов успел опомниться, подвел его к прибору. Ученые тоже остановились, образовав живое кольцо. Здесь были и Голубев и Прутиков.

— Какая вещь! — воскликнул Голубев. — Вот тебе и Кочкарев!

— Да я же потомственный краснодеревщик! — отозвался польщенный Никанор Никанорович. — Когда-то мой дед был поставщиком мебели для двора. Могу еще не такое завернуть!

Прутиков любовался прибором тоже. Владимир Алексеевич Попов глядел на сооружение молча. Он не сказал о «постаменте» ни хорошего, ни плохого, но пригласил к себе в кабинет Никанора Никаноровича и Голубева. За ними вошел и Прутиков.

В просторной комнате было светло и прохладно. Владимир Алексеевич любил свежий воздух. В его кабинете не курили даже близкие друзья. А если накуривали во время какого-нибудь заседания, он после открывал все форточки и уходил, пока кабинет проветривался.

Усевшись в свое массивное кожаное кресло, Попов посмотрел на Никанора Никаноровича.

— Это хорошо, — сказал он, — что у нас могут делать такие вещи. В институте придется сменить кое-какую мебель. Но это потом. Сейчас у меня к вам иная просьба. У одной нашей сотрудницы недавно умер муж, живет она очень скромно, местком кое-чем ей помог. А наш директорский фонд пока пуст. Женщина находится в затруднительном материальном положении, мебели у нее никакой, надо помочь, изготовить хотя бы шкаф. Институт не обедняет, а человеку будет приятно, что о нем думают и заботятся.

— Конечно, — с готовностью согласился Никанор Никанорович. «Клюнуло», — радостно думал он, выходя из кабинета. Нежданно-негаданно открывалась перспектива «левой» работы.

Он спустился вниз, набрал номер мастерской и велел, чтобы явились рабочие, — прибор надо отвезти обратно.

Прибор внесли в мастерскую, поставили на прежнее место.

— Ну и дьявол! — воскликнул Куницын. — Надо же было такую махину тащить к заместителю директора.

— Кочкарев, как ребенок: не успеет что-нибудь смастерить, как уж кричит: «Мама, смотри, что я сделал!», — засмеялся Ремизов.

— А по-моему, он, как купец, любит показать товар лицом, — сдержанно сказал Иван.

— Вы думаете, прибор будет работать? — оживился Сухопаров. — Над ним надо было еще посидеть, подумать, я это хорошо знаю, я ж его собирал.

— Вот он и свалит на тебя! Скажет: сборщики намудрили, — Ремизов потянулся. — Эх, если бы я умел писать, я бы в газету: так, мол, и так, человек не у места, и все такое… Разве можно такого держать? — Он повернулся к Буданову: — Люди пишут, а мы что?

— Зачем в газету? — возразил тот. — Дирекция ничего не знает, нужно написать ей.

— Дирекция не знает? — горячился Ремизов. — Было же у нас собрание, говорили! А толку? Возьмут нашу депешу — и тю-тю.

— Посмотрим… — проговорил Иван.

— Действовать надо, а не смотреть. — Ремизов сел на верстак.

— Подождите, ребята, пускай Буданов опишет все, а мы подпишемся, — вмешался Куницын.

— Коллективное письмо… А не попадет за это? — высказал опасение всегда осторожный Голубенко.

— Да что там? Коли правда, дуй до конца.

— Правда-то правда, но против Кочкарева… А это, брат…

Они спорили, но никто из них не защищал Кочкарева.

Иван прекрасно понимал сомнения Ремизова. Ведь дело не только в Кочкареве, но еще и в Голубеве, и в Прутикове. Однако он чувствовал: пора действовать.

— Хорошо, — согласился он, — давайте останемся после работы, подумаем, как и что…

— А чего кумекать? Дело-то ясное, — сказал Куницын. — Ты давай катай письмо, а мы поставим подписи.

— Ивану нельзя, — обеспокоился Ремизов. — Его могут обвинить, скажут: организовал ребят. Как члена партии накажут.

— А кто же будет писать? Я не могу, ты тоже. К чужому дядьке идти? — Куницын повернулся к Ивану. — Ты сам-то не дрейфишь?

Иван дорожил мнением ребят и меньше всего хотел, чтобы они сомневались в нем.

— Я согласен.

— Во! Покажи им ядрену бабушку! — Куницын победоносно взглянул на Ремизова. — А ты говорил…

Андрей схватил его за плечи, повернул к себе спиной и дал пинка. Куницын отлетел к стенке.

— Но, но, не очень! — Он схватил болванку и шутя замахнулся на Ремизова.

Пока собирались домой, еще не раз возвращались к разговору, как лучше, складнее и убедительнее составить письмо.

— Ты так и пиши, — наставлял Куницын, — не может он быть хорошим заведующим, пускай дают другого. Какого черта? Будто на нем свет клином сошелся.

— Ладно, — отмахивался Иван…

У лабораторного корпуса откуда-то со стороны, словно из-под земли, появилась Раиса Руднева. В зеленом пальто с куньим воротником, в меховой шапочке. Иван поразился: «Да она, оказывается, красавица!» Было что-то особенное и в том, как она пошла ему навстречу, и в том, как подала руку. Он ощутил тепло ее маленькой ладони.

Раисе было за тридцать, но в ней жило обаяние юности. Кандидат наук, она уже два года занимала должность старшего научного сотрудника. В институте знали, что она единственная дочь доктора наук — генетика Ивана Михайловича Руднева, который после биологической дискуссии 1948 года попал в немилость. С прежней работы пришлось уйти, он поступил в другой институт, но вскоре заболел и скоропостижно скончался. Это был человек принципиальный, отстаивающий свою точку зрения до конца. Унаследовав эти качества отца, Раиса тоже никогда не отступала от истины ни в науке, ни в общественной жизни. В Иване она увидела честного, порядочного человека и очень симпатизировала ему.

Заметив, что он смущен, Руднева заговорила первая, спросив о делах мастерской.

Иван чувствовал какую-то скованность, отвечал односложно. У Раисы появилось желание расшевелить, разговорить его. Когда они подошли к остановке, автобуса не оказалось, и они как-то само собой, не сговариваясь, пошли дальше.

— А что вы делаете вечерами? — вдруг спросила Раиса. Ей в самом деле было это интересно.

— Когда как, — отвечал Иван, глядя себе под ноги. Ему не хотелось говорить, что он читает, ходит в кино и театр. — Вероятно, то же, что и вы, если не считать ваши научные и сугубо женские дела.

Ей понравился ответ, она с улыбкой смотрела на профиль его бледного лица, подстраиваясь к его большим шагам.

— А чем увлекаетесь, что больше всего вас интересует? — Раиса поскользнулась и, чтоб не упасть, ухватилась за его руку.

Они пошли медленнее.

— Люблю спорт, поэзию, интересуюсь политикой, — сдержанно отвечал Иван, не думая хвалиться тем, что действительно хорошо знал и любил. — А вы что любите?

— Почти то же самое, — проговорила она. — Но прибавлю еще музыку. Это у меня от мамы. Она меломанка, без музыки не может ни дня. Когда я еще была маленькой, меня и папу водила по концертным залам. Разумеется, я плохо тогда разбиралась в музыке и во время исполнения какой-нибудь симфонии задавала самые нелепые вопросы. С трудом досиживала до перерыва, потом мы с папой сбегали, — он тоже не очень любил музыку и ходил на концерты только ради мамы.

— А у меня, наоборот, отец очень увлекался музыкой. Знаете, он отлично играл на гармонике. — Увлекаясь, Иван начал рассказывать: — Когда мы еще жили в деревне, бывало, выйдет на крыльцо и заиграет. Мать его ругает: до седых, мол, волос дожил, а пустяками занимаешься. Из-за этого у них часто происходили ссоры. Поехал он как-то в Москву, чтоб по хозяйству что-нибудь купить, а вместо этого привез новую гармонь. Мать ему: дети разуты, раздеты, а ты пиликалку приобрел, о себе только и думаешь! Отец в ответ лишь улыбался… Простой был, а искусство любил, особенно оперу. Когда в столице бывал, обязательно ходил в Большой театр. Шаляпина, Собинова, потом Михайлова слушал… А еще был такой протодьякон знаменитый, то ли Розанов, то ли Розов, я уж забыл, так вот, чтоб послушать его, отец несколько раз в церковь ходил… Цирк тоже любил. Там, говорил, настоящее, неподдельное искусство. А вот кино не любил, считал, что в кинематографе много фальши… Вообще, оригинальный был старик. Когда больной при смерти лежал, все просил не выключать радио — от музыки становилось легче.

Раисе все больше нравился Иван. Она держалась за его руку и совсем не думала о том, хорошо это или плохо. Было такое ощущение, будто они знакомы давно, с самого детства.

В сумерках, при свете уличных фонарей Иван казался ей моложе, почти юношей. Он был в сером полупальто, в котиковой шапке-ушанке. Энергичный подбородок, правильные черты делали его лицо очень привлекательным.

— Вы любите свою профессию — скорее утверждая, нежели спрашивая, произнесла она, хотя ей очень хотелось знать, почему он выбрал такой путь в жизни — стал рабочим.

— Свою профессию я люблю больше всего. Если бы у меня ее отняли, я стал бы несчастным человеком.

— Вот как! — удивилась Раиса. — Быть влюбленным в свою специальность — это хорошо. Но не бывает ли вам иногда скучно? Все-таки слесарная работа однообразная и тяжелая. Проработать восемь часов — это уже утомительно, а завтра опять то же самое. И так всю жизнь, неделя за неделей, год за годом…

«Так вот что ее заинтересовало!» — всплыла ревнивая мысль в сознании Ивана.

— Как вам сказать? — начал он раздумчиво. — Слесарная работа — сугубо мужская профессия. Женщина может быть писательницей, ученой, ткачихой, портнихой, но хорошим слесарем она никогда не будет! Да, пожалуй, и не возьмется. Женщины работают и токарями, и шлифовщицами, и фрезеровщицами — словом, станочницами. Там у них что-то еще получается, там станок, а у слесаря — руки и голова. Хороший слесарь, он, как скульптор. Только скульптор ваяет людей, животных, а слесарь обычные вещи, но процесс труда один и тот же.

— Но ведь женщины тоже бывают скульпторами, — возразила Раиса. Ей казалось, что Иван, говоря о мужских и женских способностях, противоречит сам себе.

— Бывают, — согласился он. — Но женщины-скульпторы лепят. Пластилин, воск, глина, гипс — вот их стихия. А зубило, молоток, нож, которыми обрабатывают скульпторы мрамор, гранит и дерево, менее всего подвластны женщинам, здесь настоящего искусства они не покажут.

— Я об этом как-то не думала, — сказала Раиса. — Пожалуй, вы правы.

— Так вот, — он взглянул на Раису, — вы говорите — скучно. Однажды летом я видел, как скульптор около своего дома в садике высекал из глыбы гранита бюст человека. Работал он зубилом и молотком с утра и до вечера в течение четырех месяцев. Боже, думал я, глядя на его однообразные движения, как это скучно, как ему не надоест, какое нужно терпение! И тогда мне подумалось, что наша слесарная работа намного веселее, разнообразнее и живее. Хотя она требует меньше таланта, но в ней ежеминутно нужна смекалка, а в этом вся прелесть труда.

Иван мягко высвободил свою руку из руки Раисы и, остановившись, вынул из кармана папиросы. Отвернувшись от ветра, зажег спичку. На мгновение пламя выхватило из темноты его прямой нос, красивые губы. Раиса поймала себя на мысли, что любуется им.

Еще на том самом собрании, когда она увидела его впервые в рубахе с расстегнутым воротом, с засученными рукавами, взволнованного и гневного, говорящего без обиняков, он произвел на нее впечатление и энергичной манерой говорить, и прямотой суждений, и искренней озабоченностью об общем деле, а не о собственном благополучии.

Руднева давно уже переступила порог наивной юности, способной самозабвенно отдаваться увлечению, и свыклась с мыслью, что никогда не выйдет замуж, всецело посвятит себя науке. В институте примером ей служили несколько пожилых женщин — научных работников, и она готовила себя к такой же участи. Ей хорошо была известна вся деловая сторона институтской жизни: какие покупались новые приборы, центрифуги, электронные микроскопы, масс-спектрометры, холодильное оборудование. Она знала, что институту требуются люди с опытом работы в промышленности.

И вот теперь один из таких людей столкнулся с многоопытным Кочкаревым. Она очень хотела, чтобы Иван одержал победу, к которой упрямо шел. Но ему нужна была помощь, и прежде всего партийной организации. А во главе ее стоял Прутиков, и поэтому дело в значительной мере осложнялось.

Пока Иван прикуривал, она, как девочка, носком сапожка чертила по снегу. Когда он повернулся к ней, она улыбнулась:

— Вы знаете, о чем я сейчас думала?

— О чем же? — он вопросительно посмотрел на нее.

— О вашей работе. Вы сказали: прелесть вашего труда заключается в смекалке. Это верно. Я, конечно, была не права, назвав вашу работу скучной. Вообще, физический труд лучше, чем умственный. Ведь недаром Павлов любил больше первый, чем второй, а он-то был гений. Потом вы сказали, что слесарная работа сугубо мужская, — это тоже очень верно. Я не знаю почему, но мне кажется, среди рабочих больше настоящих мужчин, чем среди работников других сфер труда. Может, это связано с профессией, но рабочий человек — человек дела… Ваше собрание мне очень понравилось. Я внимательно слушала, и ни одного пустого выступления не заметила, а у нас их хоть отбавляй! Болтовня — это тоже своего рода порок, который трудно поддается исправлению, потому что каждый говорящий хочет, чтоб в нем видели ценного работника, а на деле порой оказывается просто демагогом… Ой, я, кажется, заболталась! — спохватилась она.

Ивану было приятно слушать ее, он с удовольствием вслушивался в интонации ее голоса. То, что она говорила, было ему близко. Он тоже не любил пустой болтовни.

Они прошли еще несколько остановок, иногда замолкали, думая каждый о своем. Ивану нужно было свернуть к дому. Он остановился.

— Вот моя улица, — сказал он нерешительно.

— Вы здесь живете? — Ей хотелось идти с ним дальше.

Иван почувствовал, что она огорчена расставанием. Ему тоже стало грустно, оттого что сейчас эта милая, простая женщина уйдет. Он не знал, пойдет ли она дальше пешком или сядет в автобус. Если пешком — он непременно проводит ее. Но тут из темноты выкатился автобус, Раиса быстро вскочила на подножку и, сняв варежку, помахала ему рукой.

Низкие трехоконные избушки с покатыми соломенными крышами скрываются в тени ветел. У покосившихся завалинок длинные оглобли опрокинутых сох, деревянные решетки борон. По дороге тянутся возы со снопами. У гумен остроконечные пики скирд. Курятся овины, разливая пахучий дымок, скрипит колодезный вал, слышится звон отбиваемых кос…

Буданов лежит на диване с закрытыми глазами и вспоминает далекие картины детства и отрочества.

Он видит себя на печке. Отец запряг лошадь, вошел в избу, в глазах его тревога.

— Собирайся, сынок, повезем тебя в люди… — говорит он, и голос его дрожит.

Мать завязывает в узелок пару домотканых рубашек и штанов, крестит сына и целует его в лоб. Перед Иваном встает расхлябанная дорога. Кругом бушует весна, вдали токуют тетерева, их песнь перекликается с журчанием ручьев. В глубине леса ухает сова. Переваливаясь из колдобины в колдобину, трясется телега. Голова отца в старом картузе качается в такт шагам лошади. Он не замечает ни весны, ни пения птиц, сидит, согнувшись, лицо его хмуро и неподвижно. В руках вожжи, он изредка дергает их и сипло покрикивает на лошадь, та трусит, потом снова переходит на шаг. Ноги ее шлепают по грязи, ямки следов заполняет мутная жижа. Из леса они выезжают в поле, разделенное на узкие полоски. Мужики, обутые в чуни, ходят за плугами, помахивая длинными кнутами. Стаи грачей с криком перелетают с места на место.

Они с отцом минуют несколько деревень и въезжают в уездный городок с золотыми главами монастыря.

Вымощенное булыжником шоссе засорено сеном и перетертой соломой. По обе стороны его стоят обшитые тесом двухэтажные дома. На многих из них вывески частных лавок и магазинов. Из окон трактира валит пар. У съехавшихся подвод ходит индюшачье племя, копошатся куры.

На окраине города, у дома, огороженного частоколом, отец остановил лошадь, спрыгнул с телеги. Скрипнула крашеная дверь, на крыльце в длинной подпоясанной рубашке и начищенных сапогах появился хозяин. Вслед за ним вышла в белом платочке высокая остроносая хозяйка. Она неуклюже подбоченилась и оглядела Ивана с ног до головы.

— Кого ты привез? — недовольно говорит хозяин. — Мне работник нужен, а этого куда?..

— Да вы уж не беспокойтесь, — униженно отвечает отец. — Он у меня все может, в обиде не будете, и топором, и пилой рука-то набитая.

— Ладно, ладно, — соглашается хозяин, — дело покажет…

— Вот и я говорю, что покажет, — обрадованно говорит отец и дает Ивану наказ слушаться хозяина, потом обнимает сына, быстро садится в телегу и, не оглядываясь, уезжает.

Угодливость отца Ивану тогда была непонятна, но теперь при воспоминании этой сцены он чувствует щемящую боль…

Иван прожил у хозяина небольшой срок, но сейчас нет-нет да и представит себя мальчиком среди чужих людей. Он то носит воду и колет дрова, то работает на огороде, то его держат на побегушках. И это все бы ничего, работы он не боялся, если бы не избалованные хозяйские дети и упрямая старая коза, которые донимали его до невозможности. Дети властвовали над всем домом, озорничали, били посуду, пачкали скатерти, портили мебель, а за каждую их проказу отвечал Иван.

А коза?.. Иван до сих пор не забыл ее морды, всегда в чем-то вымазанной, с нахальными навыкате глазами, с грязными клоками шерсти, всегда что-то жующей. Это была не коза, а сущий дьявол. Как Иван ни привязывал ее, как ни опутывал веревками шею, туловище или рога, она каким-то чудом распутывалась, покидала отведенную ей лужайку и, постукивая острыми копытцами, устремлялась в хозяйский огород. Со вздыбленными волосами и перекошенным лицом хозяйка набрасывалась на Ивана. Уклоняясь от ее костлявых кулаков, он гонялся за козой. На крик сбегались соседи, останавливались прохожие. Царапая босые ноги, обжигая крапивой руки, Иван бегал за ней, пока не начинал задыхаться. Положение спасал сосед. Он ловил козу, привязывал к столбу, ругая и совестя хозяйку.

— Беги, сынок, отсюда, — вздыхая, говорил он Ивану, — изуродуют они тебя. В Москве уйма заводов строится, человеком станешь.

Ночью на соломенной постели в закутке между печкой и стеной Иван ворочался с боку на бок. Он давно бы удрал от хозяина, да боялся отца — тот не прощал вольности. Но однажды решение бежать пришло окончательно. Рано утром, завязав в узелок свое барахлишко, выпив ковш холодной воды, он было уже шмыгнул в дверь, как неожиданно проснулась хозяйка. Она соскочила с постели, подбежала к двери и растопырила руки:

— Не пущу! Придет твой отец, он те даст…

Иван, съежившись, смотрел на ее заспанное злое лицо. Она была похожа на бабу-ягу, которую он видел на картинках, когда зачитывался сказками. Что-то сильное изнутри толкнуло его, он нагнул голову и, ринувшись вперед, проскользнул между косяком и хозяйкой. Проснулся разбуженный шумом хозяин. Иван, хлопнув дверью, вихрем промчался через сени, разом прыгнул через все ступеньки крыльца, прижав к себе узелок, и дал стрекача. Распугивая гусей и кур, он бежал вдоль посада, сверкая босыми пятками. За ним, задыхаясь, гнался хозяин.

— Стой, стой! — орал он.

Иван пробежал улицу, поднялся на гору. Остановившись, оглянулся. Хозяин стоял в конце посада, приставив ко лбу ладонь, смотрел вслед беглецу. Иван показал ему кукиш и отправился восвояси.

Он быстро, споро шел по извилистой, утопающей в зелени дороге. Перепрыгивая через лужи и ручьи, оглядывал просторы, вдыхал запахи полей, наполняясь звуками звенящей весенней природы. От вольного воздуха и обретенной свободы зарумянились щеки, засветились глаза. Такого ощущения он еще никогда не испытывал.

С бьющимся сердцем вошел в родной дом. Отец сдвинул брови и молча стал расстегивать ремень. Иван бросился к нему на шею, прижался дрожащим телом и заплакал. Заплакал не так, как плачет капризный ребенок. Мокрое его лицо выражало не мольбу, не боязнь, а горечь незаслуженных обид. Отец сник. Он больше не настаивал на своем, хотя и не раскаивался в том, что отдал сына в люди, — это была необходимость. Его, однако, радовало, что Иван бежал не от трудностей, а от несправедливости.

Оставшись дома, Иван с первых же дней стал приставать к отцу, чтоб тот отправил его в Москву. Желание обучиться ремеслу было так велико, что в конце концов он добился своего. Мать с прежней покорностью собрала его в дорогу, перекрестила и поцеловала в лоб.

Москва оглушила Ивана гудками, грохотом, звоном. От пестроты и шума движения кружилась голова, от запаха проходивших автомобилей тошнило. Казалось, город завертит его, затрет, он затеряется в нем. Но он не пал духом. В тонких молескиновых штанах, в ситцевой косоворотке ходил от завода к заводу, но несовершеннолетних нигде не принимали.

В разгаре была первая пятилетка, одно за другим вырастали новые предприятия. В стране остро ощущался недостаток квалифицированных рабочих. По распоряжению правительства спешно организовывались механические школы и училища. Но набирали туда не подростков, а взрослых людей. Их, не имеющих специальностей, в то время было несметное количество. В одну из таких школ и пришел Иван. Но ему снова не повезло: до совершеннолетия не хватало двух лет. Он ходил к директору, просил, умолял. «Не имеем права, — разводил тот руками. — Программа рассчитана на взрослых, мальчикам будет не под силу. Погуляй годика два, тогда милости просим».

Но Ивану было не до гулянья, жажда работы одолевала его. Вместо паспорта у него была метрическая выписка, на листке бумаги удостоверялся год его рождения — 1915-й. Ивана внезапно осенило: стоило последнюю цифру 5 переделать на 3, как дата его рождения превращалась в 1913 год. Он приобретал два необходимых года, перед ним открывалась дорога в школу. «Но это же подделка документов», — почувствовал он угрызения совести. В воображении рисовались суд, тюрьма. Он измучился от сомнений, но в конце концов пришел к здравой, оправдывающей его мысли, что он несовершеннолетний и судить его будут не так строго, как взрослого.

Он ходил по городским улицам, в глубине души считая себя правым. Подобрал под цвет чернила и начал тренироваться, переделывая пятерки на тройки. Исчертил массу бумаги, набил руку. Но когда приступил к метрикам, от волнения дрожали руки, подделка получилась грубой: на новоиспеченной тройке виднелся хвостик пятерки. Чтоб убрать его, он, нажимая на перо, жирной линией еще раз обвел цифру. Подделка стала еще заметней. Это снова повергло его в мучительные раздумья, но желание попасть в школу все же взяло верх.

Чтобы выглядеть старше, Иван на сапоги, в которых приехал из деревни, набил добавочные каблуки, а внутрь настелил столько стелек, что едва мог обуться. Он стал на пять сантиметров выше, теперь ему надо было выглядеть «потолще». Он надел все, какие у него были рубахи, поехал в универмаг и там перед огромным зеркалом оглядел себя. Крутился, вызывая улыбки продавцов и покупателей… Сейчас Ивану и самому стало смешно, но тогда он настолько был поглощен мыслями о механической школе, что, кроме себя, ничего вокруг не видел.

Недалеко от Боткинской больницы, на месте, застроенном теперь новыми зданиями, стоял деревянный одноэтажный дом, обнесенный забором. Над дощатыми воротами броская вывеска гласила: «Механическая школа № 2». Мучимый сомнениями, Иван переступил три ступеньки низенького крыльца и остановился у двери отдела кадров. Поправил одежду и с замирающим сердцем прислушался. За стеной стучала пишущая машинка, разговаривали женщины. Иван открыл дверь. У окна сидела женщина в очках, с гладко причесанными волосами, в белой блузке, напротив работала машинистка. Он приблизился к той, которая была в очках, и сбивчиво объяснил, зачем пришел.

— Такой молоденький! — Она взглянула на его сапоги, потом на рубаху, из-под ворота которой выглядывала другая. — На кого хотите учиться: на слесаря или на токаря? — она улыбнулась.

— На слесаря, — ответил он не своим голосом.

— Пишите заявление, — предложила женщина, не спрашивая у него документов, — и заполните вот это… — Она протянула ему анкету.

Он взял ручку и пристроился на уголке стола. От волнения его била дрожь, руки тряслись. На бумаге получались каракули. Ивана прошиб пот.

— Так не годится, — сказала женщина, наблюдавшая за ним, — надо писать четко. — Взяла у него анкету, скомкала ее и бросила в корзину. Достала из письменного стола новую и приготовилась заполнять сама. — Ваша фамилия?

Он сказал. По бумаге бойко забегало ее перо.

— Год рождения?

Он вздрогнул.

— Ну что же вы? — она подняла голову.

— Мой год рождения… — пробормотал он, не решаясь, какой назвать: настоящий или тот, который был подделан. Когда шел сюда, его одолевал страх, теперь мучила совесть. Женщина была такой доброй, внимательной. — Мой год рождения, — повторил он, — 1915-й. — И обмер, вспомнив, что в документах числится другая дата. Но тут же почувствовал облегчение оттого, что сказал правду. Теперь он был готов уйти, искать другую работу или ехать обратно в деревню. Он думал, что сейчас женщина скажет, что несовершеннолетних не принимают. Но она молча записала дату его рождения в анкету. Ничего не понимая, он машинально ответил на все остальные вопросы.

— Метрическая выписка у вас с собой? — покончив с анкетой, спросила женщина.

На лбу Ивана выступили капельки пота: он должен был показать метрики, в которых числился поддельный 1913-й год. Вот сейчас все откроется! Красный от стыда, он достал из кармана бумажку и подал ее.

Но женщина даже не заглянула в нее, вместе с анкетой положила в папку.

— Вот и все! — объявила она. — Вы зачислены в слесарную группу. Завтра на работу. — И назвала его табельный номерок.

Он выкатился из канцелярии и запрыгал от радости. Но тут же, остановившись, задумался: «Как же теперь быть? В анкете одно, в метриках другое. Рано или поздно это откроется. А что будет тогда? Ее, наверное, снимут с работы, а меня с позором выгонят. Почему я не рассказал все?..» Светило яркое летнее солнце, стояла жара. От трех надетых рубашек Иван взмок, сапоги жали. Он прошел несколько шагов и решительно повернул обратно. Мысль, что из-за него пострадает добрая женщина, не давала покоя. «Расскажу все, а там будь что будет». Он ускорил шаги, снова подошел к зданию, проскользнул в проходную, открыл дверь канцелярии. Женщина в очках удивленно подняла голову. Чувствуя себя нескладным, Иван мялся у порога, переступая с ноги на ногу.

— Я несовершеннолетний, — наконец сказал он.

Она недоуменно смотрела в его измученные глаза.

— Ну и что?

— Несовершеннолетних не принимаете, а меня зачислили…

— Так что же вы, против?

— Что вы!.. Боюсь, вам попадет за это. — Он совсем смутился.

— Скажите, пожалуйста, какой рыцарь! Ради этого и вернулись?

Он молчал.

— Сколько же вам лет?

— Шестнадцать…

— Тогда все в порядке.

Он ничего не понимал.

— Ах, вот что! — догадалась она. — Вы думаете, что мы принимаем только взрослых. Нет! — она засмеялась. — У нас теперь есть другое распоряжение — принимать подростков, достигших шестнадцати лет. Количество выпускников приказано увеличить в два раза, стране нужны кадры. Школа будет работать в две смены, понятно?

— Ага, — он широко раскрыл рот.

Она оживилась и стала еще добрее, за оправой роговых очков поблескивали ее карие глаза.

— А ты, значит, думал, что я ошиблась, и переживал, — сказала она, по-матерински обращаясь к нему на «ты».

— Угу…

— Ты из деревни?

Он кивнул.

— В Москве-то с кем — один?

— Один.

— Трудно?

— Так себе…

Она спрашивала, он отвечал. Разговаривая с ней, он все время думал о метриках, что они поддельные, а она не знает об этом. «Как бы ей сказать?» — вертелось в голове, а женщина все задавала вопросы. Наконец он выбрал момент и попросил, чтобы она достала его документы.

— Зачем это еще? — Она строго посмотрела на него.

— Они фальшивые, — выдавил он.

— Фальшивые? Что же вы — под другой фамилией? — опять перешла на «вы» женщина.

— Я год рождения подделал, — признался он.

— Вот в чем дело! Разве можно так? За это же судят.

— А что мне было делать? — Он запнулся. — Вы уж отдайте, пожалуйста, я напишу в деревню, пришлют новые.

Она молча встала, подошла к полке и, взяв папку, вернулась к столу. Увидев поддельную тройку, укоризненно покачала головой.

— Больше не будете?

— Что вы! — Он отчаянно замахал руками.

Женщина взяла ручку, обмакнула перо в чернильницу и вместо тройки вывела крупную цифру пять.

— Ну теперь, кажется, все.

— Большое вам спасибо, — растроганно проговорил он…

Слесарная группа, куда, не помня себя от радости, примчался Иван на следующий день, состояла из взрослых мужчин. Тут были бывшие башмачники, извозчики, огородники, частные мелкие торговцы, профессии которых теряли свое значение. Тут были крестьяне из Ярославля и Калуги, Владимира и Рязани, окающие и акающие, со своими областными словечками и привычками. Ивана поставили за верстак с большими кузнечными тисками.

— Будем учиться рубить железо, — сказал мастер, тощий седоусый старичок.

Он показал, как надо держать зубило и молоток. Для наглядности сам встал к тискам, молодцевато приосанился и минут десять кряду показывал, что и как надо делать. Потом отбросил молоток и зубило.

— Теперича попробуйте сами.

Десятки молотков одновременно взметнулись кверху. Поднялся стук и звон. Слева от Ивана стоял высокий мужчина с длинными, как слеги, руками. При ударах щеки его дергались, а брови поднимались. С другой стороны трудился в поте лица парень, ранее уже работавший молотобойцем. Этот бил метко и сильно, и при каждом ударе зубило у него так и вгрызалось в железо. Самое главное для Ивана было не отстать от них. Поджав губы, он торопился и старался бить по возможности сильнее. Но при всей старательности после двух-трех ударов обязательно попадал по руке. Однако он не чувствовал боли — ему важно было успеть.

Первой сделанной им вещью был слесарный молоток. Потом он изготовил плоскогубцы, угольник, ножовочный станок. Ему присвоили разряд, он стал слесарем.

Теперь каждое утро в толпе рабочих он шел на завод и в проходной с достоинством развертывал пропуск. Первое задание, потом первая получка — радости не было границ…

Все это Иван вспоминал с улыбкой, как люди вспоминают самое приятное в цепи приятных событий жизни.

Он встал с дивана, потянулся. Картины прошлого наводили на раздумья. Припомнилось время, когда мало было отечественного оборудования и инструмента, в основном только импортное. В памяти всплывали миниатюрные с мехами, как у гармоники, немецкие шлифовальные станки «юнги», массивные английские станки «черчили». Чувствовалась нехватка инженеров, техников. Советская промышленность только еще набирала силы. Иван изготовлял первые в стране штангены, микрометры, потом постигал тайны изготовления станков, приборов. Когда многое было освоено и сделано, началась война.

Иван снова опустился на диван, закрыл глаза. Перед ним предстала затемненная Москва, бомбежки. В полутемном цехе над станками, скупо освещая обрабатываемые детали, горели маленькие лампочки. Люди работали самоотверженно. Враг приближался к столице. Завод остановился, началась эвакуация. Станки ставили на железные листы и прямо из цехов тащили по снегу к железнодорожной платформе, грузили в вагоны. Работали днем и ночью. Последний эшелон уходил пятого декабря, а на седьмое Ивану была прислана повестка в военкомат. С самого начала войны, сколько ни подавал заявлений, его не отпускали ни в армию, ни в ополчение. Теперь у него открылась возможность попасть на фронт. Как начальник ни уговаривал Ивана, ни приказывал ему, он с эшелоном, отправлявшимся в тыл, не поехал. Теперь его уже ничто не могло задержать. Уехавший завод ликвидировал все брони на людей, которые по каким-то причинам оставались в Москве. Иван насушил сухарей, собрал рюкзак и в назначенный час явился в военкомат. Там было людно, надымлено, но тихо. Он подал документы в окошко. Их взяли, потом через несколько минут вернули обратно. Иван ничего не понимал: ему снова продлили бронь. «Как же так? — вскричал он. — Завод-то уехал, зачем мне бронь?» Кто-то сзади положил руку на его плечо. Он оглянулся и увидел одного из старейших начальников цеха с их завода.

— Ты вчера ночью слышал, как бабахали пушки? — тот загадочно улыбнулся.

— Слышал, — с наивным простодушием отвечал Иван.

— Так знай: наши пошли в наступление, погнали фашистов. Есть решение партии восстановить завод.

Иван не поверил: в печати об этом ничего не сообщалось. Два дня назад газеты писали: «ни шагу назад», «стоять на смерть». Два дня как эвакуировался завод, и вдруг сразу — погнали врага, завод восстанавливать. Как-то не укладывалось все это в голове. Но начальник цеха уже тащил его за собой: «Ждет срочная работа».

Завод стоял безжизненный. К проходной и к дверям цехов намело сугробы. В неотапливаемых цехах от мороза лопнули водопроводные трубы. И хоть шаром покати: ни станков, ни людей, ни металла. На следующий день приехал секретарь райкома. С трудом собрал человек двадцать каким-то чудом оставшихся рабочих и повел долгий деловой разговор. Было решено немедленно приступать к работе.

Будто наяву, Иван снова увидел холодные, пустые цехи. Стены и окна сплошь покрыты лохматым инеем. Женщины в телогрейках, рукавицах. Головы закутаны толстыми шалями — видны только нос и глаза. Мальчики-подростки в отцовских сапогах и шапках. Ивана назначили мастером. Надо было восстанавливать завод, подростков и женщин обучать ремеслу, выполнять задания фронта.

Женщины, прежде не работавшие на производстве, боялись подходить к станкам, у них дрожали руки, они путали суппортные ручки. Иван терпеливо ходил от одной к другой, объяснял, показывал, подбадривал.

А война сурово напоминала о себе. С фронта приходили похоронные. В цехе часто раздавались крики и плач. Горе захватывало все новые семьи. Однажды Иван пришел в цех и увидел страшную картину: станки стояли, женщины, собравшись в кучу, так плакали, что казалось ничто их не может остановить. Иван побледнел. Утешать, уговаривать было бесполезно и, как он считал, бестактно: сам-то он находился на брони. Не зная, что предпринять, он выбежал во двор.

Женщины вытачивали мины, за ними к вечеру должна была приехать машина. Никогда такого не случалось, чтоб вдруг сорвался заказ фронта. Иван сердцем понимал женщин, видел их горе. Оставалось одно — переждать, а пока стать к станку самому и работать, работать. Они, глядя на него, поймут, какая бы беда ни была, — работать надо. Когда он вошел, все женщины стояли по местам и, упрямо пряча лица, сосредоточенно работали. Иван не выдержал и заплакал сам…

Взволнованный воспоминаниями, он вышел на балкон, глотнул свежего воздуха. На небе в окружении звезд светила луна. Было холодно, он вернулся в комнату. Снова подумал о военном времени, представил цех, рабочих, мастеров, инженеров и замечательную новую технику… Да, это было время, которое наполняло его энергией, радостью труда.

Он взял бумагу и стал сочинять письмо. Писал о Кочкареве честно и откровенно, делясь своими мыслями, будто писал лучшему другу. Кончив писать, поставил свою подпись. Утром отдал письмо на машинку, собрал остальные подписи и отнес один экземпляр письма Голубеву, а копию — в партийное бюро.

Уверов сидел в зале киностудии и смотрел журнал «Новости науки». На экране возник фасад института, потом лаборатория. В человеке с седыми волосами и шрамом на лбу, работающем за письменным столом, он узнал себя. Хотел как следует рассмотреть, но кадр промелькнул и исчез. Крупным планом показали семена кукурузы и огурцов. Тонкие женские руки обсыпали их препаратом, тщательно перемешивали, помещали в холодную камеру. Затем зрители увидели институтский огород. На грядке, засеянной обработанными семенами, густо росли сочные стебли растений, а на соседней, контрольной грядке, засеянной семенами необработанными, лишь кое-где виднелись бледные ростки. На протяжении десяти минут фильм рассказывал об Уверове, который вот уже несколько лет разрабатывал проблему хладостойкости семян в пределах плюсовой температуры (пять — десять градусов выше нуля). Исследованием было установлено, что семена гибли при посевах не только от холода, но и от грибка. В борьбе с ним Уверов испытал несколько препаратов; при обработке семян одним из них всхожесть резко увеличилась. Это-то и показывал киножурнал, который ученый должен был подписать перед тем, как разрешить демонстрацию его на большом экране.

Но автор сценария забежал вперед: фильм утверждал, что посевам кукурузы теперь не страшен никакой мороз. Уверов стал возражать:

— Нельзя рекламировать то, что еще не доказано.

Режиссер глядел на него и думал, что этот человек, хоть и видный ученый, ничего не смыслит ни в рекламе, ни в искусстве.

— Иногда необходимо… — начал было режиссер.

— Но это же документальный научный фильм! Как же можно? Я ученый, мне необходимо быть честным!

— Мы делаем не первый фильм… Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Не слышал, чтобы вранье когда-нибудь было хорошим! — резко сказал Уверов. — Категорически прошу вычеркнуть из текста все натяжки. Иначе не подпишу!

— Если вы так настаиваете, пускай будет по-вашему, — нехотя согласился режиссер, и они вместе с Уверовым стали поправлять текст.

Из киностудии Александр Максимович вернулся в лабораторию. За его письменным столом сидел Прутиков. Увидев Уверова, он вскочил.

— Я на минутку. — И сразу приступил к делу: — Мне передали коллективное письмо мастерской, в котором рабочие просят отстранить Кочкарева от должности. Неприятная история… Мне Кочкарев казался старательным, а тут про него такое пишут! И причем рабочие, — подчеркнул он. — Я в мастерской не бываю, не знаю, правда ли все это.

— Вот еще новость! — проговорил Уверов, досадуя на Кочкарева, что тот не внял его советам и продолжал демонстрировать свой характер. «Пусть пеняет на себя», — подумал он, отправляясь на второй этаж к Прутикову.

Уверов и Прутиков не были друзьями. Их встречи происходили только в институте и главным образом по общественным делам — оба были членами партбюро. Общаясь, они хорошо узнали друг друга, но на многие вещи у них не было единого взгляда.

Прутиков был взволнован. Из поступившего письма явствовало, что он, Прутиков, был не прав, правым оказывался Буданов. От одного этого ему было не по себе. Он поглядел грустными усталыми глазами на Уверова, взял со стола перепечатанные на машинке и скрепленные скрепкой страницы письма, передал ему.

Уверов пробежал глазами страницу, другую. Нахмурился… Закончив читать, встал под форточку и закурил.

— Хорошо еще, что нас с тобой не обвиняют. — Он затянулся и, не гася сигареты, аккуратно положил ее на край стола так, чтоб зажженный конец не касался дерева.

— Что будем делать? — Прутиков замахал рукой, отгоняя от себя дым. — Ведь так оставлять нельзя. — Опустив глаза, он задумался: «А интересный тип этот Буданов: подпись свою не побоялся поставить первой. И ведь знает, что это дает основание считать, что он был и инициатором, и автором письма. Может быть, вызвать его на партбюро и спросить как коммуниста?..»

Александр Максимович взял со стола сигарету.

— Буданов человек заводской, — мягко заговорил он, — привык к иным порядкам и, само собой разумеется, хочет исправить положение. В общем, письмо-то правильное, Кочкарева защищать нам с тобой не стоит. Иначе Буданов напишет куда-нибудь еще. Теперь проверяют каждый факт, а их в письме указано много, и если хотя бы половина окажется верной, нас не похвалят. Нет уж, пускай работает комиссия и докладывает дирекции, как и что.

Прутиков достал носовой платок, провел им по лбу.

— Все-таки Буданов должен был бы сначала посоветоваться с нами, — неуверенно сказал он.

— Ну хорошо, предположим, что Буданов пришел бы. И что бы мы сделали? — Уверов в упор поглядел на Прутикова. — Ровным счетом ничего!

— Во всяком случае, мы были бы в курсе событий, а то получилось все как-то без нас.

Уверов рассмеялся:

— Без нас!.. А ты что, поставил бы под письмом свою подпись? Или как секретарь партбюро пошел бы в дирекцию уведомить ее о фактах, изложенных здесь? Что-то прежде я в тебе этого не замечал. Зачем же обвинять человека в том, в чем виновны мы сами? А мы виноваты в том, что потеряли доверие людей к себе! Не знаю как тебя, а меня это тревожит. Жизнь есть жизнь, от нее нельзя отмахнуться, мы же за последнее время только и делаем, что от всего отмахиваемся. А имеем ли мы такое право и как руководители, и как ученые?

Прутиков поежился.

— Ну извини, ко мне это не относится. Я не отмахиваюсь и при случае всегда стараюсь вмешаться.

— В угоду кому и чему? — парировал Уверов, но, почувствовав, что горячится, махнул рукой. — Давай говорить о деле. Пускай Голубев назначает комиссию, он главный инженер, ему и карты в руки. Комиссия все выяснит, а дирекция пусть решает.

Маленькие глазки Прутикова сощурились.

— Значит, ты хочешь, чтоб дело обошлось без нас, без партийной организации? Отмахиваешься, как только что ты изволил выразиться, сам?

— Какое же ты хочешь принять участие? — не сдавался Уверов. — Хочешь объявить Буданова дезорганизатором, лишить его инициативы, чтобы впредь он не поднимал щепетильных вопросов?

Прутиков ничего не ответил.

— Если ты действительно хочешь помочь делу, тогда давай подумаем вместе. Лично я не вижу другого пути, как создание компетентной комиссии. — Уверов замолчал, полагая, что наконец убедил Прутикова.

Тот в ответ кивнул:

— Пусть будет так.

Выйдя от Уверова, Прутиков задумался. Все труднее становится работать. В следующий раз, когда будут выбирать в партбюро, он, пожалуй, даст отвод своей кандидатуре. Пускай работают сами — он посмотрит, как у них получится.

Однокомнатная квартира Буданова была угловая, одна сторона ее выходила на юго-восток, другая — на юго-запад. В ясные дни с утра и до вечера в окна лилось солнце, и комната, оклеенная светлыми обоями, была веселой. До переезда в нее Иван жил в старом, деревянном, без газа и водопровода, доме, с залатанной крышей, с простенками, где одно бревно выпирало из-под другого. Под балками стояли подпорки, потолок пожелтел от подтеков. Когда шел дождь, в подставленную посуду со звоном падала мутная вода. Это так досаждало и выматывало нервы, что Иван не выдерживал, срывался и уходил куда-нибудь.

Когда он получил новую квартиру, то с такой любовью ее оборудовал — делал полки, прикреплял шторы, врезал замок, переносил штепсели, — что не замечал, как летело время. Он выбросил всю старую мебель, купил новую, комната выглядела у него по-современному, и сам-то он стал другим. Раньше обычно вставал с постели, кое-как умывался и бежал на работу. Сейчас же стелил на пол коврик, включал приемник и занимался зарядкой. Потом шел в ванную, вставал под душ, под освежающий поток воды. Легким и пружинисто-собранным выходил он из ванной, и заряд бодрости сохранялся в нем до конца дня.

На улице, где он теперь жил, когда-то были огороды. Сейчас же это был новый микрорайон со своими магазинами и мастерскими бытового обслуживания. В красивых двухэтажных домиках располагались детские сады и ясли, кругом были разбиты скверики. Все Ивана устраивало — и район, и новая работа. У него и мысли не возникало, чтобы уйти из института, несмотря на сложившиеся для него неблагоприятные обстоятельства. Новая жизнь казалась необыкновенно интересной, и потому он так упорно боролся, твердо убежденный, что в конце концов одержит победу. Это заполняло его всего, скрашивало одиночество. После того как он еще подростком перебрался в Москву, следом за ним в столицу приехали его отец, мать и младший брат. Брат погиб на фронте, потом умерла мать. Отец, работавший на стройке, простудился, заболел крупозным воспалением легких и в сорок девятом году скончался. С тех пор Иван жил один и очень нуждался в хозяйке дома. С Наташей он не мог связать свою жизнь — слишком разные они. Но он не падал духом. Неприятности не убивали, а, напротив, закаляли его.

Уже две недели он не выходил на работу. На складе, когда они с Куницыным разбирали металл, скатившийся со стеллажа железный кругляк, попав на палец, раздробил кость. У Ивана на секунду потемнело в глазах. Чтоб не упасть, он ухватился за стойку. Когда шок прошел, побежал в поликлинику, на палец наложили гипс. Три дня боль не давала покоя, он ходил по комнате, качая забинтованную руку, как ребенка. Тяготило ничегонеделание, и он погрузился в чтение. Сейчас у него в руках была «Евгения Гранде». Книга захватила его. В комнате было прохладно. Чтобы согреться, он поднялся с дивана, хотел пройти на кухню и поставить чайник, но тут зазвенел звонок. Иван открыл дверь и увидел Ремизова, с заиндевелыми бровями, в пальто с поднятым воротником. С нескрываемой радостью Иван провел его в комнату. Ремизов никогда у него не был и с любопытством осмотрелся.

— Я поставлю чайник, погреешься. — Иван хотел было идти на кухню, но Ремизов преградил путь.

— Я сейчас же обратно, мне некогда.

— Не хочешь, ну тогда рассказывай.

Они опустились на диван.

Андрей в сером спортивном пиджаке, в клетчатых серых брюках, в которых всегда ходил на работу, выглядел по-юношески молодо. Он достал пачку «Беломора». Иван взял со стола пепельницу, поставил ее возле Андрея. Не терпелось расспросить Ремизова о многом, но главное — о судьбе их письма. Но поскольку Андрей молчал, нетрудно было догадаться, что дело с места не сдвинулось. Иван не удержался и все-таки спросил о письме.

— Напрасно надеешься! — вздохнул Ремизов.

— Почему же? — сердце Ивана упало.

— Спрашиваешь? — Андрей ткнул папиросу в пепельницу и нажимом большого пальца затушил ее. — Писать им — все равно, что писать себе для личного архива. Я тебе говорил с самого начала — надо обращаться в верха, в газету. Теперь ты сам видишь. Брось либеральничать и, пока нянчишься с пальцем, продумай мой вариант. Слышишь? Я от тебя этого требую как товарищ, который…

Снова раздался звонок. Иван вышел в прихожую и, открыв дверь, к своему удивлению, увидел Лисенкова с пакетами в руках.

— Приехал проведать, вот гостинцы. — Лисенков передал Ивану пакеты, в которых были яблоки и апельсины. — От месткома, — добавил он.

— Зря это! — улыбнулся Иван. — Я же не больной, а травма пальца — ерунда.

— У нас такой порядок.

— Ну спасибо, — Иван проводил его в комнату.

Лисенков поздоровался с Ремизовым, сел на диван, обвел глазами жилище Ивана.

— А ты, я вижу, еще холостяк. У меня есть одна на примете. Хочешь, познакомлю? А что? — оживился он. — Женим!

— Благодарствую, — сказал Иван. — Как-нибудь сам женюсь.

— Пора! — засмеялся Лисенков. — Без жены-то плохо. Жены уму-разуму нас учат. А то, вишь, полез в драку… Э, друг, я тоже боролся. Сердце сломал.

— А было у тебя сердце-то? — подковырнул его Ремизов.

Лисенков зло сверкнул на него глазами, хотел что-то сказать, но промолчал.

— Я тоже был таким, как ты, — обратился он снова к Ивану. — Но обжегся, жизнь научила быть другим.

— Вряд ли, — заговорил Иван. — У меня все тело в ожогах, однако я не стал другим. Надо обжигаться не раз и не два, а всю жизнь.

— Какая же это жизнь?

— Не противная себе.

— А у меня она противная?

— Не знаю, — сказал Иван. — Тебе видней.

— Думаешь, у тебя что-нибудь выгорит? Как бы не так! Самое большое — Кочкареву дадут выговор, он пообещает исправиться. А как будешь с ним работать?

— Ты вон о чем! Как раз об этом-то я и не думаю.

— Вот и плохо.

— Плохо другое — шарахаться, петлять из стороны в сторону вроде зайца.

— Что ты ему доказываешь? — попытался остановить Ивана Ремизов. — Просто ты не такой, как он. Вот он и завидует тебе, совесть-то нет-нет да и проснется.

Короткая шея Лисенкова напряглась.

— Ты… о совести… Что я, обокрал кого?

— Ты сам себя обокрал, — дружелюбно проговорил Ремизов.

— Ладно, хватит вам! — Иван встал. — Вы у меня гости, сейчас чем-нибудь угощу…

— Нет, нет! — запротестовал Лисенков. — Я приехал в рабочее время, уже надо обратно.

— Мне тоже пора, — сказал Ремизов. — Я прибыл в обеденный перерыв посмотреть, как ты тут…

Они оба поднялись. Иван не стал их задерживать. Андрей надел свое бобриковое пальто, затянул пояс, надвинул шапку. Лисенков тоже оделся.

После ухода гостей у Ивана стало как-то пусто на душе. Вздохнув, он отправился на кухню, вскипятил чайник, Напился чаю с малиновым вареньем. Потом пошел в ванную, посмотрелся в зеркало. Надо было побриться. Думая о мастерской, он брился медленно. Тонкое лезвие безопасной бритвы скользило по розовой распаренной коже, легко срезая черную щетинку пробившихся волос.

Не успел он побриться, как снова зазвенел звонок. «Какое-то наваждение!» — подумал Иван, подходя к двери и открывая ее. В пыжиковой шапке, в теплом пальто перед ним стоял его бывший начальник цеха Рублев.

— Федор Петрович! — обрадовался Иван. — Какими судьбами? — хотел помочь ему раздеться, но Рублев отстранился, сам снял пальто, повесил шапку, пригладил тронутые сединой волосы и прошел в комнату.

— Далеко тебя занесло! — сказал он, спускаясь на диван. — Еле нашел.

Он был все в том же однобортном черном костюме, в котором Иван видел его все годы, пока работал на заводе. Под воротничком темной сорочки галстук, тоже с «производственным стажем». Иван с удовольствием оглядел крепкую коренастую фигуру Рублева, раскрасневшееся на морозе лицо с ямочками на щеках. «Ведь ему уже за пятьдесят, — подумал он. — А вон каким молодцом выглядит».

— Ты что же, перелетная птица, носа не кажешь? Разбогател? — проговорил Федор Петрович густым басом.

— Не говорите… — смутился Иван.

— Птица и та к гнездовью своему стремится, а ты, как вылетел из гнездышка — как в воду канул и пузырей не оставил. А мне за тебя, черта, что с завода отпустил, и сейчас шею мылят.

— Чище будет, — улыбнулся Иван.

— И так чистая, сколько ее мылили! Ну ладно, довольно о моей шее, поговорим о твоей. Как на новом месте-то?

— Ничего. Привыкаю.

— Ничего — пустое место! — засмеялся Рублев. — Привыкнуть трудно.

— Кому как!. Теперь на пустых местах-то вон что делают!

— Это верно… Делают, — согласился Рублев. — А я вот прирос к одному месту, почему-то никуда не тянет. И это, вероятно, плохо? — он вопросительно посмотрел на Ивана.

— Что хорошо, плохим не назовешь, — сказал Иван.

— Да, — в раздумье проговорил Рублев. — Я лучшего не искал, да и думать об этом некогда было: то одно, то другое. Заботы… От них не отмахнешься. Они как мухи: сгонишь одну, другая сядет.

— Вы меня совсем заговорили, — спохватился Иван. — Чай будем пить или покрепче что?

Рублев усмехнулся, на щеках задвигались ямочки:

— Чаем наслаждаюсь, когда делать нечего, к спиртному прикладываюсь по великим праздникам.

— Значит, чай?

— Значит, ни то, ни другое. Приехал по делу… С одним заказом горим, ты должен нас выручить.

— Не думаю, чтоб без меня с чем-то не справились.

— Бывает, что и не справишься. Свежая голова нужна. И не какая-нибудь, а рабочая, как твоя — с извилинкой.

— Захвалили!

— А ты не скромничай. Забыл разве: когда-то был незаменимым?

— В чем же? — удивился Иван.

Рублев лукаво улыбнулся:

— В пустяках.

— Ну и комплимент! — покачал головой Иван.

Рублев посмотрел исподлобья:

— А ты не смейся, я говорю о тех «пустяках», над которыми головы ломают, ищут их, да часто не находят.

— Нет, Федор Петрович, пустяк — всегда пустяк.

— Не для каждого. Пустяк открытия делает. Найти этот «пустяк» не так-то просто. Его часто ищут не там, где он лежит. А у тебя найти «пустяк» — особое чутье. Это твой дар!

— Вон оно что! За моим даром приехали… Да есть ли он у меня? Право, не знаю… — Иван пожал плечами.

Рублев приподнялся с дивана.

— Есть. Вот тут. — Он легонько стукнул Ивана по лбу.

— Что же нужно конкретно? — попытался говорить серьезно Иван.

— Помочь изготовить штамп, — посерьезнел и Рублев.

— Какой штамп? — заинтересовался Иван.

— Гибочный.

— Что гнуть-то?

— Конус.

— О, — воскликнул Иван, — это интересно!

— И очень сложно, — добавил Рублев и многозначительно поднял указательный палец. — Надо из легированной стали отштамповать две конусные половины, потом эти половины спаять, чтоб получился круглый конус.

— Дело тонкое, — согласился Иван. — И что же, у вас не получается?

Рублев развел руками, потом, немного подумав, начал объяснять:

— Ну, изготовить пуансон — дело простое, а вот матрица… Сделать конусный паз… Таких станков пока нет. А выпиливать его вручную… Метр длиною — сам понимаешь… На фрезерном станке, поскольку паз конусный, все время приходится ставить фрезы с иными диаметрами. А из-за переходов от одной фрезы к другой получаются выступы и зарезы. Вручную напильником их не выправишь, идеальный конусный паз не получится, — пояснил он и поглядел на Ивана. Он знал, что Буданов умел подходить к делу с какой-то неожиданной стороны, потом все удивлялись: как это просто! В общем, Рублев не помнил случая, чтоб Иван перед чем-нибудь в производстве встал в тупик.

— Так… — раздумывал Иван. — Надо сделать идеальный, сходящий на нет конусный паз в метр длиною? И ни вы, ни слесари не додумались, как это сделать? — Иван загадочно улыбнулся.

Рублев по этой улыбке, которую он хорошо помнил, догадался, что Буданов уже знает, как надо решать задачу.

— Что? Неужто уже докумекал? — спросил он, с восторгом глядя на Ивана. И подумал про себя: «Черт его знает, как это у него все так быстро выходит?»

— Конечно, — сказал Иван.

— Я так и знал. И, вероятно, опять какой-то пустяк?

— Самый сущий.

Федор Петрович с размаху ударил ладонью по своей коленке:

— Я же говорил: в пустяках ты незаменим. Интересно, какой же это все-таки «пустяк»? — полюбопытствовал он.

— Секрет фирмы! — засмеялся Иван. — Она не выдает секреты, все производит сама.

— Не валяй дурака! — прикрикнул Рублев. — Я вижу, ты хочешь поехать на завод, тогда не станем терять времени, поехали, я на директорской машине.

— Давно мечтал прокатиться именно в ней, — заулыбался Иван.

— Считай, твоя мечта осуществилась. — Рублев любовно похлопал Ивана по спине. — Поедем, поработаем. Помнишь, как во время войны? Ох, и чудеса делали!

Они стали быстро одеваться, словно соревнуясь друг с другом.

— Послушайте, — сказал Иван, когда они уже сидели в машине, — как же я буду работать? Совсем забыл… Видите, что у меня? — он показал забинтованную руку.

— Руки мы найдем, нужна голова, — отозвался Рублев.

Они разговаривали о заводе, вспоминали войну и не заметили, как пересекли чуть ли не всю Москву. Вахтер открыл заводские ворота, они подкатили к цеху. Иван вышел из машины, огляделся: вокруг все было до боли знакомое, родное. Он вздохнул и поспешил в цех.

Бывшие товарищи Ивана здоровались с ним, кивали ему, жали руку, хлопали по плечу. «Этот сделает», — слышал он одобрительные возгласы вслед.

Иван подошел к своему верстаку, провел рукой по его холодной поверхности. Слезы выступили у него на глазах. На верстаке стояли все те же тиски, с отшлифованными губками, которые он изготовил сам. Теперь здесь работал его бывший ученик — Миша Самсонов, двадцатипятилетний парень, окончивший десятилетку, с усиками и бакенбардами, с пышной шапкой волос.

— Ты что же, — сказал Иван, здороваясь с ним, — не тянешь? Или я плохо учил? Эх, Миша, Миша! — он покачал головой. — А я-то надеялся…

— Что поделаешь? — покраснел Самсонов. Он подвел Ивана к изготовленным матрицам и озабоченно проговорил: — Вот какая фиговина, Иван Васильевич…

Иван увидел зарезы фрез различных диаметров, которые по всей длине конусного паза образовали лесенку выступов. Их надо было убрать, как-то обработать. Улыбчивое лицо его стало серьезным.

— Свойство металла знаешь? — строго спросил он у Самсонова.

— Ну знаю… — ответил Самсонов, тряхнув копной волос. — А что?

— Пошурупь как следует.

— Шурупил уже.

— Значит, плохо шурупил. — Иван, повернувшись, поднял глаза на Рублева. — Надо сделать новый пуансон по размерам матрицы.

Обычно пуансон гибочного штампа делается меньше размеров матрицы на толщину материала штампуемой детали. И как только Иван сказал, что надо изготовить пуансон не такой, какой указан на чертеже, а по размерам матрицы, Рублев схватился за голову.

— Как же это нам не пришло на ум? — воскликнул он, уткнув указательный палец себе в лоб. — Вот он, пустяк-то! — На щеках его снова обозначились ямочки.

— Дошло? — проговорил Иван.

— Стыд какой!.. Ведь проще пареной репы. Миша, мы действительно об одном свойстве металла не подумали. Ну, Иван, теперь можешь ехать домой, справимся без тебя.

— Уже гоните? — засмеялся Иван.

— Уезжай! Иначе не выпущу, оставлю совсем.

— В ловушку заманили!

Федор Петрович укоризненно покачал головой:

— Э, Иван, родной завод стал для тебя ловушкой? До чего дошел? Честь потерял…

— Каюсь, виноват… — Иван опустил голову, но тут же вскинул ее. Глаза его озорно блеснули. — А ну давайте распоряжайтесь, Федор Петрович. Теперь-то знаете, что надо делать.

— Когда положено в рот, раскусить нетрудно, — пристыженно отозвался Рублев. — Миша, забирай матрицы — и в кузнечный цех. Пусть нагреют их добела. — Он нахмурил брови, и глаза его стали строгими. — Срочно! Скажи, что я велел.

— Теперь-то я понял! — воскликнул Самсонов. — Это мы мигом! — сказал он, забирая матрицы.

Изготовить новый пуансон было нехитрым и недолгим делом. И пока его изготовляли, Иван сидел в кабинете Рублева, расспрашивал о заказах, смотрел чертежи, графики.

— А то, может, в самом деле снова перейдешь к нам? — спросил Рублев.

«Один гонит от себя, — невольно подумал Иван о Кочкареве, — другой тащит к себе… И до чего же разные на свете люди!»

— Да что я, в самом деле, перелетная птица? — возмутился Иван. — Или хоккейная шайба: от одних ворот — к другим?

— Мало ли что бывает… Вернуться на старое место — разве грех какой? Или позор?

— Нет, Федор Петрович, спасибо, не могу я, там тоже у меня дела.

Рублев поглядел на него долгим взглядом:

— Значит, принципиально?

— Вроде этого, — сказал Иван, не намереваясь вдаваться в подробности.

Глаза Рублева засветились любопытством.

— Заварил что-нибудь? — спросил он.

— Заварить — не заварил, но столкнуться — столкнулся.

— Интересно! — Рублев оживился. — Ну и как?

— Пока еще никак. Отбил только атаки.

Федор Петрович нахмурился.

— А в наступление не перешел? Оставил так?

— Нет, не оставил. Перешел.

— Ты же там новый человек, — задумчиво сказал Рублев, — тебя не знают, победить будет трудно.

— Но, я думаю, узнают.

— Тогда будет другое дело. — Рублев вдруг преобразился, на щеках опять заиграли ямочки. — Вызовут тебя и скажут: «Ну, Иван Василич, спорили мы с тобой, ты оказался прав, человек ты чертовски способный, знающий, добросовестный. Принимай-ка на себя руководство, заворачивай дело». Я, зная тебя, во всяком случае, поступил бы так. — Черные глаза его смеялись.

— Вы — другое дело, — сказал Иван.

— А там, думаешь, не люди? Такие же… Только не знают тебя, а узнают, все переменится. Прежний противник другом окажется.

— Смотря какой противник! — возразил Иван. — Ну, я допускаю, профессор Прутиков, главный инженер Голубев — эти еще, возможно, могут быть друзьями, а вот заведующий мастерской — никогда.

— Это хорошо, — одобрил Рублев, — что ты можешь разделять своих противников. А если всерьез — не все они настоящие противники, скорее всего, не поняли что-нибудь, не разобрались в тебе… Может, подумали, что ты интриган, выскочка или что-то в этом роде. Так часто бывает, когда видят нового человека, который начинает проявлять и горячо отстаивать что-то свое.

В кабинет вошел Миша Самсонов и доложил, что пуансон изготовлен, матрицы нагреты.

Все трое отправились в кузнечный цех, где, сотрясая землю, один перед другим ухали механические молоты. Раскаленные добела, болванки под их ударами плющились и мялись, как размягченный воск. Кузнецы их ловко перевертывали, клали под удары молотов разными сторонами, от них сыпались искры. В сплошном гуле и шуме не было слышно, что говорят люди, понять их можно было только по губам.

…Они вышли из цеха. Было уже десять часов вечера. На заводе работала вторая смена. Из цехов доносился ритмичный гул станков. В кузнечном по-прежнему ухали молоты. На небе ярко мерцали звезды. Словно кто-то ударил по луне, и от нее, как от раскаленной болванки, рассыпались искры.

Они прошли территорию завода и остановились.

— Я вызову машину, — предложил Рублев.

— Нет, не надо, — отказался Иван. — Избалуете еще! Нос задеру, зазнаюсь. Доберусь и так…

Они распрощались.

Ремизов лежал на кровати и не мог уснуть. Приехав от Ивана в мастерскую и проработав до конца смены, он вернулся домой задумчивым. Поужинал, бесцельно послонялся по комнате и лег, но сон не шел.

«Кочкарева надо гнать к чертовой матери, — подумал Андрей, — а с ним церемонятся. Чего ждать? Говорил Буданову: письмо нужно писать не в местные организации. Не послушал. Что делать? Ждать, когда он выйдет на работу? Да что это я все время: Буданов, Буданов?! А если бы его вообще не существовало? Пришлось бы действовать самому? Нужно, пожалуй, выяснить у дяди Пети, какие это «левые» работы организовывал Кочкарев, когда строил оранжерею и домик».

На другой день, придя в мастерскую, Андрей выбрал несколько свободных минут и отправился к столяру дяде Пете.

— Привет чурошникам! — громко сказал он, войдя в столярную.

— Были чурошники, когда строили домик и оранжерею, — усмехнулся дядя Петя. Клинообразная его бородка была почти вся седая, но в усах еще не пробился ни один седой волос. — Да все вышли. А теперь, вишь, какая работа!

Андрей подошел к верстаку и посмотрел на отполированные доски красного дерева.

— Кому это? — спросил он.

— Секрет! — засмеялся дядя Петя. — Не велено сказывать.

— Тогда не надо было и показывать.

— Показывай или не показывай, а работа, вот она — видная. Ее не скроешь.

— А зачем скрывать? Отличная работа!.. Ее бы на выставку. Получила бы приз.

— Может, и получила бы, — задумчиво сказал дядя Петя.

— И много такой работы? — поинтересовался Андрей.

Дядя Петя сел на верстак, закурил папиросу.

— Судя по материалу, который откуда-то приволок Никанор Никанорович, немало.

— «Левак»?

— А кто тебе скажет?

— Вам за такую работу должны подкинуть что-нибудь?

— Держи карман шире! На таком деле только Никанор Никанорыч руки греет.

— По шапке ему, дядя Петя, надо дать!

— Не так-то просто. Защитники найдутся.

— И защитникам по шапке.

— Высоко она у них. Не достанешь.

— Эх, дядя Петя, волков бояться — в лес не ходить.

— Так-то оно так…

Неожиданно в столярную вошел Уверов. Он был в телогрейке, поверх которой надет белый халат.

— Привет рабочему классу! — весело сказал он. — Как работаем? Как живем?

— Присаживайтесь, — пригласил дядя Петя. — У нас перекур, потолкуем…

— Что ж, потолкуем, — согласился Уверов, садясь на край верстака. Он достал сигарету и тоже закурил. — Так о чем же думаем? О чем волнуемся?

— О разном, — ответил Ремизов.

— О разном? Что же, это тоже хорошо. А конкретно?

— У меня к вам вопрос, — вдруг сказал Андрей. — Почему наше письмо до сих пор не разбирают?

Уверов поднял голову:

— Я только что из командировки и не совсем в курсе, но знаю, что по письму предполагалось создать комиссию, которая должна проверить факты и сказать свое слово по поводу Кочкарева.

— Когда ж все это произойдет?

— По-видимому, времени не было. Но работать комиссия будет обязательно, за это я ручаюсь.

— А вы сами верите в эту комиссию? — не отставал Ремизов. — Что-нибудь она сделает?

Чуть улыбнувшись, Уверов посмотрел на него:

— Видите ли, Кочкарева считают хорошим организатором, энергичным, требовательным руководителем. Он нравится и заместителю директора Попову, и главному инженеру, и секретарю партийной организации. Комиссия дела не решает: она проверяет факты и докладывает. Письмо ваше серьезное, и, думаю, Кочкареву не поздоровится.

— Думаете… — усмехнулся Ремизов. — Действовать надо.

— Действовать не так-то просто… Нельзя рубить сплеча, надо разобраться.

— А если бы мы послали письмо куда-нибудь вне института, лучше было бы?

— Не знаю… — Уверов снова улыбнулся: — Я же не бог… — И тут же посерьезнел: — Вы что, задумали что-то предпринять?

— А вы были бы против?

— Почему против? Не имею права… — Он повернулся к дяде Пете. — Я пришел вот зачем: заказывал деревянные круги, сделали?

— Никак нет, — ответил дядя Петя. — Видите, чем занимаемся? — он показал на полированные доски.

— О! — воскликнул Уверов. — Для кого это?

— А это только Никанор Никанорыч знает, — сказал дядя Петя. — Да вот и он сам, легок на помине. Спросите…

Все обернулись. В дверях действительно стоял Кочкарев и настороженно молчал.

— Никанор Никанорыч, почему мой заказ до сих пор не сделали? — ровным голосом спросил Уверов.

— Некому было, — вздохнул тот. — Заказов много, не знаешь, за какие браться.

— А это что за заказ из красного дерева? Для кого?

Никанор Никанорович переступил с ноги на ногу.

— Так, ерунда… По распоряжению Попова делаем одну вещицу.

Уверов поднял брови:

— Но делаете-то, положим, не одну!

Кочкарев нервно засмеялся:

— А вы уже заметили?

Уверов неприязненно посмотрел на Кочкарева:

— Вас это тревожит?

— Нисколько! — снова засмеялся Кочкарев. — Попов говорил, что институту требуется мебель. Надо же когда-то делать ее.

— Значит, для института? — в раздумье сказал Уверов.

— Как видите… А ваши круги сделаем, не беспокойтесь. — Никанор Никанорович вышел.

— Черт знает, что за порядки! — рассердился вконец Уверов, соскочил с верстака и рывком открыл дверь.

Во дворе его догнал Ремизов.

— Простудишься, оделся бы, — обеспокоился Уверов.

— Да я на минутку.

— Ну поторопись, а то холодно… Я только вот что хотел сказать: пока никуда не пишите… С Кочкаревым разберемся сами.

— А вы нас поддержите?

— Безусловно, — ответил Уверов и быстро зашагал к лабораторному корпусу.

Ремизов, поглядев ему вслед, повернулся, чтобы идти в мастерскую, но тут к нему подошла женщина в сером пальто из искусственного меха и такой же шапке.

— Вам кого, мамаша? — спросил он.

— Петухов здесь работает? — Глаза женщины были заплаканы.

— Здесь, — ответил Андрей. — А что?

— Хотела с его начальником поговорить.

— О чем же? — Андрей видел, что женщина чем-то встревожена.

— Да как же, сынок? — Слезы потекли по ее лицу, она вытирала их платком. — Этот ваш Петухов своротил ребят, сына моего Димку да дружка его, Алешку Кружкина. Подпоил их и заставил шины с чужой машины снять. Ребятам и в голову бы не пришло, это он их втравил в дурное дело.

Андрей помрачнел.

— А они сказали об этом в суде-то?

— Глупые… Побоялись… Потом сын написал письмо, поведал, как все было… В тот день он просил у меня деньжонок. Я ему не дала — выпивать стал. А теперь вот жалею… Все глаза проплакала. Шестнадцать лет парню, учиться бы надо, а он, вишь, куда попал…

— Правильно сделали, мамаша, что не дали денег. Водка к добру не приведет. — Андрей помолчал и решительно сказал: — Вот что, мамаша, хлопочите… Пускай пересмотрят дело. А меня и моего товарища Куницына в свидетели запишите. Понимаете, Петухов нам тоже предлагал снять с той машины шины. Деньги сулил. Так что кража шин — это точно его идея, а не ребят. Мы на суде и это, и многое другое скажем.

Женщина подняла на Андрея благодарные глаза:

— Вы поедете в суд? Подтвердите, что во всем виноват Петухов?

— Конечно, мамаша, я на ветер слов не бросаю. Не только я, но и мой товарищ придет.

— Спасибо, сынок, — лицо женщины просветлело. — А я было хотела поговорить с вашим заведующим.

— Не надо. Он с Петуховым два сапога пара.

— Знать, бог послал мне вас, — слезы опять навернулись на глаза женщины. — Не знаю, что бы и делала… Я это сегодня утром надумала: поеду к этому Петухову на работу, узнаю, что за человек. Если плохой, скажут — помогут… Так вот и получилось… Но вы не обманете, приедете на суд, надеяться можно?

— Не беспокойтесь, мамаша, буду как штык… Вместе с товарищем!

— Вы прямо-таки меня окрылили… Ну, я пошла.

— Подождите, запишите наши фамилии и адреса.

— Самое главное-то и забыла! — спохватилась женщина, достала из сумочки листок бумаги и старательно все записала.

И, пока она писала, Ремизову припомнился афоризм Петухова: «Хочешь жить — умей вертеться». «Посмотрю, как он у меня теперь на суде повертится!» — с негодованием подумал он.

Снег хлестал по высоким окнам здания. Дрожали и дребезжали стекла. В кабинете стало темно. Николай Иванович Голубев зажег свет и сел разбирать бумаги. На глаза попалось письмо рабочих мастерской по поводу Кочкарева.

Голубев вспомнил, как впервые увидел Никанора Никаноровича. Машинным залом руководил молодой способный инженер Иваков, и оставалось только подыскать человека для заведования мастерской. Тогда и подвернулся Николаю Ивановичу Кочкарев.

Солидный и представительный, он вошел в кабинет Голубева и, назвавшись, подал ему рекомендательную записку. Она была от прораба, который раньше работал вместе с Николаем Ивановичем.

Прочитав записку, Голубев взял у Никанора Никаноровича трудовую книжку и, перелистывая, стал смотреть записи. В них значилось, что он работал мастером, техноруком, прорабом ремонтно-строительной конторы. Голубев обрадовался: Кочкарев знал строительное дело.

Возглавив мастерскую, Никанор Никанорович проявил необыкновенное рвение. Голубев, наблюдая за Кочкаревым, был доволен: ему нравились его опыт, хватка.

За окном продолжала неистовствовать метель. Голубев протянул руку к письму, которое лежало перед ним. Он читал его уже несколько раз и каждый раз находил что-то новое. И вообще, оно скорее было похоже на статью, чем на письмо. В нем сквозила уверенность, глубокая убежденность в позиции, которую занимали рабочие в отношении Кочкарева. Голубев отдавал себе отчет, что письмо било не только по Кочкареву, но и по нему самому как главному инженеру.

Николай Иванович не любил делать опрометчивых шагов, он не относился к числу руководителей, которые легко впадают в гнев, выходят из себя, — он предпочитал руководствоваться разумом. К рабочим относился дружелюбно. Дружелюбно был настроен и к Буданову. Он понимал, что Кочкарев не писал бы докладных, если бы между ним и Будановым не было конфликта. Разрешить же конфликт — дело сложное. И когда обратился к общественности, воочию убедился в этом. Буданов стойко отметал нападки Кочкарева, а теперь даже перешел в наступление. Конфликт достиг апогея, породил новые сложности. Приходилось уже разбирать не Буданова, а Кочкарева, а он за короткое время поднял столярную мастерскую, добровольно взял на себя задачу постройки домика и оранжереи и блестяще справился с нею. Предполагалось в будущем построить помещение для хранения многочисленных баллонов, еще один вегетационный домик и вторую оранжерею. Попов и Голубев и тут надеялись на энергию и опыт Кочкарева. Попов все чаще поговаривал, что Кочкарева надо бы премировать, как-то приободрить. А по письму выходило, что его надо отстранить от руководящей работы, а может быть, и уволить совсем. «Я не потакал Кочкареву, когда тот писал на Буданова докладные, теперь не буду потакать и Буданову», — решил Николай Иванович. Первым делом ему пришло на ум позвонить Никанору Никаноровичу. Он набрал номер мастерской.

Кочкарев не заставил себя ждать. Голубев окинул взглядом его могучую фигуру, взял со стола письмо и протянул ему.

— Полюбуйся, что о тебе пишут рабочие, — с досадой проговорил он.

Никанор Никанорович с опаской взял письмо, надел очки, пробежал первые строчки и, помрачнев, взглянул на главного инженера.

— Читай, читай! — поторопил его Голубев.

Слова мелькали в глазах, Кочкарев с трудом схватывал смысл, напрягаясь, мысленно искал опровержение написанному. Дочитав до половины, остановился, перевел дух. По лицу главного инженера трудно было что-нибудь угадать: он глядел безразлично, будто в пустоту. Никанор Никанорович вернулся к письму, дочитал его до конца, посмотрел на подписи и почувствовал, как у него защемило под ложечкой.

— Я старался… — голос его сорвался. В глазах было столько беспомощности и растерянности, что Голубеву стало жаль его. — Что же теперь? — прохрипел Кочкарев, увидев, что взгляд главного инженера подобрел.

Голубеву самому досаждало это письмо, и он уже подумывал, как скорее исчерпать инцидент.

— Приборы закончил? — спросил он.

— Да, — пролепетал Никанор Никанорович, белый как полотно.

— Сдай их в лабораторию.

Видя, что Кочкарев совершенно разбит, Голубев сообщил, что есть распоряжение дирекции о премирование технических работников за успешное строительство вегетационного домика, оранжереи, а также за изготовление приборов, и он включает Никанора Никаноровича в список премированных.

Еще минуту назад Кочкарев был безжалостно свергнут с небес на землю, и вот теперь он почувствовал, как в него вливается живительная сила. Лицо вновь обрело краски.

Голубев любовался произведенным эффектом, он любил миловать.

— Приборы сдать сегодня же! — требовательно повторил он.

…И все-таки он беспокоился: в газетах все чаще мелькали статьи об инициативах коммунистов. «Может, Буданов и прав? — сверлила мысль. — Может, письмо попадает в самую точку?»

Потом к нему зашел Уверов и как бы между прочим сказал, что, по его мнению, рабочие во многом правы, что следует подумать, не поставить ли на место Кочкарева кого-нибудь другого, например механика машинного зала Мишакова, который, хотя и работает недавно, успел сделать многое. У него производственный опыт, несомненные организаторские способности.

— Начальник зала Иваков в восторге от него, — добавил Уверов. — Конечно, дело ваше, — тут же поправился он. — Я к слову, решайте сами.

У Голубева, безусловно, была полная свобода действий. Ученые в его дела не вмешивались, заместители директора тоже. Но тем тяжелее казалась ему создавшаяся ситуация. Раздумывая, как поступить, он тянул время, хотя уже была создана компетентная комиссия. Более того, он был ее председателем.

У Наташи был день рождения. Никогда его не отмечала, а в последнее время даже невзлюбила — он делал ее на год старше. Утром к ней явилась тетя Поля, поздравила и ушла в церковь. Наташа сидела у окна и, глядя на пустынный двор, думала об Иване. Со времени их последней встречи прошло больше месяца. Она все же надеялась, что он придет, и упрямо ждала, ждала. Вечерами торчала дома, вязала шерстяную кофточку, а когда закончила ее, взялась за шапочку. Но Иван не приходил. «Не может простить… Надо выбросить его из головы, забыть, поставить точку». — Наташа, тряхнув головой, подошла к телевизору, включила его. Передавали выступление самодеятельности. Пел хор. Народные песни трогали, брали за душу. Потом началась пляска. Перед девушкой в расшитом сарафане лихо выплясывал парень в цветастой рубахе. Девушка не замечала его, глядела в сторону. На сцену выбежали еще два парня и две девушки, и плясовой вихрь закружился. Наташа так увлеклась передачей, что не слышала, как в дверь позвонили. Когда на сцене на какие-то секунды стих гром музыки, она услышала резкий звонок. «Кто это?» — подумала она и неохотно пошла открывать. В раскрытых дверях стоял Страхов.

— С днем рождения, Натка! — он протянул завернутый в газету букет живых цветов.

Вот уж кого она не хотела видеть! Но выгонять Страхова было как-то неудобно. Соображая, как бы от него отделаться, Наташа спросила:

— Откуда знаешь о моем дне рождения?

— У тебя короткая память… Забыла, как мы его отмечали? Помнишь, какой я тогда принес подарок?

Наташа покачала головой:

— Нет, не помню…

— А я все помню. — Страхов положил букет на стол, по-хозяйски прошел к вешалке, начал снимать пальто.

— Не вовремя ты явился, Страхов, я собралась уходить, у меня дела.

— Как не вовремя? У тебя такой день! А дела можно отложить, Натка. — Он повесил пальто.

Самоуверенность Страхова раздражала Наташу, она заволновалась:

— Я серьезно говорю, у меня нет времени.

Страхов улыбнулся и, не зная, верить ей или не верить, глядел на нее во все глаза.

— Человек приехал к тебе с цветами поздравить, пожелать здоровья, полчаса-то найдешь?

— А что это тебе даст?.. Оставь меня, вот твои цветы, они мне ни к чему. — Она взяла со стола букет и протянула его Страхову.

Он смотрел на цветы, растерянный и изумленный.

— Бери, бери! — настаивала она.

Страхов был в смятении.

— Брось, Натка, нехорошо так, я тебе не враг.

— И не друг. Просто — незваный гость… — Она не договорила, сунула букет ему в руки, подошла к вешалке, надела пальто, перед зеркалом натянула на голову шапочку, поправила волосы. — Я ухожу, одевайся! — Наташа повернулась к Страхову.

— Что ж так, Натка? — Он вконец растерялся.

— Одевайся, одевайся! — поторапливала она.

— Может, милицию позовешь?

— Позову, дождешься!..

«Черт, а не баба, — подумал Страхов. — Влюблена, что ли, в кого или просто не в духе?» Помедлив, он снял пальто с вешалки.

— И больше не приходи! — сказала Наташа, и в голосе ее отчетливо прозвучала неприязнь и категоричность.

— И не приду! — злобно произнес он, в бешенстве схватил цветы и хлопнул дверью.

«Так-то», — проводила его взглядом Наташа.

Минут пять она стояла, не зная, что делать. Она вовсе никуда не собиралась. Идти ей было некуда. Но после визита Страхова нервы были так напряжены, что лучше было уйти из дома, бесцельно побродить среди людей, отвлечься. Она подождала еще немного, заперла квартиру и спустилась вниз.

На улице было морозно, дул ветер. Наташа подняла воротник, закрыла подбородок шарфиком. Шла, то и дело оглядываясь: не выслеживает ли ее Страхов? Сейчас она ненавидела его за самолюбование, за эгоизм. «Пропадал бог знает где. Опомнился и явился… Хотел, чтоб я смирилась с участью всепрощающей жены. Какая я ему жена? И какой он мне муж? Мне нужен человек, а не мразь, какой навсегда останется Страхов».

Думая о себе и о своей жизни, она еще некоторое время ходила по улице. Потом, надышавшись свежим воздухом, вернулась домой. От нечего делать полила на окнах цветы, влажной тряпочкой протерла каждый листочек. Снова зазвонил звонок. «Неужели Страхов вернулся?» — испугалась Наташа. Но это была тетя Поля.

— Бог счастье прислал!

Эту фразу тетя Поля произносила всегда, когда приходила к Наташе из церкви. Она опустилась на диван и начала рассказывать о проповеди, о святых мучениках. Наташа слышала эти истории уже много раз и знала, если старуху не остановить, она не поленится повторить их снова.

— У тебя, тетя Поля, все одно и то же… Устала я, хочу отдохнуть.

— Отдыхай, родимая, отдыхай, а бога-то вспоминай. Он тебе зла не делает.

— А кто его знает, тетя Поля? Может, и делает.

— Христос с тобой, опомнись! Разве можно так?

— Опомнилась, тетя Поля, жизнь потребовала.

— Жизнь, голубушка, требует многого. Грехи одни от этого.

— Ладно, тетя Поля, довольно, — Наташа махнула рукой. — Говорю же: устала я.

— Я тоже, родимая. Три часа в церкви простояла. Зашла на минутку. Христос с тобой, отдыхай.

Тетя Поля поднялась, схватилась за поясницу, заохала и, стуча об пол палкой, с которой она теперь не расставалась, ушла.

«Неужели я буду такой же? Одинокой, старой, никому не нужной? И в утешение — церковь? Ни за что! Надо выйти замуж! Но за кого? Иван?.. Бог с ним, коль не может простить, трогать его не стану. Борис Колесов?.. Хороший человек, нравится мне… Но у него жена, двое детей. Строить счастье на несчастье других?..»

Наташа встала, прошлась по комнате. Чтобы развеять мрачные мысли, пошла в ванную, разделась, встала под поток теплой воды, потом долго терла смуглое тело мохнатым полотенцем. Разобрала постель и легла спать.

Утром проснулась бодрая — ни усталости, ни сумятицы мыслей. Выпила кофе, съела бутерброд и отправилась на работу.

На завод она ездила с удовольствием. Там кипела жизнь, там Наташа не так остро чувствовала свое одиночество. Чем труднее попадалось дело, тем охотнее она бралась за него, испытывая удовлетворение от того, что разработанная ею технология внедрялась в производство. В дни испытаний подолгу оставалась в цехе и наблюдала за работой токарей, фрезеровщиков. Особенно любила бывать на слесарном участке — все изготовленные детали приходили сюда. Слесари производили сборку, голые каркасы обрастали деталями, приобретали формы машин и приборов.

Она сошла с автобуса, влилась в поток людей, спешивших на завод. В проходной предъявила пропуск, направилась к себе в техотдел. В комнатах пока еще никого не было. Подошла к своему столу — и замерла: в резной вазочке, наполненной водой, стояли живые цветы. Взяла вазочку, поднесла к лицу, вдохнула аромат. «Кто принес их? Борис? Конечно, он». Поставила вазочку на стол, села и задумалась.

Вспомнила, как оттолкнула от себя Бориса, этого, в общем-то, хорошего, славного человека. Потом встретилась с Иваном, что-то всколыхнулось в душе. Но в тот первый вечер по ошибке назвала его Борисом. «Борис, кто он такой?» — спросил тогда Иван. Она ушла от ответа, думала, что с Колесовым все кончено. А вот надо же: оказывается, он ее не забыл.

Она взялась за работу. На столе лежали потрепанные, захватанные руками старые чертежи, которые она забрала из цеха, чтоб в свободное время перечертить их. Старые чертежи были выполнены карандашом. Полустертые линии и цифры едва различались. Чтобы не делать пустой работы, новые чертежи стала чертить тушью. Закончив чертеж, откладывала его, бралась за следующий.

Между тем подошло время обеденного перерыва. В столовую Наташа ходила редко. Обычно приносила что-нибудь с собой, раскладывала на своем рабочем столе и ела. Сегодня она не стала вытаскивать свой пакетик, ее тянуло в столовую, где она могла встретиться с Колесовым. Он был переведен для налаживания производства в отстающий цех, и она его видела только изредка, да и то издали, когда он шел на работу или возвращался с завода домой. Ей вдруг захотелось узнать, как он живет, наладились ли у него отношения с женой.

В заводской столовой было многолюдно и шумно. Наташа знала, что Борис всегда обедал за крайним столиком у окна, — сейчас его там не было. Заняла очередь в кассу, выбила чек. Подошла к раздаточной, получила обед. С подносом в руках раздумывала: садиться за столик Бориса или пройти дальше, сесть за соседний. К счастью, кругом все столы были заняты. Тогда она решительно подошла к столику у окна и села на тот стул, на котором сидела всегда, когда они обедали вместе с Борисом. Расставила тарелки, бумажной салфеткой протерла ложку и вилку и принялась за обед. Борщ был горячий, обжигал губы. Она ела медленно, не переставая думать о Борисе.

— Разрешите присесть?.. — вдруг услышала голос.

Робко подняла глаза. Перед ней стоял Борис, осунувшийся, похудевший.

— Пожалуйста, место свободное, — пожала она плечами.

Борис сел напротив нее, взял ложку, попробовал борщ, поморщился:

— Горячий.

— Горячий, — участливо повторила она.

Оба молчали, ощущая скованность, боялись посмотреть друг на друга. После столь продолжительной разлуки не находили слов.

— А вы на новой работе заметно похудели, — взглянув на Бориса, первой заговорила Наташа, обращаясь к нему на «вы».

— Просто давно не виделись, — оживился он. — А работа как работа, двигаем потихоньку прогресс. — Он хотел сказать, что похудел вовсе не из-за работы, а из-за того, что пришлось пережить много семейных неприятностей, но вместо этого спросил: — А ты как живешь?

— Как всегда — работаю, отдыхаю, сплю, ем… Чего же еще?

— И так до самой смерти? — Он почувствовал в ее словах горькую иронию.

Она опять пожала плечами:

— А бог его знает! Может, и до самой.

— Плохо, — покачал он головой.

— А что делать? Лучше не получается.

— Бывает… — согласился он. — У меня тоже не получается.

— У тебя жена, дети. Это много значит.

Он помолчал, потом произнес:

— Конечно, семья много значит… Но у меня ее нет…

— Как так?! — воскликнула Наташа.

Он положил ложку на стол.

— Так вот… С женой разошелся, а новую не нашел.

— Ты разошелся с женой? — переспросила Наташа. — Зачем же?

— Бессмысленно мучить друг друга. У нас нет ничего общего.

— Но раньше-то было…

— Казалось, что было, а жизнь показала, что нет. Наташа поставила локти на стол, обхватила ладонями лицо и глухо спросила:

— А дети?

— Разделили: мальчика взял я, жена — девочку.

— Где же ты теперь живешь?

— Пока у родителей… Завод отстраивает новый дом. Буду хлопотать о квартире. Думаю, не откажут.

Наташа знала немало случаев, когда люди расходились, потом снова сходились, и ей подумалось, что и о Борисом может случиться то же самое.

— Погорячились вы… Пройдет время, снова вместе будете.

— Исключено, Наташа. — Колесов отодвинул стакан с компотом. — Бывшая моя жена сошлась с другом своей юности.

— Это еще ничего не значит…

— Как не значит? — рассердился Колесов. — Что развалилось, снова не склеишь.

— Бывает, склеивают.

— Но не крепко. Уж лучше все снова начать.

«Лучше все снова», — мысленно повторяла Наташа, помешивая ложечкой кофе.

Она больше не задавала вопросов. Из столовой они вышли вместе. «Теперь она знает все: я свободен, я не один, у меня сын», — думал Борис, шагая рядом с Наташей.

— Это ты мне сегодня принес цветы?

— Да. Я хотел вчера привезти их тебе домой, но постеснялся.

— Чего же? И впредь стесняться будешь? — Лицо Наташи осветила улыбка.

— Почему же? — обрадовался Борис. — С твоего согласия могу прийти хоть сегодня. — Он смело посмотрел ей в глаза.

Наташа понимала, что настал момент сказать свое слово, от которого зависело все.

— Сегодня? — Она помолчала и тихо добавила: — Приходи… Только захвати мальчишку.

— Какого мальчишку? — не сразу понял Борис.

— Сынишку. Хочу посмотреть на него. Приходите вместе. Я буду очень рада.

Борис почувствовал, что в горле встал комок. Хотел что-то сказать, но не смог.

— До вечера! — улыбнулась Наташа…

После работы она зашла в кондитерскую за тортом. Потом заехала в «Детский мир», купила заводную машинку, коня, мяч.

Дома распаковала игрушки. Наполнила конфетами до краев вазу, переоделась в праздничное платье. И, когда зазвенел звонок, волнуясь, открыла дверь.

Колесов держал за руку мальчика лет двух-трех. В другой руке у него был сверток.

— Проходите, проходите…

Наташа присела перед мальчиком на корточки и начала его раздевать. Развязала цветной шарфик, сняла пальто и шапочку.

— Вот мы и готовы. Какой у тебя красивый костюмчик!

Мальчик молчал, хлопая ресницами. У него были карие, как у Бориса, глаза, широкие скулы и большой лоб. Наташа взяла его на руки, и села на стул.

— Как тебя зовут? — склонилась она над ним.

— Саса, — пролепетал чуть слышно мальчик.

— Ну вот, Сашенька. Конфеты любишь?

— Любью.

— А еще что любишь?

— Все любью.

Наташа развернула плитку шоколада и дала малышу. Мальчик взял ее обеими руками и охотно стал есть. Тающий шоколад пачкал его губы и щеки, Наташа то и дело вытирала их платочком.

Колесов с улыбкой наблюдал за ними, любуясь Наташей и сыном. Он не стал им мешать. Развернул свой сверток, достал бутылку шампанского.

— Где у тебя вилки и тарелки?

— Ты, Борис, извини… — Наташа на секунду отвела глаза от малыша. — Хозяйничай сам. Посуда на кухне. Не забудь принести торт. Он на окне.

Бориса не смущала роль хозяина. Он расставил посуду, открыл шампанское, наполнил бокалы и позвал Наташу к столу. Когда она села, не выпуская из рук малыша, он торжественно произнес, поднимая бокал:

— Сегодня у меня один тост — за твое рождение!

Тост был кстати. Наташа чувствовала себя так, как будто на самом деле присутствовала при своем втором рождении. Придерживая одной рукой мальчика, другой она подняла бокал, звонко чокнулась с Борисом и немного отпила. Поддела ложечкой кусочек торта и опять занялась ребенком.

Началась оттепель. Таявший снег, как мыльная пена, сползал с деревьев, от мокрых стволов и сучьев пахло древесной сыростью. На карнизах висели похожие на слоновые бивни сосульки. На дорожках прыгали воробьи. Кочкарев шлепал по снежной жиже, стараясь ставить ноги твердо. Он был в шерстяном свитере и меховом пальто. От него валил пар, пальто тянуло вниз, белые фетровые бурки, окаймленные коричневой кожей, скользили. Кочкарев торопился в институт, озабоченный тем, что главный инженер велел явиться к нему с самого утра. Никогда такого не было, и, вообще, Голубев вызывал его к себе в редких случаях. На лбу Кочкарева собрались складки. Набычившись, он смотрел себе под ноги.

В нем не было уже той устремленности, которая охватывала его, когда он подчинял себя какому-нибудь делу. В последнее время у него все шло по течению. После того, как вернули из лаборатории прибор, он избегал встреч с главным инженером. Членов месткома и партбюро тоже обходил стороной. Было бы проще, если бы его вызвали и как следует отчитали. Но даже рабочие, горячо спорившие с ним, теперь молчали. Раньше он, кипя энергией, ходил по мастерской, распоряжался и не замечал, как пролетал рабочий день. Сейчас же большей частью сидел у себя в кабинете, и от бездействия время тянулось бесконечно долго. В шкафу у него появился спирт, никогда прежде он к нему не притрагивался, а теперь все чаще открывал дверцу, наливал стаканчик и залпом выпивал. Вначале это его как будто бодрило, он выходил в мастерскую, но потом опять нападала хандра, и он возвращался в кабинет.

Он думал бессвязно то об одном, то о другом. Возникали картины бурной юности, когда все еще было впереди, когда он с присущей ему энергией шел в гору, обгоняя товарищей. Хотя, впрочем, у него их почти никогда не было, а были лишь приятели, связь с которыми поддерживалась только ради дела. Кончалось дело — исчезали и приятели. Он всегда старался использовать людей в собственных интересах. Когда же тот или иной человек узнавал его поближе, многое оборачивалось против него или же кончалось крахом. Он метался среди людей, выдавая себя не за того, каким был на самом деле.

Настоящее его положение рисовалось ему бесперспективным и безотрадным. Он не знал, за что зацепиться, хотя где-то в глубине души еще теплилась слабая надежда, и он лелеял ее.

Добравшись до мастерской, Кочкарев сорвал пломбу, привычным движением ключа открыл замок. В кабинете было жарко. Он снял пальто, достал платок и вытер с лица обильный пот, потом повесил платок сушиться на горячую батарею. Взглянул на часы — время было идти к Голубеву.

В кабинет главного инженера он вошел полный достоинства и внешне спокойный. Голубев предложил ему сесть и начал справляться о здоровье, чего раньше никогда не делал.

— Работа у вас не из легких, — сочувственно говорил он. — Путевку в санаторий надо было бы достать, подлечились бы, возраст, как ни говорите…

Никанору Никаноровичу было приятно слушать шефа, однако начало разговора его насторожило.

— В отпуск я пока не собираюсь, — заметил он.

— Отпуск, конечно, потом, — подхватил Голубев. — Я говорю: вам надо отдохнуть от шума.

Нужно было сказать решительное слово, но главный инженер все медлил. Никанор Никанорович сидел с отвисшими щеками, за последнее время он явно сдал, осунулся и постарел. Руки безвольно лежали на коленях.

— Мы много думали о вас, — наконец решился Голубев. — Вы знаете — все, что можно было сделать, мы сделали… Теперь нам кажется, вас надо перевести на другую работу. Оклад мы вам оставим прежний, вы ничего не теряете, наоборот, выигрываете — сбережете нервы, а то ведь какой теперь народ, чуть что — шум… Да вы это знаете лучше, чем я.

«Вот оно… — с тоской подумал Никанор Никанорович. — Недаром меня мучили предчувствия».

— Куда же вы меня… думаете?.. — глухо проговорил он.

— Куда пожелаете! — быстро ответил Голубев. — Пока будете сдавать мастерскую, пройдет месяц, а то и больше. А там видно будет. — Он дружелюбно посмотрел на Кочкарева. — Место вам найдем хорошее, не горюйте. В отделе эксплуатации, например, неплохо. — Чтоб не дать Кочкареву опомниться, он снял телефонную трубку. — Сейчас я позову Мишакова, знаете, из машинного зала? — сказал он, чтоб закончить неприятный разговор. — Ему и сдадите дела.

Когда явился Мишаков, Никанор Никанорович не ответил на приветствие, даже не повернул головы, а остался сидеть, по-стариковски согнувшись, неподвижно. У него не было никаких мыслей. Однако еще тешила скрытая надежда, что, может быть, найдется лазейка, что не все еще для него кончено. Голос Голубева вывел его из оцепенения.

— Вот товарищ Мишаков, знакомьте его с работой, вводите в курс дела. — Голубев помолчал, глядя на того и другого. — Я думаю, вы станете друзьями, поможете друг другу.

Те молчали, одному было неудобно, другому — оскорбительно. Голубев не хотел их неволить, он сам испытывал неловкость. Поэтому он торопливо поднялся и предложил пройти в мастерскую, намереваясь представить рабочим нового заведующего.

Они вышли. Голубев шел впереди, Мишаков прижимался к нему — дорожка была узкой, было неудобно идти и левой ногой он задевал край сугроба. Кочкарев шел следом, и чем ближе подходил к мастерской, тем тягостнее и горше становилось ему. Сознание того, что он уже не заведующий, угнетало. Стараясь побороть охватившее его бессилие, он ускорил шаг и чуть не уткнулся в длинную спину Мишакова.

У него все, начиная с головы, было длинное. Словно кто-то взял его за ноги и голову и растянул. Тощий, с тонкими негнущимися ногами, он двигался, похожий на циркуль. Черная каракулевая шапка торчала на нем колом и еще больше удлиняла фигуру, хотя на самом деле он не был очень высок, — это было видно в сравнении с Голубевым. «Какой-то обман зрения, — думал Никанор Никанорович. — Где они только такого откопали?»

— Вы как… пойдете с нами? — помявшись, обратился Голубев к Кочкареву, когда они вошли в мастерскую.

— Нет! — вдруг выпалил со злостью Кочкарев, махнул рукой и скрылся в своем кабинете.

Голубев понимал, что Никанору Никаноровичу тяжело, ему и самому было нелегко. Чтобы как-то смягчить удар, он хотел представить дело так, будто Кочкарева переводят потому, что тот нужен на другой, важной работе.

В мастерской стоял тяжелый запах бензина и кислоты. Буданов промывал детали в эмалированной ванночке, Сухопаров опаивал жестяные коробки, от паяльника шел чад. Голубев заметил, что из трех форточек открыта одна, он хотел сказать об этом, но, вспомнив, что Буданов не раз говорил ему об установлении вентиляции, промолчал.

— Товарищи, — громко обратился он к присутствовавшим. — Вот ваш новый заведующий Мишаков Тимофей Павлович, — произнес он торжественно и опустил руку на плечо Мишакова. — Никанора Никаноровича мы переводим на другой ответственный участок. — Рабочие переглянулись, что не ускользнуло от внимания Голубева. — Никанор Никанорович остается у вас заведующим до тех пор, пока не сдаст мастерскую. Это я говорю, чтобы предупредить возможные недоразумения.

Ему казалось, что сообщение обрадует рабочих, но те молчали. Похоже было, что они восприняли это как должное. Голубев еще раз обвел всех глазами и вышел из слесарной, увлекая за собой Мишакова.

Они заглянули в кабинет Никанора Никаноровича. Тот в пальто, без шапки стоял перед окном и смотрел на улицу. Голубев неслышно прикрыл дверь.

Никанор Никанорович шевельнулся. Краем глаза он видел, как вошел Голубев, и не прочь был с ним поговорить, но только без Мишакова, наедине. Приказа о его отстранении еще не было, а это значило, что не все еще потеряно. Перевод его не устраивал. Новое назначение не сулило ему никаких побочных денег. Он сел на стул и тяжело задумался. Но сколько ни думал, выходило одно: идти к главному инженеру и просить. У него с ним всегда были хорошие отношения. Тот не раз защищал его, ведь, в конце концов, ничего особенного не произошло и теперь. Заместитель директора Попов тоже относился к нему хорошо. Рабочие — те поговорят и перестанут, так было всегда. А если нужно — он покается перед ними, даст волю их инициативе. Немного успокоившись, Кочкарев снял телефонную трубку и позвонил Голубеву. Услышав его голос, спросил, можно ли прийти к нему. Голубев разрешил. На этот раз он, улыбаясь, вышел к нему навстречу, взяв под руку, подвел к стулу и заботливо усадил.

— Ах, Никанор Никанорович! Напрасно вы не пошли с нами в мастерскую. Я устроил все лучшим образом и ваше отстранение представил рабочим, как перевод на новый, важный участок. Вы должны бы сказать мне спасибо, а вы недовольны. Нехорошо так, мы же были друзьями.

Никанор Никанорович склонил голову набок и несколько секунд молчал, будто взвешивал смысл сказанного Голубевым.

— Нет, — начал он решительно, — вы все-таки скажите, чем я не угодил вам?

— Вот чудак! — Голубев растерялся: действительно, Кочкарев угождал ему, как никто. — Разве дело во мне?

— В ком же, — обидчиво сказал Никанор Никанорович, — как не в вас? Вы же главный. Ваше слово — закон, как скажете — так и будет.

Лицо Голубева исказила гримаса неудовольствия.

— Вы газеты читаете? — спросил он, пронизывая взглядом Никанора Никаноровича.

Кочкарев ничего не ответил, но глаза его говорили: «Это к делу не относится, разве вас об этом спрашивают?»

«Как бы ему объяснить?» — Голубев, поднявшись, прошелся по кабинету.

— Конечно, вас можно было бы оставить, — он остановился перед Кочкаревым, — если бы не было письма рабочих, а теперь, сами понимаете, на прежнем месте вам оставаться нельзя. Рабочие поднимут шум, напишут еще куда-нибудь, а отвечать придется мне. Дирекцию да и общественные организации поставим в неудобное положение. А так, — заговорил он успокоительно, — кто придерется? Что бы в мастерской ни случилось — вы на другом месте, вам неплохо, и с нашей стороны все законно. Понимать надо… — Голубев устало опустился на стул.

Но Кочкарев не хотел и слушать. Он хорошо знал, что главный инженер волен поступить и иначе. Было же такое, когда он думал, что ему пришел конец, а Голубев наперекор всем премировал его. Что же теперь?..

— Как же так? — не унимался он. — Все ничего — и вдруг бац, как снег на голову!

— К чему эти разговоры? — Голубев уже терял терпение. — Сколько можно объяснять? — заговорил он официальным тоном. — Подписан приказ о переводе вас на другую работу. Не согласны — подавайте заявление об уходе. — Он бросил карандаш, и тот со стуком покатился по столу.

— Значит, ничего сделать нельзя? — с отчаянием обреченного спросил Кочкарев.

— Нет! — резко сказал Голубев. — Нельзя! — Он встал, давая понять, что разговор окончен.

Никанор Никанорович, горбясь, поплелся к выходу.

«Как же это так вышло? Где я сделал промах? — размышлял он. — Нет, все было правильно. Если бы не этот Буданов, не это проклятое письмо!.. А может, надо было пустить в ход хитрость? Очернить, оклеветать? Черта с два!.. Коммунист, отличный специалист, — думал он о Буданове. — Кто же знал, что встретишь такого?» Он почувствовал слабость, ноги не держали его. Отыскал взглядом скамейку и в изнеможении опустился на нее.

А тем временем, пока Кочкарев был у главного, новый заведующий вошел в мастерскую, остановился посредине слесарной и, оглядев рабочих, громко произнес:

— Давайте знакомиться. Меня, как вы уже слышали, величают Тимофеем Павловичем.

— Очень приятно! — живо откликнулся Буданов. Он положил напильник, быстро подошел к Мишакову, протянул руку. Тот, дружески хлопнув по ней, пожал ее. — Ребята — орлы, могут свернуть горы! — с подъемом продолжал Иван и представил своих товарищей новому заведующему.

Тимофей Павлович по очереди пожал руку каждому к заговорил в тон Буданову:

— Орлам летать надо высоко. Крылья у вас надежные — значит, штурмовать можете?

Иван подмигнул ребятам.

— Крылья у нас крепкие, перышко к перышку, но высот пока не штурмовали.

— Что ж, боитесь, голова закружится?

— И высоты не боимся, и голова не кружится, просто погода стояла нелетная.

— Погоду сделаем, — улыбнулся Мишаков. — И такую, чтоб простор был и цель, как на ладони, была видная.

— Простор! Цель! Да мы мечтаем о них! — воскликнул Буданов.

— Мечта — мечтою, а дело — делом, — посерьезнел заведующий. — Давайте-ка спустимся на землю. Чтоб вырваться на простор, от нее, матушки, отталкиваться надо… Какие у вас обязательства? — неожиданно спросил он.

— К сожалению, никаких, — вздохнув, ответил за всех Буданов.

— Значит, живете без цели. Как же вы работаете? Вслепую? Куда кривая вывезет?

— Не совсем так, — пояснил Буданов, — цель была: боролись против того, что мешало работать.

— Слышал, молодцы, — похвалил Мишаков. — Ну, а теперь как думаете? Какие у вас планы?

— Работать по-новому, соревноваться, — весело сказал Буданов.

— Хорошо! Даже очень хорошо! А еще что?

— Пока ничего.

— Ну, так и ничего? — Мишаков опять улыбнулся. — А зарплата? Или она вас не интересует?

— Интересует, но, сами понимаете, надо поднимать производительность — без этого зарплата не сдвинется.

— Совершенно верно, высокая производительность — ключ к высокой зарплате. Это закон. — В этот момент в мастерскую вошел Кочкарев, и Мишаков заторопился: — Итак, товарищи, желание у вас есть, приму мастерскую, продумаю план работы, подготовлю чертежи. Возьмем на себя обязательства. Развернем соцсоревнование, покажем свои способности. Настраивайтесь на это, товарищи…

— Мы давно настроены. Скорее бы, — сказал Буданов.

Когда Тимофей Павлович с Кочкаревым ушли, рабочие зашумели:

— Вот это наш человек!

Яркое солнце и сверкающие под его лучами первые весенние проталины веселили Ивана. Он стоял у окна и, улыбаясь, смотрел на улицу. Кончилась неприятная история с Кочкаревым. Хотелось, засучив рукава, работать и работать. Ведь он, в сущности, еще как следует в мастерской и не работал, не раскрыл душу, не показал настоящего мастерства. Сегодня он намеревался поехать за город, сделать прощальную вылазку на лыжах, подышать воздухом. Но вчера к нему подошел Ремизов и, сказав, что переезжает на новую квартиру, попросил помочь перевезти имущество. Иван у него не был ни разу и теперь даже обрадовался случаю познакомиться с его семьей. Вечером он проехал по магазинам и купил для новоселов люстру с пятью рожками. Иван взглянул на часы и стал собираться.

На остановке минут десять пришлось ждать автобуса. Чтоб не озябли ноги, Иван ходил взад-вперед, постукивая ботинком о ботинок. В автобусе оказалось немного народа. На последнем сиденье сидела пожилая женщина. Иван присел рядом. Она обернулась к нему и протянула клочок бумаги.

— Еду к дочери, милок, а где выходить, не знаю, — сказала она, поправляя концы клетчатой шали.

Иван взял бумажку, прочел адрес.

— Вы к Ремизовым? — спросил он, не скрывая своего удивления.

— К ним, родной, — ласково ответила она.

— Поедемте вместе, я тоже к ним, они сегодня переезжают на новую квартиру.

— Я знаю, милок, они прислали телеграмму, надо было вчера приехать, да задержалась. Ну, слава богу, не опоздала, да еще попутчик объявился. Повезло мне!

У ее ног стояли два огромных узла, связанные полотенцем, и большая плетеная корзина, наполненная чем-то до краев, покрытая белой тряпкой и перевязанная пеньковой веревкой.

— Деревенских гостинчиков везу: яблочков, грибков сушеных и соленых. Поросенка зарезала, большой был, пудов девять. Тут у меня окорок да кусков пять соленого сала, что получше отобрала, да два гуся прихватила, килограммов по пять каждый будет. Ну и по мелочи кое-что взяла — вот и набралось…

Ей было лет шестьдесят, но она не выглядела старухой, напротив, была крепкой, жилистой. Веснушчатое лицо так и дышало здоровьем.

— Из колхоза? — спросил Иван. — Неплохо, видно, живете.

— Лучше и нельзя, все есть.

— Так уж и все? — поддел Иван.

— Ей-бо! — Она стала уверять его, что дома у них покрыты шифером, обшиты тесом, в каждой семье телевизоры, приемники. У молодежи мотоциклы, магнитофоны. А уж какая на полях техника, говорить не надо!

Ивану было приятно это слышать. Он знал, как тяжко жилось деревенским женщинам, когда их мужья были на фронте, а колхозы прозябали, разоренные войной. Он хотел еще кое о чем порасспросить, но на следующей остановке надо было выходить. Иван потянулся к узлам, но женщина опередила его.

— Нет, нет! — запротестовала она. — Я сама, милок, донесу, мы привычные.

Он стал уговаривать ее, она и слушать не хотела.

Они сошли с автобуса. Прошли метров сто. Спутница под тяжестью узлов покачивалась, но не отставала. Иван силой снял с ее плеч узлы, вскинул на свои, выхватил из рук корзину.

— Я не проходимец и не жулик, действительно иду к Андрею, — успокоил он ее и для пущей убедительности сунул ей в руки упакованную люстру.

— Да я ничего, милок, а все же рот-то разевать не следует.

Они прошли переулок. Ноша оказалась так тяжела, что Иван закачался под ней сам. Невольно вспомнились давно читанные, полузабытые некрасовские стихи о выносливости и терпении русских женщин. «А ведь донесла бы, просить никого не стала. Не стала же посылать телеграмму, чтоб ее встречали».

— Андрея-то откуда знаешь? — перебила она его мысли.

— Вместе работаем.

— Парень-то он шустрый, честный, Нина моя страшно его любит, и он любит ее, да вот зашибает маленько.

— Теперь он не пьет.

— Ну да? — не поверила она. — Неужто не пьет?! А как, милок, было бы хорошо!

У дома Ремизова уже стояла грузовая машина. Чтоб узлы снова не выносить из дома, Иван хотел теперь же положить их в кузов, но спутница снова запротестовала:

— Как же это я с пустыми руками войду-то?

Иван взял из ее рук люстру, сунул в кузов, вернул ей тяжеленную корзину и повел в дом. Кроме хозяев, здесь уже был Куницын. Пока мать с дочерью обнимались, Иван разглядывал комнату. Посредине ее лежали узлы. У стены стояли освобожденный от вещей старый гардероб, железная, немного поржавевшая кровать и потертый диван. Жена Андрея со вздернутым носом, густо усеянным веснушками, очень похожая на свою мать, без тени смущения подала Ивану руку.

— Очень приятно, что приехали. — Ее лицо сияло улыбкой, глаза светились радостью. Но тут же она озабоченно окинула взглядом комнату: — Ну, ребята, берите, кто что может.

Андрей и Куницын взялись за гардероб.

— Стоп, не трогайте, это останется здесь, — распорядилась Нина.

— Как здесь? — удивленно заморгал глазами Андрей.

— С таким барахлом, да в новую квартиру? Ни гардероба, ни кровати, ни дивана — ничего старого отсюда не возьму! — решительно заявила Нина.

Андрей озадаченно смотрел на нее:

— Не валяй дурака! В голых стенах жить собираешься?

Нина взяла один из узлов, пихнула ему в руки.

— На, тащи, не задерживай машину! — И, чтоб он не раздумывал, подтолкнула его к двери.

Андрей покорно поднял узел.

— На чем спать-то будем? — все еще надеясь образумить жену, проговорил он.

— Думал бы раньше, а то водочка да водочка… — махнула она рукой, дала ему еще один узел и снова подтолкнула к двери.

Буданов и Куницын уже вынесли по два узла и, видя, что в комнате почти ничего не осталось, ждали новых распоряжений Нины. Та велела Ивану нести швейную машинку, Куницыну — пылесос и, выйдя следом за ними, заперла дверь старого дома. Мать и ребенка посадила в кабину, а сама влезла к мужчинам в кузов.

— Опять фокусы! — рассерженно загудел Андрей, когда она наконец села рядом. — Не знаю, зачем тогда надо было брать машину? Узлы-то и в автобусе бы довезли.

В хозяйственных делах он полностью полагался на Нину, но сегодня он не понимал ее. А Нина, как назло, держалась своенравно и независимо, будто бросала Андрею вызов, не стесняясь присутствия его товарищей. И на это у нее были основания. Узнав, что завод дает им новую квартиру, она украдкой от Андрея скопила небольшую сумму денег, потом обратилась в кассу взаимопомощи и взяла еще, купила мебель, привезла в новую квартиру и уже расставила ее, о чем Андрей, конечно, и не догадывался.

Когда они поженились, жить было негде. К дому дяди, у которого он воспитывался после смерти матери и отца, сделали пристройку, утеплили ее, сложили времянку и прожили в ней почти четыре года. И теперь радость переезда на новую квартиру для Андрея омрачалась тем, что въезжали они туда без мебели. А как о ней мечтала Нина! Чувствуя себя виноватым, он сидел всю дорогу удрученный, не проронив ни слова.

Машина остановилась перед новым девятиэтажным блочным домом. Нина выпрыгнула из кузова. Подбежала к кабине, раскрыв дверцу, взяла сынишку у матери и помогла ей вылезти. Рассчиталась с шофером, прижала ребенка к груди и прошла вперед. Ее мать с корзинкой в руках засеменила за ней. Иван, Куницын и Андрей, подхватив узлы, молча брели следом. Нина оглянулась, посмотрела на их унылые лица и громко рассмеялась.

На третьем этаже она остановилась, достала ключи, открыла дверь в просторную пахнущую краской прихожую, подождала, когда все войдут, и торжественно отворила дверь передней комнаты. Сервант, гардероб, диван-кровать, стол, стулья были расставлены со вкусом и теперь красовались, поблескивая новой полировкой. Андрей так и замер с раскрытым ртом. Нина смотрела на него со счастливым лицом, на котором было написано: «Вот так-то надо!»

— Я бы такой жене ноги целовал! — воскликнул Куницын. Он подошел к серванту, в котором уже стояла посуда, тоже привезенная Ниной заранее, и щелкнул по нему пальцем: — Люкс! — Вот видишь, — повернулся он к Андрею. — А ты плакался!

Всем сразу стало весело. Осмотрели балкон, кухню, спальню, ванную. Андрей только озадаченно крутил головой да улыбался: «Где же она все-таки достала денег? Когда успела купить и привезти мебель?»

Довольная произведенным эффектом и собой, Нина посадила сынишку на диван, сняла пальто, надела белый передник.

— Ну, мальчики, ступайте за остальными вещами, а мы с мамой что-нибудь состряпаем.

— А как насчет водочки? — несмело спросил Андрей. — Без нее сегодня нельзя. Не грех и выпить: и новая квартира, и друзья в гостях.

Нина многозначительно улыбнулась.

— Успокойся, будет и водка, а потом на твой рот замок повешу, так и знай!..

— Жена у меня — золото! — с гордостью говорил Андрей, спускаясь по лестнице. Куницын поддакивал.

Иван улыбался: он был рад, что у Андрея такая хорошая жена.

Когда перенесли все вещи, он принес люстру в комнату и стал распаковывать ее.

— Пока Нина на кухне, давайте повесим.

— Вот это да! — восторженно присвистнул Андрей. — И мы ей сделаем сюрприз!

Все трое принялись за работу, и вскоре красавица люстра уже висела под потолком. Ввернули лампочки, зажгли. При свете огней комната выглядела празднично нарядной. Нина, неся тарелки с закусками, чуть не выронила их и пораженная остановилась в дверях.

— Какое чудо! — воскликнула она. — Признавайтесь, кого из гостей благодарить?.. Теперь только шторы осталось повесить. Ну да это потом! — Она поставила тарелки на стол, снова вышла на кухню и тотчас вернулась с двумя бутылками «Столичной».

«Ай да женушка!» — восхитился Андрей.

Стол был уставлен деревенскими закусками: солеными огурцами, грибами, яблоками, моченой брусникой, холодной и жареной свининой. Тетя Оля, мать Нины, сидела за столом довольная и молча поглядывала на всех. Андрей наполнил стопки. Выпили за новую квартиру. Нина, зажмурив глаза, тоже выпила.

— Какая гадость! — морщась, она замахала руками.

Ивану она все больше нравилась. Когда закусили, он предложил тост за хозяйку дома.

— Я бы выпил за нее сразу три рюмки! — повеселел Куницын.

— Ты за любого десять выдуешь! — усмехнулся Андрей.

— Оба хороши! — сказала Нина. — Вам этой водочки, что воды для лодочки.

Ухитряясь одной рукой держать сынишку, который вертелся у нее на коленях, Нина другой подкладывала Ивану закуску.

— Кушайте, кушайте! — говорила она. — На них не смотрите, алкоголики не закусывают.

— Опять алкоголики! — возмутился Андрей. — Три месяца капли в рот не брал. В жизни ни разу пьяным не валялся. Выпивал так, для настроения. А теперь вообще пить не буду. Квартира у меня новая, мебель тоже, на работе начальник тоже новый, все — в ажуре. С чего пить-то?

Нина махнула рукой.

— Найдешь, с чего…

— А ты, в самом деле, из-за Кочкарева когда-нибудь напивался? — спросил Иван.

— Было. Лучше прийти домой поддавши, чем расстроенным и злым.

— Тебе-то было легче, — сказал Куницын, — ты Кочкареву сам сдачи давал, а я робел перед ним. А от робости, с того, что стерпишь, всегда к водке тянет, будь она проклята! Ведь, когда выпьешь, смелым делаешься, начинаешь этого Кочкарева костить: собака ты этакая, пуп бычий, нуль без палочки! Выкобениваешься, как леший, кто тебе дал право, лопух подзаборный, кто ты перед его величеством Рабочим классом?! Тля прошлого, осколок буржуя недорезанного!

— Это ты ему в глаза так? — подзадоривал Андрей, посмеиваясь.

— В глаза не решался…

— А у нас в колхозе решаются, — сказала тетя Оля, — когда кто-нибудь из себя шишку строит. Ну мужички, те помалкивают! А мы, бабы, спуску не даем, будь ты председатель аль другой кто.

— И помогает? — улыбнулся Иван.

— А то как же? Осадишь — смотришь, по имени и отчеству начинают величать.

— Ну теперь робеть не перед кем, — сказал Иван, глядя на уже захмелевшего Куницына. — Заведующий, кажется, человек порядочный. Надо только помочь ему.

— Это запросто! — подхватил Андрей. — И дисциплину поддержим, и уважение окажем, а как же? А то некоторые думали, что мы против требовательности Кочкарева. Я же, между прочим, люблю требовательных руководителей. Они и за производство и за нас, грешных, болеют, а если когда и всыплют, так за дело.

— А кто же таких не любит? — засмеялся Куницын.

— Конечно, — согласился Иван, — с требовательным начальником приятно работать.

Он встал из-за стола, поблагодарил хозяйку и стал собираться домой. Вслед за ним поднялся и Куницын. Андрей и Нина не хотели их отпускать.

— Нет, нет, — проговорил Иван, — у вас еще дел невпроворот. Разбирайте вещи, наводите порядок, а мы пойдем.

Выйдя на улицу, он простился с Куницыным и задумался, что делать. Домой ехать не хотелось. Вспомнилась Наташа.

Начинало темнеть. Зажглись уличные фонари. Кружась в воздухе, летели запоздалые снежинки и мягко опускались на асфальт. В сторону, где жила Наташа, шли ярко освещенные автобусы. Иван заколебался: может, поехать? Но все же пересек улицу и сел в троллейбус, идущий к его дому. В парадном машинально заглянул в почтовый ящик. К его удивлению, там лежало письмо от Наташи. Иван взял его, поднялся в квартиру, зажег свет и, не раздеваясь, вскрыл конверт. Письмо было коротенькое. Он прочел его. Снял пальто, сел за стол и прочел письмо снова.

«Хорошо, что не за Страхова», — подумал Иван, положил письмо на стол и закрыл глаза. Он не испытывал ни ревности, ни зависти к неизвестному ему Борису Колесову. Наташа уже давно не волновала его. Сам того не замечая, он все чаще и чаще думал о Раисе Рудневой.

Петухов нервно вошел в комнату.

— Настя! — крикнул он жене, снимая пальто. — Собери-ка на стол!

— Что так быстро? — отозвалась из кухни жена.

— Сказано — собирай! — прикрикнул он.

Настя вышла из кухни, вытирая мокрые руки о край передника, остановилась посредине комнаты:

— Что с тобой, Сеня? Вчера был злой, а сегодня еще злее. На работе, что ли, не ладится? Да вроде не должно: начальник, сам говорил, — дружок твой.

— Был, да сплыл! — огрызнулся Семен, садясь за стол.

Вытерев руки, Настя опустила передник, разгладила его на большом животе.

— Что же ты так про своего начальника? Разлюбил тебя иль сделал что против?

— Вот пристала! Сказал же — был начальник, да сплыл. Без этого голова идет кругом.

— Разве я не вижу? — пригорюнилась Настя. — Бывало, придешь веселый, шуточки да прибауточки, мило было смотреть, а теперь лица на тебе нет. Ума не приложу, что с тобой творится.

«Ну поехала!» — с раздражением подумал Семен. Настя подняла передник и звучно высморкалась в него.

— Ты для чего передник надела — нос сморкать? — взъярился Петухов.

— Увидел… Насморк у меня… Ты лучше о себе скажи: раньше на машине ездил, дела какие-то были, а теперь куда-то все рухнуло.

«Рухнуло! Слово-то какое верное сказала», — вздохнул Семен.

— Получается все не так, как думаешь, — остывая, более спокойно сказал он.

«С Кочкарева брал пример, как на бога молился, а он рухнул, как гнилое дерево. С виду же дуб-великан был. А ловкий! Где уж мне — в подметки не гожусь. Я тоже хорош. Буданова дураком считал. Думал: «Кто ты такой? Прокурор? Судья? Мелюзга недобитая, на кого руку поднял? Дурь выказываешь? За это самое из-за угла головы снимают, уродами делают. С работы вытряхивают. Но Кочкарев головастый мужик, он тебя пальцем не тронет, сделает так, что сам убежишь как миленький». — Петухов поморщился: — Надо же было так ошибиться! Я, как презренная тварь, делал то, за что бьют по носу. Кочкарев, черт с ним, он отжил свое, а у меня все впереди. Законы обойдешь, а людей не обойдешь…»

— Опять в одну точку уставился, — Настя поставила тарелки на стол. — Остынет, есть не будешь.

Но Семену было не до еды. Случилось непредвиденное: на него заводили судебное дело.

Он встал, подошел к окну. С девятого этажа далеко виднелась панорама Москвы. Высились новые здания. Он вздохнул, поглядел на часы и стал собираться. Его вызывали в суд на пересмотр дела, связанного с кражей шин.

— Ты куда? — с тревогой остановила его жена.

— Закудахтала, курица!

— Спросить нельзя?

— На суд иду… Накудахчешь еще…

Настя, опешив, вытаращила глаза на Семена:

— За что же такое?

— За такое, за что по головке не гладят.

— Не пугай, Семен, говори делом… Я тебе жена или кто?..

— За шины таскают, которые отобрали.

— Таскать-то за что, коль отобрали?

— До тебя, как до жирафа…

— Ой, сама не соображаю, что говорю!.. Я тоже с тобой поеду, — спохватилась она.

— Сиди дома. Вернусь… А коль что, письмо пришлю. Дело-то не очень серьезное, но все-таки… Годик, а то и два могут дать.

— Не дай бог! Присядь на дорогу-то.

Семен сел на стул, Настя тоже.

— Ну, с богом! — Настя перекрестила его.

Петухов спустился вниз. По привычке двинулся к гаражу, но тут же остановился: ехать в суд на собственной машине было глупо. Она сейчас вызывала у него не радость, а злость. Сколько с нею было хлопот! И кража шин тоже из-за нее, будь она проклята! Он круто повернулся и направился к автобусной остановке…

В небольшом зале суда было немноголюдно. Люди, собравшись кучками, переговаривались. Петухов прошел вперед и сел на скамейку. В первый раз в жизни ощутил, что в груди бьется сердце. Стараясь подавить охватившее его волнение, загородил рот рукой и широко зевнул. Через несколько минут вошла секретарь. Достала список, поглядела в зал:

— Петухов здесь?

Дрогнув, Семен отозвался. Потом поднялся и отдал повестку. Девушка взяла ее, положила в папку и снова посмотрела в зал:

— Ремизов и Куницын?

«Их-то зачем вызывают?» — испуганно подумал Петухов, возвращаясь на свое место. Ремизов и Куницын подошли к столу. Секретарь отметила их в списке и ушла.

В зал ввели подростков — Пенькова и Кружкина. Семен удивился происшедшей в них перемене: длинные волосы были подстрижены, и ребята выглядели совсем мальчишками.

Вошли судьи. Все встали. Петухова попросили занять скамью подсудимых. Началась предварительная процедура. Семен, стараясь не выдать волнения, то и дело приглаживал волосы рукой. Председатель суда — женщина лет сорока в шерстяной кофточке — спросила его фамилию, имя, отчество. Потом перешла к допросу, поинтересовалась, давно ли Петухов знает подростков Пенькова и Кружкина.

Семен кашлянул, признаваться в своей вине он и не думал.

— Я увидел их впервые, когда они мне предложили купить шины.

— Значит, до покупки шин ни Пенькова, ни Кружкина не знали?

Этот повторный вопрос насторожил Петухова. Он видел, что судья одновременно уточняла, предупреждала и испытывала его, Петухова, совесть: так ли это? Давала время подумать. Но соврать и тут же сознаться не каждый может — некрасиво выглядит.

— Не знал, — выдавил Петухов и замер перед очередным вопросом.

Но судья пока оставила его в покое, обратилась к одному из подростков, к Пенькову:

— Где и когда вы впервые увидели Петухова?

Встал белобрысый паренек:

— Мы встретили его на улице, попросили закурить. Он достал сигареты, сказал: «Неплохо бы сообразить на троих». У нас не было денег. Он дал нам на бутылку. Мы купили, зашли во двор распивать. Он завел разговор о шинах, что они ему позарез нужны. Мы выпили, в голове зашумело. Он пошел нас провожать. В переулке указал на легковую машину, сказал, что хозяин ее в командировке, место глухое, разуть ее — пять минут. Для смелости можно раздавить еще бутылочку, мало — так две. Он снова сунул нам деньги…

Паренек хотел рассказать все до конца, но судья остановила его, обратилась ко второму подростку:

— Подтверждаете показания Пенькова?

Поднялся Кружкин:

— Подтверждаю.

«А чем они это докажут?» — думал Семен.

— Подсудимый Петухов, — судья посмотрела на него, — кроме Пенькова и Кружкина, вы уговаривали еще кого-нибудь украсть шины?

«Час от часу не легче!» — похолодел Петухов. От неожиданности он покраснел.

— Никого я не уговаривал, — буркнул он.

Судья приподнялась со стула, крикнула через зал:

— Позовите свидетеля Ремизова!

«А я-то думал, зачем их вызвали?.. — сердце у Семена упало. — Ремизов давно на меня зуб точит, конечно, выложит все как пить дать».

Между тем Андрей вошел в зал и остановился перед судейским столом. Судья предупредила его, чтоб он говорил правду.

— Давно знаете Петухова? — спросила она.

— Вместе работаем.

— Выпивали когда-нибудь с ним?

— Прежде случалось, а в последнее время нет.

— Что же так?

— Во-первых, я бросил пить. Во-вторых, мы с ним разошлись.

— Почему?

— Разные взгляды на жизнь.

— Вы были у него дома?

— Был один раз вместе с Куницыным.

— Выпивали?

— К сожалению, да.

Ремизов отвечал кратко. История была ему неприятна, как, впрочем, и сам Петухов. Но совсем топить его Андрей не хотел: как ни говори, работают вместе.

— Говорил он вам о шинах? — продолжала судья.

— Говорил, что у него нет шин.

— И предлагал снять с чужой машины?

— Намекал.

— Что значит «намекал»?

— Предлагал намеком.

— Но было ясно, что предлагал?

— Конечно, ясно.

— Ну, а вы что?

— Хотел дать ему по физиономии и сейчас жалею, что не дал. Глядишь, и ребят не совратил бы.

Судья улыбнулась:

— А коллектив у вас хороший?

— Хороший.

— И не можете повлиять на Петухова?

— Как это не можем? — Андрей выпрямился. — А для чего я в суд пришел? Да мы с этим Петуховым давно воюем.

— Из-за чего же?

— Как из-за чего? Чтоб человеком стал. Может, он. Петухов, думает, что я его посадить в тюрьму хочу? У меня вовсе такого желания нет. Я хочу, чтоб он понял: как это — обокрасть человека? Ну крал бы сам, попался, черт с ним, а то других совратил. Посмотрите на них, — Андрей повернулся к подросткам: — Ну какие они жулики? Мамино молоко на губах еще не обсохло. Жаль их… А Петухову хоть бы хны, ходит пан-королем — вот какой я ловкий!

— Ну, а то, что вы с Петуховым воюете, помогает ему это?

— А то нет! Раньше мы его осаживали, сдерживали, а теперь он сам себя сдерживает. Бросил халтурить, стал задумчивый какой-то. Вроде понимает: как жил, так жить больше нельзя. Перемена в нем постепенно происходит. Пожалуй, его надо поддержать, но вместе с тем строго предупредить: коль возьмется за старые штучки, пусть на себя пеняет. А эти молокососы, — Ремизов кивнул в сторону подростков, — тоже, вероятно, одумались. Освободить их надо, чтоб матери не страдали. Вкатить им условно. Петухову тоже. Пусть это «условно» висит над ними, как меч.

Выступление Ремизова произвело на судей хорошее впечатление. Это почувствовали все сидящие в зале, в том числе и Семен. Все понимали, что подростки и Петухов предстали перед судом в первый раз, а благодаря четкой работе милиции украденные шины были возвращены хозяину. Ущерба не произошло, никто не пострадал. Но суд призван был не только карать, но и воспитывать, и в этом была его сила. После того как вызвали Куницына и он подтвердил показания Ремизова, судья строго взглянула на Петухова:

— Что теперь скажете?

Петухов лишь сейчас понял, что товарищи по работе не только осуждают его, но и болеют за него. А ведь раньше ему казалось, что Ремизов завидует его ловкости, каким-то успехам, отсюда все его подковырки, потому и злился на него. Он почувствовал, что вопрос: «Что теперь скажете?» — был вопросом не только судьи, но и Ремизова, и Куницына, и всех людей, сидящих в зале, которые требовательно глядели на него, ожидая, что именно он скажет. Семен медленно поднялся. В первый раз в жизни ему было так стыдно, что он не знал, куда девать глаза. Уставился в пол, не в силах произнести ни слова.

— Признаете себя виновным? — спросила судья.

Семен поднял глаза и чуть слышно сказал:

— Шины я не воровал, но в том, что их украли, виновен.

— Значит, подпаивали ребят?

— Подпаивал… Я давно раскаялся в этом, граждане судьи, — голос Семена дрожал, — да признаться было тяжело и как-то неудобно. А теперь, когда признался, стало легче.

И это была правда. Семен почувствовал облегчение, будто с его тела сняли тяжелый, давящий обруч. Теперь он хотел одного: чтоб ему поверили, а вывихи свои он исправит.

И ему хотели верить и прокурор, и судьи, и остальные. Об этом свидетельствовал и вынесенный приговор — суд освободил подростков и Петухова, осудив их условно…

В коридоре Семена поджидал Андрей. Он подошел к Петухову и сказал:

— Извинись, Семен, перед ребятами.

— Конечно, конечно… — пробормотал Петухов. — Я виноват…

Увидев у входа Пенькова и Кружкина, приблизился к ним и покаянно сказал:

— Простите меня, ребята, чуть вас и себя не загубил… — Потом повернулся к Ремизову: — Спасибо, Андрей, выручил из большой беды…

Когда Буданов пришел работать в мастерскую, он плохо представлял себе ученых. «Биологи, что они понимают в технике!» — думал он. Но чем дольше работал, тем больше убеждался в обратном. Те не только обладали техническими знаниями, но многие из них владели рабочими профессиями. Однажды к его верстаку подошли два молодых человека в белых халатах — блондин и брюнет — и попросили у него ножовку и напильник.

Блондин был коротко острижен и чисто выбрит. У брюнета были густые вьющиеся волосы, усы и пышная борода, которые делали его старше своих лет.

— Пожалуйста, но на что они вам? — на всякий случай спросил Иван.

— Да вот, — проговорил брюнет, — ваш заведующий, — он имел в виду Кочкарева, — обещал сделать нам одну вещь через месяц-два, а нам она нужна сейчас. Не ждать же?

Иван достал из своего верстака ножовку и напильник, протянул молодым людям и стал наблюдать, что они будут делать дальше.

Брюнет стал разрезать ножовкой на части дюралевые уголки, а блондин ловко обрабатывал их напильником. Брюнет работал азартно, и длинные волосы его то и дело падали на глаза. Движением головы он откидывал их назад, и делал это так часто, что Ивану стало жаль его.

— Шея переломится, — не вытерпел он.

— Она у меня не из металла, — легко парировал брюнет. — Перегни раза два металл — переломится. А шея, чем больше ее гнешь, тем крепче становится, — шутливо продолжал он, не прекращая работать. — Так вот, тренируюсь, так сказать, комплексно, чтоб все работало: руки, спина и шея. — Он подмигнул: — Пригодится!

— Безусловно, — в тон ему сказал Иван. — А если серьезно, то так работать можно час-два. Мы же, рабочие, лишних движений не делаем, экономим силы, время.

— Тем и отличаетесь вы, профессионалы, а нам можно, мы — любители.

— И большие?

— Обыкновенные, как все: что нужно, то делаем.

— А для меня необыкновенно, чтоб ученый работал за верстаком.

Брюнет, перестав двигать ножовкой, вскинул на Ивана глаза:

— Вы, вероятно, у нас новенький?

— Да, — кивнул Иван, — работаю недавно.

— Тогда все понятно. — Брюнет снова увлекся работой.

— Что понятно? — переспросил Иван.

— Не знаете ученых, особенно молодое поколение.

— Верно, не знаю, — признался Иван и отправился к своему верстаку.

Через час он снова вернулся к молодым людям, которые заинтересовали его. Брюнет по-прежнему работал с какой-то одержимостью, волосы, лицо и шея у него были мокрые от пота. Блондин, напротив, все делал не горячась, обстоятельно.

— А вы без перегрузок, — заметил ему Иван и указал на брюнета, — не как некоторые.

— Он у нас человек темпераментный. Работает, как сумасшедший! Перейди он завтра в рабочие — все рекорды бы перекрыл, — улыбнулся блондин.

— Может, и не перекрыл бы, но попробовать — попробовал бы, — откликнулся брюнет, на минуту оторвался от работы, достал платок и вытер лицо.

Иван просмотрел обработанные уголки.

— Что ж, вполне гоже, молодцы! — чистосердечно похвалил он.

— Нам это в охотку, — сказал брюнет. — Когда работаешь физически, оживаешь и телом и душой. Как сказал Гёте: «Двигаюсь я, и мысль моя движется».

Молодые люди поработали еще немного и ушли. Иван полагал, что они отправились в свои лаборатории, но, когда спустя некоторое время заглянул на механический участок, его удивлению не было границ: они оба были там. Брюнет орудовал на фрезерном станке, блондин — на токарном.

— Да вы же рабочие-универсалы! — не удержал восхищения Иван. — И слесарное, и фрезерное, и токарное дело знаете! Где же вы научились?

— В наше-то время! — воскликнул брюнет. — Научиться не проблема! В средней школе труду обучались, в институте практику проходили, а здесь совершенствуемся. Ученый должен уметь делать все.

— Простите, — проговорил Иван, — а вам лично удалось что-нибудь создать в науке или вы еще не успели?

Черные густые брови брюнета поползли вверх.

— Как не успели? И мы кое-что создали и даже внедрили в производство. Американцы переняли у нас и осуществили у себя в Соединенных Штатах.

— Вот как! — воскликнул Иван, надеясь услышать, чем же обогатили науку эти молодые сотрудники, которые сейчас были похожи больше на рабочих, чем на ученых.

Брюнет подумал и, будто читая его мысли, спросил:

— А у вас есть время послушать?

— У меня сейчас обеденный перерыв.

— Тогда сделаем перекур.

Брюнет остановил станок, блондин тоже. Все трое достали сигареты и закурили.

— Человек вы любознательный и нужный нам, — сказал брюнет, отыскивая глазами, куда бы стряхнуть пепел, и, не найдя ничего подходящего, стряхнул его в кучу металлических стружек. — С вами, вероятно, придется в будущем много работать, так что давайте знакомиться. Моя фамилия Курагин, а его, — указал он на блондина, — Лобиков. Это мой главный мыслитель и главный инженер. Лобиков, как истинный ученый, больше молчит. А я много болтаю, такой уж человек — люблю мыслями поделиться. — Он весело тряхнул шевелюрой. — Хоть с ученым, хоть с рабочим — все равно, лишь бы слушали. Так как вас величают?

Иван назвался.

Курагин затянулся сигаретой, немного помолчал.

— Так вот, о том, что мы создали… — задумчиво произнес он и начал рассказывать без тени высокомерия и самолюбования: — Тут такое дело: каждому растению требуется определенный водный режим. Установить это не так-то просто. Для изучения проблемы у нас создана целая лаборатория. Казалось бы, зачем? Если растению не хватает влаги, полей его водой, и дело с концом. Так делали многие века с времен далекой древности. Чем же тогда заниматься науке? А вот чем. Человеку, например, потребовалась вода — захотелось пить. Он подошел к крану, отвернул его — и вопрос исчерпан. Так же и животных летом жажда гонит к водоемам, зимой — к автоматическим поилкам. Теперь их делают на каждой скотной ферме. А растение?.. Ему нужна вода, оно тоже пить хочет. А кто знает, когда оно хочет и сколько ему нужно воды? Сие никому неизвестно. А оно страдает. Как же поступить? Орошать древним способом — значит, идти по старой дороге, а по ней далеко не уйдешь. Следовательно, нужна новая. И не дорога, я бы сказал, а широкая современная магистраль… Мы думали и додумались: а что если сделать растению автоматическую поилку, которую оно само, захотев пить, включало бы, а напившись, выключало?

— Ну это сказка, фантазия! — недоверчиво протянул Иван.

— Нет, не сказка, это уже сделано, — подтвердил все время молчавший Лобиков.

— Не может быть! Каким это образом растение самостоятельно может включить автоматическую установку? Человеку и то надо указать, какую кнопку нажать. Разыгрываете, что ли?

— Нисколько, — серьезно ответил Курагин. — Вы, вероятно, знаете, что такое импульс? Импульс — это побудительный мотив, причина, вызывающая совершение каких-нибудь действий. Почему же нам не изучить побудительные мотивы растений, их импульсы? Мы же биологи! Почему не создать дождевальную установку с автоматическими импульсами, которые включались бы и выключались, как этого требуют растения?

— Логично, — согласился Иван. — Вы, биологи, изучили частоту побудительных мотивов растений и, как инженеры, на дождевальной установке создали автоматические импульсы, — догадался он.

— Совершенно верно! — удовлетворенно воскликнул Курагин. — А ученик-то, оказывается, смышленый, — он взглянул на Лобикова.

— Сколько же работали? — спросил Иван.

— Несколько лет.

— Вот помучились, наверно!

— А то как же!

— Какую площадь может обслуживать ваша установка? — не уставал спрашивать Иван.

— Одна такая установка на чайной плантации обслуживает десять гектаров.

— Немало, — заключил Иван. — А результат?

— Результат? — переспросил Курагин. — Урожай чайного листа повысился вдвое.

— Это же прогресс! — восхитился Иван.

— Но мы продолжаем работать, — сказал Курагин. — Вообще, весь наш институт тщательнейшим образом изучает проблему биопотенциала, работает над вопросом: что содержат в своей потенции растения для получения оптимального урожая?

Эта мысль еще больше увлекла Ивана.

— Какие же результаты у других ученых?

Курагин невольно засмеялся:

— И любопытный же вы, Буданов! Кажется, так ваша фамилия, не оговорился я? — В глазах его мелькнула лукавинка. — Обо всех ученых рассказывать очень долго. Расскажу об одном, об Уверове. Вы наверняка его знаете. Главная его черта — он никогда не ходит по старым дорогам, всегда ищет новые. Он многое сделал для научно-технического прогресса, принес государству миллионы прибыли. А скромняга! — Курагин помолчал и после паузы продолжал: — Возьмите урожай хлопка. Как этот урожай собирали? Вручную! Представляете, какой изнурительный труд? А уж о производительности и говорить нечего. Многие попытки механизировать его оказались тщетными. Машина — не человек, она срезает не только хлопок, но и листья — словом, все, что попадается под ее механическую руку. Инженеры и конструкторы долго бились, и все безрезультатно. Казалось бы, какое дело до всего этого биологу? Но Уверов над этим задумался. Он поставил перед собой проблему — устранить листья с хлопкового кустарника до уборки урожая. Задача, сами понимаете, нелегкая, решать ее надо было биохимическим путем, так, чтоб листья опали, коробочки же хлопка остались. И что вы думаете? Уверов придумал такой препарат! Теперь самолет опрыскивает им плантации, через некоторое время листья с кустов опадают, и машины спокойно собирают чистый хлопок.

Курагин докурил сигарету, затушил окурок. Он был воодушевлен своим собственным рассказом.

— Но мало убрать урожай, — увлеченно продолжал он, — надо еще и сохранить его. Здесь опять требуется помощь биолога. Вот картофель, например, — к весне клубни его прорастают, это неизбежное явление приносит огромные убытки, миллионы тонн картофеля не доходят до покупателя, их выбрасывают. И вот Уверов создает такой препарат, что обработанный им картофель не прорастает и не теряет пищевых качеств.

Курагин опять достал сигарету и закурил.

— В природе бывает и так, — пуская колечки дыма, продолжал он, — за лето некоторые плоды не успевают дозреть. Взять хотя бы помидоры, сколько их осенью остается зелеными на кустах? — Он резким движением головы откинул волосы и посмотрел на Ивана: — Как спасти их? Опять проблема! И с ней справился опять же Уверов. Но здесь он уже работал и как биолог и как конструктор. Применил этиленовый аппарат, и при помощи этилена недозрелые сорванные помидоры быстро дозревают.

— Кроме всего, Уверов еще и активный общественник, — вмешался в разговор Лобиков.

— Да, — живо подхватил Курагин, — Уверов, как член партбюро, думает не только о своей работе, но и о престиже всего института, концентрирует мысль ученых на самых нужных проблемах биологии.

— Почему же, — с укором воскликнул Иван, — выбрали в секретари не его? — Ивану вдвойне дороги показались сейчас успехи Уверова, который защищал его, шел против Кочкарева, спорил с Прутиковым.

— Уверов — член партбюро, и уже это много значит, — ответил Курагин.

— Хорошо, — неохотно уступил Иван. — А что сделал в науке Прутиков?

Курагин помедлил.

— Как вам сказать? — начал он. — У Прутикова в прошлом тоже имелись успехи, он ведь все-таки профессор. Но вся его беда, если хотите даже трагедия, в том, что живет-то он не в настоящем времени, а в прошлом. Не ищет новых дорог, ходит по старым. Он в какой-то мере продолжатель учения Мичурина. Но ему надо бы почаще вспоминать, в какое время жил тот и в какое живем мы. У Мичурина не было и сотой доли того, что имеем сейчас на вооружении мы, что позволяет нам делать в науке огромные скачки. Прутиков же спрятался за авторитет Мичурина и больше знать ничего не желает. Это-то и привело его к ошибкам. В вопросах наследственности, например, он отрицал значение генов. Теперь, когда уже все доказано наукой, Прутиков почувствовал, что его авторитет непоправимо пошатнулся, и вот он восполняет свои научные промахи общественной работой. — Курагин внезапно достал из кармана белый колпак и упрятал под него непослушную копну волос. — Теперь вы можете задать мне законный вопрос: почему именно Прутикова выбрали секретарем партбюро?

— Совершенно верно, — подтвердил Буданов, — это меня очень занимает.

— Во-первых, бывают разные случайности. Во-вторых, секретарь играет меньшую роль, чем само партбюро, а оно у нас сильное. Один Уверов чего стоит! Прутиков же, как член партбюро, возглавляет сектор политпросвещения. Как руководитель очень строг. — Курагин улыбнулся: — Уж если кто провинится, не придет на семинары или занятия, обязательно огласит на собрании. Были у нас кандидатуры в секретари и другие. Но ученые — народ вечно занятый. Один заканчивает докторскую диссертацию, другой — проводит опыты на полях, третий — в бесконечных разъездах в братские республики и за границу, как наш Владимир Алексеевич Попов, например. Вот, очевидно, поэтому и выбрали Прутикова.

— Но почему же не Уверова? — с досадой воскликнул Иван.

— Да, вы правы, — проговорил Курагин. — Уверов — первая и главная кандидатура, но он заканчивает докторскую, просил годик подождать. Не уважить его просьбу не могли.

— А вдруг снова выберут Прутикова? — с нескрываемой тревогой спросил Иван.

— Что вы? Ему уже пора на пенсию, он устарел. — Курагин подумал и добавил: — Во всем устарел. И дело не в том, что ему шестьдесят…

— Понятно, — Иван посмотрел на часы — до окончания обеденного перерыва оставалось двадцать минут. — А как работает Раиса Руднева? — неожиданно для самого себя спросил он и покраснел. С тех пор, как увидел ее впервые на собрании, он часто думал о ней, тосковал, ему хотелось видеть ее все время. Но Иван боялся признаться себе в этом.

— Руднева? — с готовностью переспросил Курагин. — Если вас интересует, могу сказать.

Иван промолчал. Курагин заметил смущение Ивана.

— Она, несомненно, из тех, кто смотрит вперед, — словом, современный ученый. Но у нее, как и у всех женщин-биологов, есть слабости, нет, — поправился он, — пожалуй, не слабости, а сложности, которые мешают двигаться вперед. Дело в том, что современная биология требует отличного технического, инженерного и конструкторского мышления. Ведь прежде, чем провести опыт, поставить растение в определенные условия, надо создать какое-то приспособление. Но женщины есть женщины, — улыбнулся он. — Они всегда слабее мужчины, особенно когда дело касается техники. А Руднева работает в той области биологии, где просто необходимы всякие приспособления. Ей, как и другим женщинам, нужна помощь. Эту помощь должна оказать ваша экспериментальная мастерская, ваш заведующий и вы, квалифицированные рабочие.

При этих словах Ивана как-то сразу обдало внутренним жаром.

— Вот ведь как! — растерянно проговорил он. — А что же, поможем… Обязательно поможем…

В мастерской стояла необычная тишина. Иван пришел за два часа до начала смены и сразу взялся за работу. В такие утренние часы, когда еще не слышно шума станков, нет людской суеты, ему всегда работалось легко. А сегодня у него было особенно радостно на душе. Он давно не ощущал в себе такого подъема сил. При Кочкареве такого с ним не бывало. Теперь он стал похож на того Ивана, который во время войны работал мастером цеха. Тогда он приобрел такой опыт, что ни одно производственное задание не могло поставить его в тупик. Опыт военных лет, окрепший в последующие годы, пригодился ему и теперь. Он и не предполагал, что здесь, в мастерской, для него откроется столько интересных и сложных дел, требующих не только высокой квалификации слесаря, но и творчества конструктора.

А все произошло так. Он пришел за работой к новому заведующему Мишакову. Тот дружелюбно поздоровался с ним и выложил на стол стопку чертежей, отложенных по каким-то причинам Кочкаревым в ящик второстепенных дел. Иван оценил это доверие и стал тщательно просматривать их. Чертежи были сделаны биологами и походили больше на рисунки. Он вертел их и толком не мог уяснить, что же, собственно, требовалось изготовить. Отобрал несколько листов и пошел выяснить в лабораторию. Ему сказали, что это чертежи научного сотрудника Власовой.

— Простите, пожалуйста, вы Власова? — спросил он миловидную женщину, работавшую в одной из комнат. — Это ваш заказ?

Получив утвердительный ответ, стал подробно ее расспрашивать. Биолог указала ему на две камеры, стоявшие на столе, и недовольно заметила, что сделаны они из рук вон плохо: пропускают воздух в то время, как должны быть абсолютно герметичны.

— Пришлось дыры замазать пластилином, — посетовала она, — и заказывать новые камеры.

— Так… — проговорил Иван. — Справедливости ради надо признать, что камеры действительно изготовлены плохо. Но зачем вам нужны две камеры?

— Одна для корневой системы растения, другая для его кроны.

Иван снова осмотрел приборы.

— Значит, две? — раздумывал он вслух.

— Значит, две, — повторила женщина.

— А я буду делать одну.

— Одну?.. Как одну?.. Нужно две! Что, опять в мастерской затор? Нет, я заказала две, и делайте две! — потребовала Власова. — Понимаете, две? Одну для кроны, другую для корней.

— А все-таки я буду делать одну…

— Шутить изволите? — Брови Власовой взлетели вверх.

— Нет, не шучу, — улыбнулся Иван. — Просто я вместо двух камер сделаю одну комбинированную: и для корней, и для кроны одновременно.

— Каким же образом? — заинтересовалась она.

— Самым простым, — сказал Иван. — Дайте-ка мне бумагу и карандаш.

— Интересно! — оживилась Власова и протянула Ивану лист бумаги и шариковую ручку.

Буданов сел за стол и тут же изобразил на рисунке то, что предполагал сделать.

— Удивительно! — развела руками Власова. — И при этом, конечно, герметичность полная?

— Все абсолютно герметично.

Женщина недоверчиво смотрела на него.

— Ну дай вам бог…

— Когда нужно, мы сами боги, — серьезно сказал Иван и, попрощавшись, ушел.

А через несколько дней он принес в лабораторию обещанную камеру.

— Так быстро! — как какому-то чуду, удивилась биолог.

Иван поставил камеру на стол. Сделанная из органического стекла, она вся просвечивалась. На ней не было ни одного подтека дихлорэтана, которым обычно склеивают оргстекло. Части так плотно прилегали одна к другой, что нельзя было найти ни одного шва склейки.

— Как литая! — восхитилась Власова. — Но, знаете, надо проверить на герметичность.

— Я все проверил, — сказал Иван, — можете проводить ваши опыты…

К вечеру в лабораторию зашла Раиса Руднева. Она сразу заметила красавицу камеру.

— Где вы такую приобрели? — удивилась она.

— Как где? — довольно ответила Власова. — Сделали в мастерской.

— Кто же?

— Иван Васильевич.

— Какой Иван Васильевич?

— Буданов.

— Буданов? — переспросила Раиса, и щеки ее зарделись.

— Посмотрите, какое диво он сделал! — продолжала восторгаться Власова. — Две камеры соединил в одну. И как просто. — Она подошла к прибору, отвернула болтики, сняла верхнюю часть. — Пожалуйста, вот одна — для корней, а вот другая, — показала она на вторую часть камеры. — А теперь снова одна — одновременно и для кроны, и для корневой системы. — Она опять соединила верхнюю камеру с нижней — между ними была сделана прокладка из вакуумной резины, и завернула болтики. — И, знаете, работает безотказно. Он мне сократил время проведения опыта в два раза! И придумал-то тут же, при мне. Ухватил мысль, начертил на бумаге. И… видите, как отлично справился.

Но Руднева уже не слушала. Ей самой нужны были камеры, однако не такие прозрачные и светлые, а другого типа — темные. В них должны производиться испытания со светофильтрами разных цветов. Правда, ей уже раньше сделали в мастерской две такие камеры, но они страдали тем же изъяном — негерметичностью, и толку от них не было никакого. Кроме того, она давно думала о комбинированной камере, в которой можно было бы проводить одновременно опыты по фотосинтезу, транспирации листа, поглощению растением углекислоты, наблюдать поведение его при различных спектрах света. Но как создать такую камеру, в которой, кроме прочего, должна поддерживаться определенная температура воздуха? Раиса терялась в догадках и предположениях. Теперь же, убедившись в незаурядных слесарных способностях Ивана, она тут же из лаборатории направилась к нему в мастерскую.

А тем временем Иван создавал уже другую камеру, еще более необычную, — не для целого растения, а для растительной клетки: круглую, маленькую, величиной с двухкопеечную монету. Отполированная до блеска, она играла всеми своими гранями. В нее были вмонтированы четыре медицинские иглы, через которые подавался раствор для питания клетки. Камеру можно было ставить под микроскоп и через ее прозрачные стенки наблюдать за развитием клетки. Делал он ее для Уверова, и потому с особой тщательностью и старанием.

Так как работа была чистая, Иван оставался без халата, в белоснежной рубашке, с закатанными выше локтей рукавами. Он ощущал в себе такую радость труда, что не замечал ни летевшего времени, ни сновавших вокруг него людей. Не заметил он, и как подошла Руднева.

— Какая прелесть! — произнесла она прежде, чем успела поздороваться, любуясь ювелирной работой Ивана — Это же искусство! Как вам удалось добиться такой чистоты? — она подняла на Ивана глаза. Тот смущенно молчал. Раиса посмотрела на его оголенные по локти руки, чистые, без ссадин, с длинными, как у музыканта, пальцами, потом перевела взгляд на лицо. Когда она видела Ивана выступающим против Кочкарева, он был гневным, резким. Сейчас лицо его озарялось вдохновением, в глазах светилась доброта.

Раиса заговорила о том, зачем пришла, — о камере.

— И вы с камерой? — шутливо спросил он, преодолев смущение. — У вас мода на них пошла, что ли?

— Необходимость заставляет, — ответила Раиса, поправляя обеими руками сбившуюся прическу. — Исследования углубляются, растения надо ставить в определенные условия, а для этого требуются камеры. Два года назад мы об этом и понятия не имели. Ну как, Иван Васильевич, может, заглянем ко мне в лабораторию? Время у вас есть? — она с надеждой смотрела на него и ждала ответа.

Иван уже закончил работу над камерой для Уверова и охотно согласился.

— Только сначала зайду к Уверову, отдам ему этот заказ. — Он уложил инструменты в ящик верстака, взял камеру, завернул ее, и они вышли. Раиса шла впереди. Над воротником пальто возвышалась прическа из темных волос.

— Вам не холодно? — заботливо оглянулась она на Ивана, который шел раздетым.

— Ничего, я привык… — Иван в самом деле не замечал холода — так было хорошо и покойно на душе. Ведь он нес свою работу Уверову и шел рядом с Раисой.

— Я жду вас, — сказала Руднева, когда они вошли в лабораторный корпус. — Моя комната на втором этаже.

Уверов сидел за столом перед большим окном и что-то писал.

— Я к вам, — проговорил Иван.

— Случилось что-нибудь? — он вопросительно поглядел на Буданова, не догадываясь, зачем мог пожаловать к нему этот шумный слесарь.

— Нет, ничего не случилось. Просто меня новое начальство допустило к чертежам. Среди них я нашел ваш заказ. Вот изготовил… — Он развернул клочок газеты и положил камеру перед ученым.

Глаза Уверова изумленно округлились.

— Вот сюрприз… Не ожидал… По правде, я уже забыл о ней. Заказал несколько месяцев назад. — Он вертел камеру, смотрел через нее на свет. — Ювелирно… Уникально… Спасибо, выручили… Где же вы так научились, батенька?

Иван, польщенный, молчал.

— Да вы, батенька, мастер первой руки! Цены вам нет. Для нашего института — находка.

— Ну захвалили! — улыбнулся Иван. — Работа как работа, ничего особенного…

— Не скромничайте, не скромничайте, — продолжал тот, любуясь камерой и восхищаясь ей. — Сегодня же приступлю к опытам. Я хотел было связаться с одним заводом, да, знаете, не берутся. Говорят: если бы надо было миллион штук, а то один экземпляр — никакого резона. Ну спасибо, спасибо! — он горячо пожал Ивану руку.

«Скажи, пожалуйста, — думал он, когда Буданов ушел, — как просто, здорово и быстро у него вышло! Использовал медицинские иглы, а я-то изобретал велосипед… Мне, старому ослу, это никогда не приходило в голову. А сколько этими иглами мне сделали уколов, влили в вены глюкозы? Где же он их достал?.. Что молодец, то молодец…»

— Ну говорите, что у вас тут хорошего? — сказал Иван, входя в комнату Рудневой.

Раиса так и потянулась ему навстречу. Радостно вспыхнув, она подошла к столу.

— Хорошего пока нет, есть нехорошее, — она показала на камеры.

— Так… — задумался Иван. — Значит, опять негерметичны. — Камеры были сделаны из винипласта, в сварочный шов проходил воздух. — Что же вы хотите сделать? — он взглянул на Рудневу. — Рассказывайте по порядку, что нужно.

— Во-первых, — быстро сказала Раиса, — мне надо, чтоб светофильтры были не с двух сторон, как в прежних камерах, а с четырех. Потом, после этой…

— Подождите, — мягко остановил ее Иван, видя, что она очень торопится. — Не все сразу, давайте обсудим и решим сначала одно, потом перейдем к следующему.

Он взял камеру в руки и задумался. Светофильтры ставились в ней с наклоном. Необходимость четырех фильтров сильно усложняла форму всей конструкции.

— Не попытались сделать это сразу? — спросил он.

Раиса развела руками:

— Меня уверили, что изготовить четырехстороннюю камеру в условиях наших мастерских невозможно. Нужны точные расчеты углов, такие расчеты должен делать конструктор, а у нас его по штату нет.

— Так, так, — машинально повторял Иван, размышляя о чем-то своем.

Раиса молча наблюдала за ним.

Облокотившись на стол, он стал набрасывать рисунок будущей камеры. Раиса следовала взглядом за острием его карандаша. На бумаге появились контуры многогранной конусной башенки с четырьмя окошками для светофильтров.

— Вот в чем тут вся сложность, — начал объяснять Иван. — Камера получила вид усеченной пирамиды. Если бы на моем месте был конструктор, он должен был бы сделать математически точные расчеты углов. Я же сделаю все практически.

Раиса была уверена, что он сделает все наилучшим образом. Она поразилась, как без излишнего напряжения, словно шутя, Иван нашел нужное решение, и, не сдержавшись, спросила, как это все так быстро и легко у него получается.

— Думаете, у меня какие-то особые способности? — улыбнулся он, глядя на нее. — Нет, всего лишь опыт… Но мы отвлеклись, — спохватился он, — мы еще не обговорили, из какого материала мы намерены делать наш прибор. Сделаем его из оргстекла? А чтоб он не пропускал свет, покроем черным лаком… Так, с верхней частью камеры мы покончили, теперь давайте переключимся на нижнюю. Вы говорите, что в этой части должна поддерживаться определенная температура. Для этого думаете использовать горячую воду?

Раиса едва поспевала за быстрым потоком мыслей Ивана.

— Да, — согласилась она, потирая лоб рукой. Чувствовалось, что она устала.

— Значит, вокруг растения надо создать водяную рубашку. Тут и изобретать нечего. Ее много лет назад изобрели наши предки…

— Постойте… Я не понимаю, о чем вы говорите. — Раиса опять потерла лоб рукой. — Какую водяную рубашку изобрели наши предки?

— Есть такая загадка, — с улыбкой сказал Иван. — Посредине огонь, а по краям вода. Я говорю о простом тульском самоваре. Только нам надо сделать наоборот. В самоваре огонь создает температуру, доводящую воду до кипения, а у нас горячая вода будет создавать и поддерживать температуру, необходимую для растении. Практически это будет выглядеть так. — Он снова взял карандаш и стал набрасывать на бумаге резервуар для горячей воды вокруг растения.

— Горячая вода вот через этот штуцер будет поступать в резервуар, а через этот, — указал он на штуцер на другой стороне резервуара, — выходить. Циркуляция горячей воды и будет создавать определенную температуру. Теперь нам остается нижнюю часть камеры соединить с верхней. Чтоб между ними не проходил воздух, проложим резину. Потом закрепим болтиками и затянем барашками. Вот и все.

Раиса взглянула на маленькие золотые часики.

— Не прошло и часа, — проговорила она, — как вы все решили. А ведь даже профессиональному конструктору для подобной операции потребовалось бы немало времени. Значит, то время, что потратил бы конструктор на создание камеры, вы полностью сэкономили для нас, ученых.

— Не знаю, возможно, и так… — Иван долгим взглядом посмотрел на Раису. От возбуждения она раскраснелась, глаза ее восторженно блестели. — Ну, мне пора, — вздохнул он. — Надо идти и приниматься за изготовление вашей камеры…

Работа захватила его, он откровенно наслаждался ею, порой насвистывая или напевая. Сначала он действовал напильником, потом притирал части камеры на притирочной плите. Ремизов и Куницын то и дело прибегали к нему, любовались работой.

К концу рабочего дня Иван, закончив камеру, понес ее Рудневой и застал ее против обыкновения без халата, в нарядной красной шерстяной кофточке. Волосы вокруг головы охватывала красная лента.

— Прямо-таки подарок! — проговорила она. — Камера изготовлена безукоризненно!

И действительно, все было сделано красиво, аккуратно, надежно. И слово «подарок» она упомянула не случайно. Сегодня у нее был день рождения, ей так хотелось пригласить Ивана, но она не знала, как это сделать, чтобы не отпугнуть его. Гостей на этот раз она никого не звала, но предупредила мать, что, возможно, вечером у нее будет один из сотрудников института. Она заранее побеспокоилась и приготовила кое-что к столу специально для Ивана. И вдруг Раиса придумала…

— В телевизорах вы что-нибудь понимаете? — неожиданно спросила она.

— Кое-что понимаю, — Иван во все глаза глядел на нарядную Раису. — А что?

— Да вот… у меня фокусничает что-то… Хотела попросить вас заехать ко мне. Не посмотрели бы? Если, конечно, вас не затруднит…

У нее и в самом деле не работал телевизор. Вспомнив об этом, она решила, что лучшего предлога для приглашения не найдешь. Теперь все зависело от Ивана. Впрочем, она была почти уверена, что он с удовольствием выполнит ее просьбу.

— Что ж, это можно, — не без смущения согласился Иван.

— Вот и прекрасно! — весело заключила Раиса. — Собирайтесь, сейчас поедем…

Трудовой день подходил к концу. Иван тщательно вымыл руки и лицо, причесался.

Раиса жила в центре, в огромном доме на четвертом этаже. Когда Иван вошел в квартиру, первое, что бросилось в глаза, — это бесконечные полки с книгами. Они стояли вдоль длинных стен, закрывая их с пола до потолка.

— У вас целая библиотека! — вырвалось у Ивана.

— Это все осталось после папы, — сказала Раиса.

В комнату вошла невысокого роста седеющая женщина с очень живыми черными глазами.

— Познакомьтесь. Это моя мама, Надежда Петровна, — представила Раиса. — А это наш сотрудник Иван Васильевич, институтский маг и волшебник.

— Очень, очень приятно, — Надежда Петровна подала Ивану руку. — Да вы садитесь, пожалуйста, будьте, как дома.

— А где же ваш телевизор? — спросил он.

Надежду Петровну удивил вопрос, но Раиса за спиной Ивана делала ей какие-то непонятные знаки, и она промолчала.

Раиса провела Ивана в другую комнату и ушла, оставив его одного. Иван стал копаться в телевизоре. От одного сопротивления отошла пайка. Он достал прихваченный с собой паяльник, включил в сеть. Когда Раиса вернулась, телевизор работал.

— Уже готово? — поразилась она.

— Да тут были пустяки, — ответил Иван. — Ну я пойду…

— Нет, нет! — запротестовала Раиса. — Я вас не отпущу. У меня сегодня день рождения, все приготовлено, мы сейчас…

— У вас, вероятно, гости будут… Я не одет… — не очень уверенно сопротивлялся Иван. Ему самому не хотелось уходить от Раисы, из этого уютного, светлого дома в свою холостяцкую квартиру.

— Никого у меня не будет, и одеты вы вполне прилично, — не дала ему договорить Раиса.

— Рая, — раздался из кухни голос Надежды Петровны, — поди сюда!

— Сейчас, мама! — Раиса повернулась к Ивану. — Посидите, почитайте, мы мигом…

Иван подошел к книжной полке. Книги здесь были самые разные: словари, справочники, научные труды с таблицами цифр, с нарисованными схемами. На другой полке были собраны книги о животном мире. Он взял том Брэма и зачитался.

— Прошу к столу, — неслышно подошла к нему Раиса. Она успела переодеться в шерстяное платье салатового цвета, которое очень шло ей. — Пойдемте, — она взяла его за руку и повела в столовую.

За праздничным столом Раиса села рядом с Иваном. Надежда Петровна, налив в рюмки вина, поднялась.

— Ну, доченька, — произнесла она ласково, — желаю тебе здоровья и успехов в твоей научной работе.

— За ваше здоровье, за ваши успехи! — подхватил Иван, поднимая рюмку, окаймленную золотистым ободком.

Раиса и Надежда Петровна наперебой ухаживали за Иваном, предлагая ему отведать то одно, то другое блюдо. Все было так просто и хорошо, хозяйки дома так радушны, что от его первоначальной стесненности вскоре не осталось и следа.

Второй тост предложил Иван:

— Я хочу выпить за ваше здоровье, Надежда Петровна, за то, что вы вырастили и воспитали такую дочь…

— Спасибо, спасибо, — растроганно проговорила мать Раисы и отпила несколько глотков прозрачного вина.

— А мне хочется выпить за нашу с вами камеру! — воскликнула Раиса. — Мама, он мне сконструировал такую камеру — прелесть!

— Тогда уж не за камеру, а за наше с вами сотрудничество! — весело засмеялся Иван.

— И за то, — так же весело добавила Раиса, — что вы победили и Кочкарева, и профессора Прутикова! Иначе ведь не было бы никакой камеры.

Надежда Петровна застыла с вилкой в руке. Ее живые черные глаза остановились на Иване.

— Вы победили профессора Прутикова? — ахнула она. — Такого осторожного и матерого политикана?

— Да нет, что вы! — замахал руками Иван. — Раиса Ивановна немного преувеличила.

— Все же история с Кочкаревым затянулась по вине Прутикова, — заметила Раиса.

Иван улыбнулся:

— А вы хотели, чтоб она длилась не больше недели?.. Прутиков и Голубев верили Кочкареву. А не верить они не могли, — для этого Кочкарев много поработал: тут и механизация столярной мастерской, и инициатива строительства домика и оранжереи, и зовущий вперед проект решения собрания, и многое другое. Объективный же ход событий показал истинное его лицо. Не так-то все было просто…

— Хорошо, что вы не отступили, — успокоилась Надежда Петровна, слушавшая с неослабевающим напряжением рассказ Ивана.

— Отступить — означало бы зачеркнуть свою позицию, себя.

— Это верно, — подтвердила Раиса. — И мы никогда не узнали бы, что вы такой специалист.

— Вот это и будет следующий тост, — Надежда Петровна встала со стула. — А меня извините, я пойду на кухню, приготовлю чай.

Она ушла, а Раиса стала потчевать гостя солеными рыжиками.

— Это что же, собственного сбора и собственного засола? — Он ел грибы и похваливал их: — Очень вкусные, очень.

— Были в деревне вместе с мамой, вот насобирали и насолили. До чего же там хорошо! — воодушевилась Раиса. — Особенно утром, когда светает. Тишина, птицы щебечут — чудо! Находишься по лесу, наберешься лесных запахов, — никакого курорта не надо.

— А на юге бывали?

— Всего один раз. В санатории. Море, конечно, удивительно! А так… Мне не понравилось.

— Мне тоже на юге не понравилось. Я люблю подмосковную природу. Грибы, рыбалку, охоту… Помню, после войны получил первый отпуск. Ну, сами понимаете, четыре года без отпусков, без выходных, без праздников — станки и те вдрызг измотались, а человек тем паче. Ну вот, приехал в деревню. Дорвался до воды, до леса… И всю усталость за две недели как рукой сняло. Я даже стихи тогда написал.

— Вы писали стихи?!

— Когда-то писал.

— Прочтите что-нибудь.

— Стихи написаны давно, они о войне, о заводской работе, будет ли интересно?

— Конечно. Я тоже когда-то писала стихи. Прошу вас, прочтите, — попросила Раиса.

— Ну что ж, если интересно, прочту. — Иван помолчал и начал:

— Хорошие стихи, — задумчиво сказала Раиса. — Не выдерживали станки, металл — выдерживал человек… А другие стихи у вас есть?

— Есть, но они опять о войне.

— Ну и что же? — Раиса повернулась к нему. — Я жду.

— «Россия», — назвал он стихотворение.

Иван читал, вкладывая в стихи всю душу. С каждой строчкой, с каждым четверостишьем они все больше захватывали Раису. То, что не было досказано в стихах, дорисовывало ее воображение. Когда он кончил читать, она воскликнула:

— Да вы же в самом деле поэт!

Он сидел безмолвный. Она глядела на него: Иван сегодня открылся перед ней с неожиданной стороны. Она почувствовала, что ей стал близок и дорог этот человек.

Прервав молчание, Иван поднялся и сказал, что ему пора.

Прощаясь, он задержал руку Раисы в своей.

— Завтра выходной день, я еду за город. Может быть, удастся походить на лыжах — за городом еще снег. Если у вас есть время, поедемте со мной? — робко предложил он.

Раиса рада была бы поехать, но завтра у нее должно было состояться неурочное совещание, на котором ей надо было обязательно присутствовать.

Она вздохнула:

— В следующий выходной — с удовольствием. А завтра, к сожалению, не могу…

На другой день рано утром Иван отправился на вокзал. На всякий случай прихватил и лыжи. Он проезжал пригородные станции, уютные поселки, веселые рощицы, а думал только о прошедшем вечере, о Раисе. Он чувствовал, что нравился ей. Вспомнил день, когда Кочкарев, Голубев, Прутиков собрались его обсудить. Он оказался в труднейшем положении, но рядом была Раиса, и это помогало ему. Он видел, как она переживала за него. Ее лицо то мрачнело, то становилось гневным, когда она слышала несправедливые нападки на него. Когда же он находил верные доводы, опровергающие ложь, оно светилось радостью, и у него не оставалось сомнения в том, что эта женщина — его друг. Этого друга он любил. Теперь он понял это окончательно. Любил тайно, стесняясь высказать свою любовь. Он чувствовал, что Раиса догадывалась об этом. И, как ему казалось, он тоже был ей небезразличен, поэтому она сама делала шаги, чтобы он преодолел стесненность и робость. И он корил себя за то, что у него не хватает решимости сказать ей о своей любви…

Иван сошел с поезда. Это был город его юности, тот самый город, в котором он много лет назад жил «в людях». Он шел по улице, оглядываясь по сторонам, пытаясь вспомнить знакомые места. Дома, в котором он был в услужении, уже не было — на этом месте высился шестиэтажный красавец. Напротив него, на месте старого трактира стоял небольшой ресторанчик. Иван решил на обратном пути пообедать в нем.

Он вышел за черту города, надел лыжи и двинулся заснеженным полем вперед. Скольжение было отличное, он не замечал, как летело время. От быстрого бега захотелось пить. Иван достал из кармана апельсин. Сдирая с него оранжевую кожуру, бросал на рыхлый снег. Дойдя до какой-то деревеньки, он передохнул, повернул обратно и через час уже входил в небольшой, уютный ресторанчик, который приметил, сойдя с электрички.

В ресторанчике было шумно и накурено. Люди ели, разговаривали, громко смеялись под звон вилок, ножей и рюмок. Свободных мест не было, и Иван, поразмыслив, встал в очередь в буфет, решив, что обедать он будет дома, когда вернется в Москву, а сейчас обойдется чашкой кофе с бутербродом. Он безнадежно еще раз окинул взглядом ряды столиков и вдруг увидел за одним из них, у окна, Кочкарева. Тот сидел в кругу таких же немолодых, как и он, людей, слушал собеседников, что-то возражал им, жестикулировал и при этом все время откидывал тюлевую занавеску, цеплявшуюся за его рукав с назойливостью мухи.

«Зачем он тут и почему? — удивился Буданов. — Избавился от него в институте, так судьба послала мне его здесь». Две недели назад Кочкарев ушел из института по собственному желанию. Видно, не хотел и не мог оставаться там, где все напоминало о его крахе. Кочкарев заметно изменился — как-то потускнел, сгорбился. У Ивана даже проснулось что-то вроде сочувствия к нему, и он, пока рассчитывался с буфетчицей, все думал: подойти к Никанору Никаноровичу или не подходить.

Между тем двое мужчин, которые сидели с Кочкаревым, встали и ушли, и это определило поведение Буданова. Он подошел к столику, поставил кофе и тарелку с бутербродами и сказал:

— Здравствуйте, Никанор Никанорыч!

Кочкарев сидел, склонившись над столом, тяжело опустив на руки голову. Иван снова поздоровался. Никанор Никанорович, преодолевая дремоту, поднял голову, тупо посмотрел на стоявшего перед ним человека, но, узнав в нем Буданова, разом преобразился.

— Привет, друг мой, привет!

— Какой же я вам друг? — с откровенным прямодушием заметил Иван. — Я заядлый ваш враг, хотя думал когда-то быть вашим помощником… Не получилось…

— Что верно, то верно, — словно отвечая не Буданову, а самому себе, произнес Кочкарев, глядя на Ивана осоловелыми глазами.

— Что верно? — переспросил он.

Кочкарев опять обхватил голову руками.

— Все верно, — глухо ответил он.

— Верно то, что вы изрядно выпили. Вот не ожидал! Вы сильный, деловой человек… Как же это? — Иван взял с тарелки бутерброд.

Никанор Никанорович расправил плечи и вперил взгляд в Ивана.

— Я сильный? Нет… Я слабый… Это ты сильный.

— Прямо не верится, что вы признаете себя слабым. Вы всегда показывали силу, — заметил Иван.

— А где она у меня, сила-то? — Кочкарев скривил рот. — Где? Ты ее видел? Что ж она, эта сила, не поборола тебя? Что? Ты знаешь?

— Конечно, знаю… — Иван хотел еще что-то сказать, но Никанор Никанорович перебил его:

— Нет, не знаешь. Не знаешь ты моей жизни, и знать тебе ее не надо! — Он помолчал, а потом добавил: — А может, и надо…

— Интересно, расскажите. Вот кофе, — Иван подвинул ему чашечку. — Выпейте, помогает.

Никанор Никанорович отодвинул ее.

— Спасибо, не хочу. — Он поднял голову. — Вот ты мне лучше скажи, почему там… в мастерской… не пошел за мной? Зарплату бы я тебе обеспечил хорошую, это было в моих руках. Терпел, а не пошел за мной… А ради чего терпел?

— Почему я не пошел за вами? — задумчиво сказал Иван. — Ведь не только я, а весь коллектив не пошел. Потому что вы шли не той дорогой. Теперь вы это, надеюсь, понимаете… Ради чего я терпел? Не гнулся, не ломался? Отвечу. Представляете, если бы я сломался, пошел за вами, разве я был бы человеком или тем более коммунистом? Нет, Никанор Никанорович! Человек, идущий по той дороге, по которой шли вы, не может быть счастливым.

Слушая Буданова, Кочкарев мысленно оглядывался назад и ничего там приятного, радостного не видел. Он никогда не был рабочим, не знал радости труда. Строил всю жизнь на воровстве. Пускал пыль в глаза, обманывал людей и государство. Но обманул не их, а самого себя. И это было горько сознавать — горько вдвойне теперь, когда жизнь почти прошла.

— Мою персону отстранили от работы, — Никанор Никанорович ткнул себя пальцем в грудь. — Это, конечно, худо для меня! Но худо не бывает без добра. Это я осознал. Я, неглупый человек, жил как-то по-глупому… Дорога, по которой я шел, была заманчивой и в то же время обманчивой, как тонкий лед: неосторожное движение — и человек идет ко дну. Да, я проваливался, карабкался наверх и снова проваливался. Ты давеча хорошо сказал, что человек, идущий по дороге, по которой шел я, не может быть счастливым. Это верно. Счастья у меня не было, хотя деньги иногда и были… Горько это сознавать, когда жизнь, по сути, уже и кончилась…

Кочкарев шумно отодвинул стул, покачиваясь, встал и, тяжело ступая, ссутулившись, пошел прочь…

Владимир Алексеевич Попов, открыв ранним утром глаза, не сразу сообразил, где он находится. Вчера поздно вечером он прилетел из длительной заграничной командировки, и теперь ему как-то не верилось, что вернулся наконец домой и лежит в своей собственной постели. Он встал с кровати, сунул ноги в шлепанцы и отправился в ванную. Побрился, надел свежую сорочку и сел пить кофе.

Перед глазами одна за другой вставали картины его поездки в Соединенные Штаты Америки, где он целый месяц знакомился с работой биологических институтов. Ничего особенного, экстраординарного память его не зафиксировала, если не считать случая, когда при входе в один из институтов его остановил голос из радиорупора и приказал: «Снимите верхнюю одежду, вымойте руки, наденьте спецодежду». «Какая стерилизация! Сразу чувствуешь, что входишь в храм науки. И дело-то несложное», — подумал тогда Попов.

Он ходил по лабораториям многочисленных институтов в разных городах Америки, беседовал с учеными, техническими работниками, прикидывал, что можно перенять полезного и внедрить у себя…

Допив кофе, он заспешил на службу. Его тянуло к незаконченным делам, которых теперь в связи с поездкой, конечно, не убавилось.

Попов жил неподалеку от института. Завидев очертания своего «храма», он невольно улыбнулся: раньше он как-то не замечал красоты лабораторных корпусов, а сейчас любовался ими и гордился — они были не хуже заграничных. Легкие, просторные, светлые. «Есть где развернуться», — подумал он и с этой мыслью вошел в здание. К директору решил зайти потом, ему не терпелось заглянуть в лаборатории — после командировки его глаза были вдвойне зорче и строже, смотрели на все как бы по-новому. На ходу он отмечал в своем блокноте все, в чем видел непорядок, здоровался с сотрудниками, выключал свет, где он горел без надобности. «То не моя личная прихоть, а власть порядка», — говорил он. Так в это утро он входил в атмосферу институтских забот. А когда пришел в кабинет, набросился на бумаги. Прочитал и подписал кое-какие документы.

Просматривая срочные бумаги, наткнулся на неожиданное для него явление: некоторые ученые по каким-то объективным, а вернее техническим, причинам не смогли провести необходимых опытов. Это его взволновало. Походив по кабинету, он сел в кресло и велел секретарю вызвать Уверова, Рудневу и Власову.

«Черт-те что! — возмущался про себя Попов. — Думаешь, тема разрабатывается, а тут заедают какие-то мелочи».

Когда вошла Власова, он строго потребовал отчета, почему не были проведены опыты.

— Не было хороших камер, — ответила та. — Камеры, изготовленные в мастерской, оказались плохими… Я измучилась…

— Почему об этом не доложили раньше?

— Как не доложила? — удивилась Власова. — И Голубеву, и начальнику мастерской Кочкареву я просто надоела. За горло, что ли, брать?..

— Ну и что они?

— Ссылались на то, что мастерская занята другими срочными делами.

— А почему не сказали мне?

— Постеснялась. У вас и без того дел хватает.

— Жалели меня, а тема не двигалась.

— Но я занималась другими вопросами, зря не сидела.

— Второстепенными вопросами, — уточнил Попов. Он встал, прошелся по кабинету и, думая, что предпринять, снова вернулся к столу. — Ну и как же теперь?

— Теперь у меня все в порядке! — обрадовалась Власова, поняв, что гроза миновала. — Через месяц-два тема будет закончена.

— Вот как? — Владимир Алексеевич удивленно смотрел на нее. — Откуда такая уверенность?

— Теперь у меня очень хорошая камера.

— Была очень плохая, а теперь очень хорошая, и как это у вас получается?

Власова и без того намеревалась ему обо всем рассказать и теперь была рада, что Попова интересовали подробности.

— Мне эту камеру совсем недавно сконструировал и изготовил один рабочий. И видели бы вы, как изготовил!

— Почему же он не сделал этого раньше?

— Если бы я знала, что у нас есть такой специалист, то не стала бы ждать, пришла бы к нему и поклонилась в ноги.

— Даже так! — улыбнулся Владимир Алексеевич. — Но другие-то знали, что есть такой специалист?

— Право, не знаю… Он просто пришел ко мне с моим заказом, стал выяснять, что мне нужно. Я ему показала две худые камеры. Он посмотрел их и тут же, при мне, вместо двух предложил сделать одну комбинированную.

— Значит, не вы нашли его, а он нашел вас? Разве изготовление камеры ему было нужнее, чем вам? — полусерьезно, полушутливо продолжал Попов.

— Ну, Владимир Алексеевич, помилуйте…

Попов всегда интересовался рабочими, многих знал лично, но, о ком шла речь сейчас, он не ведал.

— Кто же этот мастер? Как его фамилия? — спросил он.

— Буданов.

— Буданов?.. Что-то не припомню. Это, вероятно, новый рабочий?

— Да, он у нас работает недавно.

— Молодец! Запишем его фамилию, возьмем на карандаш.

В дверь постучали. Быстрым, легким шагом вошла Руднева и, увидев Власову, остановилась посередине кабинета:

— Вы меня вызывали, Владимир Алексеевич?

— Что же вы не закончили работу? — спросил он, указывая ей на стул. — Ссылаетесь в отчете на какие-то причины…

— На уважительные, Владимир Алексеевич, — поправила Руднева, смело глядя в большие голубые глаза Попова.

— Какие же?

— Не было хорошей камеры.

— Значит, у вас такая же история, что и у Власовой?

— Совершенно верно, Владимир Алексеевич.

— Ну, а как же теперь?

— Теперь все в порядке, — с облегчением произнесла Раиса.

— Стало быть, вас нашел Буданов и изготовил камеру? — сказал он наугад.

Раиса опешила: «Откуда он знает?»

— Нет, не он меня, а я его нашла. — И она рассказала ему историю со своей камерой.

— Значит, и Власову, и вас выручил Буданов?

— Совершенно верно, Владимир Алексеевич.

— У него какое-то пристрастие выручать женщин, — пошутил заместитель директора.

— Почему женщин? Если у него есть пристрастие, так это прежде всего к своей работе, — серьезно сказала Руднева.

В кабинет вошел Уверов, необычно оживленный, решительный.

— С приездом вас, Владимир Алексеевич! — приветствовал он Попова еще от дверей. — Извините, что опоздал: ставил опыт, нельзя было оторваться. Ну как заграница?

— Садитесь, — предложил ему Попов. — О загранице потом, Александр Максимович. Вот мы выясняем, по каким обстоятельствам не были поставлены опыты. Кстати, за границей такое совершенно исключено. У вас также есть должок. Вы тоже ссылаетесь на объективные причины.

— Причины были, теперь их нет, — бодро отчеканил Уверов.

Заместитель директора с минуту недоуменно смотрел на него.

— Так, так… Стало быть, вас тоже спас Буданов?

Уверов с изумлением взглянул на Власову, потом на Рудневу, потом опять на Попова:

— Представьте себе, он!

— Я же говорила! — оживилась Руднева. — А вы иронизируете…

— Прямо как в сказке! — Попов развел руками. — Ученые не могут поставить опыт, приходит какой-то волшебник и выручает их.

— Волшебник не волшебник, — серьезно ответил Уверов, — а мастер высшего класса наверняка.

— Где же он был раньше?

— Не все от него зависело, — начал объяснять Уверов. — Во-первых, он недавно работает, во-вторых, у него была борьба с Кочкаревым. Вы слышали о ней?

— Какая борьба? Ничего не знаю, — удивившись, заинтересовался Попов.

— Да тут, пока вы ездили за границу, была целая история…

— Какая история? Мне никто об этом не говорил.

— Теперь это дело прошлое. По сигналу, по письму рабочих, приняты меры. Кочкарев отстранен от работы, так что, наверное, не стоит снова возвращаться к этому.

— То есть как это не стоит? — возмутился Попов. — Ученые ссылаются на какие-то причины, не ставят опыты, рабочие пишут письмо, а заместитель директора ничего не знает. Что за игра в прятки?.. Я спрашиваю: у кого письмо рабочих?

— Один экземпляр у Прутикова, второй у Голубева.

Владимир Алексеевич судорожно провел по столу рукой, нащупал сигнальную кнопку. На резкий звонок в кабинет вошла секретарь.

Попов приподнялся с кресла:

— Прошу вас, попросите профессора Прутикова и главного инженера Голубева. Если их нет на месте, разыщите и скажите, чтоб обязательно захватили с собой письмо рабочих из мастерской.

Первым в кабинет настороженно вошел Прутиков. Попов протянул руку и, ничего не говоря, взял у него письмо. Надев очки, начал читать, возвращаясь к тем фразам письма, которые были подчеркнуты красным карандашом. Вошедший в кабинет Голубев не посмел прерывать чтения и присел сзади всех на первый попавшийся стул.

Дочитав последнюю страницу, Попов поднял глаза.

— Позор! — сказал он гневно. — Как можно было допустить такое? — Он остановил взгляд на Прутикове.

Тот растерялся. По тону, по голосу, каким заместитель директора задал вопрос, он догадывался, какая гроза бушевала у него внутри, к тому же он не совсем уловил, к кому относится сказанное Поповым слово «позор»: к рабочим, написавшим письмо, или?.. Поэтому неопределенно произнес:

— Совершенно верно, позор…

— Как же вы это допустили?

Глаза Прутикова забегали, он лихорадочно соображал, какую ему занять позицию, чтобы не попасть впросак, да еще в присутствии стольких сотрудников.

— Знаете, Владимир, Алексеевич, — помедлив, заговорил он, — я, как и вы, по своей работе отдален от мастерской. Как все это произошло, лучше спросить главного инженера, а по общественной линии больше меня может сказать парторг партийной группы рабочих Иваков.

Попов нахмурил брови:

— А вы, секретарь партбюро, остаетесь в этой истории в стороне? — Он взял письмо. — Вот тут стоит первая подпись: член партии Буданов. Что это за человек, вы знаете его?

— Да, я с ним знаком, — тихо проговорил Прутиков.

— Если вы отдалены от мастерской, то при каких обстоятельствах познакомились с ним?

Попов задавал вопросы, как следователь обвиняемому, поэтому Прутиков старался не отходить от фактов.

— На Буданова была написана докладная Кочкаревым, что тот отказался от работы.

Попов вопросительно посмотрел на Власову, Рудневу и Уверова.

Стараясь казаться спокойным, Прутиков по привычке маленькой ручкой почесал за ухом и добавил:

— На Буданова и второй раз была написана докладная.

— Что, он снова отказался от работы? — повысил голос Попов.

Он докапывался до истины, и надо было говорить только правду.

— Нет… — промямлил Прутиков. — Кочкарев жаловался, что он работает медленно, производит брак.

— Так… — усмехнулся Попов, снова взглянув на сотрудников. — Буданов производит брак?! Ну и как же вы поступили с ним?

Прутиков с раздражением думал: почему Попов, которого ждала уйма других важных дел, интересуется именно Будановым?

— Что же было дальше? — переспросил Попов.

— Передали Буданова на обсуждение партийной группы рабочих, — вмешалась Руднева, видя, что Прутиков молчит.

— Подождите, — остановил ее Попов. — Я спрашиваю Дмитрия Яковлевича.

— Поскольку мы в производственной жизни малосведущие люди, — проговорил Прутиков, — дело логичнее было рассмотреть на партийной группе рабочих.

— Что же решила группа рабочих?

— Признала докладную Кочкарева необоснованной.

— Так… А дальше?

— Дальше ничего не было…

— Как не было? — опять вмешалась Руднева. — Вы, товарищ Прутиков, вызвали к себе Буданова и потребовали, чтоб он перешел на другую работу.

— Извините, — загорячился Прутиков, — я не требовал, а предлагал…

— Ну и как? Ваше предложение Буданов принял? — жестко спросил Попов.

— Нет, не принял… Сказал, что он никуда не уйдет. На этом дело и кончилось.

— Для кого? Для вас?

— Для меня и для Буданова.

— Нет, для Буданова оно не кончилось… Судя по всему, он продолжал пробивать стену, которую вы воздвигли перед ним.

Прутиков поежился и сумрачно изрек:

— Я ни перед Будановым, ни перед кем другим никакой стены не воздвигал.

— Ну это я, наверно, выдумал из головы, — усмехнулся Попов. — А вы интересовались, что за специалист Буданов? Или ваше положение ученого позволило вам забыть, что вы секретарь парткома?

— У меня просто не было времени этим интересоваться.

— Конечно, к чему вам это?.. — Попов устало провел рукой по лицу и глухо произнес: — Можете быть свободны… Все, кроме главного инженера.

— Садитесь поближе, — пригласил он Голубева, как только дверь закрылась, и, когда тот пересел к столу, внимательно посмотрел на его тщательно причесанные волосы, гладко выбритое лицо и аккуратно подстриженную бородку. — Как это мы опростоволосились с Кочкаревым? Я-то был плохо с ним знаком. Расскажите, что он за человек?

— Инженер, — заметно волнуясь, сказал Голубев. — Занимал разные должности.

— Кажется, у него была хорошая хватка?

— В том-то все и дело! Хватка у него была — позавидуешь. С первых же дней покорил меня своей энергией, прямо-таки ослепил. От этого первого впечатления я, признаться, долго не мог отделаться. Мне казалось, человек старается, из кожи вон лезет, чего же еще? Но потом, когда Кочкарев столкнулся с Будановым и между ними началась борьба, я стал постепенно прозревать. Признаться, и я, и Прутиков верили Кочкареву и даже защищали его на собрании. А Буданов такую нам дал отповедь, что мы не знали, куда глаза девать! Он буквально победил всех своей логикой и в прах разбил ходульный авторитет Кочкарева. Я Буданову не хотел зла… И мне, честно говоря, хочется перед ним извиниться.

— Это хорошо. Кто же теперь на месте Кочкарева?

— Мишаков. Опытный производственник.

— А как он, нравится рабочим? Ведь в этом залог успеха не только мастерской, но и всего нашего научного дела.

— У него хорошая черта: он прост, обходителен, вдумчив. Десять раз примерит, прежде чем отрезать. По моим наблюдениям, коллективу полюбился.

— Прекрасно. Теперь подумаем о будущей работе. Впереди много дел. — Попов сделал паузу. — Возможно, придется послать вас на курсы главных инженеров для повышения знаний по управлению современным экспериментальным производством. Современность требует усилий. Как к этому относитесь?

Голубев тихо засмеялся:

— Положительно! Но посылать меня, пожалуй, будет ошибкой, как было ошибкой, когда вы меня, строителя, уговорили занять пост главного инженера института.

— Это была не ошибка, — возразил Попов, — а продиктованная здравым смыслом необходимость довести при вашем участии все строительные работы до конца.

— Но теперь-то, кажется, эта необходимость отпала?

— А вы что, собираетесь покинуть нас?

— Да, — вздохнул Голубев. — Отзывают на старое место. Планируется строительство ряда новых институтов, таких же, как ваш. И кому, как не мне, строить их?

— Вот оно что… — думая о чем-то своем, рассеянно отозвался Попов. — Ну что ж, коль надумали, задерживать не стану. Кого бы из наших инженеров вы поставили на свое место?

— Пожалуй, Ивакова, начальника машинного зала. Человек он молодой, старательный, у него хорошая голова, он обладает современными знаниями.

— Хорошо, пока остановимся на нем, а там видно будет…

Когда Голубев ушел, Попов задумался. Выяснение причин несвоевременного проведения опытов открыло перед ним целую цепочку неприятных фактов. Было ясно также, что вместе с усложнением опытов и необходимостью проведения их на современном уровне экспериментальная мастерская приобретала первостепенное значение. Он подвинул к себе блокнот и записал для памяти: «Работа мастерской». Потом вызвал секретаря и сказал, чтоб она попросила к нему Буданова.

Через несколько минут Иван открыл дверь.

— Можно?

— Да, да! — живо отозвался Попов, отрываясь от бумаг. — Проходите, пожалуйста, садитесь.

Иван опустился на стул.

— Мне много говорили о вас, — начал Попов, с интересом глядя на Буданова. (Владимир Алексеевич любил знакомиться с людьми. Охотно беседовал с учеными и рабочими, узнавал их настроения, мнения). — Вам, кажется, пришлось пережить у нас немало неприятностей?

— Кое-что пришлось, — сдержанно ответил Иван, разглядывая умное лицо заместителя директора. — В силу необходимости.

— Почему в силу необходимости?

— Ну знаете… Где противник, там и бой, а где бой, там бывают неприятности.

— Значит, вы были готовы к неприятностям?

— Конечно, без этого нельзя.

— А что вы думаете о Голубеве?

«Почему он заинтересовался этим?» — подумал Иван.

— Разное, — сказал он неопределенно.

— Разное… Почему же?

— Во-первых, человек, он, кажется, неплохой. В нем даже есть что-то привлекательное, но, к сожалению, оно слишком глубоко запрятано. Такое впечатление, словно он что-то взял в рот и не может ни проглотить, ни выплюнуть — так и ходит с этим.

— Интересное наблюдение! — засмеялся Попов. — Но это вы сказали во-первых, а во-вторых, что?

— Во-вторых, то же, что я сказал о нем во-первых, это вполне характеризует его. У него нет определенности. Он напоминает человека, который приехал на какой-то новый остров и раздумывает: оставаться на нем или нет?

— Вы угадали! — воскликнул Попов. — Голубев был взят временно. Теперь он уходит.

— Кто же будет на его месте?

— Иваков. Вы, конечно, знаете его.

— Знаю. Это мощный паровоз, но везет пока мало.

— Значит, нагрузить надо. Ну, а новый, теперешний ваш заведующий, как он?

— Я еще мало его знаю. Хорошо уже то, что он не сдерживает нашей инициативы.

— Так, так, — в раздумье побарабанил пальцами по столу Попов. — Расскажите-ка о себе. Где вы работали раньше?

— На заводе. Вначале слесарем, потом мастером, потом опять слесарем.

— Что же так: мастером, потом опять слесарем? И к нам поступили слесарем. Почему не претендуете на должность, ну скажем, заведующего мастерской? Разве не справились бы?

— Справиться, вероятно, справился бы, но я очень люблю работать на тисках, — доверительно сказал Иван.

— Я тоже люблю работать в лаборатории, а меня вот назначили заместителем директора.

— Вы — другое дело. А я рабочий. На места заведующих у нас много инженеров. Сейчас не тридцатые годы и не сороковые. Работая на тисках, я больше принесу пользы.

Попов все больше и больше проникался симпатией к этому рабочему.

— Конечно, это ваше личное дело, — заметил он, — но вы все-таки скажите, что, по вашему мнению, нужно сделать, чтобы мастерская работала лучше?

— Нужен руководитель, умеющий управлять людьми и делом, а это прежде всего тот, кто сможет поднять социалистическое соревнование, на которое, к сожалению, многие в институте смотрят еще, как на неизбежную формальность. А между тем пока его нет — нет ни стимула к работе, ни творческого запала. Будет социалистическое соревнование — будет у нас и производительность, будет и самое дорогое — ощущение товарищеского локтя. Разве не так?

— Вы говорите, как поэт, — удивленно сказал Попов.

— И не просто социалистическое соревнование по количеству, — продолжал Иван, — но и по качеству этого количества. От этого будет зависеть и успех ученых всего института.

— Понятно, — улыбнулся Попов. — Ну что ж, рад был познакомиться с вами. — Попов поднялся, крепко пожал Ивану руку.

Когда за Будановым закрылась дверь, подошел к окну, посмотрел на светлые корпуса института. «Есть, где, развернуться, — опять с удовлетворением подумал он. — И есть кому».

В мастерскую щедрым потоком лилось мартовское солнце, отражаясь на металле и играя радужными зайчиками на потолке и стенах. Но Ремизову было не до них. Он работал на двух фрезерных станках и теперь всю смену бегал от одного рабочего места к другому. На одном станке резал заготовки, на другом — подгонял их по размеру. Станки крутились, и сам он крутился между ними, едва успевая переключать самоходы с одного прохода фрезы на другой. Он заранее рассчитал и знал точно, за сколько минут фреза проходила от одного конца детали до другого, сколько времени занимало снятие обработанной детали и установка другой.

Ему еще не доводилось работать сразу на двух станках, но обстоятельства вынудили к этому. Он взял дополнительное обязательство, выдвинул встречный план, от которого зависела работа слесарей-сборщиков. Ворот рубахи его был расстегнут, рукава засучены. Работали руки, работали глаза, но этого было мало — у него крутились два станка, и когда глаза и руки были заняты одним станком, за другим наблюдал его слух. Андрей слышал, как работала вторая фреза, и по ее звуку определял, что там делалось.

Галя Иванова издали любовалась им. Она знала, какую трудную задачу взял на себя Андрей: чертежи деталей, над которыми долго сидел новый заведующий, чертила она. Чтобы не получилось так, как это бывало во времена Кочкарева, Мишаков для каждой детали прибора поставил строгие допуски, и Галя боялась, как бы в горячке Андрей не запорол какую-нибудь из них. На всякий случай дождалась, пока он закончил фрезеровку очередной детали, проверил ее штангеном, и, убедившись, что все в норме, ушла.

Ремизов работал с азартом. Ему давно хотелось показать свои способности, свой талант фрезеровщика, но при Кочкареве это никак не удавалось. Теперь такие возможности открылись, и он вызвал на соревнование Петухова. Тот тоже взял обязательство. Он был хорошим слесарем и отличным токарем. И если раньше выбирал работу, где можно было схалтурить, то теперь этого не было и в помине. Тимофей Павлович поставил его за токарный станок, поручил сложную работу. Вначале он работал на одном станке, но, увидев, как ловко Ремизов орудует на двух, подумал, что и он может работать не хуже. И вот теперь они соревновались. Задача была одна: кто быстрее сделает детали и подаст их на сборку. Это зависело не только от ловкости, но и от инструмента. Ремизов заранее подготовил фрезы. Петухов затачивал резцы не один и не два, а целый десяток. Каждый ставил наибольшую скорость оборотов и величину подачи. У того и другого станки работали на пределе. Летели стружки, визжали резцы, скрежетали фрезы. Такого мастерская еще не видела! Никто не хотел уступать и секунды. Казалось, если бы кто-нибудь сейчас крикнул. «Пожар!» — они продолжали бы работать. Пусть в дыму, в огне, но никто первым не отошел бы от станка. Такова была сила соревнования, таков был его дух, азарт творчества.

На слесарном участке тоже кипела работа. Здесь была организована бригада во главе с Будановым. Те приборы, изготовление которых началось еще при Кочкареве, были заново переконструированы новым заведующим. Решено было выпустить их сразу три и на уровне лучших мировых стандартов. Один прибор взял на себя Буданов, над другим трудился Сухопаров, третий поручили Куницыну Он еще не обладал высокой квалификацией, но Мишаков и Буданов как наставник наблюдали за ним. Сухопаров тоже был к нему очень внимателен. И работа у Куницына шла неплохо. Он старался изо всех сил и каждой хорошо подогнанной детали радовался, как ребенок. А когда сочленил механизм и тот заработал плавно, воскликнул: «Ай да Куницын! Погодите, он вам еще покажет!»

Радость была не только у него, она была у всех. У Ремизова и Петухова, подавших детали на сборку досрочно… У Буданова и Сухопарова, завернувших последние винты на приборах.

И когда все было закончено, в мастерскую пришли представители науки во главе с первым заместителем директора Поповым. Тут был и Уверов, и новый главный инженер Иваков, и Прутиков.

Приборы проверял сам Мишаков. Он проявил такую дотошность, что, как ни старались ребята сделав все хорошо, все-таки нашел кое-какие недостатки. Их тут же исправили, и за качество приборов теперь ни у кого не болело сердце. Было приятно показать сделанное.

Этот радостный подъем рабочих невольно передался и ученым. Они горячо обсуждали изготовленные приборы. Потом поставили перед мастерской новую задачу. Рабочие приняли ее и неожиданно для ученых вызвали их на соревнование: завершить проведение опытов в лабораториях досрочно. Вначале ученые дружно рассмеялись. Не смеялся один Прутиков: он помнил о своих ошибках и больше не хотел их повторять.

— Что ж, дельно, — первым откликнулся он. — Об этом стоит подумать…

В среде профессиональных литераторов все чаще и все настойчивее говорят о плеяде рабочих писателей: С. Антонове, В. Ермилове, Ф. Моргуне.

Имя Василия Сорокина, на мой взгляд, с полным основанием можно причислить к ней. Он дерзнул написать роман и этим как бы лишний раз подтвердил, что искусство в наши дни тесно связано с жизнью, с теми, кто сопричастен героике труда, его романтике и поэзии. И появление писателей-рабочих есть не что иное, как закономерная эволюция, глубинный внутренний процесс нашего общества.

Ценность книги Василия Сорокина «По старой дороге далеко не уйдешь», бесспорно, состоит и в том, что она не только художественное отражение современности, но и художественное самовыражение автора — рабочего человека, сохраняющего за собой право создавать и материальные и духовные ценности.

Сам В. Сорокин отдал четверть века труду слесаря и прошел путь от ученика до мастера на московском заводе «Калибр», где в 1945 году вступил в члены КПСС.

Глубоко убежденный, что завод и рабочий человек — тема, достойная самого пристального внимания, он взялся за перо и выступил в 1951 году со своими поэтическими произведениями на страницах «Комсомольской правды» и других газет.

В последующие годы он периодически публиковал стихи и очерки в журналах «Молодая гвардия», «Дружба народов», «Смена» и стал членом профессионального комитета московских литераторов.

Основой романа «По старой дороге далеко не уйдешь» явился материал, собранный В. Сорокиным за пятнадцать лет его работы в научно-исследовательском институте в качестве слесаря.

Сам он говорит: «Я не мог не написать о рабочем, который способен государственно мыслить и обновлять человеческие отношения на производстве».

В своем романе он ратует за гражданственность, за звучность таких «негромких» профессий, как слесарь, токарь, фрезеровщик, кузнец и т. д., за всеобновляющую революционную партийность, за социалистическое соревнование в его широком, ленинском смысле, способное «…действительно в массовом размере втянуть действительно большинство трудящихся на арену такой работы, где они могут проявить себя, развернуть свои способности, обнаружить таланты, которых в народе — непочатой родник…»

Не случайно главный герой романа — слесарь Иван Буданов — называет социалистическое соревнование «двигателем наших сердец, нашего мастерства». Автор, по мере того как выстраивает свое художественное полотно, показывает как конфликт главных антагонизирующих персонажей, так и другой аспект отношений — дружбу и товарищество. Здесь он важную роль отводит социалистическому соревнованию. И по праву!

На всея протяжении романа В. Сорокин убеждает и доказывает, что социалистическое соревнование обогащает человека новыми нравственными качествами, включая в круг нравственных обязательств человеческой личности гордость за успех товарища, что работа локоть к локтю с товарищем по труду оттачивает ясность взгляда на жизнь, вырабатывает неписаные законы особой чести рабочего человека, развивает преемственность лучших традиций, сложившихся в рабочем классе.

Каков же сюжет романа и в чем его коллизии?

Переселившийся в новый, превосходно отстроенный комплекс зданий, все более расширяющий свою исследовательскую работу, научно-исследовательский институт биологии остро нуждается в помощи высококвалифицированных рабочих, способных творчески подойти к выполнению подчас уникальных заказов лабораторий. И такой коллектив постепенно складывается во главе с талантливым умельцем Иваном Будановым — слесарем по профессии, но таким слесарем, который сочетает свое незаурядное мастерство со смекалкой рационализатора, изобретателя, конструктора.

Становлению молодого коллектива творчески мыслящих рабочих мешает заведующий мастерской Кочкарев — приспособленец, карьерист, хищник, умеющий пустить пыль в глаза своей якобы сметкой, энергией, готовностью выполнить любое задание руководств.

Конфликт между Иваном Будановым, поддержанным передовыми рабочими, с одной стороны, и Кочкаревым, относительно которого долго заблуждаются и главный инженер Голубев и секретарь парткома института Прутиков, — с другой, и составляет основу повествования. В борьбу на стороне рабочих вовлекаются и ученые — Уверов, Руднева и другие. В конечном счете победа остается за ними.

Василию Сорокину присущ тонкий психологический анализ духовных движений своих героев. Довольно ярко в этом смысле выписан Андрей Ремизов. Разработкой этого образа автор показал, что он способен без навязчивости и дидактики раскрыть путь человека к высоким устоям нравственности.

Автор справляется со своей задачей и в изображении ученых. Немногими, но четкими и верными штрихами обрисован наиболее прогрессивный и деятельный из них — Уверов, концентрирующий силы опытной профессуры и молодых талантливых научных сотрудников института на самых актуальных проблемах биологии.

Интересны в романе и женские образы — профсоюзного работника Раисы Рудневой, человека фанатически служащего науке, а также заводского инженера Наташи, сумевшей после заблуждении и разочарований сохранить в своем сердце веру в людей, любовь к ним.

Было бы ошибочным утверждать, что роман В. Сорокина свободен от недостатков. Но, несомненно, «По старой дороге далеко не уйдешь» — серьезная творческая заявка рабочего литератора, гарантией успеха которой является то, что автор верно понял самую суть рабочей темы — он пишет и о труде, и обо всем окружающем нас живом мире с точки зрения рабочего класса.

Хочется и автору и издательству ВЦСПС Профиздат сказать: «В добрый час!»