— Э, сало, сюда подошел!

— Я че-то не понял, еб твою, ты глухой?

— Да не ссы, нам чисто спросить.

Некоторое время назад Пух принял решение: Сиси с Бурым в его мире не существует. Точнее, они, конечно, существовали, и регулярно получали от Пуха всё, что хотели, — карманные деньги, вкладыши, шоколадку или просто несколько минут унижения. Поэтому Пух постановил так: он делает вид, что не слышит свист, возгласы «Э!» и бесчисленные вариации слов «жиробас», «мясокомбинат» и «свинина», но под угрозой физической расправы вынужденно расстается со своей собственностью. Когда отец Пуха, профессор Худородов, спрашивал, как прошел день, Аркаша никогда не упоминал районных гопников — во-первых, это было недостойно джентльмена, а во-вторых, он немного боялся за папу. Что тот мог поделать со здоровыми дылдами?.. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— Блять, мне че, гоняться за тобой?!

Бурый и Сися стояли в тени арки, ведущей во двор Немецкого дома — считалось, что вскоре после войны его построили пленные фашисты. Неясно было, правда это или нет, но Немецкий дом никак иначе на районе не называли. Сися был повыше, Бурый пожирнее — крупные для шестнадцатилетних, неуловимо напоминающие питбулей, одетые в положняковые спортивные костюмы «Adidas» (любую другую марку спортивной одежды носили либо додики, либо, ха-ха, спортсмены). Сися грыз семечки, зачерпывая их из кармана олимпийки.

Пух, изо всех сил старавшийся не смотреть в сторону своих мучителей, по ленивому тону понял, что те задирают его просто так, от скуки. Может, если вести себя осторожно, они отстанут? История знала такие случаи.

— Э, сюда подошел, — повторил Сися. «Сюда» он произносил как «суда» — это был особый районный шик. — Семян хочешь?

— Че?! Да пошел он нахуй, — взвился Бурый. — Самим мало.

— Тихо, братух, он нормальный пацан. Щас подогреем его.

Бурый захлопал было глазами, но быстро сообразил, что Сися затевает какую-то шутку. Он ненатурально заулыбался и сделал в сторону Пуха поощрительный жест. Аркаша замедлил шаг. Происходило что-то непонятное: никаких семечек ему раньше никто не предлагал, и ничем хорошим это закончиться не могло. Он прикинул шансы сбежать: школа была совсем рядом, ее желтоватое здание уже виднелось за чахлыми тополями, обрамляющими Буденновский проспект, и, теоретически, он мог… Пух вздохнул. Он реалистично оценивал свою комплекцию и понимал, что далеко не убежит. Поэтому оставалась единственная опция: подойти и взять проклятые семечки, которые он терпеть не мог. Как говорил его отец, ситуация выбора изначально была иллюзорной.

— О, нормально, — преувеличенно обрадовался Сися. — Давай пэтэху, сыпану.

Аркаша понимал районный пацанский язык через два слова на третье, но интонация и мимика не оставляли сомнений: старшие пацаны действительно собирались отсыпать ему семечек. Точнее, конечно, не собирались, а задумывали какую-то гнусность — вон как на периферии зрения корчился Бурый в пароксизмах едва сдерживаемого смеха. Пух вздохнул и протянул ладонь.

— Ровно держи, епта.

Сися запустил руку в карман куртки, после чего издал хриплый булькающий звук и харкнул Аркаше в протянутую ладонь сгустком зеленоватой слизи. Его приятель взвыл.

— Заебись семки? Еще будешь?

— Братан, видел его ёбач?! Я не могу…

Пух затрясся от обиды и отвращения и дернулся было вытереть руку о штанину, но в последний момент нагнулся и схватил из клумбы пучок желтых кленовых листьев. Они прилипали к пальцам; харчок размазывался и отказывался оттираться. Старшаки хватались друг за друга, сотрясаемые хохотом.

— Слышь, свинота, че надо сказать, когда пацаны тебе вкуснячку подгоняют? — вдруг гулко сказал Сися. Он больше не смеялся.

Пух стиснул зубы и с ненавистью уставился на своего мучителя.

— Я не по-о-онял, — с наигранным удивлением протянул отсмеявшийся Бурый. — Ты че, оглох, мудила?

— Не буду, — Пух впервые за последние несколько минут заговорил. Тихо, испуганно, сквозь зубы — но недвусмысленно.

— Нет, будешь, — спокойно сказал Сися, но на виске у него задергалась вена. — А то я тебя покалечу.

Бурый осторожно покосился на товарища.

— Слышь, Сисян, да хуй с ним, че с лохом рамсы катать…

— Завали.

Бурый испуганно заткнулся — он знал, что́ бывает, когда братана начинает вот так потряхивать.

— Ты, лошара, должен знать, — продолжал Сися, глядя в глаза парализованной ужасом жертве, — как с дядей надо разговаривать. Говори спасибо, а то я тебе лицо оторву.

Пух, ненавидя себя, своих мучителей, свою жизнь в целом и это конкретное ее утро в частности, выдавил:

— Спасибо…

Из Сиси как будто разом выкачали воздух. Он прикрыл глаза и вяло махнул рукой:

— Пиздуй отсюда.

Они с Бурым моментально потеряли интерес к жертве и возобновили прерванную беседу о новом боевике с Ван Даммом «Универсальный солдат» — теперь уже Аркаша не существовал в их мире, а не наоборот. Пух наконец отмер, отшвырнул в сторону листья и побежал — мимо серого Немецкого дома, мимо красной военной части, мимо белого памятника молодому Ленину по направлению к желтой школе № 43 имени В. И. Невского, что на углу Буденновского проспекта и проулка с нелепым вычурным названием «улица Греческого города Волос».

Ольга Васильевна, пожилая учительница истории, фланировала между партами, наряженная в свой обычный вязаный свитер неопределенно-зеленого цвета, несмотря на южную сентябрьскую жару. Восьмой «А» историчку не особо любил, но и ненавидеть ее было не за что — тем более что весь объем концентрированной детской ненависти был направлен на жирную завучиху по воспитательной работе Наталью Олеговну и натуральную садистку, химичку Ольгу Валерьевну. Из всего спектра возможных эмоций историчке доставалось снисходительное равнодушие.

— …Танаис был одним из крупнейших и важнейших торговых и культурных центров Приазовья. Город был основан греками ориентировочно за триста лет до нашей эры на правом берегу реки, известной нам сегодня, ребята, как?..

Пух, которого всё еще душила ненависть, хмуро слушал равномерный гул Васильевны. Историю он любил — в основном из-за того, что все войны, завоевания и прочие волнения остались в прошлом, где им самое место. На сегодняшний момент у истории был счастливый конец: человеческая цивилизация умудрилась не погибнуть в мировых войнах, родители родителей его родителей благополучно родились и прожили достаточно долго для того, чтобы генеалогическое древо семьи Худородовых принесло плод в виде него, Аркаши, более известного как Пух. «Точнее, как Жиртрест», — поправил писклявый внутренний голос, по кругу переживавший недавнее унижение и мешающий сосредоточиться на истории родного края.

Пух нервно зевнул. Позднее утро сменилось ранним сентябрьским днем — нехарактерно жарким даже для почти субтропического Ростова-на-Дону. Класс будто закутали в невидимое душное одеяло; даже самые отъявленные возмутители спокойствия молча потели за своими партами. Аркаша вспомнил, как в позатом году родители возили его на выходные в Санкт-Петербург — посетить, как выражался профессор Худородов, «колыбель революции». Колыбель запомнилась Аркаше пронизывающим ледяным холодом, висящим прямо над головой черным небом и световым днем, длившимся минут пятнадцать. Пух рефлекторно поежился. Лучше уж потеть!

Историчка прошла мимо его парты, сделала еще несколько шагов и остановилась напротив Крюгера — лучшего (и единственного) друга Пуха, фамилия которого была вовсе не Крюгер. Ольга Васильевна, как это было у нее заведено, цепко взяла Крюгера за плечо — увидев это, Пух сжался в предчувствии неизбежного.

— Сегодняшнее название реки, на которой был возведен Танаис, скажет нам… — она выдержала паузу и уставилась на Крюгера, словно впервые его увидев. — Может быть, ты, Витя?

— А че сразу Витя?! — Крюгер вскочил на ноги, выдравшись из учительской хватки.

В классе захихикали; кто-то преувеличенно громко охнул. Ну, поехали, подумал Пух. Историчка, впрочем, улыбнулась:

— А потому, Витя, что ты должен знать историю родного края. Ну же! Не тушуйся!

Крюгер хотел сказать какую-то гадость, но вдруг замер, что-то вспомнил и нехотя шевельнул губами.

— Погромче, Витя! Ребятам не слышно!

— Донец! — рявкнул Крюгер.

Ольга Васильевна поправила:

— Не просто Донец, а Мертвый Донец.

Как по сигналу, в воздух взметнулась рука Юльки Селиверстовой — будущей медалистки, как называли ее учителя, и дуры носатой, как называли ее одноклассники. Историчка благосклонно кивнула, разрешая говорить. Селиверстова вскочила:

— Ольга Васильевна, а почему он Мертвый?

— По всей вероятности, речка в какой-то момент пересохла… Или нет! Какая разница! Это не имеет отношения к теме сегодняшнего урока! Сели оба!

Пух вяло удивился злобному тону исторички, уже возобновившей свой бубнеж про культурный центр Приазовья, но быстро отвлекся на галерку, где происходили какие-то телодвижения. Аркаша аккуратно покосился в сторону предпоследней парты, за которой сидел новенький по прозвищу Новенький — прямая спина, ничего не выражающее бледное лицо с прыщом на подбородке. Как его там?.. Вроде Степан. Точно: Степан Петренко! Или Романенко — Пух сложно запоминал нейтральные фамилии. В общем, Новенький. Он был странный: ни с кем не общался, постоянно молчал, был одет в какие-то обноски неопределенного цвета. Шпанистые одноклассники и пацаны постарше поначалу пытались его драконить, но это им быстро надоело — на унижения и даже побои Новый не реагировал вообще никак. А в чем, спрашивается, удовольствие от мучения жертвы, если она даже не пытается огрызаться?..

Иного мнения на этот счет придерживался только обитатель последней парты Сережа Питон — длинный соплеобразный мальчик, постоянно шмыгавший носом. Питон был парией другого рода — его не трогали больше из омерзения. Зато он трогал всех.

— Слышь, притырок, — прошипел он в спину Новенького, предварительно убедившись, что Ольга Васильевна находится на другом конце класса.

«Только не ведись, только не ведись», — в голове у Пуха крутилось заклинание-оберег.

Степан продолжал сидеть, глядя прямо перед собой.

Питон ткнул его в спину острием шариковой ручки.

«Просто притворись, что его нет, — мысленно кричал Пух. — Нет, и всё! Он тебе просто мерещится!»

— Что тебе надо? — полушепотом сказал себе за спину Новый, очевидно не обладавший даром телепатии.

Глаза Питона торжествующе вспыхнули.

— Чтоб ты сдох, как тот Донец!

Шутка была так себе, но вокруг захихикали. Историчка подкинулась:

— Чупров! Как ты ведешь себя на уроке?!

Питон, ожидавший именно такой реакции, как по сигналу заскулил плаксивым голосом:

— А я ничего, Ольга Васильевна!.. Это всё Степа, он меня обижает матными словами! Скажите ему!..

— Оба замолчали! Тишина в классе!.. На чем я остановилась? Ах да: античные географы считали Танаис границей между Европой и Азией. В 237 году до нашей эры город был полностью уничтожен, но…

Прозвенел звонок. Восьмой «А» вскочил и засуетился, не обращая внимания на традиционные причитания Ольги Васильевны о том, что звонок звенит для учителя; все прекрасно знали, что для какого-нибудь другого учителя он, может быть, и звенит, но для этого конкретного — точно нет. В дверях Пух запнулся и покосился на Новенького — тот по-прежнему неподвижно сидел за партой, глядя в пустоту. Аркаше вдруг захотелось кивнуть или помахать странному мальчику рукой; привлечь его внимание, чтобы… Чтобы что, Пух не знал.

— Пух, не тупи! — проорал из коридора Крюгер. — Сюда иди.

Что Аркаша и сделал.

На пути из школы Крюгера по обыкновению раздирала хаотичная энергия — он носился кругами вокруг Пуха, гримасничал, распинывал кучи опавших листьев и размахивал своим коричневым «дипломатом». Южное солнце отбрасывало зайчики от его очков.

— Короче, Пухан, понял, этот пацан, ты его не знаешь, с Батайска, так вот, короче, у него, ну, как у него — у его родаков, есть видак. Не параша там какая-нибудь, как «Электроника ВМ-12», а, понял, реальная тема, японский видак, «Funai». И, короче, понял, он меня позвал в гости, и…

— Как, ты говоришь, его зовут? — спросил Аркаша.

— Кого?!

— Друга твоего.

— А. Э-э-э… Алёша! Алёша его зовут, но это без разницы, понял, ты по ходу его не знаешь всё равно. Короче, прихожу я к нему домой, а он такой — выбирай любую кассету, сейчас видик смотреть будем. А у него там, короче, огромный, не знаю как сказать, шкаф, не шкаф, такой стеллаж, и там одни кассеты! И мультики, и боевики, и комедии, и где ебутся, — и все на нулячих кассетах. Там, короче, все кассеты у него есть, вообще все, понял.

— Витя, по-моему, ты преувеличиваешь, — аккуратно заметил Пух. — Не может у человека быть вообще всех видеокассет.

Крюгер, разумеется, моментально взвился.

— Да ты погнал?! Когда я тебе гнал?!

— Ну, ты не врешь на самом деле, просто иногда, ну, фантазируешь.

— Ой, да пошел ты в сраку, — бешено заблестел очками Крюгер. — Ничего тебе не расскажу больше, понял.

Он громко плюнул Пуху под ноги, развернулся и быстро зашагал вперед, не оглядываясь. Привычный к таким вещам Аркаша вздохнул и неспешно пошел следом. Через несколько секунд Крюгер оглянулся и заорал:

— У него даже «Звездные войны» есть, понял! Все серии! С первой по пятнадцатую! Я их все видел, понял! Охеренные!

Пух молча улыбнулся. Его друг проорал что-то еще, рванул вперед, скрылся за углом, что у винно-водочного магазина, потом как ни в чем не бывало вырулил из-за этого же угла и неспешно поравнялся с Аркашей. Он вел себя так, словно не кричал на всю улицу несколько секунд назад.

— Короче, этот новенький, по ходу, задрот.

— Витя, он давно уже не новенький, его к нам перевели, по-моему, больше года назад.

— Да похрен, новенький всегда новенький.

Пух, не согласный с такой логикой, поморщился и инстиктивно покосился в сторону арки Немецкого дома — они проходили мимо ареала обитания Сиси. В арке и вокруг нее, впрочем, никого не было.

— И никакой он, кстати, не задрот, — продолжил Аркаша. — Он просто, ну, другой.

— То есть задрот, — заключил Крюгер уже снова спокойным голосом. — Ой, ладно, проехали. Слушай, Пуханыч, я у тебя отвисну на пару часов?

Аркаша сразу всё понял.

— Что, опять?..

Крюгер, явно не настроенный вдаваться в подробности, мрачно кивнул и добавил:

— Только телевизор у тебя, понял, говно, а «Денди» вообще нет, как вы так живете вообще?

— У меня зато книг много!

— Книги твои тоже скучное говно! Но мы можем в точки поиграть, или, если будешь хорошо себя вести, расскажу тебе про «Звездные войны», там, короче, в последних сериях такое!..

Пух помотал головой. Они остановились на перекрестке Буденновского и улицы со смешным названием Черепахина.

— Витя, я бы с удовольствием, но у меня там, ну, семейные дела, так что… Может, через час-полтора… Ты заходи, я всегда рад…

— Задрот, — констатировал Крюгер. — Ладно, короче, завтра в школе увидимся.

Разом растерявший всю свою энергию Витя побрел по улице Черепахина, на которой он жил.

— Точно всё нормально? — крикнул вслед Пух.

Крюгер молча отмахнулся, подождал, пока Аркаша скроется из виду, после чего развернулся и пошел обратно в сторону школы.

Пуху с Крюгером достаточно было пройти пару сотен метров по Буденновскому проспекту, чтобы попасть из школы домой; маршрут Новенького был гораздо более сложным — чтобы не сказать опасным.

Он жил в Новом поселении; эту часть города в Ростове называли «Нахаловка», «Шанхай» или просто «ебеня». Всего в нескольких кварталах от центра располагался лабиринт кривых улочек, покосившихся заборов и самовольной застройки; здесь пахло собачьим (и человечьим) говном, жареным мясом и горелой листвой; здесь даже среди бела дня легко можно было лишиться здоровья, чести или жизни — или всего сразу. На Нахаловке бок о бок жили нищие и кооператоры-миллионеры — ни первым, ни вторым не нужны были лишние вопросы от милиции и конкурентов. Здесь варили джинсы, чтобы они стали мягче и покрылись модными разводами, и разливали палёнку; сюда легко было войти и намного сложнее выйти; здесь даже милиция опасалась появляться после захода солнца. Фавелы посреди города, где никто не знал слова «фавелы».

Степа свернул с Буденновского за обувной фабрикой, прошел два квартала по улице Текучева и нырнул в неприметный проулок под сень желтых тополей. Он давно уже научился навигации в дебрях Шанхая: за этим забором нужно было свернуть налево, потом пересечь пыльный безлюдный переулок, потом срезать через чей-то двор, постаравшись при этом не разбудить ротвейлера со взглядом убийцы, потом…

Двое жилистых мужчин в спортивных штанах, майках-алкоголичках и тюремных татуировках проводили его взглядами ротвейлеров.

— Это че за хуй? — спросил один, затягиваясь сигаретой «Петр I». По укоренившейся привычке он держал курево внутри сложенной лодочкой ладони: чтобы конвой не заметил огонек.

— Слышь, не киксуй, это с района, — лениво ответил второй.

— Откуда с района? — не унимался первый.

— Погорельцы, — непонятно сказал второй.

Оба замолчали. Погруженный в свои мысли Степа прошел мимо, не обращая на обитателей Нахаловки внимания. Его никогда не трогали даже самые отмороженные и самые лютые аборигены — и дело было вовсе не в территориальном трайбализме (все знали на районе всех); нет, просто над Новеньким словно висело невидимое черное облако горя — и оно было заразным, готовым окутать любого, кто приблизится, а дети, собаки и профессиональные преступники лучше всех чувствуют такие вещи.

Степа на автопилоте свернул на свою улицу — ну, как улицу: кривой переулок, названия которого никто в округе вспомнить не мог. Если бы кому-то понадобилось отправить Новенькому или его соседям письмо, им нужно было бы написать на конверте «5-я линия». Никто, правда, давно не писал сюда писем.

Показался уродливый, но зато двухэтажный дом Толи Быка — днем кооператора, а вечером цеховика, сделавшего небольшое состояние на оптовых продажах разбавленного технического спирта и «ма́винов». Так называли вареные джинсы — на их задних карманах разноцветными нитками было вышито непонятное, но красивое слово «Mavin». Со временем нахаловские подпольные цеха разнообразили модельный ряд и поменяли «Mavin» сначала на «Malvin», потом на «Marvin», а потом — на что еще хватило фантазии. Паленые «левайсы» на ростовских вещевых рынках при этом покупали гораздо хуже, чем откровенно адские «мавины», даже за те же деньги. Объяснения этому феномену не было, но Бык над такими вещами и не парился.

В это время года и суток цеховик обычно пасся у ворот своего монструозного жилища, пил пиво из стеклянной кружки и тер со своими мутноватыми приятелями, но сегодня 5-я линия была безлюдна. Зато над ней разливался ор Людки, жены Быка, — то есть было очевидно, чем занимаются соседи. Бычиха (так, естественно, все называли Людку) была женщиной крупной, шумной и державшей мужа в черном теле; когда она орала, он понуро молчал до наступления точки кипения — а после начинал молча бить посуду и колотить в стены кулаками.

Степан давно уже подсознательно фильтровал все эти страсти — так люди, живущие у железнодорожных путей, через какое-то время перестают слышать звук проносящихся поездов. Но дело было не только в привычности фона: черное облако не давало Новенькому сосредоточиться на чем-то, кроме самого облака. После того, что случилось с его родителями, разум Степана сжался до крохотной, почти неразличимой точки — в нее помещались только он сам и слепая Баба Галя. Ах да — и Машка. Кошка его мамы.

Вокруг их дома не было забора; сам дом, почерневший и покосившийся, выглядел так, словно недавно пережил страшный пожар — дом и правда его перенес, только довольно давно. Ремонтировать его было некому и не на что.

Степа открыл скрипящую дверь, сощурился на темноту внутри, зашел в дом и не глядя бросил пакет с тетрадями и учебниками на пол — рюкзака, а тем более моднейшего «дипломата», у него не было. Машка приветственно мяукнула, подошла и выгнула спинку, потеревшись о его колени. Степа погладил ее впалый белый бок.

— Степа, это ты? — донесся из тьмы голос Бабы Гали.

Окна были заколочены еще с пожара, пригодной для жилья была единственная комната — в ней они ели, спали и готовили на крохотной электрической плите нехитрую еду.

— Я, бабуль.

— Почему ты так поздно?

Было совсем не поздно, и Степа из школы пришел прямиком домой, — но время любило подшутить над Бабой Галей. Оно то скакало галопом, то останавливалось на несколько недель, а то и поворачивало вспять. Степа всё это знал. Знал он и то, что Бабе Гале нужно что-то ответить — иначе она расстроится и надолго замолчит, блестя слезами в невидящих глазах.

— Да мы, ба, с ребятами в футбол играли, — сказал он, зажигая настольную лампу. — Я от них прямиком домой!

— Так ты же голодный теперь, Степочка!

Новенькому совершенно не хотелось есть — при этом он не помнил, что и когда ел в последний раз. Он подошел к плите, заглянул в кастрюлю со вчерашней гречкой и вздохнул — ее осталось несколько ложек. Преувеличенно бодрым тоном Степа отрапортовал:

— Да нет, бабуль, я в школе пообедал! И еще меня друзья бутербродами с сыром угостили! Давай я тебе гречку погрею? Ты голодная?

— Нет, я… Я не помню, Степочка, — тихо сказала бабушка.

— Значит, голодная! — заключил Новенький. — Пять минут — и всё готово!

— Покорми Машку. Я сегодня не очень хорошо себя чувствую.

Степа тихо вздохнул. Он прекрасно понимал, что́ на самом деле означают слова Бабы Гали, — она ослабела настолько, что не могла встать с кровати. В последнее время это случалось с ней всё чаще, и что делать, он не знал — когда речь заходила о докторе, бабушка только вяло отмахивалась.

— Степочка, можно тебя кое о чем попросить?

Он возился с непослушной конфоркой, пытаясь настроить температуру так, чтобы не спалить последнюю кашу. Нужно было найти еще какие-нибудь домашние дела, чтобы не думать о…

— Степа?

— Ой, да, ба, конечно! Проси о чем хочешь!

— Когда я умру, присмотришь за Машкой? Она тоже старенькая уже. Не задержится после меня надолго.

Бабушка несколько раз быстро моргнула, стараясь не заплакать. Степа сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — хотелось выть, кричать, кататься по полу. Его голос тем не менее прозвучал ровно:

— Бабуль, не говори глупости! Вот, смотри, уже и каша голова! Давай-ка садись, сейчас я тебе тарелку дам.

— Степочка, а где Танюша? Она тоже припозднилась? Надо ей каши оставить!

Невидимая рука сомкнулась у Новенького на горле.

— Она… Да, она… Припозднилась.

Он больше не мог этого выносить. Только не сегодня. Только не сейчас. Он всё понимал, он старался быть сильным, но больше не мог.

— Ты ее впустишь? Вечно ключи забывает, дуреха!

— Впущу, ба.

Он готов был в голос заорать, перекрывая вопли Бычихи, раздающиеся над 5-й линией. Вместо этого Степа передал бабушке треснутую тарелку с последней оставшейся у них чуть теплой гречневой кашей.

— Держи.

— А масло у нас осталось? Таня любит, чтобы масла побольше.

Масла у них не было настолько давно, что Степан успел забыть, какое оно на вкус.

— Масла нет, ба, но ты не переживай, я до магазина сгоняю и принесу. Не волнуйся!

У них не было денег на масло. У них не было холодильника, чтобы хранить там масло. У них не было денег ни на что, кроме гречки, картошки и хлеба.

Баба Галя всхлипнула.

— Ты такой хороший мальчик, Степочка. Таня не зря тобой гордится!

Таней звали его мертвую маму.

Пух зашел в пропахший сигаретами и ссакой лифт, аккуратно нажал на проженную чьей-то зажигалкой пластмассовую кнопку с цифрой 4 и в нетерпении затопал ногой — скрипучий зловонный лифт его раздражал, но идти на четвертый этаж пешком дураков не было. Под «семейными делами», которыми он отмазался от Крюгера, скрывались ежедневные уроки игры на пианино — Пух их ненавидел, но родители были тверды в своем убеждении: по-настоящему культурный человек неотделим от умения музицировать на фортепиано. С этим следовало быть предельно осторожным: если бы Крюгер прознал о его ежедневной повинности, то непременно страшно бы засмеялся и сказал, что пианино — это забава для баб и лохов. Аркаша, по правде говоря, и сам склонялся к этому мнению — просто не знал, как деликатно донести эту мысль до родителей. И боялся представить, что́ с ним будет, если он эту мысль до них донесет.

В довершение ко всему, у Пуха абсолютно не было слуха и, как следствие, музыкального таланта: после трех лет мучений он едва мог с горем пополам сыграть вступление из «Лебединого озера» Чайковского — как говорила мама Аркаши, одного из самых простых в исполнении классических произведений. «Ага, блин, простых», — злобно думал Пух.

Дома пахло как надо: его любимыми вареными сосисками с пюре и зеленым горошком. На подсознательном уровне Пух понимал, что мама догадывается о его отношении к урокам фортепиано — и по мере сил старается подсластить эту, так сказать, пилюлю.

Ел он медленно, стараясь оттянуть неизбежный момент начала «семейных дел», но остатки настроения всё равно испортились еще до конца первой сосиски. Софья Николаевна Худородова, одетая в вырвиглазный оранжевый халат с попугаями, сидела с ним за столом с чашкой чая — очень слабого, почти прозрачного («вредно для сердца»), с тончайшим ломтиком лимона («в нынешних лимонах одна корка») и двумя ложками сахара («полезно для мозга»).

— Что сегодня было в школе, Аркаша?

— Да всё как обычно, мам.

Пух, разумеется, не собирался расстраивать маму тем, как на самом деле прошел его день в школе и особенно за ее пределами.

— Что ты интересного выучил?

Давно привычный к ежедневному ритуалу, Пух заготовил подходящий убедительный ответ заранее.

— Ой, мам, на истории было интересно! Ольга Васильевна рассказывала про древний город Танаис, который считался границей между Азией и Европой, представляешь?! И он тут рядом, от нас недалеко! То есть его давно разрушили, но потом на его месте…

Пух заметил, что внимание мамы рассеивается, и решил попытать счастья.

— Мам, я так на физре устал… Может, пианино на завтра отложим?

Софья Николаевна моментально вернулась в реальность и осуществила лазерное наведение на цель.

— Не пианино, а фортепиано. И у тебя сегодня не было физкультуры, Аркадий.

Это был провал.

— Откуда ты знаешь? — задал Аркаша риторический вопрос.

— Потому что я знаю твое расписание уроков намного лучше, чем ты сам. Ты закончил с обедом, сын? Не тяни время, нас ждет прекрасная, великая классическая музыка!

«Сраное „Лебединое озеро“…» — сокрушенно подумал Пух. Аппетит пропал; он сгреб остатки пюре и горошка в мусорное ведро, сгрузил тарелки в раковину и поплелся в комнату, которую родители называли гостиной, — переполненные книжные полки, заваленный книгами журнальный столик, телевизор (вокруг которого лежали книги) и, конечно, ненавистный музыкальный инструмент (на нем ничего лишнего никогда не лежало).

Сегодняшней пыткой была «К Элизе». Пух со вздохами и страданиями продирался через ноты, пять (а казалось, что пятьсот) раз начинал заново и строил планы убежать из дома, чтобы вступить во Французский легион, — он читал, что туда берут всех без разбора. Конечно, существовал момент физической подготовки, но дело это было наживное — не собирается же он бежать прямо вот сейчас. План надо было хорошенько обдумать!..

Софья Николаевна со вздохом сказала:

— Не знаю, может быть, лучше перейти к «Лунной сонате»…

В прихожей зазвонил телефон.

Аркаша навострил уши. Это было необычно — все, кто мог позвонить маме, знали, что по будним дням после обеда у нее «важные семейные дела»; его единственный друг Витя Крюгер ненавидел телефонные разговоры; папа был занят на своем факультете и никогда не звонил в неурочное время, если только речь не шла о чрезвычайном происшествии. Может, ошиблись номером?

Телефон продолжал звонить.

Софья Николаевна нахмурилась и пошла в прихожую, где на тумбочке стоял бежевый дисковый телефон. Пух прислушался.

— Алло?.. Натан, это ты?!

Натаном звали его отца (то есть, ко всему прочему, Аркаша был еще и Аркадием Натановичем — к счастью, одноклассники этой детали не знали).

— Что значит «включи телевизор»?! Ты прекрасно знаешь, что в это время Аркаша разучивает… А… Ох. Хорошо. Хорошо.

Она хотела что-то добавить, но услышала короткие гудки — ее муж, тишайший профессор истфака РГУ Натан Худородов, раздраженно бросил трубку.

Вот теперь Пух по-настоящему испугался. Папа никогда не повышал на маму голоса (а из трубки явно доносились крики) и уж точно никогда не прерывал телефонного разговора, не попрощавшись. Значит, случилось всамделишное чрезвычайное происшествие!

Пока Софья Николаевна включала телевизор и ждала, когда прогреется кинескоп и из серой мути выплывет изображение, Аркаша лихорадочно перебирал варианты. О чем важном среди дня могут объявлять по телевизору? Наверное, американцы всё же запустили свои ядерные ракеты. В детстве Пух очень боялся передачи «Международная панорама» (и всегда под каким-нибудь предлогом уходил в свою комнату, когда она начиналась) — там ведущий по фамилии Сейфуль-Мулюков показывал фотографии творимых американцами ядерных испытаний: жуткие грибы высотой с десятиэтажный дом вырастали из земли, из воды, а иногда и прямо из воздуха. Следом за ними, если верить ведущему, должна была наступить ядерная зима. Сейчас Пух Сейфуль-Мулюкова уже не боялся, но прекрасно понимал: если американцы осуществили задуманное, то прятаться бесполезно. Баллистическая ракета из какого-нибудь Техаса долетит до их дома гораздо быстрее, чем они с мамой успеют послушать последний в их жизни выпуск новостей. Мысли путались и цеплялись друг за друга. А может быть, еще и не ракеты?.. Вдруг опять кто-нибудь умер? Он не помнил, как умер генеральный секретарь товарищ Брежнев, зато смутно помнил, как папу отпустили с работы из-за смерти генерального секретаря товарища Андропова, а потом снова отпустили из-за смерти генерального секретаря товарища Черненко, и как на Андропове папа был объяснимо мрачен, а на Черненко уже необъяснимо и злобно весел, а потом…

Телевизор наконец окончательно включился — и показал озабоченного диктора на фоне надписи «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ». Пух с мамой затаили дыхание — кажется, она тоже с минуты на минуту ожидала наступления апокалипсиса.

«Только не ядерная зима, только не ядерная зима, только не ядерная зима», — зажмурившись, Пух гонял по кругу единственное пришедшее в его голову заклинание.

— …президент Борис Ельцин подписал указ «О поэтапной конституционной реформе Российской Федерации», предписывающий немедленное прекращение деятельности Съезда народных депутатов и Верховного совета Российской Федерации…

— Да что он о себе возомнил?! — взревела очнувшаяся Софья Николаевна.

Пух выдохнул и быстро протер глаза ладонями. Это была, пользуясь чеканным определением Крюгера, типичная Взрослая Хреновня, которую его родители необъяснимым образом принимали очень близко к сердцу. Главное, что не ядерная зима!.. Тут Пуха осенило.

— Так что, мам, теперь «Лунную сонату»? — сказал он невинным голосом. — У меня в прошлый раз почти получилось!

Софья Николаевна молча махнула рукой — всё ее внимание было занято бубнежом диктора.

— Достаточно на сегодня, Аркаша. Ты молодец. Иди делай уроки.

«Ага, конечно, уроки…» — думал Пух, вприпрыжку врываясь в свою комнату. У него была припасена новая книга: продолжение фантастической саги Гарри Гаррисона под названием «Стальная крыса спасает мир». Вне всякого сомнения, Гарри Гаррисон был величайшим писателем всех времен и народов, а его серия романов о галактическом мошеннике Джеймсе Боливаре ди Гризе — с большим отрывом лучшим, что Аркаша Худородов прочитал в жизни (а он много в жизни успел прочитать). Пух давно решил, что, когда вырастет, обязательно станет писателем-фантастом — а если это окажется слишком сложным, то тогда космическим авантюристом. Одно из двух. Никаких других вариантов будущей карьеры Аркаша не рассматривал.

— Спасибо Борису Николаевичу Ельцину за Взрослую Хреновню! — шепнул Пух, плюхнулся на кровать и раскрыл «Стальную крысу» на заложенной странице.

Бо́льшую часть урока химии на следующий день Сережа Питон провел в попытках довести Новенького. От шуток Питона не был застрахован никто. Даже самые безупречные отличницы. Даже самые отмороженные старшеклассники. Нет, придурка надо было додавить!

Причину собственного упорства в этой сфере он не мог объяснить даже самому себе, хотя и не то что бы сильно пытался. Если шутка не совсем попадала в цель и просто приводила жертву в бешенство — такой исход Питона вполне устраивал. Но идеальный сценарий — когда шутка била в интуитивно нащупанное Сережей уязвимое место, и жертва бледнела, иногда начинала рыдать, реже — просто замирала и смотрела в пространство перед собой мертвыми, как пуговицы, глазами. Внутри Питона в эти моменты что-то трепетало и попискивало, как маленькая птичка, когда вокруг нее сжимается кулак.

Он покосился на Новенького; тот по своему обыкновению сидел с прямой спиной, глядя в невидимую точку над головой Ольги Валерьевны. Соблазн придвинуться к придурку поближе и пошутить был непреодолимым, хоть Питон и знал: шутки в присутствии химички всегда заканчивались плохо. По слухам, в прошлом году Валерьевна со всей дури херакнула деревянной указкой по голове какую-то овцу из восьмого класса… Но ради по-настоящему смешной шутки Сережа был готов выхватить хоть указкой, хоть осколком кирпича, хоть самой настоящей бейсбольной битой из магазина «Real» (такие случаи тоже были).

Тут Сережа кое-что придумал. Он шумно втянул соплю, выдрал из уже изрядно похудевшей общей тетради листок, что-то быстро на нем нацарапал левой рукой, перегнулся через парту и бросил листок Новенькому на колени. Степан не пошевельнулся. «Засранец», — подумал Питон. Ничего-ничего! И не таких ломали!

— Слышь, Новый, — прошипел он. — Зырь записку!

Вместо ответа тот молча смахнул бумажку с колен на пол — то есть всё шло в полном соответствии с планом. Рискованным, но потенциально крайне эффективным планом. Питон вскинул руку и нетерпеливо затряс ей в воздухе.

— Ольга Валерьевна! Ольга Валерьевна-а-а!

Невысокая худая химичка, напоминавшая хищного лесного зверька, на полуслове прервала свой монолог о валентности водорода, прищурилась и посмотрела на Питона сквозь узкие очки. На ее щеках начал разгораться нехороший румянец. Класс, и без того знавший, что на химии лучше не выделываться, затаил дыхание.

В наступившей гробовой тишине Ольга Валерьевна подошла к отличнице Юльке Селиверстовой, сидевшей за первой партой, и, не обращая внимания на Питона, положила ей руку на плечо.

— Селиверстова, какое важное правило поведения на уроке забыл Сережа Чупров?

— Правило такое, — заблеяла Юлька. — В классе полная тишина до тех пор, пока учитель не задаст вопрос.

— Совершенно верно, — ее внимание переключилось на Питона. — Я надеюсь, Чупров, — для твоего же блага! — что ты поделишься с нами какой-либо важной информацией. Внимательно слушаю.

Питон с грохотом отодвинул стул, встал и заговорил писклявым заискивающим голосом:

— Ольга Валерьевна, я просто хотел сказать, что Новенький, ну, то есть, что Петренко кому-то писал записку, а вы говорили, что на уроке нельзя писать записки, и поэтому я… — Питон оглушительно шмыгнул носом и попытался поскорее закончить свое выступление перед начинающей сатанеть химичкой: — В общем, он ее бросил, но промахнулся, и она на полу валяется! Я сам видел! А в классе мусорить нельзя, вы сами говорили! Вон, смотрите!

Питон попытался пнуть бумажку, всё еще лежавшую у стула Новенького, не попал и чуть не грохнулся на пол. Своей цели он, впрочем, достиг: очки химички сверкнули злой радостью, а румянец начал сходить на нет.

— Сядь, Чупров.

Ольга Валерьевна неспешно пошла между партами по направлению к Новенькому. Стояла мертвая, как Донец, тишина — даже Крюгер, умудрившийся простыть посреди нехарактерно жаркого даже по южным меркам сентября, перестал возиться с грязным носовым платком.

— Петренко, — тихо сказала химичка. Ей не нужно было повышать голос, чтобы обладать полным и безоговорочным вниманием всего класса. — Подними свою записку.

Новенький продолжал смотреть перед собой, но на его шее задергалась вена. Питон ощерился.

— Разверни ее, — продолжала Ольга Валерьевна. — И громко, с выражением прочитай всему классу.

Питон затаил дыхание. План удался! Развязка была близка — у Новенького было не так много вариантов дальнейших действий. Он может отказаться читать записку — и тогда истерики химички не избежать. Еще он может начать ныть и оправдываться — и тогда не избежать еще более лютой истерики химички! Уж как минимум, мысленно рассуждал Питон, притырка выставят из класса и отправят объясняться перед завучем! Всё складывалось как нельзя лу…

Питон не поверил сначала своим глазам, а потом своим ушам. Степан молча нагнулся, поднял с пола записку, выпрямился и развернул бумажку — всё это с одним и тем же отсутствующим выражением лица. «Зомби ебучий», — раздраженно подумал Питон. Новенький тем временем начал читать записку, явно не отдавая себе полного отчета в том, что́ он делает и какие последствия его вот-вот ожидают.

Питон выпучил глаза. Шутка получалась гораздо веселее, чем он смел надеяться. Всем шуткам шутка!

— Алла, я тебя люблю, — монотонно читал Новенький. — Порви, а то Гитлер спалит.

Неофициальное прозвище Ольги Валерьевны было самой страшной коллективной тайной 43-й школы — хотя и никакой на самом деле не тайной; Валерьевна не давала спуску ни детям, ни другим учителям, ни даже теткам, работавшим в школьной столовой.

В следующую секунду одновременно произошло сразу несколько событий.

Блондинка Аллочка, которую имел в виду Питон в своей записке, выпучила глаза на Новенького, ни разу с ней даже не поздоровавшегося, и злобно прошипела что-то себе под нос (Аллочка прекрасно помнила «важное правило поведения на уроке»).

Пух (мысленно) грязно выругался — на помощь пришел лексикон Сиси и Бурого.

Крюгер хихикнул.

Питон восторженно ахнул.

Ольга Валерьевна хлестнула Новенького ладонью по лицу.

После этого класс погрузился в ошалелую тишину. «Охуеть», — подумал Питон, в груди которого трепетала целая стая маленьких птичек, готовых вот-вот превратиться в горсть перьев, внутренностей и раздавленных косточек. Забыв втянуть соплю, он подался вперед и, не моргая, уставился на Степана, ожидая его реакции.

Реакции не было. Новенький смотрел сквозь взбешенную химичку, не обращая внимания на расплывающееся по щеке красное пятно. Питон забеспокоился — шутка на глазах переставала быть смешной. Притырок должен был зарыдать, или забиться в истерике, или как-нибудь огрызнуться, вызвав еще большее бешенство Гитлера, — но ничего из этого не происходило.

Судя по всему, чего-то подобного ждала и сама Ольга Валерьевна. Она постояла еще несколько секунд, буравя Степана ненавидящим взглядом, после чего сквозь стиснутые зубы сказала:

— Выйди из класса, Петренко. Чтобы без родителей в школе не появлялся.

На этих словах Новенький сломался. На его лице и шее выступил нездоровый малиновый румянец; Степан затрясся, а полное безразличие в его глазах сменилось… Питон не мог понять, чем. Чем-то, прямо противоположным безразличию.

— Ольга Валерьевна, я… Я не… — Новенький не мог связать двух слов.

— Чтобы. Без. Родителей. В школе. Не. Появлялся, — повторила химичка, чеканя каждое слово.

Губы Новенького задрожали. Питон, жадно наблюдавший за метаморфозой придурка, облизывал губы и ерзал на стуле — он безошибочно определял момент, когда умирает часть чьей-то души. Это было идеальным финалом по-настоящему удачной шутки! Лучшего нельзя было и желать!

— Пошел вон! — взревела Ольга Валерьевна.

Давясь слезами, Новенький схватил свой полиэтиленовый пакет, сгреб туда с парты тетрадь и учебник, уронил ручку и выбежал из класса. Очки Гитлера с ненавистью блеснули ему вслед. Когда дверь за изгнанником захлопнулась, химичка выдохнула и холодно улыбнулась.

— Какой… Наглый молодой человек. Не представляю даже, что… — тут она себя одернула. — Вернемся к теме нашего урока. И эта тема, Селиверстова?..

— Валентность атомов водорода, — протараторила всё еще ошарашенная отличница.

На валентность водорода, как и любого другого химического элемента, Питону было абсолютно наплевать. Он всё еще не мог успокоиться — шутка удалась на славу! Самая смешная, самая великолепная шутка из всех, что он когда-либо шутил!

Хотя нет, мысленно поправился Чупров. Шутка со щенком пока оставалась непревзойденной. Щенка купили на день рождения его младшей сестре Мусе; та не чаяла в пушистом тявкающем комке души — постоянно таскала его на руках и, несмотря на протесты матери, спала со щенком в обнимку. Шутка пришла Питону в голову однажды поздним вечером; он подкрался к спящей Мусе, вынул теплого щенка у нее из-под бока и одним движением свернул ему шею. Трупик он положил обратно, а утром утешал бьющуюся в истерике сестру — дескать, щенок просто крепко спит, надо попробовать его разбудить!.. Это была самая смешная шутка в мире!

Но шутка над Новеньким определенно занимала почетное второе место на пьедестале. Питон мысленно еще раз прокрутил недавнюю сцену, смакуя все подробности, — а потом еще раз, и еще… Когда прозвенел звонок с урока, Чупров не рванул на перемену первым, как это было у него заведено, а остался сидеть, блаженно улыбаясь, шмыгая носом и шевеля губами. Шутка удалась!

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Питон замер.

Почему притырок так задергался, когда Гитлер вызвала его родителей?

Ответа Питон не знал, но собирался во что бы то ни стало его найти. Он ощущал зарождение самой смешной шутки в мире. Самой-самой смешной шутки во всей Солнечной системе и далеко за ее пределами. Смешнее не бывает!

После химии в расписании стоял урок физкультуры. Пух ее всей душой ненавидел, Крюгер — презирал (он многое презирал), а почти все остальные — обожали: сорок минут движухи вместо сидения в душном классе!..

Физкультурник Степан Степаныч был контринтуитивным образом полноват и рыхловат, а также обладал ярко-красным лицом и редеющим нимбом блондинских кудряшек. Степаныч, казалось, и сам не всегда понимал, зачем судьба заставила его преподавать физкультуру в школе; его основным педагогическим приемом было безразличие — ученики притворялись, что тренируются, а он притворялся, что обращает на них внимание.

Пуху было тяжело и противно не только заниматься физкультурой, но и притворяться, что он ей занимается. Испытания начинались еще в пропахшей по́том и баскетбольными мячами раздевалке — как это было заведено у мужской части 8-го «А», переодевание в спортивную форму сопровождалось хохотом, поджопниками и шутками про трусы. Аркашу на таких вещах давно уже было не провести: треники он еще дома надел под брюки. Ну и что, что жарко! Зато удобно!..

— Зырьте, жиробас по ходу в бабских труханах, — заорал Питон. — Штаны снимать очкует!

Сегодня тактический маневр Пуха не сработал.

Шутка была несмешной даже по меркам Питона, поэтому Костя Ким, которого называли Каратистом за азиатскую внешность (и за то, что он выучил приемы карате по секретной распечатке), попытался пнуть Чупрова, не попал и оставил эту затею. Новенького видно не было, зато в поле зрения маячил Крюгер — правда, вел он себя очень странно. Вместо того чтобы изображать Брюса Ли и издеваться над чьими-нибудь трусами, Витя понуро сидел на скамейке в своей обычной школьной одежде и шмыгал носом.

— Ты что, заболел? — спросил Пух.

— Да не, понял, майку дома забыл, не кайф потеть, — объяснил Крюгер характерным честным голосом, безошибочно дававшим понять, что он врет. Точнее, не говорит всей правды.

— Так а как ты будешь заниматься?

— Да не насрать тебе, как? — рявкнул Крюгер, бросил под скамейку свой «дипломат» и, в чем был, рванул в спортзал.

Раздосадованный и удивленный Аркаша поплелся следом. Физра была последним уроком; в принципе, можно было бы двинуть домой и часок почитать перед ненавистным фортепиано, но у Степаныча имелась одна особенность: он всегда тщательнейшим образом записывал, кто присутствует на его уроке. Беглецам приходилось несладно: физрук с наслаждением ставил им двойки, стучал завучу и грозил испорченным аттестатом, дальнейшим непоступлением в институт и, в конечном итоге, армией или работой уборщицей (если сбегала девочка).

Сегодня, впрочем, физрук был настроен благодушно. Причину этого несложно было угадать по его лицу особенно интенсивного красного цвета. Степаныч надеялся, что восьмиклассники не учуют легкий спиртовой аромат и не разглядят характерный блеск в его глазах, но он сильно недооценивал наблюдательность учеников: в школе за ним давно и прочно закрепилось прозвище Стакан Стаканыч.

— Класс! По случаю превосходной погоды занятие сегодня пройдет в школьном дворе! Все бегом марш!

Физрук хлопнул в ладоши и для верности свистнул в висевший у него на шее свисток. Он, кажется, искренне ожидал радостных воплей и ликования, но восьмиклассникам было всё равно, где бездельничать сорок минут; школьники вяло потянулись к выходу из зала.

— Степан Степаныч, что-то я неважно себя чувствую, — на всякий случай сказал Пух.

Этот номер с физруком никогда не прокатывал, но Аркаша был очень упорным мальчиком.

— Ты давай мне, Худородов, не выпендривайся. Посмотри на себя — на тебе пахать надо! Во двор бего-о-ом марш!

По пути Пух попытался обсудить с Крюгером неожиданную истерику Новенького, но Витя отвечал односложно и казался примороженным. Если кто-то сейчас и чувствует себя неважно, понял Пух, то это его друг.

— Может, тебе домой пойти?

— Может, тебе в сраку пойти? Я домой не пойду! — огрызнулся Крюгер.

Вот теперь он звучал совершенно искренне — и Пух забеспокоился. Он не знал подробностей ситуации в крюгеровской семье, но был достаточно сообразительным для того, чтобы понять: ничего хорошего дома у Сухомлиных не происходило.

— Если надо помочь, то я… — продолжил он вполголоса, убедившись, что никого из одноклассников поблизости нет.

Крюгер внезапно замер, бешено посмотрел на Аркашу и заверещал, захлебываясь и брызжа слюной:

— Пошел ты в жопу, понял, со своей помощью! Жиробас ебучий!

Пух дернулся, как будто получил пощечину. Его друг часто и не всегда ненамеренно говорил ему гадости, но никогда, ни единого раза не упоминал при этом его вес. Стало одиноко и противно — Аркаша впервые в жизни ощутил себя по-настоящему преданным.

Крюгер рванул вперед, первым выбежал во двор и яростно пнул один из валявшихся на земле баскетбольных мячей, толком по нему не попав. Тяжелый мяч нехотя покатился в сторону; Крюгер догнал его и снова со всей дури пнул, заставив врезаться в бледно-желтую стену со звуком пушечного ядра. Попытался поймать отскочивший мяч, не смог, подбежал к стене и начал лупить ее ногами, оставляя пыльные следы.

— Сухомлин, я не понял! Немедленно прекратить порчу школьного имущества!.. И самой школы!

Раскрасневшийся Стаканыч вплыл в школьный двор, стараясь не спотыкаться, — такую прекрасную погоду во второй половине сентября грех было не отметить. Он поднес к губам свисток, выронил его, неловко поймал и, наконец, издал длинную трель.

— Восьмой «А»! В одну шеренгу стройсь! К перекличке товьсь!

Пух вздохнул и потащился к своему месту в шеренге. Обычно он стоял рядом с Крюгером (они были примерно одного роста), но сегодня его друг демонстративно вкрутился в середину строя подальше от Аркаши. Хуже всего было то, что Пух по-прежнему не понимал, чем он вызвал взрыв гнева и оскорблений, — ведь он искренне хотел помочь. Видимо, как иногда непонятно говорила мама, добрые дела и правда не остаются безнаказанными… Ну и ладно! В конце концов, настоящим космическим авантюристам не нужны никакие друзья — они сами по себе, как волки!

Физрук повернулся к шеренге восьмиклассников, хлопнул в ладоши и объявил:

— Так, восьмой «А»! Внимание! У вас новенький, звать Саша Шаманов. Прошу любить и, так сказать, жаловать!

Пух прищурился на солнце. Рядом с учителем стоял высокий, широкоплечий, чересчур взрослый для восьмиклассника парень с безупречной киношной улыбкой. В отличие от всех других новеньких, когда-либо виденных Пухом, этот не выглядел смущенным и напуганным — совсем наоборот, он явно получал огромное удовольствие от происходящего. «Псих какой-то», — решил Аркаша. Стаканыч тем временем продолжал:

— Саша переехал к нам из Новошахтинска и будет со всеми вами дружить. Так точно, Санчо?

Пух выпучил глаза. Новошахтинск, конечно, многое объяснял: переехать из такой жопы в богатый солнечный Ростов было делом серьезным; то-то этот Шаманов так лыбится. Крутая школа посреди центрального проспекта — вместо колхозной развалюхи, где он наверняка до этого учился, рядом есть бассейн (в котором, правда, Пух никогда не был — еще чего не хватало!) и даже кооперативный рынок со сникерсами на пятачке у Центральной городской больницы… Тут и правда было чему обрадоваться! Но, блин, «Санчо»?! Что это было?! Откуда физрук и новенький друг друга знают? Прозвище явно не было придумано только что: Степаныч такой ерундой никогда не занимался и в целом в фамильярности со школьниками замечен не был.

— Короче, — снова хлопнул в ладоши Степаныч. — Дальше сами познакомитесь. Обойдемся сегодня без переклички. Девочки, три круга бегом вокруг двора в свободном темпе! Пацаны, каждый делает по десять отжиманий и по десять приседаний! Приду — проверю!

С этими словами физрук двинулся обратно к школе, чтобы сделать еще пару глотков подаренного тестем смородинового самогона — как это про себя называл Степаныч, «чисто для блеска глаз». Наиболее послушные восьмиклассницы нехотя потрусили вокруг двора; все остальные расселись на ржавых брусьях и зашептались, постреливая глазами в сторону Шаманова. Который, как неохотно признался сам себе Пух, был реально видным парнем. Возможно, в спорте и впрямь было что-то толковое, и зря он, Аркаша, так его ненавидел. Уроки фортепиано — это, конечно, хорошо, но такую бицуху на них не накачаешь.

У мальчиков, разумеется, были дела поважнее отжиманий. Первым к этим делам приступил Костя Ким.

— Э, новый, раз на раз? — крикнул Каратист, издал боевой клич и принял боевую стойку, подсмотренную им в фильме «Выход дракона» с Брюсом Ли.

На это Шаманов, натурально, просиял, характерно встряхнул плечами и бодро сказал:

— Базару ноль, братик, погнали! Я по карате только не очень, больше по боксу.

Это была самая крутанская фраза, которую все присутствующие, включая Костю Кима, слышали в жизни (за исключением разве что фраз, слышанных всеми в видеосалонах).

— Ладно, похер, — резко стушевался Каратист. — Ты ж приемов не знаешь, размотаю тебя как нехер делать. Жалко даже. Научишься карате — приходи.

Глаза Шаманова вдруг стремно блеснули.

— Да не, братан, че ждать, — сказал он, сжал кулак и протянул его в сторону Каратиста в боксерском боевом приветствии.

Костя отскочил. Девочки захихикали. Питон в голос загоготал. Шаманов с полминуты простоял с протянутым приветственным кулаком, потом пожал плечами и радостно сказал:

— Базару ноль, братец. Передумаешь — маякни.

Всем стало очевидно, что спарринг, даже не начавшись, скоропостижно закончился победой Шаманова. Костя Каратист, судя по его выражению лица, вдруг открыл для себя проверенную тактику Пуха в общении с Сисей и его компанией — просто вычеркнул всё, что вокруг происходит, из реальности. Он задумчиво посмотрел в синее небо, развернулся и ушел по направлению к турникам, больше не сказав Шаманову ни слова.

— Э, але, слышь, как тебя там! — вдруг крикнул Крюгер.

Новоприбывший, успевший уже разжать кулак и опустить руку, повернулся к нему, не переставая лучезарно улыбаться, и вопросительно вскинул бровь.

— Я, понял, не понял, как тебя звать теперь, — продолжил Крюгер. — Новенький у нас уже есть, а Саш вообще, по ходу, человек пять.

Это было правдой: Сашами звали, кажется, каждого третьего ученика школы № 43. Только в 8-м «А» учились Саша Покровский (лох), Саша Середин (просто левый пассажир), Саша Соснов (здоровенный тупой чертила деревенского вида) и Саша Ровно (девочка, которой достались и универсальное имя, и унисекс-фамилия на «о»).

Очередной Саша сказал, не переставая сиять:

— Дома Шаманом называли.

Вне всяких сомнений, это было крутейшее погоняло из всех, которые Пуху доводилось слышать в жизни. Крюгер, судя по всему, тоже так подумал: помимо обыкновения, в ответ он не съязвил, а серьезно кивнул.

— Короче, пацаны, — скомандовал Шаман. — Звонок скоро. Погнали отжиматься, как Степаныч сказал.

По неясной причине все безропотно погнали отжиматься. Даже Пух с кряхтением опустился на землю и поставил абсолютный рекорд по отжиманиям среди семьи Худородовых — два раза. Ну, технически — полтора, потому что в какой-то момент трясущиеся руки не выдержали и Пух упал на пузо. Рекорд, тем не менее, оставался рекордом (но побит он будет довольно скоро, а случится это при максимально диких обстоятельствах).

Крюгер не мог объяснить даже себе самому, почему он так вызверился на Пухановича. Он даже, честно говоря, не считал своего друга жирным. Он просто… Он просто не нуждался ни в чьем сочувствии! Еще чего не хватало! В жопу его себе засуньте! Он был одиноким волком безо всяких эмоций, холодной машиной смерти и справедливости — как Чак Норрис, только еще круче. В сто раз!

Крюгер заплакал.

Время тянулось медленно, словно ранний сентябрьский вечер был медом, льющимся из одной банки в другую.

Наконец Витя слез с дуба, развилка в ветвях которого была его генеральным штабом, яростно пнул камешки, неосмотрительно валявшиеся на пути одинокого волка, и решительно направился к пятиэтажке, где жила его семья.

Нахер семью! Кому она нужна!.. Тьфу!

Вчера он просидел в генеральном штабе несколько часов, пока не стало темно и холодно. Крюгер читал детектив Агаты Кристи, стараясь не ерзать по жесткой ветке. Улица Подбельского словно вымерла; иногда по ней проходила бабка с коляской или проносилась ватага визгливых детсадовцев, — Крюгер морщился, не желая отвлекаться от приключений Эркюля Пуаро.

Оторваться, впрочем, однажды пришлось — когда мимо генерального штаба прошли районные отморозки Сися, Бурый и еще какой-то левый чертила невысокого роста. Бурый заметил Крюгера и кинул скомканной сигаретной пачкой (не попал); он собирался было пнуть дерево, чтобы стрясти Витю вниз, но левый чертила что-то недовольно ему сказал. Вопреки ожиданиям Крюгера, Бурый не огрызнулся и даже не засмеялся характерным гопническим смехом (отдельные гортанные выкрики «Гха! Гха! Гха!»), а дернулся, как от удара, и отскочил от дерева в сторону.

Крюгер высказал этим недоделкам всё, что он о них думает (предварительно убедившись, что они отошли достаточно далеко от зоны слышимости). Правильно, валите к херам, пока по жопе не получили! Крюгер с ненавистью заскрипел зубами, до боли сжал кулаки и вернулся к Пуаро. Чтение шло туго; каждое предложение приходилось по несколько раз начинать сначала, чтобы понять, о чем идет речь. Скоро стемнело, но Крюгер всё равно торчал в генеральном штабе, стуча зубами от холода, — он надеялся, что к моменту, когда ему всё же придется идти домой, там все уже лягут спать.

Ага, щас.

Это было вчера. Сегодня он пару (шесть) раз прошелся вокруг квартала, чисто чтобы размять затекшие на дереве ноги; десять (сорок) минут посидел на скамейке у подъезда, после чего злобно плюнул себе под ноги и все-таки пошел домой.

О чем немедленно пожалел.

— Еб твою мать, Сергей, ты же всю жизнь мне обосрал! Всю, сука, жизнь! — вопли мамы были слышны еще из подъезда. — Пьянь! Бесполезная скотина! Уебывай из дома, чтобы я тебя больше не видела!

Отцовского голоса Крюгер из подъезда не слышал, но прекрасно знал, что́ он сейчас говорит. Что-нибудь типа «ну и выходила бы замуж за этого пидора Васю». Или, например, «Света, ты прекрасно знаешь, что идти мне некуда». Или «я взрослый человек и могу себе позволить выпить».

После короткой паузы мама снова взревела:

— Что?! Да когда ты себе позволял что-то, кроме выпить?!

Точное попадание в цель.

Крюгер открыл дверь своим ключом, стараясь не шуметь, и просочился в темную прихожую — если всё получится, он скользнет в свою комнату и, в чем был, залезет под одеяло, притворившись спящим.

Не тут-то было.

— Света, может, ты хоть при ребенке заткнешься? — устало сказал отец.

Но Света набрала уже такие обороты, что затыкаться не планировала.

— Давай, коне-е-ечно, прячься за сыном! Полюбуйся, на что он стал похож из-за твоего бесконечного скотства!

— Что?! Витяй ни на что не похож! Нормальный крепкий парень! Да, сынок? Ну-ка, иди к папе, покажи бицепс!

Судя по слегка заплетающемуся языку и выбранному тону, отец Крюгера был и в самом деле пьян — точнее, скорее всего, не до конца протрезвел после выпитого несколько часов назад. Витя притворился глухим, шмыгнул на кухню и открыл холодильник, скрежеща зубами от ярости. Родители продолжали собачиться в так называемом «зале» (одной из двух их комнат); смех мамы звучал фальшиво.

— Вот! Видишь? Видишь?! Он даже внимания на тебя не обращает. А знаешь, почему, Сережа?!

— Закрой рот! Ты сама нихуя не знаешь! Тупая шлюха! Витя, сюда подойди!

— А всё потому, Сережа, — продолжала мама, пропустив мимо ушей его последние слова, — что ты бесполезный алкаш и кусок говна!

— Виктор, иди сюда немедленно! Покажи этой овце, своей матери, что уважаешь папу!

Крюгер уставился внутрь холодильника невидящими глазами. Светлана последовала за ним на кухню и заговорила фальшивым ласковым голосом:

— Ты голоден, Витюша? Давай я сейчас быстренько что-нибудь приготовлю.

— Мне так хуй что-то когда-то приготовишь! — взревел из-за стены папа Сережа.

— Заткнись, погань!

Светлана нервно схватила со спинки стула старый свитер и накинула его на плечи, поверх цветастого платья — на пару размеров меньше, чем стоило бы носить замужней женщине в ее возрасте.

Крюгер почуял веяние легкого перегара — то есть не только отец позволил себе среди буднего дня. Мама работала в бухгалтерии обувной фабрики имени Микояна — там всё время отмечали дни рождения, непонятные отраслевые праздники и, конечно, все остальные праздники тоже; как говорила мама кому-то по телефону, «не пьем, а лечимся».

Помимо спиртного, сегодня от нее слегка несло мужским одеколоном.

Папа Сережа одеколоном давно уже не пользовался.

— Не, мам, я нормально, — буркнул Крюгер, ничего не евший в последние десять часов.

Он не глядя схватил кусочек заветренного сыра и мятый пакет молока недельной давности, грохнул дверью холодильника и направился в свою комнату, а настроение Светланы снова резко изменилось.

— Давай, конечно, — прошипела она в сторону Вити. — Хлопай холодильником, херачь, громи всё, на что я зарабатываю! Весь в мудака-папашу пошел — обоим лишь бы пожрать да посрать. А то, что я за вас всех горбачусь, — так это кого когда интересовало?! Да за что же мне всё это!..

— Хватит дергать ребенка! — крикнул Сергей.

— Кто б тебя дернул, алкаша кусок!

Крюгер бросился в свою комнату, прижимая к груди добытые на кухне объедки.

На следующий день Новенький в школе не появился — с учетом его недавней стычки с Гитлером это было неудивительно. Никто в здравом уме не привел бы родителей по вызову Ольги Валерьевны сразу после инцидента — школьники знали, что ей надо сначала немного остыть. Несмотря на это, Питона грызло интересное предчувствие: ситуация с Новеньким явно нуждалась в тщательнейшем расследовании.

На перемене он высмотрел Аллочку и двух ее подруг — Королевы Красоты (как называли себя они сами) или Злобные Твари (как за спиной называли их почти все остальные) сидели на подоконнике и сплетничали. Аллочка, одетая в моднейшие «мавины», преувеличенно громко хохотала, запрокинув голову и тряся высокой лакированной челкой; подружки хихикали, манерно прикрывая рты. Питона они не то что бы избегали — он просто не существовал в их мире; Чупров справедливо подозревал, что за шесть школьных лет Аллочка даже не удосужилась запомнить, как его зовут. Такое положение вещей его слегка оскорбляло, поэтому в прошлом году Питон осторожно распустил слух о том, что Аллочка отсосала за гаражами какому-то взрослому типу. К сожалению, шутка не удалась — Аллу побаивались, и слух широкого распространения не получил. Точнее, боялись не Аллу, а ее отца — Фармацевт, как шептались пацаны, был лютым отморозком и одним из самых центровых бандитов города, славящегося своими отмороженными бандитами.

— Алла, привет! — сказал Питон.

Королева Красоты покосилась на него и поморщилась. Подруги сделали такие лица, как будто чем-то завоняло.

— Съебись.

— Да я спросить хотел, вдруг ты в курсах… Но ты, по ходу, не знаешь.

— Что он несет? — спросила Ксюша, одна из Королев. Из-за известной песни ее давно уже прозвали Юбочкой из Плюша; со временем погоняло сократилось до Юбки.

— Да он ебнутый, — объяснила Алла. — Уйди, придурок, письками воняет.

Питон невинно улыбнулся — Аллочка не обманула его ожиданий.

— Ой, а ты откуда знаешь, как они пахнут?

Юбка помимо воли хихикнула, моментально заткнулась и в ужасе уставилась на Аллочку. Третья подружка владела собой лучше, поэтому выпучила глаза и оглядела мизансцену, приоткрыв рот в предвкушении скандала. Аллочка выждала секунду и хмыкнула; подруги поймали сигнал и с облегчением рассмеялись.

— Ниче пошутил, как там тебя… — Алла щелкнула пальцами.

Питон собрался было представиться, но его опередила Юбка.

— Питон он.

— Ниче пошутил, Питон, — повторила Аллочка.

Чупров собирался было перейти к сути вопроса, но Алла подмигнула ему, улыбнулась накрашенными (строго запрещено в школе) розовой помадой губами и вполголоса сказала:

— Еще раз так пошутишь — тебе пиздец. Понял меня? По-настоящему прям пиздец.

Питон умел отличать серьезную угрозу от пустых бабьих причитаний и отдавал себе отчет в том, что сейчас угроза прозвучала нешуточная. Впрочем, самоконтроль никогда не был его сильной стороной.

— Ой, и что ты сделаешь? Старшакам расскажешь, что я пошутил? Так ты шуток не понимаешь просто!

«Не понимаешь шуток» было одним из самых страшных оскорблений в арсенале Сережи Чупрова. В арсенале Аллочки было гораздо больше страшного.

— Нет, Питон. Я папе скажу, что ты меня лапал на физкультуре.

Чупров втянул и проглотил соплю, мысленно ругая себя за длинный язык. Алла продолжала:

— В курсе, что с тобой будет?

Питон нехотя кивнул.

— Съеби теперь.

Сережа сдулся и ретировался.

Про жестокость Фармацевта ходили самые красочные легенды. Он был бандитом новой формации — не мясным «физкультурником» и не пахнущим тюрьмой мужчиной неопределенного возраста с чернильными перстнями. Коля Фармацевт со своей бригадой «держал» вещевые рынки и автомастерские, ручкался с мусорами, не забивал себе голову воровскими понятиями и ни разу не сидел в тюрьме. Багажник его BMW был, если верить старшим пацанам, чем-то вроде волшебного портала — он переносил живых людей из точку А в точку Б. Последняя, как правило, находилась в лесополосе у Батайска; багажник доставлял туда людей уже мертвыми и расфасованными в черные полиэтиленовые пакеты. Что из этого было правдой, а что — выдумками впечатлительных подростков, понять было нельзя, но проверять это на себе Питон не хотел.

— Алё, вонючка! Как там тебя… Питон!

Он не хотел оборачиваться, но вспомнил про черные пакеты, шмыгнул носом и все-таки обернулся, подобострастно уставившись на Аллочку. Мимо с визгом пронеслась стайка третьеклассников — большая перемена должна была вот-вот закончиться.

— Че спросить хотел? — уточнила Алла.

В каком-то американском фильме Питон однажды услышал выражение «любопытство убило кошку». По его опыту, кошек убивало далеко не только любопытство, но сейчас эта поговорка была очень уместной.

— А, да не, ничего такого, проехали.

— Ладно, познакомлю тебя с папой, раз так просишь.

— Блин… Да это… А что с Новым? Ну, с Петренко? Чего он так задергался, когда Гитлер родителей вызвала? Она же, ну, всегда…

— Ой, да это все знают. Юбка, скажи ему.

Ксюша по сигналу затараторила, вываливая на Питона информацию, которой, по правде говоря, почти никто в школе не владел. Аллочке нужно было очередное подтверждение своего венценосного статуса — именно на это и был изначальный расчет Чупрова.

— Так он сирота, ну, в смысле, не детдомовский и ничего такого, а просто у него родаки недавно померли, а теперь он с бабкой живет, а она у него ебанутая от старости, и у них вообще ничего нет, как у бомжей, ни денег, ни жрачки, ничего вообще, а живут они на Нахаловке в сарае, на голой земле спят, а еще…

— Ладно, заткнись, — перебила Алла, и победно прищурилась на Питона: — Что ты там говорил, что я не по курсам?

К счастью для Питона, зазвенел звонок на урок. Королевы Красоты моментально потеряли к нему интерес и поплыли по направлению к кабинету физики.

Питон остался стоять посреди школьного коридора, глядя перед собой в пространство и шмыгая носом. Самая смешная шутка в мире, если не во всей вселенной, начала обретать форму в его воображении.

Новенький невидящими глазами смотрел в темную грязную стену их единственной комнаты. Баба Галя, к счастью, спала; ее глаза двигались под дрожащими веками, наблюдая какой-то другой мир. Ей было в нем комфортно: в последние дни бабушка спала по десять-двенадцать часов, с большой неохотой возвращаясь в реальность.

Несмотря на то, что Степан выглядел парализованным, его разум работал с бешеной скоростью — кажется, он нашел единственный возможный выход из бездны, в которую попал после… всего, что произошло.

Для выхода нужен был пистолет.

Оружия у Степана не было, и где его взять, он не знал, — это были минусы. Но Нахаловка кишела огнестрельным оружием — и это было плюсом. Охотничьи ружья, превращенные в обрезы. Автоматы Калашникова, добытые жителями Нового поселения в горячих точках трещащей по швам страны. Самострелы, собранные умельцами-цеховиками.

Всё это было не то. Для надобностей Новенького подходил обожаемый бандитами ТТ, «Тульский Токарев» — тяжелый, надежный армейский пистолет времен Великой Отечественной, при должном уходе бывший ровно таким же эффективным, как полвека назад. Либо «Макаров» — табельное оружие милиции, которым бандиты тоже с удовольствием пользовались, предварительно спилив серийные номера.

Так, посмотрим, думал Новенький. «Тэтэшка» была полуавтоматической — Степа знал это еще с тех пор, когда зачитывался книгами по военной истории. Лучшая — экспериментальная — модификация 1942 года обладала магазином на пятнадцать патронов — более чем достаточно для стоящих перед Степаном задач. «Тэтэшек» в городе было, что называется, как грязи — они валялись на военных складах и оптом продавались кем надо кому надо; Новенький этого не знал, но дополнительным преимуществом армейских ТТ в глазах целевой аудитории было то, что они не вносились в милицейскую пулегильзотеку — убийство из такого оружия было практически невозможно раскрыть при помощи стандартной баллистической экспертизы. В обойме «Макарова» патронов было поменьше — восемь в стандартной модификации, — но Новенький всё рассчитал и этого тоже должно было хватить.

Степа трезво смотрел на вещи — времени у него было на шесть-семь выстрелов, не больше. После этого, когда пройдет первая паника, его скрутят.

По пуле в каждый глаз Питона.

Пуля в ногу Ольге Валерьевне. Убивать химичку он, в общем, не хотел, но против такого исхода не возражал. Как получится, решил Новенький.

Насчет четвертой пули он пока сомневался. В нем не было ненависти ни к кому, кроме Питона, — да и к тому Степа не испытывал сильных эмоций. Он просто хотел, чтобы Чупрова не было. Так что, видимо, четвертую пулю нужно будет оставить про запас: если у него дрогнет рука или произойдет осечка.

С пятой и шестой всё было давно решено: он упрет ствол снизу в свой подбородок и дважды нажмет спусковой крючок. Как читал Новенький в книжке про красных разведчиков, это был самый эффективный способ не дать врагу взять себя живым — при выстреле в висок кость могла сбить траекторию пули, а допускать этого было никак нельзя.

Степа прокрутил в воображении весь план сначала, пытаясь найти в нем изъяны. Изъянов не было.

Баба Галя пошевелилась и издала во сне сдавленный звук. Ба… Степа переживал за нее, но старался смотреть на ситуацию объективно: что с планом, что без него исход был один. Было очевидно, что старушка умирает; это было вопросом времени — дней? недель? Недель у них всё равно не было. Еда закончилась еще вчера. Денег не было уже давно. Пенсию бабушке принесут только через десять дней. После того, как план осуществится, милиция превратит жизнь Бабы Гали в ад, — но, думал Новенький, ее жизнь и так уже ад. Сильно хуже не будет.

Машка, их пожилая полосатая кошка, сказала «мр-р-рау», прыгнула ему на колени и посмотрела в глаза со специальным кошачьим выражением, означающим «покорми меня». Степа, моментально вырванный из мыслей о сформированном плане, вдруг в голос зарыдал. Он не мог смириться с мыслью, что Машка окажется на улице, — она же домашняя, мамина, она и дня не протянет в лютом Шанхае с его дикими псами и еще более дикими людьми…

— Маш… Прости… У меня ничего нет…

Кошка умоляюще потерлась лобиком о его подбородок. Степа взвыл, захлебываясь слезами. Ба не просыпалась.

В дверь постучали.

Новенький аккуратно ссадил кошку на пол и на автопилоте побрел к двери — может быть, каким-то чудом пенсию принесли раньше положенного срока.

Вместо почтальона на пороге стояла Людка Бычиха, обнимающая огромную кастрюлю и какой-то мешок. Степа поднял глаза на ее лицо и даже в своем нынешнем состоянии опешил от контраста: свежий фингал под Бычихиным левым глазом никак не сочетался с ее широченной улыбкой.

— Малой, Галина не спит? — гаркнула соседка.

— У вас есть пистолет? — вдруг ответил Новенький вопросом на вопрос.

Бычиха ни на секунду не смутилась:

— Да дохера у нас стволов, прости господи, не при детях будь сказано. В подвале даже пара «калашей» припрятана, на всякий случай. А случаи бывают разные, га-га! Но вопрос в другом — спроси у бабули, вам картошка не нужна?

— А… — вякнул шокированный Степа.

— И селедка еще, килограмма три, если не больше.

— Откуда? — выдохнул Новенький.

Бычиха охнула, поставила кастрюлю на пол и бросила рядом пахнущий рыбой мешок.

— А оттуда, что Бык, ети его душу мать, не при детях будь сказано, кому-то бабла занимал, а вернули ему — картофаном и сельдью этой ебучей. Прикидаешь, на грузовике привезли. Уже есть это говно не можем, прости господи. Дети, блять, блюют уже селедкой, не при де… Короче, надо, нет?

Степа не мог поверить своим ушам.

— Но… У нас денег нет…

— Ой, да в жопу засунь свои деньги, мы соседи или кто?! — упоминание денег Бычиху, кажется, не на шутку взбесило.

Снова давясь слезами и не в силах сказать ни слова, Новенький подхватил тяжеленную кастрюлю и потащил ее в комнату. Людка удовлетворенно кивнула и собралась было уходить, как вдруг остановилась на полушаге и цепко посмотрела на соседского пацана.

— А ты че хнычешь, Степаха? — она помедлила. — Ну, если не из-за… Ну…

Ничего рассказывать он ей, конечно же, не собирался.

Он всё ей рассказал, подвывая и вытирая глаза. О том, что его, по сути, исключили из школы. Что ему нужно было вести родителей к директору. Что он не знает, что делать. Что он хочет умереть, потому что не понимает, как дальше жить.

В какой-то момент Людка его перебила.

— Ладно, малой, ручка есть? Бумажку тоже дай, из тетрадки вырви или я не знаю.

— За… Зачем?..

Бычиха только сделала нетерпеливое движение рукой.

Он выудил из пакета свои школьные принадлежности и выдал соседке всё, о чем она просила. Людка опустилась на колченогую табуретку, подложила под листок учебник по природоведению и начала быстро что-то писать. Степа пытался подглядеть, но она недовольно рыкнула в его сторону; поэтому Новенький раскрыл мешок, достал оттуда рыбину, отрезал туповатым ножом треть и положил перед Машкой. Голодный зверек набросился на еду, дрожа и благодарно мурлыча; едва успокоившийся Новенький понял, что вот-вот снова зарыдает, как вдруг Людка громко щелкнула пальцами, привлекая его внимание.

— На́, директрисе передашь. — Бычиха дала ему сложенную вчетверо записку. — Скажи, Людка Коровина привет передает.

— А вы ее… откуда знаете? — выдавил ошарашенный Степан.

— Не твое собачье дело, малой! — весело ответила соседка. — Не проеби смотри, прости господи душу мою грешную.

С этими словами она встала и ушла, не обращая внимания на благодарное лепетание Новенького. Он стоял посреди комнаты, хлопал глазами и бережно поглаживал записку, слушая Машкино бодрое чавканье.

Баба Галя заворочалась и сонно сказала:

— Степа, кто приходил? Таня? Куда она делась?

— Скоро вернется, Ба, — ответил он с улыбкой. — Вареную картошку будешь?

— Степочка, но у нас нет…

— Всё у нас есть!

— Э, ебанько, сюда подошел.

— Да ты, ты, че ты башней вертишь. Тут из ебанько только ты.

Бурый захохотал своей собственной шутке. Сися тоже хмыкнул — эту шутку он слышал тысячу раз, из них несколько сотен раз — из собственных уст; он даже понимал, что технически это была вообще не шутка. Но особый кодекс чести (по крайней мере, как его понимали на отрезке Буденновского проспекта от Красноармейской до Нахаловки) требовал именно такой реакции на приколы дружественных пацанов в адрес лоха.

Новенький искренне удивился. Не то что бы его никто никогда не унижал и не бил — это как раз случалось довольно часто. Но чтобы к нему вот так докопались на улице — от такого Степа уже отвык. Гопники либо не замечали его, либо отводили глаза; в последние месяцы он и сам осознавал себя пустотой, способной затянуть любого неосторожного прохожего.

Сегодня что-то изменилось.

Степа сунул руку в карман, потрогал Бычихину записку и решил убежать, не вступая в диалог. Если бы Пух был рядом, он бы с уверенностью, основанной на многолетнем опыте, заявил: это — самая большая ошибка, которую может совершить жертва гоп-стопа.

Степа побежал.

Сися по-совиному заухал, а Бурый взревел в почти непритворной ярости. Лох явно не понимал правил игры и должен был понести за это суровое наказание.

— Стоять, сука! Я тебя после школы по-любому выловлю!

Как опять же мог бы подтвердить Пух, эта перспектива была вполне реальной. Новенький не останавливался. Неожиданно тональность гопнических воплей за его спиной поменялась.

— Э, Сисян, это че за хуйня?

— Лови, еб твою, улетит!

Сердце Новенького пропустило удар. Нет! Нет-нет-нет-нет. Только не это. Пожалуйста, только не это. Он не осознал, что кричит эти слова вслух. Степа развернулся, до последнего надеясь, что неправильно интерпретировал изменившуюся ситуацию.

Он всё интерпретировал правильно. Бурый неловко присел и схватил записку, несомую по асфальту теплым ветерком, — Новенький выронил ее в процессе бегства. Сися нетерпеливо выхватил бумажку из рук приятеля, развернул ее и зашевелил губами. Степа рванул обратно, задыхаясь и крича:

— Отдай! Это не твое!

— Теперь — мое, — спокойно ответил Сися и ударил его кулаком в челюсть.

— Че там, че там? — подпрыгивал Бурый, не глядя на Степана.

Новенький замер, обхватив ладонями лицо; из-под его пальцев зазмеилась струйка крови.

— Да хуй знает, не пойму, — ответил Сися. — По ходу, шпора какая-то, непонятно написано.

— Отдай! Это мое! — брызги крови летели со Степиной разбитой губы. Он попытался вырвать записку, но Сися среагировал быстрее и пнул Новенького в колено, заставив с воем рухнуть на асфальт.

— На́, глянь, — Сися передал бумажку Бурому. — Реально, как жопой писали.

Тот схватил записку и прищурился.

— Не, братан, тут не шпора. «Прошу принять во внимание в порядке личного одолжения… В связи с семейными обстоятельствами…» Нихуя себе!

— Че там? — рявкнул Сися.

— Суки, — прошипел Степан с земли. — Ненавижу! Ненавижу!..

Из арки Немецкого дома вышел немолодой жилистый мужчина в кепке; в руках он нес пустой трехлитровый баллон — очевидно, несмотря на ранний час, шел покупать пиво на розлив.

— Помогите! — крикнул Новенький сквозь пузырившуюся на губах кровь.

Сися отвлекся от записки и посмотрел прохожему в глаза. Несмотря на разницу в возрасте, мужчина испуганно отвел взгляд, покрепче прижал к себе баллон и засеменил в сторону улицы Красноармейской. Вон какие здоровые лбы, даром что малолетки!..

— Правильно, пиздуй! — гыгыкнул вслед Бурый. — Тут ничего интересного! Короче, приколи, братан…

— Заебал, нормально говори, — рыкнул Сися.

— По ходу, мамка у него померла недавно.

— Да батя замотал, за положняк такая тема, — объяснил Сися. — Это, короче, тема была с типом из Новочека, прикинь, — у него дед по синьке бабку топором уебал насмерть, га-га! Прикидаешь! Вспомнил, что она сто лет назад от него бляданула! Тут, по ходу, та же хуйня!

— Не-не, Сисюль, там написано, батя тоже крякнул. А-а-а! Блять!

Новенький не мог встать, поэтому на карачках подполз к Бурому и зубами вцепился ему в ногу сквозь скользкую штанину спортивного костюма. Сися выхватил записку у завывающего от боли и неожиданности товарища, скомкал ее в кулаке и присел на корточки. Когда он заговорил с Новеньким, его голос звучал безмятежно, почти радостно.

— Вот теперь ты попал, уебок. Реально, по-настоящему попал.

— Пустите его! — донесся откуда-то знакомый голос.

— Че, блять? — прошипел Сися, выпрямляясь.

Пух несся прямо на него, сжав кулаки и выпучив глаза. Он начисто забыл о своем тактическом приеме вычеркивания гопников из реальности; если бы еще минуту назад ему кто-то сказал, что он сам, по своей воле кинется на Сисю с Бурым, Аркаша бы покрутил пальцем у виска и засмеялся.

Сися был настолько ошарашен неожиданным прибытием кавалерии, что позволил Пуху выхватить записку и начать поднимать Новенького с земли.

Только затем, чтобы упасть рядом, получив сильный удар в скулу. Бурый гыгыкнул и встряхнул правой кистью.

— Хорошо пошла!..

Сися снова присел рядом, аккуратно вынул у впавшего в ступор Пуха записку и щелкнул пальцами в сторону Бурого. Ничего объяснять тому было не надо — он выудил из кармана и передал другу синюю пластиковую зажигалку «Bic».

— Нет!.. Суки!.. — прохрипел Новенький — и вскрикнул, получив от Бурого пинок в рёбра.

— Тихо, — скомандовал Сися, щелкнул жигой и поджег записку от Бычихи. Секунду все молча смотрели, как язычки пламени пожирают бумагу. Когда она догорела, Новенький прошипел:

— Убью.

Брови гопника поползли на лоб.

— Что-что, дружище? Не расслышал.

«Дружище», шатаясь, встал, посмотрел обидчику в глаза и раздельно сказал разбитыми губами:

— За это. Я. Тебя. Убью.

Пух в ужасе уставился на Нового. Бурый не знал, как вести себя в таких ситуациях, поэтому на всякий случай громко гыгыкнул. Сися не смеялся.

Новенький зажмурился, ожидая очередного избиения, но вместо этого Сися преувеличенно аккуратно стряхнул грязь с его рубашки, улыбнулся и заговорил нехарактерно приветливым голосом:

— Слушай сюда. Тебя как зовут, напомни?

Степа открыл глаза и рявкнул, брызжа кровью:

— Нахуй пошел!

Даже на это Сися почти не отреагировал — только дернул уголком рта, над которым пробивались редкие усики. В его глазах блестело радостное предвкушение, какое бывает у детей за несколько часов до Нового года.

Бурый попятился — он знал пацана, которого ровно за эти слова пырнули в брюхо ножом восемь раз и оставили истекать кровью в грязном переулке в районе набережной Дона.

— Смотри, дружище. Видишь, вон там гаражи? — Сися показал вглубь арки. — Жду тебя завтра в четыре во-о-он за той зеленой «ракушкой». Не сегодня только, а завтра. Ты понял? Ровно в четыре, после школы. Не опаздывай. …А если не придешь, — продолжил после паузы Сися, не глядя на неловко встающего с земли Аркашу, — я найду, где ты живешь, и узнаю, с кем, и всех их порежу. И мне ничего за это не будет.

— Сука! — взревел Новенький, которого снова начала захлестывать черно-красная волна. — Если ты хоть пальцем тронешь Бабу Галю или Машку!..

Он осекся, ненавидя свою несдержанность почти с той же силой, с какой ненавидел этих двух подонков.

— Видишь, Бурый? — сказал Сися, не переставая смотреть на Новенького в упор. — Лох сам всё нам рассказал. Даже по району кружить не надо.

Он покосился на Пуха.

— Кстати, жиртрест, ты завтра тоже к четырем приходи. А то ты охуел что-то совсем, я погляжу.

— Ваще, братан! Берегов не видят! — привычно подвякнул Бурый.

— Рот закрой, — тихо сказал Сися.

Бурый закрыл. Пришедший в себя Пух постарался, воспользовавшись размолвкой мучителей, увести Новенького в сторону школы. Тот упирался — окровавленный подбородок, белые от ярости глаза, до синевы стиснутые кулаки.

— Пошли, надо перед уроками умыться, — тихо увещевал Аркаша. — Они забудут до завтра. Пойдем, Степа!

Услышав свое имя, Новенький словно бы моментально сдулся. Он вяло оттолкнул Пуха и побрел в сторону школы, хромая на ушибленную ногу. Бурый крикнул вслед:

— Пиздуй, Степашка! Приятно познакомиться!

Пух только сейчас сообразил, что случайно назвал Новенького по имени.

Сися добавил:

— Слышь, Бабе Гале привет передавай.

— Танаис, ребята, к тому моменту — крупнейший культурный, политический и торговый центр Приазовья, был полностью разрушен племенами готов в 237 году нашей эры, — бубнила Ольга Васильевна. Саша Ровно подняла руку и нетерпеливо затрясла ей в воздухе, вызвав у учительницы недовольную гримасу. — Что?

— Ольга Васильевна, а можно вопрос на понимание? Даже два!

— Жополизка! — громко прошипел Питон; внимания на него никто не обратил.

— Быстрее давай, Ровно, — огрызнулась Ольга Васильевна. — У нас с вами еще очень много непройденного материала.

— Вопрос первый! А как мы так точно знаем, в каком году произошло… Ну, разрушение?

Историчка ответила специальным голосом, зарезервированным для вопросов Слегка Туповатых Детей:

— История, Саша, является точной наукой!

Не является, рефлекторно подумал Пух. История, как неоднократно говорил профессор Худородов, есть совокупность интерпретаций, которые к тому же в большинстве случаев предоставлены бенефициарами событий… На этом месте Пух обычно начинал стискивать челюсти, чтобы не зевнуть. Сегодня он украдкой трогал те самые челюсти, пытаясь понять, больно ему до сих пор или нет; кажется, было не больно. Бурый бил куда менее профессионально и жестко, чем его ублюдочный друг.

— …А следовательно, — продолжала историчка, — мы оперируем фактами. Желающим получше разобраться в предмете я могу порекомендовать обширный корпус внеклассного чтения!

— Второй вопрос! — быстро вклинилась Ровно. — А почему Танаис был разрушен? Вы же сами сказали, что это был большой город; наверное, его хорошо защищали, и как так получилось, что…

А вот это, подумал Аркаша, действительно интересный вопрос.

— Потому что варвары разрушали города, Ровно! — рявкнула Ольга Васильевна. — Вопросов больше нет?

Надо будет спросить у папы, решил Пух. Если, конечно, тот сможет оторваться от бесконечного мутного съезда народных депутатов по телевизору. И интеллигентных, но всё равно достаточно злобных проклятий в адрес Ельцина.

Аркаша аккуратно повернулся вполоборота к Новенькому, который пересел со своего обычного места на галерке поближе к своему неудавшемуся спасителю.

— Степ, — прошипел Пух. — Как с директрисой прошло?

— Нормально.

Новенький выглядел помятым и грязным, но он всегда выглядел помятым и грязным, — сегодня, правда, облик дополняли распухшая губа и небольшой черный синяк под глазом (Питон осматривал всё это с огромным интересом, не переставая возбужденно втягивать в нос сопли). Час назад школьный фельдшер дал Степе таблетку аспирина, смазал висок йодом, прошипел себе под нос что-то подозрительно похожее на «ебучие подростки» и вернулся к чтению газеты «Аргументы и факты». Фингалы и разбитые лица были в 43-й школе не редкостью.

— Насколько нормально? — не унимался Пух.

— Соседка ей сама сказала. Записка не понадобилась.

— Значит, всё в порядке?

— Петренко! Худородов! — окрысилась историчка.

— Ладно, потом, — Пух поспешно уставился на доску.

Ольга Васильевна продолжила свой монолог о богатом городе, стертом с лица земли дикими ордами; Аркаша знал, что примерно так выглядела вся античная, да и значительная часть современной истории. То, что Танаис находился в нескольких десятках километров от места, где они сейчас сидели, большой роли не играло — древняя трагедия оставалась древней трагедией, и никак не хотела восприниматься иначе. Класс скучал и тихо занимался своими делами.

На перемене Пух догнал Новенького, всё еще пребывающего в зомбиобразном ступоре — дрожащие губы, бледное лицо, покрасневшие глаза, начинающий бледнеть синяк.

— Степа, подожди!

Новенький что-то пробормотал, продолжая смотреть в пространство перед собой.

— Че, гомики, поссорились? — заорал через всю рекреацию Питон, на которого снова никто не обратил внимания.

Пух был очень упрямым мальчиком. Несмотря на отмороженность Новенького, отступаться он был не намерен.

— Степа, нам надо понять, что делать дальше!

Эта фраза почему-то выдернула Новенького из ступора.

— Да что тебе от меня надо?! Отстань! — крикнул он.

— Так ведь… Что завтра-то делать будем?..

— Ничего не делай! Задолбал! Это вообще не твое дело!

— Голубые срутся! — ерничал в отдалении Питон. — Гомосеки!

Аркаша раздраженно схватил Новенького за плечо и потащил вниз по ступенькам с третьего этажа, не переставая шипеть ему в ухо:

— Да?! Не мое дело?! Они сказали, чтобы я тоже приходил! Мы оба с тобой вляпались. И всё из-за тебя, придурок ты неблагодарный!

Он выволок Новенького в залитый солнцем школьный двор и остановился на полушаге и полуслове. Аркаша вдруг понял, что никогда в жизни еще не испытывал такого бешенства. И что, скорее всего, этот несуразный, длинный и зачуханный парень сейчас его ударит.

Вместо этого Новенький впервые за последние четверть часа посмотрел ему в глаза, подумал и после паузы сказал:

— Да, ты прав. Оба попали. Извини, что… Я так…

— Че случилось, лоходромы? Встряли в головняки без меня? Не ссать, дядя Витя всё порешает!

Крюгер вырулил из школьных дверей, оскалился и двинулся в их направлении своей прыгающей походкой. По своему обыкновению, он успел забыть о ссоре с Пухом — и вел себя так, словно Новенький, с которым он не обменялся за последний год и десятью фразами, был его лучшим другом.

— Пара-па-пам-па-пам! Чип и Дейл! Че-то там такое! — фальшиво спел Крюгер на мотив популярного мультфильма Уолта Диснея, после чего захохотал. Как показалось Пуху, несколько истерически.

Новенький снова окуклился, и на Крюгера никак не отреагировал.

— Ладно, поняли, реально, что случилось? — Витя резко оборвал свою арию.

— Ничего, — буркнул Новенький и побрел обратно в сторону школы.

— Погоди, Степа. Давай ему расскажем. Одна голова хорошо, а две лучше!

— Три головы, — поправил Крюгер. — Правда, вы оба дебилы, так что реально получается на двоих как одна голова.

Пух извиняющимся тоном сказал Новенькому:

— Он просто, ну, всегда такой. Надо ему рассказать!

Новенький слабо кивнул, и они пошли по Буденновскому проспекту в сторону цирка. На следующий урок — ОБЖ — можно было опоздать или вовсе не приходить: военрук Сергей Семенович по кличке Эсэс ненавидел собственный предмет, кажется, еще сильнее, чем ученики.

Пух сбивчиво рассказывал Крюгеру о стычке с Сисей; Витя бегал кругами, выкрикивал ругательства и угрозы и блестел очками. К концу короткого рассказа он пришел в натуральное неистовство.

— Ладно, поняли, по натуре хорошо, что рассказали. Что б вы без меня, блять, делали!

— Почему? — вдруг спросил молчавший до того Новенький. — Ты их знаешь?

— Этих не знаю, понял, так других таких же знаю, — неопределенно сказал Крюгер. — Не ссать, я с вами завтра пойду. Ситуация под контролем!

Фраза была подозрительно похожа на цитату из какого-нибудь видеосалонного боевика, но выбора у Пуха не было — Крюгеру необходимо было довериться вопреки всем сомнениям. Если существовала хотя бы мизерная вероятность, что Витя поможет разрешить ситуацию с гопниками, ее необходимо было использовать. А пропадать — так всем вместе! В том, что придется именно пропадать, Аркаша всё сильнее уверялся с каждой минутой. За последние несколько часов он перебрал все возможные варианты развития событий — и ни один из них не мог закончиться ничем хорошим. Как показал опыт мужчины с баллоном, на помощь прохожих и жителей Немецкого дома рассчитывать не приходилось. Не прийти на стрелку? Отпадает: старшаки всё равно их выследят и изобьют. Рассказать родителям? Отпадает: они слишком увлечены Взрослой Хреновней по телевизору — а если бы и не были увлечены, то что бы они сделали? Сися был на голову выше его отца, а Бурый — в два раза шире. Пойти в милицию? Ну уж нет: милиция легко могла доставить куда больше неприятностей, чем районные гопники. Кроме того, ничего ведь еще не произошло — да, их с Новеньким слегка помяли, но дети ведь всё время дерутся… Пух вздохнул. И вздрогнул, потому что Крюгер со всей дури хлопнул его по плечу.

— Не ссы в трусы, Пуханыч! Я порешаю. Пацан сказал — пацан сделал!

Они развернулись и пошли обратно к школе, где уже подходил к концу урок ОБЖ. Питона, следовавшего за ними на небольшом расстоянии, так никто и не заметил.

А слух у Питона был превосходный. Школьный фельдшер всегда ему это говорил.

Бурый рассказывал долгую и бессвязную историю про одного хоря (т. е. девушку) из Вешенской, которому один его знакомый тип напихал в каску, но Сися не слушал. Слава, как его звали согласно свежеполученному паспорту, открывал-закрывал бензиновую зажигалку «Zippo»; всё, что буровил его товарищ, тонуло в мерном клик-клик, клик-клик, клик-клик. Мысли Сиси были далеко от их пропахшего кошачьей и человечьей ссакой двора, от старой покосившейся беседки, в которой они сидели, от нехарактерно для сентября душной ночи и уж тем более от недоделка Бурого.

— …А он, короче, по ушам ей ездил, там, типа, посидим, потом сходим. А она че-то тоси-боси, я не такая, я жду трамвая, а он, короче, заебался, слышишь, по ебалу ей стукнул…

Клик-клик.

Сися был не просто крупным, а огромным для шестнадцатилетнего подростка — под два метра ростом, с валиками жира, покрывающего груды мышц. От него исходило… Он сам не знал, что именно, но факт оставался фактом: даже взрослые мужчины, способные постоять за себя, при виде Славы тушевались, прятали глаза и сутулились, инстиктивно стараясь казаться поменьше. Древний инстинкт хищника, встретившего более крупного и опасного хищника.

Клик-клик.

Окружающая беседку темнота вдруг уплотнилась, приняв форму приземистой фигуры с положняковой прической ежиком. Сися прищурился, пытаясь разглядеть, кто не зассал сам подойти на раздачу… И едва не подпрыгнул на месте.

— Шварц! Братан, здоров! Присядешь?

Бурый заткнулся и ошалело заморгал.

Шварц ничего не ответил, не поздоровался и не пожал Сисе руку (страшное нарушение пацанского кодекса чести!), опустился на скамейку, выудил из-за уха сигарету и вопросительно уставился на Сисю небольшими, близко посаженными глазами. Слава замешкался, потом всё понял, сделал клик-клик и поджег сигарету гостя. По уличным понятиям, делать это было западло: сигареты другим людям прикуривали халдеи и шестерки; то, что унижение случилось в присутствии ошалевшего Бурого, значительно усугубляло ситуацию. Сися не считал себя ни халдееем, ни тем более шестеркой, но Шварц заставил его подавиться пацанской гордостью, так и не сказав ни слова.

Наконец, Шварц заговорил.

— Че-как?

— Да ниче, просто, ну, сидим, пиздим, терки трем, — услужливо затараторил Бурый.

— Малолеток одних завтра наказывать будем, — перебил Сися.

— За какие косяки?

Бурый с обожанием уставился на Шварца. До этого они виделись всего пару раз; ну, как — виделись: Бурый случайно оказывался в присутствии этого невысокого жилистого пацанчика и потом несколько дней ходил под впечатлением. По четным дням двадцатисчемтолетний Шварц пропадал в качалке, по нечетным — в подпольной секции карате; его руки были оплетены мелкими злыми мышцами, а нос был не просто сломан, а неоднократно раскрошен, превратившись в уродливый отросток посреди лица. Ходили слухи, что Шварц отмотал пять лет в новочеркасской «малолетке», после чего вступил в бригаду Фармацевта, где пользуется славой наглухо перекрытого отморозка. Короче говоря, Бурый мечтал быть Шварцем, а Сися планировал стать Шварцем, причем в самом ближайшем будущем.

— Да охуевшие. На меня навыебывались, Буру за ногу укусили…

Шварц хмыкнул, выпустив изо рта сигаретный дым.

— За такое нужен спрос. Жесткий спрос, братан. Лохи если не уважают, это не только на тебе косяк — это на всём районе косяк, на всех нормальных пацанах.

Младшие серьезно покивали — воистину, Шварц был воплощением уличного кодекса чести.

Воплощение резко затянулось и продолжило:

— Я подтянусь.

— З-зачем? — вякнул Бурый.

Сися снова вклинился:

— Брат, нормально, мы порешаем. Че ты будешь… Там пиздюки реальные с восьмого класса, детский сад, трусы на лямках, гха-гха!

Вместо ответа Шварц щелчком бросил окурок Сисе в лицо. Полетели искры, Слава с ревом вскочил, одновременно хватаясь за щеку и пытаясь стряхнуть раскаленные точки со спортивного костюма «Adidas».

— Бля, че за дела?!

— Будешь мне указывать, что делать, — спокойно объяснил со скамейки Шварц, — я тебе глаза нахуй выковырну.

Челюсть Бурого в ужасе отвисла. Сися тер щеку, с ненавистью глядя на гостя беседки; на секунду его правый кулак сжался — но под спокойной одобрительной усмешкой Шварца тут же разжался обратно. Сися сдулся и сказал упавшим голосом:

— В четыре за гаражи придут.

— Вот и молодец, — издевательски ответил Шварц. — Всех вас, блядей, надо уважению учить. А то на словах не понимаете, борзеете, блять, думаете о себе что-то. А думать не надо. Нихуя хорошего от этого не бывает. Ладно, короче. Двину. Спокойной ночи, малыши.

Он хлопнул по коленям, поднялся и вышел из беседки. Перед тем, как снова раствориться в потемках, он что-то вспомнил и вернулся обратно.

— Слышь, Сисян. Пиздишь ты по-любому много, и сигарету подкуриваешь как шоха, но-о-о… Чуть на меня не рыпнулся. Я видел, не менжуй, нормально. Почти прыгнул, гха.

Сися не знал, что ответить, поэтому неопределенно хмыкнул. Он не знал, куда идет этот разговор, и ему было очень страшно.

— Вижу, пацан ты духовитый. Не будешь хуевничать — может, с Фармацевтом познакомлю как-нибудь.

Ого! Сисю раздирали мысли и эмоции. Хоть краем соприкасаться с бригадой Коли Фармацевта было мечтой каждого третьего пацана в городе — это значило, что все твои вопросы решены, под жопой иномарка, а в кармане кожана лежит пресс дурного бабла. Хори при виде тебя текут, лохи паникуют, а мусора… А с мусорами у тебя дела и общие интересы. Сися собирался было сказать что-то восторженное, но Шварц не позволил себя перебить.

— А может, и не познакомлю — нахуй ему лохи всрались, которые малолеток не могут к ногтю прижать. Кусают их тут, блять… — Шварц зло хмыкнул. — Покажешь завтра, как лох тебя уважать должен. Я проверю.

— Брат, увидишь! Поломаю гондонов! — запоздало подкинулся Сися.

Но Шварц уже растворился в темноте, из которой так неожиданно появился.

Пух сам понимал, как странно это звучит, но — он начал скучать по урокам игры на фортепиано. Оказывается, они удивительным образом структурировали его жизнь: школа была скучной необходимостью, фортепиано было мучительной и тоже скучной необходимостью, но после всего этого была — свобода!

Под свободой Аркаша понимал чтение свежего фантастического романа или работу над свежим фантастическим романом — последний сочетал в себе (и, разумеется, по всем параметрам превосходил) сюжетные линии «Звездных войн», книг Гарри Гаррисона и странноватого болгарского комикса, который Пух купил в магазине «Филателия» на улице Энгельса (сэкономив деньги на завтраках). Комикс был потрепанный и с очевидным уклоном в космическое софткор-порно; болгарский язык выглядел диковато: написано всё было вроде как кириллицей, но предельно непонятным образом. Пух догадывался, что́ происходит в произведении, по контексту; картинки давали некоторое представление о сюжете. Сюжет, правда, был таким, что Пух на всякий случай хранил книжку в дальнем углу своего шкафчика, с носками и трусами, — родителям незачем было знать о приключениях полногрудых звездных воительниц. Лишнее это.

Еще возясь ключом в замке, он услышал мамины всхлипывания. Пух замер, пытаясь унять колотящееся сердце. Что случилось?!

— Аркаша, это ты? — прерывисто сказала Софья Николаевна.

Пух швырнул портфель в прихожей и кинулся в гостиную. Никого постороннего дома не было; мама, кажется, выглядела обычным маминым образом, — что же тогда стряслось?

— Куда в уличной обуви?!

А, ладно. Значит, всё в порядке.

Аркаша вернулся в прихожую, выковырнулся из кроссовок производства обувной фабрики имени Микояна и пошел на второй заход. На сердце было по-прежнему неспокойно.

— Мам, почему ты плачешь? Кто тебя обидел?

— О, сын, обидел — это не то слово, — театрально сказала мама, блестя заплаканными глазами.

Пух озадаченно заморгал, ожидая объяснений, — он знал, что они обязательно воспоследуют.

— Твой отец причинил мне немыслимую боль!

— Что?! Мам!.. Надо звонить в милицию! Почему?! Как он…

Аркаша понял, что сейчас и сам заплачет. Профессор Худородов был тишайшим и безобиднейшим мужчиной, неоднократно и недвусмысленно порицавшим домашнее насилие; он считал, что только животные и быдло причиняют боль членам собственной семьи. Выражения, в которых папа разглагольствовал на эту тему, Пуха всегда немного смущали, хотя он даже самому себе не мог толком объяснить, почему.

— Аркадий! Как ты посмел решить, что папа мог причинить мне физическую боль?!

Всё резко стало еще менее понятным. Пух вздохнул.

— Он что-то сказал? Мам?

— Не что, а как!

Пух выждал еще несколько секунд. Мама продолжила:

— Он обозвал Ельцина алкашом!

Аркаша закатил глаза и с облегчением выдохнул.

— Безусловно, Аркаша, ты слишком молод, чтобы в полной мере осознать трагизм ситуации, — продолжила Софья Николаевна. — Но ты обязан понимать: судьба нашей страны висит на волоске! Конечно, Борис Николаевич не идеален, — но кто в таком случае идеален?! Я всей душой желаю ему успеха в его нелегком деле! В России всегда ненавидели реформаторов, всегда цеплялись за подонков и ретроградов вроде этого солдафона Руцкого, которого обожает твой папаша… Так, ладно, рано тебе еще… Там котлеты на плите, ты голодный?

Не дожидаясь ответа, она вздохнула и покачала головой.

— Руцкой!.. Да как он вообще может…

— Мам, может, «Лунную сонату» сыграем? — неожиданно для себя ляпнул Пух, уже нацелившийся было на котлеты.

— Не сегодня, сынок. Я не очень хорошо себя чувствую. Завтра сыграем, честное слово, — вяло ответила Софья Николаевна. — Скажи, родной, ты можешь включить телевизор? Меня одолела слабость…

Он подошел к телевизору и ткнул соответствующую кнопку, покосившись на маму, — нет, никакая слабость ее, судя по всему, не одолела. Это продолжалось уже несколько дней: Софья Николаевна прикидывалась смертельно ослабевшей, лежала в спальне с холодным компрессом на лбу, демонстративно не разговаривала с папой и не мучила Аркашу вопросами о том, что сегодня проходили на уроках.

Не то чтобы он так уж сильно хотел сыграть «Лунную сонату», нет, — но Пух никак не мог свыкнуться с ощущением, что больше не является центром маминой вселенной. С другой стороны, это означало, что никто сегодня не помешает ему написать еще одну главу фантастического романа… Но работать над произведением тоже не хотелось. У Аркаши было странное ощущение, что он не заслужил эти два часа с ручкой и гроссбухом в красной обложке: не отмучился предварительно с фортепиано, не ответил на мамины вопросы про школу… Взрослая Хренотень полностью разрушила весь привычный распорядок дня.

С другой стороны, получалось, что у него впереди свободные полдня — и можно будет попытаться придумать, как выпутаться из ситуации с Сисей и Бурым…

Пух завернул на кухню, съел холодную котлету прямо со сковородки и отправился к себе в комнату. Он закрыл дверь, для верности подпер ее стулом и полез в шкафчик с трусами и носками…

— Так че, а где Шварц? Он, по ходу, прообещался…

— Ебало завали, — огрызнулся Сися.

Бурый завалил. Оба были нехарактерно дерганые: хрустели суставами, мелко плевали себе под ноги, облизывали губы, словно в приступе жажды. Рутинное наказание малолеток превратилось в нервное мероприятие с неясным исходом.

Было без десяти четыре. Южное солнце пекло макушку, во дворе Немецкого дома было тихо — не орали друг на друга соседки, не перекликались с балконов алкаши, не торопились с работы лохи.

Шварца видно не было. Сися почти убедил себя, что тот забыл о своем обещании поучаствовать в экзекуции и, наверное, пыхтит сейчас в качалке под весом штанги или занимается еще какими-нибудь упоительными делами начинающего бандоса. Сися снова мелко сплюнул себе под ноги. Блять! Этими делами должен заниматься он — вместо того, чтобы дожидаться каких-то недоделков, с которыми ему и связываться-то было западло.

— Хоба-цэ, а вот и пиздюки! — прошипел Бурый. С его плеч спал груз долгого ожидания. — Зырь, братан! Жалко их даже.

Восьмиклассники и в самом деле выглядели достаточно жалко. Залитый свекольным румянцем Пух еле волочил ноги — казалось, ему дорога́ каждая секунда, оставшаяся до неминуемой расправы. Новенький пребывал в своем, как сказал бы Крюгер, зомби-режиме — отрешенный взгляд, бледное лицо, приоткрытый рот. Сам Крюгер при этом страшно бодрился, дергался и стискивал кулаки. Он явно считал, что ситуация была под контролем.

— Э, але, — рявкнул он.

— Ты еще что за залупа? — с веселым удивлением поинтересовался Бурый. — Подписка у этих демонов, что ли?

(Подпиской на юге России называли кого-то (как правило, старших родственников мужского пола), способного порешать и разрулить; выдернуть жертву из когтей жизненных обстоятельств; пояснить и раскидать, избежав потери денег, здоровья, самоуважения или всего этого сразу.)

— Вить, хватит, — в панике прошипел Пух.

Крюгер стиснул кулаки и рванул по направлению к старшакам; в стеклах его очков блестела ярость берсерка.

Сися молча пробил ему правый прямой. Поставленный удар швырнул Витю на землю, покатил по земле, вывалял в пыли и оставил лежать на пятачке между гаражами. Чудом не разбившиеся очки улетели в пыль. Бурый заухал.

Вот тебе и контроль над ситуацией, горестно подумал Пух.

Новенький продолжал смотреть в точку, расположенную в десяти сантиметрах над Сисиной макушкой.

Не обращая внимания на распластанную жертву, Сися в упор уставился на Аркашу.

— Это твоя подписка, что ли? Еб твою, жирный, мог бы че-то по-другому порешать.

Пух в ужасе смотрел на него, хлопая глазами и шевеля губами.

— Не слышу, блять?! — рявкнул Слава.

— Извини, — ляпнул Пух первое, что пришло в голову. Ничто из его жизненного опыта не готовило его к тому, что сейчас происходило.

— Поздновато извиняться, жиробасина! — торжествующе вставил Бурый.

Крюгер отскреб себя от земли, поднял очки и выпрямился, полыхая яростью. По его глазам было видно, что он готов прыгать на старшаков снова, и снова, и снова — пока не помрет или как минимум не получит серьезные увечья.

Парализованный страхом Пух вдруг понял, почему Витя с такой готовностью впрягся за них со Степаном.

— Ладно, жиртрест, начнем с тебя, — сказал Сися. — Я с пониманием, что ты не при базарах — за лоха впрягся и выгреб. Ну, будешь знать, как с ебанутыми корешаться.

Новенький прошипел:

— Убью!..

Сися не обратил на него внимания, продолжая обращенную к Пуху обвинительную речь. По законам улицы, чмошник должен был понимать, за что его наказывают, чтобы впредь не совершать непростительных проступков.

— Так что по легкой с тобой сегодня, свинина, — палец тебе сломаю. А, не, обожди, два пальца, гха-гха! Зато, слышишь, пруха тебе сегодня — сам выберешь, какие ломать.

Бурый истерически засмеялся, — но смех его прервал знакомый некоторым присутствующим голос:

— Э, братан. Братан! Ты че как баба? Че за выборы, блять? Поясняешь им, поясняешь — а всё равно пидорасничают. Поэтому об вас вся мразь ноги и вытирает на районе.

Из арки неспешно выдвинулся незнакомый старшак в кожане. Переломанный нос пеньком торчал на его плоском лице, а короткая стрижка была почему-то наполовину седой. Пух, никогда ранее его не видевший, подумал, что Сися и Бурый на его фоне выглядят как лохи из хора при Дворце культуры Обувной фабрики. Бравада Крюгера моментально сошла на нет — ситуация стала откровенно стремной.

Шварц не обратил внимания на протянутую Сисей руку, порылся в отвисшем кармане своих треников и вынул оттуда нож-выкидуху.

Лезвие щелкнуло и поймало луч вечернего солнца.

Сися отшатнулся, выпучив глаза.

Пух описался и побежал прочь, не разбирая дороги. Никто не попытался его остановить.

— Я тебя сейчас научу, — Шварц протянул Сисе нож, который тот неохотно взял, стрельнув глазами на пустые балконы. — Вон тот жирный сдриснул, да? Ты тему просек?

Он выжидательно посмотрел на Сисю, который непонимающе помотал головой. Шварц поморщился.

— Блять, че ты тупишь? Он, по ходу, не уважает тебя, понял? Срал на тебя, на твои постановы, на твой район.

— Так я… э-э-э… чего теперь?.. Он хер знает куда уже упиздячил…

Шварц недовольно сплюнул.

— Другому обсосу за него поясни. Любого выбирай — вон того гондона потыкай, чтобы мамка не узнала.

— Сука! Не смей о маме!.. — Новенький, о котором шла речь, затрясся крупной дрожью.

Брови Шварца поползли на лоб. Он выглядел по-настоящему, непритворно удивленным — даже, кажется, шокированным, — но через секунду справился с недоумением, хмыкнул и забрал нож из потной Сисиной ладони.

— Нет: тебя, блядина, я сам порежу…

— Никого ты не порежешь.

Шаман вывернул откуда-то из-за гаражей, спокойно улыбаясь. На лбу у него блестели капли пота, футболка и даже шорты были покрыты влажными пятнами, — но, несмотря на только что закончившуюся интенсивную пробежку, дышал он ровно и выглядел абсолютно свежим.

— Уебывай отсюда, — рыкнул Сися, принявший Шамана за случайного физкультурника.

Неожиданно Шварц больно пнул его в бедро.

— Базар фильтруй, — шикнул он. — Это Шамана Большого брательник.

— Пи-и-издец, — обреченно выдохнул Бурый.

Шаман Большой был правой рукой Фармацевта — и закусываться с его братом можно было не на шутку заебаться.

— Слышишь, Шаманенок, — аккуратно начал Шварц.

Саша отреагировал молниеносно и в полном соответствии с бригадным этикетом:

— Ты меня на слышишь не бери, слышишь.

— Вопрос вообще не твой, — вкрадчиво продолжил собеседник. — Ты иди своей дорогой, нормально всё.

Шаман повернулся к одноклассникам, словно Шварца больше не существовало. Он хлопнул Новенького по плечу, отряхнул грязнющего Крюгера и спросил:

— В поряде, пацаны?

Крюгер, успевший забыть о недавней боли и унижении, энергично закивал. Он словно бы провалился в боевик с Чаком Норрисом!.. Точнее, нет — с Чарльзом Бронсоном! «Жажда смерти 5»!

Новенький исподлобья рассматривал старших пацанов и шевелил губами, словно что-то высчитывая. Наконец он кивнул своим мыслям и отвернулся.

Шварц помялся, потом сложил нож, сунул его в карман и повернулся к Сисе (он второй день подряд делал вид, что не замечает Бурого).

— Ладно, прем отсюда. Потом порешаем.

— Валите нахер, мудаки вонючие! — радостно крикнул Крюгер.

Это была, как говорили в другом боевике, большая ошибка.

— А то что ты сделаешь? — обернувшись, вкрадчиво поинтересовался Шварц. Его глубоко посаженные глаза нехорошо блеснули, а в руке сам собой снова образовался нож.

Улыбка Шамана слегка померкла — точнее, превратилась в оскал.

Бурый, в попытке разрядить ситуацию, примирительно выставил руки и обратился к Шаману:

— Ты это, слышь!.. Твой брательник за лошню бы не впрягся. Не позорься!..

— А то что ты сделаешь? — эхом ответил Шаман. Не дождавшись ответа, он добавил: — Я за брата не решаю, он за меня тоже. У каждого свои расклады. Короче, долго моросить будем? Биться готов?

Бурый показал всем своим видом, что не готов, и умоляюще уставился на Сисю. Тот отвернулся.

Шварц скривился, снова убрал нож и пошел по направлению к арке. Шаман, не повышая голоса, сказал вслед:

— Вопросы остались — найдешь меня.

По напрягшейся спине Шварца было понятно, что он всё услышал.

Шаман повернулся к Крюгеру с Новеньким и улыбнулся обычной, не страшной улыбкой.

— Че-как, парни? Чего загрустили? Пошли газировки попьем, сушняк пиздец!

Питон, наблюдавший за этой сценой из темного вонючего проема между гаражами, не мог поверить своим ушам. Глазам он тоже поверить не мог.

— Но зачем?!

— Что «зачем»?

— Зачем он за нас вписался?

Помятые, но не сломленные Крюгер с Новеньким пробирались по шанхайским кушерям по направлению к 5-й линии.

Их спаситель четверть часа назад двинул в сторону ЦГБ — предварительно, как и обещал, напоив их минералкой из магазина «Маяк». Лимонад Шаман покупать отказался («Нахера вам столько сахара в крови, парни?»), вместо этого угостив одноклассников горьковатыми «Ессентуками», — Крюгер всё еще ощущал медный привкус у основания языка и периодически шумно порыгивал.

— А чего нет-то? — сказал нехарактерно разговорчивый Степан. На его щеках впервые за долгое время заиграл румянец, глаза приняли осмысленное выражение, а в голосе проснулись энергичные нотки.

Крюгер вздохнул.

— Потому что мы лохи, понял.

— Я не лох! — взорвался Степа.

— Да лох, лох. И задрот еще. Я тоже лох, понял. Никто не впрягается за лошпетов. Мы, короче, по жизни сами за себя.

— Так а чего он тогда?

— Да хер его, короче, знает. Что-то тут не так. Чуйкой чую, надо с ним осторожнее, понял.

— В каком смысле?

Витя пнул чей-то забор и шарахнулся в сторону от донесшегося из-за него истерического собачьего лая.

— По ходу, они в одной теме.

— Я не понимаю… Ты можешь нормально объяснить?

— А говоришь, не лох! Да короче, ну, стопудняк они вместе мутят, чтобы мы расслабились, а потом нам вообще, понял, пиздец.

Новенький мотнул головой и ускорил шаг. Уже темнело; Баба Галя в ее состоянии вряд ли за него беспокоилась, а вот он за нее — еще как. Хотя бы с Машкой всё было, кажется, в порядке: кошка обожала подаренную Бычихой селедку, которая всё никак не иссякала. Бока у зверька округлились, шерсть заблестела; Машка быстро перестала быть похожей на ободранную уличную бродяжку и обрела свойственное благополучным кошкам царственное выражение лица. То есть морды. Степа впервые за месяцы улыбнулся своим мыслям.

— Всё, Вить, пришли. Я тут живу. Пока, в школе увидимся. Тебя, наверное, дома ждут, волнуются.

Крюгера такими конскими заходами было не пронять.

— Ты про Пуха не забыл, нет?

За всеми злоключениями и последовавшим за ними чудесным избавлением Новенький, конечно же, о Пухе забыл. Переждав, пока острый укол совести перестанет ощущаться, он осторожно ответил:

— А что мы, ну… Что с ним делать-то будем?

Степа так давно был изгоем, что успел забыть, как вести себя со сверстниками; тем более он успел забыть, что такое друзья. Даже до… всего друзей у него особо не было: так только, дети родительских приятелей и толстый мальчик Володя, с которым они познакомились позапрошлым летом в Дивноморске. С Володей они некоторое время обменивались письмами — Степа даже отправил ему пару ненужных вкладышей; правда, почерк у Володи был такой чудовищный, что переписка сама собой заглохла. В любом случае, всё это к ситуации с Пухом не подходило. Степа не понимал, каких слов и действий Крюгер от него ожидает в контексте Аркашиного позорного бегства. Может, надо гыгыкнуть, как принято у старших пацанов из Сисиного окружения? Или пожалеть описавшегося одноклассника? Или пожалеть, но как бы с юмором? Новенький растерялся.

— А вот ты мне и скажи, понял.

Крюгер прищурился за грязноватыми стеклами очков. Его лицо ничего не выражало, никаких подсказок из него почерпнуть было невозможно. Это, очевидно, было какое-то испытание. А испытания успели уже задолбать Новенького со страшной силой.

— Слушай, Витя. Не знаю, что ты там… В общем, надо к нему идти. Узнать, как он. Вдруг помощь нужна.

Новенький ожидал, что Крюгер скажет какую-нибудь гадость или издевательски захохочет над проявленной слабостью, но ему было наплевать.

Вместо этого Витя выдохнул, сразу в полтора раза уменьшившись в размерах, потупился и подозрительно шмыгнул носом.

— Ты это, ну, понял… Всё правильно.

— Но!.. — начали они хором.

Осеклись.

— Давай ты, — снова хором.

Осеклись.

Заржали.

Снова осеклись — испугавшись многоголосого взрыва лая из темноты.

— Блять, короче, — рявкнул Крюгер. — Если ты при нем вспомнишь, что он обоссался, я тебе душу вырву!

Новенький не знал, что его новый друг (а минуту назад они стали именно что друзьями) почерпнул страшное выражение про душу из ужастика «Восставшие из ада» — и всё ждал случая, чтобы к месту ввернуть его в разговор.

— Ты-то что говорил? — напомнил Витя, всё еще злобно пыхтя.

— Я говорил, что мне надо кошку покормить и проверить, как там бабушка, и если ты что-то по этому поводу скажешь, то я тебе по жопе надаю!

Крюгер молча отмахнулся, наугад отломал от ближайшего куста ветку и начал отрабатывать приемы ниндзюцу, почерпнутые из фильма «Убийцы сегуна» («шогона», как это слово было написано на бумажке у видеосалона в ДК Обувной фабрики). Точнее, мысленно поправил себя Крюгер, приемы кенпо. Так это правильно называлось!

На этом отрезке 5-й линии работающих фонарей почти не осталось: некоторые перегорели, другие были разбиты аборигенами в рамках демонстрации молодецкой удали. В темное время суток Новенький давно ориентировался на интуиции и по звукам, как летучая мышь; сегодня, правда, добавился неожиданный, уже полузабытый запах. Баба Галя жарила картошку на крохотной конфорке, тихо напевая себе под нос. Это была старая донская песня про молодого казака, возвращавшегося с войны, — он оступился на мостике, грохнулся в реку и был спасен прекрасной девушкой, на которой «женился он той же весной». Картофельный ритуал был за многие десятилетия бабушкиной жизни отработан до такого автоматизма, что зрение ей не требовалось. Картофелины еще утром начистил Степа; Баба Галя жарила их наощупь, глядя перед собой затянутыми катарактами глазами.

Машка натиралась о бабушкины ноги и громко, как отсутствующий у них холодильник, урчала.

Степа замер, растворившись в мгновении нормальной жизни ростовского восьмиклассника, — жизни, которую у него отняли много месяцев назад. Хотелось поставить происходящее на паузу, как умел делать видеомагнитофон «Электроника ВМ-12»; перемотать пленку назад до момента, когда…

— Ба, привет! Так вкусно пахнет!

Баба Галя улыбнулась, не поворачиваясь к нему.

— Таня очень проголодалась.

По спине Степана словно просеменила огромная ледяная сороконожка.

— Давай, Степочка, мой руки, сейчас ужинать будем.

— Я… Да не, я у друга поел, — запинаясь, выдавил он из себя. — Ба, мне там надо, ну, помочь. Я скоро приду.

Он вылетел обратно на улицу, сопровождаемый радостными возгласами:

— Ладно, садимся без тебя! Таня страшно голодная!

Не было еще и семи часов, но город окутала ночь — на юге день всегда сдавался ей без боя, на несколько минут моргнув на прощание закатом. До перекрестка Текучева и Подбельского (никто так и не называл этот переулок его новым именем Соборный), где жил Пух, они с Крюгером дошли в полном молчании. Даже Витя, которого в младших классах учителя называли Электровеником, вымотался — день выдался богатым на события, плюс близился неизбежный момент возвращения домой.

У нужной девятиэтажки Новенький замешкался.

— Слушай, Вить, а мне точно надо идти? Просто его родители меня не знают, подумают еще, что я…

— Так и знал, что ты зассышь! — рявкнул Крюгер, тут же пожалевший о выбранном выражении. Аркаша жил на четвертом этаже и вполне мог слышать, что происходит под окнами.

Для убедительности Витя плюнул Новенькому под ноги, развернулся и замаршировал к подъезду. Степа неуверенно двинулся следом.

В лифте Крюгер старательно делал вид, что кроме него в скрипучей железной коробке никого нет: морщился от вони и читал надписи на стенах, которые и так знал наизусть.

Звонок он нажал коротко и резко, выждал три секунды и навалился на него всем весом — за истерическими трелями не было слышно, что происходит внутри и идет ли кто-то открывать.

— А ты уверен, что эта та квартира? — спросил Новенький.

— Я уверен, что пошел ты в сраку.

Наконец, заскрежетал замок и дверь приоткрылась. Софья Николаевна выглянула, сориентировалась в ситуации, откинула цепочку и открыла уже по-настоящему.

— Добрый вечер, Витюша. Добрый вечер, не знаю, как вас зовут, молодой человек.

— Степа, — быстро сказал Новенький.

— А Пух, то есть Аркаша, дома? — спросил Крюгер.

— Разумеется, где же ему еще быть? — Софья Николаевна вскинула брови в непритворном удивлении.

— А позовите его на минуточку?

— С какой целью?

Это было совсем не похоже на Софью Николаевну. Она всегда радовалась, что у Пуха имеется самый настоящий друг, и приглашала Витю («Витюшу») зайти выпить чаю с печеньем и джемом. По причинам, которые он не хотел объяснять даже самому себе, Крюгер неизменно отказывался.

— У нас вопрос по домашке по химии, — неожиданно встрял Новенький. — Завтра контроша, а мы без Аркадия не понимаем ничего. Он по химии главный спец в классе! Царь и бог!

Ого, подумал Крюгер. А Новенький-то не промах! Ну, то есть лох и задрот, конечно, но всё равно соображает, что к чему. Разумеется, никакой контроши завтра не было, а если бы и была, то Пух им был бы не помощник — в химии он не понимает, как говорили заседающие у гаражей мужики, «ничего от слова нихера».

— Ах, ну конечно! Зайдете, ребятушки? — разулыбалась Софья Николаевна.

Оба, не сговариваясь, замотали головами — сегодня у них был вечер синхронного исполнения.

Дверь закрылась и после небольшой, но неуютной паузы снова приоткрылась. Пух выскользнул на лестничную площадку и настороженно оглядел гостей.

— Аркаша, с тобой всё… — начал было Новенький.

Договорить не дал Крюгер, с радостным ревом заключивший Пуха в объятия.

— Че-как, мудила?! Срулил куда-то, без тебя, понял, всё не то, никто не ноет под руку!

Все выдохнули. Ровно так и должны себя вести друзья в таких случаях, понял Новенький, — как будто ничего не случилось. Да, всё правильно.

Пух искренне, легко засмеялся — и порывисто обнял Новенького. Они постояли так с полминуты втроем, обхватив друг друга за плечи и пересказывая Пуху то, что тот пропустил, после чего Крюгер вырвался, с притворным отвращением встряхнулся и сказал:

— Ладно, задрали своими обнимашками гомосячьими. Всё, расход, у меня дела, поняли.

— Подожди, — сказал Новенький. — Аркаша, а как твои родители отреагировали на… ситуацию?

Пух поморщился.

— Да никак не отреагировали, им сейчас вообще не до меня. Я домой пришел, а они от телевизора не оторвались даже. Да ну, короче…

Они попрощались. Крюгер принял боевую стойку и с гортанным криком стукнул кулаком по кнопке вызова лифта; повеселевший Пух скрылся было в недрах своей квартиры, как вдруг, что-то вспомнив, высунул из-за двери голову и блеснул глазами.

— Слушайте, а Шаман-то, а?! Наверное, он один троих этих придурков может раскидать! Машина!

Крюгер скривился.

— Ты это, Пух, короче, не гони лошадей. Я тут Новому уже пояснил: поаккуратнее надо с Шаманом, мутный он, понял. Как бы, по ходу, не грохнул нас…

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — вставил Пух мамино любимое выражение.

Но ничего еще даже близко не закончилось.

— Ствол держи.

Шаман отшатнулся:

— Что?! Не, Лех, я к плетке не притронусь!

— Рот закрой, дебил, блять, — зашипел Шаман Большой.

Его младший брат вжался поглубже в кожаное сиденье «девятки», безуспешно стараясь увеличить расстояние между собой и пистолетом.

На ВАЗ-2109 ездили бандиты в середине карьеры: не совсем пехота, которая в лучшем случае довольствовалась битыми-перебитыми «восьмерками», а то и вовсе раздроченными «москвичами», но и не высшее руководство бригад — те считали ниже своего достоинства автомобили, не являющиеся «бэхами» или «меринами». У «девятин» тоже имелись градации: штатные цвета, комплектации и обвесы считались легким лоховством; машину следовало либо сразу брать в Тольятти в премиум-варианте, желательно цвета «мокрый асфальт», либо, если это было невозможно, сразу после покупки сдавать в Нахичевань в автомастерские — там армяне перетягивали салон кожей, перекрашивали агрегат в положняковый цвет и снимали глушитель, чтобы на районе издалека было слышно, кто выехал по важным пацанским делам. Леха Шаман лишнего шума не любил, поэтому глушак попросил оставить — зато кожу салона приказал отделать красными стежками, чтобы было «вообще в поряде».

«Девятка» с выключенными фарами стояла у большого дома в частном секторе Западного жилого массива — колонны, башенки, мансарда над вторым этажом и все остальные атрибуты южной гангстерской архитектуры. Припарковаться было негде из-за десятка «бэх», «меринов», «ауди» и джипов — гостей сегодня было много.

Сквозь панику Саша слышал взрывы пьяного женского смеха, отголоски шансона, веселые матюки и чей-то шаляпинский бас; на всю улицу пасло свиным шашлыком. Обычный вечер у Коли Фармацевта.

Шаман-младший не понимал, почему брат сегодня такой дерганый, — обычно он влетал домой к боссу, открывая дверь с ноги, после чего веселье неизменно заходило на новый круг. Еще меньше логики было в ситуации со стволом: Леха никогда не расставался со своей «тэтэшкой», сейчас хищно поблескивавшей в свете близкого уличного фонаря.

— Там мусора у него, — нервно ответил Шаман Большой на незаданный вопрос. — По тачилам видно. Бери ствол, не жужжи. На семь минут чисто зайду поздороваться.

Саша прекрасно знал, что имеет в виду брат. Расклад был не «милиция приехала арестовывать главного бандоса Ростова», нет. Скорее, «к главному бандосу Ростова приехали в гости продажные и очень опасные погоны, чьего внимания к себе лучше не привлекать — целее будешь».

— Лех, мне с собакой еще погулять надо. И я на тренировке ушатался. Прем домой, — сделал еще одну попытку Шаман Маленький.

— Завали, короче. Сиди на жопе ровно, я скоро, еще на Хрюшу со Степашкой успеешь.

Алексей оскалился, бросил «тэтэшку» брату на колени и полез из машины.

Они были похожи: одинаковый жиганский блеск в глазах, широченные плечи, голливудские улыбки. Но Шаман Маленький излучал что-то такое, от чего его обожали дети, бабушки и кошки (не говоря уже о телочках), в то время как его брат обладал аурой угрозы — «жди горя в семье», как с фрикативным «гхэ» формулировали его соратники по бригаде. Он казался (и был) очень опасным человеком.

— Сиди, — повторил Леха снаружи и зашагал к дому Фармацевта.

Саша в ужасе уставился на пистолет, поднял его трясущимися руками и постарался засунуть в карман олимпийки «Reebok». Ствол цеплялся за молнию и не лез. Шаман прошипел ругательство и открыл бардачок, о чем сразу же пожалел — оттуда вывалилась гора целлофановых пакетов, засаленных оберток от бургера «Московский» (также известного как «Разорви Ебало»), скомканных чеков и прочей дряни.

— Да блять, — в панике выдохнул Саша, пробуя запихать ТТ в проем между сиденьем и ручкой переключения передач.

В окно «девятки» постучали.

Шаман дернулся, боясь отпустить ствол, и встретился глазами с человеком в милицейской форме.

Тот был невысокий и жилистый — фуражка казалась на нем огромной, ее тулья по-пиночетовски загибалась вверх. На погонах было по одной крупной звезде — товарищ майор. Это было очень, очень плохо. Майоры милиции были волками — вечно голодными, злющими, всегда готовыми разорвать жертву. С летехой или капитаном можно было договориться, дать денег или даже порамсить; подполковники и выше уже не охотились сами — им заносили доляны прямо в кабинеты, и их не интересовало ничего, кроме ежемесячных конвертов, водки, блядей и банкетов в «Петровском причале» на левом берегу Дона. А вот майор всегда готов был вцепиться в глотку. Иногда — в буквальном смысле.

Волк еще раз стукнул в стекло «девятки» и спокойно сказал:

— Вышел сюда бегом.

По голосу было понятно, что майор с нетерпением ждал неповиновения.

Шаман аккуратно разжал пальцы, позволив пистолету соскользнуть в щель, и нехотя выкарабкался из машины. Что делать дальше, он не знал, поэтому молча испуганно уставился на волка.

— Уши греешь, блядина? — без зла, даже как-то ласково поинтересовался милиционер.

— Товарищ подполковник, вы чего! — Шаман знал, как нужно усыплять бдительность людей в погонах.

Расчет не подвел: волк снисходительно ухмыльнулся.

— Майор пока.

Обнадеженный Саша продолжил:

— Меня брательник попросил за машиной глянуть, пока он…

— Попизди мне, — всё так же мягко перебил милиционер. — От Фармацевта не угоняют, а если угонят, то утром две вернут. Ты что, сучонок, за фраера меня держишь?

Блатное словечко странным образом не противоречило майорским погонам — наоборот, прозвучало максимально естественно. Голос волка, впрочем, начал подрагивать от сдерживаемой ярости.

— Весь город, сука, знает: у Коли на улице можно хоть машину оставлять, хоть целку-семиклассницу — всё будет в целости и сохранности. Кроме целки, га-га.

Он засмеялся собственной шутке, явно рассказанной не в первый раз. Шаман сообразил, что товарищ майор, по ходу действия, слегка в говнецо — может быть, он просто покуражится и не полезет копаться в «девятке», в недрах которой лежала «тэтэшка» со спиленным серийным номером.

— Хорош придуряться, пионер, — вдруг гулко сказал майор. — За мной пошел. Расскажешь дядям, чего тебе по ночам не спится.

Он развернулся и пошел к дому Фармацевта, не дожидаясь реакции Шамана, — майор знал, что приказ будет исполнен. Саша поплелся следом, испытывая смесь страха и облегчения — страха по понятным причинам, а облегчения потому, что с каждым шагом увеличивалось расстояние между ним и палевным ТТ. О том, что́ будет, если майор найдет ствол, даже думать не хотелось.

— Пал Саныч! Отставить тревогу! Я мелкому по натуре сказал в тачке обождать.

Шаман Большой возник на ступеньках дома, сияя широченной (и несколько натянутой) улыбкой. Саша достаточно хорошо знал брата, чтобы понять: «на семь минут поздороваться» явно прошло не так, как было запланировано.

Майор Ростовского-на-Дону ОВД на транспорте Павел Александрович Азаркин остановился и с неудовольствием посмотрел на старшего Шаманова.

— На семь минут оставил, — продолжал Леха, — а уже привод в милицию!

— Не рано брательника к темам начал подтягивать, Шаман? — спросил майор. — Смотри, сегодня уши греет, завтра шваркнет кого-нибудь.

— Я не подслушивал!.. — вдруг взвился Саша, и тут же умолк от выданного братом тяжелого «леща».

От неожиданности он отшатнулся, но боксерские инстинкты взяли свое: кулаки сжались, руки взлетели к подбородку, правая ступня двинулась назад, принимая боевую стойку. Майор Азаркин рассмеялся.

— Ты смотри, Шаман, полоснет тебя во сне, а мне потом раскрывать преступление века.

Леха, с чьего лица давно сошла улыбка, рявкнул на брата:

— В машину сел!

Саша сдулся и полез на пассажирское сиденье. Раздосадованный Шаман Большой злобно сказал волку:

— Отдыхайте, товарищ майор. Здравия желаю.

Он дернул дверцу, упал на сиденье и резко рванул «девятку» с места.

Азаркин вынул из кармана пачку сигарет, закурил, провожая машину взглядом, и сказал, словно продолжая разговор с Лехой Шамановым:

— Если, конечно, тебя Фармацевт раньше в землю не положит.

Урок литературы обошелся без происшествий — роман «История одного города» Салтыкова-Щедрина, главы из которого нараспев зачитывал учитель Олег Федорович по прозвищу Аллигатор, словно высасывал из 8-го «А» жизненные соки. Пух аккуратно огляделся, высматривая друзей, но сразу же наткнулся на взгляд Питона — тут буравил Пуха глазами и лыбился, как будто ему рассказали очень смешную шутку. Аркаша быстро отвернулся, успев заметить, что Чупров подмигнул ему сразу обоими глазами.

Прозвенел звонок. Перемена была короткой — только чтобы собрать вещички, пересечь коридор и снова всё разложить на партах в кабинете истории. В процессе Крюгер бесконечно говнился: никакого смысла в изучении древних черепков он не видел, потому что прошлое изменить было невозможно. Да кому вообще в жизни могут пригодиться знания о событиях тысячелетней давности!.. Пух, в принципе, с таким взглядом на исторический процесс был согласен, но из вредности решил поспорить.

— Никогда не знаешь, что в жизни пригодится, Витя! Вот представь себя через десять лет…

— А что тут представлять? — искренне удивился Крюгер. — Через десять лет я буду, понял, самым лютым бригадиром, весь город, короче, держать буду. И женюсь еще! На блондинке, понял, как типа Аллочка. Иначе не варик!

Пуха вдруг захлестнуло необъяснимое бешенство.

— Да нужен ты ей! Алла на тебя и не посмотрит даже!

— И почему это, интересно, а? — угрожающе поинтересовался Витя.

Аркаша уже набрал воздуха в грудь, чтобы сказать какую-нибудь гадость, как в класс вошла Ольга Васильевна. Историчку явно распирало какое-то новое знание — впалые щеки горели, из прически выбилась прядь.

— Внимание, мальчики и девочки! У меня для вас есть важная информация!

— Истории не будет? — крикнул Костя Каратист.

— Не дождешься, Ким. История очень даже будет — а вот после урока я расскажу вам кое-что крайне интересное!

Снова началась бесконечная сага о Танаисе — на взгляд Пуха, даже по меркам древней истории чрезмерно запутанная и нелогичная.

— Как мы знаем, ребята, в 237 году нашей эры Танаис был разрушен племенами готов. Однако сарматы заново отстроили это поселение, быстро вернув ему статус торговой и сельскохозяйственной столицы Приазовья. Такое положение вещей сохранялось до середины IV века, когда Танаис снова опустел…

— Почему? — вдруг перебил Пух.

— А теперь, Худородов, задай вопрос учителю как положено.

Аркаша закатил глаза и поднял руку. Историчка секунд десять безучастно его разглядывала, закрепляя педагогический эффект, после чего кивнула.

— Да, Аркадий?

— Почему Танаис снова опустел? Никаких варваров ведь в это время уже не было? А вы говорите, что город был то столицей, то центром… Значит, там всё было хорошо? Почему каждый раз такая ерунда?

Ольга Васильевна назидательно ответила:

— Истории не важны незначительные детали, Худородов! Никто не может в точности знать, почему полторы тысячи лет назад произошло то или иное событие. Нам с вами, ребята, достаточно знать, что произошло, — она выделила голосом слово «что».

Вечно какие-то отмазки, недовольно подумал Пух, и открыл было рот, чтобы продолжить распросы. Крюгер с неудовольствием покосился на друга: он рисовал в тетради кровавое батальное полотно с участием ниндзя, фашистов и огромного пиратского корабля со скелетами, — внимание исторички ему нужно было меньше всего.

— Но даже тогда история Танаиса только начиналась, — продолжила Ольга Васильевна. — Через пять сотен лет на его руинах (опять руины, мысленно заметил Пух) выстроили свою крепость эмиссары венецианских дожей; их, в свою очередь, прогнали генуэзцы. В 1395 году город был полностью уничтожен Тамерланом: он приказал перемолоть все камни, из которых был построен Танаис, в пыль.

«Нихрена себе», — выпучил глаза Аркаша; оказывается, неподалеку от места, где они сейчас сидели, несколько тысяч лет продолжалась какая-то бесконечная мясорубка.

— В 1475 году османы возвели крепость ровно на том же самом месте, где стоял античный Танаис. Эту крепость последовательно захватывали донские и запорожские казаки, снова отбивали турки, после кровопролитных боев ее занимали войска Российской империи.

«Нихрена себе», — повторил про себя Пух. Вместо скучной истории пыльного городка в Ростовской области перед его мысленным взором разворачивалось натуральное темное фэнтези, словно бы написанное вторым по степени величия писателем современности — Гленом Куком. Оба романа Кука, принесенные папой с книжного рынка у бассейна «Волна», Аркаша перечитал раз по шесть — приключения лекаря Каркуна, война Черного отряда со злейшей колдуньей Леди, происки мага Доминатора с каждым разом становились только интереснее.

Впечатлился историей родного края, впрочем, только он. Крюгер рисовал своих ниндзя, остальные ерзали, шептались и пытались понять, сколько времени осталось до звонка — наручные часы в классе были только у Аллочки, а спрашивать ее было бесполезно. Зато на свои часы взглянула Ольга Васильевна.

— Так, восьмой «А»! — историчка снова приободрилась. — Как я и обещала, важное объявление! Послезавтра, в пятницу, мы с вами отправляемся на выездной урок истории — незабываемую экскурсию в Танаис! Прошу всех предупредить родителей и иметь в виду, что мы с вами, ребята, едем не на курорт — к прогулам и опозданиям отношение будет соответствующее.

— Ага, конечно, — саркастическая ремарка Крюгера потонула в радостных воплях и галдеже.

Историчка не закончила.

— Ти-ши-на! Тихо! Восьмой «А»! В Танаис нас доставит речное судно, поэтому запишите на листочках: сбор состоится в восемь утра на набережной, у гостиницы «Якорь». Всё поняли?

— Да ну, короче, в такую рань, — ныл Крюгер, в последние месяцы спавший по три-четыре часа и просыпавшийся затемно. — Еще на корыте этом, проблюемся там все, понял. Не поеду я никуда.

Пух не выдержал и хихикнул.

— Витя, что ты несешь! Ничего мы не проблюемся! Давай, хоть на катере покатаемся. Поедешь?

— Ладно, понял, хрен с ним, — дернул плечом Крюгер. — Надо ж за вами, дебилами, присматривать. Уболтал, короче, поеду.

Этой ночью у Шварца были личные дела.

В бригаде творились непонятки, в которые он решил не лезть — да ему, отморозку, и не позволили бы; не его ума дело. Свободных вечеров в результате стало много; он не знал, чем себя занять, от скуки ввязался в пионерские мутки, которые закончились хер знает чем. Никто ничему не научился. Уважения у недоделков не прибавилось.

Ну, ничего. Ничего. Никуда не денутся. Толя Шварценеггер славился своей настойчивостью в достижении цели.

Под ногами шуршали первые опавшие листья, но ночь была теплой, жаркой даже; Шварц успел пожалеть, что перед выходом из дома напялил кожан. С другой стороны, в таком деле, как свидание, без кожана было никак нельзя — Толина невеста ни на минуту не должна была забывать, что он нормальный пацан при делах, а не какой-нибудь чухнарь. Он хмыкнул и непроизвольно облизнул губы, предвкушая встречу.

Невеста жила неподалеку, на улице Семашко. С этим делом Шварц подгадал специально: он предпочитал не покидать район в одиночку и без крайней необходимости; переться в потемках куда-нибудь на Северный или тем более в Нахичевань вариков не было — членов бригады Фармацевта там не любили, плюс многие ненавидели конкретно его. Им было, за что.

Он пересек освещенный двумя желтыми фонарями двор, выбросил сигарету и дернул дверь подъезда. Пальцы непривычно подрагивали, низ живота подкручивало от скорого свидания с невестой. По спине тек ручеек пота. Он поднялся на два пролета и властно позвонил в нужную дверь.

— Кто? — донесся из квартиры мужской голос.

— Аня дома? — отозвался Шварц.

Послышалась какая-то возня. Обладатель голоса ушел вглубь квартиры и глухо там забубнил — в ответ донесся недовольный девичий голос. Невеста была дома! Где ж ей еще быть, одернул себя Шварц. Не шкура ведь какая-то, чтобы по ночам шляться.

Аня Устинова, десятиклассница из близлежащей пятидесятой школы, раздраженно открыла дверь.

Вместо тоже Ани, но Карамовой, которая должна была принести ей списать домашку по тригонометрии, из проема щерился незнакомый мужчина с раскрошенным носом.

— Па… — начала было невеста, захлопывая дверь.

Свидание начиналось. Шварц привычным движением просунул в проем ногу и ухватился за дверь, не позволяя ей закрыться. Хватка у него была железная — спасибо качалке. Четырнадцатилетняя девочка отскочила в коридор, инстинктивно запахиваясь в халат. Шварц чмокнул в ее сторону губами.

Из глубины квартиры выскочил папаша, но волноваться было не о чем: проследив за идущей из школы невестой, Шварц подолгу тусил в ее дворе, выясняя важные нюансы. Был ли у невесты старший брат? Не было — или он не жил на районе. Не работает ли папаша в мусарне? Нет — Анин отец возвращался домой в одно и то же время, в шестом часу вечера, и носил лоховскую шляпу и перемазанные чернилами нарукавники. Бухгалтер или еще какая-то мышь. («Мыша», с ударением на первый слог, как про себя произносил это слово Толя Шварценеггер.) Не жили ли в квартире невесты еще какие-нибудь люди, способные помешать свиданию? Нет — только жирная медузообразная мамаша, которой уже несколько дней не было видно: наверное, уехала к родственникам в какие-нибудь ебеня. Всё было продумано и отработано — Аня была далеко не первой его невестой.

— Че ты, слышишь, пойдем погуляем? — сказал он девочке, не обращая внимания на бухтение бухгалтера, нервно подтягивавшего свои треники в разумном отдалении.

— Я не… Вы кто?

Низ живота снова свело: Шварц обожал момент, когда невеста умом еще не понимает, что́ ее ждет, но уже начинает об этом догадываться на каком-то глубинном, животном уровне.

— Да нормально всё, слышишь, не выебывайся!

Он шагнул в квартиру и схватил парализованную шоком Аню за руку.

— Позвольте! Что вы о себе возомни!..

Папаше хватило одного короткого прямого — он упал на спину, размазывая кровищу по сломанному носу. Невеста завизжала.

— Рот закрой, — рыкнул Шварц.

Аня в ужасе замолчала.

— Ща пойдем, — успокоил гость. Не отпуская ее руки, он пнул бухгалтера в рёбра, нагнулся к нему и прошипел: — Будешь рыпаться — я завтра не один приду, пацанов возьму. А если в мусарню стукнешь, то пиздец тебе вообще. Тихо будь. Не ссы, Капустин, поебем и отпустим!

Аня задергалась в его железной хватке, но Шварц влепил ей легкую пощечину и толкнул обмякшую девочку в сторону открытой двери.

— Я люблю его как мужчину! Ты понял, Натан? Борис Николаевич Ельцин — спаситель России! Не перебивай меня! Только он способен вытащить страну из болота. И если для этого нужно растоптать последние гнилые корешки Софьи Власьевны, то так тому и быть!

Пух поморщился — мамин монолог слышал весь подъезд. Кто такая Софья Власьевна и кому помешали ее корешки, было понятно не очень, но общий контекст родительских перепалок не менялся уже вторую неделю. Мама была на стороне Ельцина, «поправшего Конституцию» (так это называл профессор Худородов в те редкие моменты, когда ему удавалось вставить слово); папа симпатизировал Руцкому — последний шевелил на телеэкране аккуратными усами и кричал, что антинародный режим вот-вот ввергнет Россию в гражданскую войну. Грызня по этому поводу прекращалась только тогда, когда по телевизору показывали съезд народных депутатов или экстренные выпуски новостей, но вскоре после их окончания вспыхивала с новой силой. Пух начинал понимать Крюгера — возвращаться домой из школы становилось всё невыносимее.

Он скрежетнул ключом в замке и вошел в прихожую под аккомпанемент маминого ора:

— Так что да, Натан, я люблю его как мужчину!

Воспользовавшись паузой, папа сказал нехарактерным для себя брюзгливым голосом:

— Софа, я прекрасно отдаю себе отчет, почему ты считаешь нужным говорить со мной о своих политических заблуждениях именно в таких в-выражениях. Тем не менее, для меня загадка, почему твоя затянувшаяся менопауза означает, что какому-то алкашу позволено вытирать з-задницу Конституцией!

Только легкое заикание давало понять, в каком бешенстве находился профессор.

— Кхм-кхм, — раздельно сказал Аркаша, преувеличенно громко выковыриваясь из кроссовок.

— А-а-адну минуточку! — пошла мама на новый заход. То, что никто не обратил внимания на возвращение Пуха из школы, было делом неслыханным. — Это вот так мы теперь позволяем себе разговаривать в этом доме, да, Натан?!

— Привет, мам! Привет, пап! — фальшиво чирикнул Аркаша, заходя в комнату.

Но нет, и это не сработало. Ни «как твой день в школе?». Ни «что нового ты сегодня узнал на уроках?». Ни, в конце концов, «сегодня на обед твои любимые сосиски». Никаким обедом, к слову сказать, дома вовсе не пахло — в последние несколько дней Софья Николаевна была, по ее собственным словам, «слишком взволнована, чтобы готовить», поэтому Худородовы питались бутербродами, консервированной баклажанной икрой и не менее консервированной килькой в томатном соусе.

Натан Борисович сидел на диване с прямой спиной — безупречный седой пробор, отглаженная домашняя пижама, стёкла овальных очков отражают заглядывающее в окно закатное солнце. Пальцы профессора едва заметно подрагивали, лоб прорезала вертикальная мимическая морщина, правая ступня отбивала по паркету едва слышный ритм. Папа был в абсолютной, бескрайней ярости.

— По существу тебе, конечно, нечего возразить? — продолжала мама. — Эту, с позволения сказать, Конституцию писали сталинские мясники! Долг каждого демократа, нет, каждого разумного человека — приложить максимум усилий к тому, чтобы разобрать ее на части и вышвырнуть на свалку истории! Иначе эта страна не выживет, ты понимаешь, Натан?! Нет, ты не понимаешь! И пока ты не поймешь, я буду продолжать объяснять это тебе в тех выражениях, которые сочту необходимыми!

Натан Борисович молча закатил глаза, на что мама театрально рассмеялась.

— Конечно-конечно! Продолжай демонстрировать свое ослиное упрямство! Интересно даже, куда оно тебя заведет. Не удивлюсь, Натан, если ты начнешь поднимать на меня руку!

— Софа! Да что ты такое говоришь! — папа в гневе вскочил с дивана.

Мама, будто только этого и ждавшая, отшатнулась и закричала:

— Вот! Во-о-от! Об этом я и говорю! Посмотри на себя, Натан! Ты превращаешься в быдло, в отбросы общества вроде этих ужасных Сухомлиных!

Сухомлин была фамилия Крюгера.

Всё, хватит.

Пух, которого душили одновременно злоба и грусть, развернулся и пошел на кухню сделать себе бутерброд.

Мама и сама, кажется, опешила от своих слов. Она ринулась следом за ним на кухню, ненатурально воркуя и с пулеметной скоростью выпаливая все полагающиеся вопросы про день в школе; Аркаша, не поднимая на мать глаз, вынул из хлебницы булочку, завернул ее в салфетку и, обогнув Софью Николаевну по широкой дуге, отправился в свою комнату. Он закрыл за собой дверь, откусил от булочки и, не чувствуя вкуса, начал жевать, глядя невидящим взглядом в окно.

В дверь деликатно постучали. Пух набрал в грудь воздуха и уже собирался было выкрикнуть что-нибудь недопустимое, но в последний момент взял себя в руки и срывающимся голосом сказал:

— Мам, давай потом поговорим?

— Это папа. Я могу войти?

С папой, честно говоря, Аркаше разговаривать тоже не хотелось.

— Да, пап, конечно. Заходи.

Профессор Худородов зашел в комнату как-то неуверенно, боком, — видно было, что ему стыдно и за мамины слова, и за свою на них реакцию. Точнее, ее отсутствие.

— Аркадий, я хотел только, кхм-кхм, поинтересоваться, имеются ли некие ситуации, о которых… мне необходимо знать. Как я слышал, в школе или около нее несколько дней назад случилась драка, и, если бы кто-то смог предоставить мне, эм-м, информацию…

Такое косноязычие для уважаемого профессора было нехарактерно, а поднятая им тема выглядела откровенно опасной. Пух принял два решения: а) поскорее сменить тему; б) выяснить, кто, когда и что конкретно рассказал родителям о ситуации, которую он вслед за Крюгером мысленно называл «Замес с Сисей».

— Ой, пап, чуть не забыл: мы с классом в пятницу едем на экскурсию в Танаис. Ольга Васильевна сказала отпроситься у родителей.

— О, разумеется! Это должна быть интереснейшая экскурсия! Танаис — один из древнейших и, я бы сказал, таинственнейших археологических памятников России, если не всей Евразии, — к профессору Худородову быстренько вернулось красноречие. — В течение нескольких тысячелетий этот город и его окрестности были ареной боевых действий. Танаис последовательно населяли древние греки, племена кочевников, сарматы…

Натан Борисович в сжатой форме и гораздо более уверенно повторил всё то, что Ольга Васильевна рассказывала им на нескольких последних уроках истории. Пух, несмотря на физическую и умственную усталость, решил попытать счастья с вопросами, на которые историчка ничего внятного ответить не смогла. В конце концов, это лучше, чем врать папе на вопросы о Замесе с Сисей.

— Слушай, пап, но ведь это всё как-то необычно?

— Что именно? Видишь ли, античная история…

— Не является точной наукой, — перебил Аркаша. — Но всё равно, почему они все так грызлись из-за какого-то Танаиса? Его же разрушали и отстраивали раз шесть!

— И это только исторически достоверная информация, подтвержденная документами и раскопками! — профессор Худородов с энтузиазмом закивал. Его глаза характерно заблестели — как и рассчитывал Пух, папе необходимо было переключиться с семейного и конституционного кризисов на что-нибудь более привычное. — Должен сказать, что, во-первых, эти обстоятельства действительно необычны даже для относительно важного в стратегическом отношении поселения; а во-вторых, здесь мы с тобой вступаем на скользкую дорожку предположений и даже спекуляций…

— Ничего она не скользкая, — улыбнулся Аркаша. — Нормальная дорожка!

— Для меня — скользкая! Однако позволь выдвинуть несколько предположений в рамках нашей научной дискуссии. Представляется, что одной из причин такой исторической судьбы Танаиса могло быть, например, наличие в регионе некоего ресурса, достоверные сведения о котором до наших дней не дошли. Принимается?

Пух вяло кивнул. Он уже пожалел, что завел эту беседу, — на дополнительный урок истории расчета не было.

— Превосходно. Вторая гипотеза: допустим, что с калейдоскопической скоростью сменяющие друг друга цивилизации оставили в районе Танаиса множество захоронений — возможно, современники считали это место своего рода Эльдорадо Приазовья. Третье предположение: рассмотрим возможность…

Профессора Худородова продолжало нести по скользкой дорожке спекуляций. Он даже перестал утруждать себя периодическими вопросами к Пуху — ответ на вопрос сына привычным образом превратился в монолог. Точнее, как выразился бы сам Натан Борисович, внутренний диалог.

Наконец, Пух не выдержал.

— Пап, ну это скукотища!

— О? — профессор вскинул седые брови. — Что же, по-твоему, не было бы скукотищей в рамках ответа на интересующий нас вопрос?

— Ну, не знаю. Может, там замешан какой-то древний демон, — сказал Аркаша от балды, украдкой косясь в сторону шкафчика с носками. — И он столетиями заманивал жертв. Или что-то такое.

Про демона Пух вычитал в сборнике фантастических рассказов «Фантакрим-ЭКСТРА», купленном в киоске «Союзпечать» на углу Буденновского и Черепахина. Ляпнул он наугад, чтобы сбить папу с толку и поскорее прекратить научный симпозиум.

— Любопытно… — профессор помолчал, что-то вспоминая. — Ты знаешь, Аркадий, дошедшие до нас образцы письменности сарматов и в самом деле упоминают о…

— Натан! Скорее! По телевизору срочные новости! — донесся из гостиной панический вопль Софьи Николаевны.

Постперестроечные «экстренные сообщения» не сулили ничего хорошего. После фальстарта с американскими ракетами Пух больше не паниковал, но всё равно внутренне напрягся — он понимал, что в стране и без помощи натовских разжигателей войны могла в любую минуту случиться опасная Взрослая Хренотень.

Натан Борисович осекся, пробормотал себе под нос что-то подозрительно похожее на «какого хера», вскочил и выбежал из комнаты. Пух собирался было рвануть следом, но услышал мамин крик:

— Полюбуйся, Натан! Нет, ты только посмотри! Твой любимый Руцкой только что приостановил полномочия президента посредством своего марионеточного Верховного совета! А я тебе говорила! Эта фашистская сволочь теперь де-факто является президентом России! Нам нужно бежать из страны, Натан!..

А, вон оно что. Пух выдохнул и отправился к ящику с носками, не удосужившись даже подпереть дверь. В ближайшие несколько часов родители уж точно не вспомнят о его существовании.

В дверь кто-то скребся.

Новенький вскочил со своей раскладушки — сна как не было, комок в горле, трясущиеся от страха руки. Ничего хорошего не могло случиться в темные предрассветные часы — особенно на Нахаловке, особенно в пятницу, особенно если за тобой охотится Шварц со своими ручными гопниками.

Машка издала сонный кошачий звук — «мр-р-рау?». Степа шикнул на нее и заметался по комнате. Что делать, он не знал. Звонить в милицию? Домашнего телефона у них не было, а ближайший автомат находился на 8-й линии у винно-водочного магазина — и, скорее всего, был с корнем выдран из будки клиентурой последнего. Ба, к счастью, спала — в последнее время она почти не вставала с кровати и уж точно не слышала ночных стуков и Степиной суеты.

Новенький бегал кругами, шипя ругательства. Идиот!.. Как можно быть таким дебилом?! Как можно было решить, что эта нечисть из Немецкого дома вот так просто возьмет и от него отстанет?.. Надо было пробраться ночью к Быку и украсть один из многочисленных стволов, о которых говорила Людка! Причем лучше сразу АК-47!

Звуки снаружи стихли.

Дверная ручка начала поворачиваться.

Степа выдохнул, сжал кулаки и шепотом крикнул:

— Я звоню в милицию!

— Ебанулся, что ли? Какая милиция? Пусти уже меня, понял.

Крюгер!.. Степа завозился с замком, снова шипя ругательства — но теперь с облегчением. На пороге и в самом деле стоял Витя; выглядел он так, словно три ночи не спал, но не хотел, чтобы об этом кто-то догадался. Крюгер нервно почесался, спрятал зевок и вместо приветствия сказал, словно бы продолжая начатый разговор:

— К тому же, у вас в вашей сраной норе никакого телефона по-любому нет.

— Витя, чего тебе надо?! Три часа ночи!

— Уже, понял, полпятого, так что не манди. Мы ж сегодня прем на эту идиотскую экскурсию в жопу мира, так что это, можем вместе двинуть, — за обычной Витиной бравадой сквозило что-то, подозрительно похожее на смущение. — Хотя, по ходу, реально рано еще. Ладно, давай, Новый, двину я.

Он резко развернулся и рванул в непроглядный мрак 5-й линии — не напоказ, как обычно с Пухом, а по-настоящему. Если бы Новенький обладал супер-зрением (или хотя бы прибором ночного видения, один из которых тоже был заныкан у Быка в подвале всего в нескольких метрах от места, где Степа сейчас стоял), он увидел бы, что губы у Крюгера дрожат, а кулаки сжаты с такой силой, что ногти впиваются в ладони.

— Стой! Ви… Крюгер, ты чего? — Новенький вспомнил, что по какой-то непонятной причине его друг ненавидел собственное имя и отдельно ненавидел все его сокращения и уменьшительно-ласкательные производные. — Что случилось? Опять Сися и этот, как его, второй?..

Крюгер остановился и, не поворачиваясь, дернул плечом.

— Да срал я на него в три слоя, понял. И не таких ушатывал, — он все-таки повернулся и продолжил на тон выше. — У меня там, понял, семейные дела. А тебе не насрать вообще?! Хули ты доебался?

Он вдруг взорвался бешенством: оскаленные зубы, дико сверкающие за стеклами очков белки глаз…

У тебя хотя бы есть семья, подумал Степа. Вслух он сказал:

— Да нет, ты прав. Не буду лезть не в свои дела. Заходи, я не спал всё равно.

— Не пизди, — проницательно заметил Крюгер, чья ярость испарилась с такой же скоростью, с какой только что вырвалась наружу. — Но ладно, что с тобой делать, зайду. Чай есть? Я, понял, позавтракать не успел, дела были, а мне еще с тобой тут два часа отмораживаться.

— Найдем, — ответил Новенький. Чай у них с бабушкой, действительно, каким-то чудом был. — Слушай, ты аккуратнее, а то там…

Металлический лязг и вопль Крюгера слились в единую симфонию.

— Блять, Новый! У тебя что, капкан там?! С-с-сука…

Витя шипел и корчился от боли, одновременно хватаясь за одну ногу и пытаясь второй пнуть железку, на которую он напоролся на пороге. Степа испугался, что вся эта чехарда разбудит бабушку, метнулся в комнату, схватил с табуретки коробок и зажег спичку — Баба Галя спала. Вместо облегчения Новенький вдруг испытал горечь, но долго предаваться ей времени не было — надо было успокаивать ревущего на всю улицу друга.

— Ну прости! Вить, прости! Не ори! Это старая кочерга, она тут давно валяется, я всё забываю выкинуть, а бабушка не выходит из дома, поэтому…

— Да заткнись ты уже!.. Блять, больно-то как! Какая, в сраку, кочерга?! У вас что тут, печь? И прялка с этим, как его, коромыслом?

— Да какое коромысло, просто…

— У меня, по ходу, кровь течет.

— Дай посмотрю.

Степа зажег новую спичку и наклонился, чтобы лучше видеть. Крюгер закатил штанину своих грязно-зеленого цвета брюк и продемонстрировал свежую и довольно глубокую царапину на щиколотке. Новенький присвистнул.

— Вить, ну я ж не знал, что ты так со всей дури…

— Слушай, Новый, завязывай причитать, — настроение Крюгера снова сменилось на противоположное. — Поцарапался сле́гона, а ты воешь как баба. Настоящему ниндзя всё похуй!

Он резко выпрямился и рванул закатанную ранее штанину вниз.

Спичка погасла.

В темноте на землю упала крохотная капелька Витиной крови.

Набережная Дона этим утром была непривычно многолюдной: стайки школьников, собирающихся на экскурсию; родители, пришедшие провожать некоторых из них; стоящие в отдалении учителя. Пахло рекой, землей и соляркой; было по-прежнему непривычно жарко — как в раскаленном южном июле, а не в умиротворенном сентябре. Учителя пожимали плечами — мол, бабье лето. Смысла этого выражения Крюгер не понимал и всегда бесился, когда его слышал.

(А вот мама Крюгера это выражение прекрасно понимала.)

— Вот говно!

Новенький, мало что соображавший после почти бессонной ночи, разглядывал последствия столкновения Крюгера с кочергой. Витя яростно чесал рану, окропляя кровью свой заношенный кроссовок.

— Сраное говно, — повторно прошипел Крюгер. — Там, по ходу, грязь или ржавчина была, понял. Разбросали свои грабли ебучие!..

— Витя, в стотысячный раз — извини! Я должен был тебя предупредить, просто, ну, испугался… — начал было Степа и быстро осекся; ему надоело извиняться.

Они стояли в тени гостиницы «Якорь» — здания, исполненного в стилистике «безумный позднесоветский конструктивизм». На якорь сооружение было похоже мало — скорее, на три перевернутых зиккурата, поставленных друг на друга. В гостинице много лет никто не жил, зато располагались разные мутноватые учреждения вроде турфирм (кому взбредет в голову переться за путевкой на набережную?) и адвокатских контор (тем более). На первом этаже «Якоря» находился боулинг-холл, который так и назывался — «Боулинг-холл», излюбленное место ночного движа соратников Фармацевта. По-трезвому никто из них никогда в боулинг не играл.

— С добрым утром, — хмуро сказал подошедший Пух. Этой ночью он тоже почти не спал: родительские препирательства о судьбах России затянулись далеко за полночь; профессор Худородов при этом почти всё время молчал, а мама разговаривала таким громким (и противным, с неудовольствием признал Пух) голосом, что он до сих пор звенел у Аркаши в ушах. — А что с ногой?

Крюгер молча отмахнулся, не переставая чесаться.

Донесся рев «девятки» — даже с глушителем машина издавала характерный дребезжащий звук. Все обернулись. Похожий на зубило автомобиль темно-серого цвета (так на заводе ВАЗ представляли себе мокрый асфальт) по-жигански, с визгом тормозов припарковался у бордюра, после чего с пассажирского сиденья выбрался недовольный и смущенный Шаман. Он кивнул водителю, угадывающемуся за дымчатыми стеклами, и зашагал к друзьям. Всё это время из недр «девятки» оглушительно ревела песня Мистера Малого «Буду погибать молодым», необъяснимо популярная этой осенью среди бандитов и тех, кто себя таковыми считал. (Это были абсолютно разные, зачастую противоположные общности людей.)

— Репино! Ольгино! Стаф разводи, фирма не бомби! — орал из динамиков ломкий молодой голос. — Узи маузер! Буду погибать молодым! Буду погибать молодым!

«Девятка» рванула с места, развернулась через две сплошные и унеслась по направлению к Центральному рынку.

— Ненавижу эту песню, — выдохнул Новенький.

— Это потому, что ты лох, — объяснил Крюгер, прекратил чесаться и помахал Шаману окровавленной ладонью. — Че-как, братуха?

Шаман неопределенно пожал плечами, не встречаясь ни с кем взглядом. Без улыбки и с опущенными плечами он выглядел странно и почти неузнаваемо — как изображение на фотопленке до момента, когда ее опускают в проявитель.

— Привет. Идти куда?

Крюгер начал путано объяснять логистику путешествия, но Саша, кажется, не слушал — он невпопад кивал и отвлекался на приветствия проходящим мимо одноклассникам.

— …короче, понял, там минут сорок всего плыть, а потом Васильевна поведет нас на какое-то, по ходу, древнее кладбище. Не по курсам, что́ мы там будем делать, но потом, понял, будет свободное время, которое нам не понадобится, потому что Танаис — это срака мира, там даже сникерс негде купить…

Шаман кивнул кому-то за спиной разглагольствующего Крюгера, улыбнулся (не как обычно, а со сжатыми губами) и пошел в сторону плакучей ивы, под которой сидела на траве стайка одноклассниц. Витя обиженно осекся на полуслове. Пух прищурился, всмотрелся и неожиданно для себя покрылся ледяными мурашками — Шаману из-под ивы махала Аллочка. Более того: блондинка вскочила на ноги, подлетела к Шаману и, не обращая внимания на выпученные глаза одноклассников, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку!

— Откуда они вообще друг друга… — начал Пух.

— Да вот не насрать тебе, — рявкнул обиженный безразличием своего недавнего спасителя Крюгер. — Всё равно она, понял, овца тупорылая.

Пух кинулся на друга с кулаками, поскользнулся на влажной от росы траве, споткнулся и грохнулся прямо на осколки бутылки, — всё это заняло меньше секунды.

— Аркаша, ты чего?! Вставай! — закричал Новенький.

Крюгер, так и не успевший понять, что сейчас (чуть не) произошло, кинулся поднимать воющего Пуха с газона. Аркашина ладонь была рассечена в нескольких местах, из порезов сочилась кровь. Крюгер присел на корточки, чтобы оценить масштаб трагедии.

— Да ладно, Пухан, че ты распищался? Две царапинки, тьфу. Вон, зырь, я у Нового на грабли утром напоролся — кровища, понял, до сих пор хлещет!

— Это была кочерга, и я уже сто раз извинился! — прошипел Новенький, на которого никто не обратил внимания. Пух продолжал причитать.

Крюгер покосился в сторону причала, неподалеку от которого кучковались учителя, рывком поставил Пуха на ноги и быстро сказал:

— Завязывай ныть, понял? Щас Васильевна услышит и отправит тебя домой к свиньям собачьим, обосрешь нам всем экскурсию.

Он, кажется, успел забыть о том, что еще недавно считал поездку в Танаис дурацкой затеей.

— Ольга Васильевна-а-а! Скорее сюда! Аркаша покалечился! Кто-нибудь, вызовите скорую! Ребята! На помощь!

Сраный Питон.

— Убью засранца, — выразил общее мнение Крюгер.

Конечно же, Ольга Васильевна уже бежала к ним прямо по газону — перепуганные глаза, покосившаяся прическа, несколько отличниц-прилипал в кильватере. Пух сориентировался в ситуации и засунул порезанную ладонь в карман, поморщившись от боли, — после этого он сделал большие глаза и с наигранным удивлением уставился на учительницу истории. Питон суетился на периферии зрения, размахивал руками и всем своим видом изображал ужас и беспокойство за одноклассника.

— Чупров, не говори глупостей, я в полном порядке!.. Ой, доброе утро, Ольга Васильевна!

Аркаша старался не кривиться: что бы там ни говорил Крюгер, порезы казались глубокими и ощутимо болели. Кроме того, непонятно, в какой дряни валялась бутылка и кто ее до этого мусолил, — Пух разом вспомнил все мамины рассказы о страшном Заражении Крови, от которого можно было умереть.

Запыхавшаяся историчка остановилась в шаге от пострадавшего и с подозрением его оглядела — так, успел подумать Аркаша, наверняка рассматривали злодеи «Стальную крысу» Джеймса ди Гриза в романах Гарри Гаррисона. Перед Ольгой Васильевной стояла дилемма. Существовала вероятность, что Худородов действительно поранился, но скрывает это, чтобы попасть на экскурсию. С равной долей вероятности этот хитрый восьмиклассник мог над ней издеваться в рамках какой-нибудь очередной шутки — точнее, как было принято говорить у ее подопечных, прикола. Крутившийся неподалеку Петренко выглядел озабоченным — историчка не могла этого знать, но Степа думал, что, возможно, скрывать порезы Пуха было не такой уж хорошей идеей. Экскурсия экскурсией, но вдруг Аркаша занесет что-нибудь в рану, ему ампутируют руку, а он, Новенький, никогда в жизни себе этого не простит.

— Ольга Васильевна… — начал Степа. Материализовавшийся рядом Питон в предвкушении открыл рот.

И тут же его захлопнул, получив несильный, но хлесткий подзатыльник от Шамана — тот оскалил все свои тридцать два белоснежных зуба и весело сказал Чупрову:

— Ой, братан, извиняй, обознался. Думал, ты не ты, а один чухан с параллельного класса.

— Шаманов! Это что еще за новости?! — взревела историчка. Ее внимание моментально переключилось с возможных увечий Пуха на новую взрывоопасную ситуацию (на что, разумеется, и был расчет). — Свою привычку распускать руки надо было оставить в Новошахтинске! Хамство и грубость оставь при себе!

Питон, до этого момента державшийся за затылок и с ненавистью буровящий Шамана взглядом, вдруг рухнул на землю и зарыдал.

— Ой-ой-ой… У меня, кажется, контузия! В глазах темно! Кто-нибудь, вызовите скорую!..

— Ссыкло, — уголком рта сказал Шаман, не прекращая улыбаться. От его подавленного вида не осталось и следа — казалось, несколько минут назад из «девятки» выбрался совершенно другой человек.

— С ума посходили! — бесновалась историчка. — Экскурсия отменяется! Малолетние преступники!..

К Ольге Васильевне подошла тоже Ольга, но Валерьевна, больше известная как Гитлер. Она с неприязнью оглядела мизансцену, наклонилась к уху исторички и что-то быстро прошептала — до стоявшего неподалеку Крюгера донеслись слова «прекрати», «дегенераты» и «оно тебе надо» (последнее — с вопросительной интонацией). Ольга Васильевна нехотя кивнула, соглашаясь. Она тяжело, в три приема, выдохнула, посмотрела на часы и буркнула:

— Кто еще будет безобразничать, пойдет домой с двойкой по истории! Быстро все нашли своих классных руководителей — речной трамвай отправляется через пятнадцать минут! Чупров, а ну пошли со мной.

Питон поднялся с земли, прекратил скулить и теперь с ненавистью буровил взглядом Шамана. Его губы шевелились, а глаза приняли задумчивый вид, словно Питон решал в уме какое-то сложное уравнение (ни одного уравнения он никогда в жизни не решал).

— Чупров! Я не по-русски говорю?!

Питон втянул соплю и нехотя поплелся за историчкой. Собравшиеся вокруг школьники разбрелись в поисках учителей — ничего интересного явно больше не намечалось. Шаман убедился, что в пределах слышимости никого нет, и сказал Пуху:

— Реально, братан, покажи руку.

— Да дохера ты понимаешь в боевых ранениях! — Крюгер подскочил к Аркаше, схватил его за запястье и дернул, пытаясь выковырнуть руку друга из кармана. — Че там у тебя?

Пух страдальчески зашипел и прижал стиснутый кулак к груди.

— Аркаш, ну правда, — встрял Степан. — Дай посмотреть. Вдруг у тебя там в рану что-то попало, мало ли.

— Новый, тебе что, понял, семьдесят лет? — не унимался Крюгер. — Отъебитесь уже от него, раскудахтались, как бабки. Всё по ходу в ёлочку!

Аркаша, никогда раньше не слышавший этого выражения и подозревавший, что Крюгер только что его придумал, наконец нашел в себе силы оценить масштабы ранений.

К его удивлению, ладонь выглядела не так уж страшно: пара тонких порезов, едва сочившихся кровью. Разумеется, если бы Софья Николаевна увидела то, что сейчас перед собой видит он, то Пух провел бы остаток дня в травмпункте Центральной городской больницы, а остаток месяца — под замком и без телевизора. Аркаша хмыкнул. Как говорил герой недавнего романа Гарри Гаррисона, написанного в соавторстве с Антом Скаландисом, «риск — наша профессия».

— Да нормально со мной всё. До свадьбы заживет! — мамина присказка прозвучала тупо и неуместно. — Пошли к причалу, отправляемся скоро.

Для убедительности он энергично махнул рукой в сторону реки.

Капля его крови описала дугу и упала на газон.

Речной трамвай полз по Дону мимо Зеленого острова: пологие берега, ивовые рощи и забывшие пожелтеть деревья, светло-серые песчаные пляжи — пустые, несмотря на аномальную жару. Речная вода, на которую Пух смотрел с палубы, была вязкой и зеленой, как варенье из крыжовника.

Он вяло почесал порезанную руку и попытался понять, почему ему хочется оказаться как можно дальше от речного трамвая, от Дона и от Танаиса. Никаких формальных поводов для этого не было, а домой совершенно не хотелось — Взрослая Хренотень достигла эпических размахов, папа иногда забывал побриться, а мама… Пух вздохнул.

Из-за спины донесся взрыв девичьего смеха. Аркаша обернулся: Аллочка рассказывала своей свите что-то ужасно смешное, вскидывая голову и тряся блондинским хвостом, перевязанным несколькими разноцветными резиночками. Обычно она не обращала на Пуха внимания, но тут поймала его взгляд, оскалилась и показала ему средний палец — так называемый «фак». Подруги зашлись хохотом; Юбка тоже начала было тянуть руку с пальцем, но встретила Аллочкин взгляд и отказалась от этой идеи.

Пух отвернулся и злобно плюнул за борт. Получилось не очень: вместо того, чтобы резко отправить плевок в Дон по красивой траектории, Пух обслюнявил весь подбородок и начал истерически его вытирать, в результате перемазав еще и руки. Очень хотелось выкрикнуть несколько матерных ругательств, но воспитание не позволяло — поэтому Аркаша только зашипел.

Через палубу от него на поручень опирался Шаман, разглядывающий громаду Зеленого острова. За последние пятнадцать минут к нему подходили Костя Каратист, кто-то из девочек и малознакомые пацаны из параллельного класса, но разговоров не получалось — Саша отвечал односложно, смотрел сквозь собеседников и невпопад хмыкал. Обычное лучезарное настроение снова его покинуло.

Шаман избавился от очередного одноклассника, раздраженно побарабанил пальцами по теплому дереву поручня и выудил из кармана небольшое яблоко и складной перочинный нож. Он обожал яблоки, но с детства боялся съесть вместе с яблоком червяка — этот страх не покинул его, перворазрядника по боксу среди юниоров, и сейчас.

По лестнице с нижней палубы поднялся Крюгер, прищурился на солнце и боцманской походкой (так он, по крайней мере, ее себе представлял) направился к Саше, насвистывая какую-то мелодию.

— Че надулся, братан? — крикнул он и со всей дури хлопнул Шамана по спине.

От неожиданности тот дернулся.

Нож соскользнул с яблока и впился ему в указательный палец.

Когда Шаман обернулся с перекошенным от ярости лицом и пылающими глазами, его невозможно было отличить от старшего брата.

— Ты охуел, скотина, — прошипел он, сжимая кулаки.

Крюгер затрясся.

— Братан, братан, да я ж, понял, нечаянно…

— Какой я тебе братан, сука?! Еще раз так меня назовешь — разломаю.

Витя отшатнулся — не иносказательно, а вполне буквально попятился. Он пытался что-то сказать дрожащими губами, но связных слов не получалось: ярость Шамана была куда более осязаемой, чем приблатненная бравада Сиси и его друзей.

— Ребята, что случилось?! Вы чего? — Пух бежал к ним через палубу, выпучив глаза.

Шаман взял себя в руки и, казалось, сразу уменьшился в размерах. Спутать его с братом было больше невозможно.

— Да нет, ничего… Быканул не по делу. Витяй, прости. Яблоко это ебаное, — он посмотрел на свою окровавленную ладонь и перепачканную алым антоновку, и швырнул яблоко за борт.

Крюгер моментально переключился в свой обычный режим.

— Санек, ты чего дерганый-то такой? Не с той ноги встал? Хотя, по ходу, со всеми бывает — даже я, понял, сегодня у Нового покоцался!

— «Даже», — саркастически (но очень тихо) повторил Пух, пока его друг закатывал штанину и показывал Шаману результаты утреннего столкновения с кочергой.

— Почему кровища до сих пор? — спросил Шаман, складывая ножик и убирая его в карман. — Ты же когда, часов пять назад ободрался?

— А я, понял, расчесываю! — гордо сказал Крюгер и подкрепил слово делом.

Шаман скорчил неопределенную гримасу, подошел к лестнице, ведущей на нижнюю палубу, и крикнул:

— Дядя Степа!

Его друзья ошалело переглянулись.

— Какой еще дядя? — громко прошептал Крюгер. — Я думал, он палец порезал, а он, короче, головой ебанулся.

По лестнице, пыхтя, взобрался физрук Степан Степаныч. Он отдышался, осклабился и обратился к Шаману:

— Что случилось, Санчо? Пожар на воде, епта?

— Да не, бандитская пуля! — он показал физруку порезанный палец. — Степаныч, а у нас там нет лейкопластыря или чего-то такого? А то перед телочками неудобно!

— Говно вопрос! — физрук подмигнул ему обоими глазами, свесился на нижнюю палубу и заорал: — Селиверстова! К тебе обращаюсь! А ну бегом сюда, только сначала возьми у меня аптечку из сумки. Прямо сверху лежит, не копайся там особо. Повздыхай мне еще! А ну-ка бегом марш!

Судя по недовольному пыхтению Степаныча, Селиверстова не проявила должного рвения в исполнении поручения. Физрук нетерпеливо постучал ногой по палубе, пробормотал «ничего нельзя доверить» и хлопнул Шамана по плечу:

— Ладно, Санчо, я сам сейчас принесу. Ты нормально? Сознание не потеряешь? Смотри мне!

С этими словами он рванул по лестнице вниз.

Крюгер проводил Стаканыча недоуменным взглядом и уставился на Шамана — тот безо всякого выражения разглядывал свой окровавленный палец.

— Санек, это что за херня-то?! Он реально дядя твой, что ли? Чего он так суетит?

Шаман скривился и отмахнулся.

Капля его крови упала на палубу речного трамвая.

Речной вокзал Азова ни на какой вокзал похож не был — небольшой сарайчик на берегу Дона, оснащенный дощатой пристанью. Понукаемые классными руководителями, школьники выгрузились из речного трамвая по узким сходням, наступая друг другу на пятки; Пух, Крюгер и Новенький держались вместе и оглядывались по сторонам в поисках Шамана — тот хмуро плелся позади, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

— Че за жара-то?.. — ныл Крюгер, обливаясь по́том. — Печет, по ходу, как в июле! Штаны к жопе прилипают.

— Хватит вредничать, — сказал Пух. Его тоже выматывала аномальная жара, но по какой-то причине Аркаша не мог прекратить придираться к каждому слову друга. — Через месяц снег пойдет — сам же первый будешь страдать, что холодно.

— Ой, отъебись, — Витя вытер лоб рукавом рубашки. — Надо было, по ходу, дома оставаться, чем с вами, придурками, париться в этой жопе мира.

Новенький покрутил головой, осматриваясь. В Азове он никогда раньше не был, но, судя по первому впечатлению, Витя был прав в оценке ситуации: в окрестностях сонного и безлюдного речного вокзала ничто не напоминало о тысячелетиях кровопролития, творившегося в этих местах. Застывший раскаленный воздух прозаически пах собачьим говном, речной затхлостью и дымом — кто-то из местных жителей уже раскочегаривал мангал по случаю пятницы. С другой стороны, подумал Степа, наверняка все античные цивилизации пахли именно так.

Химичка Ольга Валерьевна дождалась, пока школьники высадятся на берег, подняла руку и сказала:

— Минуту вашего внимания.

Новенький впервые сообразил, что Гитлер не повышала голос — однако же всё внимание присутствующих оказывалось приковано к ней и без этого. Степе уже было стыдновато за свои мысли о ТТ и о предназначении одной из его пуль, но Ольгу Валерьевну он по-прежнему ненавидел. Тем не менее, он прекратил принюхиваться и вместе со всеми уставился на учительницу. Та объяснила, что у вокзала уже ожидают автобусы, к лобовым стеклам которых прикреплены таблички с указанием класса, — если кто-то вздумает поехать в Танаис на чужом автобусе, то пусть пеняет на себя («Чупров, тебя отдельно касается»).

Это была короткая и скучная поездка. Три старых грязных «Икаруса» пылили по поселковой дороге, минуя покосившиеся одноэтажные дома и то, что на юге называлось словом «кушеря́» — заросли неопределенных диких кустов. В отличие от Ростова, утопающего в зелени, здешние деревья успели облететь — они протягивали голые ветви к солнцу, словно стремясь сдернуть его с белого раскаленного неба. Опавшей листвы при этом почему-то видно не было, и зрелище получалось странное и неуютное. Пух подумал о гигантских скелетах, поежился и постарался в окно больше не смотреть.

— А где все? На улице, понял, ни души, — сказал Крюгер с соседнего сиденья. Словно назло кому-то (или себе), он продолжал яростно расчесывать рану на своей ноге.

— Всегда так, — откликнулся из недр «Икаруса» Костя Ким. — Азов реально жопа. Моя прабабка тут жила — почти в само́м Танаисе, на самом деле.

— Она переехала? — осторожно спросил Новенький, зацепившийся за прошедшее время в слове «жила». Выслушивать историю семьи Каратиста не хотелось, но Степу тоже придавили неестественная тишина и голые деревья за окном.

— Померла от синьки, — донесся из-за спины спокойный ответ Кима.

Краеведческий музей Танаиса, как и речной вокзал Азова, оказался неказистым для своего громкого названия. Вместо колоннады, которую себе почему-то представлял Аркаша, автобусы остановились перед какой-то халупой, выкрашенной в зеленый цвет. За флигелем простиралось коричневое поле, усеянное средней величины камнями и поросшее жухлой травой.

— М-да… — разочарованно буркнул Пух, выходя из автобуса.

Кровавое и буйное прошлое Танаиса, судя по всему, окончательно осталось… м-м-м… в прошлом. Аркаша остро захотел домой, поскреб раненую кисть руки и ойкнул. Крюгеровская чесотка, кажется, перекинулась и на него!

— Вот! А вы, лошня, меня не слушали! — торжествующе сказал Крюгер, оглядываясь по сторонам. — Точняк разводка какая-то. Сейчас денег, поняли, с нас соберут и нахуй пошлют! Всё как я сказал!

Новенький заметил, что ничего такого Витя не говорил, за что был моментально послан в сраку.

— Завалите оба! Историчка зовет, — вмешался Шаман, порезанный палец которого теперь был заклеен аккуратным лейкопластырем — добытым, видимо, в конце концов из аптечки Степаныча. — Пошли на экскурсию.

Выездной урок истории оказался занудным даже по стандартам Ольги Васильевны. Училка бубнила себе под нос заученный текст об истории родного края; Пух, поначалу старавшийся прислушиваться, понял, что она пересказывает содержание двух-трех последних уроков. Иногда Васильевна о чем-то задумывалась, теряла нить повествования и махала рукой в сторону ничем не выдающегося камня:

— Можно ли вообразить, что сотни, тысячи лет назад наши с вами далекие предки ходили по этой земле?

— Э, жирный, — шепнула Аллочка на ухо Аркаше.

Он замер, пытаясь запомнить ощущение ее дыхания на своем ухе, слишком потрясенный, чтобы обидеться на «жирного».

— Эм? — издал Пух вопросительный звук, глядя перед собой широко открытыми глазами.

— Твои-то предки сто пудов по Израилю ходили!

Аллочкина свита (и Питон, каким-то образом материализовавшийся неподалеку) зашлись в смеховой истерике. Они складывались пополам и зажимали рты, стараясь не привлечь внимания исторички.

Пух отскочил в сторону. Его щёки пылали.

— …Сарматы покинули Приазовье в пятом веке до нашей эры, — на этих словах Ольга Васильевна остановилась, увидев яростно вскинутую руку Пуха.

— Почему они это сделали?! — закричал Аркаша, не дожидаясь разрешения задать вопрос. — Почему все покидают Танаис?!

Историчка, чья голова раскалывалась от жары, не стала заново объяснять специфические особенности истории как науки.

— Немедленно покинь музей, Худородов! — рявкнула она. — Обожди окончания экскурсии у входа!

Пух дернул плечом и пошел к выходу.

— Можно я тоже пойду, Ольга Васильевна? — вдруг проскулил Крюгер.

— С чего бы это, Сухомлин? Урок еще не окончен!

Она хотела автоматически сказать про звонок, звенящий для учителя, но вовремя вспомнила, где находится.

— Так я это, ну, Ольга Васильевна, в туалет хочу, — он театрально скривился и согнул колени, всем своим видом демонстрируя невозможность терпеть больше ни минуты. — Какать! Я утром, кажется, прокисшего молока выпил…

Класс прыснул (как и было задумано Крюгером). Историчка сдалась.

— Так, всё! Если кому-то надо выйти, идите сейчас! Перемена пять минут! Катер в Ростов отходит через три часа, а у нас с вами еще конь не валялся.

Все загалдели, стайка девочек помчалась в сторону зеленого домика, где находился туалет для посетителей музея, а Крюгер рысью направился вслед за Пухом.

Новенький, залипший в духоте этого странного музея, встряхнулся и пошел за друзьями. Окрестные камни, веками не покидавшие своих мест, словно бы подпрыгивали и менялись местами на периферии его зрения. Степа моргнул и потряс головой. Да что, правда, за пекло такое!

Питон шел в нескольких метрах позади.

— Это что, Шаман там? Я и не заметил, когда он сдриснул!

Крюгер сквозь очки прищурился в сторону скамейки под старой березой, росшей у входа в неказистый музей. Там действительно сидел Саша — опущенные плечи, поникшая голова, пропитавшийся кровью и съехавший на сторону лейкопластырь на пальце. Витя рванул в его сторону.

— Бра… В смысле, чувак, ты чего тут? Тоже, по ходу, с экскурсии выгнали?

— Дрянь какая-то, а не экскурсия, — фыркнул всё еще залитый злым румянцем Пух. — Надо было тебя слушать. Лучше бы по домам сидели, чем говно тут топтать!

Аркашин голос дрожал. Шаман поднял голову и посмотрел на друзей опухшими красными глазами.

— Пацаны, я что-то не в умате себя чувствую. От жары, может, развезло. Или столбняк от пореза…

Пух похолодел: с Шаманом что-то было явно не так; он не придуривался, да и неизвестно, умел ли это делать в принципе. Но в том, что это не столбняк, Аркаша был уверен. Он аккуратно опустился на скамейку рядом с другом и посмотрел на его палец.

— Саш, инкубационный период столбняка минимум восемь дней, так что дело не в порезе. Я точно знаю, потому что…

Шаман не дал ему договорить, откинулся на спинку и шумно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

— Когда назад? — поморщился Саша.

— Автобусы в Азов отходят отсюда через два с половиной часа. И еще, считай, час, пока до Ростова доберемся, — сказал Новенький.

Притяжение музея перестало на него действовать — теперь Степу захлестнуло острое и беспричинное беспокойство за Бабу Галю. Он был уверен, что с ней вот-вот случится что-то очень плохое. Если уже не случилось.

— Не, нахуй, — решил Шаман. — Завернусь тут до тех пор. Стопэ, тут рядом живет тип один, моего брательника близкий. Амел погоняло. Он нас до города докинет.

— Ой, — ответил Пух. — Я даже не знаю…

— Потому что ты лох, — встрял Крюгер.

Его нога болела и, по ощущениям, сильно кровоточила, но перспективы а) поскорее сбежать из этого адского места, и б) прокатиться в машине таинственного Амела, — очень радовали Крюгера. Особенно пункт «б»! Сто пудов этот Амел был бандит и отморозок — с кем еще, спрашивается, будет дружить Шаман Большой?! Крюгер предчувствовал приключение, о котором он будет рассказывать годами. Он представил лица слушателей (и особенно слушательниц), когда лениво начнет свою сагу: «Так вот, в тот раз, когда мы с Амелом перли из Азова в город…»

— Может, не надо? — упорствовал Пух. — У Ольги Васильевны придется отпрашиваться, а она точно не разрешит, да еще и скорую вызовет…

— Как поймем, что едем, так и отпросимся, — сказал Новенький. Тревога за бабушку вытеснила из его головы все остальные мысли.

— А с чего он нас вообще куда-то повезет? — Аркаше очень не нравилась перспектива неприятного разговора исторички с его родителями.

— Потому что он помнит, чей я брат. — Никакой бравады в этой реплике не было; голос Шамана звучал устало и почему-то печально.

— Всё, пошли, — вскинулся Новенький. — Мне тоже домой надо.

— Что-то случилось, Степа? — обеспокоенно спросил Пух.

— Нет. Не знаю. Отстань. Где он живет, Амел этот?

— Помню, но не помню, один раз брату на хвост падал, когда он сюда ездил. Там вроде, на Недвиговке. Я узнаю, если увижу. Двинули, короче.

Пуху всё происходящее по-прежнему очень не нравилось, но желание поскорее покинуть краеведческий музей пересилило осторожность. Он сам не понимал, что именно его так раздавило: жара, Аллочкина выходка, порезанная ладонь с перспективой столбняка через восемь дней, — или всё это сразу. Возможно, дело было в декалитрах крови, пролитых на этом месте сотнями поколений его, да-да, именно его предков. Он снова нервно царапнул рану — и снова взвизгнул от боли и неожиданности.

— А он точно дома? — спросил Новенький Шамана.

— Да где ему быть? Только встал, по-любому. Бригада по ночам двигается.

— Как вампиры, понял, — важно кивнул Крюгер. Он уже решил для себя, что превосходно разбирается в бандитских положняках и постановах, а постороннего и незнакомого Амела воспринимал как старшего друга, с которым давно не виделся. — Ладно, погнали, хватит жопы мять.

В пути стало веселее — намеченная цель и перспектива скоро оказаться дома отвлекали от жары, ран и окутавшего всех мутного настроения. Крюгер привычно забегал кругами, иногда припадая на разодранную ногу, и начал длинный запутанный рассказ о боевике, который он недавно посмотрел по видаку в гостях у одного пацана с Александровки, вы его не знаете.

— Там, поняли, Брюс Ли приезжает в Россию, на него сразу нападают черные ниндзи, а он такой…

— Витя, ты, по-моему, придумываешь, — перебил Пух — единственный, кто прислушивался к истории. — Нет такой кассеты.

Аркаша был уверен, что они заблудились. Танаис перетек в соседний поселок Недвиговку («еще более жопная жопа», цитируя Костю Каратиста), но пейзаж не поменялся — такие же покосившиеся домики, бесконечные заборы и скелеты деревьев. С момента, когда друзья покинули краеведческий музей, им на глаза не попалось ни души; от жары попрятались даже наглые недвиговские дворняги и полудикие коты. Молчали даже птицы — это обстоятельство почему-то нервировало Пуха особенно сильно.

— Ой, Пухан, отвали. Отвечаю, он по-русски, слышишь, не говорит, такой этим ниндзям руками показывает, типа, а ну, сюда подошли…

— Так ниндзи русские, что ли? — не унимался Аркаша.

Крюгер на секунду залип, после чего взорвался:

— Да вот не похуй тебе?! Русские, армянские!.. Там по сюжету, понял, неважно. Так вот, а они такие…

Идущие чуть впереди Шаман и Новенький остановились у очередного забора. Этот был крепкий, высокий и свежепокрашенный; за ним виднелся основательный двухэтажный особняк из красного кирпича — декоративная башенка, спутниковая тарелка на крыше и коробка кондиционера в окне второго этажа. Кондиционеры были таким же элементом бандитского шика, как кожаны и «бэхи», — даже в Ростове мало кто мог позволить себе такую роскошь, что уж говорить о жопной жопе.

— По ходу, вот Амела дом, — сказал Шаман.

Новенький рассматривал ту часть особняка, что возвышалась над забором.

— По ходу или точно?

— По ходу, точно.

Сашу мутило. В ушах колотили молотки, глаза закрывались — он не чувствовал себя так плохо даже после нокдаунов.

Подошли Крюгер с Пухом.

— Шаманчик, стучи уже, кайф домой, — Крюгер забыл про своих ниндзя и переключился на скорую встречу с Амелом.

Тот пару раз стукнул по воротам и удивился, насколько вялым вышел звук — сил не было даже поднять руку.

Ничего не произошло.

Разозлившись на себя, Шаман ударил сильнее.

Ничего не произошло. Не открылось окно, не лязгнула входная дверь, не донесся вопль «кто там?». Особняк словно вымер.

— Так я и знал, — выдохнул Новенький. — Пошли обратно.

— Да стой, это ж Амел, он скотина та еще. По ходу, вчера до утра в «Петровском» барагозил. Сейчас раздуплится.

Ресторан «Петровский причал», располагавшийся на левом берегу Дона неподалеку от Ворошиловского моста, был местом центрового бандитского движа — «Диснейленд» для взрослых, где жарили мясо, варили раков, наливали водку «Абсолют» и даже давали стрельнуть холостыми из корабельной пушки. Тем гостям заведения, кто к концу вечера не мог стоять, приносили раскладушки прямо в обеденный зал — проспавшись, на следующее утро они садились опохмеляться, а дальше слово за слово вечеринка заходила на второй, а иногда и на третий круг. Амел, естественно, был завсегдатаем — да и кто из криминальной верхушки Ростова им не был?

— Ща, пацы, я его разбужу, — Крюгер сатанински рассмеялся, взял разбег и с грохотом ударил ногой по металлическим воротам.

Как по сигналу, открылась калитка и за ней образовался огромный заспанный детина в трениках и майке-алкашке. Он чесал опухшее небритое лицо и непонимающе смотрел на коричневый след, оставленный на воротах крюгеровским кроссовком. Лицо Амела (а это был именно он) начало принимать сначала осмысленное, а потом и бешеное выражение. Наблюдавший за этим процессом Шаман щелкнул пальцами, обращая на себя внимание детины, и быстро сказал:

— Слышь, Амел. Дело есть.

Объясняться и даже здороваться он не собирался — в бригаде был свой кодекс вежливости, согласно которому брат Шамана Большого имел на это полное право. Это был первый (и, как он надеялся, последний) раз, когда Саша воспользовался своей привилегией. Амел перевел на него взгляд и вдруг замер.

— Слышь, ты иди, — хрипло сказал он, закашлялся и длинно плюнул на землю.

— Куда иди?! Ты охуел, что ли? — взорвался Саша. — Я Шамана брат, не узнал?

— Узнал, узнал. Иди, говорю.

С этими словами Амел сделал шаг назад и с лязгом закрыл калитку. Друзья ошалело переглянулись. Шаман, от злости забывший про порезанный палец, рявкнул:

— Да он, по ходу, вообще перепутал!

— Да может, с бодунища не втыкает, — авторитетно объяснил Крюгер, ни разу в жизни алкоголя не пивший.

— Ребят, пошли отсюда, что-то мне не нравится это всё, — встрял Пух.

— Тебе, понял, никогда ничего не нравится. Шаманчик, отойди, я с вертухи въебу!

Крюгер принял боевую стойку ниндзя и начал было заносить ногу для нового удара по воротам, как калитка опять распахнулась. В проеме образовался Амел, державший пистолет.

ТТ, вяло подумал Новенький.

— Амел, Амел, ты чего?! Диман? — затараторил Шаман, от испуга вспомнивший настоящее имя бандита. — Гасись, Диман, не кипешуй…

Амел выстрелил.

Пыхтя и обливаясь слезами (точнее, ими обливался только Пух, но все остальные были готовы вот-вот к нему присоединиться), они бежали в сторону реки — того самого Мертвого Донца, о котором рассказывала на уроке Ольга Васильевна. Крюгер зацепился за корягу, упал и покатился, заливая пыльную землю кровью из опять содранной раны на ноге.

— С Амела, суки, спрос будет, — бешено сказал Шаман, останавливаясь и поднимая Витю. Он оглянулся в сторону, откуда они прибежали, — погони не было.

Пух опустился на бревно. Его трясло так, что был слышен стук зубов.

— Я… В меня… Ребята, в меня никогда раньше не стреляли, — запинаясь, проскулил он.

Новенький, которого тоже колотило, хлопнул Аркашу по плечу.

— Ну всё, выдыхаем. Так-то он в тебя и не стрелял — он в землю пальнул. Может, какое-то недоразумение.

Звучало это так, словно он пытается успокоить себя, а не друга.

— Зачем мы вообще… Зачем мы поперлись… Блин…

Аркаша с ненавистью врезал кулаком по бревну, на котором сидел, и взвыл от боли — едва переставшие кровоточить порезы на руке снова разошлись.

Его кровь смешалась на земле с кровью Крюгера. Тот взглянул на алые пятна, выпучил глаза и начал что-то говорить. Его перебил Степа.

— Ладно, спокойно, — Новенький вдруг понял, что его больше не раздирает изнутри истерика. Он не сразу узнал собственный голос — так уверенно и ровно тот звучал. — Витя, снимай ботинок. Аркаша, рукой не тряси. Надо перевязать вас как-то, да я побегу скорую из автомата вызову.

— Удачи, — саркастически сказал Шаман. — Ближний автомат в Чалтыре. Если не в Ростове.

— Тогда по домам пойду. Кто-то точно поможет.

— Ага, догонят и еще раз помогут. Застрелят тебя тут нахуй, теперь уже по-настоящему. Брат говорит, в Недвиговке с Гражданской у каждого обрез в коровьем говне спрятан.

— Я не могу так больше! Вообще не могу! — Пуха начала колотить истерика.

Не обращая внимания на бедлам, Крюгер недоуменно рассматривал землю у себя под ногами — их с Пухом кровь куда-то исчезла. На брызги никто не наступал — их просто не было там, где еще несколько секунд назад они были.

— Пацаны, че за хуйня?! Тут, поняли, кровищей всё было перемазано, а теперь…

— А ну тихо, — оборвал его Шаман. — Палите.

Он показал в сторону реки. Там по пологому берегу тарахтела грязная двухдверная «Нива»; «мечта колхозника», как называл ВАЗ-2121 Леха Шаманов.

— Я же говорил — кто-то точно поможет! — обрадовался Новенький. — Сейчас до медпункта нас докинут, а там и в музей успеем до того, как экскурсия закончится. Ранки-то фигня у вас!

С момента встречи с Амелом прошло едва четверть часа — а казалось, что несколько дней.

— Откуда ты знаешь, кто там, — огрызнулся Шаман. — Может, отморозь какая-то.

— Да рыбаки, сто процентов! Кто еще будет по берегу на машине корячиться.

— В Мертвом Донце нет рыбы, — тихо сказал Пух. Его лицо покрывали капли пота; от жары, боли, страха или всего этого вместе было трудно дышать.

Они замолчали и с недоверием уставились на приближающийся автомобиль, откуда стала доноситься приглушенная музыка.

«Буду погибать молодым, буду-буду погибать молодым». Мистер Малой продолжал свой нескончаемый рассказ про алкоголь, никотин и ганджубас, — никто еще не знал, что сам он, в отличие от многих своих слушателей, молодым не умрет.

— А, ну ясно, — улыбка Шамана мелькнула и снова исчезла, как солнечный луч за облаками. — Колхозники наблатыканные. Серьезные пацаны в «Ниву» не сядут.

Он махнул рукой и оглушительно свистнул, заставив Пуха дернуться от неожиданности.

— Саша, что ты делаешь?! А если они тоже в нас стрелять будут?

Вместо ответа Шаман снова издал требовательный короткий свист и для верности крикнул:

— Э! Але-мале! Тормози!

«Нива» приблизилась и, действительно, остановилась неподалеку. Все ее стёкла, включая лобовое, были покрыты черной тонировочной пленкой — еще один безошибочный маркер мелкой районной шпаны. Наружу из «Нивы» никто выходить не спешил.

Шаман нетерпеливо цыкнул и пошел навстречу новоприбывшим. В его походку вернулась боксерская легкость, плечи выпрямились, лицо больше не было искажено болью — идиотский поход в Недвиговку приближался к концу. Саша холодно подумал, что для здоровья и, скорее всего, жизни Амела будет намного безопаснее скрыться из города и никогда в него не возвращаться.

Дверь с водительской стороны открылась.

Шварц спрыгнул с высокой подножки на песок и сказал:

— Пиздец вам, сучата.

По его лицу блуждали пятна малинового румянца.

Бурый на заднем сиденье «Нивы» заухал в предвкушении.

— Буду погибать молодым, — вякнул из магнитолы Мистер Малой.

Ольгу Васильевну мутило. Экскурсия провалилась — это она готова была признать первой: никто не слушал ни ее, ни других учителей; от жары плавились мозги; дети грызлись между собой (как всегда) и огрызались на преподавательский состав (а вот этого себе обычно почти никто не позволял). Хамство и грубость, думала Ольга Васильевна. Хамство и грубость. На периферии ее сознания вился обрывок мелкой, но очень важной мысли, зацепиться за нее никак не получалось; слава богу, вся эта затея с экскурсией, придуманная не в меру ретивой директрисой Ириной Вадимовной, подходила к концу. Еще полчаса, потом в Азов, потом домой. Она хотела лечь и закрыть слипающиеся глаза — было ощущение, будто Ольга Васильевна не спала несколько суток.

Одну секунду!

Историчка ахнула и огляделась по сторонам. Дети сидели на скамейках у входа в музей и бродили неподалеку; не было слышно обычных взрывов беспричинного смеха (который, как известно каждому учителю младших и средних классов, является верным признаком дурачины), никто не пытался никого ударить, никто не бежал ябедничать учителям. Предоставленные самим себе, учителя собрались вокруг Степана Степаныча, травившего анекдоты про армянское радио. Анекдоты были не очень смешными и бородатыми, плюс часто повторялись, но Степаныч рассказывал их с такой экспрессией, словно только что тайком жахнул пару глотков самогона.

(Что он, собственно говоря, и сделал, не ограничиваясь парой.)

Мысль в голове Ольги Васильевны на долю секунды замешкалась и позволила себя поймать.

Сонливость слетела. Сердце пропустило несколько ударов.

Ольга Васильевна глубоко вздохнула, постояла несколько секунд с закрытыми глазами и медленно выпустила воздух. В груди кололо.

Она подошла к учителям и преувеличенно спокойно взяла физрука за локоть.

— Степан, могу тебя отвлечь на пару минут?

Вокруг с облегчением вздохнули. Высокий жилистый учитель русского Олег Федорович выразительно посмотрел на историчку и одними губами сказал «спасибо». Степан Степаныч, несомый волной пьяного веселья, не обратил внимания на пантомиму и энергично кивнул.

— Вопросов нет! Что случилось? Кто-то ногу сломал? Или просрался? Они сейчас всякую дрянь в рот тянут, не уследишь! Сникерсы, потом эти, как их, чипсы…

Ольга Васильевна молча отвела его на несколько шагов в сторону и прошипела:

— Ты не видел моих архаровцев? Сухомлина, Шаманова и Петренко не могу найти. Худородов тоже куда-то делся.

— О! Витя Крюгер и его гоп-компания! — заржал физрук.

— Да тихо ты! Я волнуюсь. Автобусы уже через полчаса будут, а этих где-то черти носят. Что делать-то, Степа?!

На Степаныча всё это не произвело никакого впечатления.

— Шаман с ними?

— Кто?.. Новенький мальчик, борец?

— Боксер! Ты, Оль, не волнуйся. По кушерям тут где-то лазят. А с Шамановым лазить — это самое безопасное занятие в Ростовской области.

— При чем тут вообще Шаманов?! Он такой же…

— Такой, да не такой, — перебил физрук. — Давай я так скажу: это всё равно как если бы они в сопровождении наряда милиции шлялись. Даже нет, с милицией опаснее у нас иногда. О, кстати, я рассказывал, как меня грабанули однажды? Нет?.. О-о-о, там такая…

— Прекрати. Не до шуток мне.

— А кто шутит?! Это печальная и поучительная история! Ладно, не трясись. Придут сейчас. Наверное, сидят мороженое точат за углом. Я бы, кстати, тоже не отказался по такой жарище. Ты будешь? Сгонять в сельпо?

Ольга Васильевна молча отмахнулась и помассировала грудь.

Вдруг стало еще жарче — моментально и ощутимо, как будто кто-то нетерпеливый крутанул ручку температуры в духовке.

Шаман выдохнул.

— Слышишь, Шварц, или как там тебя, ты давай пиздуй своей дорогой. Не в тему ты сейчас. А хотя нет — выгружай своих обсосов и давай-ка докинь нас с пацанами до больнички.

Пух, всё еще прижимая к груди кровоточащую кисть руки, тихо поднялся с бревна и отступил на несколько шагов. Крюгер наконец прекратил ошалело разглядывать землю и уставился на «Ниву».

Тем временем Шварц смотрел словно бы сквозь Шамана. Он огляделся с преувеличенным удивлением и обратился к Сисе, выбравшемуся с пассажирского сиденья «Нивы».

— Ты ничего сейчас не слышал? Никакой гондон мне не указывал, что мне делать? А то не пойму: показалось, нет…

Сися осторожно посмотрел на Шамана. Закусываться с ним было опасно, но ломать Шварцу затеянную им комедию, кажется, еще опаснее. Он перевел взгляд на Аркашу и решил разыграть знакомую партию.

— Ну че, жиробас, опять обоссышься сейчас? Гха-гха-гха!

— Один за всех и все за одного! — выдавил Пух. Он готов был снова заплакать, но твердо решил больше никуда не убегать, что бы ни произошло дальше.

Бурый гыгыкнул и сказал:

— Вот ты ебаный чухан, я просто не могу!

— Ты сам такой! — прокричал Новенький, сжимая кулаки. Он побледнел и крупно задрожал, но отступать, как и Пух, был не намерен.

— Я что-то не пойму, — Шаман покачал головой и сделал шаг в сторону «Нивы». — Вам жить стало тесно или что? Вы же по курсам, что с вас уже спрос будет?

Бурый прекратил гоготать и попятился. Он повернул голову в сторону Сиси и тихо сказал уголком рта:

— Братан, может, реально тормознемся? Очкливо сле́гона.

Шварц поморщился.

— Не надо жим-жим! Шаман Большой перед Фармацевтом прокосячил, пизда ему теперь. Амел в курсах, вся бригада в курсах.

— Что?! — вскинулся Шаман. — Что с Лехой?!

— В Батайске, слышишь, отдыхает, по ходу, — хмыкнул Шварц. — В лесополосе, по частям.

Двойка прилетела ему в лицо из ниоткуда — два молниеносных удара, за которыми невозможно было уследить невооруженным взглядом. Сися невольно открыл рот: тип-то, по ходу, прирожденный нокаутер. Такой скорости невозможно научиться — она дается от рождения; чемпионский талант. Джеб попал Шварцу в бороду, заставив того откинуть голову и лязгнуть зубами. Правый прямой должен был приземлиться в ту же точку, круша челюстные кости; после таких ударов у реципиентов выключается свет, а следующие несколько недель они проводят в больничном стационаре в специальном фиксирующем наморднике и питаются только супом и протертой морковью.

Всё это последовательно произошло бы со Шварцем, если бы не порезанная рука Шамана.

Палец пронзила острая боль.

Второй удар скользнул по скуле оппонента, не причинив особого вреда.

Шаман взревел и прижал правую руку к груди.

Несколько капель его крови упали на землю.

Крюгер проследил за их траекторией и в ужасе замер: на его глазах кровь с шипением впиталась в грязно-серый грунт, не оставив ни единого пятнышка.

— Блять, пацаны, — выдавил Витя. — Там, по ходу, змея. Валить отсюда надо!

Его никто не слушал. Новенький кинулся к Шаману, но поймал хлесткий удар от Бурого и покатился по земле в облаках пыли. Парализованный ужасом Пух снова опустился на бревно, прерывисто дыша и не моргая. Шварц и Сися набросились на Шамана, всё еще потрясенного промахом и спазмами в руке, и повалили. Шварц несколько раз сильно пнул его в солнечное сплетение, потер скулу и сказал сквозь зубы:

— Так и знал, что ты никто. Чуйкой чуял. Черт ебаный.

Он еще раз пнул задыхающегося Шамана и повернулся к Сисе:

— Этого подержи, чтобы не вставал. Я пока побазарю с… Слышишь, как там тебя?

Шварц зыркнул на Новенького. Тот успел подняться и стоял со стиснутыми кулаками, трясясь и шевеля губами. Его левый глаз начал заплывать.

— Пацаны, хорош, — вдруг заныл обуреваемый дурными предчувствиями Бурый. — Валим отсюда.

Не обращая на него внимания, Шварц приблизился к Новенькому и схватил его за воротник футболки. Тот дернулся, но вырваться из железной хватки не смог.

— Ты не рыпайся, — посоветовал Шварц. — Я тебя научу сейчас.

— Что?! Не надо меня ничему учить!..

Его оборвал удар в челюсть — недостаточно сильный, чтобы сломать кости, но вполне ощутимый для того, чтобы заставить замолчать. Сися, опиравшийся ногой на поверженного Шамана, гыгыкнул — начиналось самое интересное.

Земля под их ногами едва ощутимо вздрогнула.

Крюгер покачнулся и сдавленно сказал:

— Пацаны…

Всем было не до него.

Голос Шварца звучал тихо, без надрыва, почти нежно.

— Я тебя сейчас научу, раз твоя дохлая блядина-мамка не смогла.

Степа задергался. Воротник его старенькой футболки треснул и порвался; он попытался вцепиться в лицо своего мучителя ногтями, но получил удар по печени и обмяк. Пух начал вставать с бревна, но его ноги подкосились и он упал обратно.

— Ты пойми, лоха надо учить уважению. Он сам-то не понимает, потому что лох. Но это не страшно, я хороший учитель.

В руке Шварца блеснул нож. Пух закричал. Новенький забыл, как дышать.

— Урок первый.

Шварц улыбнулся и ударил Степу ножом.

Когда первая капля крови Новенького достигла земли, солнце погасло.

— Это что такое было-то? — испуганно протрещал кто-то из девочек, глядя в небо. На секунду стало темно, словно ночь подмигнула миру посреди раскаленного сентябрьского дня.

День уже не казался таким уж раскаленным.

— Блин, что за дубак, — выдохнула Аллочка, обхватывая себя руками и трясясь.

Поднялся ветер. Голые деревья вдруг закачались и заскрипели ветвями — обычно этого звука не было слышно за шумом листвы, но сейчас казалось, будто совсем рядом кто-то громко скрежещет миллионом зубов.

Алле вдруг стало очень грустно. Она вспомнила о том, что́ на самом деле связывало ее с Фармацевтом, — и всхлипнула.

— Ася Викторовна! — навзрыд прокричала какая-то девятиклассница (Даша Как Там Ее, попыталась вспомнить Аллочка). — А когда мы домой поедем? Мы замерзли!

Математичка, высокая жилистая женщина с копной седеющих кудрей, с недоверием посмотрела по сторонам через круглые очки. Ей тоже было очень холодно — аномально жаркий сентябрь резко закончился.

— Не ной, Степанова. Автобусы вот-вот приедут. Теплее одеваться надо было, не маленькие уже.

— А что с солнцем такое? — не унималась Степанова. — Это затмение было, да?

— Да-да, безусловно, — сказала Ася Викторовна, прекрасно знавшая, что никакого затмения в этой части северного полушария сегодня быть не могло. — А вот и автобусы! Дети, экскурсия закончена!

Она хотела добавить еще что-нибудь бодрое и уверенное, но вдруг осеклась. Мысли и воспоминания, которые она за много лет научилась держать глубоко в подсознании, вдруг вырвались из заточения и захлестнули ее с головой. Ася Викторовна вспомнила, как ее муж долго и страшно умирал от рака кожи; как гинеколог сказал ей, что она может забыть о собственных детях; как… Она отвернулась от лезущих в автобусы школьников и тихо заплакала.

Единственным, кто не обратил внимания на странное затмение и резкое похолодание, был всё еще не вполне трезвый Степан Степаныч. Он приобнял Ольгу Васильевну за плечо и доверительно сказал:

— Успокойся, говорю. Тут всего Танаиса с Недвиговкой — два забора, три двора. Придут сейчас. Никто тут на них не посмеет хвост поднять.

— Да почему ты так уверен?!

— Вот ты паникерша! — он хмыкнул. — Просто брат Шамана, Леха, кореш мой, со школьных лет еще.

По правде сказать, никакими корешами Степашка Рибизинский и Леха Шаманов никогда не были, да и учились даже не в параллельных классах, а с разницей в несколько лет. Но друг друга они действительно знали — Шаман отрабатывал на Степашке боковые в печень и регулярно отбирал у него рогалики, до которых тот был большой охотник.

Степаныч собирался было довольно хмыкнуть, но моментально передумал: на площадку кособоко заезжал желто-синий милицейский уазик, называемый в просторечии «козлом». Дети с интересом зашушукались, учителя озабоченно запереглядывались.

— Это ты вызвала?! — зашипел Степаныч. — Ну нахера, а?!

— Выбирай выражения, Степан Степанович, — холодно ответила историчка. — Я хоть успокоюсь — не только моя ответственность будет.

— Да ты сдурела?! Вадимовна нас с говном сожрет, а ты под административку пойдешь за ложный вызов!

Ирину Вадимовну, молодую амбициозную директрису сорок третьей школы, все учителя, включая Гитлера, недолюбливали и побаивались, — поэтому опасения Степаныча насчет говна не были лишены оснований.

— Дай бог, чтобы за ложный!

— Да я и в бога-то не верю, — раздраженно отмахнулся физрук.

Бурый и Сися кинулись оттаскивать Шварца от жертвы. Крюгер повис на руке с ножом — себя он при этом видел как бы со стороны и не отдавал себе отчета в том, что делает.

Новенький не пытался убежать и за последнюю минуту не издал ни единого звука — он ошарашенно смотрел, как его старая зеленая футболка пропитывается кровью.

— Мама, — наконец прошептал Степа.

— Валим отсюда, валим! — Бурый отпихнул Крюгера и потащил Сисю к «Ниве».

Шварц стоял посреди хаоса, безмятежно улыбаясь. Он был хорошим учителем — любая невеста может подтвердить. А теперь и эти мелкие уебки уяснили самый важный урок: уважению можно научиться только через боль. Ну и что, что неприятно! А кто говорил, что будет легко? Чем больше боли получает ученик (в тщательно рассчитанных дозах), тем больше уважения он со временем испытывает. Сам бы он такого не придумал — батя всю жизнь учил. Батя и мамку учил уважению, но ей оно давалось с большим трудом — мать предпочитала давиться кровью, но уважения не проявлять. В конце концов от регулярных уроков она сошла с ума и теперь жила в дурке. И поделом! Не хочешь учиться — будешь лечиться, как говорил батя!

Он нагнулся и подобрал выбитый Крюгером нож.

— Мама, — повторил Новенький, оседая на землю.

— Шварц, погнали! — взвизгнул Бурый.

Никуда гнать Шварц не собирался, потому что за первым уроком должен был после короткой перемены последовать второй — для закрепления пройденного материала. Но тут он заметил что-то странное: вдруг резко похолодало, а земля под ногами начала содрогаться в конвульсиях мелких толчков, словно что-то из себя выталкивая. Он принюхался: повеяло чем-то гнилостно-сладким, как от изрубленной на приманку для раков дворняги, оставленной дозревать на полуденном солнце. Повинуясь первобытным инстинктам жертвы, волосы на его затылке встали дыбом. Шварц на секунду замер, недовольно дернул уголком рта и пошел к «Ниве». На полпути он остановился, убрал нож в карман и подмигнул стонущему на земле Новенькому:

— Скоро продолжим уроки.

Шварц неспешно забрался на водительское сиденье. «Нива» развернулась и покатила прочь.

Когда Шаман поднялся с земли и попытался выпрямиться, держась за живот и корчась от боли, земля дрогнула особенно сильно — и успокоилась.

Саша вдруг пружинисто выпрямился, раскинул руки и с хрустом потянулся. Его лицо, только что искаженное гримасой, вдруг разгладилось и сложилось в маску абсолютного спокойствия. Всё еще парализованный ужасом Пух готов был поклясться, что суставы его друга двигались в направлениях, не предусмотренных возможностями человеческого организма. Шаман всё хрустел и хрустел, улыбаясь чьей-то чужой улыбкой.

Потом он сказал незнакомым голосом:

— Да.

— Караганда, блять, — раздраженно ответил Крюгер, стоящий на коленях рядом с Новеньким. — Новый, ты как? Глубоко пырнул? Покажи рану!

Шаман перестал улыбаться и снова скрючился. Пух вдруг вскочил со своего бревна и оскалился:

— О да.

— Да вы ебнулись оба, что ли? — Крюгера трясло от бешенства. — Помогите его поднять, надо в скорую звонить, надо делать что-то, он же загнется тут сейча…

Витя, начавший было поднимать Новенького, осекся и уронил друга обратно на землю. Он улыбнулся — и шумно, как животное, понюхал воздух.

— Три тысячи дорог сошлись через три тысячи лет блять, что у меня с голосом-то?!

Никто не заметил, как поднялся порезанный Новенький — секунду назад он лежал в полубессознательном состоянии, обливаясь кровью, и вот уже нависал над Шаманом, разглядывая его с чужой улыбкой на губах.

— Степа, я боюсь, прекрати! — закричал Пух.

— Ты чего вскочил? — наконец смог выдавить из себя избитый Шаман. — Ты ж коцаный, смотри, кровопотеря…

— Это всего лишь царапина.

С этими словами Новенький запрокинул голову и, захлебываясь, захохотал. Его глаза заволокли черные катаракты.

Степа тонул в черноте хохота.

Бурый бился в истерике, забыв о субординации и о собственном страхе перед этим психом Шварцем. Забыв об уважении.

— Нахуя нам этот головняк?! Ну нагрузи ты его, ну леща дай, но это че такое?! Нас закроют всех теперь!

Шварц молча смотрел перед собой на пыльную дорогу; о чем он в этот момент думал, понять было невозможно. Из магнитофона «Нивы» бубнил Мистер Малой, собирающийся погибать молодым.

— Нет, ну какого хуя?! — не унимался Бурый. — Они ж ничего тебе не сделали! Пиздюки какие-то левые! Нам теперь сидеть полюбэ!.. А я только от армейки отмазался!

— Он, прикинь, Шварц, — преувеличенно бодро сказал Сися, которому тоже было не по себе, — большой палец на ноге себе отпилил, чтобы, короче, к строевой был негоден. Ну не долбоеб, не?!

Шварц ничего не ответил. Мистер Малой повторил, что будет погибать молодым.

— Да ты, вася, не ссы, — обернулся Сися к Бурому. — На малолетку в Старочеркасск заедем и говна делов. Шварц там всех знает. Зима-осень, год долой, восемь пасок и домой, гха-гха!

— Не пойду я ни на какую зону! — взвился Бурый. — Я вообще не при базарах! Я мусорам скажу, что вы меня заставили с вами поехать!

Его паника была настолько неподдельной и заразной, что вместо полагающегося в таких случаях гнева Сися испытал что-то вроде солидарности. Несмотря на браваду, сидеть ему тоже не хотелось — тратить несколько лет жизни на расплату за идиотскую выходку Шварца желания не было; да и в бригаде сидельцев не любили — считалось, и не без оснований, что они никогда уже не смогут избавиться от абсолютно лишних в бандитском деле блатных понятий.

Он собирался было что-то сказать, когда «Нива» подпрыгнула на кочке. Зубы пассажиров лязгнули. В старой магнитоле отошел какой-то контакт, отчего голос Мистера Малого замедлился — бодрый придурочный речитатив превратился в завывание. «Бу-у-о-у-уд-у-у п-а-а-о-а-г-и-б-а-а-о-а-ть…»

Смех Новенького оборвался. Он резко, с хрустом повернул голову в сторону, в которой скрылась «Нива».

Через секунду Степа обмяк, опустился на землю и закашлялся.

— Слышишь, мразь, — спокойно сказал Шварц, на щеках которого снова начал разгораться румянец. — Я тебя сейчас научу…

Он осекся и улыбнулся. Сися, всё это время настороженно смотревший на старшего пацана, замер: этот оскал явно не подчинялся мимическим мышцам лица. Долю секунды назад Шварц цедил сквозь сжатые губы, а сейчас уже широко и спокойно улыбался.

Глядя перед собой чьими-то чужими глазами.

— Нет, — сказал он.

— Хули нет! — снова заверещал Бурый. Если бы «Нива» не была двухдверной, он, наверное, уже выпрыгнул бы с заднего сиденья на полном ходу. — Это вам похуй, в армейку или на зону! А я ебал такие расклады!

Сися нервно заерзал на жестком сиденье: накануне Шварц отдал машину армянам перетянуть салон; те успели только отодрать обшивку — автомобиль понадобился для срочного выездного мероприятия. Брошенное под задницу грязное полотенце не помогало — было ощущение, что сидишь на сковороде.

— Да тебя самого на тюрьме выебут, — рыкнул Сися. Несмотря на стремную ситуацию, с каждой минутой становившуюся всё более стремной, промолчать он не смог — Бурый начал его не на шутку бесить. — Плачешь как соска. На зону даже лучше! В армейке увезут на севера — и кукуй там, жопу морозь.

Не снимая ноги с педали газа, Шварц вдруг рывком повернулся к Сисе.

— Песьи умы.

Его голос звучал как пауки, нежно перебирающие лапками под черепной коробкой.

— Шварц, братух, гасись! Размотаемся сейчас! Ты в поряде?!

— Слава, что с ним? — вякнул сзади Бурый. — Что он буровит?! Он, по ходу, съехал с песьего ума.

Последние два слова Бурый произнес тем же паучьим голосом, которым только что разговаривал Шварц. Сисю затрясло. Парализованный ужасом, он видел, как Шварц начал снимать ногу с газа, но сделать этого не успел — нога, словно вдруг обретшая собственную волю, с силой опустилась обратно. «Нива» с ревом рванула вперед, содрогаясь на неровной дороге. Под капотом что-то нехорошо задребезжало. Голос Мистера Малого замедлился до нечленораздельного воя.

— Вы так от них отличаетесь.

— Слава, я разобью окно! Я прыгну! Мне страшно!

За какие-то десять минут Бурый проделал путь от грозы района (точнее, одного двора в этом районе) до охваченного истерикой мальчика, по чьим веснушчатым щекам катились крупные слёзы. «Нива» неслась вперед в клубах пыли, опасно дергаясь из стороны в сторону.

— Мне приходилось голодать годами, десятилетиями, веками, — продолжал Шварц сквозь улыбку. — Должен признать, что это делало меня неразборчивым в пище. Когда на кону стоит выживание, вкус отступает на второй план.

— Ебни его! Сися, уеби ему! Он поехавший! Мы сдохнем сейчас из-за него, ты что, не видишь?!

Бурый осекся и оскалился.

— Тс-с-с! — сказал Бурый самому себе.

Он вдруг дернулся вперед, врезавшись лицом в металлическую спинку переднего сиденья, откинулся назад и снова с силой впечатал лицо в подголовник, потом снова, снова и снова, словно наказывая самого себя за неведомые, но страшные прегрешения. Сначала сломался его нос. Потом челюсть. Потом надбровная дуга. Даже теряя сознание, Бурый продолжал улыбаться ошметками губ.

— Если ты скажешь хоть слово, — с улыбкой обратился Шварц к Сисе, — то вырвешь свой язык. Это будет мучительно и долго, но, уверен, ты справишься.

В груди у Сиси кольнуло. Он вдруг понял, что выражение «умереть от страха» — не преувеличение.

— О чем я?.. Ах, да. В голодные времена я был вынужден пробавляться низшими существами: овцами, стервятниками, собаками. Как ни удивительно, разум пса на вкус почти такой же, как человеческий. Правда, песий ум — пресный.

Сися медленно потянулся в направлении дверной ручки. Самоубийственная скорость и перспектива размазаться по дороге его уже не пугали — точнее, пугали меньше, чем то, что сейчас сидело в нескольких сантиметрах от него.

— Мне доводилось есть более вкусных собак, чем вы. Но за последнюю тысячу лет я сильно проголодался.

Забыв об осторожности, Сися дернул дверную ручку — и визгливо выругался: двери «Нивы» были заперты. Он начал трясущимися пальцами отковыривать пимпочку перед стеклом.

Бурый позади бился, как пойманная на блесну рыба, и хохотал захлебывающимся смехом, забрызгивая салон кровью из своего раскрошенного лица.

Шварц замотал головой и выпустил руль из ослабевших рук. Его вырвало.

Под капотом «Нивы» что-то громко лопнуло — и автомобиль, потеряв управление, понесся в кювет.

В последнюю секунду перед тем, как мир превратился в алый лязг, неведомая деталь магнитолы встала на свое место. Вой прекратился, и Мистер Малой успел энергично сказать:

— …ать молодым!

— Гражданка Алимова, я еще раз повторяю: заявления о пропаже принимаются по истечении двадцати четырех часов с момента…

— Миленький, да я понимаю, — всхлипывала Ольга Васильевна, — но сделайте что-нибудь, я же под суд пойду, если с ними что-то случилось!

— Ну, как случится — так и пойдете, а пока ничем помочь не можем.

Милиционеров было двое. Один — совсем молодой, лопоухий и прыщавый; он стоял чуть в стороне и молча хмурил белесые брови. Говорил второй — кряжистый усатый дядька с капитанскими погонами, визуально напоминавший не служителя правопорядка, а колхозного свинаря.

По счастью, автобусы с детьми и остальными учителями успели отправиться в сторону Азовского речного вокзала — Ольга Валерьевна по прозвищу Гитлер поняла, что происходит что-то незапланированное, и настояла на скорейшем отбытии, пока дети не разобрались в ситуации и не устроили панику. Костя Ким и так уже начал задавать лишние вопросы: а куда делся Худородов, а где Шаманов… Гитлер сказала, что родители Сухомлина приехали на машине и забрали ребят пораньше, чтобы успеть на чей-то день рождения. Ольга Валерьевна и сама не до конца понимала, зачем она это сделала; куда запропастились восьмиклассники, она не знала, но мысль о том, чтобы застрять в этом кошмарном месте на неопределенное время, сковывала ее ледяным ужасом. Найдутся, не маленькие. В конце концов, за них отвечает не она, а классный руководитель — заслуженный учитель Российской Федерации Алимова Ольга Васильевна.

Быстро и нехорошо стемнело; на опустевшей площадке перед краеведческим музеем, освещенной затянутой сеткой лампочкой, остались только милиционеры, Ольга Васильевна и физрук.

Ах да — и еще Питон.

Прогону Гитлера про день рождения он не поверил ни на секунду — дело явно пахло какой-то очень смешной шуткой, возможно даже, Самой Смешной. Воспользовавшись всеобщей суетой, он скользнул в сторону от «Икарусов» и засел в кустах, из которых отлично просматривалась пустеющая площадка. Когда приехал милицейский уазик, он навострил уши, но ничего интересного долго не происходило — менты со скучными лицами увещевали суетящуюся Ольгу Васильевну, а физрук просто пасся в отдалении. Питон с надеждой подумал, что Крюгера и его дебильных друзей мог поймать маньяк — если верить школьным слухам и подслушанным родительским разговорам, серийных убийц в области развелось немало. Чупров прикрыл рот ладонью и захихикал, представляя, как маньяк насилует и потрошит тупых недоделков. Вот это была бы всем шуткам шутка! Еще смешнее, чем та, которую он утром запустил в действие! Отсмеявшись, Питон снова затаился — может, ему даже удастся увидеть трупы! Почему-то он не сомневался, что Витя Крюгер и его гоп-компания живыми из Танаиса не вернутся.

Историчка не выдержала и зарыдала.

— Ну, может быть, вы хоть приметы запишете, ну, особые… Я не знаю, как это у вас… Ориентировку… Господи, мне же родителям их что-то говорить, темно уже! Степан Степаныч, ну хоть ты им скажи!

Физрук нехотя подошел поближе — он очень хотел, чтобы между ним и Танаисом тянулись километры, но при милиции слиться было невозможно. Степан Степаныч нервно хлопнул ладонями по карманам своих треников.

— Да что говорить-то… Товарищ капитан, сигаретой не угостите?

— Свои кури, — усатый прищурился, оглядел его специальным милицейским взглядом и перешел на кривой деревенский канцелярит. — А вы, уважаемый, употребляли сегодня? Вопреки вмененной обязанности надзора за личным составом?

Степаныч занервничал, но ответить ничего не успел — Васильевна зашлась криком.

Софья Николаевна тревожно листала записную книжку, скрючившись на пуфике у домашнего телефона. Натан Борисович взволнованно ходил по коридору — бесконечная ссора по поводу конституционного кризиса была временно приостановлена.

— Так, вот.

Софья Николаевна несколько раз дернула диск телефона и замерла, слушая гудки. Секунды сложились в минуту. Минута — в две.

— У Ольги Васильевны домашний не отвечает…

— Софа, ну, значит, экскурсия еще не закончилась. Мало ли что… Может быть, у них автобус сломался. Ты только представь, в каком состоянии находится областной транспортный парк!

— Так ведь ночь уже, — мама Пуха вскочила с пуфика и заметалась по коридору. Каждый раз, когда она пробегала мимо, Натан Борисович вжимался в стену — для них двоих прихожая была слишком узкой. — Надо кому-то из Аркашиных друзей позвонить…

— У него их теперь несколько? — приподнял брови профессор.

— Натан, ну какое это сейчас имеет значение! Вот если бы ты уделял собственному сыну побольше времени, то знал бы…

Она не договорила — записная книжка сбивала с мысли. Софья Николаевна нервно перевернула страницу.

— Так, Сухомлину бесполезно — там родители, веришь ли, грызутся целыми днями, дело к разводу. Просто трубку не возьмут, а если и возьмут, то толку никакого не будет. У этого мальчика, Степы, дом на Новом поселении без телефона… Что же делать-то?

— Всё равно звони Сухомлиным. Если что-то, не приведи господь, случилось, они позабудут свои дрязги. Не совсем же они… — Натан Борисович запнулся.

Мама Пуха театрально вздохнула, поморщилась и набрала номер, проговаривая вполголоса его цифры:

— Тридцать четыре… Пятьдесят восемь… Семьдесят семь…

Натан Борисович затаил дыхание. Несколько секунд ничего не происходило.

— Софа, ну что там?!

— Погоди! Не пойму. Видимо, какие-то неполадки на телефонной станции…

Вместо положенных длинных гудков в трубке щелкало и доносились какие-то звуки, похожие на приглушенное дыхание.

Софья Николаевна вдруг вспомнила, как рожала Аркашу; он был слабеньким и, появившись на свет, не кричал, а только тихо скулил. Акушер родильного отделения Центральной городской больницы тогда сказал ей:

— Нет, гражданочка, этот — не жилец. Не переживайте, вы еще молодая, здорового родите.

В груди образовался тяжелый липкий ком. Софья Николаевна готова была забиться в истерике, но не могла вдохнуть — мышцы горла свело спазмом.

— Алло, — вдруг сказали из трубки паучьим голосом.

— Ой, простите ради бога, не знаю вашего имени, — затараторила Софья Николаевна, стряхнув с себя оцепенение. — Это Худородова родители беспокоят, они с Витюшей друзья, так вот, мы хотели только спросить, вернулся ли ваш сын с экскурсии в Танаис, а то ведь темно уже, мы места себе не находим…

— Не переживайте, — было ощущение, что говорящий улыбается. — Он только что со мной говорил, они с… вашим сыном у друга в гостях, скоро придут. Экскурсия, говорит, удалась на славу.

— Спасибо вам огромное, — не выдержал Натан Борисович, нагнувшийся к трубке через плечо жены. — Мы, верите ли, так распереживались! А он не сказал, когда…

Зазвучали короткие гудки.

Родители Пуха переглянулись.

— Это, как я понимаю, отец Виктора? — спросил профессор. — Очень грамотная речь. А ты всё «быдло» да «быдло». Голос только… странный какой-то. Как его зовут, я не расслышал?

— А он и не сказал.

— Аркаша, вообще говоря, мог бы и сам позвонить. Он же знает, как мы волнуемся.

— Послушай, Натан, — Софья Николаевна положила трубку и встала с пуфика. — У него, в сущности, впервые в жизни появились друзья. Как ты себе это представляешь — он в разгар приключений бежит искать телефон, звонить старикам-родителям? Отстань от него, пусть наслаждается юностью.

— Худородов! Сухомлин! Где вас носило?! Я вам головы поотрываю, черти полосатые!

Она снова зарыдала — теперь с облегчением.

Физрук выдохнул и завертел головой, пытаясь рассмотреть нашедшихся восьмиклассников.

Громкого разочарованного вздоха из близлежащих кустов никто не услышал.

Первым на площадку вышел Новенький — по пояс голый, несмотря на по-осеннему холодный вечер. Футболку он зачем-то завязал поперек туловища на манер пояса. Следом показались Шаманов и Крюгер, поддерживающие спотыкающегося Пуха; все четверо выглядели грязными и потрепанными, но вполне живыми. Ольга Васильевна бросилась им навстречу.

— Худородов, что с рукой?! Ты весь в крови! В больницу немедленно! Шаманов, тебе не стыдно?! Положительный мальчик, спортсмен, а туда же! Повлиял бы на них! Петренко, а ты чего заголился?

— Ольга Васильевна, да всё нормально! — преувеличенно бодро сказал Крюгер. — Мы на Донец купаться ходили, порезались немного. Там стёкла на берегу разбросали какие-то нехорошие люди!

— Помолчи, Сухомлин!

— А что сразу Сухомлин?!

Степан Степаныч, всё еще стоявший рядом с милиционерами, громко выдохнул и сказал:

— Дебилы ебаные… Самый стремный возраст…

— Всё, гражданин потерпевший? — равнодушно спросил усатый. — Дальше сами разберетесь?

Физрук потерянно махнул рукой и поискал глазами, куда сесть; он только сейчас осознал, как сильно на самом деле переживал из-за пропавших восьмиклассников, и насколько ему сейчас был бы необходим стаканчик-другой. Точнее, пятый-шестой.

Милиционеры, не прощаясь, двинулись в сторону уазика; юный ментенок на полдороге замешкался, вернулся к Степанычу и, неуверенно оглянувшись на старшего по званию, дал физруку беломорину и полупустой спичечный коробок.

— Вы это самое, ну… Покурите. У меня малой племянник в том году пропал, я, ну, это…

Физрук не знал, что ответить, поэтому молча кивнул и зачиркал сыроватыми спичками, пытаясь прикурить папиросу. Белобрысый лейтенант помялся рядом, попытался еще что-то сказать, осекся и потрусил вслед за старшим по званию.

Степаныча не отпускало. Всё вроде бы закончилось хорошо: придурки-восьмиклассники были живы и, кажется, более или менее здоровы; экскурсия закончилась; менты срулили по своим ментовским делам… Его накрыло беспричинной грустью — верной спутницей начинающегося бодуна. «А, ну да», — подумал Степаныч, выпуская из легких облако вонючего папиросного дыма. Всё в жизни имело рациональное объяснение!

Рация усатого милиционера кашлянула. Отошли они уже достаточно далеко, но вокруг краеведческого музея стояла полная тишина — стих даже ветер, еще недавно шатавший скелеты деревьев.

Усатый поднял рацию к лицу и сказал:

— Третий, прием.

Разобрать ответ было невозможно, но в голосе говорящего слышалось напряжение — это был не рутинный вызов. Физрук приблизился, стараясь не кашлять — дым вдруг начал раздирать легкие.

— …авария на двадцать третьем километре. Как понял, третий?

Усатый, которому только что пришлось попрощаться с домашним вечером перед телевизором с жареной картошкой, малосольным огурцом и двумя по пятьдесят, недовольно спросил у рации:

— Кто хоть?

— Да ебет тебя, Селиванов? — совсем не по-милицейски ответили оттуда. — Выдвигайся на место происшествия. Вроде подростки какие-то. Может, школьники — там какая-то экскурсия сегодня была.

Ольга Васильевна, невесть как оказавшаяся рядом, схватилась за сердце и осела — Степаныч едва успел подхватить ее под локоть.

— Степа!.. Еще кто-то из наших… Да за что же мне это всё…

Усатый капитан милиции всё еще надеялся, что вечер будет испорчен не полностью.

— Вас понял, — недовольно сказал он. — Жертвы есть?

Ответ потонул в помехах. Усатый встряхнул рацию, но уточнений так и не дождался. Он посмотрел на воющую Ольгу Васильевну и злорадно сказал:

— Тоже ваши подопечные? Садитесь в машину — может, опознание потребуется.

Историчка больше не плакала. Она машинально кивнула и рывками, как зомби, пошла к милицейской машине. Степаныч догнал ее и отодвинул в сторону.

— Мужики, я с вами поеду. Ольга Васильевна, с этими побудь, чтобы не сдриснули опять никуда. Я позвоню в город, попрошу кого-нибудь вас забрать. У меня валидол в аптечке, сумка вон там валяется. Всё, давай.

Физрук слышал себя как бы со стороны — кризисная ситуация мобилизовала его и наполнила невесть откуда взявшимися силами. Даже выпить больше (почти) не хотелось — нужно было делать то, что ситуация требует от учителя и от мужчины.

Уазик с физруком и милиционерами уехал. Ольга Васильевна, шатаясь, добрела до той самой скамейки, на которой страдал Шаман всего пару часов назад, и закрыла лицо руками.

Сидящий в кушерях Питон приободрился — кажется, сегодня он все-таки увидит мертвых одноклассников!

Друзья нервничали. Новенький натянул порезанную и окровавленную футболку — было холодно, но историчке было очевидно не до них, а физрук зачем-то уехал с ментами.

— Блин, ребята, надо идти телефон искать, — суетился Пух. — Родители там с ума сходят! Зачем я только на эту чертову экскурсию поперся!

Порезанная ладонь больше не кровоточила, но в голове стоял странный звон, как будто кто-то внутри уронил стакан — и теперь он перекатывался внутри мозга. Крюгер, безучастно распинывавший камешки под ногами, отмахнулся:

— Сиди ровно, понял, дыши жопой. Сходили уже, поискали. Щас Васильевна успокоится, спросим, что куда.

Новенький нервно прохаживался вдоль скамейки.

— Что там случилось-то? Мне домой надо срочно!

— Всем надо, — ответил Шаман. Он переживал за брата, но старался этого не показывать — еще больше нагнетать обстановку не хотелось. Он решил сменить тему. — А чего вы лыбились и хуйню несли какую-то, когда замес пошел?

— Испугались просто сильно. Бывает такое, я читал, — встрял Пух.

— У Гарри Гаррисона своего дебильного? — поинтересовался Крюгер. Он единственный был рад уважительной причине подольше не появляться дома, и потому, успокоившись, снова вел себя как ни в чем не бывало.

Пух что-то возмущенно забубнил в защиту лучшего писателя в мире — именно это вдруг сломало что-то внутри Шамана. Он не мог притворяться, что ничего не произошло; не мог участвовать в глупых беседах про глупых фантастов; не мог не прокручивать снова и снова в голове слова Шварца.

— Блять, короче, — Шаман вскочил со скамейки. — Я буду в город выбираться. Там, по ходу, нездоровые движения какие-то. Мне Леху надо найти. Вы тут сидите, если хотите, мне похуй.

Новенький попытался было усадить его на место, но вовремя отдернулся — Шаман выглядел и вел себя так, словно мог в ответ его ударить, — и примирительно сказал:

— Санек, успокойся. Мало ли что там Шварц говорил — он, по-моему, вообще… Сумасшедший. Он же специально хотел тебя выбесить.

Шаман мотнул головой.

— А Амел чего по нам из волыны шмалял?! А тебя чего пером ткнули — тоже чтобы меня выбесить?!

— Да там хуйня у него, понял, — подкинулся Крюгер, которому было даже немного завидно, что Новый пережил настоящее разбойное нападение, от которого отделался неглубоким порезом и легким испугом. — Пузо как ногтем поцарапано. Шварц, по ходу, лох какой-то — нож от жопы не отличает. Вот я когда в позатом году с гаража наебнулся, кровяки было как из свиньи! В БСМП возили бочину зашивать, наркоз был, всё как полагается!

— Вот мы дураки! — воскликнул Пух. — Надо было на них в милицию заявить! Даже звонить никуда не надо — они же прямо тут были.

— Я с мусорами дел не имею, — презрительно сказал Шаман, часто слышавший это выражение от друзей брата (которые — младший Шаман об этом еще не знал — на самом деле имели с мусорами множество общих дел).

— Да и не будет им ничего, — Новенький задрал футболку и рассматривал свой впалый живот. — Я же и правда царапиной отделался. По закону, наверное, и предъявить-то нечего.

— Пусть возмещают мне моральный ущерб! — не унимался Аркаша.

Ольга Васильевна, о которой они успели забыть, вдруг дернулась на дальней скамейке и залилась смехом.

Все подпрыгнули.

— Вообще-то, ничего смешного, — обиженно пробурчал Пух.

Историчка осеклась и снова обмякла.

— Блять, — прошипел Крюгер. — Пацаны, что-то мне очкливо.

В темных кустах кто-то зашевелился.

Шаман дернул плечами и расслабил руки — любой боксер знает, что с силой бьют только новички. Профессионалы выбрасывают расслабленную руку и сжимают кулак за долю секунды до соприкосновения с оппонентом.

— Эй, кто там! А ну выходи! — крикнул Новенький, который кулаки как раз сжал.

Из кустов выдвинулся Питон.

Выглядел он очень странно — не втягивал сопли и не шмыгал носом, а также не стрелял по сторонам глазками, что было его третьей по невыносимости привычкой.

Улыбка была словно приклеена к его бесстрастному лицу.

— Я потерялся, — сказал он. — Но вы меня нашли.

— Может, он вообще, понял, помер, — сказал Крюгер. — Вот было бы заебись!

— Фу, что ты говоришь! Нельзя так!.. Хотя там как-то непонятно, — Пух настороженно оглядывался — Новым поселением его постоянно пугали родители; похоже было, что не зря. — Я слышал, как Аллигатор кому-то в коридоре рассказывал. Вроде один насмерть, один в коме, а еще один вообще в порядке, даже не поцарапался особо. А кто, что — он не говорил.

Новенький промолчал. Вся эта затея с провожатыми ему не нравилась, но отговорить Пуха с Крюгером было невозможно — каждый день после школы они вели его, как собачку, на 5-ю линию, оставляли у обгоревшего дома и отправлялись восвояси. На резонные вопросы Степы, чем они смогут помочь, если ненавистный Шварц действительно уцелел в аварии и поджидает его у дома, Аркаша повторял свою дурацкую присказку «один за всех и все за одного», а Витя просто делал вид, что ничего не слышит.

Нахаловка притихла. Не лаяли псы, не лаялись местные жители, окна в домах были закрыты. Даже Бычиха уже несколько дней не орала на Быка, что стало беспокоить Новенького — он уже подумывал постучаться к соседям и спросить, не случилось ли чего.

Степа поежился — кажется, с самого Танаиса он не мог согреться.

— Как пузо, Новый? — спросил Крюгер. — У меня, понял, вообще сразу нога прошла. Кровянку смыл дома — а там и нет ничего!

Тот отмахнулся: сначала было не до пореза, нужно было успокаивать ничего не понимающую Бабу Галю и кормить несчастную Машку, а потом, уже под утро, когда он заставил себя осмотреть рану и хотя бы намазать ее йодом, оказалось, что мазать нечего. О случившемся напоминала лишь тонкая розоватая полоска; видимо, рука Шварца дрогнула. А может, и не собирался отморозок его по-серьезному резать — так только, хотел припугнуть. Но потом Степа вспомнил багровый румянец на безносом лице, страшные слова про «научить», пустые оловянные глаза своего обидчика, — и понял: ему просто очень сильно повезло.

— Как там Саша, интересно? — сказал Пух. — Надо его навестить!

— Отстань от него. Он…

Степа поискал нужные слова — и не нашел. По своему опыту он знал, что Шаман сейчас в аду — если с его братом что-то случилось (а с ним, скорее всего, что-то случилось — иначе бы недоделки не осмелились на них напасть), то помочь Саше ничем нельзя. Нужно дождаться, когда боль начнет терять остроту: совсем она не пройдет (как он подозревал, до конца жизни), но со временем желание выть и сдирать с себя кожу сменится бесконечным колючим отупением, как будто голову набили стекловатой. Вот тогда и нужно будет спешить на помощь, а до тех пор…

— А Питон-то, по ходу, окончательно ебнулся после этого всего, — сменил тему Крюгер.

Чупров действительно за прошедшую с окончания экскурсии неделю очень изменился. Идиотских шуток он больше не шутил, к одноклассникам не докапывался, перестал даже шмыгать носом — и Пух поначалу никак не мог сообразить, что́ изменилось в привычном звуковом фоне 8-го «А». Часами Питон странно лыбился, оглядывая класс; учителя, будто сговорившись, перестали к нему обращаться и тем более вызывать к доске. Вокруг Чупрова образовалась мертвая зона.

— Да тут… э-э-э… ебнешься, — матюкаться Аркаша не любил и не умел, но тут никак иначе сказать было нельзя. Развивать тему он не стал.

Возвращения с экскурсии он очень боялся — было очевидно, что мама с папой давно не находят себе места, обзванивают больницы и морги (всех знакомых и милицию они до этого момента уже должны были успеть обзвонить), пьют валидол и заламывают руки. Как объяснить свою порезанную руку, изгаженную одежду и вообще всю ситуацию, он понятия не имел; поездка в лифте на четвертый этаж была самой долгой в его жизни.

В реальности всё оказалось куда более странно: мама с папой напряженно смотрели срочный выпуск новостей (до топтавшегося в прихожей Аркаши доносились слова «Черномырдин», «освобождение от должности» и «экстренный указ») и на его появление откликнулись неопределенными приветственными звуками.

Пух поначалу испытал облегчение, но сразу же страшно обиделся: ничего, что на него дважды за день было совершено вооруженное нападение?! Он демонстративно покряхтел и даже немного застонал, но родители не отлипали от телевизора — только профессор Худородов зачем-то попросил сына передать привет родителям Крюгера. Ну и ладно! Сами еще потом пожалеют! (О чем именно мама с папой должны были пожалеть, Аркаша еще не решил.)

— Васильевна с физруком воообще заболели, — заметил Новенький.

— Ага, заболели, — саркастически передразнил Крюгер. — Стаканыч, понял, стопудэ синячит. А Васильевна, по ходу, просто дома чаи гоняет — завучиха сказала, что она в отпуске.

— В отпуске по состоянию здоровья, — уточнил Пух. — Это и значит, что она заболела.

Никто из них не знал, что еще в Танаисе у исторички произошла серия микроинфарктов, и сейчас их учительница лежала в стационаре кардиологической больницы Железнодорожного района. У врачей было также подозрение на инсульт — соответствующих симптомов не было, но Ольга Васильевна перестала разговаривать.

Про Степан Степаныча, правда, Крюгер попал в точку — физрук страшно, по-черному запил, чего никогда раньше себе не позволял. Ну, почти не позволял: пил он с удовольствием и регулярно, но понемногу — там сто грамм, тут пятьдесят…

— Всё, пришли.

Новенький всё еще стеснялся развалины, в которой они с бабушкой жили, и постоянно норовил распрощаться с друзьями пораньше.

— Попизди еще, — хмыкнул Крюгер, дал Степе несильный дружеский поджопник и рванул вперед. — Кто последний до хаты, тот лох!

Новенький, который всегда велся на такие заходы, припустил за Витей. Пуху никуда бежать не хотелось, но оставаться одному посреди кромешной нахаловской тьмы хотелось еще меньше, поэтому он сказал себе, что никакой он не лох, в детских соревнованиях участвовать не будет, а просто чуть ускорит шаг.

Пух побежал за друзьями, задыхаясь и сопя. Оставаться в темноте одному не хотелось так сильно, что друзей он в конце концов догнал (не забыв мысленно поставить себе пятерку по физкультуре).

5-я линия встретила их приглушенным криком Бабы Гали.

— Степа! Степа!.. — неслось из обгоревшего дома.

Пух замер. Побледневший Новенький трясущейся рукой потянулся к дверной ручке. Крюгер оттолкнул его, дернул дверь и ворвался в комнату.

— Степа-а-а! Степа-а-а! — доносилось из темноты. Бабушкин голос звучал хрипло — кричала она, видимо, давно.

Новенький грохнул кулаком по выключателю.

Кроме лежащей в кровати Бабы Гали и забившейся от страха в угол кошки, дома никого не было.

— Ба, что случилось?! Я здесь! Что такое?!

— Степа, кого ты привел?! — бабушка не переставала кричать. — Кого ты привел?! Что ты наделал?!

Пух, всё еще пытавшийся отдышаться, сказал:

— Не волнуйтесь, уф, пожалуйста, мы Степины друзья, фух…

— Я не про вас, ребятушки, — вдруг спокойно ответила старушка, глядя в потолок незрячими глазами.

— А про кого? — осторожно спросил Новенький, волосы на затылке у которого встали дыбом.

— Про того, кто спал под курганами.

То, что Сережа Питон вдруг начал подолгу зависать в туалете, должно было бы обеспокоить его родителей — как известно, ничего хорошего подросток часами в туалете делать не может. Но с родителями у Чупрова не задалось. Мама Оксана работала, как она это называла, танцовщицей (на самом деле — стриптизершей в ресторане близлежащей гостиницы «Ростов») и не совпадала с сыном графиками — днем она спала, а во всё остальное время ей было не до него. Зато папы у Питона были многочисленные и разные — некоторые делали вид, что его не существует; другие, дыша перегаром и другими взрослыми запахами, учили его быть нормальным пацаном; третьи, словно ощущая свою вину непонятно за что, давали Питону денег на карманные расходы, а также приносили сникерсы и приторные жвачки «Бомбибом» с беспонтовыми вкладышами, которые в школе совершенно не котировались. Общее у всех было одно: довольно быстро они куда-то исчезали, освобождая место для следующего папы. Имен Чупров запомнить не успевал.

Пятилетняя сестра Муся после Смешной Шутки со щенком, которого тоже притащил один из пап, перестала разговаривать и, как это называла мама Оксана, «приболела» — забыла, как есть (кормить ее приходилось с ложечки) и спать (отчего у нее начались обмороки и галлюцинации). В мамином графике на всё это абсолютно не оставалось времени, поэтому Мусю еще полгода назад отправили к двоюродной бабке в Егорлык — с тех пор Питон сестру не видел и особо о ней не вспоминал.

Короче говоря, ломиться к нему в туалет и спрашивать, чем он там таким занимается, было некому. Оно и к лучшему: если бы кому-то всё же пришло в голову это сделать, этот кто-то четко разделил бы свою жизнь на до вторжения и после. Если, конечно, вообще выжил бы.

В туалете (как говорил кто-то из пап, «в совмещенном санузле») Питон стоял, опершись на раковину, и подолгу разговаривал со своим отражением в зеркале.

Точнее, Питон, чьи губы были растянуты в неестественной улыбке, молчал.

А вот его отражение — говорило.

— Пока я спал, вы стали упоительно сложными и восхитительно жестокими. Нет, кровь себе подобных вы обожали проливать всегда — в этом смысле ничего не изменилось. Но тогда вы мучили и убивали только врагов. Сейчас вы терзаете и врагов, и друзей, и случайных прохожих, и невинных животных, и самих себя. Это восхитительно!

Изо рта обычного, не зазеркального Питона стекла ниточка слюны. Если бы он мог вырваться из тюрьмы разума, то визжал бы от боли — мышцы лица свело спазмом улыбки, растянутые губы потрескались, в уголках рта застыли капельки крови.

— Это придает вашим разумам особый, утонченный вкус, — продолжало отражение. — Ваша жизнь стала слаще вашей смерти. Выпивать вас одним глотком глупо. Вас нужно растягивать, как изысканное удовольствие. Я никогда раньше такого не делал, и это удивительное ощущение!

Сущность из зеркала словно бы задвинула Питона на задворки его собственного сознания. Настоящий Сережа как бы дремал на заднем сиденье автомобиля, которым управляет кто-то… Он не смог бы сказать, кто именно. Когда он в мучительном полусне пытался рассмотреть водителя, вокруг сгущалась розовая сладкая вата — такую продавали у входа в парк Горького.

— Подумать только: за три тысячи лет вы успели придумать, как связывать ваши сознания на расстоянии! Правда, для вашего же блага вы ограничили соединение двумя сознаниями за раз и привязали этот процесс к глупым звенящим коробочкам. А вот если бы все сознания мира были связаны, скажем, единой незримой сетью…

Отражение улыбнулось и мечтательно прикрыло глаза.

Настоящий Питон, наоборот, прекратил улыбаться, взвизгнул и начал оседать на растрескавшийся кафельный пол совмещенного санузла.

И вдруг снова пружинисто вскочил и уставился в зеркало.

— Кстати, я тоже люблю смешные шутки, — сказало отражение.

Возвращаясь на следующий день из школы, Пух еще на лестничной площадке понял: что-то случилось. Сначала он не мог сообразить, что́ за гул слышится в подъезде. Аркаша замер с занесенным ключом и прислушался: стало понятно, что из-за соседских дверей доносится синхронное бормотание телевизоров, настроенных на один и тот же канал.

Это было очень странно. Напротив Худородовых жил одинокий военный пенсионер, сроду телевизора не включавший и деливший свое время между дачей, рыбалкой и шахматами с такими же дедами в парке Горького; в третьей квартире на их лестничной площадке обитала семейная пара, у которых, по наблюдениям Пуха, и телевизора-то не было — зато был магнитофон, постоянно игравший песни групп «Наутилус Помпилиус», «ДДТ» и «Бригада С». Мама неоднократно ходила к соседям скандалить, но толку было мало — «Наутилус» на час-другой затихал, а потом возобновлялся с новой силой.

Из квартиры Худородовых доносился ровно тот же телевизионный бубнеж, что и от соседей.

Обуреваемый дурными предчувствиями, Аркаша отпер дверь, скинул кроссовки и рысью рванул в гостиную.

Мама в своем попугайском халате сидела за столом перед пустой чашкой, покрытой чайными разводами, и в ужасе смотрела в экран телевизора. Показывали что-то очень нехорошее: толпа с красными флагами ломилась в какое-то здание, потом в кадр задним ходом вдвинулся грузовик и протаранил стеклянные двери. Камера дрожала, изображение было размытым, но слова диктора о штурме телецентра «Останкино» и человеческих жертвах не оставляли никаких сомнений в том, что происходит.

Впервые с момента обострения Взрослой Хренотени Аркаша по-настоящему испугался. Во-первых, диктор, которому по должности положено звучать бесстрастно и слегка снисходительно, запинался и глотал слова. Во-вторых, люди гибли не где-нибудь на другом конце мира, а всего в нескольких сотнях километров — да еще и в «Останкино»! Сам Пух в телецентре, конечно, никогда не был, но наизусть знал его адрес: улица Академика Королева, дом 12. Дело в том, что он несколько раз слал письма в передачу «Зов джунглей» на имя ее ведущего Сергея Супонева — план заключался в том, что Супонев прочитает письмо, поразится нешуточной начитанности и уму незнакомого мальчика Аркаши, и позовет его сниматься в передачу, где зачислит в команду хищников. Письма, правда, остались без ответа, но отступаться Пух не планировал — и вот теперь было непонятно, что будет с любимой передачей, жив ли Супонев и что будет дальше.

Пух всхлипнул.

Мама подняла на него покрасневшие глаза и сказала:

— Садись, сын. В конце концов, не каждый день становишься свидетелем исторического события, пусть и такого кошмарного. Садись, смотри в прямом эфире, как гибнет эта несчастная страна.

Пуху хотелось есть, но мысль об очередной банке консервов вызвала рвотный рефлекс. Поэтому он послушно опустился на диван и вперился в экран — правда, показывали там по кругу одно и то же (эфир, похоже, был все-таки не очень прямым). Грузовик снова впечатался в стеклянные двери. Толпа с флагами снова хлынула в пролом. Диктор говорил о массовых беспорядках и начале гражданской войны.

— У мэрии стрельба… — сказала в пространство Софья Николаевна. — ОМОН открыл огонь на поражение. Они кричали «Руцкой — президент» и «Вся власть советам». Размахивали красными флагами — и это после десятилетий большевистской свистопляски!

Пух не знал, что́ на это отвечать, но ответа и не потребовалось — из прихожей донесся грохот распахнутой двери, после чего в гостиную тяжело ввалился профессор Худородов. Он вернулся домой задолго до конца рабочего дня (неслыханное дело!), очевидно нетрезвым (абсолютно неслыханное дело!) и в грязной уличной обуви (в этот момент Пух впервые по-настоящему осознал, что является свидетелем конца света).

— Софа, — выдохнул папа, даже не поздоровавшись с Пухом. — Это что же… Как же… Это же просто пиздец…

От шока Аркаша забыл, как дышать.

Вместо того, чтобы взвиться в гневе и кричать «что ты себе позволяешь при ребенке», «на руках твоего солдафона кровь невинных москвичей» и «немедленно сними уличную обувь», Софья Николаевна заговорила тихим надтреснутым голосом:

— А ведь даже при всей моей ненависти к этому сапогу я была уверена, что они смогут найти компромиссное решение с Ельциным. Это так неожиданно и так страшно, Натан. Как будто… Как будто что-то вдруг сломалось. Как будто открылся ящик Пандоры. Как будто джинн вырвался из бутылки.

Профессор Худородов уронил на пол портфель, прислонился к стене и громко, навзрыд заплакал.

Пуху хотелось одновременно зарыдать, провалиться сквозь землю и перемотать время хотя бы на день назад, когда родители просто часами друг с другом собачились, крича непонятные слова «алкснис», «ельцинский фашизм» и «межрегиональные экономические ассоциации».

Дальше произошло и вовсе неожиданное: мама встала и порывисто обняла нетрезвого профессора. Тот от неожиданности напрягся, но через секунду обмяк, обнял ее в ответ и затрясся в беззвучных рыданиях.

Политический кризис в стране достиг точки кипения, но кризис в семье Худородовых, кажется, завершился — не в таких выражениях, но в таком смысле подумал Пух.

По обоим пунктам он ошибался.

Родители Крюгера на напряженную ситуацию в стране не обратили ни малейшего внимания — в конце концов, Москва была далеко, и кто, в кого и по какому поводу там стреляет, маме Свете и папе Сереже было абсолютно насрать.

— Во-первых, я сто раз говорила, что останусь на ночь у подруги! Во-вторых, тебя вообще не должно ебать, где и с кем я провожу время! С хуев это ты вдруг вспомнил, что у тебя есть жена?!

Всё это с теми или иными вариациями доносилось из кухни, пока Крюгер скрежетал зубами и смотрел сквозь общую тетрадь, лежавшую перед ним на столе. В тетради надо было решать задачи по алгебре, с которой у Вити в последнее время всё было очень плохо (справедливости ради надо сказать, что очень плохо у него было не только с алгеброй), но вместо этого он вдавливал ручку в центр листа, наваливался на нее всем весом и тащил по направлению к себе, оставляя в ни в чем не повинной тетради рваную рану. Потом еще одну. И еще одну. Вместо мыслей в голове звучал оглушительный ватный гул, как будто там работал обитый подушками трансформатор.

Отец за стеной что-то бухтел. Слов разобрать было невозможно, но тон был непривычным — он явно не оправдывался, а пытался бычить. Что маму, разумеется, только раззадоривало.

— Ах во-о-он оно что, — противно протянула она. — Вы посмотри-и-ите, да у нас никак настоящий мужик завелся! Охуеть, как говорится, и не встать!

Папа что-то буркнул.

— Ой, а что Ашот?! — маму несло. — Ашотик — мой давний хороший друг, мы знакомы тысячу лет! Да, иногда мы ездим поужинать на Левый берег. Почему? Потому что муж у меня пьяное быдло, которое уже забыло, что жену нужно иногда выводить в свет!

Обожаемая мамой риторическая связка «почему — потому что» Витю всегда немного бесила. Услышав ее сегодня, он почувствовал, как его заливает белая сияющая ярость.

Надо отключиться. Подумать о чем-то другом. Велик был соблазн сбежать на улицу и просидеть до глубокой ночи в генеральном штабе, но мешали два обстоятельства. Первое: ничто уже не напоминало о недавней аномальной жаре; поздним вечером на холодном дереве существовал реальный шанс заработать воспаление легких («будут знать», — мелькнула и исчезла мстительная мысль). Обстоятельство второе: где-то на районе могли бродить ненавистные Сися, Бурый и Шварц. Точнее, бродил из них кто-то один: если верить Аллигатору, остальные выбыли из строя — один насовсем, второй… возможно, тоже насовсем. Но риск всё равно был слишком велик: несмотря на свою истерическую показную браваду, Сухомлин прекрасно понимал, что встреча с любым из выживших недоносков грозит ему травмами, если не… Тьфу, блять! Называется, подумал о чем-то другом!

Общая тетрадь получила еще одну рану. Мать всё время долбала его необходимостью быть аккуратным и бережливым, не упуская возможности напомнить, что работает в этой семье только она, а они с отцом только жрут, срут и портят вещи, которые не покупали. На Крюгера эти выступления производили эффект, прямо противоположный желаемому: он принципиально ломал грифели карандашей, потрошил тетради (из их листов делались самолетики, машинки и полигоны для игры в точки) и засирал одежду, иногда с разбега прыгая для этого в лужи. Пару раз он пробовал прекратить есть, но после нескольких часов урчания в желудке сдавался — за что ненавидел себя (и не только себя).

Голос отца за стеной вдруг стал на тон громче.

— За кого ты меня принимаешь?! Д-д… Дура ебаная!

— Ебаная, да не тобой! — взревела мама, словно специально ждавшая подходящего момента. — У тебя, Сереженька, от шмурдяка давно хер стоять перестал, если ты забыл!

Крюгер спокойно подумал: интересно, много ли усилий понадобится, чтобы проткнуть себе острием ручки барабанные перепонки?

— Да заткнешься ты или нет?! Что я тебе сделал-то такого?!

Папа Сережа был по жизни человеком мягким и, честно говоря, жалким.

— Да проще сказать, чего ты не сделал! — по тону было понятно, что мама театрально загибает пальцы. — На нормальную работу так и не устроился — а действительно, зачем, и так же у нас всё отлично! Даже, я бы сказала, охуенно! Тепло, светло и мухи не кусают! Бухать не бросил, хотя сто раз клялся и божился. Почки свои ебаные лечить не стал — ну это ладно, хоть недолго с тобой мучиться буду!

— Не смей при Витюше!..

— Ну вот Витюшу заделал, это да, — имя сына мама произнесла с издевательским посвистом. — Хотя и не факт, что это был ты…

Внутри Крюгера что-то оборвалось.

Ровно то же самое, судя по всему, оборвалось внутри отца — из кухни донесся грохот падающей табуретки, а мама прервала свой монолог на полуслове и вскрикнула.

Витя отшвырнул истерзанную тетрадь и бегом ринулся из комнаты — уже зная, что́ он сейчас увидит. Отец никогда не поднимал руку ни на него, ни на мать — и гордился тем, что никогда не переступал определенной черты. В моменты, когда Светлана попадала в особенно уязвимые места (никто так не умеет попадать в особенно уязвимые места, как некогда любящие люди), он дергался, сжимал вялые кулаки, шипел ругательства, но никогда не переводил конфликт, как это называла школьная завуч, в физическую плоскость.

Крюгер ворвался в кухню ровно в ту секунду, как отец неумело, но звонко ударил мать по лицу.

Время остановилось.

За доли секунды Витя испытал спектр хаотичных эмоций — в диапазоне от ярости до тоски, после чего остановился на облегчении. Ад, в котором он жил, после такого точно прекратится — после того, что сделал отец, обратного пути в ненормальную нормальность последних месяцев уже не было. Что придет ему на смену, было непонятно, но хуже явно не будет. Точнее, наверняка будет еще хуже, но по-другому.

Светлана, держась за щеку, посмотрела на мужа вдруг потеплевшими глазами и сказала одну из самых диких фраз, слышанных Крюгером в жизни (а недавняя экскурсия в Танаис задала в смысле диких фраз новую высокую планку):

— А я думала, ты совсем уже не мужик…

— Пошла ты нахуй! — рявкнул отец и выбежал из квартиры, оставив входную дверь распахнутой.

Мать, так и не взглянув на замершего в дверях кухни Витю, после короткого замешательства устремилась следом.

На похороны Бурого Сися не пошел.

Причин на это было несколько. Во-первых, покойный давно уже бесил Славу своей болтливостью, трусостью и общей припиздью; Сися не знал афоризма Макиавелли, согласно которому мужчину нужно судить по людям, которыми он себя окружает, но о чем-то подобном давно уже начал интуитивно догадываться. Во-вторых, так получилось, что к своим шестнадцати годам Сися на похоронах ни разу не был — родни со стороны отца он не знал, а мамкина баба Зося была жива и для своих восьмидесяти шести лет даже довольно свирепа. Как любой первый раз, первые похороны запомнятся на всю жизнь, поэтому размениваться на Бурого в этом смысле казалось как-то тупо и неуместно — мало ли таких каждый день ложится в землю по собственной дурости. В-третьих и в самых главных, Сися очень хорошо помнил, как именно погиб его прихлебатель. Он не знал, кто был обладателем паучьего голоса и что заставило Бурого раскрошить собственное лицо о металлический подголовник, но находиться в нескольких метрах от тела, в котором… которое… короче, таких дураков не было. Бояться Сисе было непривычно — страх был уделом хорей, лохов, шестерок и прочих недоделков; даже Шварца он не то что бы боялся — скорее, понимал, что силы неравны и закусываться с отморозком пока бессмысленно. А хотя, напоминал он себе, теперь-то коматозный Шварц лежит бревном и ссыт в трубочку — при желании можно навестить его в стационаре БСМП, улучить момент и что-нибудь отрезать на память о том окурке, который он имел глупость швырнуть Сисе в лицо.

Была и четвертая причина, по которой на похороны идти было не вариант: когда мусора выковырнули его из раскуроченной «Нивы», началась суета, в процессе которой селюки-милиционеры даже забыли его допросить. Сам Сися тогда пребывал в шоке, ничего не соображал и всё время ощупывал свои руки, не в силах поверить, что не только остался жив, но и, как шутили во дворе старшаки, «обделался легким испугом». Лопоухого лейтенанта рвало при виде того, во что превратился Бурый. Колхозного вида усач в ментовской форме гавкал в рацию, вызывая скорую для Шварца. Единственным, кто обратил на Сисю внимание, был посторонний хер в несвежем спортивном костюме — этот вася сверлил Славу глазами и всё порывался что-то сказать. Допустить этого было нельзя, поэтому Сися, так толком и не придя в себя, развернулся и пошел по пыльной дороге обратно в сторону Недвиговки. Хер в костюме что-то вякнул вслед, но на погоню не решился — еще бы ты решился, гха-гха, ретроспективно думал Сися. Как он словил попутку до Ростова, что говорил ее водителю и почему его костяшки потом оказались окровавленными, осталось за кадром, но это было и неважно — главное, что его не задерживали, не допрашивали и вообще, кажется, особо не заметили. Дважды за несколько минут, короче, повезло так, как немногим везет суммарно в жизни!

Вернувшись домой, Слава стал думать, что делать дальше; ничего не придумал — и решил, что будет просто жить как жил: днем тормозить лоходромов у арки Немецкого дома, а вечером и ночью двигаться со старшаками. На бурсу (которая официально называлась «Колледж операторов станков с числовым программным управлением») он давно положил хуй; путей оттуда всё равно было только два — в тюрьму или в беспросветную жизнь заводского кузьмича на «Ростсельмаше» или «Роствертоле». Ни один из этих вариантов Сисю не прельщал, поэтому он еще давно отловил на районе пару лоховатых однокурсников, дал им свою зачетку и пояснил: как они будут собирать в нее оценки и автографы преподавателей, его, Сисю, не ебет вообще ни разу. Раз в квартал ло́хи приносили зачетку в условленное место и отчитывались о проделанной работе, за что получали награду — отсутствие пиздюлей. Схема, короче, работала.

Правда, жить как жилось после приключения в Недвиговке не получалось. Без Бурого в арке было скучно — глумеж над лохами, оказывается, требовал слаженной командной работы. Больше ни с кем из ровесников на районе Сися не общался (см. «инстинктивное понимание афоризма Макиавелли»), а старшаки такой хуйней не занимались. Самое стремное: несколько раз Сися ловил себя на том, что по привычке начинает говорить «Бурый, приколи…»; после этого он моментально осекался и покрывался мурашками. Ответная тишина не пугала. Пугал паучий голос, который мог ответить за Бурого.

Вечерние посиделки в беседке тоже прекратились: кто-то из старших просто исчез, другие нервно перешептывались и при виде Сиси говорили, чтобы он уебывал, пока голова на месте. Всё это было очень странно и непривычно. Слава даже начал подумывать о том, чтобы вернуться в бурситет, — когда случилось одно неприятное событие.

Во дворе в тот вечер было тихо, но там в последнее время всегда было тихо — даже обычно горластые тетки перестали перекрикиваться с балконов, увлеченные какой-то московской херней, которую бесконечно показывали по телевизору. Сися вышел из своего подъезда, от скуки решив сходить на тренировку: обычно зал он презирал, в вопросах бакланки полагаясь на природную мощь и собственное везение.

Когда из беседки ему навстречу поднялся невысокий мусор с майорскими погонами, Сися понял, что везение закончилось. Возможно, теперь уже навсегда.

— На два слова, — сказал Азаркин. Вопросительной интонации в его голосе не было.

Сися заозирался было по сторонам, но быстро себя одернул — так делали только останавливаемые на гоп-стоп лоходромы, до последнего неспособные смириться с неизбежным. Опасаться было, собственно говоря, пока нечего: этот хищный жилистый майор ничем не напоминал тех колхозных ментов, которые могли бы его искать, и от которых Слава с такой легкостью ушел несколько дней назад (в его уходе не было никакой легкости, но Сися часто переигрывал этот эпизод в голове, с каждым разом ретроспективно добавляя себе всё больше молодецкой удали).

— Бурцева ты ебнул? — этот вопрос майор задал вполголоса, не отвлекаясь от возни с пачкой сигарет и зажигалкой.

Сися похолодел. Бурцев был, разумеется, Бурым — на районе не любили утруждаться придумыванием замысловатых погонял.

— А…

— Хуй на, — спокойно сказал мусор, убирая зажигалку в карман и выпуская Сисе в лицо облако дыма. Представляться он не спешил. — Да не ссы; знаю, что не ты. Там непонятно как-то. Судмедэксперт говорит, что сердце не выдержало. Я ему, в принципе, доверяю, но таких невыдержанных редко в закрытых гробах хоронят. Присядь.

Так и не сказавший с момента встречи ни одного членораздельного слова, Сися на ватных ногах прошел в беседку и криво, на полжопы, опустился на скамейку. Мусор вдвинулся следом — при всей внешней субтильности он сразу занял всё внутрибеседочное пространство. Мимо прошел кто-то из соседей, злорадно покосившись на разворачивающуюся сцену.

— А какие тогда ко мне вопросы? — огрызнулся Слава. Первый испуг прошел; он вдруг понял, что у старшаков, если они его сейчас запалят, могут возникнуть резонные претензии.

Не меняя выражения лица и снисходительного тона, майор Азаркин объяснил, что́ связывало его со Шварцем; почему роль Шварца теперь будет выполнять Сися; и что с ним, Сисей, будет, если он вздумает выебываться и/или относиться к своим новым обязанностям без должного рвения.

— …Фармацевту я брякну на днях, от него люди подъедут, передадут всё что надо. Э! Але!

Майор пощелкал пальцами перед остекленевшими глазами собеседника. Тот вскинулся и заморгал.

— Я… Я не умею, я же…

— Ну, еб твою, научись, — весело сказал Азаркин. — На кошках потренируйся. Здравия желаю!

Он выкинул окурок и пошел было прочь, но остановился на полушаге, что-то вспомнив.

— Слушай, Ситников, а что там, в Недвиговке, случилось? Ну так, между нами, девочками. Мне похуй, в принципе, просто с Бурцевым непонятка. А я непоняток, знаешь, не люблю.

Монотонный рассказ о порезанном Шварцем восьмикласснике на Азаркина впечатления не произвел, но происшествие в «Ниве» заставило майора навострить уши.

— …Бурый, то есть Бурцев, сначала понес хуйню, а потом стал биться о сиденье. А Шварц тоже стал говорить хуевым, ну, странным голосом, отпустил руль, мы и размотались.

— Секунду. А Бурцев тоже как-то не так говорил до этого?

Сися замешкался. В пересказе всё это звучало бредом сумасшедшего, но он не мог заставить себя не только врать майору, но и умалчивать о наиболее диких подробностях случившегося.

— Голос был… Они как будто одним голосом говорили.

— Одним голосом, — задумчиво повторил Азаркин, закуривая очередной «честерфильд». — Я понял. Точнее, нихуя по-прежнему не понял, но мы с тобой, Ситников, еще пообщаемся. Мы теперь будем часто видеться.

Русиста Олега Федоровича по прозвищу Аллигатор побаивались, но в целом уважали — он не беспредельничал, как Гитлер, но спуску никому не давал и никогда не позволял восьмиклассникам вывести себя из душевного равновесия. Редкие, зализанные назад пегие волосы, скуластое лицо, готовое оскалиться в хищной улыбке, чуть присыпанный перхотью коричневый костюм, пиджак всегда застегнут на все пуговицы, — Аллигатор не только выглядел, но и был человеком, способным быстро и жестко пресечь любую форму публичного неуважения к себе.

Больше всего на свете Олег Федорович любил две вещи — оставлять в тетрадях учеников длинные издевательские комментарии красной ручкой и давать заковыристые диктанты (первое часто являлось последствием второго). Пуху было нормально: в правилах русского языка он путался, но инстинктивно писал правильно и прекрасно воспринимал тексты на слух. Отбив заковыристую подачу Аллигатора («…сказала Ольга Николавна», — очевидно было, что писать надо «Ольга Николаевна», с буквой «е») и подождав, пока учитель пройдет мимо, Аркаша осторожно огляделся. Крюгер пыхтел рядом, что-то лихорадочно зачеркивая в похудевшей и растерзанной общей тетради. Новенький, сразу после (ебучего) Танаиса пересевший за парту к Шаману, обеспокоенно косился на соседа: тот невидящими глазами смотрел на чистый листок и побелевшими пальцами сжимал ручку. Ни одного слова диктанта он так и не написал.

Пух вздохнул. Всё это было неприятно, но предсказуемо. Кто вел себя странно и дико, так это Питон.

Подозрительно быстро излечившийся от своего хронического насморка, Питон что-то резво писал на листке вслепую — взгляд его был направлен на сидящую впереди Аллочку, а к губам приклеилась странная улыбка. Не прекращая писать, он вдруг наклонился вперед и что-то прошептал — что именно, Аркаша не расслышал.

Аллочка дернулась, но промолчала. Юбка, сидевшая с ней рядом, с ужасом оглянулась — но встретилась с ледяным взглядом Аллигатора и снова уткнулась в листок со своим диктантом.

Пух забеспокоился. Выходку Аллы в Танаисе он не забыл, но давно уже ее для себя рационализировал: очевидно же, что девочка просто не знала, как завязать с ним разговор, и выбрала для этого формат неудачной шутки. Ничего страшного! В конце концов, чувство юмора — дело наживное!

Питон снова что-то прошептал в блондинистый затылок, не переставая улыбаться.

— Тебе пиздец, мудак сопливый! — взревела Алла, с грохотом отодвигая стул. Ее губы тряслись, а в глазах блестели слёзы.

Класс в ужасе замер. Даже Олег Федорович потерял самообладание и с отвисшей челюстью уставился на разворачивающуюся сцену.

— Только попробуй завтра в школу прийти, гондон! — кричала Аллочка сквозь рыдания. — Сука!..

Она сгребла с парты свои вещи и, не обращая внимания на протестующие возгласы Аллигатора, выбежала из класса. Юбка рванулась было следом, но быстро передумала, села на стул и уткнулась в свой листок. Ей было над чем подумать: легендарная невозмутимость крутейшей Аллы, чей отец был главным бандитом города, только что рассыпалась на части из-за нескольких слов, сказанных придурком-одноклассником. Юбка кляла себя за то, что ничего не расслышала из-за идиотского диктанта идиотского Аллигатора.

Питон лыбился и поблескивал чужими глазами.

— Олег Федорович, можно выйти? — спросил он, не забыв предварительно поднять руку.

Учитель начал было что-то говорить, но вместо этого лишь вяло махнул рукой. Он только что понял, что сил на… всё это у него больше не осталось. Кольнула поджелудочная, во рту появился кислый привкус — врачи давно предупреждали его, что нервничать и нарушать кислотно-щелочной баланс ни в коем случае нельзя; дело может закончиться стационаром, а то и чем похуже. Олег Федорович опустился на свободный стул за предпоследней партой и прикрыл глаза — никогда раньше он ничего подобного не делал.

Класс не дышал.

Дверь за Питоном деликатно и почти беззвучно закрылась.

— Это че такое было? — прошипел Пуху на ухо Витя, который только сейчас отвлекся от каких-то своих мыслей и вскинулся, удивленно оглядывая потрясенный класс. — Питон Аллу довел?

Аркаша молча смотрел на бледного Аллигатора, из пальцев которого выпала его неизменная красная ручка.

— Э, — Витя помахал рукой перед лицом друга. — Харэ морозиться, понял?

Пух отлип и помотал головой. Он успел заметить что-то странное в походке Питона — тот словно бы подволакивал ногу и дергал левой рукой, как будто опираясь на невидимую трость. Выглядело это как… Он не мог вспомнить, как что именно — но что-то очень знакомое, хотя и далекое.

Звонок с урока избавил его от необходимости разговаривать с Крюгером, но воспоминание продолжало крутиться на задворках сознания еще долго. Уже в подъезде, протягивая руку к кнопке вызова лифта, Аркаша замер.

Когда Пуху было семь лет, профессор Худородов ездил на научный симпозиум в Югославию, откуда привез какие-то бумажки («инвалютные рубли», — с придыханием говорила мама), жестяную банку оливок (так и не открытая, она до сих пор стояла на почетном месте в серванте) и, самое главное, заводного шагающего робота! Аркаша был от подарка в таком счастливом шоке, что брал робота с собой даже в кровать; ставил на бортик ванны, когда купался; бережливо заводил игрушку только по выходным и подолгу мечтал о несбыточном — втором таком же роботе, чтобы первым не жалко было играть каждый день. Робота он сразу же назвал красивым футуристическим именем Аркан.

Строго говоря, шагающий робот Аркан — не шагал: вместо этого он как бы по очереди подволакивал свои металлические ноги, и по этой причине умел двигаться только по прямой, и то недолго — пружина быстро ослабла, а потом и вовсе выскочила из какого-то своего крепления. («Произведено в соцстране, что ты хочешь», — язвительно и непонятно говорила мама папе под аккомпанемент горестного Аркашиного воя.) После поломки робот еще какое-то время продолжал передвигаться, но делал это неуверенными рывками, словно готовый на каждом шагу развалиться на части.

Именно так сегодня выходило из класса то, что еще недавно было Питоном.

Аллочка быстрым шагом шла по улице Тельмана, не разбирая дороги и не обращая внимания на встревоженные взгляды редких прохожих — слёзы застилали глаза, горло сжимал спазм истерики. Было пасмурно, серо и холодно, но она так и не осознала, что забыла свою «жеваную» голубую олимпийку в классе. В ушах стоял шепот сопливого уебка, который…

Она не столько услышала, сколько ощутила за своей спиной присутствие. Голова закружилась, стала подкатывать паника — у Аллочки было ощущение, что по сонной улице, где автомобили можно было пересчитать по пальцам, следом за ней мчится самосвал.

Она оглянулась.

То, что еще недавно было Питоном, лыбилось и хромало следом. В октябрьском пейзаже он выглядел неуместно, словно неумело вклеенная кем-то фотография.

— Ты не понял?! — крикнула Аллочка через плечо. — Тебе пиздец! Отъебись от меня!

Она рванула по направлению к переулку Семашко — нужно было как можно скорее оказаться дома, запереть дверь на все замки, спрятаться, укрыться. В узких «мавинах» бежать было неудобно; Аллочка споткнулась и взвизгнула, подвернув лодыжку.

Как оказалась дома, она не помнила. Мамы, к счастью, не было — объяснять ей причины своего состояния Аллочка хотела меньше всего на свете. Захлебываясь рыданиями, она бросилась в свою комнату, увешанную фотографиями Джулии Робертс и самого красивого участника группы «На-На» Владимира Левкина, заметалась, судорожно задернула шторы и замерла во вдруг наступившем полумраке.

Набрала воздуха в грудь. Тяжело, в несколько приемов, выдохнула, всё еще подрагивая от сдерживаемой истерики.

В голове немного прояснилось. Срываться в классе, конечно, было нельзя — Аллигатор сто пудов начнет вонять и жаловаться директрисе; Юбка и все остальные прихлебалы будут перешептываться за спиной (в глаза никто из трусливых сучек ничего не скажет, мысленно хмыкнула Аллочка); с сопливым недоделком надо будет что-то делать — спускать такое с рук ни в коем случае нельзя. Интересно, кстати, с каких хренов он так осмелел?.. Чупров, конечно, и раньше периодически пытался ее подъебывать и распускать стремные слухи, но к прямой конфронтации никогда не переходил — тщательно выстроенная Аллочкой репутация бандитской дочки держала мудака на расстоянии. Репутации было жальче всего — теперь ее придется медленно и кропотливо восстанавливать. Сучий Питон…

Она топнула ногой, поморщилась от боли в подвернутой лодыжке и решительно распахнула шторы.

Чупров сидел на скамейке у подъезда, лыбился и смотрел прямиком в ее окна.

Быстро темнело, начинал капать мерзкий осенний дождь, но Питон не обращал на всё это внимания — даже когда ледяная капля скатилась за воротник куртки, он не дернулся и не моргнул.

Аллочка вскрикнула и отшатнулась.

Ей вдруг стало страшно за маму, которая должна была скоро вернуться; страх был иррациональным: в конце концов, какой вред маме мог причинить какой-то восьмиклассник? Но оставлять сопливую мразь у подъезда было нельзя — как и прощать то, что он за ней проследил и теперь знал, где Аллочка живет. Надо было срочно что-то делать.

Не включая свет, она зашла в гостиную и взяла с дивана трубку кнопочного телефона. Начала набирать номер. Замешкалась. Нажала сброс. Прикусила губу и снова набрала номер пейджингового оператора.

— Здрасьте, абоненту «Алексей» сообщение.

— Диктуйте, — сказал равнодушный женский голос из трубки.

— «Набери на домашний». Подпись — Алла.

Трубка почти моментально запиликала и заморгала зелеными огоньками кнопок.

— Ну че ты? — не поздоровавшись, сказал тасочный голос. — Надумала?

— Леш, у меня проблема, ну, дебил один из школы, — затараторила Аллочка. — Он, я не знаю, клея обнюхался, орет, в квартиру ломится, мне страшно…

В таких вопросах, как инстинктивно понимала Аллочка, не грех было и преувеличить опасность — рыцарь гораздо резче рванет расправляться с агрессивным наркоманом, чем с мокнущим под дождем на лавочке полудурком.

— Я тут по делам кружу, с автомата набрал. Че там у тебя? Быстро говори, пацаны ждут, — обозначил рыцарь (наверняка сидевший дома, как и всегда). — Сама никак не порешаешь?

— А, не вопрос, — легко согласилась Аллочка, старавшаяся не смотреть в сторону окна. — Тем более он мощный, ты, по ходу, не справишься. Ладно, давай, Алёша!..

— Так, э! — рыцарь был туповат, поэтому с ним работали даже самые элементарные психологические приемы. — Ща подскочу, не рыпайся. И это, слышишь… Гулять будешь со мной?

Леша был сыном маминой подруги со смешным именем Октябрина — он учился в девятом классе лоховской 50-й школы и безо всяких оснований считал себя начинающим бандитом. Еще в далеком детстве, когда мамы водили их на одну детскую площадку, Леша решил, что Аллочка обязательно должна с ним встречаться; ни прошедшие с тех пор годы, ни здравый смысл (Леша был крупным, но глупым и страшненьким мальчиком), ни то, что Аллочка его недвусмысленно избегала, этой ситуации не изменило. Прибегать к его помощи не хотелось — пристанет, как банный лист к жопе, замучаешься потом сливаться… Но Леша был одним из немногих, кто знал о ее семейной ситуации, и единственным, кому на эту ситуацию было насрать. Уж с ним-то о репутации бандитской дочери можно было не беспокоиться.

— Гулять?.. А, да, конечно.

— Пошли завтра мороженого поедим в парк Горького?.. А не, стой, у меня движения завтра… Послезавтра тогда, да? Забились?

— Ой, Лешенька, он сейчас дверь выломает, — пропищала Алла и повесила трубку.

Рыцарь Алёша, успевший забыть, что он «кружит по делам», нарисовался быстро — жил он в паре кварталов, на улице Мечникова, неподалеку от Института народного хозяйства. По случаю предстоящей разборки с Аллочкиным обидчиком он надел черную куртку из кожзама (на пару размеров больше, чем надо, хотя продавцы вещевого рынка на Лендворце уверяли, что «как на вас сшито»). Выглядывавшая из-за штор Аллочка невольно хмыкнула, на долю секунды забыв о беспокойстве, — спаситель выглядел тупо и комично. Но оборзевшему Питону должно было с лихвой хватить.

Не обратив внимания на Питона, Леша рванул дверь подъезда и, отряхиваясь и фыркая от холодного дождя, решительно направился было внутрь. («Придурок», — прошипела Аллочка двумя этажами выше.)

— …считали, что я питаюсь душами, — вдруг с улыбкой сказала оболочка Питона, словно продолжая начатый разговор. — Это, разумеется, неправда. Душ-то, между нами говоря, у вас почти и нет — так и с голоду помереть можно.

Леша отпустил дверную ручку, обернулся на странного мокрого придурка и насупился — он надеялся, что тот испугается опасного бандита в кожане и заткнется.

— Самое простое, хотя и не вполне верное объяснение звучит так: я питаюсь сильными эмоциями. Дело в том, что ваши далекие предки испытывали самые острые эмоции в момент собственной смерти — так что путаница вполне объяснима.

Рыцарь слушал эту пургу, ошалело хлопая белесыми ресницами. Что он несет?.. Малолетки сейчас вообще берегов не видят, «Момента» нанюхаются и барагозят; вон, аж голос посадил… Стоп! Это, наверное, тот самый утырок-торчок, про которого говорила Аллочка!

— А вот вы так усложнили свои жизни, так запутали всё простое, что смерть встречаете как облегчение. Острее всего вы чувствуете обиду, ревность, желание причинить боль, унижение… Всё это намного вкуснее и питательнее, чем пресная смерть в омуте хохота. Вы превратились в деликатесы. Целый мир ходячих, дышащих, нежных деликате…

Скользящий удар по скуле помешал ему договорить. Так и не разобравшись, что происходит, Леша решил перейти к делу — наркоман был мелким и, кажется, больным; непонятно, чего так испугалась Аллочка. Да и неважно это было — раз обещнулась гулять, то теперь уже без отмазок!

Происходило же что-то странное. Торчок не отдернулся, не заскулил и даже не перестал лыбиться.

— Каждый час я открываю новые оттенки ранее неизвестных мне вкусов. Пока самый утонченный из них — это…

Бывший Питон, не обращая внимания на снова занесенный над его головой кулак рыцаря, задумчиво щелкнул пальцами, словно ища нужное слово.

— …Чувство, когда узнаёшь чей-то стыдный секрет.

Аллочке было плохо видно, что происходит у подъезда, — успело стемнеть, плюс оконное стекло было испещрено дождевыми потеками. Сопливый мудак и рыцарь вели какую-то беседу вместо того, чтобы сцепиться в драке; стоило бы приоткрыть окно, чтобы лучше слышать, но было очень страшно. Кажется, план с вызовом рыцаря провалился.

— Заткнись! Заткнись! — вдруг закричал Леша. Бить наркомана он больше не собирался; больше всего хотелось бежать без оглядки, но ноги вдруг перестали слушаться.

— Ой, здрасьте, — вдруг сказал придурок и посмотрел куда-то за спину рыцарю.

Из подъезда вышла бабка, завозившаяся со старым и покоцанным, как у старухи Шапокляк из мультфильма, зонтом. Можно было бы подумать, что на разворачивающуюся сцену она не обратила внимания, если бы не долетавшее до парализованного ужасом Леши бормотание. В нем слышалось «лыбится еще», «глаза бесстыжие вылупил» и «наркоманы чертовы».

— Помогите, — вдруг проскрипел Леша.

Бабка настороженно на него уставилась, забыв о зонтике. Тот, полуоткрытый, трепыхался на холодном октябрьском ветру.

Странный мальчик, до того скалившийся на скамейке, вдруг зашмыгал носом, заскулил, обхватил себя руками и затрясся крупной дрожью.

— Помогите нам разрешить спор, — с улыбкой продолжил второй парень, покрупнее. Судя по голосу, брат первого. — Сколько литров крови содержится в человеческом организме? Я думаю, что литров пять. Или шесть, если выжать ее всю до капли.

— Милицию вызову!.. — прошипела бабка и засеменила прочь, обогнув наркоманов по широкой дуге. В самый неподходящий момент ее зонт раскрылся, зачерпнув воду из грязной лужи. Пенсионерка не обратила на это внимания.

Аллочка отшатнулась от шторы и выругалась. Сердце колотилось так, что она не слышала собственных слов.

Теперь плакал и трясся уже рыцарь Алёша.

— Страх — тоже сильная эмоция, — продолжил Питон. — Но вы так многого и так часто боитесь, что она стала пресной. Но вернемся к секретам. Где отец Аллы? Почему он до сих пор не примчался к ней на помощь? Почему я еще жив?

Еще несколько минут назад Алёша ответил бы издевательским смехом, или ударил бы спрашивающего, или тактически ретировался, — в зависимости от того, кто задал бы запрещенный вопрос.

— Хер его знает, где он, — сквозь всхлипывания выдавил он. — Алка всем говорит, что он… А он не… Фармацевт, ну, Алкину мамку изнасиловал… Он и не знает, что она его дочь… А она… А я… Буду ее защищать!..

Заливаемый дождем бывший Питон прикрыл глаза. Его неестественная улыбка на секунду стала еще шире — казалось, что лицо не выдержит такого напряжения и вот-вот треснет пополам, как перезрелый арбуз.

— Один за всех и все за одного, — повторил Пух свою новую любимую присказку.

Книга про мушкетеров ему, честно говоря, не понравилась: от тамошних приключений несло нафталином, а д’Артаньяна невозможно было представлять себе никем иным, кроме актера Боярского, — и это полностью разрушало эффект погружения в историю. А соответствующий фильм Аркашу раздражал: там слишком много пели про непонятную красавицу Икуку и слишком мало сражались. С мушкетерами у него, одним словом, не сложилось.

— Ты заебал, понял. Шаман же говорил его не трогать.

Крюгер сам не понимал, почему ему так не нравится идея сходить проведать Шаманова. Он примерил на себя его ситуацию: один, в малознакомом городе, никто не орет на тебя и друг на друга, делай что хочешь… Ну да, непонятка с братом, но тут уж извините — знал, на что шел, когда решил стать бандитом! (О том, что он сам решил стать бандитом, когда вырастет, Крюгер временно забыл.)

Они брели по улице Семашко, не обращая внимания на холодный дождь («Не сахарный, не растаешь», как любила говорить Баба Галя до всего свалившегося на их семью ужаса). Домой никому не хотелось — даже Степе, который обычно старался бабушку надолго не оставлять. В последнее время она вроде бы чувствовала себя лучше: меньше спала, гладила Машку, даже позавчера приготовила пюре из никак не желающей заканчиваться Бычихиной картошки. Если бы еще не разговоры, которые Ба подолгу вела с мамой… Новенького передернуло.

— Пошли зайдем. Вдруг ему, ну, надо что-то.

Крюгер издевательски фыркнул, но спорить не стал. Все за одного так все за одного, даже если некоторые из этих «всех» — задроты и лохи.

— Стоп, а в какой квартире он живет-то? — вдруг вспомнил Пух. — Дом точно этот, мы с УПК как-то вместе шли. Ну, с остановки на ЦГБ… Я просто из троллейбуса раньше вышел, поэтому так получилось, что вместе.

— Вот ты, понял, дебил, — Крюгер задрал голову, для убедительности сложил ладони вокруг рта наподобие рупора и без предупреждения заорал: — Шама-а-аныч! Сане-е-ек! Мы тут!

После этого Крюгер оглушительно свистнул. Окно на втором этаже сразу распахнулось — правда, оттуда выглянул никакой не Шаманов, а толстый небритый дед.

— А ну валите отсюда! Я сразу сказал: как недоделок бандитский в тридцать восьмую заехал, так кабздец дому!

Напуганный Пух рыпнулся было убегать, но Крюгер поймал его за мокрый рукав ветровки.

— Не ссы, Маша, я Дубровский! Всё так и было задумано, понял. На свист только шлюхи отзываются, — авторитетно (но вполголоса, чтобы не услышал дед) сказал Витя.

— А, тридцать восьмая квартира!.. — понял Новенький. — Ты прямо Шерлок Холмс!

— Ти пьямо Сейлок Хоймс, — передразнил Крюгер, которому, по правде говоря, очень понравился комплимент. — Нахера я с вами связался только…

Степа уже открывал подъездную дверь. На втором же пролете стало понятно, что случился фальстарт; под аккомпанемент крюгеровской грязной ругани все вернулись под дождь, прошли десяток шагов и нашли нужный подъезд.

— Так, вот тридцать восьмая, — пропыхтел Аркаша. — Я бы знал, что на четвертом, так не пошел бы… Как они без лифта живут?!.

Крюгер навалился на кнопку дверного звонка и вдруг замер — никаких звуков изнутри не доносилось.

— Что за фигня-то… А, по ходу, у них звонок не работает!

Объяснив самому себе ситуацию, он принялся колотить по двери обоими кулаками. Аркаша поморщился от грохота.

— Да может, он и не дома вообще!

— Где ему быть? — спросил Новенький. — Он с русича ушел, пока Аллигатора откачивали.

После инцидента с Аллочкой Олега Федоровича действительно повели к школьному фельдшеру — он хватался за живот и со свистом дышал сквозь стиснутые зубы. До звонка было еще долго, но никто, кроме Шаманова и Питона, из класса не ушел — на улице было пакостно, плюс на всех подействовал коллапс несгибаемого Аллигатора.

— Ну, на тренировке своей, или, там, не знаю… — не унимался Пух.

— Ага, на тренировке… Ты видел его? Он после… экскурсии еле на ногах стоит.

— Завалите оба! Заебали! — рыкнул Крюгер. — Тихо!

Все замолчали. Витя прекратил барабанить, прильнул к двери ухом и сделал сосредоточенное лицо.

— Не пойму, что там… По ходу, ребенок маленький…

— Откуда там ребенок?! А ну, пусти!

Пух отодвинул друга и прижался ухом к теплому металлу. За дверью и правда кто-то будто скулил.

— Надо дверь ломать, — забеспокоился Аркаша.

— Смотри не заебись, — резонно сказал Крюгер и постучал костяшками рядом с его ухом. Металл отозвался уверенным гулом: бандиты относились к своим дверям предельно серьезно.

— Тогда милицию звать! А вдруг случилось что-то!

— С нами со всеми что-то уже случилось, — неожиданно для себя сказал Новенький. — Милиция не поможет.

— Степа, да что ты такое говоришь-то?! Ничего с нами не случи…

Пух осекся и в очередной раз дал себе слово сначала думать, а потом говорить. Эту последовательность он постоянно путал, на что не забывала указывать мама (то есть, не забывала до тех пор, пока не переключила всё свое внимание на конституционный кризис и проделки неведомой Софьи Власьевны).

То, что старший Шаманов назвал бы «косяковой ситуацией», закончилось, не успев начаться: в двери вдруг лязгнул замок.

— С-с-с… — младший Шаманов выглянул на лестничную клетку и прошипел что-то невнятное.

— Санечек! — обрадовался Крюгер. — Ты в поряде? А то мы, понял, менжуем уже!

— С-с-с…

— Саша, ты чего?! Ты заболел? Почему говорить не можешь? Кто там у тебя плачет? — затараторил Пух.

В следующую секунду он получил ответы сразу на все свои вопросы.

Скулеж перешел в рычание, и за спиной Шамана появилась ушастая овчарочья тень. Сам Шаман икнул и покосился, потянув за собой дверь — ручку он так и не отпускал. Крюгер потянул носом.

— Пацаны, да он бухой в сраку!

Новенький отодвинул Пуха с дороги, протиснулся в дверь и, не обращая внимания на ощерившуюся Берту, подхватил невменяемого Шамана под мышки.

— С-с-суки, что ж вы так орете… — наконец выдавил тот.

— Ему проблеваться надо, — авторитетно сказал Крюгер, вошедший следом и заозиравшийся по сторонам. — Нормальная у них хата, понял! Срач только.

— Ой, на себя посмотри, — вдруг четко сказал Саша и отключился.

Неожиданно для всех (и для себя самого), Новенький моментально сориентировался в происходящем. Пуха он снарядил выгуливать несчастную собаку, Крюгера отправил в аптеку на Буденновском за активированным углем; сам Степа, обливаясь по́том, дотащил тяжелого Шамана до ванной, сунул его голову под кран и включил ледяную воду. Саша фыркнул, открыл налитые кровью глаза и попытался что-то сказать.

— Не переживай, — перебил Новенький. — Я понимаю. Я бы тоже… Так. Просто мне за бабушкой надо следить, а я не пил никогда. Боюсь, что… Ну…

— Я, блять, тоже раньше не пил, — икнул Шаман. Наконец, его вырвало в раковину.

Вскоре все собрались на просторной, но засранной кухне. Шаман принял ледяной душ, наелся активированного угля и пил чай, завернувшись в огромное не очень чистое полотенце с надписью VERSACE. Пух гладил Берту, только что сожравшую полторы огромных миски корма. Крюгер ел найденный в холодильнике торт «Птичье молоко» — несмотря на вялые протесты Шамана в том смысле, что тот хер знает сколько там стоит и сто процентов давно прокис. Новенький откинулся на спинку углового дивана и прикрыл глаза — он вдруг понял, что очень устал.

— Санек, а синька есть еще? — спросил вдруг Крюгер сквозь «Птичье молоко».

— В кладовке ящик «Рояля», — ответил Шаман и содрогнулся в спазме. — Сука… Не в падлу, вынесите нахер всё бухло из дома, когда пойдете. Не варик это… Подсобраться мне надо.

— Саша, мы поможем! Один за всех и…

— Заткнись! — хором рявкнули на Пуха все остальные.

На мгновение повисла тишина — и тут же все с облегчением заржали.

…Через полчаса Шаман окончательно пришел в себя.

— Ладно, парни, давайте. Мне прибрать надо еще, а то Леха вернется, пизды даст…

Он осекся. Новенький тихо сказал:

— Саш…

Шаман закрыл глаза, сосчитал до пяти и выдохнул.

— Всё, пацаны, реально, давайте по домам. Срач по-любому разгрести надо, а завтра еще по химии контрольная.

— Бухло-то забрать? — напомнил Крюгер.

— Да похер. Я понял уже, что не моя это тема. Надо, чтобы голова ясная была, — пострадал и хватит. Брат сам себя не найдет. Да и в зале непизженных много накопилось, пока я тут…

Новенький посмотрел на бодрящегося Шамана с подозрением, но ничего не сказал.

В прихожей Саша повел себя странно: сделал всем знак помолчать, выключил в коридоре свет, отодвинул заслонку с глазка и аккуратно выглянул на лестничную клетку. Проведя так с полминуты, он повернул ручку замка.

— Резче давайте и не орите особо. Хотя вы и так уже, блять…

Когда гости уже вышли из квартиры и двинулись к лестнице, Шаман вдруг снова открыл дверь и вышел наружу. По сторонам он не оглядывался и выглядел почти как до (ебучего) Танаиса.

— Пацаны, — сверкнул он своей тысячеваттной улыбкой. — Спасибо. Реально, спасибо!

— За что? — шепотом спросил Пух.

— Неважно, — странно ответил Шаман и хлопнул его по плечу с такой силой, что Аркаша чуть не впечатался в подъездную стену. — До завтра!

По пути с четвертого этажа на первый случилось еще одно происшествие.

— Ой, здрасьте, Степан Степаныч! — Пух первым заметил поднимающегося им навстречу физрука.

Стаканыч, которого никто из них не видел с момента возвращения с экскурсии, выглядел откровенно плохо. Блондинские кудряшки прилипли к голове спутанной паклей; под глазами синели мешки; руки тряслись так, что было заметно даже в подъездном полумраке. От физрука воняло — но не обычным веселым спиртовым поветрием, а грязным телом, неделю не снимаемой одеждой и отчаянием.

Последний запах Новенький знал особенно хорошо.

Степаныч сообразил, кто перед ним, и замер, не поздоровавшись.

— А вы тоже тут живете, да? — дружелюбно сказал Пух. — А мы у Саши были, ну, Шаманова, в трид…

Аркаша осекся и ойкнул, прерванный злым пинком Крюгера в голень. Блин!.. Сначала думать, потом говорить! Не наоборот!

Так и не сказав ни слова, Степан Степаныч вздрогнул, как будто его ударили, развернулся и рванул вниз по лестнице, поскальзываясь и перескакивая через ступени.

Друзья переглянулись.

Внизу хлопнула подъездная дверь.

— Всё сказал?

— Сделал, да.

— Никаких записок не писал, словами передал?

— Че ты по сто раз переспрашиваешь вечно?!

— Блять, не труби, тише говори. А переспрашиваю я потому, что знаю тебя, Степашка, слишком дохуя хорошо.

В гараже было темно, поэтому Леха Шаман не увидел, как морщится Степан Степаныч.

— Как он? Что говорил? — продолжал вполголоса Шаман.

— Да что, ну, ничего такого не говорил, обрадовался… Братка, мол, живой! Запрыгал прям! Еле угомонил его!

— Запрыгал? Блять, Степа, если ты мне напиздел где-то, я… С-с-сука…

Он попытался опереться на локоть, но рухнул обратно на перепачканное машинным маслом и кровью одеяло.

Физрук приложил максимум усилий, чтобы не вздохнуть с облегчением, — из-за нервяка (и запоя) он бы точно сейчас спалился. Зачем он вообще во всё это ввязался! Решил помочь другу детства, блять, встрял в непонятные бандитские расклады, тьфу…

Хорошо хоть, жена, рассердившись из-за синьки, демонстративно перестала с ним разговаривать — а так бы задрала вопросами, чего он вдруг так зачастил в гараж, где и машины-то давно не было: «Москвич» достался Степанычу от отца и в последние двадцать лет с места не двигался, только ржавел и гнил, пока не в меру энергичный тесть не вызвал грузовик и не оттаранил остов автомобиля в пункт приема металлолома.

Шаман скорчился, полежал и выдохнул.

— Самое главное сказал? Смотри мне, Степашка. Реально, не проотвечайся сейчас. Лучше скажи, если не получилось. Мне знать надо, что дальше. Ничего не будет, слово пацана.

Дворовая клятва прозвучала из уст раненого бандитского лейтенанта странно, но не то что бы неуместно: пацанами в Ростове и его окрестностях оставались до старости. Если, конечно, до нее доживали.

Отвечать надо было очень осторожно и убедительно — Степаныч ненавидел себя за то, что при виде восьмиклассников психанул, сдриснул из подъезда и не выполнил Лехиного поручения. Признаваться в проколе дураков не было, поэтому физрук решил потянуть время — вдруг Леха снова лишится сил и уснет.

— Дак сказал, конечно, че ты, Леш… Слушай, а что вы с Фармацевтом-то не поделили? Ты вроде говорил, да у меня вылетело.

— Нихуя я тебе не говорил, — ощерился с пола Шаман, вдруг словно помолодевший на пятнадцать лет и готовый выдать лошаре Степашке «шпалу» (что-то вроде щелбана, но технически изощреннее и гораздо больнее). — Завязуй канифоль плавить, заебал. Точно вспоминай, что брату сказал. Дословно, понял, блять?

Несмотря на прохладный неотапливаемый гараж, Степаныч вспотел и захотел выпить — точнее, выпить-то он в последние пару недель хотел непрерывно, просто сейчас это желание превратилось в электродрель, бесшумно, но неуклонно впивающуюся ему в мозг.

— Дословно… Щас… — он закатил глаза и начал с понтом вспоминать, забыв, что в темноте пантомиму разглядеть было невозможно. — Так… Сказал, мол, езжай к родителям в Новошахтинск, отсидись там, пока Леха свою ситуацию не разрулит. Прямо завтра двигай, лучше на попутках. Правильно же?

— Всё? — вопрос был, что называется, на засыпку — это было понятно по неожиданно вкрадчивому тону. Степаныч засуетился.

— Ну как всё, не всё! Сказал, что никому из пацанов сейчас доверять не варик — даже если будут предлагать помочь, докинуть, всё такое. Будут спрашивать — говорить, что не знает, где Леха.

— Он и так не знает. Я ж тебе сказал, бля, от себя не добавлять ничего…

Физрук заткнулся и мелко задрожал.

— Ладно… Это, Степ, спасибо. От души, — из темноты донесся вздох и звук скрипнувших зубов. Леха ворочался, пытаясь не задеть рану в боку.

— Леш, давай пожрать принесу, — выдавил Степаныч, в котором боролись облегчение и ненависть к себе. — Тебе вычухиваться надо.

После паузы (Шаман вяло отмахнулся, после чего вспомнил про темень) с пола донеслось:

— Воды принеси. Сушняк долбит, пиздец.

Физрук кивнул, потом угукнул, приоткрыл дверь гаража и боком выбрался на улицу. Успело стемнеть, с неба срывался противный мелкий дождь, пахло характерной южной осенней сыростью. Двор привычно превратился в огромную лужу, освещенную редкими фонарями.

Степаныч вздохнул, матюкнулся и выудил из кармана олимпийки мятую пачку «Петра I». Курить было тошно, но не курить не получалось — и как он только умудрился встрять в такие блудняки!..

Полуживой Шаманов обнаружился у него на пороге сразу после возвращения с ненавистной экскурсии; говорить он почти не мог, постоянно оседал на подъездный пол и пачкал всё вокруг кровищей. Степаныч был хоть и алкаш, но не дурак (так, по крайней мере, он обычно отвечал на бесконечный пилеж жены): хер его знает, что там не поделили бандиты, но Леху надо было спрятать и выходить — так он сто процентов будет по гроб жизни обязан старому школьному другу.

Физрук зажег сигарету не с той стороны, вдохнул смрад горящего фильтра и выругался.

— Это у нас и есть гражданин Рибизинский, да? — донеслось из темноты. — Надо же, в такую погоду и в такое непростое для страны время по улицам шароебится вместо того, чтобы перед телевизором сидеть.

По «гражданину» и специфическому ментовскому сочетанию канцелярита с матюками Степаныч понял, что в настоящие блудняки он встрял только сейчас, в эту самую минуту. Сигарета выпала из его ослабевших пальцев.

Майор Азаркин брезгливо, как кот, ступал между лужами, стараясь не слишком загадить форменные брюки; затея эта была безнадежной еще и потому, что рядом семенил участковый с раскрытым над головой старшего по званию зонтом. Участковый дороги не разбирал, каждым шагом поднимая фонтаны грязных брызг.

— Всё, Рахимбеков, иди погуляй, мне с гражданином наедине поговорить надо. Зонт оставь.

Пухлый участковый грустно покосился из-под зонта на черное небо, но спорить не посмел — съежился и захлюпал в сторону подъезда, под козырьком которого можно было спрятаться от дождя. Азаркин молча подождал, пока тот удалится на достаточное расстояние; всё это время он буравил физрука нехорошим взглядом.

— Чем, так сказать, обязан, товарищ майор? — Степаныч попытался включить свое природное обаяние, но получилось не очень. Он клял себя за то, что закурил прямо у гаража — если Шаман там захрапит или что-нибудь уронит, придется слишком многое объяснять.

Быстро выяснилось, что Степаныч клял себя напрасно — у милиции всё было продумано.

— Тут дело такое, гражданин Рибизинский… Ориентировка поступила, что на районе прячется опасный преступник, разыскиваемый за убийство, рэкет, хулиганство, — ну, там полный букет. Страшный, страшный человек. Натуральный бандит! Ходим, видите, с товарищем Рахимбековым по квартирам, опрашиваем возможных очевидцев, — а вас дома нет. Ну, где нормальный мужик вечером может быть, кроме дома?.. Правильно — в гараже! Вот меня товарищ Рахимбеков и привел. А вы тут как тут!

Что-то в этой истории не складывалось, но Степаныча захлестывала такая паника, что было не до ментовского вранья.

— Так а я… А что я… Я же это, учитель в 43-й школе, педагог, где я — и где бандиты!.. Чем я могу… Я не, я…

— Ты поякай мне, блять, еще, — ощерился собеседник, которому быстро надоело играть в Дядю Степу. — Всем соседям по синьке распиздел, что с Шаманом со школы вась-вась. Участковый вон и то в курсах, хоть и дебил конченый.

Молча проклинавший себя, водку, жизнь и снова себя физрук успел подумать, что если Шаман сейчас это услышал, то ему, Степану Степанычу, точно жопа — вне зависимости от того, чем и как закончится этот мучительный разговор.

— Так я, товарищ майор, закладываю… Ну, бухаю, то есть, — Степаныч решил, что врать сейчас совсем не вариант. — Оно ж знаете как по синему делу… Привираю иногда, без выгоды, чисто для интереса. Да Леха и старше меня, откуда мы вась-вась…

— Леха, значит, да? — поинтересовался майор и без паузы добавил: — Гараж открой.

— Так я не…

— Сядешь, — перебил Азаркин; он даже не угрожал — просто спокойно предсказывал будущее.

Степаныч замер. В детстве он зачитывался биографиями пионеров-героев Марата Казея, Вали Котика и, разумеется, Павлика Морозова; все эти книги с незначительными вариациями рассказывали более или менее одну историю: как отважный мальчик строил козни врагам, попадался им в лапы, но вопреки разного рода издевательствам и пыткам (описания которых маленький Степашка почему-то особенно любил) не терял присутствия духа и никогда не предавал старших товарищей и не выдавал пионерскую тайну. Будущий Стакан Стаканыч подолгу мечтал о войне с американцами: он бы ушел в партизаны, попался бы врагу в плен и только смеялся бы в их уродливые рожи, не обращая внимания на мучения! Не на того напали! Нет в мире силы, способной сломить волю советского пионера!

Взрослый Степаныч развернулся, взялся за мокрую ручку гаражной двери и потянул ее на себя.

Шаман услышал снаружи возню и напрягся.

Кто-то безрезультатно давил на кнопку дверного звонка, провода которого он перерезал еще неделю назад: заслышав трель, Берта с лаем кидалась к двери. Овчарка и сейчас замерла, вздыбив холку, но к этому Саша был готов. Он сжал собачью морду ладонью и прислушался — возиться с заслонкой глазка было слишком палевно. Друзья что-то забыли?.. Да нет, эти бы орали, а Крюгер еще и барабанил бы по двери.

На лестничной площадке кто-то пыхтел, шаркал и издавал недоуменные звуки.

Саша, которого клонило в сон и еще слегка подташнивало от «Рояля», затаил дыхание. Что живой и здоровый брат не возьмет и просто так не нарисуется на пороге, было уже понятно. К такому же выводу, кажется, пришли обладатели мусорских корочек из «восьмерки» — несколько дней назад машина из-под подъезда исчезла и больше не появлялась. Означать это могло две противоположные по смыслу вещи: Шаман Большой либо уже мертв, либо замел следы и скрылся из города — а может быть, и из страны. Первый вариант Саша не рассматривал, а что делать со вторым, не знал. Брат бы точно его не бросил и нашел способ передать весточку; оставалось только ждать и быть предельно осторожным — особенно если было четко сказано не искать. И не срываться в истерику, запивая ее отвратительным спиртом, мысленно добавил Шаман и сморщился. Свет он старался по вечерам не включать: уроки приходилось делать за задернутыми шторами под столом при свете фонарика; правда, эти придурки сегодня своим ором и суетой обосрали всю малину…

— Санек, свои, — голос был смутно знаком и прозвучал неожиданно громко, как будто говоривший наклонился к самой замочной скважине.

Берта дернула головой и вякнула, в результате чего вся конспирация пошла насмарку.

Шаман вздохнул и лязгнул замком, открывая дверь.

— Бля, малой, у тебя пробки что ли выбило? — Биба (или Слон — короче, не тот, кто после ебучего Танаиса приносил записку от брата, а другой) щурился из подъездного полумрака, пытаясь разглядеть, что происходит в темном коридоре. — А, то-то и звонок не работает! Давай вкручу, там говна вопросов вообще.

— А где Слон? — с подозрением спросил Саша. Тот, что был с запиской, выглядел неважно — а его друг поводил под кожаном накачанными плечами, едва не подпрыгивал от распиравшей его энергии и блестел под лампочкой бритой башкой.

— Так я и есть Слон, ты че, вась, — заржал гость.

— Ну, Биба тогда где?

Слон моментально срифмовал «где» известно с чем, отсмеялся своей шутке и посерьезнел.

— Собирайся, короче. К брательнику отвезу.

Саша замер и расслабил пальцы на морде Берты. Дыхание перехватило.

— Там нормально всё, они с Фармацевтом добазарились. На Шамане косяка нет. Дай зайду, пока ты собираешься.

Слон тронул локтем спрятанную под курткой в плечевой кобуре тэтэшку и толкнул дверь.

— Это что за хуйня еще? — донесся недовольный майорский голос из-за спины Степаныча.

Он дал руке соскользнуть с гаражной двери и оглянулся.

Между гаражами действительно происходило странное — на секунду физрук подумал, что его наконец догнала белочка, помноженная на нервы последних дней, но тут же с горечью сообразил, что неприятный милиционер (так, кстати, и не представившийся) видит ровно то же, что и он.

Прямо по лужам хромал, поднимая грязные волны, тот сопливый полудурок из 8-го «А» — Чепурнов или как его там. Степаныча он всегда раздражал: на уроках от Чупрова (точно, Чупрова!) не было никакого толка; он задирал пацанов, сально смотрел на девчонок и за спиной Степаныча характерно щелкал себя по горлу, думая, что учителю никто об этом не расскажет. И еще он постоянно втягивал сопли, вызывая у брезгливого Степаныча рвотные позывы.

Сейчас то, что недавно было Чупровым, носом не шмыгало.

Восьмиклассник был одет в грязные брюки и насквозь промокшую рубашку с короткими рукавами, но на холод и дождь не обращал внимания — на его лице сияла широченная улыбка.

Еще он, кажется, не моргал.

— Чупров! — не без облегчения рыкнул Степаныч. — А ты что здесь забыл?! Из дома убежал, что ли? Это, товарищ майор, ученик мой. Видите, в каком состоянии, продрог весь. Надо домой к мамке отвести, пока… Бандиту вашему не попался!

По дернувшейся щеке Азаркина физрук сразу же понял, что, как выражаются актеры Ростовского ТЮЗа, «дал наигрыш».

— Срать мне на твоего ученика. Гараж открывай. А ты, пионер, пиздуй отсюда.

Странный школьник вдруг скривился и пошатнулся, зато на губах Азаркина мелькнула — и снова погасла — широкая улыбка. То, что еще недавно спало под курганами, становилось всё искуснее.

— Майор знает много вкусных, нежных секретов, — вдруг сказал снова разулыбавшийся Питон.

Степаныч выпучил глаза: он давно был уверен, что по Чупрову плачет тюрьма, — но сейчас со всей очевидностью понял, что плачет по нему дурка.

Азаркин бросил зонт и схватился за лицо, сбив резким движением фуражку — она улетела в межгаражную грязную муть.

Майор постоял несколько секунд, издавая едва слышный за шумом дождя вой, потом опустил руки, бешено посмотрел на Чупрова и дернул из кобуры пистолет Макарова.

Ствол уставился в лицо безмятежно улыбающемуся школьнику.

— А сам он чего домой не едет? — спросил Шаман, наваливаясь со своей стороны на дверь. Несмотря на кошмар последних недель, просранные тренировки, слабость от первого в жизни похмелья и поздний час, сил в нем было достаточно для того, чтобы с первого захода Слон в квартиру попасть не смог.

— Да там, понял, Хасим его помял немного, когда рамс был. Отлеживается. Но скоро как новый будет!

Он продолжал щемиться в дверной проем, не обращая внимания на очевидное противодействие младшего Шаманова.

— А не позвонил чего?

— У тебя телефон не работает, ебанько. Обзвонились уже все.

Шаман покраснел и отпустил дверь. Про телефон, провода которого в приступе паранойи тоже были перерезаны несколько дней назад, он совсем забыл. Надо же быть таким дебилом!..

Слон вдвинулся в квартиру и, не глядя на готовую к броску Берту, шлепнул по выключателю.

Загорелся свет.

— О, епта, а ты говорил, пробки!.. Санек, да ты совсем одичал тут. Срач развел, пиздец! Воняет, как наблевано.

Шаман хотел напомнить, что про пробки говорил совсем не он, а также огрызнуться по поводу срача, но передумал.

— Берта, фу!.. Фу! Свои!

Умная (и еще в щенячестве натасканная специальными людьми Хасима Узбека) овчарка фыркнула и перестала щериться, но далеко от Саши не отходила.

Слон сказал еще что-то удивленно-бодрое, закрыл за собой дверь, щелкнул замком — и вдруг резко изменился. Плечи опали, лицо скривилось, даже лысина, кажется, блестела не так бодро, как секунду назад. Бандит схватил опешившего Шамана за плечо, наклонился к его уху и быстро зашептал:

— Малой, слушай щас, не рамси. Где Леха, я не по курсам. Попал он, по ходу, как тот хуй в рукомойник: Фармацевт вместе с мусорами его ищет. Сказали тебя привезти, в подвал упаковать и ногти рвать, пока он не нарисуется.

— Так он живой?! — это всё, что нужно было знать младшему Шаманову.

— Тише, бля! — затрясся сдувшийся Слон и шепотом продолжил: — Я хуй знает, какой он — живой, нет. Но Фармацевт с нихуя на говно исходить не будет. Если бы Леху ушатали, он по курсам был бы. Ты, короче, вали из города. Не знаю, что еще. Я грех на душу не возьму. Я тебя пиздюком вот таким помню, а с Лехой мы со школы в близких… Были. Нахуй, короче, постановы эти.

По всем житейским понятиям, Шаману бы следовало испугаться, замямлить и, может быть, даже опуститься на подкосившихся ногах на пол. Вместо этого он оскалился, превратившись на мгновение в старшего брата.

— Ты за меня, Слоник, не бзди, — сказал он совсем не конспиративным громким голосом. — Сам-то как теперь? Без меня возвращаться придется. Сожрут же.

Нравы фармацевтовской бригады он знал достаточно хорошо — брат о таком не распространялся, но тут Шерлоком Холмсом быть не надо.

— Заебался я. В Краснодар поеду, — Слон выпрямился и тоже больше не шептал. — Думал, понял, в Москву, а там замес пошел какой-то, по телеку показывали. Коммуняки бычат или типа такого. Не, я в Красном отвисну. Женюсь, может.

Неожиданно для себя Шаман фыркнул.

— Нихуя смешного, — вдруг обиделся гость. — Там баба живет… Ну как баба, девушка. Мы в школе гуляли с ней. Красивая — пиздец!.. А потом ее родаки переехали, а я тут… Ладно, короче. Я предупредил, дальше дело твое. Давай, Шаманчик.

Он протянул было руку, но что-то вспомнил и совсем детским жестом шлепнул себя по лбу.

— Забыл. На́, — он неловко, цепляя глушителем за рубашку, вытащил из подмышки ствол и рукояткой вперед протянул его ошалевшему Саше.

— Я не возьму, — отшатнулся тот. В его глазах снова заплескался ужас.

— А че так? — Слон, кажется, был искренне удивлен. — Тебе сейчас реально не помешал бы. Ты не ссы, тэтэха чистая, номер спилен. В мусорских базах нет: у Фармацевта с этим строго, после каждой делюги плетка нахуй в Дон. Одноразовый, га-га.

В любых других обстоятельствах Шаман не стал бы никому объяснять своих заморочек с огнестрельным оружием — собственно, о них не знал даже брат. Но Слон только что спас ему жизнь, поэтому Саша не удержался.

— Я не… Я не буду людей убивать! Никогда! Я не хочу, чтобы как Леха!..

Саша вдруг затрясся, готовый зарыдать; в сознательной жизни младший Шаманов плакал раза три, два из которых были связаны с аджикой, купленной у дяди Сурена на Центральном рынке.

— Тут с пониманием, — неожиданно грустно ответил Слон. — Ладно, мне тоже без надобности — у мусоров усиление, на каждом углу приемная комиссия, из города хуй выедешь с плеткой на кармане. Не нужен, так выкинь аккуратно.

Он аккуратно положил пистолет на коридорную тумбочку — к ключам, бесполезному телефонному аппарату и нескольким мятым сторублевкам.

— Давай, всё, — он снова протянул руку. — Двину я. С Богом.

Последние слова прозвучали неловко — было ощущение, что Слон говорит их в первый раз в жизни.

Саша пожал руку, закрыл за гостем дверь, снова выключил в доме свет и поплелся на кухню, чтобы попить воды и собраться с мыслями — там, на угловом диване, он моментально и уснул.

Спускался по лестнице Слон намного бодрее, чем получасом ранее поднимался, — наконец он понял, что означает выражение «гора с плеч». По правде говоря, до самого последнего момента он собирался выполнить поручение Фармацевта, а про бабу… то есть, девушку из Краснодара вспомнил вообще только что (но по-чесноку сразу же решил найти ее и без разговоров сделать предложение). Уже в шаманской квартире он вдруг понял, что после такого — назад пути не будет: одно дело — нагружать цеховиков, щемить хорей и ездить с бригадой на разборы; совсем другое — обречь ни в чем не виноватого пацана на пытки и смерть. А Фармацевт еще навяливал про пацанские понятия, бандитское благородство и всякое такое… Да тьфу, блять.

Он вышел из подъезда и поддернул вверх воротник кожана: усиление у ментов и вправду было нешуточное, на Ворошиловском останавливали каждую вторую машину, поэтому с тэтэшкой проще было тасануть пешком — пэпээсники по ночам и в такую погоду по улицам особо не шлялись. А если бы и шлялись, то человеку Фармацевта всегда проще было найти с ними общий язык, чем с ебучими гаишниками: те подчинялись какому-то другому ведомству и беспредельничали по-лютому. Хотя ствол-то он слил!.. Теперь можно было тормознуть частника и двинуть на РИЖТ, погреться там в сауне и прикинуть дальнейший маршрут. Слон был детдомовским, так что прощаться в Ростове было не с кем — только заскочить на хату забрать бабло, а там…

Вышедших из темной, с выключенными фарами «восьмерки» двоих типов он заметил не сразу, а когда заметил, то не забеспокоился — даже если подскочили залетные с Нахичевани или из области, двоих бы он и без ствола ушатал как нехер делать. Слона не зря прозвали Слоном. (А вот за что покойного Бибу называли Бибой, никто не знал. Уж точно не по фамилии — она у него была скучная, Михеев.) Даже когда стало ясно, что типы направляются именно к нему, даже когда один из них взял Слона за рукав кожана, он не напрягся — мало ли, может, дорогу спросить. На своем районе нормальному пацану бояться некого.

— Че, вася, заблудился? — дружелюбно спросил Слон, отдергивая руку.

Нож под ребрами он почувствовал не сразу — сначала по боку пробежала вроде как теплая струйка. Что за хуйня, сморщился Слон. Нож вонзился в него снова, а потом еще, еще и еще. Пошатнувшись, он оттолкнул типа и вскинул руку к плечевой кобуре — дураком Слон не был и успел сообразить, что всю инициативу в этом непонятном рамсе он уже упустил.

Ладонь под мышкой сомкнулась на пустоте. А, точно…

— Пацаны… За что… — успел спросить он, оседая на землю.

Обитатель «восьмерки» нагнулся и аккуратно перерезал Слону горло.

— Блять, Степахин, — с неудовольствием сказал второй и отошел на шаг, чтобы кровь не залила ботинки. — Вот ты маньячина! Как этот, которого в Аксае приняли недавно, как его?.. Буханкин?.. Нахуя ножом-то?!

Тот, кого назвали Степахиным, вытер нож о кожан покойного и выпрямился.

— Муханкин, — поправил он. — Ты первый день замужем, что ли? К табельному боекомплект под роспись, заебешься отчитываться потом. Да и громко, бдительные граждане вылезут, милицию вызовут.

— А милиция хоба — и уже тут! — пошутил второй.

Посмеялись.

— Вроде Пал Саныч валить его не давал команды, если без пиздюка выйдет? Не нахлобучат нас?

— Да я и не собирался… Нашло что-то, — пожал плечами Степахин. — Да и хуй с ним; одним больше, одним меньше.

— «Нашло»!.. Ты смотри мне, сучонка не подрежь, когда выскочит. Ведем аккуратно. Шаман Большой всяко с ним на связи.

— Жену свою учи. В дежурку позвони про неопознанное тело лучше — возьму расследование под свой личный контроль. И это, машину сменить надо, примелькалась на районе. У братвы не бери только, приметную слишком дадут. С Пал Санычем поговори, он устроит нормальную по своим каналам.

— А в тот раз чего не свинтили малого? Сам в тачку ломился.

— Команды не было. А без приказа старшего по званию, сам знаешь, беспредел один и ебанина.

Переступив через остывающее тело Слона, они пошли к «восьмерке». Степахин насвистывал песню про пора-пора-порадуемся на своем веку.

— Вырывать секреты из черной пустоты хохота — просто, — с улыбкой сказал Питон стволу. — Но это как для вас есть тухлятину. Самые вкусные секреты — это те, с которыми мучительно расстается свободный разум.

За шумом дождя Степанычу не было слышно, что говорит сошедший с ума Чупров, зато было очень хорошо видно, как побелели майорские пальцы на рукоятке пистолета. Надо было что-то делать, но парализованный ужасом физрук стоял, выпучив глаза, — ни Валя Котик, ни Марат Казей не одобрили бы такого поведения, но сейчас было не до них.

— Товарищ майор! Отставить! Не позволю! Он же ребенок!

Участковый Камиль Рахимбеков, о существовании которого присутствующие успели забыть, бежал по лужам, оскальзываясь и дергая кобуру. Мокрые пальцы соскальзывали с хлястика, фиксировавшего табельный ПМ. Он наступил на брошенный майором зонт, чуть не упал и выругался.

— Что вы себе позволяете! — никогда еще в жизни Степан Степаныч не был так рад видеть милиционера. — Совсем с ума посходили! Вы видите, ребенок не в себе?! Ему к врачу надо!

Глаза Азаркина перестали светиться ненавистью, но пистолет он опускать не спешил. Желтый свет дворовых фонарей отражался в каплях дождя, застрявших в его стриженных под полубокс темных волосах.

— Взрослые разумы почти всегда гнилые — для осознания этого стоило проспать три тысячи лет. Я не…

Договорить оболочка Питона не успела — добежавший наконец Рахимбеков отпихнул его в сторону и встал на азаркинской линии огня. Свое табельное оружие он достать так и не успел (или вовремя сообразил, что ни к чему хорошему это сейчас не приведет).

— Товарищ майор! Я понимаю, усиление сейчас, все на нервах. Я не буду сообщать, я… Сам, знаете, еле держусь. Перестрелял бы всех их, сук ебаных!

Кого «их», Рахимбеков не уточнил.

Азаркин молча поднял руку с пистолетом повыше. Теперь ствол смотрел не на перетянутую коричневой портупеей грудь участкового, а прямо между его глаз.

Страшный школьник скалился из лужи — подниматься он почему-то не спешил.

— Люда, иди сюда! Я говорил! — с балкона второго этажа дома, где жил Степаныч, вдруг донесся не вполне трезвый голос. — Я говорил, что гражданская война уже идет! Посмотри: менты друг друга стреляют!

Темный силуэт Люды нарисовался на балконе, разогнав облако сигаретного дыма.

— Господи-и-и-и!.. И детей расстреливают! Да что же это!..

— А я говорил! Я говорил!

На очередном «я говорил» Степаныч понял, что убивать сейчас никого не будут, и кинулся поднимать Чупрова из лужи.

Начался галдеж. Захлопали балконные двери — жильцам не терпелось посмотреть на начинающуюся гражданскую войну.

— С-с-сука, — прошипел Азаркин, опуская пистолет.

— Так, пошли мамку твою найдем. Совсем уже… Лишить родительских прав…

Физрук прекрасно знал, где и кем работает мама Питона, — и знал он это не благодаря родительским собраниям. Но такой удачной возможности увеличить расстояние между собой и гаражом со спящим там Шамановым могло больше и не представиться.

— Стоять, — рявкнул майор в спину Степанычу. — Рахимбеков, задержать обоих до выяснения!

Степаныч замер.

— А чего они сделали-то? — вдруг с вызовом спросил участковый, ободренный внезапно образовавшейся аудиторией. — Гражданин Рибизинский курил во дворе, никого не трогал. Пацан — больной на голову, заблудился просто. Не буду я никого задерживать! Нет таких законов! Ментовской беспредел!

На балконах кто-то заржал.

Майор сложно, в несколько приемов выругался, убрал пистолет в кобуру и нагнулся за фуражкой. Он стряхнул с нее грязные капли, снова выругался и брезгливо сунул головной убор под мышку — так делали гусары в каком-то старом фильме, и этот жест Пал Саныч запомнил и взял себе в привычку.

Он с ненавистью посмотрел в спину удаляющемуся Степанычу, для убедительности приобнявшему школьника за плечо, и перевел взгляд на участкового — тот всё еще надувал щеки, пыжился и всем своим видом показывал приверженность законам Российской Федерации и решимость не допустить ментовского беспредела.

— Быстро адрес этого мелкого сучонка, — прошипел Азаркин так, чтобы не услышали на балконах. Тянуть было нельзя — уже захлопали подъездные двери, выпуская во двор обеспокоенных граждан.

— А я не знаю… А он не в моем микрорайоне, я не… — забормотал моментально сдувшийся Рахимбеков.

— Ты мне адрес-то найди, товарищ капитан. Найди и доложи в кратчайшие сроки, — ласково продолжил майор полушепотом. — Иначе я тебя, скотину ебаную, закатаю за превышение служебных полномочий — да так, что только ногами вперед с зоны и выйдешь. Понял приказ старшего по званию, Рахимбеков?

Рахимбеков приказ старшего по званию понял.

Неоплачиваемый отпуск Натан Борисович Худородов взял из принципа — прямой необходимости в этом не было. Деканат пустовал, студенты массово прогуливали, преподаватели сидели по домам, прикованные к телевизионным экранам, — некоторые с валидолом под языком, другие со злорадными смешками и открытыми по такому случаю дарственными бутылками дефицитного армянского коньяка.

В Москве, судя по газетам и теленовостям, царил хаос: ходили слухи о снайперах, стреляющих на поражение и в защитников Белого дома, и в атакующих. В город вошли танки. Вокруг Белого дома десятками гибли люди.

Профессора Худородова потряс даже не апокалиптический характер телевизионной картинки и общего новостного фона — он все-таки был историком и понимал, что революции, путчи — закономерная и неотъемлемая часть процесса оздоровления элит, обусловленная огромным количеством политических, экономических и социальных факторов. Нет, он никак не мог примирить себя с фактом, что долго поддерживал человека, про которого в будущих учебниках истории напишут либо как про тирана, либо как про предателя. Руцкой вроде бы владел инициативой, но Натан Борисович проводил со студентами истфака достаточно времени для того, чтобы узнать этот растерянный вид, бегающие глаза и нотку истерики в голосе, — роли спасителя России всё это противоречило, а вот роли зарвавшегося гаденыша-абитуриента, который вот-вот получит по лицу от огромного страшного пятикурсника, вполне соответствовало.

Разочаровываться в собственной политической интуиции и, до определенной степени, в собственных убеждениях было мучительно, но Худородов-старший вдруг нашел во всём происходящем положительную сторону — впервые за долгое время они с Софьей Николаевной зажили, используя простонародное выражение, «душа в душу». Стена непонимания и даже некоторой ненависти, возведенная между ними конституционным кризисом, затрещала и рухнула — спорить больше было не о чем. В том, что стране конец, сходились оба — и было уже абсолютно неважно, кому достанется полученная ценой десятков человеческих жизней власть.

— К сожалению, Софа, деваться нам объективно некуда: границы они со дня на день закроют, а если и не закроют, то…

— …то этот ужас всё равно со дня на день захлестнет и Прибалтику, и ближнее зарубежье, — горестно подхватила Софья Николаевна.

— А в дальнем зарубежье нас никто не ждет, — подытожил профессор. — Там своих таких… Хватает.

— Всё, Натан, давай не будем об этом при ребенке. Аркаша с минуты на минуту придет из школы; как мы договаривались, за обедом о политике ни слова.

Новообретенное взаимопонимание семьи Худородовых перед лицом неминуемой гражданской войны имело несколько неожиданных последствий. Первое: Софья Николаевна снова начала готовить, причем делала это с невероятными энтузиазмом и виртуозностью (необходимо было отвлечься от кошмарных новостей); так, сегодня на обед были обожаемые и Натаном, и Аркашей фаршированные перцы. Последствие второе: на телевизор с его ужасами был отведен час после ужина (программа «Время») — иначе невозможно было сосредоточиться ни на чем другом. Последствие третье: возобновились ненавистные уроки фортепиано, по которым Пух опрометчиво успел немного соскучиться.

Пух вообще вдруг снова ощутил на себе очень много родительского внимания. Даже, он бы сказал, слишком много. Вчера, когда он поздно вернулся домой после спасения Шамана от алкогольной интоксикации, родители устроили ему натуральную выволочку! Мама хваталась за сердце и театрально закатывала глаза; папа выдавал увесистые фразы формата «как ты можешь заставлять нас переживать в такое непростое время!»; Аркаша, потупясь, бубнил про дружескую взаимовыручку (без подробностей) и повторял свое «один за всех и все за одного».

— Так, хватит! Заладил! — хором в сердцах сказали на это родители.

В общем, несмотря на мощное обострение Взрослой Хренотени, всё стало как раньше — за исключением того, что папа, будучи в своем дурацком отпуске, присутствовал на всех уроках фортепиано и фальшивым голосом подбадривал Аркашу в моменты, когда тот лажал и сбивался. (Это происходило часто.) Уединиться и спокойно почитать болгарские комиксы тоже толком не получалось, поэтому Аркаша ходил раздраженный и даже подумывал начать огрызаться на особо острые проявления родительской опеки.

Провожать Новенького домой они недавно перестали — кажется, опасность миновала. У арки Немецкого дома давно уже никто не торчал, поэтому Пух в глубине души понадеялся (и сразу же себя за это отругал), что Шварц либо разбился в аварии насмерть, либо лежит в коме — если бы он был единственным уцелевшим, то им бы с Новым точно не поздоровилось. Этот страшный и явно сумасшедший парень с раскрошенным носом точно был не из тех, кто отступается от задуманного, поэтому Аркаша немного выдохнул. «Жизнь-то налаживается», — в последние дни он часто вспоминал эту фразу из непонятного анекдота, после которой дворовые мужики, летом пившие на детской площадке разливное пиво из целлофановых пакетов (баллоны были дефицитом), неизменно заливались хохотом.

— О, мам, голубцы сегодня? — радостно повел Пух носом, скидывая в прихожей ботинки.

— Подымай выше — перцы! — ответил папа из комнаты.

— Ну-ка все моем руки и за стол, — сказала мама.

Аркаша даже зажмурился от удовольствия — ну и что, что после фаршированных перцев предстояло играть ненавистную «К Элизе», а после этого показывать отцу дневник! (Эту моду Натан Борисович тоже завел во время своего отпуска.) Зато всё самое страшное и неприятное в его жизни теперь уже точно позади!

Шварц дернулся.

В дверь постучали.

С недавних пор Степа поймал себя на том, что перестал бояться возни за входной дверью — порезавшие его подонки исчезли, зато в гости то и дело наведывался Крюгер, которому дома, судя по всему, было совсем тошно. Расспросами Новенький его не мучал: во-первых, захочет — расскажет, а во-вторых, и так всё было понятно.

Вообще, стало как-то полегче. Он по-прежнему почти каждую ночь просыпался в слезах и готов был поклясться, что чувствует мамин запах; она не пользовалась духами, это был вообще не парфюмерный аромат — просто ощущение обонятельного присутствия, разрывавшее Новенького на части. Зато Баба Галя разговаривала с покойной мамой всё реже, спала меньше и больше времени проводила на ногах; в ее кильватере неизменно следовала на своих мягких лапах Машка. Зверек наел ряшку и распушился — она снова стала похожа на благополучную домашнюю кошку, а не на уличную бродяжку. Благодарить за это нужно было соседку: Бычиха еще с того случая с селедкой прекрасно поняла, в какой ситуации находятся Галина Александровна с внуком. Раз в несколько дней она приносила либо огромную кастрюлю вареной гречки, либо пакет «ножек Буша», либо еще какую-нибудь простую, но сытную и обильную еду; рассказы о том, что «дети это не жрут, заебали, прости господи» быстро зазвучали неубедительно, а потом и вовсе прекратились. Баба Галя как-то раз попыталась воспротивиться этой, как она ее назвала, «милостыне», но Бычиха пришла в такое неподдельное бешенство, что старушке пришлось смириться. Сам Степа решил, что обязательно отплатит соседке за добро; только он пока не знал, когда и как именно.

За свои давние мысли про пистолет Новенькому было не то что бы стыдно — но эти планы существовали как бы отдельно от него, принадлежа другому человеку. Он, Степа, о них знал, но ничего общего с ними не имел — и уж точно бы не стал убивать ни в чем не повинных людей!.. Точнее, конечно, во многом повинных, но не настолько, чтобы лишаться за это жизни.

Черное облако не исчезло — просто немного посветлело, как будто сквозь него вот-вот проглянет скупое октябрьское солнце.

Стук повторился, теперь более настойчиво.

Новенький вспомнил, что ни соседка, ни Крюгер стуком в дверь себя давно не утруждали, и насторожился. Пенсию бабушке вроде бы недавно приносили, так что…

— Степка вышел, что ли… — пробормотала Баба Галя, ковыляя в сторону двери. — Не сказал ничего… Маш, не крутись, наступлю же.

— Ба, я открою!

Он был почти уверен, что за дверью стоит Шварц с ножом.

— Степ, привет. Зайду?

Новенький опешил.

Саша Шаманов быстро огляделся по сторонам и, не дожидаясь разрешения, просочился в дом. Почему-то он был одет сразу в две куртки и держал в одной руке туго набитую спортивную сумку, а в другой — пакет с запасными кроссовками.

Что-то тут было не так.

— О, Санек! Заходи, конечно, — запоздало разрешил Степа, высунулся наружу, тоже зачем-то огляделся и закрыл дверь.

Припаркованный на углу 5-й линии и улицы с издевательским названием Культурная «Москвич-2140» он не заметил.

Шаман поздоровался с Бабой Галей, отказался от чая, бросил сумку и пакет на пол, скинул туда же верхнюю куртку и вполголоса сказал другу:

— У меня там беспонтовая ситуация случилась… У брата в хате не варик оставаться пока. Я у тебя отвисну пару дней, пока не пойму, что дальше делать?

Новенький одновременно обрадовался и смутился.

— Ой, Саш, я только рад, но у нас, ну, не прибрано…

— Напугал ежа, — фыркнул Шаман. Подразумевалось «голой жопой», но эту присказку восьмиклассники давно для удобства сократили вдвое.

— Ты не думай, я ничего, — не унимался Степа, — но, может, ты к Витьку или Аркаше лучше? У нас и спать-то негде, я сам на раскладушке…

— К Пуху его родаки сто пудов не пустят. А у Крюгера дома вообще пиздец, — прозорливо заметил Саша — и вдруг совсем по-детски ойкнул и покраснел, ища глазами бабушку. От жизни со взрослыми он отвык — и базар, как это называлось в бригаде, давно уже не фильтровал.

Новенький прыснул и сделал успокаивающий жест — Баба Галя стояла у окна и молча смотрела незрячими глазами на улицу. К разговору внука она явно не прислушивалась. Кстати…

— Ба-а! — громко сказал Степа. — Можно у нас Саша переночует? У него родители уехали, и ему одному дома страшно!

Шаман от такой постановки вопроса выпучил глаза и встопорщился, но Новенький очень хорошо знал, что́ он делает: в восприятии бабушки и он, и его ровесники, и, как он подозревал, его мама были сущими детьми, боявшимися темноты, грозы и

того, кто спит под курганами

бабайки.

Бабушка повернулась на голос и заохала:

— Конечно, ради бога, сколько угодно! Я постелю в твоей комнате, надо только Васю попросить раскладушку достать!..

Его комната сгорела. На раскладушке спал он сам. Отца Василия не было в живых.

— Ба, мы разберемся! Отдыхай! Нам еще уроки надо сделать, раскладушку сами достанем! — бодро сказал Новенький, косясь на Шамана. Если бы тот улыбнулся, или скривился, или проявил вообще хоть какую-нибудь неподобающую эмоцию, Степа выгнал бы его на 5-ю линию и захлопнул бы дверь — и пофигу, что у него там за «беспонтовая ситуация». Вместо этого Саша нейтрально сказал:

— Мне Дрын, то есть Марлен Иваныч, тренер мой, сказал на полу спать. Типа, для осанки полезно или что-то такое.

— А п-п-подушка? — другого ответа Новенький не придумал.

— А у меня с собой, — Шаман улыбнулся и подопнул ногой свою сумку.

Бабушка еще поохала, опустилась на кровать и прикрыла глаза. Машка моментально с муром запрыгнула следом и свернулась у нее в ногах.

На самом деле, перетоптаться у Новенького Саша решил не только из-за семейных обстоятельств Пуха и Крюгера — Новое поселение обладало в этом смысле рядом неоспоримых преимуществ перед многолюдным и шумным районом ЦГБ, где жили остальные друзья. Об этих преимуществах Саша знал из некоторых оговорок брата, да и сам уже успел догадаться. Даже воздух на Нахаловке, казалось, был гуще и тяжелее, чем каким-то километром юго-восточнее. С Шанхая, как в старые времена с Дона, выдачи не было.

— Ну и хорошо, — вдруг просиял Новенький; если бы он увидел себя со стороны, то не на шутку удивился бы: он так давно искренне не улыбался, что мышцы лица, кажется, забыли, как это делается. — Пошли чаю попьем. Только у нас, ну, не с чем…

— Так прём купим, там ларек у вас через квартал. Печенье или там, не знаю, «Баунти»… Я, правда, не буду, и так всю форму растерял с этой ху… хренотенью.

Новенький потупился. Как сказать, что у них совсем нет денег, он не знал. Шаман издал вопросительный звук, потом сказал «а» и вжикнул молнией сумки — помимо подушки, аккуратно сложенной одежды и черных кожаных боксерских перчаток, там лежало несколько перетянутых зелеными резиночками пачек денег. Купюры были разного достоинства, не очень чистые и мятые, но было их такое количество, что Степа выпучил глаза — столько денег сразу он в жизни никогда еще не видел. Только в фильмах по видику, но там были деньги совсем другого цвета, а принадлежали они, как правило, каким-нибудь гангстерам, которые… А, ну да.

— Я не возьму! — решительно сказал он.

— А я тебе и не даю, — ответил Шаман. — Это Лехины бабки, ему понадобятся сто процентов, когда объявится. Просто в хате их без понту было оставлять, там перевернут всё, если не уже. Но из-за печенья брат точно быковать не будет, не настолько же он еба… поехавший. Пошли, короче.

Он отщипнул несколько сторублевок от одной из пачек, сунул в карман и двинул к дверям.

— Саш, слушай, — неожиданно для себя сказал вслед ему Новенький. — А можно кошке немного «Вискаса» купить? Я отдам!.. У нас просто макароны сейчас, а она их плохо ест…

Его голос задрожал. Еще не закончив фразу, Степа возненавидел себя за то, что у кого-то что-то просит — пусть не для себя, пусть для Машки, но он сразу ощутил себя настолько униженным и жалким, что…

Уже держась за дверную ручку, Шаман нетерпеливо махнул другой рукой.

— Пошли уже, кайф горячего, да лягу я. Ушатался что-то. Сделаем всё.

Новенький снял с гвоздя свою старую ветровку и вышел следом за другом на улицу. Вдруг он кое-что вспомнил, устыдился собственного эгоизма и затараторил:

— Санек, а как же твоя собака? Ей же гулять надо, кормить ее, как она там без тебя? А к нам ее нельзя, она на Машку нападет!.. А если к тебе кто-то придет, а она там? Что же делать?!

— Да нормально, я Дрыну ее отдал. Он любит ее. Присмотрит пока. Я всё равно говно, а не хозяин, — она то голодная, то негуляная… Так лучше, — Шаману это решение явно далось нелегко, поэтому Степа поспешил сменить тему.

— Ну ладно, слушай, у нас физика завтра, ты понял, что там на дом? Я читал-читал, не понял ничего!

— Я вообще не ебу, — Саша с облегчением перестал осекаться на каждом третьем слове. — Ну вернемся, глянем щас, а если нет, срисуем у кого-нибудь завтра. Покровский вроде в этой теме, попросим сделать братский подгон не в падлу.

Друзья пошли в сторону «коммерческого магазина „Лидер“» (таким избыточным образом назывался этот ларек с сигаретами, шоколадками, концентратом «Yupi» и паленой водкой имени Толи Быка) под взглядами Степахина и его напарника, сидевших в припаркованном неподалеку белом «Москвиче».

Шаман так и не сказал другу, что на дне его сумки, под боксерскими бинтами и беговыми шортами, спрятан оставленный Слоном пистолет.

Бык, увидевший в окно незнакомую машину, резко запараноил: никаким незнакомым машинам под его окнами стоять не полагалось.

Весь соседский автопарк в радиусе километра ему был хорошо известен: на Нахаловке выпендриваться не любили, вне зависимости от благосостояния и уровня решаемых вопросов предпочитая бандитским «меринам» и джипам неприметные «каблуки» и «Москвичи».

То есть, если бы на углу стояла иномарка, Бык бы почти не парился — мало ли, может, к Ашаджаняну племянники с Нахичевани заехали на хаш. Пацаны Фармацевта или какие-нибудь другие бандиты средь бела дня бы с предъявами не заявились — тем более на одной машине. А вот посторонний «Москвич» вызывал много вопросов.

Пару часов Бык молча исходил на говно, борясь с желанием засадить пару стаканов, — сейчас требовалась ясность рассудка. Дети притихли, а Людка старалась не греметь кастрюлями — семья знала, что тихий и (относительно) трезвый Толя Бык гораздо опаснее буйного и пьяного Толи Быка.

Дальше настала пора действовать. Бык спустился в спальню, откопал в подушках кнопочный телефон и набрал своего завпроизводством — надежного грузина с длинной шипящей фамилией, но простым прозвищем Штаны. Получив инструкции, Гога Штаны молча сбросил звонок, а Бык снова стал метаться по дому, стараясь не приближаться к окнам — на первом этаже они были постоянно наглухо занавешены, но лишняя осторожность еще никогда никому не вредила.

Он вспомнил, как один кореш с Северного жилого массива стал посмешищем у всего нахаловского криминалитета, когда менжанул из-за постоянно припаркованной на соседней улице незнакомой машины. Кореш этот потерял сон, по-синему запил и собирался было валить из города, когда выснилось вот что: оказывается, неподалеку от него жил какой-то мусорской генерал, отчаливший с женой на юга. Чтобы за две недели ему не обнесли хату, генерал официально установил наружное наблюдение за собственным домом! Именно поэтому в незнакомой тачке постоянно сменяли друг друга топтуны. Может, тут тоже какая-то такая же хуйня?.. Бык встряхнулся и прогнал эту мысль от себя подальше.

Успокаивать себя он ненавидел и делал это очень редко: по мнению Быка, лучше было постоянно быть на измене, чем преуменьшить опасность и попасть под молотки. Переживать цеховику было за что: продажи «мавинов» пошли на спад, зато водка перла в гору — город люто бухал и замедляться не собирался, да и с чего бы ему было? Понятное дело, на такую жирную делюгу было много охотников. С армянами вопросы у него были плюс-минус решены, но у Фармацевта в бригаде творились какие-то мутные движения, на районе стали появляться незнакомые «чехи», а также вопросами нелегального производства алкоголя в трех кварталах от Ростовского винно-водочного завода «Кристалл» (причем на его же сырье) стали не по делу интересоваться мусора…

Штаны вернулся с важного задания и, не поздоровавшись с Людкой и детьми, поднялся на второй этаж. Почесывая синеватого цвета лысину (он дважды в день брил и лицо, и голову), завпроизводства выложил противоречивые новости.

— Рожи непонятные. Не бандиты вроде, или не местные. Я нэ знаю. В машине сидят. Я спросил зажигалку — сказали, не курят. А в тачке воняет сигарэтами. Я нэ знаю.

Гога вообще-то по-русски говорил чисто, но при внештатных ситуациях срывался на акцент и чухался, как героиновый наркоман на тасках.

— «Нэ знаю» да «нэ знаю», — злобно передразнил Бык. — Хули ты знаешь, Штаны?

Тот вопросительно посмотрел на лестницу, ведущую на первый этаж, после чего перевел взгляд на Толю. Тот махнул рукой — мол, говори.

— Делать надо, — ответил Штаны безо всякого акцента. — Точно по твою душу приехали, я чувствую. У меня бабушка колдунья была, мне передалось. Нэдэлю уже предчувствие нехорошее, даже больше. Как давит что-то.

— Ой, не пизди, — скривился Бык, слышавший байку про бабку-колдунью уже тысячу раз. — Тебе лишь бы делать. Точняк не из серьезных кто-то? Не охуеть бы расхлебывать потом.

— Нэ охуеем. Это не Фармацевта люди — раз. Если даже Фармацевта, то у него сейчас так и так рэзня в бригаде — два. Ментовские наружку без московского приказа не поставят — три. А в Москве видэл, что происходит? Там мусоров трэтий день валят. Скоро и до нас дойдет.

— Типун тебе на язык, — Быку социальные потрясения были совершенно не нужны, потому что в разгар социальных потрясений «варенки» никто не покупает, а водку у него просто отберут в рамках революционной экспроприации, или как там они это называют.

— Залетные, — вынес финальное решение Штаны. — Пасут тэбя, на психику давят.

Осенью 1993 года разговор с залетными на Нахаловке был короткий.

До трех ночи Бык с Гогой пили на кухне чай с чабрецом и вели деловые беседы — поставщики ткани окончательно охуели по ценам, а коммерсы на Лендворце, по ходу, заламывают процентов на двадцать больше оговоренного потолка, не получив на то отмашки от старших. Всё это надо было решать, и поскорее. Наконец, цеховик хлопнул себя по обтянутым трениками пухлым коленям.

— Всё, Штаны, пошли вопрос закроем. Мне два по пятьдесят надо, три дня сухой. Душа уже горит.

Он удостоверился, что Людка спит, закрыл поплотнее дверь в детскую комнату и, дав Гоге знак обождать, спустился в подвал, где долго что-то двигал, щелкал замками и шуршал оберточной бумагой.

В начале четвертого они вышли на улицу и неспешно направились к подозрительному «Москвичу».

— Под домом палево, — буркнул Бык.

— А какая разница? Думаешь, соседи милицию вызовут?

Оба хмыкнули.

Сотрудник Ростовского-на-Дону Следственного управления на транспорте капитан Степахин задремал на пассажирском сиденье «Москвича» и проснуться так и не успел; Гога Штаны прямо сквозь стекло дал короткую очередь из АКС-74У ему в грудь. Напарник Степахина в панике распахнул водительскую дверь — и уперся лицом в обрез охотничьего ружья.

Бык выстрелил из обоих стволов.

«Москвич» отогнали в балку за улицей Локомотивной и сожгли вместе с пассажирами, несмотря на протесты хозяйственного Гоги — тот предлагал разобрать машину на запчасти, загнать их армянам и хоть немного компенсировать себе беспокойство. Поколебавшись, Бык снял и кинул в пламя и куртку: ночь была промозглой, но отстирывать кровищу — тот еще гемор, да и Людка опять размандится.

Через час Бык, с души которого свалился огромный камень, уже храпел, по обыкновению положив руку на мощное бедро жены. Обрез и автомат он, поколебавшись, решил не выбрасывать: в подвале у него был целый арсенал, и если его вдруг найдут, то пиздец будет по-любому — стволом больше или стволом меньше, роли не играло.

— Проходи, сын, — торжественно сказал Сергей Сухомлин мокрому Крюгеру, топтавшемуся в коридоре.

Витя скрипнул зубами. Предчувствие его не обмануло — после той оплеухи родители стали вести себя по-другому: мама больше не задерживалась на работе в связи с бесконечными днями рождения и профессиональными праздниками, а отец перестал выпивать днем… Хотя ничего он, конечно, не перестал — просто делал это реже, в меньших количествах и закусывая черемшой, чтобы перебить запах. Если к легкому отцовскому перегару Крюгер давно уже привык, то от черемши его натурально выворачивало наизнанку, поэтому из ситуации был найден следующий выход: поскорее простудиться, чтобы заложило нос! Витя нарочно мочил ноги в ледяных лужах, сразу после выхода из дома сдирал с себя ветровку и пошире открывал рот при каждом порыве холодного ветра, — но сраная простуда приходить никак не хотела.

— Витюша, ну ты где там? — фальшиво сказала из кухни мама. — Ужин стынет!

Это было очень подозрительно: мама давно не готовила — и отдельно давно не готовила семейные ужины. Крюгер напрягся: помимо всего прочего, в последнее время родители подолгу шушукались на кухне, не повышая друг на друга голос. Когда он неожиданно туда заходил, они осекались на полуслове; мама включала фальшивую улыбку, а папа отворачивался к окну со страдальческим видом.

Сморщившись от черемшового поветрия, Крюгер разулся и прошел на кухню.

«Ужин» оказался кастрюлей спагетти и бутылкой кетчупа — то есть, по крайней мере, мама осталась в рамках своих кулинарных навыков. Макароны, и правда, успели остыть.

Витя опустился на табурет, дождался, когда мама наполнит его тарелку, с характерным чпокающим звуком выдавил в нее из пластиковой бутылки побольше кетчупа и стал молча есть, стараясь не встречаться с родителями взглядом. Они не ели — собственно, даже не поставили себе тарелки.

— Ну, Витюш, что там в школе? — спросила мама.

Крюгер неразборчиво буркнул и злобно подумал, что вообще-то ему всю голову продолбали запретами разговаривать с набитым ртом — а теперь лезут с расспросами.

Папа выскочил из кухни, взметнув висевшую в дверном проеме занавеску из пластмассовых бус, нервно прошелся по коридору и вернулся, нависнув у Крюгера за спиной.

— Как там твой друг? Ну этот, полненький мальчик такой? — не отставала мама.

— Света, хватит! — вдруг рявкнул отец. — Ну ты не видишь, что ли!..

Чего конкретно не видит Света, он не сказал, и снова скрылся в коридоре.

Спагетти (которые Витя, на самом деле, очень любил) вдруг перестали лезть в горло. Он грохнул вилку в полупустую тарелку, отодвинул табуретку и начал вставать.

— Сын, присядь, — вдруг с мрачной торжественностью сказал снова нарисовавшийся из-за бус папа Сережа.

— Да что вам от меня надо?! — Крюгер услышал свой голос как бы со стороны. Звучал он тонко и визгливо, как у дур из Аллочкиного окружения.

Витя замолчал и опустился обратно на табуретку, зато мама вскочила со своей. Она рывком распахнула окно, отодрав оставшиеся еще с прошлой зимы бумажные полоски теплоизоляции, и выхватила из ящика кухонного шкафа пачку сигарет. В повисшей тишине Светлана сломала одну спичку, безрезультатно чиркнула другой, уронила третью и, наконец, дрожащими руками зажгла сигарету от четвертой.

Дома пару раз курил только папа (будучи сильно пьяным). Мама не курила вообще — так, по крайней мере, до сего момента думал Крюгер.

— Ладно, Свет, хватит этого… театра юного зрителя, — вдруг сказал из-за спины отец. По голосу было очевидно, что он неприязненно морщится. — Витя, мы с мамой приняли решение развестись.

Крюгер замер, вперившись взглядом в тарелку с недоеденными спагетти. Перемазанные кетчупом, они выглядели как свернувшиеся в луже крови длинные белесые черви.

Мама резко затушила сигарету в подвернувшейся под руку чашке и затараторила в том смысле, что они с папой слишком разные люди, что всем так будет только лучше, что Витюша останется с ней, что она была плохой матерью — но теперь исправит все свои ошибки, что…

— Свет, не истери, — кажется, будущий развод уже оказал на папу благотворное влияние. Он говорил медленно, весомо, без синего надрыва и похмельного самоуничижения. — Виктор — взрослый парень. Мы будем часто видеться — я, в конце концов, никуда не исчезаю, поживу у Фролова на Военведе, пока с работой не решится.

— Витюша, я тебе со всеми уроками буду помогать, — заголосила мама. — Я буду твои любимые сардельки готовить! Каждый день!.. Только не расстраивайся, умоляю!.. Так всем будет лучше!

Крюгер сидел, глядя в макароны. Вся его сила воли уходила на то, чтобы радостно не засмеяться — наконец-то! Наконец-то закончится эта бесконечная грызня, наконец-то можно будет не гулять по сорок минут перед возвращением домой из школы, наконец-то можно забыть про генеральный штаб на дереве, от которого у него уже ныла спина и мерзла жопа! Наконец-то мамина энергия будет направлена на него, а не на то, как бы еще уязвить несчастного, жалкого, сломленного отца! Да и отец, по правде сказать, уже не выглядел таким уж жалким и сломленным — жизнь с мамой, видимо, была не подарком.

— Ну всё, всё, — сказал папа Сережа и хмыкнул. — Всё хорошо, что хорошо кончается.

Он вдруг обнял Крюгера, уперевшись ему в макушку колючим подбородком. Мама бросилась к ним, ударилась о табуретку, ойкнула и неловко заключила обоих в объятия.

Вите было жарко и тесно (плюс воняло сигаретами и черемшой), но сдержать улыбку он так и не смог.

Это были первые за долгое время прекрасные новости!

— Блять, там гадюка! — Крюгер с воплем выскочил из воды и забегал по вытоптанному в камыше пятачку, высоко поднимая голые ноги.

Пух замер и уставился прямо перед собой, затаив дыхание, — как вести себя при столкновении с ядовитой змеей, он не знал, но интуитивно (и совершенно правильно) решил, что нужно не привлекать к себе внимания и не делать резких движений. Напрягся даже Шаман, до этого момента аккуратно складывавший одежду себе под ноги.

— Да где? — неожиданно спокойно спросил Новенький. Он сидел на земле, скрестив ноги, — очень хотелось искупаться, но Степа стеснялся своих ветхих семейников и раздеваться не решался.

— Там плыла, понял, — огрызнулся Крюгер и, не переставая мельтешить, широко раскинул руки. — Вот такенная, с меня! Пиздец!

Новенький неожиданно заржал, потом осекся и, не дожидаясь взрыва крюгеровского негодования, объяснил:

— Да это уж, Витя! У нас такой в саду раньше жил. Гадюки поменьше и плавать не умеют. Ну, умеют, но не любят. А голова у нее какая была?

— Да хер ее знает, понял… — Витя остановился и моментально переключился на степенный тон. — От такенная будка, с кулак! Вся в пятнах желтых!

Тут Пух отмер и с облегчением вздохнул — про то, что желтые пятна у основания головы свойственны именно ужам, а не гадюкам, он точно где-то читал.

— А ты сразу в панику! — сказал он. — Между прочим, и ужи, и гадюки занесены в Красную книгу, их беречь надо!

— Да ты сам ссыкло, понял, — Крюгер отгавкивался больше по привычке, без злобы. — Говно всякое в Красную книгу позаносят, а мы страдай!

Он развернулся, разбежался и в урагане брызг ворвался обратно в Гребной канал. Следом стартанул Шаман.

Воскресным утром дождь прекратился, выглянуло солнце и снова стало тепло. Ростовская осень иногда прерывалась на такие антракты и включала на день-два настоящее, безоговорочное лето — словно затем, чтобы все успели с ним попрощаться и смириться со скорым наступлением нескольких месяцев сырости, вечных сумерек и редкого грязного снега. Идея двинуть на Гребной канал возникла спонтанно: Крюгер нарисовался у Новенького на пороге, (сделал вид, что не) обрадовался Шаману и предложил зайти за Пуханом — чтобы, как он выразился, «тасануть на набережную». Там оказалось скучно и пустынно, поэтому друзья перешли пешком Ворошиловский мост и, несмотря на нытье не готового к таким приключениям Аркаши, спустились к поросшему камышом берегу канала и решили окунуться. (Точнее, решил Крюгер, а все остальные просто смирились с неизбежным — плавок, естественно, ни у кого не было.) В близлежащем Дону купались только пьяные, приезжие и пьяные приезжие: там было грязно, воняло тиной, а до нормальной глубины надо было метров пятьдесят переть по щиколотку в воде.

После приключения с ложной гадюкой Пух решил на всякий случай от воды держаться подальше и подсел к Новенькому. Тот смотрел куда-то сквозь купающихся Крюгера с Шаманом и едва заметно шевелил губами, как будто думал вслух.

— Вы как будто всегда были, — вдруг тихо сказал тот, не поворачивая головы.

Аркаша сразу понял, что́ имеется в виду. Он и сам в последнее время задумывался о том, как это всё получилось: еще недавно с ним общался только Витя, которого все остальные в классе считали «придура́шным». А потом случилось столько всего: эта странная экскурсия в Танаис, выходки Аллочки, нападение Шварца с его отморозками, Взрослая Хренотень… Он всё пытался вспомнить, в какой конкретно момент перестал представлять свою жизнь без этих троих: дерганого Крюгера, не по годам взрослого Шамана, надломленного Новенького. По всему получалось, что отсчет надо было вести с того вечера, когда они как ни в чем не бывало зашли проведать его, пристыженного и описавшегося, — но нет, не вдруг же это случилось. До этого их спас Шаман, а еще до этого он сам заступился за Степу…

— Я думаю, так нужно было, — сказал Пух вслух, но самому себе.

— Кому, понял, нужно? И что? Ты че, по ходу, репу напек на жаре? — мокрый и скользкий Крюгер плюхнулся рядом и откинулся на спину, ломая высокие сухие заросли.

Аркаша промолчал. Из Гребного канала вышел Шаман, с удовольствием потянулся и потряс головой, вытряхивая воду из уха.

— Вода — кайф, — сказал он, отфыркиваясь. — Зря вы не полезли, пацаны. Теперь по-любому до мая голяк с купанием.

Пух, вообще говоря, поначалу планировал окунуться и даже начал было стаскивать с себя футболку, но увидел, как рядом раздевается увитый злыми боксерскими мышщами Шаманов и передумал. Ерунда какая-то! Еще зацепишь какую-нибудь болячку в этом канале! А еще потом родителям объяснять, почему весь мокрый, — Аркаше, понятное дело, подобные экспедиции были строжайше запрещены. Его и гулять-то на весь день отпустили только потому, что мама с папой со вчерашнего вечера были заняты важным делом: рылись в ящиках со старыми документами и вычерчивали на альбомном листе генеалогическое древо семьи в попытках выяснить, нет ли у Худородовых каких-нибудь забытых родственников за рубежом. По состоянию на утро воскресенья таковых не обнаружилось, но родители надежды не теряли — это и позволило Пуху ускользнуть.

Шаман легко опустился на землю рядом с распластавшимся Крюгером.

Было очень тихо; ветер шевелил заросли рогоза (от камыша он отличается коричневой колбаской на конце стебля) и где-то вдали тарахтела моторка. В любое другое время в такую погоду весь берег Гребного был бы заставлен переносными мангалами и ящиками с пивом, но сегодня в Москве происходило что-то совсем жуткое — ростовчане прилипли к телевизорам и старались не выходить из своих дворов.

Ни о чем этом друзья не знали.

— Санечек, а ты как теперь? — Крюгер поднялся на локтях и принял озабоченный вид. — Я в смысле, понял, про Леху.

— Братан, честно, не знаю. Есть одна мысль, но я пока…

Шаман не договорил, но Витя бы в любом случае не дослушал: на слове «братан» он чуть не расплакался от радости. После того случая перед экскурсией он тщательно избегал употребления главного пацанского обращения в присутствии Саши Шаманова — и всегда обращал внимание на то, что его прекратил употреблять и сам Саша.

— Ты у меня живи, сколько хочешь, — встрял Новенький. — Бабушка при тебе не… Ну… Лучше себя чувствует. Не знаю, почему так. Машка тебя тоже любит.

Шамана инстинктивно обожали почти все дети и животные, но Степина кошка достигла в этом каких-то особых, граничащих с предательством, высот. Может, дело было в «Вискасе», к которому гость ее моментально приохотил, а может, в чем-то другом, но факт оставался фактом: при виде Саши кошка вскакивала, терлась о его ноги, ласково заглядывала в глаза, щурилась и пела нежные песенки на кошачьем языке, — со Степой она никогда так себя не вела. Справедливости ради, Шаман и сам привязался к Машке: он сам ее кормил, подолгу гладил ей щеки, чесал за ушами и шептал какие-то слова, без перевода понятные на кошачьем.

— Да мне тоже по кайфу, братик, честно. Просто надо вопросы свои все-таки порешать.

Саша знал, что рано или поздно его найдут даже на лютом Новом поселении.

— Ребят, а пошли ко мне? — вдруг сказал Пух. — У меня, правда, родители дома, но они только рады будут. Мама фаршированных перцев наделала как на свадьбу, не лезут уже.

Он не знал, сколько еды обычно готовят на свадьбу, просто долго искал случая козырнуть этим взрослым выражением.

— Ой, да у тебя скукота, понял, — вскинулся Крюгер. — Сиди за столом, жалом щелкай, вот и вся движуха. Прем ко мне лучше, семок пожарим. Родаки, по ходу, на даче.

На самом деле, никакой дачи у Сухомлиных не было. Папа с двумя чемоданами поехал к какому-то непонятному Фролову и сказал, что за остальными вещами вернется только в понедельник, а мама с утра мыла полы (чего не делала уже пару лет точно), а потом собиралась в парикмахерскую — Витя знал, что это надолго.

— Давайте еще тут посидим, — сказал Степа. — Хорошо так…

Было и в самом деле хорошо — настолько, что не хотелось разговаривать. Притих даже обыкновенно реактивный Крюгер: он снова опустился в траву и стал смотреть на ленивые облака. Было уже далеко за полдень, и небо начало наливаться предвечерней глубокой синевой.

Пух подумал, что такое ощущение легкости и почему-то одновременно неясной тревоги он всегда испытывал в самом конце летних каникул — беззаботные три месяца заканчивались, вот-вот снова должна была начаться школа, а до следующих нормальных, не куцых каникул было еще очень долго. По всему выходило, что лето с тополиным пухом, выходками Крюгера, поездкой с родителями в санаторий в Лиманчик, окрошкой на бочковом квасе и другими важными составляющими случится в его жизни еще всего дважды, потому что через три года, в десятом классе, будет поступление, а в институте… На что будут похожи институтские каникулы, Аркаша думать не хотел. Он опасался, что школьная дружба, какой бы крепкой она ни была, скорее всего, развалится на части сразу после того, как друзья перестанут каждый день проводить друг с другом по много часов в одном помещении. В голове зазвучала песня про крылатые качели, которую Пух терпеть не мог: от нее на глаза наворачивались слёзы даже в семилетнем возрасте, когда…

«Буду погибать молодым, буду, буду погибать молодым!»

— Сука, — Крюгер, тоже думавший о чем-то похожем на крылатые качели и детство, которое кончится когда-то, проводил глазами тарахтящую по Гребному каналу моторку, из недр которой надрывался Мистер Малой. Модная песня Вите после Танаиса резко разонравилась.

— Ладно, пацаны, давайте двигать, — Шаман вытер с груди последние капли футболкой и одним движением натянул ее на себя. — Пока доберемся — еще обратно через мост переть…

— Автобуса подождем, — сказал Пух. — Тут остановка же рядом.

— Ты расписание видел? — ответил, вставая, Новенький. — Там непонятно, сколько ждать его придется. Правда, пошли, что ли.

— Стопэ!

Стряхнувший с себя несвойственное элегическое настроение Крюгер вскочил, отпихнул с дороги Пуха и кинулся к каналу — там он энергично, как собака, стал что-то выкапывать из прибрежного ила. Наконец Витя выпрямился, триумфально подняв над головой мокрый полиэтиленовый пакет. По его руке и плечу текли грязные струйки.

Аркаша вспомнил, что утром Крюгер зашел за ним уже с этим пакетом, причем никому не говорил, что́ там, и всячески напускал на себя таинственный вид. Загадка разрешилась быстро: не обращая внимания на ил и ошметки камыша, Витя распотрошил пакет и достал зеленую жестяную банку.

— Цените чо, пацы! Баночное пиво! На ЦГБ, поняли, купил — думал, на набережной выпьем, а оно, по ходу, даже лучше получается. На природе накатим.

Дело было еще и в том, что мама впервые в жизни дала Крюгеру карманные деньги на выходные.

— Я не буду, — быстро сказал Аркаша. О том, что́ произойдет, если родители учуют от него перегар, страшно было даже думать — да он и сам, по правде говоря, алкоголя опасался и пробовать его не хотел. Мало ли, вдруг сопьешься!..

— Не, братан, я пас, — после того срыва с «Роялем» Шаман дал себе слово, что никогда не будет пить ничего, кроме воды и чая. Ну, по крайней мере до тех пор, пока не найдется брат. Тогда, наверное, будет можно и немножко бахнуть. Или нет — до конца он еще не решил.

— А я глотну, — вдруг решительно сказал Новенький. — Открывай, Витя.

Степе вдруг захотелось, чтобы этот день запомнился навсегда. Он бы, наверное, запомнился и так, но первый в жизни глоток алкоголя просто обязан врезаться в память и остаться там до глубокой старости, — так, по крайней мере, рассудил Новенький. Кроме того, ему почему-то не хотелось разочаровывать Крюгера, который впервые за всё время их знакомства не дергался, не истерил и каждые две минуты не менял настроение на противоположное по смыслу.

Витя просиял, показал свободной рукой знак «о-кей», увиденный им в каком-то фильме про ковбоев, и потянул алюминиевое колечко. В последнюю долю секунды Крюгер остановился и оглядел друзей. Ему хотелось сказать им что-то теплое и важное, но он не знал, как, — и поэтому выразил этот порыв как умел, по-крюгеровски.

— Ладно, пацаны, давайте! За нас с вами и за хуй с ними, поняли!

Витя резко, как парашютист, рванул кольцо. Нагретая солнцем и растрясенная в кульке, его первая в жизни банка пива зашипела и выпустила пенный фонтан ему в лицо.

— Блять! — заорал Витя, хватая струю ртом.

Пиво оказалось горьким и противным, как прокисший квас. Крюгер подавился, закашлялся, мысленно проклял всю затею и уже хотел было швырнуть банку в Гребной канал, — но сделать этого не успел.

— Дай сюда, — Новенький выхватил банку и сделал из нее осторожный глоток.

Шаман вдруг взял пиво у него из руки и тоже отпил.

Пух вскочил, с мрачной решимостью забрал у Саши банку и молча к ней приложился.

— Харэ тару задерживать, — у Крюгера наконец появился шанс к месту использовать все алкашеские поговорки, которые он неоднократно слышал от папы Сережи. Он выхватил у Аркаши банку, допил остатки и оглушительно рыгнул.

— Ребят, — вдруг тихо сказал Новенький. — Вы не спрашивали, но я расскажу всё равно. У меня маму убили. Я не знаю, кто, — она на работу ушла и не вернулась. Ее потом разрезанную нашли. А папа после этого таблеток наглотался и умер тоже. Он с сигаретой был, дом спалил. Бабушка меня успела вынести. И Машку.

Все замолчали.

Каждый вдруг понял, что завтра ничего уже не будет так, как было сегодня.

Словно закончился последний день лета.

— Хорунжая, ну тебя чему в мединституте учили? Дергается и дергается, нормальная мышечная реакция для комы второй степени… Он же не атоник или, упаси господи, не арефлексик.

— Юрий Ашотович, да он страшный очень. Я не могу прям, с души воротит. Кажется, схватит сейчас. В палату через не могу захожу. А он точно, ну, не вскочит?

— Заладила, а… Зрачки проверь, сразу станет понятно, вскочит или нет.

— Я боюсь… Ой, он что, губами шевелит?!

— Да ничем он не шевелит! Знаешь, всё: иди покури и успокойся. Зайди в ординаторскую по дороге, скажи Арсланову, что я просил его твой обход завершить.

— Он правда как будто говорил что-то, Юрий Ашотович! Я вам чем угодно клянусь! Шепелявил только.

— Это стридорозное дыхание, Хорунжая. Еще один характерный симптом комы второй степени. Иди отсюда, не нервируй меня. Кого только не выпускают сейчас… Неучи одни!

«Неучи».

«Научить».

«Я научу».

«Я тебя научу».

— …Борис Ельцин издал указ номер пятнадцать семьдесят восемь «О безотлагательных мерах по обеспечению режима чрезвычайного положения в городе Москве». Виктору Ерину, Николаю Голушко и Павлу Грачеву предписано в кратчайшие сроки создать оперативный штаб по руководству воинскими формированиями…

— Товарищ майор, это что ж творится-то? — рябой низкорослый капитан, фамилии которого Азаркин не запомнил, пучил глаза в телевизор и выковыривал несуществующую сигарету из пустой пачки «Петра I». Руки его тряслись крупной дрожью.

Товарищ майор очень хотел бы выяснить, что творится. Куда делся из гаража Шаманов — он ведь, судя по окровавленному одеялу, точно там был, но как-то успел ускользнуть, пока во дворе стояли ор, суета и крики про ментовской беспредел. Куда исчез его друг-алкаш. Куда пропали опера, отправленные следить за мелким сучонком. Как скоро гражданская война докатится из Москвы до южной части страны. Но больше всего товарища майора интересовало, что́ стоит рядом с ним на пороге дежурной части РОВД Октябрьского района города Ростов-на-Дону. То, что это был не ученик 8-го «А» класса школы № 43 Чупров Сергей Вадимович, было уже понятно — что бы по этому поводу ни говорило свидетельство о рождении задержанного.

Участковый Рахимбеков был в достаточной степени напуган для того, чтобы быстро предоставить майору место жительства жуткого подростка. Наводить справки и пробивать родителей щенка по базам Азаркину было некогда, поэтому он решил идти напролом: явиться в адрес и действовать по ситуации. Вступительную речь он приготовил заранее — так и так, мол, уважаемые граждане, ваш сын стал свидетелем чудовищного преступления, представителям органов правопорядка необходимо побеседовать с ним, не стоит волноваться, ну что вы, никакой не допрос, ваше присутствие не потребуется. Перспектива того, что родители начнут залупаться, Азаркина не пугала — наоборот, даже раззадоривала. Всю последнюю неделю он пребывал в состоянии перманентного едва сдерживаемого бешенства; майор был уверен, что в свете московских событий на небольшое (или, кто знает, большое) превышение служебных полномочий старшие по званию внимания не обратят — им бы самим с должностей сейчас не вылететь, да бошки на плечах сохранить.

Получилось всё по-другому. По данным Рахимбекова, Чупровы жили в одной из квартир трехэтажного дома в Газетном переулке; уже у подъезда (он в доме был один) майора заметила какая-то бабка в синем платке и заголосила противным голосом:

— От! Правильно, товарищ милицанер! Заарестуйте блядину эту, Маньку Чупрову! Ёбарей водит своих, житья никакого нет! Дочь сгноила, сына вот-вот до дурки доведет! Проститутка!

Азаркин нервно дернул щекой и молча прошел мимо, но в подъезде наткнулся еще на одного соседа — на этот раз щекастого молодого человека приблатненного вида. Тот мельком глянул на погоны, пакостно ухмыльнулся и сказал:

— Опоздали вы, трщ майор. Маньку, по ходу, ваши на хоровод забрали — дома с позавчера не появлялась, одно что телевизор орет да малой ее с окна лыбится.

Азаркин на мгновение прикрыл глаза и представил, как вынимает ПМ, стреляет мордатому в коленную чашечку, а потом, поскальзываясь на кровище, раз за разом вбивает каблуки своих ботинок в его ублюдочную рожу.

Дверь нужной квартиры оказалась не заперта, а изнутри действительно громко звучал телевизор — диктор тревожно говорил о БТРах Таманской дивизии, блокировавших Дом советов со стороны набережной и ведущих огонь на поражение. Когда майор вошел, оказалось, что странный сучонок сидит на полу гостиной посреди грязных стаканов, тарелок с объедками и почему-то разноцветных клубков ниток для вязания. Сидел он спиной к орущему телевизору и лицом к входной двери.

Губы восьмиклассника были растянуты в улыбке, которую Азаркин вот уже несколько ночей подряд видел в кошмарах.

— Я совершил ошибку, — сказал гаденыш майору. — Ваш разум не может долго выдерживать моего присутствия внутри себя. Он расползается на части, как старая тряпка.

Азаркин аккуратно закрыл за собой входную дверь. Про мать этого… этой твари ему всё было уже понятно; про отца, соответственно, тоже. Вот и прекрасно — сейчас он всё выяснит. Прямо здесь, в этой пропахшей мужским потом, сигаретами и дешевой косметикой нищей квартире.

— Но и майор совершил ошибку, — продолжал с пола лыбящийся подросток. — Майор решил, что он способен напугать того, кого боялся даже Монгол. Майору надо было бежать.

Питон начал подниматься с пола — неловко, криво, как сломанная марионетка.

Азаркин никогда не понимал выражения «умереть от страха» — это были какие-то бабские причитания. Страх он, конечно, испытывал — живой ведь человек. Но это был колкий, сухой страх: пугала неизвестность, пугали некоторые специфические непонятки в бандитских раскладах, пугали точившие на него зуб пузатые генералы, пугали московские прокурорские проверки, пугал собственный нехороший кашель по утрам…

Сейчас он понял, что «умереть от страха» — не фигура речи.

— Что ты?.. — хрипло спросил Азаркин, делая нетвердый шаг назад.

— Я — фонтан крови, притворившийся маленьким мальчиком, — существо, пошатываясь, стояло посреди комнаты.

— Что ты?! — закричал майор.

Он понял, что после второго ответа на этот вопрос достанет табельный пистолет и пустит пулю себе в голову.

— Товарищ милицанер, я готова присутствовать как понятая! Всё вам как есть про блядину эту расскажу!

В приоткрытую входную дверь с лестничной площадки заглядывала давешняя бабка в синем платке. Ее блестящие глазки блуждали по квартире: наваленный всюду мусор, майорская спина, грязный, но улыбающийся Сережа Чупров, — было очевидно, что всё увиденное она еще долго будет пересказывать товаркам у подъезда, продавцам на рынке, соседкам по очереди в собесе и всем, всем, всем.

Восьмиклассник покачнулся и посмотрел на бабку. По его щеке вдруг пробежала слеза — неуместная и жуткая в сочетании с приклеенной улыбкой.

— Я хочу к маме… — сказал он.

Майор Азаркин моментально взял себя в руки, указал гостье на отсутствие необходимости в понятых, добавил об ответственности за противодействие следственным мероприятиям (бабка испуганно скрылась в лестничной полутьме) и повел подростка в ближайшую дежурную часть, благо располагалась она неподалеку, на улице Юфимцева. Задержанный по дороге вел себя так, как обычно ведут себя задержанные вне зависимости от возраста — даже (и особенно) ни в чем не виноватые: хныкал, бубнил что-то себе под нос и волочил ноги, словно оттягивая момент неизбежного прибытия в обезьянник. Вблизи от дежурки майор окончательно успокоился: мало ли что почудится на таких нервах и с недосыпа. Обычный малолетка, ну на голову немного трехнутый, но кто сейчас не, а? — задавал майор сам себе молчаливый вопрос. Сейчас помаринуем его немного в камере для смены обстановки, а потом и попрессуем по мелочи, чисто для острастки — вдруг он дядю Лешу Шаманова видел, пока ночью в гаражах шароебился? А не видел, так и ладно — пусть домой пиздует, мамку с групповухи ждет, и без него головняков достаточно.

На ступеньки РОВД майор вскочил уже своей обычной уверенной походкой.

— Да что же это, а?.. — продолжал причитать капитан. В потной ладони он комкал пустую и искореженную пачку «Петра I»; взгляд его по-прежнему был прикован к маленькому телевизору «Юность-406», стоящему на специальной настенной полочке.

Азаркин потянулся к телевизору и злобно ткнул в кнопку «Выкл.».

— А?.. Да?.. — вскинулся милиционер. — Товарищ майор, а нет никого. Кто на увольнительной, а кто просто… Ну, ушли.

— Это городское начальство пусть с вами разбирается, мне похуй. Ты мне определи задержанного в КПЗ, мне отойти надо. Вернусь — заберу.

Капитан непонимающе повертел спрятанной под фуражку ушастой башкой — никакого задержанного со старшим по званию не наблюдалось, только какой-то сопляк с придурочной улыбкой — судя по всему, немой. Сын не сын, не похож вроде, но, может, племянник — хрен разберет.

— Ну? — рыкнул Азаркин и подтолкнул оболочку Питона вперед.

Капитан снова заакал.

— А… Так ему в детскую комнату надо, мы таких не можем… По шапке прилетит, я ж под суд пойду…

Азаркин молча подождал, пока закончатся причитания, и раздельно повторил:

— Определи. Мне. Задержанного. В КПЗ.

Капитан еще похлопал глазами, открыл было рот, увидел выражение лица старшего по званию, сдулся и полез в ящик стола за ключами от обезьянника. В конце концов, не его это ума было дело — никакого начальства, может, завтра уже и вовсе не будет, а необратимо сломать собственную жизнь можно было прямо сейчас. Пришлый майор выглядел так, словно жизни ломать не только умел, но и любил.

Тут капитан кое-что вспомнил.

— А не получится ничего! Там один дядя отдыхает у нас уже. Я к нему малого не суну, да и вам не советую.

— Что за дядя? — заинтересовался Азаркин.

Улыбчивый малой молча переводил взгляд с одного мужчины в сизой форме на другого. Перспектива заехать в обезьянник с загадочным «дядей» его явно не пугала — точно ебнутый, решил капитан, и сразу обо всём с собой договорился. Ладно бы нормальный парень был! А так — больной и больной, всё равно не въезжает, что́ вокруг происходит. Правда, к нынешнему обитателю КПЗ даже больного, по-хорошему, не надо…

— Да патрульно-постовая приняла утром у детсада на Черепахина. Вроде обычный дядька, а непонятный. С собой только отвертка да изолента — говорит, из гаража захватил, дома розетку надо починить…

— Ты долго мне мозги будешь канифолить?! — заорал Азаркин. — Тебе, сука, звёзды жмут? Какая отвертка, какая изолента?! Ключ от КПЗ сюда, быстро, блять!

Капитан дернулся, как от пощечины, и быстренько выковырнул из стола искомый ключ. Он и сам не понимал, что́ его так смутило в безобидного вида дядечке, уже несколько часов тихо сидящем в КПЗ: может, дело было в милицейской чуйке, может — в недавних громких задержаниях Чикатило, черноколготочника Цюмана, геронтофила Краснокутского, батайского палача Константина Черёмушкина… Додумать свою мысль капитан не успел и, понукаемый нежданным гостем, повел лыбящегося пацана в обезьянник.

Когда в дежурке никого не осталось, экран выключенного Азаркиным телевизора «Юность-406» вдруг засветился. Нервный диктор всё так же сидел перед надписью «Экстренные новости».

— Мы прерываем нашу программу, — сказал диктор, тревожно поблескивая стеклами очков, — на самую смешную шутку в мире. А возможно, и за его пределами.

— Этого, что ли, твои приняли? Это ж мышь какая-то, пусть домой идет.

Азаркина совершенно не беспокоило, что задержанный каталогизатор находится в полуметре от него в камере предварительного задержания и слышит через решетку каждое слово.

— Оформить надо, — заупрямился капитан. — Мне статистика нужна, а то премии лишат.

Азаркин хотел покрутить пальцем у виска и спросить, видел ли его собеседник, что происходит в Москве, но плюнул. Каждый, в конце концов, справлялся со стрессом по-своему. Хочет дурачок тратить вечер на оформление явно случайного гражданина — пусть тратит.

— А вы, товарищ майор, ну, точно уверены?.. Малой-то не в себе, кажется. Может, не надо его…

— Заебал, — выдохнул Азаркин.

Он забрал у капитана ключ, отпер обезьянник и втолкнул туда оболочку Питона. Та не противилась и ничего не говорила, но вела себя как-то по-новому странно: через улыбку то и дело прорывались всхлипывания и мычание, а в движениях была заметна дерганая заторможенность — как будто тело пацана с запозданием слушалось сигналов, посылаемых мозгом.

Власть спавшего под курганами над сломанным разумом слабела.

— Товарищ майор, а меня когда выпустят? Меня, знаете ли, жена ждет, беспокоится, — подал голос Гужвий. — Дочурка переживает.

— Пусть в милицию звонят, — буркнул Азаркин, запер обезьянник и вышел. Капитан засеменил следом.

Виктор Ильич приветливо посмотрел на своего нового соседа (жена с Анфиской его раньше позднего вечера так и так не ждали).

— Ну что ж, товарищ пионер, давай знакомиться, раз уж мы теперь товарищи по несчастью! Меня Дядь Витя зовут, а тебя?

Его протянутая рука повисла в воздухе. Питон сделал нетвердый шаг к шконке, остановился посреди камеры и сказал:

— Мама…

— Какое необычное имя! — пошутил Гужвий и убрал руку.

Он уже понял: несмотря на непредвиденные обстоятельства, охота удалась. Мальчик был самого сладкого возраста, нуждался в помощи взрослых и явно истерил из-за того, что по какому-то недоразумению оказался в камере. То, что он был, кажется, сумасшедшим, Виктора Ильича не смущало; наоборот, он никогда еще не убивал шизофреников — и очень хотел узнать, в какой момент в их глазах появляется Последнее Выражение.

Гужвий сдвинулся глубже на скамейку, пряча предательски вставший в брюках член. Об осторожности, конечно, забывать не следовало: Октябрьское РОВД находилось слишком близко от дома; кто-то из не в меру любопытных соседей мог увидеть его с малым; пока непонятно было, когда его отпустят; существовала вероятность появления родителей мальчика… Все эти усложнения Виктор Ильич держал в голове, но точно знал: они не помешают ему превратить этого ребенка в вопящий кусок истерзанного мяса.

— Ну и ладно, давай поиграем в молчанку! Хоть как-то время скоротаем в этом, если можно так выразиться, каземате!

Каталогизатор смешно надул щеки и зажмурился. Рано или поздно мальчик не выдержит и что-нибудь скажет — и с этого момента уже можно будет начинать разматывать ниточку, ведущую к информации о том, где он живет, кто у него мама с папой и не хочет ли он отправиться в увлекательное путешествие на дачу Дядь Вити, где есть видик с кассетами про Тома и Джерри, куча сникерсов и баунти, звукоизолированный подвал, топор, чуть модифицированный паяльник и много-много других интересностей.

Гужвий дернулся и в ужасе огляделся.

Ничего вроде бы не изменилось: мальчик стоял посреди камеры, бесстрастно глядя куда-то в стену. На его губах застыла придурковатая улыбка. Из дежурной части снова донесся бубнеж телевизора про БТРы, окружившие Дом Советов.

Показалось.

На миг Виктору Ильичу показалось, что мир превратился в розовую сахарную вату, в которой так приятно тонуть, прикрыв глаза и улыбаясь своим розовым, сахарным, ватным мыслям.

Мальчик вдруг посмотрел Гужвию в глаза, улыбнулся еще шире и заговорил:

— Мне нужна другая обертка.

Библиотекарь ничего не понял, но среагировал моментально, усилием воли вытеснив воспоминания о розовой сладкой вате. На первых порах с жертвами надо было во всём соглашаться.

— Найдем тебе обертку! А хочешь, и сразу три! Или четыре! Не вечно же нас здесь будут держать — вот выпустят, и сразу пойдем искать!

— Четыре? — мальчику идея, кажется, понравилась. — Это, должно быть, непросто. Мне нужна чистая обертка — а такую я даже одну не могу найти. Все обертки заполнены грязью, кровью, болью, криками. Где же я найду четыре чистые?

— А я тебе помогу! — Всё шло как нельзя лучше. Мальчик нес какую-то безумную чушь, но Гужвия это не смущало. — У меня на даче как раз несколько завалялось! Мне не нужны, так тебе отдам!

Не стоило, конечно, упоминать про дачу в стенах милицейского участка, но Виктор Ильич не сильно беспокоился — приведшие его ППС-ники давно ушли, капитан был очевидным растяпой, а опасного вида майор был занят какими-то своими проблемами.

Глаза мальчика вдруг хитро заблестели.

— Виктор Ильич, Виктор Ильич! — он погрозил Гужвию пальцем — это был совершенно не детский жест. — Напрасно вы думаете, что вы хищник. Вы даже не мой сегодняшний ужин. Вы — жалкое беспомощное насекомое, которое вот-вот сметет смерч.

Гужвий отпрянул, хватаясь ослабевшей рукой за сердце — левую часть груди вдруг ожгло, словно в нее вонзили невидимое раскаленное шило. Он попытался что-то сказать, но только широко открыл рот и молча глотал воздух.

— Только не портите мне шутку, — с улыбкой сказал мальчик. — Мама!..

Он заплакал и начал оседать, но вдруг снова выпрямился, словно его поддернули за шиворот.

— Обертка почти закончилась, — продолжил он. — Поэтому отсюда я выйду в вашей коже. Хотя нет, есть шутка и посмешнее! Самая смешная шутка в мире!

Виктор Ильич наконец смог вдохнуть. Он заерзал на шконке, пытаясь отодвинуться подальше, вжаться в угол, превратиться в жалкое беспомощное насекомое, просочиться между трещинами кирпичной кладки, вырваться на волю. Встать он не мог.

Спавший под курганами сделал шаг навстречу.

— Видели бы вы себя сейчас, Виктор Ильич! — сказал он. — Настоящее Последнее Выражение! Вот так шутка!

Оболочка Питона шутовски зааплодировала и беззвучно засмеялась, неестественно широко разевая рот.

Гужвий был готов поклясться, что слышит треск рвущихся в этом рту сухожилий.

Он заплакал и закрестился.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!

— Вашего бога я проспал.

Последним, что увидел в своей жизни каталогизатор университетской библиотеки Ростовского института железнодорожного транспорта Виктор Ильич Гужвий, были зубы.

Они смыкались

и смыкались

и смыкались

и смыкались

на остатках его лица.

Пух, уговоривший папу помочь ему с домашкой по геометрии, вдруг поднял голову от тетради, замер и улыбнулся.

Крюгер, который после купания в Гребном канале и движухи на свежем воздухе не на шутку заебался, вышел из душа, натягивая на себя свежую футболку (мама снова начала регулярно стирать). Он собирался заточить бутер с колбасой и пораньше лечь спать, но еще до того, как Витя откусил первый кусок, — он замер и улыбнулся.

Шаман нашел в крошечном дворике на задах Степиного дома старую порванную шину, валявшуюся там с незапамятных времен, приспособил ее к дереву и молотил резину кулаками, отрабатывая длинные серии. После двух джебов, правого хука и прямого должен был следовать левый апперкот — но Саша замер и улыбнулся.

Новенький, отбежавший в коммерческий магазин за минералкой и чаем, протянул деньги в зарешеченное окошко, замер и улыбнулся.

В школе стало совсем странно. Половины учителей не было: историю вместо так и не вернувшейся из больницы Ольги Васильевны вел прыщавый практикант из пединститута, на которого никто не обращал внимания. Аллигатор пропускал половину собственных уроков, а на тех, которые не пропускал, просто сидел за учительским столом, массировал левую сторону груди под пиджаком и заставлял всех молча читать учебник со страницы такой-то по такую-то. Физкультуру вообще отменили: Стакан Стаканыч пропал еще после экскурсии в Танаис и, по слухам, допился до зеленых чертей и/или умер. Все остальные учителя казались пришибленными и иллюстрировали давно бесившую Пуха присказку директрисы «ты не горишь, Худородов, а тлеешь». Горела, а не тлела только Гитлер — на нее, казалось, не произвели никакого впечатления ни катастрофическая экскурсия, ни царящий в стране раздрай, ни дикая история с Чупровым.

Что конкретно произошло с Питоном, никто толком не знал: такого рода информацией обычно обладала Аллочка, но она последнюю неделю была сама не своя — ни с кем не разговаривала, сидела потупясь и, кажется, перестала мыть голову (что было делом абсолютно неслыханным). Учителя, как сговорившись, делали вид, что никакой Сережа Чупров в 8-м «А» никогда и не учился; Юбка, пуча глаза, шептала товаркам на переменах, что Питона бросила мамка, отчего он сошел с ума, напал на улице на прохожего и теперь угодил в дурку. История эта обошла школу по кругу несколько раз, с каждым новым пересказом обрастая всё новыми подробностями; что в ней было правдой, а что нет, понять было невозможно. Костя Каратист навяливал Крюгеру, что Питон точняк сидел в тюрьме, ему старшаки говорили, — дескать, закрыли Серого в одной камере с безобидным дядечкой, учителем или типа того, и вот Питон откусил этому дядечке лицо, перегрыз горло, а потом сидел на полу и плакал как ебанутый, пока его не увезли еще в другую тюрьму, где его след потерялся. Витя сам был вдохновенным брехуном и, как все мастера своего дела, уважал работу конкурентов, но здесь отмахнулся даже он — по-настоящему виртуозная врака должна обладать элементами правдоподобия, а лучше даже иметь корни в реальности.

Как бы там ни было, Питон исчез. Пуху не хотелось признаваться в этом даже себе, но без него было как-то… Аркаша не любил выражение «меньше народа — больше кислорода», но без Чупрова кислорода словно бы действительно прибавилось. По крайней мере, исчезло ощущение, что кто-то невидимый и жуткий буровит тебе взглядом затылок, — а оно Пуха не покидало с момента возвращения из Танаиса.

Новенький пихнул его коленом под партой и показал глазами на Шамана. Тот вел себя так, как на химии вести себя было не принято: перегнулся через парту к уху сидящей перед ним Селиверстовой и что-то ей шептал. Пух покосился на Гитлера: та несла какую-то занудную чушь про маляров и объемы, в которой Аркаша не понимал ни слова. Время от времени она поднимала глаза от учебника и оглядывала класс — поведение Шамана должно было вот-вот привести к катастрофе. Пух затаил дыхание.

— Юль, а ты ж с физруком вроде в одном доме живешь, да? — тихо сказал отличнице Шаман.

Селиверстова, не поворачиваясь, коротко кивнула. По ее шее поползли красные пятна — Саша никогда раньше не называл ее по имени. Да и вообще, если подумать, никогда с ней не заговаривал.

— А не знаешь, в какой он ква…

— Шаманов!

Пух выдохнул сквозь зубы и зажмурился — случилось неизбежное.

— Немедленно встать! — заорала Гитлер.

Класс замер. С новеньким новеньким (хотя всем уже казалось, что Шаманов учится с ними с первого класса) в таком тоне не решался разговаривать никто — ни одноклассники, ни старшаки, ни даже учителя. Ольга Валерьевна, как только что выяснилось, была исключением из этого правила.

Саша, не обращая внимания на химичку, сказал в селиверстовский затылок уже нормальным голосом:

— На перемене тогда поговорим, ладно?

Раздался грохот.

Шаман спокойно посмотрел на учебник, который подошедшая Гитлер только что со всей дури обрушила на его парту.

— Встать, Шаманов! Ты у меня из школы вылетишь, гаденыш! Я буду ставить вопрос об исключении!

Саша приподнял брови, как бы удивляясь доносящимся до него странным звукам, но отодвинул стул и неспешно встал.

— Он еще будет выделываться, ты посмотри на него, — накручивала себя Ольга Валерьевна. — Неуважение к учителю! Ты, между прочим, не у себя в селе, а в приличной школе!

Глаза Шамана бешено блеснули — чего химичка, конечно же, и добивалась.

— Повтори, что я говорила, пока ты не сорвал урок.

Саша пожал плечами и хмыкнул — в этом вроде бы не было ничего особенного, но весь класс (включая Селиверстову) захихикал и зашушукался. Гитлера боялись все — а Шаманов только что показал восьмому «А», что бояться ее необязательно.

Тяжелый учебник химии прилетел ему в лицо. Боксерские инстинкты сыграли свою роль: Саша успел уклониться, но брошенная химичкой книга задела его скулу, оставив на ней красный росчерк, — и здесь едва не сработал еще один боксерский инстинкт.

Шаман вовремя перехватил соответствующий импульс мозга — его руки успели взлететь всего на пару сантиметров, после чего снова опустились.

Химичка, глаза которой торжествующе заблестели, всё поняла.

— Во-о-от, значит, кто к нам пришел учиться! Будущий уголовник! Я этого так не оставлю, Шаманов. Так, Селиверстова, бегом к завучу, скажи — Ольга Валерьевна просит вызвать милицию. А ты…

— Чтобы вычислить молярный объем вещества, необходимо молярную массу этого вещества разделить на его плотность, — вдруг сказал Саша сквозь неестественную улыбку. — Молярный объем газообразных веществ при этом отличается от веществ, находящихся в жидком и твердом состоянии, тем, что газообразный элемент количеством один моль всегда занимает одинаковый объем, если соблюдены одинаковые параметры. Шаманов! Немедленно встать!

— Что?.. — проблеяла химичка.

У Новенького отвисла челюсть — он знал, что Шаман в жизни не отличит жидкое состояние чего бы то ни было от газообразного, а слово «моль» для него означает исключительно насекомое, поедающее шерстяные свитера в шкафу. Тем не менее, Саша дословно, вплоть до интонаций, повторил то, что Ольга Валерьевна сказала пару минут назад.

— О, это очень просто, — продолжил Шаманов. — Я сейчас покажу.

Не переставая улыбаться, он просочился мимо Гитлера к доске (не задев ее даже краем рукава — ошалевший Пух обратил на это особенное внимане), схватил мел и быстро нарисовал: «Vm=M/p».

— Шаманов, это, конечно, очень интересно, но…

— Это молярный объем вещества, — ткнул Саша перемазанным мелом указательным пальцем в Vm. — Эм — молярная масса, пэ — плотность. Согласно международной системе эс-и, эта величина измеряется в кубических метрах на моль. Ах да: как вы и говорили, молярный объем одного моля газа при нормальных условиях всегда одинаков и равен двадцати двум целым сорока одной сотой кубического дециметра на моль. Этот объем называется молярным объемом идеального газа. То есть в одном моле любого газа…

— Ольга Валерьевна, что у вас за шум, а драки нет?

Класс, поглощенный выступлением Шаманова, не заметил, когда в приоткрытую дверь заглянула директриса. Ирина Вадимовна посмотрела на формулу на доске, перевела взгляд на выпучившую глаза Гитлера и вопросительно вскинула брови.

Повисла тишина. Все, кроме Шамана, продолжавшего молча улыбаться в доску с формулой, вылупились на Вадимовну — директриса обычно по классам не ходила, предоставляя это плебейское занятие завучу по учебно-воспитательной работе Наталье Олеговне.

Гитлер замешкалась и покосилась на Шаманова. Тот, не переставая лыбиться, подмигнул ей так, чтобы не увидела Вадимовна.

Пух затаил дыхание — даже дернувшиеся руки Саши не были таким страшным оскорблением, как это мимолетное движение века.

— Мы не-е-е… — протянула химичка и замолчала. Через секунду, явно приняв какое-то внутреннее решение, она выдохнула и продолжила своим обычным тоном: — У нас никакого шума, Ирина Вадимовна. Разбираем молярные объемы в рамках учебного курса. Это, наверное, из двадцать четвертого кабинета — там, вы знаете, история…

— Я поняла вас, Ольга Валерьевна, — резко перебила директриса. Что практикант из пединститута не вяжет лыка и подвергается издевательствам хищных школьников, она прекрасно знала, и не нуждалась в лишних напоминаниях, особенно при детях. Вадимовна давно поставила себе мысленную заметку избавиться от нестабильной химички, но в свете последних событий с этим, конечно, необходимо было повременить. — Загляните ко мне, как будет минута, будьте любезны.

Не дав химичке ответить, директриса скрылась в коридоре. В классе заблестели глазами, заерзали и начали толкать друг друга локтями — такого стремительного укрощения Гитлера никто никогда не видел, и даже не воспринимал всерьез такую возможность.

— И че, спрашивается, ссали ее всю жизнь, — шепотом выразил Крюгер общее мнение на ухо Аркаше. — Дура, понял, истеричная.

Всё еще стоявший у доски Шаман вдруг перестал улыбаться, уронил мел и вздрогнул. Он обвел ошалелыми глазами класс и несколько раз быстро, как пойманная рыба, вдохнул.

Пух собирался обратить на это внимание Крюгера, но не успел.

Его сознание провалилось в бездну розовой сахарной ваты.

До недавнего времени Сися думал, что самое жуткое событие в его жизни произошло в «Ниве», несущейся по сельской дороге из Недвиговки в сторону города. Теперь его не покидала навязчивая мысль: как же было бы хорошо разъебаться в этой «Ниве» всмятку, как покойный Бурый; или хотя бы овощить без сознания в больничке на всём готовом, как Шварц. Лежи себе, ссы в трубочку, в хер не дуй — пусть они тут сами разбираются со своим…

Запиликал пейджер. Слава с ненавистью пнул засранный и треснутый стеклянный столик, на котором лежало устройство; предыдущую «моторолу», привезенную неделю назад каким-то незнакомым пацаном лет тридцати, он технично «потерял» в Змеевской балке в надежде, что так история с поручением майора и закончится.

На следующий день после «потери» его средь бела дня тормознули прямо у дома, в арке, два левых типа — и предложили двинуть с ними, чисто покататься по району. Рыпаться Сися не решился: уши одного из типов были характерным для борцов образом переломаны до состояния цветной капусты, а второй вася подкрепил предложение наполовину высунутой из кармана кожана рукоятью ПМ. Так Слава узнал, что слухи, ходившие среди стремящихся в бригаду старшаков, являются правдой: из-за своих слоновьих габаритов Хасим Узбек действительно передвигается на микроавтобусе, да и туда-то забирается только через задние двери, потея и матерясь. О чем слухи умалчивали, так это о наличии в микроавтобусе мясницкой колоды, во много слоев залитой коричневой кровью и покрытой засечками от множества входивших в нее лезвий. Хасим без интереса посмотрел на доставленного гостя, спросил про пейджер, понимающе качнул подбородками при слове «потерял» — и раздробил Сисе правую кисть молотком.

Колода безразлично впитала кровь очередного провинившегося.

— Всему вас, гондовню, учить надо, — сказал Хасим, отложив молоток и неприязненно кривя губы. На корчащегося на грязном полу микроавтобуса Сисю он не смотрел, сосредоточив внимание на заклеенном бумагой окошке. — Хату сними в частном секторе, на Александровке или на Зоопарке. На Нахаловке не надо, ебнут тебя там, как щенка обоссанного. Дом, не квартиру. Адрес через пацанов передашь.

— К-как? — прохрипел с пола Слава. Несмотря на разрывающую сознание боль, он пытался слушать лекцию бандитского лейтенанта — уже сообразив, что живым из микроавтобуса можно было и не выйти.

— Ебать, мне б твои проблемы — «как»! — Хасим наконец покосился на жертву и хмыкнул. — Вторую руку клади, покажу, га-га! Или хер, там вообще никаких вопросов больше не останется.

Больше Сися ничего не говорил — только подвывал и шипел, баюкая уничтоженную руку.

— Адрес передашь через пацанов, — повторил Узбек. — Торчков мои подгонят. Я хотел человек пять, а дальше чтобы ты сам крутился, но ты, сука, непонятливый попался. Так что двоих-троих, а там сам ебись. Ханку, черняшку, колёса раз в неделю от меня будут подвозить. Мало будет — скажешь, довезут. Цены, условия, скидки — это вообще меня всё не ебет, сам разбирайся, бизнесьмен хуев.

Слово «бизнесмен» Хасим Узбек произносил с мягким знаком.

— Главное, ты мне раз в неделю передаешь косарь гринов, — продолжил он. — В среду. Среда — хороший день, выходные уже скоро. С мусором за прикрытие сам договаривайся, мне его собачий интерес в хуй не уперся. Понял всё?

Сися кивнул, не переставая шипеть сквозь зубы.

— Пейджер пацаны сейчас новый дадут. Не потеряй смотри, га-га! Ты ж у нас, я так понял, Машка-Растеряшка!

По жировым волнам, обтянутым синим костюмом «Adidas» (Явно на заказ шили, неожиданно подумал Сися. Не бывает же таких размеров!), прокатилась дрожь. Отсмеявшись, Узбек чмокнул губами, послав Славе воздушный поцелуй.

— Свободна, Маша.

Стараясь ничем не проявить плещущуюся внутри ненависть, Сися полез на выход из страшного микроавтобуса.

— А, — вяло повел многослойной рукой мучитель. — Тормозни. За первый пейджер мне торчишь. И за беспокойство. То на то получается косарь баксов отдельно от того, что обговорили. Можешь сейчас отдать, да закроем этот вопрос. А, нету, да? Ну тогда не обессудь, вася, счетчик пошел. По-братски тебе сделаю, десять процентов в неделю. Хотя какой ты мне брат, мразь ебаная… Двадцать тогда. Считаем с сегодняшнего дня, для удобства.

Выслушав этот явно неоднократно уже обкатанный Хасимом на различных собеседниках монолог, Сися вывалился в мерзотную октябрьскую ночь где-то в окрестностях улицы Портово́й. Подождав, пока повозка Узбека скроется из пределов слышимости, Слава поднял голову к черно-серому небу и издал рев раненого зверя. Сука, попал в бригаду, называется!.. Все мечты сбылись!..

…Пейджер продолжал пиликать и елозить по стеклянному столику.

Сися вскинулся, схватил левой рукой (правая, забинтованная, распухла и ни на секунду не переставала отзываться гулкой пульсирующей болью) проклятое устройство и прочитал кодовую фразу: «Ужин через час, не опаздывай». Подписи в сообщении не было. В схеме, в которую его затянули люди Хасима, это означало, что через час в снятом в Александровке домике нарисуется очередной торч со смятыми пятихатками, которому надо будет отгрузить наркотики — и не забыть напомнить, чтобы рассказал о мутке таким же опущенцам, как он. Клиенты, подогнанные Узбеком, его геморроев не решали — надо было расширять рынок сбыта.

Сил злиться больше не было. Сися скрежетнул зубами, встал, отодвинул две почерневшие от старости половицы и вытащил из щели спортивную сумку. Большого смысла в такой конспирации не было — мусора о его деятельности очевидно знали, и чем это может закончиться в средне— и долгосрочной перспективах, Слава думать не хотел. Тем не менее, держать дурь просто так, в одной из двух комнат халупы, ему не позволяло… Он даже сам толком не понимал, что именно. Наверное, привычка, оставшаяся с далеких и наивных времен, когда больше всего Сисю напрягали выебистые малолетки из 43-й школы.

Он поворошил наваленные в сумке целлофановые пакеты, выудил нужный и неловко, по-крабьи, закатил шарик гашиша в прозрачную трубочку от шариковой ручки. Подтарчивать Сися начал недавно — как он сам себе говорил, чисто для того, чтобы приглушить боль в раздробленной Хасимом кисти. Боль от этих затяжек никуда не делась, а вот переводить товар на собственные нужды Слава стал с каждым днем во всё больших количествах. Хуйня, молча говорил он струйкам вонючего дыма, вьющимся из ручки. Хмурый подороже заряжу! Узбек, вон, сам говорил, что главное не количество, а качество… Бля, не… Как там… Не объем, а результат…

В соседней комнате замычали. Сися дернулся, уронил ручку и выругался — про постояльца он успел забыть. Надо бы его поскорее выпиздить, пока не…

В дверь поскреблись. Час с момента сообщения на пейджер вроде бы не прошел, но гашиш проделывал странные штуки с течением времени — то растягивал его, то, наоборот, комкал, мял и проковыривал в нем зияющие дыры. Надо подсобраться, сказал себе Слава, и шлепнул левой ладонью щеку.

Все окна в домике были заколочены листами ДСП, так что посмотреть, кто находится снаружи, возможности не было. А если бы и была, то ничего бы не изменилось: в стремную хату ходили только торчки. Соседние дома, предназначенные под снос, стояли пустыми; дальше на улице еще вроде бы жили цыгане и находилась подпольная автомастерская, где на пижженых машинах перебивали серийные номера и перетягивали салоны, — короче, кто не надо шароебиться здесь всё равно бы не стал.

С улицы дохнуло слякотной мерзостью.

— Один? — спросил Азаркин, заглядывая Сисе через плечо. Одет он был в цивильное, чтобы без надобности не смущать обитателей этой части Александровки (и случайно не получить пулю или нож — тут могли впотьмах не разобраться, кто и что).

Слава кивнул.

Из глубин халупы донеслось громкое мычание.

Блять.

Азаркин дернул руку за пазуху.

— Да не, я забыл, — зачастил Сися. — Там это, клиент ставится. Дал денег, негде типа. Он черт, там ничего такого, я забыл, п-простите…

Это заикающееся «простите» прозвучало так жалко, что Азаркин вернул руку на место из недр дубленки и ухмыльнулся.

— Ты мне смотри, Ситников. Считай, наркопритон на районе открыл, плюс хранение в особо крупных с целью сбыта, да у самого глаза торченые… На пятнашечку поедешь, если память не улучшится. Забыл он!

Сися нетерпеливо дернул плечом. Вся его жизнь за несколько дней полетела в такую бездонную жопу, что майорские угрозы просвистели сквозь затуманенное гашем сознание, не вызвав никаких эмоций.

— Я ж отдал уже за эту неделю? Там подъедут сейчас, мне работать надо… Я пойду тогда?

— Стоять, — вальяжно, чуть нараспев сказал Азаркин. — Работник, блять. Дело есть. Я тебе раньше не сказал, забыл, — головняков в последнее время что-то чересчур.

Никакие головняки (которых, справедливости ради, в последнее время и правда было в избытке) никогда не мешали Азаркину четко ставить задачи подчиненным и людям, которых он таковыми считал. Причина забывчивости майора заключалась в другом: надо было выждать и посмотреть, как новый должник Узбека будет справляться с возложенными обязанностями — и как завязнет поглубже, чтобы уже не соскочить.

— Ты, Ситников, не маленький, сам должен понимать, — продолжил майор. — Хасим тебя рано или поздно либо ебнет за ненадобностью, либо мне сдаст, и я бы, честно говоря, на твоем месте выбрал первый варик. Ты уже себе на такой срок наработал, что к пенсии выйдешь.

Ничего такого Слава, если честно, не понимал — он был слишком погружен в текущие проблемы, чтобы видеть ситуацию в перспективе.

Зато теперь ему стало по-настоящему страшно.

— Но можем добазариться, я ж не зверь какой-нибудь.

— Деньги?.. Сколько?.. Я сделаю, — засуетился Сися.

— Сделал уже, сиди, — отмахнулся майор. — По баблу как решили, так и будет на первое время. Не, ты посматривай, кто ходит. Имена спрашивай, фамилии, кто, что. Записывай или запоминай, это мне похуй. Главное, мне сообщай; будем с тобой, Ситников, вместе охранять социалистическую законность.

Единственной мыслью, пульсирующей в Сисином сознании, было повторяющееся слово «пиздец».

— А как до следствия дело дойдет, если дойдет, я там сообщу кому надо, что ты сотрудничал, в полной мере осознал, вся такая хуйня. По минималочке оттянешь — и на свободу, как говорится, с чистой совестью!

— Так они ж мне не скажут…

— Проси паспорт предъявить, — хохотнул Азаркин. — Или расписки пусть пишут. Придумаешь. А, да: Узбеку, конечно, ты можешь про этот наш разговор спиздануть, но я того, что с тобой тогда будет, даже врагу не пожелаю. А врагов у меня, Ситников, дохуя.

Не попрощавшись и не удостоверившись, что Сися его понял (в этом он был уверен), майор поддернул воротник дубленки, развернулся и скрылся в слякотной темноте Александровки.

— Сука, сука, сука! — шепотом закричал Слава, на автомате врезал искалеченной рукой по стене хибары — и захлебнулся криком боли. В то, что всё это происходит именно с ним, поверить было невозможно; ему словно снился очень страшный сон, никак не желающий заканчиваться.

Он с подвываниями вернулся в дом, подумал сделать еще пару напасов, но заставил себя тормознуться. Распахнув скрипящую дверь во вторую комнату, он уставился во тьму и хрипло сказал:

— Имя! Как зовут?

— А что, собственно… — забормотали из комнаты.

— Зовут тебя как?!

— Так я, это, С-степан…

— Фамилия? — рыкнул Сися.

— Чья?..

— Сука, фамилия твоя какая?! Глаза выну!

— Р-р… Рибизинский, — пролепетал из комнаты угашенный героином бывший физрук средней школы № 43 имени Невского В. И.

— Это че было, пацаны?! Это че за хуйня?!

Крюгер бился в самой натуральной, а не своей обычной напускной истерике. Он в потемках носился кругами по двору Аркашиного дома прямо сквозь лужи, кучки мокрых листьев, драные пакеты и растекшиеся грязевыми озерами клумбы.

— Вить, не суети, заебал, — Шаман сидел на лавке у подъезда и напряженно разглядывал собственные ладони, словно ожидая от них какой-то подлянки.

Чем закончился урок химии, Пух не помнил: в плену сладкой розовой ваты время не ощущалось. В себя он пришел уже в раздевалке на первом этаже, но самым странным было даже не это — а то, что он держал в вытянутых руках Аллочкину куртку, помогая девочке одеться. Парализованный ужасом, Пух замер, ничего не ответил на подозрительно теплое «спасибо» и под крик Кости Кима «Женишок!» на прямых ногах вышел из школы, сдерживая рвотные позывы. Свою ветровку он при этом забыл — ее потом принес Крюгер.

— Я, понял, хер знает, чего от тебя ждать теперь! — продолжал орать Витя. — Зарежешь еще! Это из-за твоего бокса, по ходу! Отбили мозги нахуй!

Шаман даже не огрызнулся. Собственного выступления у доски он тоже не помнил — осталось только ощущение опустошенности, как будто он сходил в тяжелый нокаут. Может, и прав был Крюгер насчет бокса. Правда, Саша уже несколько недель нормально не занимался, да и когда занимался, то в голову пропускал нечасто — уж точно не до контузий.

— Нет. Это с Танаиса началось.

Крюгер прекратил бегать и уставился на Новенького. Пух, до этого отрешенно смотревший в стену, навострил уши.

— Там, помните, после того, как Шварц меня порезал, случилось что-то. Я думал — умираю. Всё как липкое стало… А потом прошло и не возвращалось. Вот недавно только что-то такое похожее было.

— Да то хуйня! — вклинился Крюгер. — Мы там в ахуе, понял, все были. Когда весь замес начался, было как мешком по голове ебнули. Я, короче, поняли, у бабки был в Новочеке, там пацан базарил — типа, он ночью с кровати наебнулся, затылком на пол, и тупить начал: тут помню, тут не помню… А потом прошло, по ходу! Может, тут такая же тема. Пересрали просто, я ж говорил уже. Вы ссыкливые все, поняли, вам надо ужасы смотреть. Закаляет психику!

— Нет, Витя, — подал голос Пух. — Степа прав. Там, на Мертвом Донце, мелькнуло что-то. И пару дней назад еще раз. А сегодня по-настоящему накрыло. Это всё одно.

— Да вы ебнулись просто все, как Питон, — упорствовал Крюгер. — Тоже, поняли, бомжей жрать начнете.

— Там не бомж был! Просто какой-то старичок!

— А старичков нормально жрать, да?! Всё, пиздец, вас в дурку надо всех. Я домой пошел, заебали!

Витя злобно рванул в сторону улицы Текучева. Внимания на это никто не обратил.

— Парни, я что вспомнил, — сказал Шаман. — Мы ж резались там все, помните? Я палец ножом цепанул, Пух о бутылку покоцался, Степу тот черт пырнул, Крюгер через грабли наебнулся…

— Это была кочерга, понял! — донеслось из темноты. Идти домой Витя передумал — и просто маячил за пределами пятен фонарного света.

— Это всё, по ходу, к одному, — закончил мысль Саша.

— К какому, нахер, одному?! Че вы несете вообще? — Крюгер злобно пнул валявшуюся на земле пластиковую бутылку, которая вылетела из темноты прямо к ногам Новенького. — Ну обрезались, и хули?! Мало режемся, что ли? Я вон, поняли, с батей на шашлыках был, давно еще, так там…

— Тихо! — вдруг рявкнул Новенький.

Все заткнулись. В доме звякала посуда, доносились многоголосый бубнеж телевизоров и неразличимые голоса жильцов, с голых ветвей мерно срывались капли и плямкали в лужах, — обычные вечерние звуки обычного ростовского двора.

— Че тихо-то, че тихо, понял? Мерещится уже? Ты тоже е-ба-ну-тый, — по слогам отчеканил Витя.

— Оно здесь, — вдруг сказал Степа.

Мать присела на угол кровати и улыбнулась Шварцу окровавленными губами. Своих зубов у нее было мало: передние батя выбил в угаре учебного процесса; правый клык выпал, когда она пыталась разгрызть узел смирительной рубашки; резцы раскрошились от нехватки кальция и витаминов в больничной еде.

— Сыночка, вставай, в школу пора.

Шварц замычал.

— Ученье свет, а неученье — тьма! — прошепелявила мама и погладила его по голове.

Шварц бился внутри собственного тела — не в силах пошевелиться.

— Так нельзя, сколько уроков уже проспал! Это что же нам с таким неучем делать? Сам учиться не хочет, других не учит! Вставай, сыночка!

Мать вдруг нависла над кроватью, заняв собой всю комнату. За ее закрытыми веками что-то шевелилось и дергалось, пытаясь вырваться наружу.

— А не хочешь учиться в школе, так я тебя сама научу! Век живи, век учись!

Веки начали раскрываться — их словно разлепляли чьи-то пальцы.

— Век живи, век учись!

Мать говорила, не шевеля губами.

— ВЕК ЖИВИ, ВЕК УЧИССССССССССССССССССССЬ!

Шварц открыл глаза и закашлялся, подавившись криком.

Никто не увидел, как на губах вдруг заткнувшегося Крюгера появилась улыбка — Витя всё еще стоял за скамейкой, куда свет приподъездного фонаря не добивал. Он молча смотрел на друзей, реагировавших на реплику Новенького по-разному: Пух вскинулся и заозирался, тщетно пытаясь что-то рассмотреть в потемках, его нижняя губа дрожала; Шаман без суеты поднялся со скамейки, расслабил руки и дернул плечами. Чуйке Степы он доверял — да и сам, по правде говоря, ощущал рядом некое присутствие. В чертей и прочую потустороннюю херню Саша не верил, но вполне отдавал себе отчет в том, что люди Фармацевта от него так просто не отстанут: он, конечно, спрятался на Новом поселении, но в школу продолжал ходить — это было частью плана. Он знал, что бандиты и/или менты за ним следят; знал, что рано или поздно его выцепят — к этому он был готов и этого ждал.

(Подаренный Слоном ствол, который Шаманов носил с собой в школу на дне спортивного рюкзака, предварительно обмотав потными боксерскими бинтами, тоже был ко всему готов и кое-чего ждал. О фобиях и принципах своего нового владельца ствол не знал.)

— Вы почти обо всём догадались, — вдруг донеслось из темноты, где стоял Крюгер. — Поэтому скрываться больше нет смысла.

Шаман развернулся к голосу, прикрыв спиной бледного Степу. Пух издал сдавленный звук, словно его душат.

— Только спокойно, — сказала оболочка Крюгера, медленно выходя под свет фонаря. — Начнете орать — люди сбегутся… Так и не поговорим.

Аркаша вскочил, зажимая рот ладонями, и рванул к своему подъезду. На полушаге он осекся, едва не упал, выпрямился и опустил руки. Его губы были растянуты неестественно широкой улыбкой.

— Я не сделаю вам ничего плохого. Вы — чистые обертки. Вы — пробудивший меня свет.

— Пи-и-издец, — обреченно протянул Крюгер, сразу всё понявший и сразу во всё поверивший. На самом деле, он первым начал догадываться о том, что из Танаиса с ними что-то вернулось. Недавняя истерика была защитной реакцией разума на окончательное осознание.

— Что ты такое? — дрожащим голосом спросил Новенький, выглядывающий из-за плеча напрягшегося Шаманова.

Ответил улыбающийся Крюгер.

— Я ваш новый лучший друг. Ваши разумы безупречны. Каждая их капля вкуснее, нежнее и благоуханнее тысяч песьих умов. Я многому научился. Ваши разумы не развалятся под моей тяжестью. Я буду вас беречь, потому что других таких оберток я не найду. Я очень долго пытался.

— Витяй, завязывай моросить, — Шаман упирался до последнего. — Какие обертки?! Иди домой, полежи. У тебя температура, по ходу.

— Я… Я знаю, что он… Оно такое, — сквозь всхлипывания сказал Аркаша, на всякий случай держащийся за подъездную ручку и готовый в любой момент сквозануть внутрь. — Я читал. Это инопланетный паразит! У Роберта Хайнлайна есть роман, называется «Кукловоды», и там…

— Не угадал, — перебил улыбающийся Шаман (Степа отскочил подальше). — А может, и угадал. Не уверен. По-моему, космос — это черная бездна ужаса. Я бы на вашем месте зарылся от него поглубже под землю, а не запускал навстречу ледяному безумию железные коробки. В космосе нет разумов. Точнее, они есть, но я не стал бы привлекать их внимание. Я их боюсь.

— Тогда, — продолжил осмелевший Пух, — ты сарматский бог безумия.

— Какая разница, кто я? — спросил Новенький. — Что изменится от этого понимания?

— Скажи хотя бы, как тебя зовут, — напирал Пух.

Крюгер сделал глазами выражение «ты что, ебанулся?!» и покрутил пальцем у виска — он не понимал, с чего Аркаша так разошелся.

А вот спавший под курганами всё прекрасно понял.

Пух вдруг улыбнулся и сказал:

— Вы не перестаете меня удивлять своей чистотой и глубиной! Знать подлинное имя своего врага — верный способ его победить; еще за тысячи лет до вашего рождения это было ведомо жрецам и шаманам. Но я вам не враг — и поэтому сейчас вы узнаете мое имя.

Не переставая улыбаться, Пух вдруг рухнул на колени и поднял голову к черному небу. Его глаза заполнились невыразимой мукой, вены на шее напряглись. Он широко открыл рот, затрясся крупной дрожью и издал едва слышный хрип — выглядя при этом так, словно захлебывается оглушительным воплем.

Парализованные ужасом друзья смотрели, как из глаз Пуха катятся черные слёзы.

Из окна второго этажа донеслось непредставимое посреди творящегося кошмара шипение открываемой бутылки, звон упавшей на пол крышки и короткое ругательство.

Подлинное именование спавшего под курганами закончилось так же неожиданно, как началось. Аркаша перестал трястись, выпрямился, вытер глаза, шутовски поклонился и сквозь улыбку сказал:

— Приятно познакомиться.

— Отъебись от нас! — огрызнулся Шаман. — И без тебя гемор сплошной…

— Так, это еще что такое? — донесся с застекленного балкона четвертого этажа возмущенный голос профессора Худородова. — Я понимаю еще, сценку для драмкружка репетировать! Но выражаться при своем сыне я не позволю! Аркаша, немедленно домой!

Пух по привычке закатил глаза (в темноте и с балкона гримасу разглядеть было невозможно — на это, строго говоря, и был расчет) и собирался было пристыженно попрощаться с друзьями, когда его качнуло осознание нового формата реальности. Реальности, в которой присутствуют невидимые степные демоны-трикстеры. Реальности, в которой можно было в любую секунду утратить контроль над своим телом и утонуть в бездне розовой сладкой ваты. Реальности, в которой всё перевернулось с ног на голову. Даже штаны, перепачканные в процессе подлинного именования, больше его не беспокоили — а ведь еще буквально час назад они (точнее, объяснение с родителями по соответствующему поводу) были бы его самой первостепенной проблемой.

Аркаша нервно оглядел друзей, ища на их лицах страшную улыбку. Потом вскинул руки к собственным губам. Сущности ни в ком не было — или она себя никак не проявляла.

— Аркадий, я кому говорю?!

Отец на Пуха никогда раньше не кричал.

— Да иду я, пап, — неожиданно для себя огрызнулся он.

Пух никогда раньше не перечил отцу.

Крюгер не очень хорошо помнил, как, какой дорогой и во сколько пришел домой: в голове словно перекатывались булыжники, а перед глазами стояла пелена. Он очень хотел забыть события последнего часа, но понимал, что именно их он совершенно точно будет в мельчайших деталях помнить до самой смерти — а случится она, как некоторое время назад договорился сам с собой Витя, в возрасте 115 лет в самой большой комнате его собственного особняка, где будут находиться огромный телевизор, видеомагнитофон самой последней по состоянию на 2095 год модели, коллекция видеокассет со всеми фильмами в мире, а также фотография с автографом Арнольда Шварценеггера в особой рамочке. Каким конкретно образом Витя заполучит автограф, он пока не решил, зато насчет особняка и видеокассет был совершенно спокоен — ведь он, в отличие от всех известных ему взрослых, не будет тратить заработанные деньги на всякую скучную херню, а вместо этого…

— Витюша, проходи скорее! Я уже места себе не нахожу, хотела твоих друзей обзванивать, — открывшая дверь квартиры мама вклинилась в реальность, немного приведя Крюгера в чувство. — Промок весь, трясешься! Холодно там, да? Ну-ка быстро разувайся.

Трясся Крюгер не от холода, а от панического страха, но говорить об этом маме, порхнувшей сквозь грохочущие бусинами шторки обратно на кухню, он не стал. Ставя под вешалку свой коричневый «дипломат» и выковыриваясь из сырых кроссовок, он вдруг понял, что дома есть кто-то еще. Черные мужские туфли, заляпанные грязью, но явно недавно начищенные, папе Сереже принадлежать не могли — тот, во-первых, носил обувь на пару размеров меньше, а во-вторых, туфель сроду не чистил. Да и туфель-то никаких, честно говоря, у него не было.

В голове что-то закликало, как костяшки счетов, которыми их задрачивали на уроках математики во втором классе (как на них считать, маленький Витя Сухомлин тогда так и не понял, но характерный звук остался с ним надолго): такого нарочитого беспокойства по его поводу мама раньше не проявляла, да и час был, как выяснилось, не слишком поздний — полдевятого, детское время. Одета она была не в домашние треники с футболкой, а в подсознательно ненавидимое Крюгером платье на размер меньше нужного; кроме того…

Крюгеровская дедукция прервалась грохотом бусин и довольно-таки фальшивым маминым голосом:

— Витюша, познакомься с дядей Геной!

— Кому дядя Гена, на, а кому Геннадий Александрович! — бухнуло из-за занавески. Сказано это было шутливым тоном, но Крюгер сразу понял, что из знакомства с гостем ничего хорошего, скорее всего, не получится.

Это было серьезной недооценкой ситуации.

Дядя Гена, которого Витя сразу решил из принципа даже мысленно всегда называть именно так, был мужчиной крупным — и занял собой всё пространство их небольшой кухни. Одет он был как бы в половину военной формы: темно-зеленые штаны и светло-зеленую рубашку, но воротник у рубашки был рассупонен, фальшивый галстук на резиночке висел на спинке стула (который мама явно специально принесла из комнаты), а на столе почему-то лежали отстегнутые подполковничьи погоны. Пиджака видно не было (он висел на плечиках в шкафу в маминой спальне, чего Крюгер пока не знал), зато на выдвинутой из-под стола табуретке красовалась фуражка. Никакого ужина, на который Витя, вообще-то, рассчитывал, сервировано не было: на кухонном столе стояла початая бутылка коньяка, разломанная шоколадка «Вдохновение» и странная композиция из блюдца, нарезанного тонкими дольками лимона и горки сахара-песка. Пахло от гостя табаком, кожей и чем-то влажно-терпким.

Дядя Гена встал, оглядел Крюгера из-под густых черных бровей и резко протянул руку.

Витя замялся. Рукопожатий он страшно не любил и по возможности старался их избегать: с друзьями и нормальными пацанами Крюгер здоровался словами и иногда поджопниками, а с лохами и всякими отморозками и здороваться-то нужды не было. Проходили недели, а иногда и месяцы между необходимостью мацать чьи-то потные ладони.

Протянутая рука замначальника военной кафедры Совпартшколы, подполковника бронетанковых войск Геннадия Александровича Жигловатого продолжала висеть в воздухе.

— Витечка, ну ты уж как-то, ну, уважь, — зачирикала почуявшая нарастающее напряжение мама.

— А ты, Светлаша, не переживай, — сказал подполковник, не сводя с Крюгера водянисто-серых глаз. — Сделаем мы из твоего сопляка настоящего воина. Настоящего, на, защитника нашей Советской Родины!

Крюгер, который вертел все эти воинские дела на известном месте и ничего ни от кого защищать не собирался, но был почему-то напуган еще сильнее, чем во время недавней беседы с сарматским демоном безумия, нехотя вложил ладонь в подполковничью лапищу.

Его кости захрустели.

Витя едва удержался от того, чтобы взвизгнуть, и с ненавистью уставился в точку между дядь-Гениными бровями.

Подполковник продолжал сжимать Витину ладонь, словно тисками. Под его усами (разумеется, дядя Гена носил усы щеточкой) наметилась влажная улыбка.

— Ну, мальчики, вот и познакомились! А теперь давайте чаю попьем! — засуетилась мама, которая при подполковнике вела себя абсолютно противоположным образом, чем при папе Сереже. — Витюша, я на работе замоталась сегодня, с ужином не успела, давай-ка я тебе быстренько яичницу пожарю, хочешь?

— Не надо, — буркнул Крюгер, наконец освободившийся из подполковничьей хватки. Ладонь онемела и покрылась белыми пятнами там, где на ней смыкались дядь-Генины пальцы.

Мама сделала вид, что ничего не заметила.

— Отставить «не надо», — скомандовал Жигловатый. — Давай, Светлаш, организуй пацану прием пищи. Своевременное трехразовое питание — залог бодрости духа и крепкой физической формы, на!

Крюгеру больше всего на свете захотелось открыть кухонный ящик, достать оттуда самый большой нож, которым папа Сережа в прошлой жизни разделывал мясо на шашлык, и перерезать этому кошмарному дяде Гене горло.

— Я не буду есть, — вместо этого сказал он. — Я потом.

— Так потом мы спать ляжем, Витечка, — встряла мама. За последние несколько минут на кухне Сухомлиных прозвучало больше уменьшительно-ласкательных форм имен собственных, чем суммарно за последний год.

— Я не буду спать, — упрямо сказал Крюгер.

— В уставе нет слова «не буду»! — опять вклинился Жигловатый со своими мудовыми воинскими наставлениями. — Команда «отбой» дается для всех, на! А вот ты, Светлаша, рановато что-то спать собралась!

Он подмигнул Крюгеровой маме и неожиданно ловко ущипнул ее за задницу.

Всё внутри Вити оборвалось и свалилось куда-то вниз, в область коленей.

Мама захихикала:

— Ой, Витюша, я, наверное, забыла сказать: дядя Гена у нас поживет пока, тут просто такая ситуация…

— Ситуация передислокации! — пошутил подполковник общевойсковую шутку, сам посмеялся и начислил в папину водочную рюмку коньяка из бутылки.

Не обращая внимания на остолбеневшего Крюгера, всё еще внутренне отказывавшегося признать очевидное, дядя Гена ловко проделал привычный, видимо, ему ритуал: отпластал дольку лимона от слипшегося комка, равномерно посыпал ее сахаром, вкинул содержимое рюмки под усы и заел коньяк получившимся кисло-сладким бутербродом.

— По-генеральски, на! — подмигнул он Крюгеру.

Здесь Вите надо было бы, конечно, промолчать.

— До генерала вам еще далеко, — вместо этого буркнул он.

— Недопонял, — угрожающе протянул дядя Гена, шумно поднимаясь из-за стола.

Крюгер, забывший обо всём безумии последних недель, забывший даже о бестелесной твари из Танаиса, не сдвинулся с места. Он опустил глаза, вперился в свои носки (на правом большом пальце начала зарождаться дырка) и прошептал что-то нечленораздельное. Его голова была словно забита ватой — не сладкой розовой, а самой обычной, медицинской.

— Ну Гена, ну чего ты, он же подросток, ну, самый трудный возраст, — мама подкинулась и завертелась вокруг гостя. — Ему надо привыкнуть, он хороший мальчик, просто, ну, нужно время, ну чего ты, ну, иди обниму, ну вот, ну вот…

Сам не понимая, почему он не может просто развернуться и уйти, Крюгер с ненавистью слушал это паскудное воркование, так и не отводя взгляда от дырки в носке. Он всеми душевными силами хотел прыгнуть в летающую машину из фильма «Назад в будущее», выкинуть оттуда дебильного доктора с дебильной прической и его дебильного дружка Марти Макфлая, забарабанить по приборной панели, пока там не появится 20 сентября 1993 года, и перенестись обратно во время, когда дома был пусть и не очень трезвый, но свой собственный папа; а мама орала и говнилась по поводу и без, но хотя бы не изображала из себя влюбленную старшеклассницу перед этим… этим…

— Я, Светлаш, человек простой, — трубил этот. — Я неуважения не потерплю, на! Я не знаю, как у вас тут было заведено, но у меня разговор короткий! Миндальничать не буду!

— Ну всё, ну всё, Геночка, давай еще по бокальчику. Витюш, раз яичницу не хочешь, я тебе бутербродик сделаю, у нас сырок есть, Гена шпротики принес. Знаешь какие вкусненькие?

Крюгер понял, что сейчас самым натуральным образом блеванет, развернулся и побрел в свою комнату. Ему хотелось закрыть глаза, уснуть и хотя бы на несколько часов отключиться от реальности, в которой происходит… вот это всё. Но из-за звуков, доносящихся из соседней комнаты, уснуть Крюгеру не удалось еще долго.

Про бутерброды («бутербродики») мама забыла.

Шамана у школы и правда ждали.

Вставал он рано: Новый и бабушка еще спали, только кошка по придуманной ей самой традиции всегда ждала, когда он откроет глаза. Машка сидела на полу рядом с его головой, обернув лапы хвостом; как только Саша просыпался, она вставала и уходила, словно выполнив какую-то важную миссию. Ровно это же она сделала и сегодня: встретилась взглядом с сонным Шаманом и сузила глаза, после чего гордо вздернула хвост и ушла досыпать к бабушке в ноги. Саша улыбнулся. Он не особо привязывался к животным (даже к Берте — признаваться самому себе в этом было стыдно, но что ж теперь), но знал, что собаки любят всех, а расположение кошки надо еще заслужить. Знал он и то, что это медленное кошачье подмигивание — знак наивысшей степени привязанности; как говорила их с Лехой покойная бабушка, «кошкин поцелуй».

Он накинул куртку прямо на голый торс, вышел во двор и умылся из приделанного к дереву рукомойника — с сантехникой в полуразрушенном доме Степы было не очень. Моросил дождь, в крохотном внутреннем дворике было грязно и неуютно, но Шаману было похрен — как (справедливо) говорил его тренер, довольных жизнью боксеров не бывает. Какой-никакой душ был внутри дома, но Шаман предпочитал пользоваться уличным — садовым, как называл такие вещи отец.

Ох, отец… Ладно.

Вода была ледяная, но, опять же, это помогало проснуться — вкус кофе Шаман ненавидел, а чая они с Новеньким и его бабушкой за последние дни выдули столько, что от одной мысли о нем слегка мутило. Саша еще пару дней назад, до странного происшествия у Пуха во дворе, поймал себя на мысли: это казавшееся временным пристанище у одноклассника, который еще недавно и другом-то ему никаким не был, вдруг погрузило его в теплую и неуместную в его обстоятельствах безмятежность. Даже тревога за брата немного притупилась — нет, она постоянно жила где-то на задворках сознания, но больше не грызла его заживо. За это было стыдно — и с этим надо было что-то делать.

После инцидента с Гитлером он, воспользовавшись всеобщим замешательством, все-таки отловил Селиверстову и выяснил, где живет физрук, — мысль о встрече на лестничной площадке после того, как Шаман позорно напился, не давала ему покоя. Стакан Стаканыч по-любому что-то знал — не зря же он считал себя (хоть и в одностороннем порядке) Лехиным другом!.. Сегодня после школы («если, конечно, не случится еще какой-нибудь пиздец», — мелькнула в голове быстрая мысль) он планировал поводить жалом в указанном отличницей дворе.

Но до этого дело не дошло.

Отговорившись необходимостью сходить к Дрыну и проведать Берту, Шаман вышел из дома на полчаса раньше Степы, завтракавшего с бабой Галей чаем и печеньем «Юбилейное». На месте ему не сиделось: вдруг начало казаться почему-то, что этими печеньями он предает брата, мешает себе сосредоточиться на по-настоящему важной задаче. Саша закинул за плечи рюкзак и трусцой двинул по Нахаловке в направлении школы — в последнее время тренировался он мало, живого соперника перед собой не видел уже недели две, поэтому любая физическая активность была кстати. Потным сидеть на уроках, конечно, не хотелось бы, но погода стояла такая промозглая, что даже от бега жарко не было.

Рюкзак бесяче телепался за спиной — надо было подтянуть лямки, но не хотелось останавливаться. По копчику через несколько слоев ткани небольно бил спрятанный пистолет. Надо бы, конечно, как-то получше его зафиксировать, а то можно случайно жопу себе отстрелить, озабоченно подумал Шаман, выбегая из дебрей Шанхая на Буденновский. До школы оставалась пара кварталов, поэтому он перешел на шаг — до начала первого урока всё равно было еще минут двадцать, так что можно было пока завернуть в какой-нибудь двор со спортивной площадкой и подраконить турник. Саша вспомнил, что турник (ржавый и гнутый, но сойдет) был рядом с Немецким домом, где он целую вечность назад спас пацанов от охуевшей дворовой отморози, и свернул в арку.

В глубине ее вдруг шевельнулась аморфная тень и со всхлипыванием сунулась навстречу.

Шаман даже обрадовался. Он только сейчас понял, сколько злой силы в нем накопилось за время, прошедшее с последнего спарринга: беспокойство за брата, визит Слона, тягостная муть в школе, явно начавшие сходить с ума друзья, — отключиться от всего этого хотя бы ненадолго мог помочь только бой. «Вот бы доебался», — подумал Саша, делая шаг навстречу тени.

— Санчо… А я тебя жду… — захлюпало из полумрака. — Ты ж в школу… А я тут…

— Степаныч?! — сладкое ожидание замеса Шамана моментально покинуло.

— Малой, прос-с-сти… Не специально я…

Из шипения физрука понять ничего было невозможно, поэтому Шаман подскочил поближе — и тут же отпрянул. От Степаныча воняло недельным по́том, ссаньем, перегаром и еще чем-то химически-резким, как из пробирок в кабинете Гитлера. Что-то было очень сильно не так.

— Вы в порядке? Может, скорую вызвать? — неуверенно сказал Саша; было очевидно, что скорая здесь не поможет.

— Пиздец мне, малой, — едва слышно сипел привалившийся спиной к стене арки бывший физрук. — Всё, пиздец… Я скажу только… Слушай.

Шаман навострил уши.

— С Лехой нормально, — едва различимо забубнил бывший учитель. — Ему там отморозиться надо пока… В области… Он живой, нормально. Коцнули немного, но на вас, шамановской породе, быстро заживает…

— Где брат? — заорал Саша, забыв об осторожности.

Физрук сделал нетвердый успокаивающий жест.

— Пс-с-ст… Не шуми. Он сказал не говорить, палево.

Это было очень похоже на Леху, поэтому Шаман впервые за очень долгое время с облегчением вздохнул. То есть и правда живой!

— А хотя… Теперь-то уже что… — физрук вдруг закрыл лицо руками и театрально, с воем зарыдал.

— В смысле?! — подкинулся Саша. — Что «теперь-то»?

— Ничего, Шаманенок, ничего… Пиздец теперь… Ты это, к родакам вашим езжай. Леха сказал тебя туда наладить. Прям щас срывайся. Нельзя тебе в городе быть.

— Где брат?! — взревел Шаман.

— Да где… Всё, пиздец… — физрук громко шмыгнул носом и махнул рукой. — Всё, всему пиздец…

Больше ничего вразумительного из него вытянуть не удалось — на последующие вопросы Степан Степаныч отвечал мычанием и разными вариациями слова «пиздец», потом начал ожесточенно чесаться, а после, кажется, еще и обмочился. В арке нарисовалась какая-то толстая тетка с авоськой, начался возмущенный ор, подтянулись прохожие с Буденновского — Шаман скрежетнул зубами и, не дожидаясь неизбежного появления милиции, пошел в сторону школы.

Мысль в голове была одна, но очень большая. Она занимала всё сознание, билась в его стенки и норовила выплеснуться наружу: брат жив! Брат жив! Брат жив!

Шварц не помнил, как выбрался из больницы. Кто-то визжал, кто-то пытался его остановить, потом вокруг сгустилась ночь и стало тихо.

Как он оказался дома, тоже было непонятно: дверь была открыта, замок выломан, внутри побиты окна. Несмотря на ледяной сквозняк, удушающе воняло гнилью — электричества не было, а в холодильнике две недели разлагалась баранья нога. Ее Шварцу по-братски отдал тихий армянин из мясных рядов Центрального рынка, взяв за это обещание не делать из его дочери невесту. Шварц тогда внутренне (да и внешне тоже) ухмыльнулся: как было известно любому нормальному пацану, данное лоху слово силы не имеет. Да и дочь его была жирная, страшная и со сросшимися бровями — а в невесты годились только тоненькие высокие блондиночки.

Ничего этого Шварц не помнил.

Он лег на кровать и уставился в потолок. Сна не было.

Время остановилось. За окном было то светло-серо, то темно-серо, то черно. Он не помнил, откуда брал продукты, и не осознавал, что́ ест, сидя за кухонным столом в облаке трупных мух. Иногда в полной темноте.

Баранью ногу он не выбрасывал, потому что мать учила беречь продукты. Или это был батя?.. Нет, все-таки мать.

Что-то мучило, крутило.

Шварц пробовал дрочить, но только до боли издергал вялый член — под взглядом матери делать это было невозможно.

Мать всегда была рядом.

Иногда ее пальцы высовывались из-под холодильника.

Иногда она заглядывала в окно (квартира Шварца была на девятом этаже).

По ночам она сидела на его кровати или висела в воздухе в нескольких сантиметрах от его лица.

Под ее закрытыми веками что-то копошилось.

Шварц пробовал сбежать, но сбежать от матери было нельзя. Она стояла за голыми облетевшими деревьями, смотрела из окон домов, отражалась в лужах. Однажды на ЦГБ к Шварцу подошел смутно знакомый пацан в коричневом кожане и начал что-то взволнованно говорить, но его голосом была мать.

Он снова возвращался домой, где мать его уже ждала.

Что-то очень важное плескалось в глубине разума, пытаясь вырваться на свободу. Какое-то воспоминание… Нет, цель.

Научить, подсказала мать.

Научить! Он учил сучонка! Там, в Танаисе! Ему помешали другие малолетки, а потом он разбился на машине!

Малолеток надо было научить.

Мать захлопала в ладоши (звук получился липкий, чавкающий, как будто кто-то шмякал друг о друга комья грязи или ошметки внутренностей) и исчезла.

Шварц встал с кровати, впервые за всё это время сморщился от вони и, закрывая рукавом нижнюю часть лица, пошел на кухню.

Там в специальной деревянной коробочке хранился безупречно острый разделочный нож.

Шварц любил мясо.

— Всё, с Шаманом я порешал, — сказал Азаркин, отрезая кусок куриного люля.

— Ты, Паша, на постой хуйню какую-то заказываешь, — Фармацевт шумно высосал содержимое хинкалины, никак не отреагировав на важную новость. — Бабская еда. Бери хинкали, хачапури аджарский, печень в жировой сетке — нормальные темы пацанские. Тут Тигран как себе готовит.

— Поучи еще, — отмахнулся майор, серьезным осознанным усилием сдерживавший ярость. Азаркин ненавидел по отдельности фамильярность, уменьшительно-ласкательную форму своего имени (даже жена называла его Павлом) и охуевшую бандитскую мразь, сидевшую перед ним за столиком кафе грузинской кухни «Гурия». — Про Шамана услышал?

— Так где ты порешал? — ответил вопросом на вопрос собеседник. — Ты его привез? Ты его ебнул? Где он? Нихуя ты, Паша, пока не порешал. Братан, тархунчика принеси еще и две по сто, не в напряг.

Последнее было сказано официанту, который серьезно кивнул и поспешил исполнять поручение. Коля Фармацевт с чувством бахнул рюмку, засосал очередную хинкалину, запил «Тархуном» и откинулся на стуле, громко рыгнув. Азаркин не смог не поморщиться.

Коля был крупный веселый мужчина, начавший слегка заплывать жирком — сказывались обеды по делу, типа вот этого, и в целом сытная и несуетная жизнь человека, державшего почти весь город. Он был, вроде бы, «афганец», — точнее, предпочитал, чтобы его таковым считали. Поначалу, еще поднимаясь («приподнимаясь», как это называли в Ростове), Коля старался подчеркивать эту (возможно, вымышленную) часть своей биографии — не снимая носил камуфляжную куртку и постоянно заказывал лабухам песню «Над горами кружат вертолеты» ансамбля «Голубые береты». Под нее Фармацевт, который тогда еще Фармацевтом не был, мрачно бухал, глядя в пространство перед собой, и иногда даже пускал редкую прозрачную слезу. Со временем необходимость в театре драмы отпала, «Голубые береты» быстренько сошли на нет, Коля сменил камуфляж на малиновый пиджак, а вместо водки стал употреблять вискарь «Johnny Walker». Под хинкали, правда, «джоник» не лез — тут ситуация требовала водяры.

— Я сказал, что вопрос решен, — значит, вопрос решен, — не без нажима сказал майор, отпивая из граненого стакана минеральную воду «Ессентуки». — На днях привезут его.

— Ну, как привезут, так и будем разговаривать. Ты, Паша, выдохни, а то рогом уперся в эту тему, вокруг не видишь ничего. Ты смотри, у нас дел-то с тобой дохуя, а ты всё по Шаману загружаешься. Мне вообще по хуям на него, есть-нет.

— Э, он стучал на тебя! Документы есть!

— Ой, ну стучал и стучал, — заржал Фармацевт, облизывая с пальцев мясной сок. — Тебе ж стучал, не кому-то. А документов-то, Паша, и нет. Ты их проебал. Так что серьезного спроса, по ходу, никакого и не будет. Без бумажки ты букашка, или че там, не помню.

— Я проебал?! — вскинулся майор. — Это Шаман их спалил, когда на Центральном рынке замес пошел. Они в отделении лежали, я ж сто раз тебе говорил! Он нарочно…

— Да всё, не труби, — снисходительно отмахнулся бандит. — Мы ж не воры́.

— Не понял, — бросил Азаркин.

— Да всё ты понял. Мне эти ебаные зэковские постановы — типа, раз стуканул, так под ножи сразу, — не указ. По каждой теме отдельно смотреть надо. Шаманчик — пацан нормальный… был. Духовитый, самостоятельный, при понятиях… Не то что этот уебок, как его… Который шмалью для Хасима банчил и курочек портил на районе.

— Шипицын.

— Он, да… Шварц… Так я к чему! Таких, как Шаман, — хуй найдешь.

— Сам тогда его выковыривай, — майор бросил приборы на тарелку с недоеденным люля и резко встал. — Я тебе, блять, не мальчик на побегушках. Бывай здоров.

Из-за последних событий Азаркин был на нервяках — и вел себя не вполне так, как стоило бы это делать с главным городским бандосом. Один геморрой валился поверх другого, ничего не решалось, дела вязли в болоте непредвиденных осложнений: двое надежных следаков, приставленных пасти Шаманенка, исчезли; поехавший сопляк убил в обезьяннике постороннего деда (к счастью, этот гемор удалось спихнуть на придурка-дежурного, которого сейчас треплют на допросах и, вполне вероятно, закатают отдохнуть года на три за преступную халатность); городское милицейское начальство после московских событий отделалось легким испугом — и стало с прежним нехорошим вниманием наблюдать за его, Азаркина, телодвижениями. Хорошо хоть помрачение, что случилось с ним в ту ночь у гаражей, больше не повторялось — ощущение полной утраты контроля, ощущение… присутствия кого-то или чего-то в своем разуме. Об этом майор предпочитал не думать: такие нервы, ебнешься тут. Надо держать себя в руках.

А на сегодняшний день самым хуевым было вот что: его многоходовка с Шаманом Большим и Фармацевтом никак не хотела складываться должным образом. За время, прошедшее с Лехиного исчезновения, Фармацевт к этой теме остыл — он вообще быстро остывал ко всему, что немедленно не приносило ему денег, удовольствия или, в идеале, и того и другого сразу. Ситуацию надо было исправлять — слишком многое майор поставил на карту. Строго говоря, всё.

Хорошо хоть, с местонахождением самого Шамана ситуация прояснилась: алкаш и, как выяснилось, наркоман Рибизинский, на которого его так удачно навел тот полуебок из Александровки, всё выложил как есть, рыдая и захлебываясь соплями. Там даже не надо было особенно прессовать: алкаш вел себя так, словно совершает самое страшное в своей жизни предательство, — так врать, давать такую актерскую игру он сто процентов бы не смог. Узнав всё, что нужно, Азаркин его отпустил: такую публику он очень хорошо знал — и ни секунды не сомневался, что через день-два Рибизинский снова приползет за дозой в Александровку (где, если соврал про Шамана, навсегда и останется).

— Ой, че ты бузишь, а, — гыгыкнул бандит в спину майора. — Развел, блять, театр драмы юного зрителя. Присядь.

Азаркин, глаза которого застилала красная яростная пелена, заставил себя развернуться на полпути к выходу и опуститься за стол. К еде он больше не притронулся.

Фармацевт опрокинул первую из незаметно появившихся перед ним двух по сто и быстро запил «Тархуном»; это запивание ему не шло — выглядело оно как-то по-студенчески, если не сказать по-женски. Но Фармацевту было давно и искренне похуй, как он выглядит в глазах других людей.

— Не ссы, Паша, я Дубровский, — ему очень нравилось бесить мусора. — За Шамана получишь, как договаривались. Я, кстати, передумал — живым притарань. Пообщаться кайф.

Это вполне соответствовало майорским планам, так что Азаркин чуть расслабился.

— Как вести себя будет, — пожал он плечами. — Выебываться начнет — шваркну.

— Я те шваркну, — добродушно ответил Фармацевт и, словно что-то вспомнив, щелкнул жирными от хинкали пальцами. Он залез во внутренний карман висевшей на спинке его стула куртки (совсем не камуфляжной, а напротив, замшевой), выудил оттуда завернутый в газету «Молот» пресс денег толщиной сантиметров в пятнадцать и шлепнул его на стол между тарелками.

— По конвертам сам разложи, лень ебаться.

Стараясь не скрежетать зубами, майор взял деньги и положил их себе на колени. На передовице «Молота» расплывались жирные отпечатки пальцев.

— В Чалтырь сразу вези, — продолжил Фармацевт. — Шамана, в смысле. Ко мне на хату не надо.

Это были еще одни хорошие новости: из того подвала, который имел в виду бандит, живыми не возвращались.

Разговаривать на такие темы в общественном месте, как и в открытую брать очевидную взятку, майор не опасался: во-первых, «Гурия» находилась на тихой улице рядом с промзоной — там, где разворот к аэропорту; случайные люди туда почти не забредали. А во-вторых, если бы и забрели, то что? И майор, и его собеседник умели и любили переквалифицировать свидетелей в потерпевших, а то и в неопознанные скелетированные трупы. В-третьих, даже если бы кто-то кому-то стуканул, то вышестоящее начальство майора Азаркина прекрасно знало, откуда берутся их ежемесячные конверты. А в-четвертых, три из пяти столов в кафе были заняты фармацевтовскими качками, а все места на парковке — их же машинами. В городе было неспокойно… А Коля любил, чтобы ему было спокойно.

— И давай, Паша, порезче этот вопрос закроем, да? Две недели уже вола ебем, а у нас с тобой по Северному кладбищу делюга. Там решать — не перерешать… Ты понадобишься.

Азаркин ничего не ответил, сгреб деньги под мышку и теперь уже с концами пошел к выходу. «Я тебе, сука, устрою делюгу на кладбище», — билась в голове лютая мысль.

Пух плелся в школу в крайне пакостном настроении. После вчерашнего… происшествия во дворе подниматься домой было страшновато: непонятно было, как профессор Худородов отреагирует на то, что Аркаша огрызнулся — чего, естественно, устыдился еще до того, как последние звуки вылетели из его рта. Даже ситуация с невидимым инопланетным паразитом (а Пух всё равно был уверен, что это именно он — Хайнлайн был одним из его любимых писателей) беспокоила не так сильно — человечество с ним всё равно как-нибудь справится!

Папа, однако же, вел себя рассеянно и ни слова Пуху не сказал; мама при появлении сына не ахнула по поводу позднего возвращения из школы и пропущенного фортепианного урока, — очевидно, опять усилился накал сошедшей было на нет Взрослой Хренотени. Но было что-то еще: например, Аркаша, привыкший за последнюю неделю к фаршированным перцам, макаронам по-флотски, жареной картошке с грибами и прочей вкуснятине, за ужином остался наедине с одинокой распухшей сарделькой.

— Ма-а-ам, — крикнул Пух из кухни. — А есть зеленый горошек?

Родители зашушукались за стеной в тоне, подозрительно напоминающем панику, после чего мама фальшиво-звонко, как пионер на линейке, ответила:

— Аркаша, поешь так! Горошек папа забыл купить!

Вообще-то папа постоянно забывал о еще и не таких бытовых надобностях, поэтому Пух скривился и вонзил вилку в брызжущую вонючим соком сардельку. Всё это ему очень не нравилось.

После ужина он заглянул в гостиную: телевизор был выключен, родители сидели за столом, что-то по очереди черкали ручками в гроссбухе и изредка озабоченно перешептывались. На генеалогическое дерево было не похоже — к тому же из этой затеи с самого начала ничего хорошего не вышло: накануне Пух подглядел в родительские записи и убедился, что самый дальний из известных родственников Худородовых живет в прозаическом городе Владимир, а зовут его тоже Владимир, но Козлов.

Пух замер на пороге и затаил дух — расчет был на то, что родители, слишком увлеченные своей странной писаниной, как-нибудь проболтаются, о чем идет речь. Как назло, мама с папой озабоченно молчали; только профессор Худородов в какой-то момент скривился и потер пальцами натертый очками нос.

— Да что ж ты будешь… — пробормотал он.

— Сам виноват, Натан, — прошипела мама. — Не надо было…

Тут, почуяв Аркашино присутствие, она резко развернулась на стуле.

— Сын, у тебя уроки все на завтра сделаны?

Пух буркнул в том смысле, что да.

— Я могу проверить? — не унималась мама.

Пух буркнул в том смысле, что нет.

— Вот и иди в свою комнату и займись домашним заданием!

— Мам, пап, я давно на пианино не играл, — неожиданно для себя сказал Пух. — Может, полчасика?..

Не существовало обстоятельств, в которых эта реплика не повергла бы Софью Николаевну в состояние самой настоящей эйфории — любая Взрослая Хренотень обязана была отступить на второй план.

Но сегодня эти обстоятельства настали.

— Аркадий, ты не видишь, что мы с мамой заняты? — хмуро сказал профессор.

— Как закончишь уроки, почитай книжку, — вторила мама, уже снова отвернувшаяся к гроссбуху.

— И не свою эту… чушь, — после паузы добавил папа, словно собиравшийся вместо «чуши» сказать какое-нибудь другое слово, — а, не знаю, Чехова за пределами куцей школьной программы или, в конце концов, Стендаля!

Папа махнул рукой в сторону занимавших всю стену полок, на которых стояла семейная гордость: «Библиотека классики» издательства «Художественная литература» в ста с чем-то томах. Это было академическое подписное издание, достать которое можно было либо по большому блату, либо по особой преподавателькой квоте; Пуха к этим книгам обычно не подпускали — да он, честно говоря, особо и не стремился. Ни Гарри Гаррисона, ни Роберта Хайнлайна, ни даже Роберта Шекли в числе так называемых классиков почему-то не было, так что…

Тут мама почему-то злобно зашипела на Натана Борисовича и сделала страшные глаза. Тот осекся.

Пух, не успевший даже толком обидеться на «чушь», быстро посмотрел на полки с «Библиотекой» и вдруг понял: на месте нескольких… да чего уж там, многих томов зияют дыры.

Пришлось ни с чем ретироваться в свою комнату — при этом Пух вдруг подумал, что действительно с удовольствием сейчас сыграл бы «К Элизе», чтобы сосредоточиться на черно-белых клавишах и больше ни о чем не думать. Эх, когда там уже следующий урок…

Еще не зная, что последний урок фортепиано в его жизни случился несколько дней назад, Пух добрел до школы. Нормально поспать не удалось: родители полночи шепотом переругивались за стеной (понять было ничего нельзя, доносились только слова «кафедра», «твое ослиное упрямство» и «допрыгался со своим Руцким» — всё это говорила мама, а папа в ответ бубнил что-то совсем виноватое и неразборчивое), а когда они угомонились, сон из Пуха улетучился.

Шаман, которого он встретил в гардеробной, вел себя странно — смотрел сквозь Аркашу, на вопросы отвечал невпопад и выглядел ошарашенным; Крюгер был мрачнее тучи и делал вид, что с друзьями не знаком. Новенького не было — из Шамана удалось вытянуть, что накануне бабушка совсем плохо себя чувствовала, и, видимо, Степа остался сегодня с ней.

Уроки тянулись мучительно. Аллигатор дал очередной диктант; Пух еще в процессе чувствовал, что светит ему за это дело максимум тройбан — сосредоточиться не получалось. Заковыристые подачи, которые он раньше отбивал не глядя (слово «наиважнейшее», пф!), сегодня больно жалили мозг — Аркаша писал наугад и надеялся, что на его заслуженную пятерку в четверти этот позор не повлияет. В какой-то момент он просто сдался: тихо выдрал из тетради новый лист, положил его поверх наполовину исписанного и начал рисовать на нем инопланетных паразитов, какими их себе представлял.

Мысли путались и блуждали. Интересно, куда делось это существо? Тихо сидит в ком-то из одноклассников и ждет удобного случая выпрыгнуть? Или нет, наверное, не так: тварь сто процентов где-то рядом, но не может никак себя проявить, пока не вселится в человека! Наверное, это связано с эволюционными особенностями инопланетной жизни; Аркаше хотелось верить, что на других планетах живут такие же люди, как мы, только лучше и красивее, но…

Он покосился на Аллочку. С некоторых пор ее поведение и, как следствие, отношение к ней класса изменилось — она как-то, что ли, погасла? Даже неизменная Юбка от нее отсела к Диане Насибян — та давала ей списывать и вообще благоговела от такого соседства. Но Пуху, если честно, такая блеклая Аллочка нравилась еще сильнее: она больше не была похожа на человека, способного при всех пошутить про него гнусную шутку, как тогда в Танаисе.

(Нет, Аркаша ничего не забыл.)

На перемене Пух мялся. Следующим уроком в расписании стояла история, идти на которую смысла не было — практикант посещаемость не отмечал и оценок тоже не ставил. Следом за историей предполагалась физкультура, но Стаканыч исчез с концами, а замену ему найти, видимо, не могли. То есть по всей логике можно было смело пойти домой — но от этой мысли Аркашу почти физически затошнило. Нет уж! Никакого «домой»! Хренушки стеклянные, как однажды по какому-то поводу сказал Крюгер в те еще, спокойные времена, до всякого Танаиса, инопланетных паразитов и Взрослой Хренотени. Кстати, надо отловить Крюгера — может, он уже перестал дуться непонятно на что.

Мимо прошла Аллочка с какой-то малознакомой девицей из параллельного «Б» класса. До Пуха донесся обрывок Аллочкиной реплики:

— …не пацан вообще, трех раз отжаться не может, прикинь!

Пух, мгновенно утонувший в розовой вате, дальнейшего не осознавал — но то, что произошло в следующие несколько минут, надолго стало легендой 43-й школы.

Вокруг отжимающегося прямо на полу школьной рекреации Аркаши собралась небольшая толпа. Кто-то смеялся, кто-то кричал «лох», кто-то аплодировал. Еще кто-то считал:

— Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать!

Смотреть на Пуха было страшно. С него ручьями тек пот, руки дрожали, шея стала малинового цвета.

Неестественно широкой улыбки никто не видел — она была обращена в пол, то приближающийся к Аркашиному лицу, то снова от него отдаляющийся.

— Жирный лох ебнулся! — крикнул кто-то из восьмиклассников. Кажется, это был Пудик — мелкий для своего возраста, но чрезвычайно дерзкий Юра Пудеян. — Охуевший пидор!

Аллочка с отвисшей челюстью смотрела на устроенное Пухом представление.

Продиравшийся через толпу Шаман изменил траекторию, поравнялся с Пудиком и незаметно для окружающих пробил ему короткий в печень. На корчащегося на полу восьмиклассника окружающие внимания не обратили — им было на что посмотреть.

— Двадцать три! — торжествующе крикнул кто-то.

Пух грянулся бы лицом в пол, если бы его не подхватил добравшийся наконец до места событий Шаман. Аркаша трясся, задыхался и плакал. Руки его не слушались.

Улыбки на его губах больше не было.

Аллочка прикрыла рот ладонью, выпучив глаза.

Так был побит абсолютный рекорд по отжиманиям среди семьи Худородовых.

— Физические возможности человеческого организма практически безграничны, — бубнил в телевизоре ведущий телепередачи «Очевидное-невероятное». — Скрытые внутри нас резервы…

Крюгер смотрел сквозь телевизор. Вся пурга про возможности человеческого организма пролетала насквозь, не задерживаясь в сознании, полностью занятом ненавистным дядей Геной.

Была суббота. Витя собирался перехватить что-то из еды и двинуть в сторону Нахаловки — он хотел увидеть Шамана с Новеньким и в подробностях расспросить, что́ вчера случилось с Пухом. Сам Крюгер отжиманий не застал — сразу после русского он сквозанул на улицу и поехал кататься на троллейбусе: сел в первый попавшийся и уехал по Буденновскому хер знает куда, в сторону Военведа. Обратно он шел пешком — план заключался в том, чтобы устать до полной невменяемости, рухнуть спать и не слышать звуков, доносящихся из родительской спальни. То есть бывшей родительской, а теперь дядь-Гениной спальни.

План провалился: то ли он недостаточно устал, то ли звуки были слишком громкими. Все последующие планы тоже пошли, как выражались у них в школе, по бороде: товарищ подполковник, оказывается, был очень серьезно настроен по поводу утреннего приема пищи — и заставил исходившего на говно Витю полтора часа ждать, пока мама приготовит вонючие котлеты. Мама Света, между прочим, была совсем не против такой постановки вопроса: она щебетала, пританцовывала и то и дело задевала основательно сидящего на табуретке в семейных трусах и майке-алкашке Жигловатого обтянутым домашним халатом бедром — думая, что Витя этого не замечает.

Когда пытка котлетами наконец кончилась, Крюгер собирался было незаметно выскочить из дома — но опять же не тут-то было. Подполковник поймал педагогическую волну, усадил Витю напротив себя и завел прогон о важности уважения к старшим по званию:

— Основополагающим принципом существования семейной ячейки, — говорил дядя Гена, порыгивая котлетами, — как и воинского подразделения, является принцип единоначалия, на! Я не знаю, на, что тут у вас было… Но я это дело поломаю! При матери надо вставать! Ко мне обращаться уважительно! Я дерзости не потерплю! Я из тебя, Виктор, еще сделаю бойца, спасибо мне скажешь!

Крюгер, в течение этого монолога до боли в висках стиснувший зубы и уставившийся в свою тарелку с едва надкушенной котлетой, вместо «спасибо» предпочел бы сказать подполковнику совсем другие слова. Вместо этого он дождался паузы, повернул голову и крикнул в сторону ванной (мама в последнее время подозрительно часто принимала душ):

— Мам, я пойду, ладно?

Жигловатого тут же разорвало на части:

— Недопонял! В доме хозяин — мужчина! Я решаю, на! Отставить! Дома сегодня будешь сидеть, пока не научишься единоначалию! Щенок, на!

Он грохнул по столу волосатым кулаком так, что зазвенели тарелки.

Так и получилось, что Крюгер завис в гостиной перед телевизором — входную дверь подполковник запер на ключ, который забрал с собой. Мама и дядя Гена сначала на повышенных тонах разговаривали за стеной, а потом заткнулись и снова стали издавать ненавистные звуки.

Не видя ничего от ярости, Витя сделал телевизор погромче.

— …изучению пределов физических возможностей организма, — продолжал очевидный-невероятный, — посвящено интереснейшее научное исследование пределы возможностей человеческого разума мне прекрасно известны. Ваш разум сковывает вас намного более прочными узами, чем ваши физические оболочки.

Крюгер, по ногам и спине которого пробежали ледяные мурашки, замер и уставился в экран. Визуально там ничего не поменялось: плешивый мужчина в коричневом костюме вяло жестикулировал и двигал губами. По-другому звучал только его голос.

— Поэтому я не могу заставить человека сделать то, на что он психологически неспособен, — продолжил плешивый. — Всё, что вы делаете со мной в своем разуме, вы смогли бы сделать и без меня. Другой вопрос, что со мной вы делаете это быстрее, сильнее, эффективнее. Не тратя времени на раздумья.

Витя в панике крутанул ручку выключения телевизора (старенький «Горизонт» пульта дистанционного управления не подразумевал), но «Очевидное-невероятное» и не подумало пропадать с экрана выключенного телевизора.

— Взамен я беру от вас всего лишь по паре глотков ваших восхитительных, чистейших, сочных эмоций. Ах да, помимо них, мне понадобится от вас еще всего одна мелочь об этом мы с вами, уважаемые телезрители, поговорим в следующей программе.

С этими словами телевизор выключился, зато затренькал дверной звонок. Если бы Крюгер не был так поглощен и напуган очевидным-невероятным, он бы услышал, что за дверью уже некоторое время продолжается возня: кто-то снаружи пытался повернуть ручку, невнятно бормотал и шаркал.

Мама, рывками кутаясь в халат, быстрым шагом прошла по коридору. Загремел поворачивающийся в замке ключ.

Крюгер прислушался.

— Света, — голос папы Сережи звучал торжественно. — Ничего не говори, дай мне высказаться. Я всё понял и осознал. Давай забудем все последние годы и начнем всё сначала. Не буду врать, с работой пока не особо, но я клянусь, что…

Мама зашикала и, судя по доносившимся из коридора звукам, попыталась вытолкать недоумевающего (и, судя по всему, трезвого) крюгеровского отца обратно на лестничную площадку.

Витя просиял и вскочил со стула. Наконец-то этот кошмар закончится!.. Наконец-то ебаный дядя Гена соберет свои манатки и скроется в той норе, из которой так неожиданно выскочил, чтобы обосрать ему, Крюгеру, всю жизнь! Наконец-то мама…

Здесь, как Кэндимен из ужастика «Кэндимен», в дверном проеме нарисовался подполковник Жигловатый — только его, в отличие от видеосалонного монстра, не потребовалось даже пять раз звать перед зеркалом по имени. Майки-алкашки на дядь Гене не было — и Крюгер успел злорадно отметить, что подполковник покрыт пегой седеющей шерстью и покачивает на бегу мерзотными гормональными сиськами.

— Света, это… Это что… — проблеял папа.

Витя ринулся из комнаты в коридор.

Папа, одетый в куцую (и явно чью-то чужую) куртку из кожзаменителя, съежился на пороге. В руках у него был жалкий, потрепанный ветром и побитый дождем букетик гвоздик.

Подполковник отшвырнул взвизгнувшую маму со своего пути и врезался в папу Сережу, как товарный поезд. Переломанные гвоздики разлетелись по полу.

Крюгер кричал.

— А ну пошел нахуй отсюда, на! — ревел дядя Гена, напирая на отца. — Чтоб ноги твоей не было! Это моя баба!

— А вы, собственно, по какому праву, — лепетал папа, никак не желающий признавать очевидное. Он глянул через подполковничье волосатое плечо и ошалело пискнул. — Ой, сын, а как же ты…

Не помня себя, Витя бросился к нему.

Добежать он не успел.

Первый же удар Жигловатого сломал отцу нос — обливаясь кровью и воя, он спиной вперед выпал на лестничную площадку.

Второй удар.

Третий.

Скованный шоком Крюгер смотрел, как подполковник далеко отводит ногу, словно собираясь отдать решающую голевую передачу через половину поля, и бьет лежащего в кровавой луже на грязном полу отца по ребрам.

Раздался громкий хруст.

Папа протяжно, захлебываясь, закричал, как смертельно раненный зверь.

Из его разбитого рта летели красные брызги.

Не помня себя, Крюгер проскочил под локтем товарища подполковника, обогнул искалеченного отца и, в чем был, кинулся вниз по лестнице, давясь истерическими рыданиями.

— Это какой-то… ужас, — выразил общее мнение Новенький.

Он хотел сказать «пиздец», но осекся: пусть бабушка, которая в последние дни стала совсем плоха (не вставала, почти не ела, не узнавала внука), и не услышала бы, — но дома произносить такое всё равно не поворачивался язык.

Друзья сидели на крохотном заднем дворе Степиного дома — точнее, на принесенной из дома табуретке сидел только онемевший Крюгер, обхвативший голову руками и уставившийся в землю. Степа стоял, прислонившись к скрюченной облетевшей вишне; Шаман мерил дворик шагами и хрустел костяшками. Пуха не было: после вчерашнего инцидента он не мог пошевелиться и всё время плакал. Родители толком не поняли, что́ произошло в школе, но на всякий случай оставили его дома, вызвали врача и накричали через дверь на зашедшего за другом Степу.

От соседей ровным фоном доносился вой Бычихи, перемежающийся негодующими выкриками Толи Быка — тот, как это было у него заведено по субботам, был с обеда нехорошо, злобно пьян. Еду соседка уже с неделю не приносила, но в ней вроде как надобности больше не было — жили на деньги Лехи Шаманова.

— Может, он… Ну, оно… Реально нам помогает? — сказал Степа. — Точнее, хочет как лучше. Аркаша-то, по ходу, теперь отжиматься умеет! Теперь на физре всех уделает.

— Ты ебанутый?! — рявкнул поднявший голову Крюгер. — У Пухана руки, ноги и жопа теперь отваливаются, какая физкультура?!

— Почему жопа-то? — непонимающе захлопал глазами Новенький. — Он же руками отжимался.

— По кочану и по тыкве, блять, — Крюгер снова потупился и злобно дернул себя за волосы. — Он всё пересрал, понял, а не помог!

— Мне че-то никто нихера вообще не помог, — Шаман остановился у забора и врезал по нему, сломав одну из досок. — Как был пиздец кругом, так и есть.

— Ну тебе он хоть на химии помог, — вздохнул Степа. — А у меня вообще…

— Вы сами меня прогнали, — вдруг с улыбкой сказал Крюгер.

Шаман замер, Степа в ужасе прижался спиной к дереву.

— Шучу, — продолжил Витя. Он выпрямился и сладко потянулся, запрокинув голову в серое низкое небо. — Вы меня разбудили — зачем же вам меня прогонять?

— Мы?! — ахнул Степа. — Мы не… Блин.

В глазах осекшегося Новенького вдруг засветилось понимание. Все события, предшествовавшие Танаису, и все жуткие приключения в самом Танаисе и за его пределами вдруг сложились воедино, как долго не дававшийся кубик Рубика.

— Это вот то, что мы резались тогда, да? Жарко еще было? Всё как-то, ну, мутно. Это поэтому?

— Вы пришли на мой зов. Я слишком долго спал, попав в ловушку ритуала. Мне нужно было проснуться. Пробудить меня могли только четыре капли крови четырех чистых душ. Мне очень с вами повезло — на протяжении тысячелетий чистые души появлялись над моей усыпальницей очень редко и по одной, по две… Даже трех одновременно до вас я не встречал ни разу.

— А почему у нас раны тогда так быстро, ну, прошли? — вдруг вспомнил Новенький. — Как не было.

— Вы не слушаете, — совсем по-учительски упрекнул Степу демон устами Крюгера. — Возможности ваших тел безграничны. Я всего лишь помогаю вам сбросить оковы разума. Тогда, у моей усыпальницы, я прикоснулся к вам и…

— Заткнись! — вдруг заорал Шаман. — Заткнись, понял?! Уйди! Иди обратно в землю, я не знаю куда, в ебучий Танаис, мне похуй! Не лезь в мою голову!

Шаман злобно плюнул себе под ноги.

Потом улыбнулся.

— Людям не нужна моя помощь, чтобы пожирать собственные разумы, — улыбка Шамана стала, кажется, еще шире. Она меняла, корежила пропорции его узкого лица. — Вы так усложнили свои жизни, стали придавать так много значения несущественному, что…

Не переставая улыбаться, Шаман поднял лицо к небу. Снова начал сыпать паскудный дождь, но Саша даже не моргал, когда ледяные капли попадали на его глазные яблоки.

— А я ведь далеко не самое худшее из того, что вы могли разбудить, — продолжил он.

Новенький похолодел — и вдруг понял, что проваливается в сладкую вату.

Но ощущение прошло, так и не успев оформиться.

Ничего не изменилось. Шаман стоял у забора, потирая ушибленный кулак и морщась от капель дождя. Крюгер бубнил себе под нос бессвязные матюки, покачивался на табуретке и дергал волосы. Никто больше не улыбался. Спавший под курганами словно в последний момент передумал вселяться в его разум.

— Степа… — донесся из дома слабый голос бабы Гали. — Степочка…

Новенький сорвался с места и, позабыв обо всём, ринулся внутрь.

Шаман растерянно посмотрел ему вслед, собирался было что-то сказать — и осекся. Его челюсти вдруг сжались, в глазах сверкнула решимость.

— Витяй, — вполголоса сказал он. — Витяй, сюда послушай.

Витя недоуменно поднял голову. Голос друга звучал сбивчиво, нервно — так, как никогда раньше не звучал.

— Я пойду сейчас. Мне надо… Неважно, идти надо. Бежать. У меня там с братом порешаться должно.

— Так а чего ты, понял, сиськи мял? — Крюгер ухватился за повод не идти домой. — Темнеет, по ходу, уже. Сразу бы сказал, да двинули бы, куда там тебе надо. Я с тобой!

— Не надо со мной. Я пойду. Я не хочу, короче, со Степой, ну, прощаться. Я не смогу тогда…

Это «не смогу» прозвучало так трогательно, так беспомощно, что с Сани Шаманова словно в секунду слетели весь бокс, всё многолетнее общение с бандосами, вся бравада, вся его взрослость и уверенность в себе.

В жизни Крюгера было очень мало ситуаций, когда он не знал, что сказать, и даже что подумать. Это была одна из них.

— Так у тебя ж вещи там? — только и смог он выдавить из себя. — Ну, у Нового в доме.

— А?.. Да похуй. Тормозни Степу, если меня искать будет. И сам не ищи.

— Так а ты… — начал Витя, которому, с одной стороны, очень хотелось закончить этот разговор, а с другой — очень хотелось, чтобы этого разговора не было вообще.

— Всё, Витяй. Всё. Не могу больше. Пойду.

Шаман взялся за забор, собираясь через него перелезть, — выходить через дом был не вариант.

Остановился. Снова повернулся к Крюгеру.

— Ты скажи там, ну, Степе, чтобы Машку три раза в день не забывал кормить, а то он распиздяй такой, еще потом удивляется, что кошка…

Витя не дал ему договорить. Он вскочил с табуретки, в три шага преодолел разделяющее их расстояние и заключил друга в объятия.

Оба замерли.

Шаман порывисто выдохнул, всхлипнул и хлопнул Витю по спине.

— Всё, братан. Всё.

Через минуту во дворе его уже не было.

Из дома Новенького вдруг донесся истошный визг.

Степа ворвался в дом и споткнулся на пороге: бабушка стояла у окна, глядя незрячими глазами во двор.

Правда, сейчас ее глаза казались вполне зрячими.

— Ба?! Что случи…

Баба Галя резко подняла руку, заставив его замолчать. Такого четкого, осознанного жеста Новенький не видел с того момента, как вся его жизнь полетела под откос.

А видела бабушка вот что.

Степиных друзей.

Пришедший в запустение двор.

Голые мертвые деревья.

Серое небо.

Слякоть.

Покосившийся забор, за которым возвышалась краснокирпичная стена соседского дома.

Древнюю сущность, которую ребята разбудили в Танаисе.

Когда Галина Александровна еще могла смотреть телевизор и понимать, что́ она видит, трансляции иногда перемежались помехами — похожая на две телескопические удочки антенна, торчавшая из телевизионной спины, не очень четко ловила сигнал. Когда сигнал пропадал, ведущий передачи «Сельский час» превращался в шипящий квадрат черно-белых черточек. В их мельтешении было что-то тревожное — Баба Галя не смогла бы сформулировать, что именно, но на помехи старалась не смотреть, отводила глаза. Казалось, из черточек вот-вот сложится что-то нехорошее.

То, что перемещалось по двору, время от времени окутывая собой одного из ребят, было похоже на помехи — только искажали они не телевизионного диктора, а реальность.

Складывалась из этих помех — улыбка.

Размазанная, нечеткая улыбка, которая была больше, чем двор; больше, чем Новое поселение; больше, чем город. Улыбка, способная сожрать мир.

Способная утопить вселенную в бездне хохота.

Бабушка схватилась за сердце. Ее глаза снова заволокли катаракты.

Машка закричала — тонко, страшно, как ребенок.

— Таня! Танюша! — Баба Галя задыхалась. — Танечка, наконец-то ты вернулась! Мы со Степой так переживали! Что ж ты не сказала!.. Где ж ты ходишь, паршивка!..

Новенький подхватил оседающую на пол старушку и поволок ее к кровати.

— Степочка… Степа.

— Ба, всё хорошо. Ложись…

Баба Галя так похудела за последние недели, что тащить ее было совсем не тяжело; перепуганный Новенький даже не запыхался.

— Всё хорошо. Мама скоро придет.

— Мама умерла, Степа.

Новенький в ужасе замер.

Кошка всё кричала.

Баба Галя оттолкнула его руку, выпрямилась и посмотрела на внука ясными глазами.

— Не верьте ему. Оно вас убьет.

Саня Шаманов сидел на автобусной остановке на улице Текучева и не знал, что делать дальше. Кураж прошел почти сразу после того, как он перемахнул через хлипкий забор на 5-й линии: он уже жалел, что рыпнулся, не взяв с собой хотя бы куртку и деньги — олимпийка промокла, когда он быстрым шагом шел через Шанхай к Текучева, а на кармане были пятихатка и пара стольников.

Как добираться до Новошахтинска, было непонятно.

(Еще более непонятно было, что́ его в этом самом Новошахтинске ждет, не наврал ли очевидно поехавший физрук, где находится брат, и всё ли с ним по итогу в порядке, как себя вести при крайне вероятном столкновении с мусорами и/или бандитами, как всё это воспримут родители… Ох, родители.)

По-октябрьски и по-южному быстро начало темнеть: грязно-серый день словно проваливался в грязно-черную ночь. Вдоль Текучева неравномерно зажглись фонари — из-за близости к Нахаловке половина из них была побита, а почти все оставшиеся целыми — перегорели.

По металлической крыше остановки забарабанил усилившийся дождь.

Шаман поежился — было не по-детски зябко и сыро. Всё, короче, рамсанул — и хватит. На ровном месте нахуевертил, как эта братнина Кристина. Надо возвращаться к Новенькому, отогреться, всё продумать, а завтра уже с ясной головой…

Обдав остановку волной липкой грязи, подъехала маршрутка. Если бы она шла, скажем, на ЦГБ; если бы в ней было много людей; если бы в ней было слишком мало людей; если бы она вообще не остановилась на этом мрачном отрезке Текучева, — всё это спасло бы Шамана от того, что произошло дальше.

Но полупустой рафик, судя по едва видной за запотевшим лобовым стеклом табличке, следовал до автовокзала.

Ладно, че.

Поддернув сырой воротник олимпийки повыше и втянув голову в плечи, Саша дождался, пока из микроавтобуса выберется какой-то хрен в меховой кепке, и втиснулся внутрь.

За окнами поплыл едва различимый за ручейками дождя проспект Шолохова.

Плана по-прежнему не было. На автобус до Новошахтинска денег по-любому не хватит, но это Шамана как раз не особо беспокоило: он знал, что ему безотчетно и сразу доверяют не только дети и кошки. Достаточно будет найти нужный автобус и пообщаться с водителем — Саша пока не знал, какую конкретно лапшу навешает ему на уши, но в этом деле планирование только мешало. Надо будет улыбнуться и что-нибудь сымпровизировать: ну там, например, надо успеть к маме на день рождения, а тут видишь, братан, гульнул в городе, кошелек проебал, ну бывает, че, га-га, сам никогда по газам не давал, что ли? Ну и так далее.

Дребезжащий рафик наконец дотащился до автовокзала, где кипела обычная вокзальная жизнь: воняло шашлыками, шароебились цыгане, спешили станичники с мешками и, не обращая внимания на дождь, собачились крикливые бабки. Эти орали друг на друга особым южным образом: на «ты» и матом — но по имени-отчеству.

Шаман вылез из маршрутки и поспешил под навес. К кассам идти смысла не было, а в расписании движения автобусов, висевшем в зале ожидания, сам черт сломал бы и ногу, и голову, — поэтому Саша решил сразу у кого-нибудь спросить, откуда и во сколько отправляется автобус на Новошахтинск.

Покружив по заливаемой дождем привокзальной площади, Шаман выцепил возвращавшегося с пересменки водилу в козырной кожаной кепке.

— Командир, на Новошахтинск когда следующий?

— Так я чо, бюро добрых услуг, — буркнул было водила мокрому пацану в синем «Адидасе». — Там на табло всё написано.

— Тебе жить, сука, тесно стало? — вдруг неожиданно для самого себя зарычал Саша, бешено блестя глазами. — На жену дома вякать будешь.

Шаман умел вызвать у людей не только доверие.

— Так чо, я ничо, — водитель моментально попустился. — Я ж думал, ты… Вы…

— Блять, в Новошахтинск как мне уехать?!

Ситуация с поспешным и непродуманным бегством из города успела Шамана конкретно задолбать — не в последнюю очередь потому, что он сам втравил себя в мутный блудняк.

— Так чо, там вон на шестом Петр Семеныч, он либо туда, либо оттуда, а я чо, я…

Не дослушав это напрягающее чоканье, Саша поспешил к указанному водилой перрону, на ходу стараясь успокоиться — для предстоящей беседы с Петром Семенычем нужно было состояние, отличное от глухой красно-черной ярости.

Успокоиться не получилось.

Под навесом шестого перрона действительно стоял автобус с табличкой «На Новошахтинск», у которого курил мужчина, выглядевший как архетипический Петр Семеныч — усы, плешь с политическим зачесом, жилетка с многочисленными карманами поверх туго натянутой на пузе нечистой рубашки.

Рядом с Семенычем стоял Амел.

Шаман замедлил шаг, не делая резких движений, — Амел стоял так, что мог увидеть его только периферийным зрением.

Допустить этого было нельзя.

Словно что-то вспомнив, Саша мотнул головой и, не оглядываясь, направился в сторону вокзала.

Начала накатывать паника. Амел пас новошахтинский автобус явно неспроста — а это значит, что брат до сих пор непонятно где, что бандиты до сих пор за ними охотятся, что он, Саша Шаманов, до сих пор пребывает в смертельной опасности, о которой просто предпочел не думать, убаюканный размеренной жизнью в гостях у Новенького…

Что же делать?! Блять, что же делать?!

Шедшая навстречу цыганка в грязной цветастой юбке вдруг остановилась, сверкнула глазами из-под намотанного на голову платка и сказала Шаману сквозь хорошо знакомую неестественную улыбку:

— Бежать.

В следующую секунду Саша утонул в бездне розовой ваты.

Его улыбающаяся оболочка перестала трястись от холода и страха, опустила подбородок и уверенно пошла к выходу из зала ожидания.

Так же неспешно, не обращая внимания на дождь, вышла на проспект Шолохова — кивнув по дороге лузгавшему семечки вокзальному мусоренку, не обратившему на это никакого внимания.

Дождалась, пока окажется вне света уличных фонарей.

И побежала.

Шаман несся сквозь ночь в направлении Новошахтинска, не прекращая улыбаться. Город закончился, за ним закончились пригороды. Он бежал по обочине шоссе, срезал через поля, легко перемахивал через заборы во встречных хуторах Несветай и Юдино. Грязь покрывала его с ног до головы.

В темноте светились только оскаленные в улыбке зубы и белки глаз.

Редкие встречные водители крестились. Пиздливые несветайские дворовые псы скулили, поджав хвосты. Дети просыпались среди ночи, заходясь похожим на хохот плачем.

Шаман бежал десять часов. Трижды он останавливался, закрывал глаза и на пятнадцать минут стоя засыпал, не прекращая улыбаться. Дважды он опускался на колени, зарывал ладони в жирную донскую землю и ел длинные спутанные клубки дождевых червей.

Дышал он ровно и размеренно.

На пороге одноэтажного дома на улице Перова, что на западной окраине Новошахтинска неподалеку от хутора Личный Труд, Саша перестал улыбаться.

Он поднял к глазам трясущиеся грязные руки, непонимающе огляделся и упал.

Место розовой ваты в его сознании заняла черная пустота.

Сися тяжко, медленно проснулся в полной темноте и попытался понять, который час. Окна стояли заколоченными. Половина и так немногочисленных лампочек в наркоманском гнезде перегорела. Оставшиеся потрескивали и давали болезненный грязно-желтый свет, но сейчас не работали и они. В городе уже с неделю, как раз с московского замеса, о котором буровили Сисе некоторые политически вовлеченные торчки, случались веерные отключения электричества с непредсказуемыми интервалами; в потемках можно было просидеть и час, и полдня.

Жужжал и елозил по треснутому стеклянному столику пейджер — ненавистной машинке никакие веерные отключения были не указ, потому что работала она от батареек.

«Обед через час, не опаздывай».

Психовать и злиться сил давно уже не было. Сися даже не вздохнул, возвращая пейджер на место.

Он провел пальцем по зубам (купить щетку и пасту всё никак не получалось — дел много), взял грязную чашку, сыпанул в нее растворимого кофе (каким-то чудом в запущенной и дышащей на ладан халупе оказалась почти полная жестяная банка «Cafе́ Pele») и огляделся. Трехлитровый баллон стоял пустым — видимо, перед сном он, будучи удутым, выпил всю принесенную накануне из колодца воду. Чертыхнувшись, Сися взял с пола полупустую бутылку выдохшихся «Ессентуков», понюхал горлышко, пожал плечами и опорожнил ее в кружку. Сунул туда кипятильник. Почесался здоровой рукой — вторая, измочаленная Узбеком, вроде зажила, но в кулак больше не сжималась и постоянно зудела, словно под кожу кто-то вшил горсть острых камешков.

Как ни странно, вся эта еба́ная история с Хасимом и его наркоманами начала худо-бедно складываться. Поток страждущих не иссякал — курьеры от Узбека едва успевали подвозить черняшку и колёса, не забывая сообщать о соответствующих изменениях в еженедельных выплатах. Ставиться в доме Сися больше не пускал, памятуя о стремном случае с мусором и тем торчком, но денег и без этой дополнительной услуги хватало на то, чтобы досрочно выплатить долг, регулярно заносить положенные суммы Узбеку, выплачивать причитающееся товарищу майору и даже иногда вызывать в Александровку блядей. Не самого первого разбора, зато и не особо взыскательных — от дудки у Сиси плохо стоял, поэтому он развлекался, как это называлось в прейскуранте, «лесби-шоу», после которого ездил мразям по ушам с рассказами про непростую, но интересную бандитскую жизнь.

Жизнь вот-вот собиралась стать еще интереснее.

Он всё еще мусолил мерзотный слегка газированный кофе и собирался двинуть во двор поссать (там был деревянный нужник; в таком, правда, состоянии, что Слава предпочитал делать свои дела рядом, прямо на землю — жаловаться и возмущаться всё равно было некому, гха-гха), как в дверь поскреблись.

— Рано, э! — чисто из вредности крикнул Сися. Ему нравилось ощущение власти над зависимыми от дряни недоделками. Себя он, кстати говоря, зависимым вовсе не считал — пара напасов в день (их была далеко не пара) никого еще не сделали наркоманом (он был вполне сформировавшимся торчком). — Жди, еб твою!

В ответ в дверь с такой силой врезали ногой, что она задрожала в петлях.

«Блять», — раздосадованно подумал Сися и поспешил открывать. С такой настойчивостью мог ломиться либо тот страшный мусор, либо кто-то от Хасима, либо окончательно охуевший нарик, над которым он сейчас как следует поглумится — только, конечно, предварительно продав всё, что полагается.

На пороге стоял Шварц.

Чашка с недопитым кофе выпала из ослабевшей Сисиной руки, покатилась по полу и через несколько секунд, как бы нехотя, разбилась.

Гость отодвинул Славу и, так и не сказав ни слова, прошел вглубь дома.

Выглядел Шварц кошмарно. Его голову покрывали проплешины и клочья седых волос, глаза заплыли, он сильно похудел и почему-то держался левой рукой за бок грязного и воняющего гнилью кожана.

Двигался он, тем не менее, с неприятной и неуместной бодростью, словно в его теле сидел кто-то гораздо более здоровый, спортивный и ловкий.

— Ты теперь, да? — просипел он, не оборачиваясь.

Сися засуетился.

— В смысле я?.. Я тут это, понял, для Хасима решаю, я сам-то не при базарах, до тебя вопросов нет…

Шварц хмыкнул, поудобнее перехватив что-то под кожаном.

— Вопросов нет, — повторил он. В тоне слышалась издевка. — Думал, по ходу, что Шварц коня подвязал, так можно его темы подобрать?

В голове Сиси запульсировало выражение давно покойной бабушки: «Индюк думал, да в суп попал». В суп попадать совсем не хотелось — только, вроде бы, жизнь начала налаживаться. Он поспешил сменить тему:

— Братан, а ты как меня нашел?

Шварц не ответил. Понятно было, как он нашел — до событий в Танаисе это и правда была его тема, так что достаточно было пробить движения по знакомым нарколыгам. Сися попробовал с другой стороны:

— Дудку будешь? Гашик хороший притаранили, у Хасима там, короче, прямой канал из Афгана. Я не по курсам, как там че, но…

— Малолетки где? — перебил гость, мерявший шагами комнату. Осколки чашки похрустывали под его размочаленными говнодавами.

— А?.. Что?.. — Сися только сейчас понял, что Шварц конкретно не в себе.

— Те мрази, которых я учил тогда. Жирный пиздюк, кучерявый, дерганый и Шамана брат. Где они?

Вот уж о ком Сися в последние недели вообще не думал, так это о ебучих восьмиклассниках — головняков хватало и без них. Неожиданно для себя он взбесился: какого хуя он вообще стелется перед этим чертом?! Шварц теперь вообще не при базарах, иначе бы ему, Сисе, так просто не передали его тему. Да и тот эпизод с окурком в лицо он не забыл.

Он вообще мало что забывал — несмотря на то, что конкретно торчал.

— Не похуй тебе, где они? — рявкнул он. — Давай, Шварц, попиздели — и хватит, у меня дел дохуища. Если че-то надо взять — маякуй. Нормально по-братски сделаю, гха-гха!

Что произошла какая-то непонятка, Сися сообразил уже после того, как по штанине треников потекло теплое и бедро пронзила острая боль.

Он взвизгнул и упал.

Шварц бесстрастно смотрел сверху вниз.

Разделочный нож, еще секунду назад прятавшийся во внутреннем кармане кожана, вяло покачивался в его опущенной руке.

— Всему учить надо… Я научу, не ссы.

Он быстро опустился на одно колено и несколько раз ткнул пытавшегося отползти Сисю острием. Нож оставил неглубокие, но сразу начавшие обильно кровоточить раны на боку, спине и предплечье многострадальной раздробленной руки.

— Сука!.. Ты че!.. Ты че!.. — заверещал истекающий кровью Сися.

— Где малолетки? — повторил Шварц, вытирая окровавленное лезвие о Сисины треники.

Его лицо исказила гримаса, поредевшие зубы желтели из-под вздернутых, как у рычащей собаки, губ, но глаза остались бесстрастными и пустыми.

— Братан, я не по курсам!..

— Не научился… — вздохнул Шварц и посмотрел в пространство над Сисиной головой. Туда, в это пространство, он извиняющимся тоном продолжил: — Батя прав был. Всех надо учить. Никто не понимает. Ученье — свет, а неученье — тьма.

Он перехватил нож поудобнее.

— Стой, стой, братан! Але-мале! Тормозись!.. Я без понятия реально! Один на Нахаловке вроде живет, еще один на Текучева!..

— Нахаловка, Текучева… — задумчиво повторил Шварц. — Нахаловка большая, Текучева длинная. Играл ты, Сисянчик, и не угадал ни одной буквы.

Цитата из популярной передачи «Капитал-шоу „Поле чудес“» вполне могла стать последним, что Сися услышал в жизни, если бы он вдруг не вспомнил.

Записка, которую они отобрали у дерганого лоходрома!.. Еще когда жирный рыпнулся его защищать и огреб пиздов! Как же там было-то…

— Там, понял, у припезднутого соседка — Коровина! Я запомнил, фамилия стегающая! Это на Нахаловке. Пробей, не знаю, через паспортный стол, братан! Через нее полюбасу найдешь. Он там рядом с ней, сто процентов!

Шварц поднялся и спрятал нож обратно в недра кожана. Он прошелся вокруг подвывающего Сиси, подумал и вдруг резко двинул пяткой в одну из досок, покрывавших пол. Доска с треском сломалась.

— Заберу за беспокойство, — сказал он в ту же точку за Сисиной головой.

Шварц вытащил из тайника сумку с недельными запасами дури, закинул ее за спину и, не говоря больше ни слова, скрылся во мраке Александровки.

Саша не мог подняться. Ночная пробежка на семьдесят километров, о которой он не помнил абсолютно ничего, ушатала его так, что даже закаленные боксом, бегом (обычным, не в розовой вате) и общим здоровым образом жизни молодые мышцы пошли в отказ.

На рассвете мама нашла его на пороге без сознания; дальше всё было размыто и как-то волнообразно, наплывами. Шаман помнил, что его рвало землей и клейкими ошметками. Что он лежал в душе, не в силах пошевелиться. Что его захлестывал невыносимый, страшный голод, но еда не лезла — у нее был вкус свежевырытой могилы.

Мама причитала. Отец… ох, отец.

Брата дома не было, и где он находится, родители не знали, — то есть весь этот адский марш-бросок оказался бессмысленным. Либо что-то перепутал сторчавшийся физрук, либо… Об альтернативах думать не было душевных сил.

Саша очухался только к вечеру — на раскладушке в их с Лехой комнате. Домик у родителей был небольшой; отец всё собирался пристроить к нему флигель, но, когда в роддоме выяснилось, что родился второй пацан, от плана отказался — в тесноте, как говорится, да не в обиде. (С «не в обиде» вышла, конечно, промашка: в детстве Леха постоянно драконил младшего брата, и прекратил это занятие только после того, как переключился на бандитский движ. Там было, кого драконить.)

— У меня нет детей, Люба! Нет! — орал отец из кухни.

Мама ахала и что-то неразличимо курлыкала — как будто слушала эту поебень впервые.

Шаман скривился, кое-как сполз с раскладушки и на негнущихся ногах вышел из комнаты.

Юрий Шаманов был, как ни странно, мужчиной невысоким и щуплым — Леха и Саня получились бугаями, как выражался отец, «в Иванчайскую породу» (Иванчаева была мамина девичья фамилия — все мужчины в ее семье действительно были крупными). Отец нервно мерил шагами небольшую кухню, так и не сняв ватника и кепки — пришел, видимо, с улицы, где уже было конкретно холодно.

Шаман поежился: он только сейчас осознал, что дома тоже стоял дубак. Центрального отопления в родительском доме не было; топить печь отец отказывался до первого снега; об электрических обогревателях не могло быть и речи — пенсии на такую дорогую покупку не хватало, а все присылаемые братом деньги Шаманов-старший с воплями отправлял обратно вместе с гонцами. Однажды Леха решил схитрить — и попросил пацанов оттаранить в Новошахтинск пару новеньких обогревателей, которыми с ним расплатились арендаторы вещевого рынка «Новый быт». Не прокатило: отец обгавкал приехавших, после чего демонстративно расхерачил обогреватели молотком прямо на улице, под недоуменные причитания соседа дяди Армена.

— Припе-е-ерся! — издевательски протянул отец при виде Саши. Голос его дрожал от безуспешных попыток сдержать ярость. — Коне-е-ечное дело, как по мордасам надавали такие же уголовники, так он припе-е-ерся, ты посмотри на него! Пожрать, да посрать, да обратно бандитизьмом заняться!

Мягкий знак в «бандитизьме» был гвоздем, царапавшим Шаману-младшему мозг.

— Юрочка, ну что ты такое говоришь, ну!.. — закудахтала мама, старавшаяся при этом не отрывать взгляда от скалки, которой она раскатывала тесто для пельменей. — Ну что за слова такие, ну!..

— А ты мне не нукай! Ты меня не учи! — отец стукнул кулаком по столу. Получилось неубедительно: кулачок у него был, по правде говоря, небольшой и сухонький. Стол даже не вздрогнул, а вот руку Юрий Вадимович очевидно зашиб, хотя виду постарался не подать.

— Ма, попить есть? — спросил Шаман.

Мама подкинулась было за кружкой и баллоном с колодезной водой, но папа и не думал прерывать показательное выступление.

— Не сметь! — закричал он и неловко, криво толкнул маму, выбив алюминиевую кружку из ее руки. — Нет детей у меня! Ни глотка воды, ни корки хлеба не дам! Не позволю! Я член КПСС! У меня грамота за трудовые заслуги! Я бандитов не воспитывал! Пошел вон отсюда!

Юрий Шаманов выпятил грудь и грозно шагнул навстречу стоявшему в дверях кухни сыну.

Мама с оханьями и всхлипываниями засеменила за укатившейся кружкой.

Между Сашиными ушами что-то словно с треском лопнуло.

— Бать, — едва слышно сказал он. — Заканчивай.

— А ты мне не указывай! — снова зашелся воплями отец. — На отца будет еще хвост поднимать! Подонок!

Глава семьи обеими руками толкнул младшего сына в грудь.

Саша не сдвинулся с места, не сжал кулаки, не сказал ни слова.

Отец отдернул руки и отскочил.

Полное понимание возникло между ними мгновенно — на глубоком, доцивилизационном уровне.

Юрий Вадимович вдруг понял, что толкнул — не нескладного долговязого подростка, еще вчера ссавшегося в пеленки, а взрослого человека с тяжким взглядом костолома.

Александр Юрьевич вдруг понял две вещи. Первая: детей у его отца действительно больше не было. Вторая вещь прозвучала так:

— Еще раз тронешь мать — покалечу.

Если бы это было угрозой, отец снова завел бы свою шарманку про «я коммунист старой закалки, я не воспитывал бандитов и уголовников» (из-за которой братья, собственно говоря, друг за другом и сбежали из дома — хотя бандитом был только один из них, а уголовником не был никто). Но это было не угрозой, а декларацией намерений, и такой четкой программой на ближайшее будущее, какой папа не слышал за десятилетия заседаний в районном партхозактиве.

Старший Шаманов закрыл рот и широко открыл глаза.

Младший Шаманов обогнул его по широкой дуге, подошел к матери и обнял ее за плечи.

— Мам, я нормально, — шепнул он ей на ухо. — Как с Лехой порешается, я через дядю Армена передам. Приедешь в город к нам.

Мама затряслась в его руках.

— Сашенька, — всхлипывала она. — Ну почему так, ну… Что ж я не так сделала…

Отец утопал вглубь дома, демонстративно и злобно пыхтя.

— Мам, слушай…

— Что, Сашенька? — подняла она заплаканные глаза. — Водички? Ты на него не обращай внимания, ну, он же сам знаешь какой… Шлея под хвост как попадет, ну, вот он и… Ты отдохни, пельмешки скоро будут, ты ж голодный…

— Мам, — Шаману надо было срочно закончить свою мысль, потому что заново начать ее он бы не смог. — Мам. Я всё равно узна́ю.

— А?.. Что?.. — мама непонимающе заморгала. — Сынуль, что узнать?..

— Если он тебя еще раз тронет, я узна́ю.

Шаман отстранился и, всё еще держа маму за плечи, сверху вниз посмотрел ей в глаза. Это было не так просто — встречаться с сыном взглядом она не хотела и косила куда-то в сторону.

— Ну ты что, отца не знаешь, ну! Он и не тронет никогда, это он так, ну, перепсиховал. Он же смирный, ну…

— Мам.

— Сашенька, ты с ним поговори, ну, когда он отойдет. Ты объясни, он же понимает всё, не чужие ведь люди. Он просто, ну, такой…

— Мам.

— Да я и не поняла-то, что он сделал, ну… Он ведь старенький уже, ты не забывай тоже… Он здоровье подорвал на своей партработе, нервы ни к черту, сам ведь знаешь…

— Мам! — взревел Шаман, разворачивая женщину к себе лицом. — Мне Армен скажет или тетя Диана. Ты же в курсе, что они по-любому скажут.

Это было правдой: соседи отца ненавидели с одинаковой силой, но за разное. Тетя Диана горела тихой, ровной, как пламя электрического камина, ненавистью к старшему Шаманову из-за одного конкретного эпизода, случившегося много лет назад, — тогда сосед пнул их собаку, забредшую к нему во двор; у тихого, совсем не гавкучего двортерьера оказались сломаны рёбра, и через несколько дней он умер, с мольбой глядя Диане в глаза. У дяди Армена повод был другой: Юрий Вадимович гноил его по партийной линии, так и не дав сделать карьеру в райкоме; Армен был фаталистом и, в общем, понимал, что обижаться тут не на что — вероятнее всего, на месте Шаманова он вел бы себя точно так же. Но поделать Армен с собой ничего не мог: ненависть к соседу тлела внутри, периодически вспыхивая протуберанцами пьяной ярости.

Мама выдохнула и отстранилась.

— Сашенька, — она понизила голос, — ты скажи Алёше, что мы его любим. Пусть он, ну, на папу не обижается.

Шаман вдруг понял, что дома ему делать больше нечего — и что приперся он сюда совершенно напрасно.

— Скажу, мам, — буркнул он и вышел из кухни.

Снова навалилась усталость — накануне демон загнал его буквально до полусмерти.

Отец топал и пыхтел где-то в глубине дома, но на глаза младшему сыну больше не показывался.

Саша вернулся в их с братом комнату, открыл шкаф и вытащил пыльный спортивный костюм — естественно, черный «Adidas». Лехе он в свое время стал мал, но брату он запретил трогать «адик» под страхом жесточайших пиздюлей, — теперь всё это, конечно, не имело значения.

Шаман переоделся, взял из шкафа вязаную шапку (тоже «Adidas») и, не попрощавшись с родителями, вышел на улицу.

— Глаза чтоб мои тебя не видели! — крикнул вслед отец. — Ни тебя, ни Алексея!

Шаманов-младший промолчал.

Глаза Шаманова-старшего действительно сыновей больше не увидят.

Хлипкая дверь дачного домика слетела с петель от одного удара ноги. Ворвались двое незнакомых типов и какой-то хромой полуебок с перевязанной рукой; туша трусоватого Хасима маячила позади.

— Я ж базарил, четко всё, вот он! — суетил перевязанный. — Фирма веников не вяжет! Хасим, списываешь недостачу, да, как решали? Что Шварц забрал? Ровно у нас?

Узбек недовольно дернул щекой, буровя Шамана-старшего настороженным взглядом.

За дни, проведенные в вешенском заточении, Леха ослаб и подразъелся: консервы, хлеб и макароны шли в бока и в пузо, а не в мышцы. Даже базовой физухой заниматься не получалось: от малейшего усилия начинала кровить рана в боку.

Что замеса не будет, поняли все присутствующие (кроме, может быть, Сиси) — сразу и без единого слова.

Шаман, тем не менее, посмотрел на гостей с таким выражением лица, что пацаны Хасима поудобнее перехватили плетки внезапно вспотевшими ладонями.

— Думал, мусора приедут, по форме оприходуют.

— Мы свои вопросы сами решаем, Шаманчик, — ответил Узбек. — Забыл по ходу уже? Ты не ссы, мы напомним.

Леха прекрасно понял, что́ означает появление в дачном поселке именно бандосов, а не милиции: майор Азаркин, получается, Фармацевта все-таки переиграл — с его, Шамана, невольной помощью. Значения это, впрочем, уже не имело.

— Николаю скажи, пусть по-резкому му́сора валит, — тихо сказал вдруг сдувшийся Шаманов. — Вам пиздец всем иначе, по-любому.

Хасим не стал переспрашивать, кого конкретно имеет в виду Алексей.

— Скажу, скажу, — отмахнулся Узбек. — Рамсить будешь или спокойно пойдешь?

— Я в твоем газенвагене не поеду, тут валите, — мрачно хмыкнул Шаман.

Но на улицу вышел сам.

Ездить в Хасимовой передвижной бойне не нравилось, видимо, не только ему — помимо микроавтобуса, на грязной проселочной дороге стоял «хорек»: праворульная японская «Toyota Harrier» в почему-то камуфляжной раскраске. Такой приметной машины Шаман у братвы раньше не видел — по ходу действия, Фармацевт пополнял отощавшую за время междоусобицы бригаду новыми рекрутами. Мафия бессмертна, епта… Леха знал, конечно, что на самом деле еще как смертна.

Типы с ПМ проводили его именно к «хорьку», близко стараясь не подходить — лично они Шамана не знали, но явно о нем слышали. Щенки ебаные, мелькнула мысль. Леха хорошо представлял себе, как, будь он в другом состоянии, прошла бы следующая минута: отступить за спину одному из бандосов, чтобы тот оказался у второго на линии огня; толкнуть его в спину навстречу рявканью «макарыча»; достать стрелка хуком в висок; подобрать ствол и заняться Хасимом и коцаным.

Но потом что? Опять ныкаться непонятно где, опять вздрагивать от звука каждой проезжающей мимо дома машины, опять психовать из-за брата, по поводу которого у Лехи давно было очень хуевое предчувствие?..

Нет, похуй, пусть валят. Нормально пожил, весело. Многим за всю жизнь столько не обламывалось, сколько ему за двадцать четыре года. А самое главное — его завалят, так от брата точно отъебутся. Уж что-что, а понятия, которых придерживался Коля Фармацевт, Шаман прекрасно знал.

(Не знал он только того, что понятия Коли Фармацевта были концепцией гибкой и подлежащей моментальному пересмотру в случаях, когда это сулило стратегические преимущества или даже просто перспективу быстрой выгоды.)

Леха забрался на заднее сиденье «хорька».

После ситуации с отжиманиями Пух из дома выходить опасался. Зверскую боль в руках и грудных мышцах он довольно быстро перестал замечать и даже начал ей в фоновом режиме гордиться; нет, дело было не в боли, а в Аллочке и в подъебках, которые его, Пуха, вне всякого сомнения ждали от свидетелей происшествия и тех, кому свидетели всё в красках рассказали, преувеличив и переврав. Аркаша всегда легко и моментально краснел по любому поводу, но сейчас и повода было не нужно: он заливался мучительным румянцем, всего лишь подумав о возможности того, кто и что ему скажет. К счастью, начались осенние каникулы — хотя бы в школу ходить необходимости не было.

Но и дома было неладно.

В библиотеке классической литературы появлялись всё новые зазоры, причем Аркаша так и не смог отследить момент, когда родители доставали книги, — делали они это, видимо, когда он спал.

Папа перестал бриться и оброс клочковатой седой бородой, которая ему совершенно не шла и старила лет на десять. Профессорский лоск как-то подозрительно быстро с него сошел; главным и финальным проявлением этого стали непонятно как сломавшиеся очки. Мама сказала отнести их в мастерскую, но сделала это специальным тоном, по которому Аркаша сразу понял: никто никуда ничего нести не собирается. Софья Николаевна всё еще пыталась сохранить иллюзию нормальной семейной жизни, когда эта жизнь уже очевидным образом развалилась на части. Папа замотал треснувшую дужку изолентой — неумело и криво, потому что физический труд во всех его проявлениях никогда не был сильной стороной Натана Борисовича Худородова.

Не то чтобы перевязанные очки выглядели убого — хотя, безусловно, они выглядели убого. Гораздо хуже и страшнее было то, что папа в них был жалким.

(Как просивший на ЦГБ милостыню мужчина в грязном пиджаке, никогда не говоривший ни слова и просто стоявший на коленях на подстеленной картонке посреди безразличного людского потока.)

Мама озлобилась.

— А я говорила тебе, Натан, — шипела она на кухне, забыв понизить голос до достаточной степени неразличимости. — Но ты же всю жизнь слушаешь только себя!

— Да всё, хватит, — папа больше не трудился не только понижать голос, но и формулировать содержательные ответы.

— Ну что хватит? Что хватит-то?! Тебе, конечно, было необходимо выпячивать на кафедре свои радикальные политические воззрения, да-а-а. Натан Борисович у нас такой! Не стесняется резать, так сказать, правду-матку!

— Софа, а почему я должен стесняться?! — как все уважающие себя преподаватели, папа умел кричать вполголоса.

— А потому что у тебя, Натан, есть семья! В которой ты — единственный кормилец! У тебя есть, в конце концов, сын!

Ничего себе «в конце концов», на всякий случай обиделся Пух, подслушивавший в коридоре. Он стратегически встал у телефонного аппарата и, стараясь не издавать звуков, снял трубку, поднес ее к уху и придавил пальцем рычаг, чтобы не слушать бесячие гудки: если родители неожиданно выскочат из кухни, он сделает вид, что только что вышел из комнаты, чтобы позвонить Крюгеру.

— Мой сын должен знать, что убеждения — превыше всего! — не унимался профессор.

По возникшей паузе стало понятно, что мама молча закатила глаза.

— То, что ельцинские сатрапы заставили меня написать заявление после того, как в Москве была подавлена революция, — чеканил Натан Борисович, окончательно забывший о конспирации, — намного больше говорит о, с позволения сказать, руководстве учебного заведения, чем о моих профессиональных качествах!

Аркаше стало скучно и он подумывал было тихо положить трубку и пойти в комнату полежать (или полистать болгарский комикс, раз уж родители были так заняты Взрослой Хренотенью), как вдруг мама едва слышно сказала:

— Натан, а что мы будем есть на следующей неделе? Нам не на что купить даже хлеба.

Пух замер.

Это совершенно никуда не годилось.

Родители замолчали.

— Я, в конце концов, не самый последний в этом городе специалист по античной истории… — явно не в первый раз сказал папа — просто затем, чтобы что-то сказать. — Я буду репетиторствовать…

— Вокруг и так, Натан, история, — обреченно сказала мама.

В телефонной трубке, которую Аркаша держал в руке, что-то щелкнуло. Его палец всё еще лежал на рычаге.

— Ты умеешь хранить секреты? — донесся из трубки паучий голос.

Пух быстро отпустил рычаг, уже не беспокоясь о конспирации — только бы услышать гудки, только бы голос исчез, только бы не…

Голос никуда не исчез.

— Я должен попросить тебя об одном огромном одолжении, — сказал спавший под курганами. — Всего об одном, но очень важном и секретном!

Аркаша с грохотом швырнул трубку на рычаг и, трясясь, начал выдирать из стены телефонный провод вместе с розеткой, не обращая внимания на возмущенные возгласы выскочивших из кухни родителей.

Когда Шаман сбежал из двора Новенького, Крюгер впервые в жизни ощутил острое чувство потери. Нет, он кучу всего, конечно, терял (и гораздо больше конкретно проебывал); он даже два раза был на похоронах — правда, малознакомых родственников с какими-то древнерусскими названиями вроде деверь шурина или золовка свояка. Но ни разу до этого дождливого вечера он не чувствовал, что из него выдрали что-то важное, что-то теплое и светящееся, оставив пустую оболочку.

На непонимающие возгласы и тормошения Новенького он не реагировал — просто стоял под дождем, дергая себя за волосы.

Степа, сообразивший, что от этих расспросов сейчас никакого толку не будет, замолчал и с ужасом понял, что Шаман не вернется, а Витя давно уже не произносил ни одного матерного слова.

…Как они оказались в доме, друзья не помнили.

Давно стемнело. Баба Галя спала. Машка забилась под кровать и светила оттуда глазами — есть она отказалась и сидела нехорошо, на полусогнутых: кошки так делают, когда у них что-то болит.

Или когда они смертельно напуганы.

Разговаривать не хотелось, да было и не о чем. Оба как-то сразу и без слов поняли, что Крюгер сегодня (а может, и завтра, и послезавтра) останется ночевать у Новенького. Сменной одежды, зубной щетки и денег у него с собой, естественно, не было, но по сравнению с перспективой возвращения домой это было, как раньше любил говорить Витя, «насрать и растереть». Как-нибудь уж. Чистить зубы пальцем он даже любил — в этом была какая-то первобытная брутальность (этих слов Крюгер не знал, но интуитивно ощущал себя именно так — первобытно и брутально).

Новенький то и дело прикасался к своему лицу и опасливо косился на уставившегося в одну точку Крюгера — боялся увидеть или, что было бы в сто раз хуже, ощутить неестественно широкую улыбку.

В какой-то момент Витя тяжко вздохнул, положил ладони на стол и спрятал в них лицо.

Прошло время — сколько именно, застывший в янтаре тоски и страха Новенький не знал. Крюгер не шевелился, только рвано дышал и бормотал что-то под нос — уснул. Степа с легкой неприязнью к себе вдруг понял, что даже обрадовался: в спящих людей демон, кажется, вселяться не умел.

Нахаловка нехорошо, могильно молчала. В принципе, холодный дождь и пакостная погода никогда не мешали району жить своей жизнью: перекрикивались из-за заборов цеховики, кто-нибудь пел непременную синюю песню про «ой, мороз», гавкали псы. Сегодня ничего этого слышно не было — даже из соседского дома не доносилась привычная симфония детских воплей и рева Быка с Бычихой.

Пришла еще одна пакостная мысль: с исчезновением Шамана им снова будет не на что есть. Саша, конечно, ушел в чем был и оставил свою сумку, в которой лежали пачки бандитских денег, но Новенький ни за что бы туда без разрешения не полез, потому что… Да прекрасно ты везде полезешь, сказал внутренний голос. Когда бабушка начнет чахнуть, когда Машка заплачет от голода, ты…

Новенький вскочил с табуретки, дернул дверь и вышел на 5-ю линию.

Прошел пять шагов в одну сторону, ежась под порывами сырого ветра.

Десять шагов в другую сторону.

Остановился.

Редкие фонари вдруг моргнули и погасли, погрузив Новое поселение в мутный серо-черный мрак.

Степа похолодел и замер, боясь дышать.

Кто-то рядом шаркнул по мокрым палым листьям.

— Тьфу, еб твою, прости что скажешь, — донесся вдруг знакомый голос. — Веерные отключения, ети их душу мать…

Новенький чуть не разрыдался от облегчения: Бычиха!

Чиркнула спичка, озарившая лицо соседки: та вышла за ворота на 5-ю линию и неловко прикуривала сигарету, не прекращая материть безвестных виновников отключения электричества.

Новенький фальшиво кашлянул, привлекая к себе внимание: просто так, без анонса, выруливать из темноты было неудобно, а молча скрыться дома — невежливо. Людка все-таки три недели назад спасла их с Бабой Галей и кошкой от конкретной голодной смерти. Казалось, что было это в незапамятные времена: еще до знакомства с Шаманом, до появления ужасного Шварца, до пробуждения спавшего под курганами…

— Степаха, ты, что ли? — сигарета прикуриваться никак не хотела. — Тю, еб твою, не при детях будь сказано!

— Я, теть Люд.

Новенький подошел поближе и обхватил себя руками за плечи. Было адски холодно, но возвращаться домой не хотелось.

— Фу-у-ух, слава тебе, яйца, — Бычиха запрокинула голову в небо и, щурясь, выпустила изо рта облако табачного дыма.

Степа неожиданно для себя хихикнул: выражения про яйца он раньше не слышал даже от Крюгера — большого любителя изощренных матюков и неприличных присказок.

— Смешно дураку, что уши в жопе, — ответила Бычиха и сама хрюкнула от смеха. — Фу, Степах, хоть душу отведу. Постой две минуты. Бык, прости господи, совсем поехал, на нервы мне действует психами своими — то не то, это не это, из города надо двигать, покоцают нас всех к свиньям собачьим и глазом не моргнут… Сам пусть двигает, заебал, не при детях будь сказано…

Этот монолог продолжался достаточно долго. Соседке было, конечно, неважно, слушает ее Новенький или нет: ей нужно было выпустить, выговорить раздражение — и поглубже спрятать ее собственное беспричинное знание, что муж прав, и жизни на Нахаловке им больше не будет.

А Степу просто успокаивал обычный человеческий голос, произносящий обычные человеческие слова вперемешку с обычными человеческими матюками.

— …Надо было тогда еще разводиться, когда Наташка родилась только. Я ж тогда была о-го-го, пиздец с кисточкой — это сейчас разожралась с кабаном этим вонючим. То пельмени ему лепи, то пироги, блять, с расстегаями… А тогда бы и с прицепом оторвали, не при детях будь сказано… Жила бы сейчас, горя не знала, с непьющим и положительным. Хотя скучно с положительными, сама бы съебла, да обратно к этому. Я ж себя знаю! Чуть как всё будто бы хорошо, так у меня сра…

Бычиха прервалась не на полуслове, а как бы на полузвуке — словно тоже попала под внезапное веерное отключение.

Уже зная, что́ он сейчас увидит, трясущийся Новенький поднял глаза.

Сигарета освещала неестественно широкую улыбку.

Степа дернулся было бежать, но ноги не слушались. Да и бежать, как он уже понимал, было бессмысленно.

Сигарета кувыркнулась в лужу и с шипением погасла.

Стало очень темно и тихо.

— Я допустил всего одну, но огромную ошибку, — сказал паучий голос. — Хотя стоило бы давно догадаться, что вы слишком цените свои жизни, слишком отчаянно цепляетесь за бездну страданий, в которую бесконечно ввергаете или сами себя, или друг друга.

— Что тебе надо? — выдавил Новенький. — Уходи!

— Пока я спал, вы забыли, зачем нужны жертвоприношения.

Степа вдруг понял: несмотря на все пережитые им страдания, несмотря на весь кошмар последних недель, несмотря на ад, в который превратилась его жизнь, — он никогда не слышал слов страшнее.

Он хотел было что-то ответить — но не смог разжать до боли в висках стиснутые челюсти.

— Я теряю силы, — продолжала оболочка Бычихи. — Я слабею. А я ведь так мало для вас еще сделал… Ваш мир голоден. Я бы сказал, что он перемелет вас в своих челюстях, — но он уже почти вас доел. Вас осталось совсем немного. Вас уже почти нет. Только я могу вас спасти, потому что мой голод намного сильнее, чем голод вашего мира.

Новенький осознал, что демон прав.

Страх вдруг ушел. Стало одиноко и очень тоскливо.

— Я не знаю, что мне делать, — тихо заплакал Степа.

— Мне нужна жизнь. Всего одна. Кто-то из вас должен убить себя в мою честь. Пожертвовать собой ради друзей.

— Опять Юра хулиганит?.. Заходи, Санечек, — дядя Армен имел привычку подергивать щекой, отчего его усы, казалось, жили отдельной от мимики всего остального лица жизнью.

Шаман решился пойти к соседям не сразу — после всего, что произошло дома, хотелось поскорее вернуться в город и… Что делать в городе, он не знал. Ясности по поводу Лехи не прибавилось; опасность, судя по всему, никуда не делась; и как смотреть в глаза Новенькому после такого резкого отскока?

Возобладал здравый смысл: на автобусе возвращаться был не вариант (на автовокзале наверняка всё еще ошивался Амел), на попутки у него не было денег, а от вчерашнего забега закрывались глаза, дергались все мышцы и пакостно тянуло в животе, словно в розовой вате он по незнанке наелся какой-то дряни. Надо было еще поспать и прийти в себя — а сделать это можно было только у соседей.

Тетя Диана, которая в такой ситуации раньше раскудахталась бы и бросилась готовить обожаемую Шаманом яичницу с суджуком, молча стрельнула на него глазами из кухни и скрылась, даже толком не поздоровавшись.

Дядя Армен выглядел почему-то виноватым.

— Ты, брат, не обижайся на него. Отец — он по-любому отец, даже когда ведет себя не как полагается. А то, что ты ему, а он тебе потом…

Он потерял мысль и осекся.

Дома у соседей было не по-хорошему, болезненно чисто: блестящие паркетные полы, ни пылинки на полках с фарфоровыми статуэтками и иконками, белая кружевная салфетка на небольшом, но новом телевизоре «Sharp», сервант с чешским хрусталем и желтовато-коричневыми фотографиями, видимо, родственников — женщин в национальной одежде с неразличимыми чертами лица и усатых фронтовиков в папахах. По контрасту с постоянным легким срачем, царившим у Шамановых, дом соседей казался нежилым — он был словно музеем, эталоном небольшого уютного домика в южной провинции.

Может, дело было в том, что у дяди Армена и тети Дианы не было детей.

Шаман поежился и аккуратно, на полбулки, опустился на стул в гостиной.

— Голодный? Картошки с салом давай пожарю.

У Саши громко заурчало в животе, но по необъяснимой причине соглашаться было неудобно — хотя они с Лехой сто раз обедали и ужинали у соседей, когда отец ловил вожжу под хвост и становился по-настоящему невыносимым.

— Да не, дядь Армен, я нормально.

— Ты мне понормальнокай еще, ара.

Не накормить гостя сосед не мог.

Скоро из кухни донеслись шкворчание и самый вкусный в мире запах.

Всё это сопровождалось сдавленными матюками и грохотом — тетя Диана мужу не помогала и вообще куда-то делась. Мало ли, подумал Шаман. Поссорились, может. Или отец на нее в очередной раз навыебывался.

Он пошел на кухню — просто сидеть и ждать ужина было как-то не по-пацанячьи.

Армен обжег палец о раскаленную кромку сковороды, прошипел непонятное матерное слово и сказал, словно продолжая начатый разговор:

— От атамана приходили несколько раз, спрашивали за тебя. К Юре ходили, но он выгнал их — ряженые, говорит, туда-сюда. Мне сказали, что они Лехины должники по жизни, как брат он им, тебя отобьют, если что. Ты, наверное, иди к ним туда, к атаману, там всяко безопасно будет.

Саша молча вскинул брови. Ни к какому атаману он не собирался.

— Ты, то есть, поешь сначала, да я тебе в пристройке постелю, а там надо будет, конечно, как-то решать это дело…

Что-то тут было не так.

Армен выложил на стол деревянную подставку, опустил на нее шипящую сковороду и положил рядом две вилки.

— Давай прям так, по-походному, чтоб тарелки не мыть потом. С тобой поем.

Ели они молча, по очереди загребая картошку и отдуваясь. Шаман моментально обжег нёбо, но это было как бы частью программы — по-походному так по-походному.

На половине сковороды Армен встал, сделал заговорщицкий жест и вынул откуда-то из-под раковины полупустую бутылку с мутной жидкостью, заткнутую бумажной пробкой.

— Тебе не предлагаю, — шепотом сказал он и, стараясь не звенеть, от души плеснул себе в чайную чашку. — А то Леха мне башку открутит…

Сосед осекся, краем глаза посмотрел на младшего Шаманова и жадно, постукивая зубами по краю чашки, выпил всё, что там было.

— Я это, слушай… — начал он, словно вдруг на что-то решившись. — Ты меня знаешь: я, блять, никогда…

Шаман выпучил глаза: дядя Армен принципиально не матюкался дома, это было одно из его неписаных, но непреложных правил; во дворе или на улице он разговаривал как все нормальные люди, но в стенах их с тетей Дианой жилища он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе выругаться — даже будучи в сракотан синим.

— Вы с Лехой всегда были мне как…

Армен споткнулся на полуслове, замер и уставился стеклянными глазами в пространство перед собой. Вилка, звякнув, выпала из его руки на стол.

— Арме-е-ен! — грозно рыкнула тетя Диана откуда-то из глубины дома.

Сосед отмер, но на гостя старался больше не смотреть. Отработанным движением он сунул самогон обратно под раковину, взял с блюдца зубчик чеснока, быстро схрустел его, чтобы перебить запах (как будто Диану можно было обмануть такими вещами!), крутанул ручку громкости на радиоприемнике и поспешил на зов — вся эта последовательность действий не заняла и полминуты.

Шаману вдруг очень захотелось оказаться подальше отсюда — встать и бежать из этого чистенького домика, пахнущего домашней едой, спокойствием и основательной семейной жизнью, которую его родители так и не смогли построить за десятилетия брака.

Есть расхотелось.

Он швырнул вилку на стол и схватился за виски.

По радио звучала передача по заявкам слушателей «С любовью к Вам».

— Свою первую учительницу Октябрину Алексеевну Хасаржинскую поздравляет с семидесятилетием Елена Кучумова! В день юбилея Елена просит передать Октябрине Алексеевне пожелания крепкого здоровья и благодарность за данную ей путевку в жизнь. Знания, которые Октябрина Алексеевна подарила сотням детишек, ничего не стоят в челюстях голодного мира.

Шаман стиснул зубы и зажмурился с такой силой, что под веками заплясали оранжевые пятна.

— Знания в лучшем случае приносят страдания, — продолжало радио паучьим голосом. — А в худшем — исчезают без следа, вытесненные борьбой за выживание, животной возней у кормушки. Вознестись над этой бессмысленной борьбой, прервать свою жизнь ради друзей и близких больше неспособен никто из вас. Возможно, именно поэтому вы превратились из самых опасных хищников подлунного мира в вырождающуюся цивилизацию рабов. Но тебе повезло — у тебя есть я. Сейчас я расскажу, что тебе нужно сделать.

Найти адрес Коровиных, рядом с которыми жил недорезанный и недоученный малолетка, оказалось довольно непросто. Водить жалом по Нахаловке и спрашивать, кто тут где живет, было бы затеей изначально тупой и самоубийственной — это Шварц понимал даже в своем нынешнем состоянии. Звонок в справочную обернулся только просранной в телефоне-автомате монеткой: имен соседей сучонка он не знал, только фамилию, а на просьбу «дать адрес Коровиных с Нахаловки» раздраженный женский голос в трубке пообещал сообщить в милицию и сменился короткими гудками.

Шварц месил грязь по району, придерживая нож за подкладкой кожана, и думал.

Получалось не очень хорошо: отвлекали мать, снова начавшая поглядывать на него из чужих окон (иногда — из нескольких сразу), и мысли о невестах, по которым Шварц, оказывается, успел соскучиться. В своей неотразимости он не сомневался — опыт показывал, что невестам важна не внешность, а целеустремленность, жесткость и другие мужские качества, которыми он обладал в избытке. За мыслями об этих качествах Шварц успел позабыть про дерзкого малолетку — найдется, куда он, сука, денется.

Невест, правда, по дороге что-то не попадалось. Он мотанул большой круг через Тельмана и Газетный переулок, потом по Варфоломееева и Подбельского, но никого подходящего не встретил. Была уже мысль пройти через парк Строителей, что по другую сторону Буденновского проспекта, но помешали былые инстинкты — там уже была нахаловская территория, где Шварца некоторые знали, а кое-кто и ненавидел. Встревать в блудняки не хотелось даже из-за перспективы найти невесту. Домой идти хотелось еще меньше (да и дорогу туда он, честно говоря, забыл), но можно было, наверное, вернуться в Александровку и научить Сисю чему-нибудь новому. Чем конкретно его обидел Сися, Шварц тоже не помнил, но было это совершенно неважно.

Сисе в этот вечер повезло, потому что потенциальная невеста нашлась, хотя и с некоторыми оговорками. Во-первых, она свернула с Красноармейской в Доломановский переулок и пошла в сторону Дворца спорта. Это было еще ближе к Нахаловке, чем хотелось бы. Во-вторых, невеста была не очень во вкусе Шварца — совсем мелкая, лет восьми. Подумав, он пошел с собой на компромисс: до Дворца спорта невеста, может, еще и не дойдет, а что молодая — так это даже лучше. Он ее всему научит и, как это называлось у пацанов, воспитает под себя.

Шварц ускорил шаг. Было уже совсем темно, плюс спустился характерный для Ростова в это время года не то густой туман, не то мелкий дождь, — то есть, всё складывалось как нельзя лучше. Поудобнее перехватив нож за подкладкой, Шварц свистнул.

Девочка, не оглядываясь, ускорила шаг.

Шварц улыбнулся — проверка была пройдена. Как известно, на свист оборачиваются только шлюхи, а его невеста должна быть целомудренна и чиста.

Здесь из темноты кто-то сказал:

— Танюх, че одна? Мать с продленки не встретила?

Шварц тормознулся — голос был низкий и чуть гнусавый. Очкастые отцы невест такими голосами не разговаривали.

Невеста в ответ с облегчением пискнула что-то невнятное.

Не успел он придумать, как выпутаться из потенциально косяковой ситуации, как ситуация стала еще хуже.

Из подворотни вырулил явно ссавший там пузатый милиционер (Шварц не мог, конечно, знать, что это был участковый Рахимбеков, не так давно невольно спасший Шамана Большого от майора Азаркина в гаражах), по-моржовому фыркнул на туман и сказал девочке:

— Пошли, провожу. Маньяков знаешь сейчас сколько развелось? Матери твоей по жопе бы надавать.

Разочарованный Шварц начал было пятиться обратно в сторону Красноармейской, как вдруг ему в голову пришла (нашептанная матерью) идея. Он поднял повыше воротник кожана, сунул обе руки в карманы и будничным голосом сказал:

— Товарищ командир!

Мусор, державший несостоявшуюся невесту за руку, нехотя обернулся и вопросительно посмотрел на скрытый туманом силуэт.

— Однополчанин мой тут живет где-то, дембельнулись в девяносто первом, — гладко стелил Шварц, говоривший словно чьими-то чужими словами. — Кандагар прошли, ДШМГ пятого пограничного отряда.

(Про этот ДШМГ, что бы ни значила неуютная шипящая аббревиатура, всё время рассказывал пустоте слепой сосед Шварца, коротающий дни на лавке у подъезда, — ишь ты, врезалось в память.)

Рахимбеков издал уважительный звук — в Афган его в свое время не взяли по состоянию здоровья (начинающееся ожирение и вполне оформившаяся близорукость), и, как он считал, ровно с того момента его жизнь покатилась под откос. Ветеранов Афганистана он очень уважал и всегда вставал, когда поблизости звучала песня ансамбля «Голубые береты».

— Он мне адрес записал, а я посеял. Коровин фамилия, жена у него еще, не помню, как зовут, видная такая…

Как выглядит автор записки, Шварц, разумеется, не представлял.

— А, Коровин? — с готовностью отозвался участковый. — Так это прямо пару кварталов и направо третий дом. Там приметный, не ошибешься. Рядом еще халупа какая-то, пожар там был. Сейчас адрес точно скажу.

Он выпустил девочкину руку, вынул из планшета блокнот, прикрыл его от дождя туловищем и быстро пролистнул несколько страниц.

— Вот, смотри.

Не веря своей удаче, Шварц прочитал адрес, записанный напротив фамилии Коровин.

— Спасибо, командир, выручил.

— Здравия желаю, — вдруг гаркнул Рахимбеков.

Шварц чуть не ляпнул «Служу Советскому союзу», но вовремя заткнулся — на такой херне можно было конкретно влететь. Он молча кивнул, обогнул мусора и быстрым шагом двинулся в указанном направлении.

Он даже не ругал себя за то, что чуть не отвлекся от важного дела на невесту, — и за то, что чуть не попал из-за этого в конкретные молотки. Научить сучонка было гораздо важнее, чем… Чем всё!

Нужный дом нашелся быстро. Шварц остановился, закрыл глаза и замер. Мелкие дождевые капли катились по его искореженному лицу. Он понял, что мать уйдет, как только он научит малолетку всему, чему его учил батя, — и многому, многому другому. Всё снова станет хорошо. И даже еще лучше.

Уголки его губ вдруг раздвинулись, намекая на скорое появление широкой улыбки.

Шварц открыл глаза, испуганно выругался и закашлялся.

Улыбка исчезла, так и не успев материализоваться.

«Мать спасла», — пришла вдруг чья-то чужая мысль.

(На самом деле, мать была ни при чем: просто власть спавшего под курганами над сломанными разумами была слабой, мерцающей.)

Медлить было нельзя. Шварц встряхнулся, как собака, прижал локтем к боку нож и прищурился. Дом, где жили Коровины, был добротным, двухэтажным. Окна были занавешены так плотно, что непонятно было, горит в доме свет или нет, — это, впрочем, Шварца не смущало. Если никого нет, он дождется. И если надо будет кого-то научить быстро выдавать гостям нужную им информацию, то он научит. За ним не заржавеет.

Он покосился на соседнюю полусгоревшую развалюху, тоже темную и, на первый взгляд, опустевшую, — жирный мусор, по ходу действия, не наврал. Может, сразу туда?.. Может, именно там и прячется сучонок-недоучка, из-за которого в голове Шварца поселилась мать?..

Нет, времени на ошибки больше не было. Он еще раз огляделся по сторонам, убедился, что тьму и пустоту улицы ничто не нарушает, и аккуратно, одним движением, перемахнул через забор коровинского дома.

Пух не мог дозвониться Крюгеру уже пару дней — сначала не брали трубку, а потом в ней поселились прерывистые суматошные гудки. Что они означают, Аркаша хорошо знал: точно такие же звучали в трубках людей, пытавшихся пару лет назад дозвониться в квартиру Худородовых. Пуху тогда влепили тройбан по поведению (собственно, из-за Крюгера; долгая история), и он очень боялся, что противная завучиха Наталья Олеговна позвонит его родителям и нажалуется, — и основания для таких опасений у него были. Чтобы избежать позора и маминых слез, Аркаша тогда аккуратно перерезал телефонный провод кухонным ножом — и пару дней наслаждался тишиной и спокойствием. Правда, потом Ольга Николаевна приперлась к ним домой, и всё стало еще хуже, чем если бы она просто позвонила, — но об этом вспоминать не хотелось.

После истории с отжиманиями друзья об Аркаше словно забыли — по этому поводу он переживал чуть ли не больше, чем из-за слов демона о жертвоприношении (их ему с широкой улыбкой сказал почтальон, принесший телеграмму от дальних родственников из города со смешным названием Херсон). Можно было бы, конечно, сходить к Новенькому на Нахаловку и разузнать, что происходит, но это почему-то казалось Пуху признаком слабости. Еще чего! Пусть сами приходят и извиняются! Он, правда, не мог сформулировать для себя, за что конкретно друзья должны извиняться.

«А ведь действительно, — мысленно накручивал себя Пух, — кто будет дружить с таким позорником, осрамившимся на глазах у всей школы?.. Я бы на их месте точно не стал. Ну и ладно! Не очень-то и хотелось!»

Хотя хотелось, конечно, очень. Пару раз Аркаша даже поймал себя на мысли, что жизнь без друзей не имеет никакого смы…

— Аркадий, я войду?

Когда Пуха в семье называли полным именем, это всегда предвещало неприятности, — хотя, справедливости ради, в последние недели всё так сильно изменилось, что старые неписаные правила никем из Худородовых не соблюдались.

Аркаша, безуспешно пытавшийся дочитать у себя в комнате «Стальную крысу», вздохнул и отлистнул назад несколько страниц — что там было написано, он всё равно не помнил.

— Да, пап.

Натан Борисович слабо, как-то неуверенно приоткрыл дверь и просочился в образовавшийся проем. Он сутулился, давно не брился и придерживал склеенные изолентой очки, так и норовившие съехать набок.

— Аркадий, я в пятницу иду на книжный рынок…

Загадка брешей в монолитной стене Библиотеки классической литературы недавно разрешилась — папа по частям относил продавать уникальное подписное издание на ночной книжный рынок в сквере у бассейна «Волна». Других источников дохода у Худородовых не было.

Пух, делающий вид, что увлечен похождениями ловкого галактического мошенника Джеймса Боливара ди Гриза, отрешенно кивнул, не поднимая глаз. Смотреть на отца в таком состоянии было невыносимо.

— Они же, знаешь, ни милорда глупого, ни Белинского с Гоголем не хотят уже… Что-то быстро уходит, Мопассана с руками оторвали, с чем-то стою, понимаешь, до утра, а толку никакого…

Натан Борисович говорил словно сам с собой.

— Нам бы перебиться только, пока у меня репетиторство не пойдет. Это, знаешь, ближе к весне… Жалко я, дурак старый, не взял в свое время Ильфа и Петрова, когда завкафедрой предлагал, — думал, зачем, у меня в перепечатке есть… «12 стульев» спрашивают постоянно, а где ж я возьму — дефицит!

— Па, — тихо напомнил о себе Пух.

— А!.. — вскинулся Худородов-старший. — Аркадий, мне… Нам необходимы твои книги. Фантастика — очень ходовой товар. Из Москвы что-то привозят, но мало, редко и накручивают в четыре конца.

Коммерческие интонации профессору ужасно не шли — менее гнусно звучало бы, если бы он, скажем, вдруг выругался матом.

Пух собирался было что-то сказать, но вдруг, не вставая, швырнул недочитанную «Стальную крысу» в папину сторону и отвернулся к окну. Глаза его подозрительно заблестели.

Он ожидал чего угодно: возмущенного окрика, растерянного вздоха (так папа еще недавно реагировал на редкие Аркашины дерзости), раздраженного матюка — но не того, что произошло.

Натан Борисович резко и мелко, как таракан, кинулся к растрепанному томику, схватил его и прижал к груди, что-то бормоча. Он оглянулся по сторонам, словно видя комнату сына впервые, и выдернул с полки еще несколько книг — насколько успел заметить Пух, это был сборник рассказов Роберта Шекли, вдоль и поперек прочитанный «Хоббит» (в иллюстрациях художника Беломлинского Бильбо был подозрительно похож на Евгения Леонова), так и не дочитанная по причине крайнего занудства «Дюна» и другие сокровища.

Пух стиснул зубы и зажмурился. Отец словно выдирал из него по частям всё, что он тщательно, годами, в себе растил, поливал и лелеял. Хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы папа завершил разорение и ушел, чтобы можно было начинать пытаться снова жить после того, что сейчас происходило.

Звук открываемого ящика с носками заставил-таки Пуха вскочить на ноги и протестующе заорать.

Отец даже не сильно там копошился: уверенно запустил руку в недра нижнего белья и выудил болгарские комиксы. Аркаше, чьи щёки моментально залил багровый румянец, пришла в голову глупая и неуместная ассоциация: так на его глазах какой-то длинный пацан ловко выудил призовой шарик специальной хваталкой из игрового автомата в парке Горького.

Но даже на этом сегодняшние испытания не закончились.

После того как Натан Борисович, потупясь и скрючившись, выбежал из комнаты, прижимая награбленное к грязной груди халата, Пух вдруг успокоился и со всей очевидностью понял, что случившегося позора и унижения не переживет. Контуры дальнейшей жизни больше не выстраивались перед его мысленным взором — вместо них клубился густой (и почему-то розоватый) туман.

Дверной звонок зачирикал так громко и неожиданно, что Пух взвизгнул. По-настоящему испугаться он, впрочем, не успел — из коридора доносился посторонний голос, но не паучий, а совсем наоборот.

— Так, хозяйка, ексель-моксель, показывай. От это?.. Охуе… хал наш автобус! Да как вы это заносили-то, еб… понский городовой?!

Говорящий очевидно старался не ругаться в приличной квартире — но давалось ему это с большим трудом.

Пух аккуратно приоткрыл дверь своей комнаты, высунулся наружу и увидел сюрреалистическую картину.

Похожие на варваров из романа Урсулы ле Гуин «Волшебник Земноморья» (только что экспроприированного профессором Худородовым) мужчины мялись в коридоре, заглядывая в зал. Предводитель варваров, одетый в ватник и почему-то во фривольные голубые кроссовки, чесал плешь и бухтел, глядя на что-то внутри комнаты.

На что именно, стало понятно очень быстро.

— Уважаемый, вам заплачено! — папа выскочил откуда-то, как кукушка из часов. Книг при нем больше не было. — Берите и, так сказать, выноси́те!

Пуха перекорежило. Отец, похоже, превратился в демоническую сущность безо всякого участия спавшего под курганами. В какую-то мелкую, паскудную сущность.

— Уходите! — вдруг заголосила мама откуда-то со стороны кухни. — Что угодно забирайте, а это — оставьте! Я с голоду лучше умру!

— Софа, замолчи! — взвизгнул папа. — Это только до весны, сколько можно тебе говорить?! В конце концов, я принял решение! Не смей со мной спорить!..

Больше всего на свете Пух сейчас хотел открыть окно четвертого этажа и шагнуть в ждавшую за ним темноту.

— Так я не понял, хозяйка, — варвар подчеркнуто обращался только к маме, словно Худородова-старшего не существовало. — Мы выносим или нет? Там коммиссионный закроется, я куда это дену, еби… шкин пистолет?!

Софья Николаевна оперлась на стену и обреченно махнула рукой.

Несмотря на бубнеж командира, варвары резво заскочили в зал и почти сразу вырулили обратно, кряхтя под весом пианино.

Внутри Пуха что-то оборвалось.

— Мама, я буду заниматься! — навзрыд закричал он, выбегая из комнаты. — Пожалуйста! У меня же начало получаться! Я каждый день буду играть! Ну мамочка! Не отдавай им пианино!

Мама зажмурилась и, не говоря ни слова, несколько раз с силой стукнула себя кулаком в грудь.

— Во-о-от! — командовал профессор. — Бодренько, быстренько, взяли и понесли! Больше разговоров было! Себя надо уважать, любезные, верить в свои силы! Так, Софа, ну-ка не вой!

Мамины глаза были красными, но абсолютно сухими. На обращение к себе она не отреагировала.

— Поставим на реализацию, такой инструмент с руками оторвут. Сейчас, знаешь, только у приличных людей денег нет, а гниды как сыр в масле катаются. Ельцинская мразь всю страну…

Дослушивать зареванный Пух не стал. Он хотел выбежать из квартиры, но проход загородили варвары — пианино протискивалось во входную дверь с трудом, как будто не желая покидать насиженное место. От бессилия Аркаша врезал ногой по стене коридора, ушибся и завыл еще громче.

Папа продолжал нести свою мышиную чушь про гнид и мразей. Мама так и не пошевелилась с момента, как грузчики вошли в зал.

— Это, хозяйка, тут к вам, — донеслось с лестничной площадки.

Софья Николаевна снова вяло махнула рукой.

— А Аркаша дома? — вдруг издалека, словно из колодца, донесся голос, который Пух узнал бы из миллиона. Нет, из миллиарда.

В разоренную варварами квартиру настороженно заглядывала Аллочка.

Шварц приземлился в какой-то сухой кустарник, отделенный от улицы забором, и замер, — но быстро сообразил, что прятаться не от кого и незачем. Его больше не беспокоило, потревожит ли он хозяев своим появлением. Им всё равно предстояло очень многому сегодня научиться, и элемент внезапности в этом деле никакой роли не играл. Пусть подготовятся к урокам — так даже лучше!

Он осмотрелся. Во дворе коровинского дома было темно — свет за зашторенными окнами если и был, то наружу не пробивался, на участке источников освещения не было, а ближайший уличный фонарь был расположен слишком далеко.

Прекрасно.

Он без особой надежды дернул дверную ручку: не родился еще человек, который, живя на Нахаловке, не запирался бы вечером на все замки и засовы. Даже (и особенно) самые лютые цеховики предпочитали судьбу не искушать.

Дверь легко, без скрипа и прочих посторонних звуков, открылась.

Шварц в последний раз посмотрел на обгорелые руины соседнего дома, на секунду замешкался, но тряхнул головой и решительно вошел в дом к своим новым ученикам.

В темной прихожей пахло едой — но это был не аромат свежеприготовленной жареной картошки, а воспоминание об этом аромате. Намек на запах, словно упрямо не хотевший выветриваться еще долго после того, как вся картошка съедена, посуда вымыта, а хозяева ушли по своим делам.

Шварц забеспокоился, но тоже как-то не по-настоящему, не всерьез. Ушли — так придут. А он подождет. Он никуда не спешит.

Здесь Шварц понял, что́ безотчетно беспокоило его всё это время.

Откуда-то снизу, как будто из-под земли, доносилось тихое пение. Слов разобрать было невозможно; пели а капелла — музыки не было. С учетом обстоятельств звучать всё это, наверное, должно было жутко, но, во-первых, Шварц давно уже не был способен пугаться, а во-вторых, чуйка подсказывала ему, что у пения есть разумное и скучное объяснение. Мало ли, может, хозяева радио не выключили.

(Через три минуты выяснилось, что, во-первых, Шварц до сих пор прекрасно способен пугаться, а во-вторых, что чуйке на этот раз доверять не следовало.)

Неспешно вынув нож из недр кожана, он пошел на звук. Темень нарушал намек на свет, пробивающийся откуда-то справа — такой же неуловимый, как запах картошки.

Пение зазвучало громче, но слов разобрать всё равно не получалось — они были как будто из незнакомого, очень древнего языка.

Дверь в подвал, из-под которой пробивалась светлая полоска, оказалась заперта изнутри.

Мириться с этим Шварц был не готов. Он пошурудил лезвием ножа в проеме на высоте своих плеч — была надежда, что там простая щеколда, которую можно будет сковырнуть.

Нож сначала не встретил препятствия, а потом, на пути вниз, с лязгом уперся в твердое. Металлический засов.

Пение на долю секунды прервалось, после чего стало приближаться.

Шварц отступил на шаг назад, половчее перехватив нож и отведя его за спину — убивать учеников он не собирался. Точнее, пока не собирался. Он ожидал, что из-за двери что-нибудь скажут перепуганным голосом, или будут молча мяться и дышать, или пригрозят милицией, — ко всем этим заходам Шварц был готов.

Песня оборвалась.

Засов с грохотом сместился.

Дверь безо всяких предисловий распахнулась.

Глазам Шварца предстал голый по пояс мужчина, торс которого был исписан лютыми тюремными татуировками. В одной руке мужчина спокойно, даже лениво, стволом вниз держал автомат АКС-74У. Второй рукой он почесывал свою лысину, покрытую сизой щетиной.

— Заблудился, блядина? — вежливо осведомился у ночного гостя Гога Штаны.

Бык, уломавший-таки Бычиху забрать детей и на время срулить из города в безлюдное по случаю несезона Дивноморское, страшно менжевал из-за оставленного дома оружия — и попросил директора по производству от греха подальше упаковать всё палево в ящики и закопать где-нибудь в Батайске, в лесополосе — в тех краях было зарыто много такого (и таких), что дюжина стволов большой роли бы не сыграли. Этим Штаны и занимался, от скуки напевая старую грузинскую песню «Хохбис келевит ламази», пока в дверях не стал возиться какой-то лишенец.

Молчаливое взаимопонимание между ними возникло мгновенно. Искореженный разум Шварца начал было просчитывать варианты удара ножом, но животная изнанка, id, посмотрела обитателю подвала в глаза — и сразу поняла, о чем тот сейчас думает.

Гога Штаны с неприязнью думал о том, что расчленять и полночи развозить незваного гостя по нычкам в его сегодняшние планы не входило, но раз уж так распорядилась судьба, то что делать, придется. А он ведь толком даже не обедал!

Шварц рванул к выходу, не помня себя. Даже мать, поселившаяся в его голове, куда-то спряталась. Привыкший ощущать себя ночным хищником, он вдруг осознал, что в ночи водятся гораздо более опасные существа.

Гога приподнял автомат, собираясь закончить жизнь залетного наркомана, но в последний момент передумал: было лень возиться. Еще потом полы от кровищи мыть, чтобы Бык не распизделся… Нет уж. Пусть живет. Может, чему-то научится.

Вслед убегающему Шварцу зазвучала красивая древняя песня.

…Страх ушел быстро — видимо, снова помогла мать.

Он перемахнул через забор на улицу и оперся на собственные колени, тяжело дыша. Во рту было кисло, ноги гудели — тренированное прежде тело после неподвижного лежания в коме буквально разваливалось на части и не было готово к таким подвигам. Он густо, тяжело сплюнул зеленоватой слюной.

Надо было собраться, встряхнуться, подумать, что делать дальше.

Откуда-то издалека послышались звуки хлюпающих под чьими-то ногами луж.

Шварц выпрямился.

По темной 5-й линии брел понурый Новенький.

Шаманов-младший проснулся среди ночи от какого-то отдаленного бубнежа, который то становился громче, то совсем стихал, то расходился с новой силой.

По привычке, выработавшейся за ночевки у Новенького, Саша собирался было скатиться с матраса, чуть не наебнулся с раскладушки и шепотом выругался.

Ах да, точняк. Тетя Диана и дядя Армен.

Он прислушался: где-то в глубине дома говорили вроде как шепотом, но на повышенных тонах; ну ясно — так и не помирились. Саша начал уплывать обратно в сон, убаюканный приглушенным жужжанием голосов, но вдруг вскинулся и широко открыл глаза. Спать больше не хотелось совсем — хотя, судя по мигающим на комоде электронным часам, шел лишь четвертый час ночи.

В глубине дома разговаривали три человека.

Одеваться Шаману не понадобилось: повинуясь странной чуйке, он спал прямо в «Адидасе». Подумывал было даже не разуваться, но жалко было засирать кроссовками нездоровую безупречную белизну теть-Дианиных простыней.

Он обулся, ничего не слыша из-за стука собственного сердца, до бровей натянул пидорку и, стараясь не скрипеть половицами, пошел к выходу. Что конкретно его так высадило, Шаман не понимал, но предразумное, животное чувство опасности гнало его прочь из захлопывающейся ловушки.

На кухне кто-то неподвижно и тихо сидел.

«Блять», — обреченно подумал Саша и замер, не дыша. Выскользнуть из соседского дома по-человечески, через дверь, явно не получится: неопасные люди по ночам в гости не ходят, а если и ходят, то не отмораживаются в одно лицо в темной комнате.

Подумалось: вот бы сейчас помогла та невидимая хуйня, что привязалась к ним с пацанами после Танаиса! Разум бы погрузился в розовую вату, а тело под управлением демона (или кто там это на самом деле был) сделало бы всё, что нужно, — пришел бы в себя уже в безопасности… Саша отогнал непрошеную мысль. Рассчитывать следовало только на себя — тем более с учетом того бреда, что невидимка нес из радиоприемника по поводу жертвоприношений и самоубийств.

Кухонный силуэт пошевелился и совершенно буднично почесал себе башку, после чего громко, с подвыванием, зевнул. Это уже похоже на дело, подумал Шаман. Уснет сейчас, а я аккуратно съе…

— Да мы же не звери какие! — голос дяди Армена звучал громко, с надрывом. О том, что кругом ночь, он, очевидно, забыл. — Зовите этого своего — я не буду такой грех на душу брать!..

Силуэт подорвался из-за стола и сквозанул вглубь дома.

Шаману резко перестало быть интересно, чего там такого не собирался брать на душу дядя Армен. Он в пять шагов преодолел расстояние до входной двери, дернул ручку и выскочил на улицу, уже не беспокоясь о конспирации.

Врезался в спину стоящего на крыльце человека.

Отскочил назад, на боксерском рефлексе вскидывая руки к подбородку, — и опустил руки, не успев даже толком сжать кулаки.

— Всё, Шаманенок, отбегался, — спокойно сказал Коля Фармацевт. — В дом иди, поедем скоро.

Дальше были вспышки.

Побелевший Армен, будто бы даже готовый кинуться на Фармацевта и его свиту.

Пылающие ненавистью глаза тети Дианы — и ненависть эта обращена конкретно к нему, к Шаману.

В кухне что-то разбилось.

Везде включили свет.

Кто-то стиснул его плечо жесткими, словно деревянными пальцами.

Всё замедлилось, как будто утонуло в тошнотном киселе из пионерлагеря в Лиманчике.

— Всё, двигаем, — недовольно сказал кому-то Фармацевт. — Спасибо, так сказать, за проявленную бдительность.

Последнее было адресовано уже хозяевам. Бандит засунул руку в недра замшевой куртки, вынул оттуда неопрятный комок денег и, не считая, сунул дяде Армену. Тот отдернулся, сверкнув глазами; купюры рассыпались по полу.

— Мы не возьмем! — быстро и яростно сказала за мужа тетя Диана. — Мы не Иуды какие-то!

— С пониманием, — легко согласился Фармацевт, и доверительно сообщил Саше: — Твой же брательник, понял, их единственного племянника ушатал. Кровиночку в гроб сложил. Всё, род прервался, — а у них, у армяней, серьезно с этим делом…

Диана страшно, как зверь, завыла.

Шаману вдруг разом стало всё понятно — как будто он и раньше знал, просто забыл. Но и винить соседей за предательство он, пожалуй, не мог: если б он сам оказался на их месте, если бы получил шанс добраться до убийцы ближайшего родственника…

Хотя вот он, этот убийца, стоит.

Саша из-под полузакрытых век глянул на Фармацевта — и по-боксёрски, инстинктивно расслабил плечи.

Бандит, внимательно смотревший ему в глаза, заметил характерную искорку — и хмыкнул.

— Рискнешь, малой?

Шаман возненавидел себя за то, что не рискнет. Шансов — не было.

Подкатывала истерика: да где же этот невидимый?! Всё бы сейчас отдал, чтобы оказаться под его управлением!.. Здоровье, жизнь, — всё!

Спавший под курганами обладал многими способностями, но в нескольких местах одновременно находиться не мог.

— Всё, хорош вола ебать, спать охота, — Фармацевт направился к выходу; купюры шуршали под подошвами его туфель, как палые листья.

— Отпустите его, — зашелся дядя Армен. — Он же дите совсем!.. У него батя от рака умирает! Врачи сказали, два месяца край осталось!

Пол ушел из-под Сашиных ног.

Фармацевт, не оглянувшись, бросил через плечо:

— Все там будем.

Пух не очень хорошо помнил, как оделся, вышел из квартиры и оказался на улице — его сознание поработил не древний демон-трикстер, а вполне современная Аллочка со своим блондинским хвостом. Папа что-то бубнил вслед, вышедшая из ступора мама ахала, рабочие возились с фортепиано, — но всё это было далеко-далеко, как на другой планете.

— …Юбка сказала, где ты живешь, вот я и зашла проведать.

Аркаша встряхнулся: надо было как-то поучаствовать в разговоре. Было это не так-то просто: мысли, словно обвешанные гирями, тяжело перекатывались внутри черепа.

— А, э-э-э, ну, это самое, — сказал он, и тут же мысленно себя обругал. Хорошо еще, что только мысленно.

— Аркаш, ты меня прости, я дура такая была. С этими, ну, подъебками своими.

— Это из-за отжиманий? Надо было мне раньше… — ляпнул Пух и в ужасе заткнулся.

— А?.. Слушай, отжаться любой долбоеб может. А ты и книжки читаешь, и вообще…

Что именно «вообще», унесенный в верхние слои стратосферы Аркаша уточнять не стал. Его разрывало на тысячу маленьких Пухов. Забылось и вторжение варваров, и преображение папы в коммерческого Горлума, и беспокойство за друзей, и даже присутствие в его жизни бестелесной твари из Танаиса… Проблема с этим свежеобретенным состоянием была только одна, зато серьезная: от счастья он не мог связать и двух слов — и потому мычал, как дебил.

— Эм-м-м, — промычал, как дебил, Аркаша. — А я, ну, ты мне, это, э-э-э, кхм. Кхммм!

Он хотел сказать «тоже нравишься», но понял, что вместо этого, кажется, сейчас блеванет от волнения.

— Думаешь, я не в курсе? — вполголоса сказала Аллочка и взяла его за руку.

Суммарно всё приятное, что до этого момента испытывал в жизни Аркаша Худородов (даже регулярное изучение болгарского комикса), померкло по сравнению с ощущением этой теплой ладошки.

В голове взрывался салют. Хотелось верещать.

На улице как-то моментально стемнело, но, во-первых, Пух не обратил бы внимания даже на восход второго, а то и третьего солнца, а во-вторых, в последние недели ночь и так, кажется, начиналась сразу после утра.

Самообладания пока хватало на то, чтобы не месить лужи, — тем более что Аллочка их аккуратно обходила, стараясь не загадить свои небесно-голубые «мавины».

Очень тесно, придушенно подумал Аркаша, на ней сидящие.

— Пошли погуляем, — сказала одноклассница.

Пух не смог бы возразить, даже если бы у него были другие планы, — хотя время, погода и обстоятельства для прогулки, честно говоря, были не самыми подходящими.

Спутница, к счастью для окончательно утратившего дар речи Аркаши, задумалась и замолчала — хотя руку не забрала.

Пух, переживший первый шок и вдруг осознавший себя в новом качестве кавалера, вышедшего подышать свежим воздухом за руку с девушкой («своей девушкой», подсказало сознание), вдруг засомневался: а точно ли он правильно интерпретировал ситуацию? Может, Аллочке от него что-то надо, а он…

— Заебалась я, Аркаш, — вдруг тихо сказала спутница, словно отвечая на его незаданный вопрос. — Крутую с себя строить. Мама со мной не разговаривает, с того как один там… Полудурок ляпнул что не надо. По району сплетни, жу-жу-жу все, бабки пялятся у подъезда. Ничего не хочу — учиться не хочу, видеть никого не хочу, смотрят на меня все, как на…

Она осеклась и быстро стрельнула глазами на Пуха, опасаясь наговорить лишнего. Тот, по правде говоря, ничего из монолога не понял, но моментально растаял, забыл о своих недосформированных подозрениях и покрепче сжал ладошку одноклассницы.

— Я тоже не могу больше, — вдруг услышал он свой голос. — Всё не так, как раньше. И уже так не будет.

Следующее мгновение одновременно растянулось до бесконечности — и сжалось в точку с абсолютной массой, как двигатель звездолета, обуздавшего энергию черных дыр из одного рассказа, который…

Аллочка остановилась, притянула Пуха к себе и легонько, едва ощутимо поцеловала в губы.

В романах Гарри Гаррисона эмоциям места особо не было — именно поэтому Пух их так и любил. Там мужчины с грубоватой ленцой отвечали на призывные телодвижения галактических красавиц; даже амазонки из цикла «Неукротимая планета» выполняли прикладные функции подсвечивания достоинств главного героя. Если бы не русская литература, по которой у Аркаши всегда (из принципа) была пятерка, то у него не было бы даже опорных точек для осознания своего состояния: «земля ушла из-под ног»? «Весь остальной мир перестал существовать»? «Счастье захлестнуло, как океанская волна»?.. Он не понимал, обрывки ли это цитат, или фейерверк его собственного воображения, или и то, и другое одновременно. Ясно было одно: прежней жизнь уже не будет. Стоило, абсолютно точно стоило вытерпеть весь кошмар последних недель ради этого!

Аллочка повлекла его, ошарашенного, дальше по плохо освещенной улице. Где конкретно они находились, Пух не знал и знать не хотел — места для таких незначительных подробностей в нем не осталось.

Зато вернулся дар речи.

— Алла, давай я тебя домой провожу, темно совсем, — веско сказал Пух взрослым голосом. — Район у нас сама знаешь какой.

Вместо ответа спутница стиснула его ладонь (Пуха снова завертело в космической карусели) и повлекла сквозь какие-то кушеря к, кажется, темной беседке.

ЦГБ, сообразил Аркаша. Центральная городская больница занимала целый квартал в самом центре и, помимо медицинских строений, включала в себя мини-парк и несколько сквериков — в одном из которых, как знали все ученики близлежащей 43-й школы, санитары иногда выгуливали психов из соответствующего отделения. Всё это, конечно, было огорожено кирпичным забором в человеческий рост, но когда и кого, спрашивается, в Ростове останавливали заборы?

Про скверики в ЦГБ было известно и другое: именно туда после наступления темноты старшие пацаны водили телок для игр в бутылочку и в карты на раздевание; так, по крайней мере, утверждал школьный конвейер слухов. Ни в какие бутылочки Пух сроду не играл, а в карты умел только в подкидного дурака (причем папа эту игру презирал, мама не понимала, а вот бабушка всё понимала — и неумолимо оставляла надувшегося Аркашу в дураках).

Неясно было, что́ у Аллочки на уме, — но Пух понял, что готов вообще ко всему.

Кроме того, что произошло через три минуты.

Они остановились в нескольких шагах от темной беседки — точнее, остановилась Аллочка, а Пух по инерции прошел еще полшага и, стараясь не разжать ладонь, неловко вернулся на исходную позицию и вопросительно посмотрел на спутницу сверху вниз. (По правде говоря, он был выше Аллочки сантиметра на полтора, но всё равно же это считалось «сверху вниз»!)

Та приоткрыла губы.

Пух почувствовал едва различимый аромат жвачки «Juicy Fruit» — удивительно, что только сейчас.

Аллочка взяла его вторую руку и вдруг резко прижала к месту, где под джинсовой курткой должна была, по идее, находиться ее грудь.

Аркаша замер и выпучил глаза — происходило что-то странное и никак не укладывающееся в его представления о первых свиданиях. И даже, честно говоря, о десятых свиданиях.

— Помогите! — вдруг взвизгнула Аллочка, отдергиваясь. — Насилуют! Кто-нибудь!..

Звучало это неестественно, как в театре.

Моментально, словно по сигналу, в темной беседке образовались две тени.

Уже всё понявший Пух неловко отступил, споткнулся и упал в лужу.

— А ну лежать! — сказал вышедший из беседки рыцарь Алёша, театрально поддергивавший повыше рукава кожана.

Встать Аркаша и не пытался. Его ветровка пропитывалась коричневой ЦГБ-шной жижей.

— Маньяка поймали, гхы-гхы, — пошутил незнакомый, похожий на бультерьера пацан, державший на плече бейсбольную биту. Этот спортивный снаряд пользовался оглушительной популярностью в магазине «Real» на улице Энгельса, хотя правил бейсбола в Ростове-на-Дону не знала ни одна живая душа.

— Отпиздим и в мусарню сдадим, — объяснил непонятно кому Алёша.

— Хватит моросить уже, — вдруг взвизгнула Аллочка. — Гаси его да и всё, че ты как баба!

Она вдруг, словно о чем-то вспомнив, отошла на пару шагов в сторону.

Чтобы моя кровь не запачкала «мавины», отстраненно подумал Пух.

Бультерьер отпихнул нерешительного рыцаря и занес над лежащим биту.

До того, как провалиться в розовую вату, Аркаша успел услышать свой звериный крик.

Азаркин вышел во двор скромного по чалтырьским меркам особняка и защелкал зажигалкой. Отсыревшая сигарета никак не хотела поджигаться, а когда все-таки занялась, майор сделал затяжку, закашлялся и тяжело, криво сплюнул.

— Блять, — просипел он, отшвыривая в темноту огонек. — Бросать надо это дело.

Обещания, которые дают себе курильщики, стоят даже меньше обещаний наркоманов.

В эти ебеня майор, получается, приперся зря — Фармацевт, с которым было забито перетереть по делам, отскочил со своими нукерами в область по какой-то срочной надобности.

С одной стороны, Азаркина бесила такая необязательность (и в сто раз сильнее бесил сам Фармацевт). С другой — своей цели он, в общем-то, добился: старший Шаман, живой и относительно здоровый, сидел в подвале и никуда деваться не собирался; майор сам проверил.

Скоро, скоро всё закончится. Остался один, край два хода до шаха и мата (в шахматы он играл плохо, но соответствующие метафоры очень любил).

Майор помнил доперестроечную присказку про Чалтырь — мол, поселок переименовывается в Волгоград, потому что там в каждом дворе «Волга» стоит. За последние годы шутка устарела: вместо «Волг» стояли «бэхи» и «мерседесы»; в остальном же не изменилось ничего — жили здесь широко, со вкусом и напоказ.

Даже сейчас, в хер знает какой час ночи, пасло свиным шашлыком и доносились взрывы приглушенного хохота: в ресторане «Мадина» через улицу кого-то с чем-то поздравляли.

Азаркин поморщился. Показного он не любил и опасался — сам ездил на «семерке», не носил часов и не светил рожей с бандитами в людных местах без крайней необходимости; Чалтырь его раздражал и даже немного оскорблял своим существованием. Ладно еще, люди гражданские, хер с ними — надо будет, так сядут или в землю лягут. Когда напоказ начинали жить свои же, милицейские, Азаркина начинало не на шутку крыть: месяца два назад, когда Соколов из УВД на транспорте получил подполковничьи звёзды, от Фармацевта ему пригнали иномарку — прямо на банкет в «Петровском». Не бог весть какую, конечно, — старый «Ford Crown Victoria»; но тут был подтекст: на таких ездила американская полиция в боевиках, до которых Соколов был большой охотник.

Клоуны, блять, ебаные, — Азаркин снова защелкал зажигалкой.

Курить не хотелось, но было нужно: без привычного ощущения сигареты и вкуса дыма накрывала паника. Слишком многое стояло на карте.

Ну, ничего, ничего.

Он мелко, вполсилы затянулся. В горле булькнула кислая жижа.

Сейчас дорешаю это, дал себе слово майор, и займусь здоровьем. В стационар лягу, а потом в санаторий в Кисловодск недели на две-три. Там-то жизнь другая пойдет. Без ебаного Фармацевта и, если всё сложится, без подполковника Соколова и ему подобных. Ничего, ничего.

Он сунулся обратно в дом и маякнул сидящему на кухне бандиту, чтобы тот открыл ворота. Бандос нехотя встал, демонстративно отмахиваясь от впущенного майором сигаретного дыма. Ишь, мудила, — зло удивился Азаркин. О здоровье заботится!

Ну, ничего. Недолго осталось.

…На сегодня было еще одно дело.

В город он ехал медленно, объезжая лужи и соблюдая все те правила, на которые даже младшие лейтенанты милиции принципиально клали болт. Дело было не в том, что Азаркина могли остановить, — ГАИшники, низшая каста, при виде майорского удостоверения менялись в лице и брали под козырек. Нет, его захлестывала противная, липкая паранойя: казалось, что сейчас, за полшага до реализации его сложного плана, случится какая-нибудь мелкая дрянь, способная пустить всё под откос. Гвоздь на трассе, пьяный водитель на светофоре, кошмарная улыбка в зеркале заднего вида…

До Западного он добрался без приключений. Свернул с Мадояна на Малиновского, покружил среди высоток, припарковался у нужной. Поднялся на седьмой этаж. Коротко звякнул в звонок.

СОБРовский майор с нежной фамилией Котиков открыл сам — все 120 килограмм чуть заплывших жирком мышц, обтянутых трениками и белой майкой-алкашкой.

— Че тебе? — хмуро, не поздоровавшись, спросил он.

— Зайду? — Азаркин сделал было шаг навстречу, но собеседник с места не сдвинулся. — Ладно. По завтра обсудить бы.

— Нечего обсуждать. Приказ ясен, боевая группа к выезду готова. Еще вопросы имеются?

СОБРовец Азаркина не любил, потому что не без оснований считал его бандитской подстилкой. В силу сложных ведомственных хитросплетений и реорганизаций он, руководитель боевой группы, находился фактически в подчинении человека с таким же, как у него, количеством звезд на погонах. Котиков подозревал (опять же не без оснований), что некоторые выезды и задержания, инициированные ночным гостем, приносили больше пользы криминальным друзьям Азаркина, чем правопорядку в регионе, — но, разумеется, приказы не обсуждались.

— Ты, Кошак, помнишь на Центральном рынке замес?

К своей кличке Котиков давно привык — Кошаком он был с детского сада.

— Твоих, что ли, корешей винтить едем? — хмыкнул он. — Не обижать сильно?

— Там отморозки конченые, наркотиками барыжат, режут, пытают, детей крадут, — как ни в чем не бывало продолжал Азаркин. — По оперативным данным, заложника взяли. Тоже, правда, отморозь голимую — внутри своей шоблы не поделили что-то.

— А доблестные следователи только вчера об этом узнали?

— Не, Кошак. Разработка давно шла. Они как-то пропалили, сожгли документы вместе с отделением на базаре. Пока мы всё обратно собрали, пока наверху завизировали…

Котиков молча смотрел из-под бровей.

— Возможно вооруженное спопротивление, — добавил Азаркин и сделал паузу. — Ты уж своих предупреди отдельно. Страшные люди. Я с вами поеду. Дело в Москве на контроле.

Он хлопнул собеседника по плечу и пошел в сторону лифтов, не попрощавшись.

Майор Котиков не первый день возглавлял отряд быстрого реагирования — и прекрасно понимал, что́ ему сейчас сказал коллега.

Завтра будет не задержание.

Завтра будет казнь.

Крюгер жил как во сне — противном, болезненном сне, который бывает на исходе гриппа.

Друзья куда-то исчезли. Долго находиться на улице было невозможно: ладно еще, что холодно (хотя было жопа как холодно), — хуже то, что Витя не соображал, куда идет и что вокруг него происходит. Дважды он приходил в себя от визга тормозов и мата — и понимал, что находится посреди проезжей части. В первый раз, на углу Подбельского и Текучева, он испугался. Во второй, посреди Буденновского у парка Строителей, поймал себя на мысли, что оно, может, было бы и к лучшему. Только, конечно, не под колесами чьей-нибудь раздроченной «шохи» — так еще калекой на всю жизнь останешься.

Крюгер мысль отогнал — хотя чувствовал, что насовсем она не ушла и крутится где-то близко, дожидается своего часа. Пошел к дереву, в кроне которого летом свил себе гнездо. Книги у него с собой не было, да и читать не получалось и не хотелось. Листья, к тому же, опали — в голых ветвях он выглядел бы, наверное, странно и подозрительно. Это было неважно. Витя хотел вернуться в ощущение нормальности — относительной, конечно, но такой, в которой не было бы подполковника Жигловатого, древней срани из Танаиса, ненавистного Шварца и покалеченного папы.

На подступах к дереву Крюгера выдернуло из полусна: донеслись чьи-то гортанные вопли и звук как будто бы лодочного мотора.

Нет.

Нет, думал Крюгер.

Пожалуйста, нет.

Бензопила вгрызалась в перетянутое веревками дерево.

Витя замер.

На его глазах рабочие, повинуясь выкрикам бригадира, переместились правее. Тот, что был с бензопилой, снова впился в ствол, словно никак не желавший умирать. Внутренности дерева издали протяжный высокий треск; оно наконец сдалось — и медленно, как во сне, начало заваливаться на газон.

…Как он оказался дома, Витя не помнил. Там, к счастью, никого не было.

Он открыл ящик рядом с плитой, вынул нож для мяса и проверил его остроту на подушечке пальца. Не вскрикнул и не изменился в лице, когда лезвие оставило за собой кровавую ниточку (хозяйственный подполковник наточил все ножи в доме до бритвенной остроты).

Крюгер разместил левое запястье на столешнице и перехватил половчее нож.

Разговор с демоном, вселившимся в Бычиху, из головы у Новенького никак не шел. После того вечера Баба Галя почти перестала просыпаться: на пару часов в день приоткрывала невидящие глаза, но не двигалась и не разговаривала. Степа кормил ее из ложечки жидкой гречневой кашей (ее припер в дом еще Шаман), протирал губкой и переворачивал — бабушка была легкой, как (скелет) перышко. Иногда Степа выходил подышать воздухом, бездумно доходил до угла 5-й линии с улицей 12 февраля и шел обратно. Спал он урывками, в случайное время и неглубоко; через три дня такой жизни реальность начала распадаться на части. На периферии зрения постоянно мелькали какие-то тени, в ушах звенело, желудок словно набили стекловатой.

Нужно было найти друзей — Степа на глубоком, иррациональном уровне чувствовал, что с ними всё плохо. Может, это демон связал их разумы своей невидимой паутиной. Может, это ощущение прилагалось к дружбе — этого Степа не знал, потому что раньше ни с кем никогда не дружил.

Начать надо было, наверное, с Пуха — тот точно сидел дома, переживая свое фиаско с отжиманиями. Аркаша сто процентов знает, что с Крюгером. А там и Шамана найдем!..

Новенький даже постучался в ворота Быка — хотел попросить соседку присмотреть за бабушкой, пока он ненадолго отлучится, — но дома никого не было, их хоромы стояли пустыми.

Он вернулся, сел на бабушкину кровать и поискал глазами Машку — та в последнее время пряталась под кроватью, отказывалась есть и теряла клочья шерсти.

Кошки в пределах видимости не было, но снизу донесся тонкий, страдальческий всхлип.

Степа где-то читал, что собаки умеют издавать не более десяти разных звуков, а кошки — больше сотни. Ими они могут выражать огромный диапазон эмоций — от радости до боли.

Тоски.

Отчаяния.

Предчувствия конца.

В Новеньком что-то сломалось — без надрыва и истерики, а тихо, словно лопнула последняя ниточка, удерживающая его над пропастью.

Он осознал, что бабушка вот-вот умрет.

Что мамина кошка вот-вот умрет.

Что ему самому больше некуда идти и незачем жить.

Осознав это, Степа успокоился — теперь он знал, что́ делать дальше. Пока Баба Галя с Машкой живы, он будет рядом с ними. Когда их не станет, он прыгнет с Ворошиловского моста в Дон — пусть демон получит свое жертвоприношение. Пусть спасет Шамана, Пуха и Крюгера. Ему, Новенькому, всё равно больше ничего не поможет.

Он встал, накинул ветровку и пошел на улицу: нужно было купить куриных потрохов и сварить их Машке, а бабушке сделать бульон.

Кошка продолжала плакать.

Степа выскочил на улицу и быстрым шагом пошел в направлении «Маяка» — магазин был далековато, аж напротив Дома быта, но нигде ближе курятину точно не продавали. Ладно, он быстро. Одна нога здесь, другая там.

Шварц дождался, когда Новенький скроется за поворотом, вышел из-за ржавого гаража-ракушки и направился к полусгоревшему дому.

Лезвие соприкоснулось с запястьем Крюгера и вдавилось в кожу, пустив первую капельку крови.

В двери зашурудел ключ.

Витя очень не хотел, чтобы всё случилось на глазах у мамы. Придется подождать, пока все лягут спать или куда-нибудь уйдут.

Он проворно отскочил от стола, бросил нож в ящик и повернулся к коридору.

Подполковник Жигловатый был слегка пьян, весел и почему-то запачкан помадой совершенно не маминого цвета.

— Че, Витюха, уроки сделал, на? — он шутливо погрозил Крюгеру пальцем. — Ты там это, смотри. Отставить безобразничать! Чтобы одни пятерки там, вот эта хуйня вся.

Витя не смог совладать со своей мимикой, да и не видел смысла — теперь — этого делать. Он презрительно скривился.

Жигловатый чуть нагнулся, оперевшись на колени, и в упор уставился ему в лицо. Пахнуло коньяком, теплом и женскими духами.

У мамы таких духов не было.

— Ты мне рожу-то не криви, — гораздо менее благодушно отчеканил подполковник. — Дядя Гена мужика из тебя сам сделает, на, раз Светка со своим недоноском не справились.

Витя не понял, что пришло быстрее: понимание, что речь идет о его папе, или ощущение подполковничьей щеки под кулаком.

Бить он не умел, и был килограмм на пятьдесят легче оппонента, но почти не почувствовавший боли Жигловатый от неожиданности отшатнулся и чуть не упал на задницу.

Следующее, что почувствовал Витя, — страшный удар в скулу, отправивший его на кухонный пол. Бамбуковые шторы в панике заверещали.

— А я тебя, сучонка, предупреждал, на. Е-ди-но-на-ча-ли-е! — по слогам повторял свое любимое слово подполковник, потирая отбитый кулак. — Уважал бы старших, слушался бы дядю Гену, — так и пизды не надо было бы получать. Ничего-о-о, я из тебя сделаю отличника боевой и политической подготовки, на. И не таких обучали основам воинской дисциплины, на. Ты еще лыбиссься?! Отставить!

Глаза Жигловатого сверкнули бешеными огоньками, хорошо знакомыми многим младшим по званию. Он снова сжал кулак и отвел руку для удара.

Глаз начал заплывать, вся правая половина лица болела, но утонувший в розовой вате Крюгер ничего этого уже не чувствовал.

Подполковник так и не понял, как оказался на полу. Светкин выблядок, еще секунду назад трясшийся посреди кухни и готовый обоссаться, больше не трясся — а, напротив, навис над распластанным на спине подполковником, улыбаясь неестественной улыбкой. Его колени больно упирались в грудную клетку.

Разделочный нож, который Витя держал в руке, замер в миллиметре от правого глазного яблока замначальника военной кафедры Совпартшколы.

— Тс-с-с! — сказал подросток паучьим голосом и прижал палец свободной руки к губам.

Острие ножа не сдвинулось с места — его словно зафиксировали тисками.

Подполковник забыл, как дышать. Моргать он тоже боялся — существовала серьезная вероятность повредить веко.

— А я знаю, о чем думает дядя Гена, — сказал выблядок сквозь улыбку. — И для этого мне даже не надо красть у дяди Гены его разум!

Крюгер хихикнул.

Лезвие не пошевелилось.

— Вить… — одними губами начал Жигловатый, одновременно едва заметно пошевеливший пальцами прижатых к полу рук.

На долю секунды острие пропало из поля зрения, но тут же вернулось на свое место в миллиметре от глазного яблока.

Сначала подполковник почувствовал, что кровь начинает заливать ему глаза.

Боль из глубокого пореза на лбу пришла уже потом.

— А думает дядя Гена о том, — как ни в чем не бывало продолжал выблядок, — что дядя Гена очень большой и сильный. И сейчас дядя Гена улучит момент, скинет с себя зазевавшегося мальчика и отберет у него нож.

Именно это, по правде говоря, подполковник еще секунду назад и думал. Затем он бы покалечил сучонка так, что тот всю жизнь ходил бы с палочкой или, что еще лучше, был бы прикован к кровати и ссался под себя. Светка, конечно, распиздится, но, во-первых, он хорошо умел ее по-мужски успокаивать, а во-вторых, ничего страшного — она не старая, еще родит. Может, со второго раза лучше получится. Родина, как говорится, требует героев — пизда рождает дураков!

Второй надрез Крюгер сделал за подполковничьим ухом.

Жигловатый дернулся.

Острие вернулось на прежнее место.

Глаза подполковника впервые приняли испуганное и умоляющее выражение.

Сидевший на его груди подросток сказал самые непонятные и самые кошмарные слова, слышанные Жигловатым в жизни:

— Не знаю, способен ли Витя отрезать дяде Гене лицо, надеть его на себя как маску и в таком виде встретить маму с работы, — но с удовольствием это выясню, если дядя Гена пошевелится или скажет хоть слово.

Дядя Гена не шевелился, слов не говорил и старался не дышать.

Крюгер, вся правая часть лица которого начала превращаться в огромный фингал, с улыбкой кивнул.

— А теперь дядя Гена будет слушать меня очень внимательно. Когда Витя разрешит, дядя Гена встанет, вытрет с пола кровь и соберет свои вещи. После этого дядя Гена уйдет и больше никогда не придет. А если дядя Гена когда-нибудь увидит маму Свету, он сделает вид, что они незнакомы. Дядя Гена хорошо меня понял?

Подполковник не понимал, как выразить полное согласие с такой постановкой вопроса, поэтому чуть шевельнул залитыми кровью из пореза на лбу веками. По правде говоря, Светка и так начала ему надоедать — с энтузиазмом у нее было всё в порядке, но вот увядшие телеса… Да и выблядок, как выяснилось, был слишком напряжным прицепом. Ничего-ничего, подумал успокаивающийся Жигловатый. Дядя Гена не злопамятный, просто злой и память у него хорошая. За это унижение сучонок еще заплатит так, что Светка будет жалеть, что аборт не сделала. Но не сразу, не сразу. Пусть выблядок очухается, подзабудет свою мудацкую выходку, подумает, что всё уже позади…

Витя наклонился вплотную к подполковничьему лицу и сквозь улыбку сказал:

— А если дядя Гена примет хоть одно необдуманное решение, то я сведу с ума и убью всех его родственников, всех его друзей и всех его близких и дальних знакомых. А когда все эти люди будут разлагаться в земле, я приду за дядей Геной.

Подполковник посмотрел на своего мучителя в упор — и понял, что выблядка раньше особо не разглядывал: глаза, вроде, у него были темные, а так и хер с ним, и без него было, на кого посмотреть.

Сейчас из горящих бешеным весельем глаз подростка его звала могила.

Было в этих глазах и что-то еще.

Они были словно ширмой, за которой прячется кто-то бесконечно древний, жестокий и

очень

очень

очень

страшный.

Выблядок дернул носом и захихикал.

— Дядя Гена обкакался!

Розовая вата рассеялась, оставив Крюгера на первом этаже, у самой подъездной двери. Голова трещала, правый глаз ничего не видел. Сверху, через несколько лестничных пролетов, доносился матерный рев подполковника Жигловатого.

Витя толкнул дверь и побежал.

Вынырнув из розовой ваты, Пух обнаружил себя над бездной ночного двора, на кромке крыши девятиэтажного дома, где он жил. Носки его перемазанных грязью ботинок нависали над тридцатью метрами пустоты.

Аркаша прерывисто выдохнул и попятился.

Фух.

Только отступив от края на пару шагов, он вспомнил, в каких обстоятельствах демон завладел его сознанием. Словно ждав этого, на Пуха со всех сторон обрушилась боль: ныла челюсть, саднила нога, почему-то пылали кисти рук, но сильнее всего болело что-то неощутимое и нематериальное внутри, в области груди. Предательство Аллочки причиняло физические страдания — ничего подобного Аркаша в жизни раньше не испытывал.

Он без сил опустился на покрытую неровным черным рубероидом крышу, не обращая внимания на холодрыгу и лужу, в которую угодил левой ягодицей.

Тихо, без завываний и почти без слез, заплакал.

Поднял руку к лицу, чтобы высморкаться, — людей, которые так делают, Аркаша Худородов презирал, но сейчас его душили сопли, в карманах ничего не было, — да и Аркаши Худородова, строго говоря, тоже больше не было. Аркаша Худородов закончился на полянке в ЦГБ.

Он только сейчас понял, что держит в сжатом кулаке что-то похожее на марлю, которой бабушка накрывала тесто для пирожков.

Приблизил руку к глазам и прищурился, вглядываясь (левый глаз, кажется, заплыл, да и светлее на крыше не становилось).

В его распухшем и перемазанном кровью кулаке была не марля, а клок светлых волос.

Аркаша отшвырнул Аллочкины локоны в сторону, подорвался с места и бросился к краю крыши, где его уже ждала бездна.

Предательство соседей, новость про смертельную болезнь отца, неудачный побег из города — всё это выключило Сашу из реальности, превратило в зомби из ужастика «Живые мертвецы-3».

Джип «Чероки» несся по трассе сквозь дождь; в салоне молчали.

На заднем сиденье рядом с Сашей развалился Амел. ПМ в лапище бандита казался игрушкой.

— Слышишь, — Фармацевт повернулся с пассажирского сиденья. — С плеткой не балуйся. Ебнет — оглохнем все. Или глушак наверни.

Амел издал пристыженный звук и вынул из недр своего спортивного костюма глушитель. В потемках было незаметно, как его щёки заливает румянец.

— Сука, пиздец, — Фармацевт не обращался ни к кому конкретно. — Че одни дебилы кругом, а. Шаманчик только умный пацан, да и того замотать придется.

Саша дернулся.

Он только сейчас понял, что его запястья скованы наручниками.

— Тихо сиди, понял, — буркнул Амел, возившийся с оружием.

Шаман сидел тихо.

Полную пустоту в его голове сменила одна, зато всеохватная мысль.

Он выбирал момент для того, чтобы наклониться к водителю «Чероки», обхватить его шею цепью от наручников и ждать один из двух возможных вариантов развития событий. Вариант первый, идеальный: водитель от неожиданности дернет руль, отчего джип на полной скорости улетит в кювет и превратит всех своих пассажиров в фарш. Вариант второй, тоже сойдет: Амел проявит чудеса реакции и выстрелит ему, Шаману, в живот — так что всё, что произойдет дальше, случится без его участия. Интересно, вяло думал Саша, будет ли это считаться самоубийством? Скорее всего, да. Ну и ладно. Надо, наверное, что-то сказать, чтобы невидимая хуйня поняла, что это всё для нее, — пусть хоть пацанам поможет. Или не говорить… Какая уже теперь разница.

Он аккуратно, не привлекая внимания Амела, пошевелил пальцами, разгоняя кровообращение. Сил не было, но в том, что он задумал, силы были особо и не нужны. Надо дождаться поворота и…

«Чероки» сбросил скорость и, проскочив пару темных улиц, въехал в ворота чалтырьского особняка.

Шаман закрыл глаза, выдохнул и откинулся на сиденье. Рыпаться был уже не вариант.

— Николай Ильич, а этого куда? — пропыхтел Амел.

— В подвал веди, пусть с брательником пообщается. Надо ж по-людски как-то. Только, слышишь, там кресло возьми, прищелкни его за обе руки. Туго сделай, чтобы не елозил. Хватит с нас сюрпризов, блять.

Амел выдернул Шамана в холодную ночь, взял за шею сзади железными пальцами и повел в дом, но, сделав пару шагов, споткнулся и замер.

Шаман поднял глаза.

Лицо бандита исказила неестественно широкая улыбка.

Он наклонился к уху пленника и сказал паучьим голосом:

— Я слабею. Меня почти уже нет.

Пух не смог.

Он остановился на краю крыши, набрал в грудь воздуха, покрепче зажмурился и…

Отскочил назад, захлебываясь слезами. Колодец ночного двора по-прежнему нашептывал что-то неслышное и влекущее, но внутри Аркаши на этот зов больше ничего не отзывалось. Вдруг невыносимо захотелось к себе в комнату, накрыться с головой одеялом и сидеть в этой теплой темноте до тех пор, пока всё снова не станет как раньше. Как было до преображения профессора Худородова в Горлума. До появления подземного демона. До экскурсии в проклятый Танаис.

Пух не помнил, как дошел до торчавшей посреди крыши будки, как спустился по темной лестнице и остановился перед дверями своей квартиры, давясь слезами и всхлипывая. Дело было на этот раз не в розовой вате (а жаль, отозвалось в сознании), — Аркашу захлестнула первая в его жизни настоящая истерика.

Возвращаться домой в таком состоянии было нельзя — в покое бы его всё равно не оставили. Пух чувствовал, как внутри снова сжимается чуть ослабленная слезами пружина: каждое мамино причитание, каждый звук папиного голоса закрутят эту пружину еще туже, после чего… Нет. Нет-нет-нет.

Он прерывисто выдохнул и, стараясь не топать, пошел по лестнице вниз — нужно выйти во двор, попробовать отдышаться и понять, что делать дальше.

Пух едва увернулся от распахнувшейся ему навстречу подъездной двери.

Крюгер ворвался в клубах собственного дыхания и в сопровождении порыва стылого воздуха.

Оба замерли и молча уставились друг на друга: Аркаша — на заплывший глаз Крюгера, а тот — на перепачканного грязью, кровищей и соплями Аркашу.

Крюгер выдохнул и без сил опустился на ступеньку. Было очевидно, что с обоими случилась какая-то непоправимая жопа.

— А теперь что? — спросил Аркаша, севший рядом.

Ответа на этот вопрос не было ни у кого.

Кроме спавшего под курганами.

— Бежать, — сказала оболочка Крюгера сквозь улыбку.

— Бежать, — через секунду повторила оболочка Пуха.

Демон словно метался между их сознаниями, торопясь донести свою мысль.

— Степан.

— Новенький.

— Смерть.

— Я слишком слаб.

— Сломанный разум.

— Слишком поздно.

Пакет с куриными потрошками выпал из ослабевшей руки Новенького и с чавканьем приземлился на пол.

Свет в их с бабушкой доме не горел, но в окно заглядывал чудом не разбитый уличный фонарь. В его желтых, болезненных лучах пятна крови на одеяле казались черными.

Бабушкина рука, лежавшая на одеяле, была тонкой и бледной, будто куриная лапка.

Баба Галя не дышала.

В ее ногах лежала Машка: безжизненный комок с шеей, выгнутой под неестественным углом.

Степа зажмурился.

Кислый, медный запах откуда-то из-за спины Новенький ощутил на долю секунды раньше, чем на его затылке сомкнулись пальцы.

— Сучонок… Научу… Не учишься… Двоечник…

Шварц больше не мог говорить связными предложениями. Он честно пытался, но мысли словно выходили из него пропущенными через мясорубку.

Новенький дернулся — уголки его губ поползли в стороны, превращаясь в улыбку, а глаза распахнулись, наполняясь злой радостью.

— Мать… Помоги… Сучонок…

Шварц ударил пленника в затылок.

Степа обмяк.

Еще один удар. Еще и еще.

Когда Новенький без сознания повалился на пол, перестав улыбаться страшной улыбкой, Шварц огляделся по сторонам и задумался — он не мог вспомнить, зачем вернулся в полусгоревшую хибару и почему просто не перерезал сучонку горло. Его сознание мерцало, норовя провалиться в уютную розовую бездну. Нет. Нет! Шварц замотал головой и глухо зарычал.

Бездна отступила.

А, ну да: после того, как он научил бабку, Шварц споткнулся о спортивную сумку — в ней, как показал беглый осмотр, лежало довольно много денег. Это было очень хорошо — пришлось, правда, вспомнить (не без усилий), зачем нужны деньги и как ими пользоваться. Он забрал сумку, закинул ее в багажник «Нивы» и вернулся за сучонком, которого ждал важный урок. Наверное, самый важный в его жизни. И уж точно последний.

Мысли путались, вязли в забивших голову клочках розовой ваты. Откуда взялась «Нива»? Она же размоталась по проселочной дороге на выезде из Танаиса! А, ржавый гараж-ракушка. Шварц подломил его, заглянул внутрь и обрадовался знакомым очертаниям стоящего внутри автомобиля. Это знак! Чего конкретно это знак, было понятно не очень, но тут помогла мать: вся херня, случившаяся за последнее время, началась с Танаиса и с этого малолетки — его кровь отравила землю и испортила ему, Шварцу, жизнь. А значит, именно в Танаисе всё это должно было закончиться! Только теперь сучонка надо было доучить до конца. На том же самом месте. Пусть вся его кровь уйдет в землю. Совсем вся, до последней капли. Это будет долго, но ничего страшного. Терпенье и труд всё перетрут! Зато потом всё снова станет хорошо и даже еще лучше!

Шварц взвалил вырубленного малолетку на плечо, донес до «Нивы» и сгрузил в нишу между задним сиденьем и крышкой багажника, рядом с сумкой.

Голос в голове требовал начать резать сучонка прямо сейчас, но Шварц отмахнулся — не иносказательно, а по-настоящему отогнал взмахом руки нависшую над плечом мать. Учеба не терпела спешки!

Крюгер с Аркашей опоздали на несколько минут. Будь они чуть менее загнанными, чуть более быстрыми, в чуть меньшей панике, — их жизни оборвались бы прямо тогда и там, на грязной и безлюдной 5-й линии в самом сердце Шанхая.

Амел отдернулся от Лехи, как от прокаженного. Думать о том, с чего он вдруг наклонился к пленнику, бандит не стал — мало ли, с последними нервяками еще не такая хуйня может приключиться…

Он привел малого Шамана в дом, кивнул незнакомому физкультурнику в прихожей (после того, как в бригаде случилась междоусобица, Фармацевт привез каких-то отморозков из Краснодарского края; знакомиться с ними Амел не собирался: во-первых, много чести, а во-вторых, он почему-то не сомневался в том, что качки на этом свете долго не заживутся, — а значит, морочиться и запоминать их имена и погоняла никакого смысла не было) и завертел башкой в поисках подходящего кресла. Оно в пределах видимости обнаружилось одно — и именно на нем сидел вася, приставленный смотреть за дверью.

— Стул дай, — буркнул Амел, не отпуская загривка Шаманенка. Тот поначалу пыжился, но теперь, по ходу, смирился с неизбежным, обмяк и покорно брел, куда вели.

— А? — сказал вася.

— Хуй на, — Амел пнул его в колено и сделал нетерпеливое движение подбородком.

На круглом лопоухом лице васи отразилась гамма эмоций: он явно не хотел позволять так с собой обращаться (как было известно любому, хоть краем соприкасавшемуся с криминалами, — как ты себя держишь, такой ты по жизни и есть), но в то же время понимал, что у этого незнакомого быка по-любому есть основания так дерзко себя вести в пыточном доме Николая Ильича. Победил разум — точнее, по правде сказать, легкая природная трусоватость уроженца села Текос. Вася для порядка посидел еще пару секунд, после чего встал и с безразличным выражением лица пошел к выходу — с понтом, покурить.

— Пидор, — ощерился Амел. О том, что вася его услышит, он не беспокоился. Даже, по правде сказать, на это немного надеялся, — очень хотелось кого-нибудь от души ебнуть. Прям чтоб с копыт на жопу, как кирпичом.

Он на секунду залип, пытаясь сообразить, как лучше поступить: вторая пара наручников была во внутреннем кармане кожана, рядом с плеткой, но непонятно было, как катить тяжелый стул с прикованным к нему Шаманенком — в подвал надо было спускаться через три лестничных пролета. Решение пришло быстро: сам пусть катит.

— Слышь, Санек, не в падлу сделай.

Он указал свободной рукой на офисное кресло.

Шаман как-то сразу понял, чего от него хотят и к чему всё это идет, но не нашел в себе сил противиться. Он покорно взял стул за спинку и, понукаемый Амелом, покатил его в глубину дома.

Изнутри чалтырьский особняк выглядел нежилым: мебели в комнатах почти не было, а та, что была, выглядела временной и разношерстной, словно припертой чьим-то хозяйственным дедом с помойки. Пара продавленных диванов, накрытых нечистыми одеялами. Стол, подозрительно похожий на поставленную на две треноги деревянную дверь. Ящики с хламом. Чей-то грязный порванный лифчик. Полупустые пивные бутылки и пустые — от спирта «Рояль» и водки «Распутин». «Когда вы смотрите, я вам подмигиваю», — зачем-то вспомнил Саша навязчивый рекламный слоган; имелась в виду голографическая наклейка, якобы отличающая паленого «Распутина» от настоящего. Еще несколько недель назад Амел непременно бы пошутил, что разницы между паленым и настоящим особо не было («Шо то хуйня, шо это»); сегодня Амел молча вел его сквозь темные комнаты к подвалу, откуда мало кто выходил живым.

Лестница далась младшему Шаманову тяжело — кресло норовило вырваться из скованных рук и ушуршать вниз. Каждая ступенька была пыткой.

Из недр подвала донесся стон. Ничего членораздельного в нем не было, но Шаману было достаточно услышать этот тембр, эту интонацию.

Леха.

Он собирался отшвырнуть кресло и рвануть вниз, но Амел снова ухватил его за затылок и для верности ударил в висок.

Голова пошла кругом.

Саша опустился в офисное кресло. В ушах звенело. Перед глазами суетились светящиеся точки.

Амел отработанным движением расщелкнул наручники и приковал левое запястье пленника к подлокотнику, вынул из кармана вторую пару и проделал то же самое с правым запястьем и правым подлокотником. Запыхтел, медленно перекатывая кресло через последние ступеньки — еще не хватало, чтобы Шаманенок невзначай свернул себе шею; Фармацевт тогда точно запытает его, Амела, рядом с Лехой.

Он не знал и не хотел знать, что́ не поделил Николай Ильич с Шамановыми — меньше знаешь, крепче спишь. Хуй с ними. Главное, что он, Амел, жив, здоров, регулярно ходит в качалочку, при бабле и при бабах — с Анькой на весну намечена свадьба, а Нинка, Дианка и Наська были и будут просто так, для здоровья. Кстати, сделал себе мысленную пометку Амел, надо будет перед свадьбой порешать про курник — пацаны говорили, что стоит он не дохуя, а после него гости так сыты, что на мясо можно уже особо и не тратиться. Чистая экономия!

Первое, что увидел прикованный к креслу Саша после того, как мучительное путешествие на дно подвала завершилось, был Леха.

Брат лежал на верстаке.

Его запястья и щиколотки были стиснуты в металлических кольцах — специально, видимо, для таких надобностей приваренных к поверхности верстака.

Хасим Узбек был занят тем, что зажимал голову Лехи Шамана в тиски.

Суетившегося на периферии зрения Сисю Саша даже не заметил.

Крюгер вышел из обгорелого дома, сделал неопределенный жест рукой и сложился пополам. Пока его рвало в стылую грязь, Пух зажмурился, сжал кулаки и несколько раз сильно ударил себя по щекам. Насколько всё было бы лучше, если бы полчаса назад он не испугался и шагнул с крыши в бездну двора!.. Дурак, сраный тупой идиот, ссыкло!..

Витя выпрямился, вытирая рукавом текущую по подбородку желчь — он не помнил, когда и что в последний раз ел.

— Новый не там, — хрипло сказал он.

Пуха накрыла волна облегчения — но через секунду схлынула, когда он включил голову. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы по реакции Крюгера всё понять. Степиной бабушки в живых больше нет — и забрала ее не болезнь и не старость.

— Что делать-то, а?.. — услышал Пух свой голос, тонкий и жалкий.

Оба подскочили, когда в железных воротах соседнего дома со скрипом открылась калитка.

Гога Штаны улыбался хорошо знакомой улыбкой.

— Вы меня не послушали, — сказал он.

— А сосед где? — вдруг ляпнул Крюгер. — Там другой же кто-то жил.

Пух несильно стукнул его в плечо и на всякий случай отступил на шаг назад — лысый мужчина в трениках и майке-алкашке выглядел нехорошо, по-злому. Дело было даже не в демоне — Аркаше не хотелось себе в этом признаваться, но к бестелесному существу из Танаиса он успел привыкнуть и даже как-то привязаться. Нет, сосед Новенького сам по себе излучал угрозу. Хотя, может, дело было в чуть размытых синих татуировках — Пух не считал себя трусом, но старался переходить на другую сторону улицы, когда замечал неподалеку обладателя зэковских чернил. Это, правда, было давно, в прошлой жизни, до того, как всё полетело псу под хвост…

Додумать эту мысль и как следует пожалеть себя Аркаша не успел.

— Где Новый?! — рявкнул Витя.

Оболочка Гоги, не переставая улыбаться, села по-турецки прямо в ледяную лужу, даже не вздрогнув.

— Ваши друзья в смертельной опасности. Вы не послушались меня, уцепившись за свои жизни и позволив мне ослабеть. Помочь я могу только одному из них. Вам нужно выбрать. И выбрать быстро.

Пух с Крюгером переглянулись.

«Степа», — мелькнула у Пуха предательская мыслишка. Шамана он знал мало, до конца так и не перестал относиться к нему с опаской, а Новенький столько пережил, что…

— Пошел в сраку! — крикнул Крюгер сидящему в луже демону. — Или всех спасай, или никого! Или скажи, где они, я сам всё порешаю!

Аркаше стало ужасно стыдно.

— Да! — вякнул он. — Один за всех — и все за одного!

— Это тоже возможно.

Гога Штаны залез в карман своих треников, вынул нож-бабочку, с которым никогда не расставался, почти незаметным движением кисти раскрыл его и протянул перед собой рукоятью вперед.

— Если не хотите выбирать, кто из ваших друзей умрет, — выбирайте, кто принесет себя в жертву ради их спасения.

Степа приоткрыл глаза и снова зажмурился — пульсирующая боль в затылке расправила огромные черные крылья. Вокруг тряслась и дребезжала металлическая тьма. Ныла левая кисть, как будто он неудачно упал. Рассеченная щека опухла и сочилась кровью из пореза — на повороте его, бесчувственного, мотнуло и приложило о металлический каркас сиденья «Нивы».

Он не сразу понял, где находится.

— Корень ученья горек, да плод его сладок, — донесся ровный голос Шварца. — Бабка говорила. Мать, я помню. Без терпенья нет ученья. Он потерпит. Я научу. Человек неученый что нож неточеный. Ха. Ха-ха! Нож. Намучится — научится. Всему научится. Как бабка. Недолго мучилась, старая. Этот молодой. Поучится. Помучится.

Борясь с приступами тошноты, Новенький пошевелил рукой. Бок подпирало что-то матерчатое, странно знакомое наощупь.

Сумка Шамана!

Черные крылья боли норовили окутать его, погрузить в блаженную бездну забвения.

Новенький несколько раз с силой зажмурился и снова открыл глаза. Крылья ненадолго отступили.

Стараясь не прислушиваться к кошмарным заклинаниям убийцы, он запустил руку в приоткрытую сумку. Должно же там быть что-нибудь, ну хоть что-нибудь, кроме пачек бесполезных денег и аккуратно смотанных боксерских бинтов!..

В первую секунду он не понял, что́ нащупал в сумке. Чужеродность, неуместность этого предмета никак не хотела помещаться в реальности — даже в той кошмарной реальности, в которой Новенький обнаружил себя этой ночью.

Ребристая рукоятка.

Спокойная прохладная продолговатость ствола.

Пистолет ТТ, который Шаману отдал Слон незадолго до своей гибели.

Фармацевт спустился в подвал и широко, с подвыванием, зевнул. Спать хотелось страшно, но суету с Шамановыми надо было поскорее закончить — у старшего выяснить, что он все-таки знал про сгоревшие на базаре документы (с этим поможет Хасим), а про младшего надо еще подумать. Пытать его вроде незачем, пацан совсем. Убивать тоже не хотелось, но по-любому придется: допустить, чтобы Шаманенок вырос и попытался отомстить за брата, было нельзя. Хаос хаосом, но лишние риски всегда нужно пресекать еще до того, как они станут рисками, — иначе потом заебешься расхлебывать.

Коля Фармацевт не просто так стал центровым бандитом Ростова и окрестностей — претендентов на это звание было много, но все они давно лежали в земле. Некоторые — по частям.

— Здоров, Хасим, — он церемонно обнялся с палачом, не обратив внимания на остальных присутствующих. — Как закончим тут, надо по Северному кладбищу перетереть, там Баламутовские борзеют. Сразу не уезжай, быстро побазарим — и расход.

Узбек молча кивнул и вздохнул. К чалтырьскому подвалу у него было двойственное отношение: с одной стороны, здесь он делал свою любимую работу (которая заодно была его любимым занятием в жизни — не каждому, конечно, везет так хорошо устроиться), а с другой — подвальные ступеньки причиняли его слоновьей туше страшные страдания. Сколько Хасим просил Фармацевта либо провести в подвал лифт, либо оборудовать пыточную снаружи, в каком-нибудь сарае, — нет, смеется, отмахивается. Мол, тут звукоизоляция хорошая, снаружи ничего не слышно. Тьфу. Большой человек, уважаемый, а без понимания. Кого в Чалтыре могут смутить человеческие вопли?..

Фармацевт огляделся. Человеком злым и тем более жестоким он себя не считал — в конце концов, личной неприязни к жертвам Хасима он почти никогда не испытывал, — но в чалтырьском подвале без крайней необходимости старался не бывать: влажный спертый воздух с медным привкусом, верстак с глубокими следами от топора, свисающие с низкого потолка цепи портили настроение и мешали сосредоточиться на по-настоящему важных стратегических вопросах. Сегодня, правда, такой вопрос решался как раз здесь: слишком долго (и явно неспроста!) где-то шкерился Шаман — с ним теперь было необходимо побеседовать лично, после чего удостовериться, что он больше никогда ни с кем не побеседует. На расправу с Шаманенком можно уже не оставаться, там вопрос быстрый и несложный — вон он сидит, трясется в шоке, на брата даже смотреть боится. Жалко пацана, конечно, но что ж теперь…

— Николай Ильич, я стул принесу? — встрял Амел. — Тут, по ходу, надолго.

Фармацевта неожиданно и сильно прибесила и дебильная формулировка вопроса, и предположение, что он будет сидеть на стульчике, как в театре, пока из Лехи мотают кишки, и сам факт присутствия здесь этого исполнительного, но тупого бугая.

— Пиздуй отсюда, — буркнул он в ответ. — Давай-давай, сделай так, чтобы я тебя искал.

Амел что-то поначалу извинительно заблекотал, но потом поймал бешеный взгляд босса, развернулся и потопал по ступенькам вверх.

— А это что за калека, блять? — мотнул Фармацевт подбородком в сторону Сиси, обращаясь к возившемуся с каким-то невидимым в полутьме электроприбором Хасиму.

— Этот пусть, — ответил Узбек.

Сися вжал голову в плечи и опасливо заблестел глазами в сторону старших.

«Как дворняга, блять», — с неприязнью подумал Фармацевт. Сходство усиливалось грязной повязкой на раздувшейся кисти, неопрятным спортивным костюмом и характерным запахом торчкового пота.

— Что «пусть»?

— Посмотрит пусть. Ума-разума наберется.

Фармацевт скривился, но спорить не стал: Хасим — ценный специалист; раз решил придержать доходягу при себе, значит, так надо.

— Сань, — вдруг прохрипел с верстака старший Шаманов.

Брат подкинулся в офисном кресле, звякнув двумя парами наручников.

— Упади, — непонятно сказал Леха.

Все, включая Фармацевта, недоуменно на него уставились.

— Голову разбей, — продолжал Шаман. — Об пол. Сильнее. Так быстро отмучаешься. Эти хуже сделают.

Саша дернулся, стиснул зубы и беззвучно заплакал. Бандиты в его сторону даже не посмотрели.

Хасим не без гордости фыркнул, отложил профессиональную электродрель и выковырнул из кармана спортивного костюма катушку черной изоленты.

— Тормози, — Фармацевт подошел к верстаку поближе и наклонился к Лехе. — Ну что ж ты так, братан.

Шаман молча отвел глаза.

— Нормальный парень, сообразительный, — продолжал бандит вполголоса. — И в такие блудняки влез. Дядя Коля, знаешь, не хуй собачий, с дядей Колей поумнее надо. Откуда про бумаги знал, братух?

— Отвечаю, случайно, — выдавил Леха.

Он прекрасно знал, о каких бумагах идет речь, и прекрасно понимал, что правильного ответа на вопросы Фармацевта не существовало. Проклинать себя за то, что не спалил мусарню молча, а полез копаться в столах, было уже поздно. Всё было уже поздно. Шаманов ненавидел себя за недостаточную твердость, за то, что пытался оправдываться вместо того, чтобы в последний раз с чувством послать всех нахуй, — мешало присутствие брата. Последняя отчаянная надежда: а вдруг, если он убедит бандита в том, что произошла случайность, Санька оставят в живых?..

— На барабане сектор «Приз», — пошутил Фармацевт цитатой из капитал-шоу «Поле чудес». — Будете продолжать игру?

Сися из своего угла гыгыкнул.

— Николай Ильич, отвечаю, я не знал…

Хасим Узбек без подсказок включил дрель и вонзил бешено вращающееся сверло в коленную чашечку старшего Шаманова.

Саша забился в офисном кресле и страшно закричал.

В уродливый и громоздкий бронежилет 6Б5 Азаркин влез, но от шлема наотрез отказался.

— Не, Кошак, каски сами носите. Я пас.

— Положено, — неприязненно сказал СОБРовский майор. Он-то, как и четверо его бойцов, был одет во всё полагающееся снаряжение (из-за громоздкости которого сотрудников спецподразделения называли «космонавтами»).

— Вам положено, мне хуй положено, — хмыкнул Азаркин, поймал на себе тяжелые взгляды и поспешил объяснить позицию. — Я ж чисто на наблюдении, после вас зайду. Там, Дим, надо, чтобы чисто было. Страшные люди. Сопротивление при аресте практически неизбежно! Даже гарантировано!

— Да я понял, — не по форме ответил Котиков вместо положенного «есть». — Не по твоим, товарищ майор, сомнительным раскладам. А потому, что мне эту мразь бандитскую валить — в удовольствие. Такую страну проебали, суки, на части раздербанили. Отдали вот этим гнидам на растерзание. У них и судьи все куплены, и на тюрьме всё в шоколаде будет…

Азаркин отключился от этого монолога, зажег новую сигарету от бычка только что докуренной и потер покрасневшие глаза свободной рукой. СОБРовцы, явно неоднократно слышавшие выступление начальника про проебанную страну и внесудебное насилие, в нужных местах кивали. Болванчики, блять, — с неожиданной для самого себя злобой подумал майор. Ладно, главное, чтобы отработали по красоте. Нормально всё в итоге сложилось. Все собрались в одном месте, где их сейчас и оставит СОБР. И Леха Шаман, некстати нашедший выписанные им, Азаркиным, ориентировки на оперативную разработку Фармацевта. И сам Фармацевт, который сто процентов не успокоится, пока не докопается, кто, что и зачем выписывал. И фармацевтовские приближенные, без которых бандит в Чалтырь точно не поедет. Всем хана. Всем. А тем, кто придет Фармацевту на замену (что кто-то обязательно придет, Азаркин не сомневался — он был опытным хищником), он уже сразу объяснит, как надо работать и что куда заносить, чтобы твои внутренности потом не собирали патологоанатомы по какому-нибудь подвалу. Или, например, промзоне. Всё будет хорошо. И совсем скоро.

Он вдруг зашелся плохим, мокрым кашлем. Задыхался, складывался пополам. В глазах мелькали желтые проблески.

— Табельное с собой? — невозмутимо спросил Кошак, дождавшись, пока Азаркин отдышится.

— А? — непонимающе посмотрел тот слезящимися глазами.

— Ствол? ПМ? Проверил, смазал? Под рукой держи. Мало ли.

— А, да, — отмахнулся тот, давясь поднявшейся из горла желчью.

Что-что, а про табельное оружие Азаркин никогда не забывал — работа была сложной и нервной, и возможность по необходимости быстро достать ствол играла в ней очень важную роль.

— Не учи ебаться, — Азаркин всё никак не мог продохнуть. — Че там, долго еще?

Окон у фургона УАЗ-452, больше известного как «буханка», не было: СОБР внимания к себе привлекать не любил. Облезлые серые бока, вылупленные в вечном изумлении круглые фары, паутина трещин внизу лобового стекла — по дорогам Ростова и области сновали сотни, если не тысячи этих неприметных машинок.

— Семь минут, — отозвался водитель. Это были, конечно, ростовские «семь минут»: выражение могло означать и «несколько секунд», и «когда доедем, блять, тогда и доедем».

— Почти на месте, — уточнил Котиков. — Выдвигаемся по сигналу, огонь на поражение.

— Есть! — хором гаркнули четверо СОБРовцев, чьих лиц за плексигласовыми забралами шлемов различить было невозможно.

Азаркин и не пытался — детей с ними не крестить.

— Кошак, я все-таки с тобой первым пойду. Там надо, ну, сразу понять, что ровно всё. Особо опасные преступники, хуе-мое. Давай каску.

Не скрывавший торжества («а я сразу говорил!») Котиков хмыкнул, достал из-под сиденья черный шлем СШ-68 и протянул его Азаркину.

— Товарищ майор, а нам «Сферы» когда дадут? Это говно — тяжелое и неудобное, — донеслось из-под чьего-то плексигласа.

Имелся в виду суперсовременный шлем «Сфера», которым оснащался московский ОМОН — предмет зависти всех региональных силовых подразделений.

— Как наворуются там в столице нашей родины городе-герое Москве, так и дадут, блять, — скривился Кошак. — Терпи, казак, атаманом будешь.

— Две минуты готовность, — вклинился водитель.

Азаркин надел шлем (действительно тяжелый и неудобный) и вынул из плечевой кобуры ПМ.

Амелу, курящему на крыльце, и селюку, приставленному к дверям, осталось жить полторы минуты.

— Я усну, но когда-нибудь снова проснусь — может быть, через сотни или тысячи лет. А ваши жизни — искорки в бесконечной черноте, которыми вы боитесь даже разжечь костер. Вам проще погаснуть, чем…

— Ой, завали уже, понял, — Крюгер осознал, что терять ему больше нечего, и окончательно осмелел. — Заебал! Давай там, не знаю, засыпай или уебывай. Короче, спокойной ночи, малыши!

Оболочка Гоги, не переставая улыбаться, сложила выкидуху и зашвырнула ее куда-то в стылую нахаловскую тьму.

— Я не встречал никого, похожего на вас, за многие тысячелетия, — ответил спавший под курганами. — От вас исходит свет. Даже то, что вы переживаете за меня, чей вдох равен трем вашим жизням, невероятно. Но мне пора уходить. Куда я теперь? Я перестану быть.

Аркаша, думавший, что слёз в нем больше не осталось, вдруг всхлипнул.

По заплывшей щеке Крюгера прокатилась слеза, которую он с ненавистью вытер кулаком — и ойкнул от неожиданной боли. Он не знал, что́ сделал с дядей Геной, пребывая в розовой вате, но чувствовал, что ничего хорошего — от этого даже расплывающийся на половину лица синяк казался правильным и каким-то героическим.

— Прощайте, — сказал демон.

Улыбка, растягивавшая лицо Гоги Штаны, едва заметно померкла.

— Я, наверное, подкреплюсь на дорожку.

Не вставая с земли, Штаны поднял голову к желто-черному небу и захохотал — сначала как бы лениво, а потом истерически, взахлеб. Его глаза заволокли черные катаракты.

Пух отскочил назад, поскользнулся в луже и в очередной раз за последние несколько часов плюхнулся в жидкую грязь.

Крюгер остался стоять на месте, до боли стиснув кулаки. Его трясло.

— У меня есть еще одно дело, — смех Гоги оборвался, а в глазах снова замерцал чужой злобный разум. — А на вашем месте я бы отправился туда, где всё началось.

Штаны снова забился в истерическом хохоте.

Через минуту, показавшуюся пацанам вечностью, бездыханный директор по производству повалился на спину. Нахаловская грязь издала довольный чавкающий звук.

— Танаис! — хором заорали Пух с Крюгером.

Заходившийся криком Саша вдруг осекся и широко улыбнулся. Слёзы на его щеках моментально высохли.

Сися, которому было не по себе от кровищи и особенно от профессиональных движений Хасима, обернулся на вдруг образовавшуюся тишину, выпучил глаза и замер.

В груди кольнуло.

К офисному креслу был прикован не Шаманенок, которому оставалось жить минут десять — пятнадцать.

Из офисного кресла лыбилась тварь из «Нивы».

Тварь встретилась с ним глазами, в которых вдруг сверкнуло узнавание. Улыбка стала еще шире. Сверкнуло в глазах и что-то еще: обещание. Предвкушение. Голод.

По Сисиной ноге побежала горячая струйка.

То, что больше не было младшим Шамановым, дотянулось левой рукой до правого наручника и легко, не глядя, разломало его в ладони, как засохший бублик. На левый наручник существо времени не тратило — дернуло запястьем, играючи разорвав цепь.

— Николай Ильич!.. — захрипел, немного очухавшись, Сися. Он пытался расстегнуть свою поясную сумку, где лежал ствол, но дрожащие пальцы не слушались. — Фарма…

Оболочка Шаманенка двигалась с такой нечеловеческой скоростью и била с такой нечеловеческой силой, что Сися потерял сознание еще до того, как соприкоснулся с полом. В этом ему повезло: в противном случае болевой шок от раздробленной в щепки скулы, сломанной в трех местах челюсти, порванной барабанной перепонки и треснувшей лобной кости, скорее всего, убил бы его на месте.

Фармацевт сначала увидел улыбку, и только потом — ствол «макарова», смотрящий ему между глаз.

Улыбка была гораздо страшнее.

Держа выхваченный из сумки ушатанного Сиси пистолет, Саша Шаманов сказал:

— Жаль, что у нас так мало времени.

И нажал спусковой крючок.

Палец Саши напрягся и побелел, но крючок не сдвинулся и на долю миллиметра.

— Я не… — сказал он вдруг нормальным, не кошмарным голосом. — Я не могу…

Фармацевт легко, одним движением отступил с линии огня, выхватил из кармана своей замшевой куртки ТТ, навел пистолет на Шаманова-младшего и выстрелил.

Не дыша, Новенький потащил ствол из сумки. ТТ лез нехотя, рывками, — его, кажется, опутали брошенные Шаманом бинты.

— Батя как лучше хотел. Научил тебя. И меня. Многих бы научил, да не успел. Я неученый был, когда зарезал его. Но я лучше учитель! Заслуженный учитель! Ха! Всех научу. И сучонка. И друзей его. И невест буду учить. Пусть уму-разуму набираются.

«Нива» подпрыгивала, пробираясь по неровной дороге.

Рукоятка пистолета ласково, как там всегда и была, лежала в ладони. У Степы были длинные пальцы — мама говорила, что артистические, и всё собиралась отдать его в музыкальную школу, да что-то всё время мешало: то переезды, то проблемы на работе, то его, Степины, яростные протесты. Всегда что-то мешает — до тех пор, пока не становится поздно.

Новенький не то чтобы отгонял от себя мысли о том, что случилось с бабой Галей и с Машкой, — нет, эти мысли просто не помещались в голове, не могли проскользнуть через черные крылья боли. Он понимал, что рано или поздно эти мысли прорвутся через любую преграду, захватят его полностью и унесут в такие бездны, о существовании которых он раньше даже не догадывался. Ад, в котором он жил в последние месяцы, покажется по-своему неплохой жизнью по сравнению с тем, что его ждет.

Это, конечно, если Шварц его раньше не убьет, — вряд ли они просто едут покататься.

Выход был только один.

Рукоятка ТТ согрелась в его ладони и казалась не частью боевого оружия, а чем-то уютным и домашним, как резиновая игрушка с пищалкой.

Несмотря на боль и подступающий ад, Степа улыбнулся в потемках багажника «Нивы». Он впервые обладал властью и полным контролем над своей жизнью. Он точно знал, что агония, горе, мука скоро закончатся — потому что он так решил и потому что он готов поставить во всём этом точку.

Всё, что оставалось сделать, — это поднять руку с пистолетом к виску и нажать спусковой крючок.

Степа вспомнил слова демона, сказанные сквозь улыбку Бычихи — про жертвоприношение и помощь друзьям. Вот и прекрасно! Одним выстрелом он убьет двух зайцев: закончит кошмар, в который превратилась его жизнь, и отдаст свое последнее дыхание демону, чтобы тот оберегал Пуха, Крюгера и Шамана от кошмара, в который рано или поздно, так или иначе превратятся уже их жизни.

Новенький лучше их всех знал, как остры зубы голодного мира.

— Да пиздит он, понял, — Крюгер злобно вытер влажную щеку, не обращая внимания на отозвавшийся болью синяк. — Как дышит!

— Зачем ему врать-то, — Пух старался не смотреть в сторону валявшегося в луже мертвеца.

— Ты не понял еще, дебил?! Он всё время врет! Он на постой что-то, сука, вынимает из нас! Ему нравится втравливать нас в блудняки, понял! Он этим питается!

— Вить, послушай…

— Да пошел ты в сраку, — огрызнулся Крюгер и рванул вниз по темной 5-й линии, не разбирая дороги.

Хлопнуло чье-то окно.

— А ну завалили там, сучата, — рыкнул мужской голос. — Четвертый час ночи, еб вашу Машу!

Аркаша не успел решить, гнаться ему за Крюгером или просто забиться в подкатывающей истерике, — из-за кривого поворота на улицу 12 февраля (Пуху всегда было интересно, что же такого произошло 12 февраля, — но не настолько интересно, чтобы пытаться это выяснить) выдвинулась железная тень со включенными габаритными огнями.

Водитель был явно местным: по Нахаловке с фарами ночью ездили только мусора и заблудившиеся. Первые без крайней необходимости старались в этих краях не показываться, а вторые быстро выясняли, что машина им, в сущности, совершенно не нужна — жизнь и здоровье гораздо ценнее.

Пух замер, парализованный страхом.

Из темноты так же стремительно, как только что в ней скрылся, появился Крюгер: волосы дыбом, стиснутые кулаки, горящие решимостью глаза; даже заплывший правый. Его ярость и отчаяние срочно требовали выхода — кто приближался к разоренному дому Новенького, значения не имело. Витя был готов к бою — даже к своему последнему бою. Еще и лучше, чтобы к последнему.

Хлопнула дверь припарковавшегося рядом «крузака».

— Блять, это вы что ли, пиздюки, Гогу ушатали? — удивленно, без зла, спросил знакомый голос, который друзья сто раз слышали из соседнего дома, когда навещали Новенького, — он отвечал матюками на вопли другого голоса, визгливого женского.

Бык зажег карманный фонарик и посветил на замерших в тонком желтом луче Крюгера и Пуха.

— Нормальная смена растет, отлично, нихуя себе! — хмыкнул степин сосед.

Мстить за своего… кого? Друга? Подельника? Кем бы ни была последняя жертва спавшего под курганами, мстить за него Бык явно не собирался — в первую очередь потому, что был конкретно пьян. Теплый водочный дух добивал за несколько метров — и как-то даже, как с удивлением подумал Аркаша, успокаивал.

Бык был по-синему общителен, хотя пацаны так и не сказали ни слова.

— А я не могу в этом ебаном Дивноморском, — объяснил он, словно продолжая ранее начатый разговор. — Людка мозга делает, дети орут, холодно — жопа, скучно. Сказал, за мясом сгоняю, а сам сюда, Гогу проведать, поняли?!

Сосед Новенького запрокинул голову и заржал. Из Дивноморского он ехал часов семь, останавливаясь в придорожных кабаках и выпивая там по стакану-два, — за мяском съездил, называется!.. Почему-то это выражение, даже произносимое мысленно, Быка страшно веселило.

Снова хлопнуло окно.

— Я выйду сейчас, пиздец вам!

— Ниче не перепутал, курица, блять? — уже без смеха сказал Бык в сторону окна, маякнув туда фонариком.

— Я извиняюсь, — буркнули оттуда и затихли.

— Помогите нам, — вдруг сказал Пух.

— Это не мы… Ну… Друга вашего убили, — добавил Крюгер и тут же заткнулся, ужаснувшись собственным словам.

— Гогу-то?.. Да я по курсам, что не вы. Гогу, малой, было кому завалить. Судьба, значит, такая.

— Помогите нам, — громче повторил Аркаша срывающимся голосом.

— Вы хули ночью по Нахаловке шароебитесь? — вдруг сообразил стремительно трезвеющий Бык. — Обидел кто-то? По домам закинуть?

— Нам в Танаис надо, — сказал Пух. — Очень срочно. Иначе…

Он осекся. Конечно, этот медведеобразный мужчина сейчас начнет нести обычную взрослую чушь про милицию и родителей, задавать не имеющие отношения к делу вопросы и никуда их не повезет — про Танаис Аркаша сказал наугад. Он, в отличие от Крюгера, почему-то был твердо уверен, что демон помогает им спасти друга.

— Поехали, хули стоять, — бодро отозвался Бык. Он был готов к любым приключениям, лишь бы не торчать в четырех стенах с женой и гиперактивными толстыми детьми.

Крюгер вылупился на цеховика с отвисшей челюстью.

— А… — сдавленно вякнул Пух.

— Едем-нет? — Бык уже лез на водительское сиденье своего семилетнего «лэнд крузера». — Я в дом не пойду, там сто пудов либо мусора, либо Фармацевта люди, либо еще хуйня какая-нибудь. В Дивноморское это ебаное обратно по-любому не поеду. В Танаис прокатимся, базаров ноль. Куда там конкретно?

Друзья переглянулись и бросились к автомобилю.

— В Недвиговку, — сказал Крюгер.

— К Мертвому Донцу, — пропыхтел Пух.

Фармацевт попал Саше в бедро — тот упал, прежде чем успел понять, что произошло. Мысли плавали в остатках розовой ваты, разум готов был отключиться от боли, поэтому включились инстинкты: младший Шаман пополз под верстак, на котором пытали его брата.

— Что за хуйня?! — Хасим выключил дрель и непонимающе вертел головой. Он не слышал сам себя: выстрел в замкнутом помещении до сих пор звенел между ушами. Стоило на минуту отвлечься!.. Сися валяется в углу бездыханной переломанной грудой; недобитый Шаманенок ползет, оставляя за собой кровавый след; Николай Ильич судорожно зевает, пытаясь справиться с заложенными ушами. Как можно работать в таких условиях, совершенно непонятно!

Леха застонал и попытался посмотреть в сторону брата, но зажатая в тисках голова позволяла только скосить глаза.

— Сука, — раздраженно сказал Фармацевт. — Нахуй ты этого торчка сюда притащил?! Нахуй ему ствол дал?! А если бы…

Он не успел договорить.

— Всем оставаться на своих местах! Милиция!

В подвале вдруг стало очень тесно из-за космонавтов в бронежилетах.

Узбек аккуратно положил дрель на верстак, опустился на четвереньки, уперся лбом в пол и закрыл голову руками.

Фармацевт, впрочем, был спокоен — несмотря на дула пяти направленных на него автоматов. Он лениво поднял руки на высоту плеч и хмыкнул.

— Пашка, это чего за номера еще? — спросил бандит, заглядывая за спины СОБРовцам. — Тебе в конверт недокладывают? Так позвонил бы, спросил по-людски. Вот вы, конечно, ментовски́е…

Забыв об осторожности, взбешенный фамильярным обращением и взволнованный близостью финального гамбита, Азаркин выломался из-за спин растерявшихся СОБРовцев и подскочил к ненавистному бандиту.

— Закрой пасть! — взревел он, уперев ствол табельного Фармацевту в подбородок.

— Закрыл, закрыл, — примирительно ответил тот сквозь сжатые челюсти. — Я так понимаю, договоренности будем пересматривать?

— Не было у меня с тобой, мразью, никаких договоренностей! — Азаркина трясло.

— Всё, хорош, — подал голос Кошак. — Товарищ майор, с линии огня съебался. Мы тут не базарить приехали.

Фармацевт посмотрел через плечо низкорослого Азаркина на нового собеседника.

— А то можем и пообщаться. Ты, я вижу, человек военный, при понятиях. С Пашкой-то, сам видишь, дела не будет — то истерика, то не в настроении, как баба. Чисто сопли вытирать, успокаивать и подарки дарить, чтобы не плакал.

Котиков хмыкнул из-за бликующего плексигласа забрала. Бандос-то, кажется, неплохо знал майора Азаркина.

— С-с-сука, — зашипел тот — и осекся.

Фармацевт во второй раз за несколько минут увидел на расстоянии вытянутой руки кошмарную улыбку — но теперь она располовинивала лицо не Шаманенка, а майора Павла Азаркина.

Оболочка милиционера повернула голову в сторону братьев Шамановых и сказала:

— Прощайте. Теперь точно всё.

Отреагировать на этот неожиданный поворот событий никто из присутствующих не успел.

Тонущий в боли и теряющий сознание от потери крови Саша спокойно подумал, что у него начались предсмертные галлюцинации.

Улыбающийся майор Азаркин неуловимым для глаз движением развернулся, приставил ПМ к забралу шлема Котикова и дважды выстрелил в упор.

Оказалось, что в тесном пространстве багажника двухдверной «Нивы» невозможно не то что поднести пистолет к собственной голове, но и вообще пошевелиться. Новенького накрыла паника. Он чувствовал, что ад вот-вот его захлестнет — начнется истерика и его услышит похититель.

Умирать было совсем не страшно.

Кошмарное бормотание с водительского сиденья, к которому пленник старался не прислушиваться, вдруг прекратилось.

«Нива» сбавила ход.

Степу накрыла паника: слишком долго возился!..

Машина остановилась. Хлопнула водительская дверь.

Щелкнул замок багажника — Шварц, несмотря на свое состояние, не забыл запереть его на ключ.

Новенький, не разжимая руки на рукояти пистолета, попытался сделать вид, что всё еще без сознания, — лежал не шевелясь и не открывая глаз.

— Не умеешь — не берись, — проскрипел Шварц и ударил его по лицу.

Степа вскрикнул. Притворяться смысла больше не было.

— Вылазь.

Было всё еще темно; эта ночь и не думала заканчиваться.

«А вдруг так всегда теперь и будет?» — отрешенно подумал Новенький, выкарабкиваясь из автомобиля. Никакого больше света, никакой весны, никаких летних каникул — только бесконечная стылая тьма, пахнущая прелыми листьями и истоптанной грязью. Для него-то всё давно уже стало нескончаемой ночью, так пусть теперь и для всех остальных тоже.

Он ойкнул и недоуменно посмотрел на рукав своей грязной куртки — там откуда-то взялся тонкий надрез, быстро набрякающий кровью.

Шварц опустил руку с ножом, посмотрел в пространство над левым плечом пленника и сказал:

— Я не буду спешить. Я понял. Он не научится так. Хорошо. Хорошо.

Он вдруг дал сам себе пощечину.

Степа впервые рассмотрел вблизи убийцу бабы Гали: низкорослого, кривого парня, одетого в грязный кожан на два размера больше. Нос, превратившийся в кривой отросток посреди лица (Степа этого, конечно, не знал, но нос пятилетнему Шварцу, тогда еще не бывшему Шварцем, раздробил молотком батя — это был один из первых важных уроков). Клочья седых волос на неровном черепе. Вонь, ужасная вонь от ботинок, изо рта, из подмышек, изнутри. Страшнее всего были глаза: ничего не выражающие, как пуговицы.

— Пошли.

Похититель толкнул Степу в направлении Мертвого Донца — в потемках непонятно было, где конкретно находится река, но ориентироваться можно было по штыну прелых водорослей.

— …Раков ловить, — сказал вдруг Шварц. — Кошку убить, в мешок и в реку. Они на нее сползаются, едят. Батя научил.

Кошку убить… Новенький заплакал, вспомнив Машку. Последняя ниточка, связывавшая его с мамой. Никому ничего плохого не сделавший зверек… Она даже мух не ловила, боялась их. А мышей у них с бабой Галей и так не было; нечего им, мышам, было есть.

— Пошел. Че стоишь.

Лезвие ножа сверкнуло в лунном свете, на секунду пробившемся из-за затянувших небо туч.

Новенький отскочил, выхватил из оставшейся в багажнике сумки ствол и поднес его к своему виску.

Шварц недоуменно захлопал глазами.

— Отдай! Нельзя, грех! Так ничему не научишься! Я тебя сам научу.

Новенькому показалось, что он слышит приближающийся шум автомобильного мотора, но значения это уже не имело.

Палец напрягся на спусковом крючке.

Наконец-то всё закончится.

— Как там тебя зовут, — спокойно сказал Степа в пустоту. — Демон, не знаю. Это тебе. Забери меня. Помоги пацанам.

Справившийся с оторопью Шварц взревел и бросился к пленнику, подняв руку с ножом. Мать металась и визжала в его разуме, как пойманная на приманку для раков дворовая кошка.

Бык так толком и не понял, чего от него хотят пацаны, но быстро вошел в синеватый азарт погони. Он выжимал из «крузака» все его немалые лошадиные силы, пролетал мигающие желтым по случаю ночного времени светофоры, не снимал ногу с газа даже на поворотах. Пух с Витей повизгивали и мотались по заднему сиденью. Расстояние от города до Танаиса они преодолели за какие-то четверть часа — Аркаша успел подумать, что это, наверное, новый мировой рекорд.

— Че там, куда? — рыкнул Бык, влетая на единственную недвиговскую улицу.

Справа пронесся дом Амела, куда всего несколько недель назад ломился Крюгер. Ни одно окно в доме не горело.

— К реке, — выдавил Пух. — Там дороги нет, мы так дойдем.

— Кому всрались дороги!

Бык не зря покупал именно «Land Cruiser» — к другим внедорожникам он относился с нескрываемым презрением, считая их бандитскими выебонами. Вот на «крузаке» по необходимости можно было и грязь помесить, и сгонять в хутора за свежей бараниной, и красиво подъехать к ресторану «У борца» на Западном. Универсальная машина, епта! Каждая копейка отбилась!

«Крузак» затрясся крупной дрожью на прибрежных выбоинах, завозил задними колесами в лужах, но ходу не сбавил.

— Это че там, ваши? — Бык вглядывался через грязное лобовое стекло в какую-то движуху прямо по курсу. Там стояла, по ходу действия, «Нива», у которой были заметны два силуэта.

— Газу, газу! — заорал Крюгер, перегибаясь вперед через пассажирское сиденье.

В этот момент силуэты у «Нивы» озарила вспышка.

Грохот выстрела пришел чуть позже.

Время остановилось.

Оболочка Азаркина убила отряд СОБРа за двадцать две секунды.

Еще до того, как труп Котикова коснулся земли, улыбающийся Азаркин одним движением раскрошил шейные позвонки одного СОБРовца.

Выхватил «калашников» из рук второго и приставил его снизу к подбородку третьего.

Выстрел.

Отшвырнул оружие в сторону, голыми руками разорвал бронежилет на груди четвертого и толкнул его в сторону второго, поднимающего ПМ трясущимися руками.

Выстрел.

Последний уцелевший милиционер отбросил пистолет и понял руки.

— Майор, оказывается, был способен на многое. Практически на всё, — сказала ему оболочка паучьим голосом и одним страшным ударом проломила и забрало шлема, и лицевые кости.

Азаркин перестал улыбаться и непонимающе уставился на свой окровавленный раздробленный кулак. На лежащий прямо перед ним труп в камуфляже. На облачка порохового дыма, поднимавшиеся к подвальному потолку. На выпучившего глаза Фармацевта, выглядывающего из-за офисного кресла.

Майор сначала тихо, а потом в голос завыл.

Перед тем как уплыть в беспамятство, Саша ощутил то, что потом сформулировал как «отсутствие присутствия», — пропало ощущение, что кто-то невидимый стоит прямо за его спиной, не покидавшее Шамана с самого ебучего Танаиса. Пришло облегчение — и вместе с ним почему-то ощущение потери. Сгустилась пустота. Он потерял сознание.

Отвыкший от физических нагрузок Азаркин вдруг задохнулся кашлем — его словно разрывало на части рвущееся изнутри чудовище. Майор упал на колени, содрогаясь в конвульсиях.

Фармацевт довольно быстро, с учетом обстоятельств, взял себя в руки. Он не понимал, что́ нашло на борзого, но плюгавого Азаркина, и понимать этого не хотел — тот явно только что избавил его от серьезных непоняток, а скорее всего, и от пули в жбан.

Он выпрямился, с неудовольствием потер прилетевшие на рукав замшевой куртки капли чьей-то крови («блять, выбросить придется — кровищу хер отстираешь») и приблизился к захлебывающемуся кашлем милиционеру. Постоял рядом. Присел на корточки.

— Паш, на меня посмотри.

Азаркин мотал головой — у него не получалось вздохнуть, внутренности горели, горло раздирало, как когтями. Из уголка майорского рта протянулась ниточка слюны. Фармацевт поцокал языком с фальшивым сочувствием.

— Ну что ж ты, Пашка, так себя не уважаешь. Курить в нашем возрасте — то дело такое. Как там, знаешь, в тридцон у организма гарантия заканчивается, дальше уже чинить дорого.

Николай Ильич хмыкнул собственной шутке, которую услышал от каких-то болтливых транспортных мусоров в сауне — вот она, шутка, к своим-то и вернулась.

Азаркин раздирал ногтями собственное горло. Его кашель превратился в низкий вой, прерываемый булькающими звуками откуда-то изнутри, из легких. Фармацевт брезгливо взял его за подбородок, поднял майорское лицо к своему и посмотрел в красные слезящиеся глаза.

— Ты ж всю дорогу под меня рыл, да? — кажется, с искренним удивлением спросил он. — По мусорским темам не получилось, Леха твои цидульки спалил. Напрямую у тебя очко жим-жим со мной закуситься. И ты решил по беспределу завалить, да? Как там это у вас называется, при попытке сопротивления аресту? Ох, Пашка-Пашка… До седых мудей дожил, а такой еблан. У вас же самые беспредельщики там в мусарне. Тебя б тоже тут оставили, чтоб не пиздел много, так ты первый подсуетился. Да толку от этого не будет.

Майор попытался мотнуть головой, но сил хватило только на то, чтобы давиться кашлем и сипеть.

Фармацевт, не выпуская подбородка, чуть отстранился — человеком он был брезгливым; не дай бог хоть капля слюны этого мудака долетит.

— Тебе ж, Пашка, пиздец теперь. Был бы поумнее — застрелился бы нахуй. Я тебя год буду на куски резать.

Только сейчас Азаркин понял, что́ он сделал. Только сейчас начал догадываться, какая ниточка протянулась между лыбящимся малолетним придурком в обезьяннике и пятью мертвыми телами, усеивающими подвал. Надо было застрелить его тогда, в гаражах, — а сам потом как-нибудь бы выкрутился, в первый раз, что ли…

Майор решил, что он способен напугать того, кого боялся даже Монгол. Майору надо было бежать.

Бежать было больше некуда.

В левой части майорской груди словно лопнула туго натянутая струна. Он умоляюще посмотрел на Фармацевта снизу вверх. Захрипел. Попробовал вдохнуть. Не смог: тело сжимали железные обручи. В последний раз дернулся.

Его подбородок выскользнул из ладони бандита.

Голова соприкоснулась с полом с гулким звуком (шлем он потерял где-то между гибелью второго и четвертого СОБРовца).

Майор Азаркин умер.

— Тьфу, блять, да что за день такой сегодня, — Фармацевт выпрямился и брезгливо вытер ладони о штанины своих черных джинсов «Wrangler». — Всё через жопу. Хоть с этого бы спросил, так нет… Хасим! Ты хоть живой там?

— Живой, живой… — пропыхтел осторожный Узбек, только сейчас осмелившийся выпрямиться. — Живее всех живых.

— Валить надо отсюда. И из города, по-резкому, — сказал бандит. — Тут всё, жизни не будет нам больше. Отряд мусоров в минусе, никто разбираться не будет, кто да что. Нас стопудняк закроют, еще и намотают там из висяков своих, чтобы до смерти не вышли. А в Москве медали получат, суки. И грамоты почетные.

— А на мне ничего нет, — обиженно ответил Хасим. — Меня-то за что закрывать? Они ж сами тут беспредельничать начали, сами друг друга и положили.

— В пресс-хате найдут, за что тебя закрыть, — огрызнулся босс.

Хасим обиженно забормотал, но упрямиться не стал. Он поднял с пола дрель, рукавом вытер сверло от крови и начал аккуратно сматывать провод — вещь-то хорошая, пригодится еще. Задел жирным локтем прикованного к верстаку Леху, сказал, как будто только что вспомнив:

— А с этим что?

— Я, честно, хуй знает. — Фармацевт подошел к Шаману, побарабанил пальцами по краю железного стола и задумчиво продолжил: — Пашка-то покойный, видишь, мразью напрягающей оказался — подвел пацана под замес. Не по-людски мы с тобой, Хасим, поступаем.

Хасим домотал провод на ручку дрели, положил инструмент на верстак и без выражения уставился на Фармацевта.

— А с другой стороны, — сказал бандит, — нам с тобой сейчас лишние свидетели нахуй не вперлись, и так ситуация косяковая. Так что давай, доделывай по-быстрому — и по съебам.

Узбек пожал плечами (наше дело, мол, татарское — эту неприличную поговорку он очень любил, хоть татарином и не был), переместился в изголовье верстака и положил ладонь на рычаг тисков, в которые была зажата голова Лехи.

— Николай Ильич, — промычал старший Шаманов. — Я никому… Ничего… Отпустите.

— Ну Лех, — как бы с сожалением ответил Фармацевт. — Я ж всё понимаю. Без обид, по-братски. Ты бы на моем месте так же поступил, а то потом всю жизнь ходить оглядываться — нахуй оно надо. У меня и так головняков теперь пиздец сколько, сам понимаешь. Всё, Хасим, давай.

Пухлая рука крутанула рычаг.

Новенький вдруг увидел всё происходящее со стороны — как будто он висел в воздухе чуть выше собственного правого плеча. Оскаленные коричневые зубы рванувшего к нему Шварца. Фары откуда-то взявшегося джипа, несущегося по берегу в их сторону. Чуть посветлевшее черное небо, предвещающее скорый рассвет. Его рука с найденным в сумке пистолетом.

Степа медленно, как в рапиде, убрал руку с оружием от своего виска и направил ствол на Шварца.

Вместо того чтобы раздавить голову Лехи Шаманова в своих железных челюстях, тиски ослабили хватку.

Фармацевт не сразу сообразил, что палач крутанул ручку против часовой стрелки, — а когда сообразил, было уже поздно.

— А ты мне когда собирался сказать, что под мусоров лег? — мягко спросил Хасим, по рукоять погружая охотничий нож ВОРСМА ВФ-2 между вторым и третьим нижними ребрами Фармацевта.

Нож был неброский, без выебонов, но острый и надежный; Узбек перепробовал много разных, но у местных новоделов была ломучая, плохая сталь, а импортные выглядели слишком вычурно: с гардами, зазубринами, кровостоками и прочей беспонтовой херней. Ножевой завод «Октябрь» в городе Ворсма Горьковской области выпускал вещи минималистичные, по-хорошему простецкие, с одним предназначением — резать плоть.

Фармацевт всхлипнул и недоуменно посмотрел на расцветающий на замшевой куртке алый цветок.

— И не только сам лег, но и меня подложил.

ВФ-2 ужалил бандита чуть выше, между третьим и четвертым ребром.

— Не спросил, не предупредил. А я, может быть, с мусорами принципиально на одном поле срать не сажусь.

Хасим с неожиданной для его тучного тела быстротой выдернул нож и вонзил его снизу вверх под подбородок Фармацевта, пригвоздив язык бандита к нёбу и вогнав острие в мозг.

— Не по-пацански, Коля, получилось, — грустно сказал Узбек вслед оседающему на пол телу. Непонятно было, что он имеет в виду: сучий заход покойного босса или то, что он с боссом только что сделал.

Хасим с кряхтением нагнулся, выбрал не перемазанную кровью часть замшевой куртки и тщательно вытер ВФ-2. Встретился глазами с полумертвым от страха и кровопотери Лехой. Помолчал, раздумывая.

— Не ссы, Шаман. Я ж не такая гнида беспредельная, как этот был, — сказал наконец Узбек. — У меня понятия, уважение.

Он отомкнул одну из цепей, сковывавших Леху, и вложил ключ от второго амбарного замка в его освободившуюся руку.

— Дальше сам справишься. Мне еще по лестнице этой ебаной корячиться.

— Хасим… Слушай… Спасибо, — выдавил Шаманов вслед удаляющейся жирной спине, обтянутой безразмерным «Адидасом».

Леха плакал.

Узбек, уже поставивший ногу на первую ступеньку, обернулся, словно что-то вспомнив.

— Ты, Лех, по жизни лучше другим чем-то займись. Не твоя это тема, по ходу. И, слышишь, ты меня не ищи потом, оно тебе же, вася, хуже обернется.

Старший Шаманов яростно замотал вынутой из тисков головой.

— Или ищи, мне похую, — хрюкнул палач и заскрипел ступеньками.

Леха, отомкнувший второй замок и кинувшийся приводить в чувство брата, не услышал, как в дальнем углу подвала застонал искалеченный совместными усилиями Саши и демона Сися.

Степа вспомнил мамину улыбку.

Папину вечную небритость.

Бабушкин айвовый компот.

Машкины бездонные зеленые глаза, словно знавшие о нем намного больше, чем он знал о себе сам.

— Мразь, — твердо сказал он и выстрелил Шварцу в лицо.

Тот опрокинулся назад, словно на полной скорости налетев на невидимую стену, и рухнул на спину в облаке кровавых брызг, осколков черепа и раскрошенных зубов.

Новенький не улыбался.

— Блять, Патрашин, ну какого хуя ты за этими лишенцами не смотришь?! Оформлять теперь, рапорты-хуяпорты, без премии останемся!..

— За каждым смотреть, товарищ капитан, — поломается кровать. Вздернулся и вздернулся, первый он такой, что ли. В полной мере, так сказать, ощутил раскаяние в стенах одиночной камеры, не совладал с нахлынувшим сожалением о содеянном, скрутил, понимаешь, простынь…

— Простыню! Село, блять.

— Виноват, товарищ капитан. Скрутил простыню и свел, если можно так выразиться, счеты со своей никчемной жизнью.

— Ты его сам, что ли, удавил? Ну-ка в глаза посмотри!

— Я?! Обижаете, товарищ капитан. Всрался он мне. Калека же убогий — весь переломанный, зубов нет, челюсть только вот недавно заросла. Да и на голову, как говорится, ебнутый. Грех на душу! Ересь какую-то нес последние дни, блажил, я хотел в строгач отвести да поморозить там с недельку, а он вон сам управился.

— Ладно, хер с тобой, Патрашин. Давай там, катай рапорт, как ты говорил: в полной мере не совладал, вот эта вся хуйня… Кто их, торчков ебаных, считает.

— Точно так, товарищ капитан.

— А что он моросил-то? Ты говоришь, блажил. Не посдавал никого под шумок?

— Так ебанутый, говорю же. Кричал, по типу, забери мою жизнь, во имя тебя, про божественные улыбки какие-то.

— Сука, наркоман сраный. Это тот, как его, Сиськин? Которого СОБР разломал в Чалтыре?

— Ситников. Он, да.

— Улыбки, блять. Райкин нашелся. Всё, Патрашин, свободен.

— Слушаюсь… А, товарищ капитан! Там трупик кремировать бы по-тихому.

— А что за спешка?

— Да мне как-то он… Не очень. Ну, страшно мне.

— Ты че несешь, Патрашин?! Тоже под шумок ебнулся со своим подопечным?!

— Да он лыбится лежит. Вскрыли уже на больничке, внутренности вынули, глаза — а он всё лыбится. Да жутко так, не могу. Как будто анекдот сейчас расскажет. А кто тот анекдот услышит, тот уже и не человек больше.