Гадость!

День был прекрасным, солнечным. Пахло нагретым асфальтом, сиренью, городской сухой пылью.

Какая же гадость!

Я ковылял по тротуару, поглядывая на прохожих. Те спешили по своим делам — в университет, на работу, в магазин. Погруженные в суету, сливаясь с потоком шума машин и гула, походили они на пчел. А жужжание рекламных баннеров только усиливало эффект улья.

И только я никуда не спешил.

Долгожданная пенсия, которую я так вожделенно ждал всю жизнь и которую успел идеализировать, оказалась не такой уж и привлекательной.

Гадость! Какая же гадость!

Да, не нужно было вставать ранним утром и можно спать сколько хочешь. Только вот в старости спать уже и не хотелось, мучила бессонница. Мечталось, что в освободившееся время можно будет заняться тем, что действительно нравится. Да только вот лихо играть на гитаре как прежде уже не получалось — пальцы крутило артритом. Путешествовать? Ага, как же! На такую-то пенсию? Смех!

— Гадость! — процедил я сквозь зубы, остановившись у пешеходного перехода.

Говорить с самим собой — это тоже бесплатное приложение к пенсии. Все пытаюсь держать себя, но не получается.

Поток людей тоже остановился. Красный глаз светофора лениво принялся отсчитывать время, оставшееся до следующего старта новому марафону.

Я глянул на толпу. Каждый уткнулся в свой телефон, не замечая ничего вокруг.

«Интересно, если я упаду и буду биться в приступе, хоть кто-нибудь обратит на это внимание?»

Но проверять все же не стал — понял, что старика-затейника живо определят в психушку. А родных нет, которые могли бы подтвердить, что я не сумасшедший.

Загорелся зеленый сигнал светофора, толпа бурной рекой понеслась вперед. Я же остался на месте.

Я вдруг понял, что не знаю куда иду. Вроде вышел из дома, чтобы хлеба купить, зашел в магазин, но не взял — свежего еще не завезли. Поговорил с продавщицей Дашей о всяких пустяках, сказал, что ей забегу позже. Симпатичная она, добрая. Потом пошел. Просто пошел, мимо своей девятиэтажки, вдоль улицы, задумавшись обо всем на свете и ни о чем одновременно.

— Вот она, старость! — грустно усмехнулся я собственной рассеянности.

«Может, пива выпить?»

Но откинул мысль. От пива пучить будет и живот закрутит.

Тогда водочки? Не много, только чтобы кровь разогнать. Но и водки тоже не хотелось.

Тогда, может, пройтись до Кольцевой, посмотреть на фонтан и на голубей? Послушать какого-нибудь патлатого студента, который толком то и петь не умеет, три аккорда еле перебирает, а уже выступать желает, на улицу вышел? Иногда это его бренчание расслабляет.

Нет, этого тоже не хотелось. Болели ноги. Спину тоже начало ломить. Домой надо, в берлогу свою, к телевизору.

Стало вдруг невыносимо горько от всего этого — от толпы, от телевизора, от вселенской скуки, обыденности и обреченности. Тошно и горько.

Я заморгал, чтобы не дать предательской слезе прорваться наружу, пошел вперед, чтобы не стоять как дурак посреди улицы.

Пошел резко, сразу, не обращая внимания ни на что. И только успел услышать, как кто-то сбоку вдруг удивленно выдохнул: «Красный еще! Куда ты, дед?».

А потом — истошный визг тормозов. Тяжелый удар. Одним кадром огромное колесо машины, закрывающее собой весь горизонт, черное, страшное. Крик женщины «старик под колеса прыгнул!». Скрежет. Лязг.

И боль, боль, боль.

А потом пустота…

— Что там у нас?

Строгий мужской голос, чуть дребезжащий.

— Да вот, Николай Игоревич, привез вам пациента нового.

Второй голос молодой, звонкий.

— Вижу, что не бочку с квасом ты мне прикатил. И где ты их только находишь? Третьего уже за эту неделю.

— Ну, это вы, Николай Игоревич, пулю отливаете! Не третий. Второй. И не за неделю, а за месяц, — тяжелый вздох. — Ну что я могу поделать? Участок у меня такой, движение интенсивное, едут машины. И поток людской плотный. Много людей. Разных. И молодых, и старых. Думаете, мне охота их из-под колес доставать?

Тяжелый вздох.

— Ладно, не злись, старшина. То же не булочки тут печем, работа тяжелая и у нас.

— Понимаю. К тому же это не колесник.

— А кто?

— Каскадер!

— Да ладно?!

— С третьего этажа упал.

— Суицидник что ли?

— Не похоже. Прохожие говорят, сам полез наверх. И сорвался.

— Пьяный?

Сопение у самого рта.

— Алкоголем не пахнет. Не каскадер это. Каскадеры обычно под «мухой» лезть начинают на всякие столбы и дома, пытаясь показать свою удаль. Этот альпинист. Или дурачок.

— Николай Игоревич, мне пора. Вы уж как-нибудь сами, хорошо? А я потом, чуть позже приду. Разберемся кто он — дурачок или нет. Вот, распишитесь.

— Подожди ты. Осмотреть нужно. Потом распишусь. Так-с, посмотрим…

— Николай Игоревич, у меня пост там без присмотра…

— Не убежит твой пост. Сейчас.

Прикосновения рук, отточенные движения, нажимы. Все болит, искриться от боли.

— Кости целы. А вот ушибы имеются. Так-с… Голове хорошо досталось.

— Живой?

— Дышит, — ответил тот, кого назвали Николаем Игоревичем. — Был бы мертвый, на нижний этаж повез бы, к Марку Эдуардовичу в холодильник, хех!

Второй шутку явно не понял. Дежурно строго спросил:

— Так что, принимаете?

— А могу отказаться?

— Нет!

— Ну вот вы и ответили на собственный вопрос.

— Спасибо, Николай Игоревич! Я тогда позже забегу, когда он в себя придет, чтобы протокол составить.

— Завтра приходи, с такими травмами к следующему утру только отойдет.

— Хорошо. Только чтобы очнулся! Мне закрывать квартал надо, времени нет ждать.

— Не переживай, прокапаем, будет как новенький.

Раздались удаляющиеся шаги.

«Где я? В больнице? Верно в больнице».

Сквозь колючую боль думать было тяжело. Я попытался позвать врача, но из глотки вырвался лишь хрип. Стало еще больней, будто вместо слов из нутра посыпалось битое стекло.

— Очнулись, голубчик!

Я с трудом открыл глаза, огляделся. Серое помещение, стены выкрашены в зеленую краску, уже в некоторых местах потрескавшуюся. Да, действительно, больница. А вот и сам врач, пожилой уже доктор с кустистыми бровями и выцветшими словно бы присыпанными пеплом глазами.

— Меня зовут Николай Игоревич Нестеров, — представился он. — А вы помните свое имя?

— Сергей… Сергей Геннадьевич Ветрин.

— Уже хорошо, Сереженька. Из собственного многолетнего опыта знаю — если пациент помнит свое имя, значит все с ним будет нормально, на поправку быстро пойдет, — доктор улыбнулся обезоруживающей улыбкой, мягко спросил: — А ты чего, любезный, такие номера выписываешь?

— Я… я случайно, — ответил я, вдруг чувствуя, как щеки заливает стыдливый румянец. — Задумался просто.

— Ну нельзя быть таким рассеянным! — с упреком ответил Нестеров. — В ваши то молодые годы.

«Что? Молодые годы? — удивленно подумал я. — А врач то шутник!».

— Ладно, в палату сейчас переведем тебя, полежишь пару дней, отойдешь. Посмотрим еще на наличие переломов и внутренних ушибов. А там, через пару дней, козликом опять бегать будешь по девкам.

Хотел я старчески поворчать по поводу девок в мои то годы, но не стал. Вместо этого, ощупав себя, прохрипел:

— Где моя сотка?

— Сотка? — нахмурился доктор. — Что же это вы, голубчик, с собой такие деньги таскаете? Сейчас, подождите.

Он принялся читать бумагу, которую принес милиционер.

— Нет сотки. В протоколе осмотра личных вещей ничего про сто рублей нет. Уверены, что у вас были такие деньги с собой?

— Какие деньги? — не понял я. — Мне бы сотовый телефон.

Странный какой-то доктор. Может, глуховат?

— Какой телефон? — еще больше нахмурился Николай Игоревич. — Ничего не понимаю. Сотовый — это фамилия чья-то? Вашего друга? Родственника?

Я не нашелся что ответить.

— Ну-ка, подождите, — насторожился доктор.

И принялся внимательней осматривать меня, заглянул в глаза, поводил пальцем, приказав следить за ним только взглядом.

— Кажется, ушиблись вы чуть сильней, чем я думал. Ну ничего, и не таких на ноги ставили. Давайте в палату.

Доктор махнул кому-то рукой. В комнате показалась санитарка, крепкая женщина, мясистая, с красными руками и таким же красным лицом.

— Тома, парнишку в пятую.

— Хорошо.

Женщина подошла ко мне, уверенными движениями толкнула каталку.

— Мне бы домой, — скромно произнес я, не сильно желая лежать в казенном доме. — Там отлежусь.

— Доктор сказал в палату, значит в палату. Рано тебе домой. Вон, весь в синяках и гематомах. На выхлопаный палас похож.

Я смотрел по сторонам, пытаясь понять в какую именно больницу меня отвезли. Все здесь было знакомым, но в то же время каким-то другим, словно бы чужим. Странно ощущение только усиливалось с каждой секундой. Я озирался, вглядывался в мелочи, пытаясь понять, что меня так смутило.

Понял не сразу — плакаты в коридоре. Несколько висело у входа в отделение. Рисованные, словно из советских мультиков. На одном доктор, строгий, седовласый и медсестра рядом. Внизу надпись: «Служить людям — высокое призвание!». Второй плакат еще более странный. На нем изображена девушка в косынке, и надпись: «Колхозницы! Поступайте на курсы колхозных медицинских сестер!». Это какой-то доктор старые плакатные заначки в шкафу нашел что ли? Давно уже таких нигде не видел. Очень давно.

Окна. Они тоже привлекли внимание. Не пластиковые. Рамы деревянные, массивные. Между стеклами видны следы прошлогодней замазки. Под окнами торчат бетонные подоконники, какими слона можно убить.

Стены по верху и потолок выбелены, нижняя часть стен выкрашена зеленой краской. Плинтуса… деревянные!

— Что тут… где я? — только и смог вымолвить я.

Мне показалось, что я попал в какой-то фильм про советский союз. Какая это больница? Пятая? Или первая городская?

— Известно где — в больнице, — буркнула медсестра Тома. И остановила каталку у дверей. — Приехали. Ваша палата. Сам сможешь встать?

Я неопределенно кивнул.

Осторожно спустив ноги, обратил внимание на одежду. И удивился. На мне сейчас были светло-коричневые драповые брюки. Когда выходил на улицу точно помнил, что надевал джинсы. И рубашка не моя. Серая, в клетку. А была футболка с какой-то иностранной надписью.

Но еще больше удивило меня то, какими стали мои ноги. Худые и словно быть чуть короче. Руки тоже изменились. Молодые, загорелые, без старческих веснушек на дряблой коже. А ногти все такие же, искусанные, с заусенцами, хех!

«Вот так ударился головой! Мозги заклинило! Мерещится!»

— Тамара, мне бы таблетку! — прошептал я дрожащим голосом.

Мне стало не по себе.

— Голова болит?

— Болит, — кивнул я. — Ничего понять не могу. Не узнаю ничего! В глазах… двоится.

— Это бывает, — буднично ответила медсестра. — Часто таких вижу. Ничего, пройдет. Давай в палату. Белье тебе уже приготовили, койку любую занимай, какая нравится. Но у окна советую не выбирать — там сквозит.

Я осторожно встал. Отметил, что спина, до этого часто тянущая и стреляющая, теперь не болела. Да и все тело, не смотря на травмы после аварии, было как новое. Необычное чувство приятно поразило. Нет ощущения лишнего веса, старости. Видимо докторские уколы подействовали. Морфин что ли какой-то вколол?

— Встречайте новенького! — крикнула Тома и укатила вместе с коляской прочь.

Осторожно ковыляя, я зашел внутрь, поздоровался. На трех кроватях лежали пациенты — двое пожилых уже мужчин, и один молодой парнишка. У стариков были перебинтованы ноги, а у молодого — обе руки.

— Привет! — отозвался один из стариков, глянув на меня из-под толстых линз очков. — Как звать?

— Сергей Геннадьевич, — ответил я.

Тон, с каким старик задал этот вопрос, не понравился мне. Как к пацану обратился. Хотя, возраст одинаковый. Ему можно. Что это я нервозный какой-то? Надо успокоиться.

— Ишь ты! — усмехнулся тот. — Серега значит? А я Михаил Андреевич. Это, — он указал на второго пожилого мужчину, плотного, черноволосого, — Кайрат Айдынович. А тот, твой ровесник — Пашка.

— Ровесник? — не понял я, глядя на парня.

— Ну да, — кивнул Михаил Андреевич. — Тебе поди тоже шестнадцать?

— Мне шестьдесят пять! — выдохнул я.

Два старика переглянулись.

— Этот с травмой головы, — подал голос Пашка. — Повредился. Не обращайте внимания. Видите, голова перебинтована? Клинит.

— И то верно! Ну Пашка, ну Шерлок Холмс! — сухо рассмеялся Михаил Андреевич. — Вырастешь — следователем будешь!

— Я уже взрослый! — обижено ответил Пашка. — Вот кости срастутся на руках, заявление в Омскую школу милиции отнесу.

— Ну это правильно, — кивнул Михаил Андреевич. — Только доучись сначала.

— На нас бросаться не будешь? — спросил Кайрат Айдынович с сильным южным акцентом, поглядывая на меня с подозрением.

— А зачем мне на вас бросаться? — не понял я.

— Мало ли… — пожал тот плечами.

Он мне сразу не понравился. Хитрые какие-то глаза, и сам какой-то подозрительный. И вообще мне тут не нравилось. Все присутствовавшие словно пытались разыграть меня, но розыгрыш получался не смешной.

— Ладно, не стой в дверях, располагайся! — сказал Михаил Андреевич.

Я прошел к кровати, мельком бросил взгляд на зеркало, висящее на стене возле входа.

Глянул… и замер, словно пораженный молнией.

Зеркало было старым, серебряная отражающая поверхность по углам исшаркалась, медная рамка окислилась и позеленела. Но не это так сильно удивило меня.

А отражение.

Из зеркала на меня смотрел не я сам — седой, побитый жизнью старик. А молодой паренек, лет шестнадцати, абсолютно не знакомый мне…

Пол под ногами вдруг резко подскочил и шлепнул меня по лицу.

Десятилетия жизни, возраст, пенсия, шаткое здоровье — такие вводные предполагали опыт обмороков. И он у меня имелся. Бывало, прихватывало, я падал в бессознанку.

Но на этот раз все произошло иначе.

Обычно чувствуешь, как начинает пульсировать в висках, натужно, тяжело. Потом горизонт плывет, словно воск свечи. А потом — хлоп! — и уже глаза в недоумении открываешь, не понимая, как оказался на полу или кровати, и кто эти люди, которые с ужасом смотрят на тебя.

А тут…

Меня не швырнуло в черноту небытия. Напротив, перед глазами поплыли обрывочные картины, яркие, насыщенные, словно кто-то выкрутил все настройки на максимум. Фантастические, небывалые.

Я увидел землю с высоты птичьего полета. Незнакомый поселок, лес за ним, ручей. Потом ущелье. И гору, огромную, величественную, вечную. Она высилась над миром, храня мудрое молчание. Жизнь текла вокруг нее, люди рождались, росли, ссорились и мирились, влюблялись и расставались, обретали и теряли, умирали, а она все стояла, безмолвно, словно старик, погрузившийся в сон, и наша суета ей была не интересна.

Я увидел, что на самом пике горы горел холодный свет. Он манил меня, словно я был мотыльком. И едва я подлетел к нему, как вдруг понял — это пришло как озарение, — что этот свет мое спасение. Он мог вернуть меня обратно, в мой мир, потому что этот какой-то не такой, чужой. Не мой.

Я открыл глаза. Огляделся.

— Ты как? В порядке, солдатик? — спросила медсестра Тома, капая на ложку какие-то лекарства и протягивая мне.

— Норм… — только и успел буркнуть я, как ложка тут же отправилась мне в рот.

Пришлось глотать горькое лекарство.

— Придется тебе тут задержаться, — сказала Тома, выхода из палаты. — Вечером обход главврача, скажешь, что шмякнулся в обморок. А вы, — она строго глянула на Михаила Андреевича. — Следите за ним. Видите, не отошел еще парень.

И ушла.

— Что ж ты не предупредил, молодой, что в обморок будешь падать? Мы б тебя хоть к кровати привалили, чтобы не так больно падать было, — произнес Михаил Андреевич.

Молодой…

Я вспомнил увиденное в зеркале, и сердце мое забилось сильней. Показалось? Или сошел с ума?

Нужно понять.

— Просто… не отошел еще с докторских пилюль, — соврал я.

— Это да, — кивнул Пашка. — Мне когда штифт ставили такой укол сделали, что я потом толком не понимал, где нахожусь!

— Ребята, — хрипло произнес я, садясь на кровать и потирая ушибленный локоть. — А ни у кого зеркала нет?

— Тебе зачнем? Бриться собрался? — усмехнулся Кайрат Айдынович. — Вон, на стене висит.

— Хорош издеваться, — буркнул Михаил Андреевич. — Не видишь, что ли, что парень на ногах не стоит? Хочешь, чтобы он еще раз упал?

Старик осторожно перевернулся на бок, достал с тумбочки маленькое зеркальце.

— На вот, только не вырони. Это с бритвенного набора! Бабка подарила. Узнает, что разбили — с обоих шкуру живьем снимет. Так держи крепче.

Трясущимися руками я взял зеркальце. Не сразу насмелился посмотреть в него. Но все же глянул.

Думал, закричу. Не закричал. Напротив, спокойно воспринял чужой свой облик. Молодой парнишка, черноволосый, худой, серые чуть с голубизной глаза. Симпатичный. Молодой.

Я подмигнул ему. И он тут же подмигнул в ответ. Я улыбнулся. И он обнажил ряд ровных белых зубов.

Вот ведь черт! Действительно в зеркале я. Но только не я. Что же произошло?

Я отложил зеркало. Задумчиво посмотрел вокруг. Советские плакаты, деревянные окна с замазкой, странное поведение доктора, не знающего слова «сотовый телефон»…

Меня словно ударило молнией. Я попал в прошлое! — обожгла догадка. Назад в СССР! В тело…

Невольная улыбка озарила мое лицо. Наверное, со стороны это выглядело глупо.

А ситуация была следующей. Я попал в тело молодого парнишки. Никаких тебе болячек, ноющей на погоду спины, прострелов в суставы и тягостного ожидания скорой смерти.

Я молод! Снова молод!

Меня объяло странное чувство — вроде и весело, и страшно, и тревожно одновременно. Словно сдал уже экзамен, и вроде бы хорошо, но оценку не сказали, и еще точно не знаешь, чего ждать.

— Ну что, налюбовался собой? — прокряхтел старик. — Вертай зеркало назад. Вон руки трясутся у тебя, выронишь вещь!

Я вернул зеркало. Задумался.

Как же так получилось? Что за мистика? Последнее, что помню — машина, которая наехала на меня. До сих пор «мурашки» по коже от одного только воспоминания. Я умер. А потом… Эта больница.

Постой. А кто тот парнишка, в тело которого я попал? Он получается, тоже умер?

Я осторожно ощупал перебинтованную голову, осмотрел руки. Они были все в синяках и ссадинах. Тот милиционер говорил, что парень упал с третьего этажа. Значит тоже, того… Умер. А моя душа вселилась в его тело.

Во дела!

Сердце мое билось тревожно и быстро. В голове творилась чехарда. Неужели такое возможно? Неужели возможно попадание в прошлое? Да еще таким необычным способом. Впрочем, есть в этом деле вообще обычный способ?

Я вновь огляделся. Больничная тумбочка, граненный стакан, самодельный кипятильник из двух лезвий, стыдливо прикрытый газеткой от посторонних глаз, квадратная пачка чая «Грузинский». Если это не прошлое, то что?

Взгляд упал на газету старика.

— Можно почитать? — попросил я.

— Андреич, да тебе надо уже плату брать за услуги, — Кайрат Айдынович хищно ухмыльнулся. — То зеркало новичку, то газету. Может, чаю еще молодому заваришь?

— Ну чего ты? — буркнул старик, с упреком глядя на соседа по койке. — Видишь, малый не в себе? Надо понимать.

И протянул мне газету.

— Держи, милок, почитай. Слово лечит. Только не мни.

Я взял газету. Начал читать. И с каждой строчкой глаза мои становились все больше и больше.

Я уставился на год. 1970! Это ж получается… Мне в то время двенадцать было. Прыжок на пятьдесят четыре года назад.

Судорожно сглотнув, я продолжил чтение.

Сухой язык вызвал зевоту. Дочитав до конца абзаца, я уже забыл, о чем было в начале. Принялся читать только заголовки, не вникая в текст самих статей.

Закрыв газету на последней странице, понял — все происходит на самом деле, и я действительно попал в 1970 год. Сейчас таких заголовков нигде не увидишь.

Я вернул газету Михаилу Андреевичу и некоторое время смотрел в потолок, не представляя, что делать дальше. От былой весёлости не осталось и следа. Я вдруг начал припоминать, что произошло потом — Афган, Чернобыль, распад СССР, дикие 90-е, — и понял, что переживать все это вновь мне не хотелось. Захотелось домой, в свою хоть и маленькую, но вполне себе уютную квартирку.

От надвигающейся хандры спасла Тома. Грузно ввалившись в палату, она прокуренным голосом сообщила:

— Ужин!

Обитатели палаты сразу же засуетились.

Мы вышли в коридор и застучали костылями в сторону комнаты приема пищи. Странно было, что еду не разнесли по палатам.

— Доктор говорит, что так лучше для пациентов, — сказал Михаил Андреевич на мой вопрос. — Гимнастика полезна для выздоровления. Тем более для нас.

Старик хохотнул, кивнул на свою ногу в гипсе.

«Доктор садист просто», — хмуро подумал я.

На ужин подавали слипшиеся макароны с подливом, в котором, как я ни старался, но мяса так и не нашел. С макаронами давали серый хлеб и чай. Хлеб был вкусный, а вот чай отдавал половой тряпкой. Но в еде я был не привередлив, поэтому все съел. К тому же сказывался голод и молодой организм — есть хотелось неимоверно.

После ужина все разбрелись кто куда. Молодой Пашка пошел с другими мужиками в туалет курить. Михаил Андреевич сел в коридоре на лавочку и начал партию в шахматы с другим стариком.

Я же принялся бесцельно бродить по коридору, вглядываясь в лица, окна, обстановку. Все было знакомым, но словно давно забытым. И вид из окон другой. И обстановка не такая. И лица иные.

Особенно лица. Не сразу я понял, в чем дело. И только когда обратил внимание на глаза очередного проходящего мимо человека, вдруг осознал. Ни у кого в руках не было сотового телефона. Никто не пялился в него, оградившись от большого мира в своем маленьком электронном мирке из соцсетей и мессенджеров. Они все смотрят по сторонам. Это непривычное, давно забытое чувство и вызвало во мне приятную волну ностальгии.

— Эй, новенький! — мужеподобный прокуренный голос Томы прокатился по коридору.

Я обернулся.

— Поел?

Я кивнул.

— А ну вприпрыжку сюда!

С юмором женщина. Я поковылял к ней. Спросил по пути:

— Что случилось?

— Что случилось, — передразнивая меня, произнесла та. — Врун ты, каких еще поискать надо!

— Чего это? — насторожено спросил я.

— Ты, как сказал, тебя зовут?

— Сергей.

— Не Сергей ты, — подбоченившись, ответила та, таким тоном, будто отчитывала нашкодившего котенка. — А Андрей!

— Почему?

— Потому что мать твоя пришла к тебе. И все про тебя рассказала.

Я даже остановился. Такого поворота событий я не ожидал.

— Что? Мать? — одними губами прошептал я.

И понял, что когда попал в больницу, назвал свое настоящее имя и фамилию. Кто же знал? А теперь вот родня парнишки пришла, в чье тело я попал.

— Я в туалет… я пойду… — начал мямлить я, судорожно пытаясь придумать оправдание не встречаться с женщиной.

— А ну стоять! Вернись!

Отпираться было бессмысленно. Да и вызвало бы дополнительные подозрения.

Сделав глубокий вдох, я вновь побрел по коридору.

— Давай, вон туда, — махнула рукой Тома.

И показала в сторону окна. Там стояли двое — доктор Нестеров и незнакомая женщина. Обернувшись и увидев меня, она вдруг произнесла:

— Андрюшенька!

И рванула ко мне. Обняла, принялась гладить по спине, целовать в плечи, всхлипывая. Я же только и мог, что стоять как вкопанный, не зная, что делать и как успокоить женщину. От нее пахло «Красной Москвой», приторной фиалковой сладостью, выцветший шерстяной платок, накинутый на плечи, неприятно колол мне шею.

«Не самая дешевая парфюмерия», — отметил я про себя, отворачиваясь в сторону, чтобы не дышать духами.

— Андрюшенька, миленький! — продолжала всхлипывать женщина, вцепившись в меня.

— Анна Матвеевна, успокойтесь, — подошел к нам Нестеров. — Отпустите его. Вы же ему все кости переломаете!

Женщина нехотя разомкнула объятья.

— Сыночек, что произошло? — спросила она, утирая слезы платком.

— Я… я не помню… — ответил я. — Упал.

Женщина вновь начала плакать.

— Упал! — всхлипывая, произнесла она дребезжащим голосом. — Это все его кружок этот дурацкий. — Спортивное общество это их, секция альпинизма. Там главный у них Дубинин. Детям учиться надо, а он им про горы все мозги запудрил. На каменоломню агитирует. Не пущу!

Это уже было сказано мне. Вытерев глаза, строго произнесла:

— Говорила я тебе, что до добра это все не доведет! Вот и случилось!

— Успокойтесь! — строго приказал доктор. — Ничего страшного не произошло. Ну есть ушибы, гематомы. Головой тоже ударился, но не сильно, сами же видите. Проверяем сейчас вашего сыночка. Наблюдаются некоторые провалы в памяти. Да вы и сами поняли, — доктор улыбнулся. — Но все излечимо. Организм молодой, все поправимо. Давайте, прекращайте это ваше мокрое дело, не люблю этого.

— Сыночек, ты помнишь кто я?

— Мать? — кисло ответил я.

— Ну вот видите! — улыбнулся доктор. — Память уже возвращается.

— Если нужны какие-то лекарства, то вы сразу же… — начала мать, но Николай Игоревич тут же остановил ее жестом.

— Ну вы что?!

— Да, я поняла, — зашептала мать. — Но вы говорите… если что…

— Анна Матвеевна, сейчас пока не стоит с допросами. Про имя уже знаем, что перепутал. Такое бывает. Это говорит о вероятном сотрясении мозга. Так что парню нужен покой. Пусть у нас еще немного побудет.

— Хорошо, я поняла, — закивала головой женщина.

И обратилась ко мне:

— Я тебе яблочек принесла. На вот, поешь. Это с дачи Екатерины Авдотьевны, ты помнишь ее?

Я неопределенно пожал плечами, взял бумажный пакет с яблоками.

— Пару дней еще подержим, а потом уже и на выписку, если все нормально будет, — сказал доктор.

— Мне как позвонили, думала все, убили. А потом, как сказали, что в больнице Андрюша, отпустило немного. Я корвалолу напилась и сразу сюда.

Она глянула на меня. Я отметил некоторое сходство ее лица с тем, что я видел в зеркале.

— Ты выздоравливай. Школу пропускаешь. А там сейчас подготовка к экзаменам идет. Нельзя пропускать.

— Что? Школа?

Мать удивленно посмотрела на доктора.

— Да, я помню, — тут же поправился я. — В школу. Экзамены. Я буду готовиться.

Мать еще раз обняла меня, сказала:

— Я завтра еще зайду. Принесу твои тетрадки и учебники.

— Хорошо. Спасибо, — кисло ответил я.

— Тогда я пойду?

Нестеров кивнул:

— Идите. Андрею уже пора на процедуры.

Я проводил ее взглядом, посмотрел на доктора.

— Ну, чего моргаешь? — добро улыбнулся тот. — Давай, в отделение, альпинист!

Все оставшееся время до вечера я так и бродил, глядя по сторонам, стараясь привыкнуть к обстановке, хрустя яблоками с сада Екатерины Авдотьевны. Вечером всех отправили на процедуры — по уколу обезболивающего в полупопие и отбой.

За весь день переживаний я порядком устал и едва лег на скрипучую сетчатую кровать и укрылся колючим одеялом, как тут же заснул.

Что-то снилось, но что именно вспомнить я не мог. Что-то тревожное, серое, неумолимо надвигающееся. Оно катило на меня, закрывая собой горизонт, все ближе, и ближе, и ближе, не давая дышать.

Я вздрогнул и проснулся. Некоторое время прислушивался к истошному биению сердца, пытаясь понять, где и что случилось.

Было темно, еще не рассвело. Не видя еще ничего, я осторожно спустил ноги со скрипучей кровати.

— Не спится? — прошипел противный голос, и я едва не закричал.

Это был Кайрат Айдынович. Во тьме его глаза поблескивали, отражая лунный свет, а сам он походил на какого-то монстра или вампира.

— Ага, не спиться, — с трудом выдавил я, облизнув пересохшие губы. — Водички хотел попить.

— Водички? — с какой-то странной насмешливой интонацией спросил он.

И зыркнул на меня так, что мне стало не по себе.

— Ну да, — промямлил я, не понимая, что происходит.

Кошмарный сон еще не отпускал, сбивая с толку — я не мог до конца понять где нахожусь: в реальности или уже в загробном мире.

Некоторое время молчали. Возникла неловкость, мне казалось, что собеседник мой еще не договорил что-то, но поделиться с этим он явно не спешил и глазел на меня своим волчьим давящим взглядом.

— Послушай, парень, а ты ничего не хочешь мне рассказать? — вдруг переменился в лице Кайрат Айдынович.

Он подался вперед, так, что почти в упор теперь глядел на меня.

— Что рассказать? — насторожился я.

— Кто ты такой на самом деле?

Холодок побежал у меня по спине. Но мне хватило ума сделать вид, что я ничего не понимаю.

— О чем вы?

— Паренек, не надо врать мне, я этого не люблю. Я вранье нюхом чую. Скажи мне лучше правду, кто ты такой?

«А не пошел бы ты куда подальше?!» — хотел воскликнуть я, но незнакомец вдруг потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда что-то небольшое, прямоугольное. Показал мне.

Я пригляделся в полутьме, увидел красные корочки и сразу же сообразил — пациент-то не простой. Очень непростой. Кто он? Кгбшник? Партийная шишка? Кто-то еще? В любом случае тот, кто может обеспечить мне очень много неприятностей. А значит куда подальше его лучше не посылать.

— Откройте, — сказал я, кивая на корочки, но Кайрат Айдынович уже спрятал их обратно в шкафчик.

— Ты со мной, паренек, так не разговаривай, — гортанно прорычал собеседник. — Лучше отвечай, о чем спрашиваю. Иначе говорить с тобой будут совсем другие люди.

И я понял, что если сейчас разговор не состоится здесь, то вполне вероятно, что будет продолжен где-то в застенках Комитета государственной безопасности СССР по доносу Кайрата Айдыновича. Этот может, на лице написано, что сдаст и не моргнет глазом.

— Ты — американский шпион? — спросил он, прищурившись.

— Никакой я не шпион! — обидевшись, ответил я. — Советский гражданин я! С чего вы вообще такое взяли?

— Ты говоришь во сне, — по лисьи улыбнувшись, ответил Кайрат Айдынович. — Многие шпионы так проваливаются. Говорят во сне или на своем языке или о вещах, которые милы их сердцу, но нам, гражданам советского союза, чужды и аморальны.

И мне вновь стало не по себе.

— И что я говорю? — осторожно спросил я. А потом улыбнулся: — На чужом языке?

Никаких языков я, конечно же, не знал, не гуманитарного склада ума. Так что тут претензии мимо.

— Разные странные слова. Например, просил позвонить тебе на сотку. Это как? Ты аферист какой-то что ли? Что за сотка? И почему позвонить по поводу нее надо? Кассу ограбил и теперь подельника своего просишь на связь выйти по поводу украденных денег?

— Что… — только и смог удивленно выдохнуть я.

Вот это он раскручивает!..

— А еще просил найти тебя по… — Кайрат Айдынович наморщил лоб, вспоминая трудное слово. — Найти тебя по точке джи-пи-эс. Вроде бы как ты потерялся.

Я нервно хохотнул.

— Чего ржешь? — ледяным тоном прорычал Кайрат Айдынович и смех застрял у меня комом в горле.

Мне приходилось бывать на допросах и видеть работу оперативников. Но она не шла ни в какое сравнение с тем, как говорил сейчас Кайрат Айдынович. Я буквально чувствовал, как его взгляд сминает меня, от него не было укрытия, и он читал меня насквозь. Врать в таком случае не хотелось.

— Да я просто… — начал я.

И вдруг понял, что не знаю, что сказать ему. Объяснять принцип GPS-локации, которую еще не изобрели? А может и изобрели, но наверняка это еще какой-то сугубо военный проект, который простому гражданину Совестного союза не ведом и знать о нем не положено.

— Что — просто? — с нажимом спросил собеседник.

— Это я просто книжку недавно читал. Оттуда и вычитал. Фантастика.

Кайрат Айдынович прищурился.

— Книжки любишь читать?

— Люблю, — стараясь придать голосу как можно спокойный тон, ответил я.

— А что за автор? Интересно просто, сам хочу такую книжку почитать.

И вновь мой мозг лихорадочно заработал. Врать надо уметь. А я в этом особо не преуспел. Да и пробуждение среди ночи не способствует нормальной работе головы. Хотя, Кайрат Айдынович видимо этого и добивался. Сразу видно не простой человек, знает приемы допроса.

— Ну так что за автор? — не унимался собеседник.

Кого же назвать? Стругацких? Они уже издаются? Или в опале? Ефремов? Нет, лучше кого-то из заграничных, так больше шансов, что мою версию будет сложней подтвердить этому любителю полуночных допросов. Но тут тоже надо нужных назвать, чтобы на запрещенных не нарваться.

— Айзек Азимов, — выдохнул я, потому что молчание затянулось слишком долго, и нужно было говорить хоть что-то.

— Азимов? — словно пробуя на вкус слово, произнес Кайрат Айдынович.

По выражению глаз я тут же определил, что такого автора он не читал.

— Кажется, что-то слышал о таком. Заграничный? Запрещенный автор? Про что пишет? Про капиталистов, небось? Агитации?

— Нет, про победу социализма в межзвездном космическом пространстве, — выпалил я.

Кайрат Айдынович пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет.

А меня уже было не остановить. От нервов меня понесло.

— Хороший писатель, между прочим. Книга называется «Вперед к звездам». Там о том, как секретарь Красноармейского райкома партии Надежда Степанова и работницы ткацкой фабрики по заданию партии строят космическую ракету, чтобы отправить первую промышленную партию ткани в космос, на другую планету, где наши космонавты строят светлое будущее. Эта ткань не пропускает радиацию и очень хорошо укрывает от космических ветров. А еще…

— Понятно, — прервал меня Кайрат Айдынович, отстранившись. — Ты, паренек, не думай, что я дурак. Я слежу за тобой.

Я лишь покачал головой. Кажется, разговор на этом был закончен.

— Ну, чего сидишь? — спросил Кайрат Айдынович уже совсем другим тоном, будничным, спокойным.

— В смысле? — не понял я.

— Ну ты же пить хотел. Вода в кране, кран в туалете, туалет в конце коридора.

— Спасибо, — кисло ответил я и вышел из палаты.

Разговор со странным собеседником прогнал весь сон. Я доковылял по темному коридору до туалета. Там было накурено — кто-то недавно тут уже был. Я открыл кран, пропустил ржавую воду. Так и не попив, вновь вернулся к себе в палату.

Кайрат Айдынович лежал на кровати, отвернувшись к стенке, и спал, как ни в чем не бывало. Я тоже лег на свою кровать, но уснуть так и не смог. Всю оставшуюся ночь я слушал, как ворочается во сне старик Михаил Андреевич и тихо стонет от боли.

Утро наступило неожиданно. Я все же под самый рассвет задремал, потому что проснулся от того, что в коридоре кто-то зазвенел больничной «уткой», уронив ее на пол.

Скрипнула дверь палаты.

— Эй, молодой! — крикнула Тома, просовывая голову в двери. — Молодой!

И глянула на меня.

— Вы мне? — спросил я, растерявшись.

— Ну а кому еще?! Чего разлегся?

— А что делать надо?

— Быстро в коридор. По твою душу пришли.

— Кто? — не понял я. — Мать?

— Нет, не мать.

Тома вдруг нахмурилась и стало понятно, что ничего хорошего не жди. Я мельком глянул на Кайрата Айдыновича и поймал его довольный звериный взгляд, словно говоривший — вот ты и допрыгался, голубчик!

— А кто тогда? — спросил я Томы.

— Да мне то откуда знать? — раздраженно ответила та. — Человек в форме. Знать натворил что-то?

Я пожал плечами.

«Успел стукануть?» — украдкой глянув на Кайрата Айдыновича, подумал я.

— Чего разлегся? Иди! — приказала Тома, занося в палату половое ведро и швабру.

Я медленно побрел на выход, ожидая самого худшего.

Услышал, как в спину Кайрат Айдынович тихо, со злорадством, произнес:

— Доползался, альпинист!

Люди в форме — фраза, от которой сразу становится не по себе. Почему? Я и сам не знал. Ведь я никого не убивал, никого не грабил. Хотя, тут можно поспорить. Душа моя вселилась в паренька, который все же умер. Но я то не причем!

Люди в форме… От чего же становится не по себе после этих слов? Может быть, потому что просто так они не приходят? Значит, случилось что. Что-то нехорошее…

Я шел по коридору на ватных ногах. Чего ожидать? А может, рвануть наутек? Нет. Глупо вроде как-то получится. Лишние подозрения будут.

Одно я знал точно — говорить про переселение душ и то, что я из будущего точно нельзя. Никому. Даже самым близким. Даже матери. Упекут в психушку. Если что, буду держаться версии о том, что сильно ударился головой и частично потерял память. А там дальше видно будет. В крайнем случае пойду в полную несознанку.

Я подошел милиционеру, который стоял у окна.

— Здравствуйте! — как можно спокойным голосом произнес я.

— Добрый день, — устало ответил тот. Представился: — Участковый инспектор Елякин.

От него пахло жженными спичками, а сам он походил на сушенного карася. Худой, с впалыми серыми от щетины щеками, он выглядел не лучшим образом — видимо был после ночной смены.

— Я к вам протокол составить пришел, — пояснил инспектор. — Заявление будете писать?

— Какое?

— О падении с третьего этажа.

— Что?!

— Ну вы же с третьего этажа упали. Или, может быть, вас скинули?

Участковый пристально посмотрел на меня.

— Надо разобраться. А то вдруг это какое-то хулиганство. А это уже сами понимаете, статья наказуемая.

— Я… не помню… — промямлил я. — Головой ударился.

— Не вспомнили? Эх, досада! Николай Игоревич обещал, что к следующему дню будете все помнить, — проворчал участковый. — Ладно, придется позже зайти.

— Нет, постойте, — остановил я его. — Кажется, все же что-то помню.

Я и в самом деле начинал что-то вспоминать, обрывочные картинки помимо моей воли всплывали в голове. Видимо адреналин и всплеск эмоций заставили протрясти память, выуживая оттуда произошедшее.

Вот мы стоим на улице вдвоем с… Артемом. Так, кажется, зовут этого курносого белобрысого паренька. Разговариваем. О всяких пустяках. Мы друзья. Учимся в одной школе. В одном классе. Ходим в одну секцию.

Потом мимо проходит… девушка. Красивая! Я ее знаю… Марина… Очень красивая. Она останавливается. Что-то спрашивает у нас. Мы отвечаем. Про секцию альпинизма. Она смеется. Мне неприятно. Обидный смех. Задевает за живое. Охота показать девушке чего я стою, чтобы понравится ей.

В порыве эмоций я запрыгиваю на подоконник первого этажа. Потом лезу вверх. Легко, привычно. Марина говорит, чтобы слезал. Артем напротив, подначивает. Я пытаюсь что-то доказать девушке. Странно, зачем? Кажется, понимаю — по уши влюблен в Марину. Вот и красуюсь.

Вот как могу! Прохожие оглядываются. Кто-то усмехается — во дает парень! Большинство же ворчит и упрекает. Я не слушаю.

Лезу все выше, выше, выше. Второй этаж. Третий. Закидываю руку на бетонную плиту балкона.

И вдруг чувствую там что-то скользкое, вонючее. Капуста! Хозяева оставили ее на балконе еще в прошлом году, да забыли. Она провела на улице зиму, сгнила и вся потекла. Вот в эту лужу я и вляпался. Да неудачно. Сразу, не проверив, перенес весь вес на эту руку. А она соскользнула. Я выкинул вторую руку, пытаясь зацепиться. Не успел. Полетел вниз. И… темнота. Больница.

Теперь все стало понятно. Вот так глупо паренек и умер, в которого я попал. Из-за гнилой капусты.

— Понимаю, что не самые приятные воспоминания, — произнес участковый, возвращая меня в реальность. — Но рассказать надо, что случилось. Я запишу, а вы распишитесь. Мне закрывать квартал еще нужно.

— Да, конечно, — кивнул я.

И коротко рассказал ему о произошедшем.

— Так значит, вас никто не толкал? Вы сами полезли туда?

— Сам, — опустив голову, ответил я. И спросил: — А «скорую» значит, Артем вызвал?

— Нет, — покачал головой участковый.

— Как это? — удивился я.

Лучший друг не вызвал «скорую»? Может быть, Марина вызвала, а Артем со мной сидел?

— Звонок поступил от некой Лидии Леонидовны, пенсионерки. А с вами никого не было.

— Ничего не понимаю… — одними губами прошептал я. — Как это — никого? Я один был?

— Именно, — кивнул инспектор. — Лежали возле дома. А про то, что вы на балкон карабкались, очевидцы рассказали. Подтвердили, что стояло с вами двое, но они потом исчезли.

Инспектор вдруг пристально глянул на меня своими рыбьими глазами.

— А может быть, вы в квартиру хотели пробраться? А это ваши подельники были?

— Что?! — вытянулся я в лице.

— Ну вовсе вы не из-за девушки решили навыки свои показать. А квартиру обмести, через балкон. Домушники так делают.

— Никакой я не домушник!

— На слово вам поверить? — усмехнулся инспектор. А потом вдруг очень серьезно произнес: — Вас, Андрей Александрович, мы еще проверять будем. И в школу зайдем характеристику взять, и с родителями поговорим. Воспитательную работу нужно с вами провести, чтобы вы впредь по домам не лазили.

— Да я же…

— Ладно, не оправдывайтесь. Разберемся, — участковый заполнил бумагу, протянул мне. — Все версии проверим, и вашу, и мою. Вот здесь распишитесь. «С моих слов записано верно». И дату.

Я взял ручку, долго рассматривал ее, не в силах сдержать улыбку. Тонкая, из матово-белой пластмассы, больше похожей на кость, с завинчивающейся красной верхней частью, какую обычно я в школьные годы нещадно обгрызал.

— Шариковая. Два рубля за нее отдал, — с гордость ответил инспектор. И посмеялся: — Смотри, не прикармань. А то живо дело на тебя заведу!

Я расписался. С датой пришлось повозиться. Но подсказал инспектор. Выводить на бумаге цифру «1970» было самым необычным из всего сейчас произошедшего.

— Скорейшего выздоровления! — забирая бумагу и ручку, пожелал мне Елякин и ушел.

Я задумчиво побрел к себе в палату. В голове не укладывалось одно обстоятельство. То, что я перед девчонкой человека-паука разыгрывал — это как раз таки понятно. А вот почему я остался один, когда шмякнулся об асфальт? Куда подевались Артем и Марина? Испугались и убежали? Что же это за друзья такие?

— Ну, все в порядке? — спросил Михаил Андреевич, когда я вошел в палату.

— Все в порядке, — ответил я, украдкой глянув на Кайрата Айдыновича.

Тот лежал на кровати, делая вид, что не замечает меня.

— Ну и хорошо, — кивнул старик и продолжил чтение газеты, которую, казалось, перечитывал уже раз на пятый.

Мать не обманула. На следующий день медсестра Тома принесла пакет.

— На вот. Передачка тебе, — кинула она мне посылку.

От слова «передачка» повеяло какой-то уголовной романтикой, подумалось, что в пакете будут сигареты, чай и напильник в батоне хлеба. Но внутри оказались учебники и тетрадки. Там же лежала записка:

Экзамены… Что же мать так рано панику наводит с ними? Сейчас апрель, еще есть время в запасе. Хотя, его не так и много.

С кислым выражением лица я пролистал учебники. Белая с оранжевыми полосками «Геометрия», синеватая «Физика», строгая черно-белая «История СССР». Когда-то у меня были такие же. Вот уж не думал, что опять возьму их в руки.

Впрочем, скептичность довольно быстро сменилась. Я лег на кровать, принялся листать книги. И незаметно для себя с интересом погрузился в уже когда-то изученный материал. С удивлением обнаружил, что многое помню, нужно только освежить воспоминания. Экзамен стал не так страшен.

— Учи-учи, — кивнул Михаил Андреевич, добро улыбнувшись. — Знания нужны.

— Какие ему знания? — пробурчал Кайрат Айдынович. — Видно же по лицу, что жуликом каким-нибудь станет. Вон, по балконам уже как умело лазает.

— Да ну тебя к лешему! — отмахнулся старик.

Я с трудом поборол в себе желание как следует надавать этому Кайрату. Чувствовал, что молодое тело сможет это сделать, но не стал. Ни к чему хорошему это не приведет, напротив, только добавит проблем.

Понимая, что телевизора не будет, да и интернета тоже, а время как-то скоротать необходимо, я принялся читать учебники.

Время в больнице пролетело быстро, и настала пора отправляться домой. Доктор, проведя необходимый осмотр, кивнул — здоров.

Мать встречала внизу. Одежда, которую она передала мне в палату, была на мне — я успел переодеться. Странная одежда. Непривычная. Точнее, давно забытая. Сейчас уже и не вспомнить носил ли я что-то такое. Скорее всего, носил. Но сейчас чувствовал себя не в своей тарелке.

Я был одет в серую водолазку с высоким подвернутым воротником и брюки, уже потертые и в некоторых местах аккуратно заштопанные. На ногах поскрипывали коричневые туфли с небольшим каблуком.

— Фирма! — увидев меня, воскликнул Михаил Андреевич, делая ударение на последней букве.

— Да какая это фирма? — презрительно фыркнул Кайрат Айдынович.

Он был прав. Вполне себе обычный наряд. Была бы фирма, если на мне сейчас были бы джинсы. А так простой наряд простого советского человека. Впрочем, вполне себе нормальный. Спокойный, без кричащей дикости, какая теперь твориться в нынешней моде.

Я попрощался со всеми, кивнул даже Кайрату Айдыновичу, хотя он мне был противен.

— Дай бог еще свидимся, — ответил Михаил Андреевич за всех. — Удачи тебе, альпинист! И новых вершин! Только на этот раз чур не падать!

— Ну что, как себя чувствуешь? — спросила мать, встретив у порога больницы.

— Нормально, — ответил я, вглядываясь в первое, еще не такое теплое апрельское небо.

— Тогда пошли на остановку.

— На остановку? — не понял я.

— А что же, на такси что ли? — буркнула мать, сурово глянув на меня.

Мы прошли через улицу, встали на остановке. Я все это время смотрел на дорогу, с удивлением отмечая то, что поток машин минимальный. Казалось, что автомобилей вообще нет, хотя они, конечно же, были и ехали по своим делам — новенькие красные и синие «жигули», похожие на угрюмых жуков и также жужжащие «запорожцы», парочка «волг», несколько автобусов «Юность». И никаких пафосных иномарок, из которых бьет музыка, сотрясая округу и потроха.

К остановке подъехал белый «ЛАЗ» с красными полосами по борту. Мы забрались внутрь, сели на места. Автобус зарычал и поехал прочь.

Всю дорогу до дома я пялился в окно. Никакой пестрящей из каждого угла назойливой рекламы и баннеров, никаких мониторов с надписями и брендами. Строгость и минимализм, ровные ряды новостроек, да молодые деревца, посаженные вдоль дороги.

И лишь на девятиэтажке, почти на самой крыше, виднелась надпись: «Красный октябрь». И на другой, напротив, «СЛАВА ВЕЛИКОМУ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ».

Не сразу я понял, что так притянуло мой взгляд. И лишь когда мы вырулили на другую улицу, сообразил, в чем дело. Теснота. Ее тут нет. В моем городе моего времени она была повсюду. Пробки, потоки, движение, спешка. Тесные рядки машин, текущие узкими колеями вперед, такие же узкие потоки людей, множество людей, бегущих по делам. Все в сотках, все с какими-то стаканчиками с кофе и шаурмой, словно дома нет времени позавтракать, все на бегу, вся жизнь.

Тут же ничего этого не было. Машин мало, люди тоже не ходят — время десять часов, все на работе.

Мы вышли на нужной остановке, двинули к дому. Я шел чуть позади матери, потому что не представлял, куда направляться.

Двор был таким же просторным. По центру стояла детская площадка, на ней сваренная из труб ракета, деревянная песочница, лавочка, на которой сидело два старичка, один клевал носом над газетой, второй держал в руках коробку с домино. У дальней стороны площадки виднелись свежепосаженные саженцы тополей.

Мы подошли к одной из девятиэтажек. Эта была так называемая «брежневка», видимо одна из первых. В доме имелся лифт и мусоропровод. Считай, элитное жилье.

Поднялись мы на седьмой этаж.

Квартира улучшенной планировки.

«Трешка», — понял я, заходя внутрь.

И вновь волна ностальгии захлестнула меня. В зале я увидел диван, парочку кресел, журнальный столик, на котором лежало несколько журналов «Вокруг света». У одной стены располагалась финская стенка, уже не новая, видимо перекупленная у кого-то. За стеклами стенки виднелась хрустальная посуда. Другую стену закрывал ковер. На потолке — люстра каскадом.

— Кушать хочешь? — спросила мать.

Я покачал головой.

— Тогда отдыхай. А я побежала. Отпросилась у Константина Ивановича на обед, чтобы тебя встретить. Теперь возвращаться пора. В холодильнике найдешь что перекусить. Все, пока, до вечера! Я убежала!

И ушла, оставив меня одного в абсолютно незнакомой мне квартире.

Сначала я чувствовал себя словно не своей тарелке. Словно вор какой-то. Потом постепенно обосновался. Осмотрел богатую библиотеку, в основном труды Ленина. Потом зашел в кухню. Не сдержался, заглянул в холодильник. Кастрюля с супом, сковородка с недоеденной яичницей, маленький кусочек «докторской» колбасы, килька, полбанки соленых помидоров.

Потом перешел в комнату. Как оказалась, она была моей, Здесь я остановился надолго, решил изучить ее внимательней, чтобы лучше узнать того, в чьем теле я оказался.

Парень увлекался спортом, ходил в кружок путешественников, о чем говорили множественные вырезки из журнала «Вокруг света» на тематику гор и альпинизма — в основном картинки. На полочке плотными рядками стояли книги, исторические и фантастика. На самой верхней полке лежал самый настоящий ледоруб. Я осторожно взял его, примерился. В руке он лежал уверенно, как влито, из чего я сделал вывод, что он определенно принадлежит парню.

Я вернулся в зал, сел у журнального столика. Начал от нечего делать листать один из журналов «Вокруг света». И на третьей странице остановился. Меня словно прошибло током. Там, на черно-белой зернистой фотографии, была запечатлена гора.

Да не простая, а та самая, которую я увидел в своем видении в больнице. Именно на ней, на самой верхушке, если верить мое сну, был некий свет, который мог отправить меня обратно в мое время.

Судорожно сглотнув подступивший ком, я прочитал заметку.

Я стал убеждать себя, что сон — это всего лишь сон, не более. Но не мог успокоиться и все продолжал смотреть на черно-белый снимок, как зачарованный. Если возможно перемещение в пространстве и времени, если существует переселение душ, то почему не может существовать некоего портала на верхушке горы?

Видение ведь об этом и говорило мне.

Нет, бред какой-то! Точно такой же, как возможность переселения душ…

С трудом заставив себя закрыть журнал, я встал. Принялся ходить из угла в угол, словно тигр в клетке.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей, я принялся рассматривать корешки книг на полке. Довольно скоро наткнулся на семейный фотоальбом.

А вот это интересно. Стоит полистать, чтобы быть хоть немного в теме. А то проколюсь на первом же вопросе какого-нибудь соседа или одноклассника.

Я принялся листать страницы, внимательно рассматривая фотокарточки. Черно-белые, блеклые, они хранили в себе теплоту и уют. Пленка дорогая, ее ограниченное количество, поэтому каждый кадр дорог, его на какую-нибудь ерунду не разменяешь. Это мы, поколение нынешнее, быстро обесценили кадр, сфотаешь тридцать кадров на какого-нибудь голубя и доволен. А тут… Все вымерено, оставлено на самое важное.

Вот праздничный стол, за которым сидят гости.

Вот мужчина с черной полоской усов и гитарой в руках что-то поет. Вокруг него сидят девушки и парни, кто-то задумчиво слушает, кто-то подпевает. В углу початая бутылка портвейна, огромная, словно огнетушитель, стыдливо спрятанная под столом.

А вот, кажется, и тот парень, в тело которого я попал. Еще совсем юный, стоит с отцом, на улице, возле кряжистого дуба.

Я пролистал альбом и кое-что обнаружил. Начиная с возраста примерно в десять лет, с фотографий пропадал отец. Ушел из семьи? Умер? Сложно было сказать, а фотографии молчали.

Я закрыл альбом, поставил на место.

Снятые при помощи «Зенита» или, может быть, «Смены», фотографии эти были дороги их владельцам. Аккуратно вставленные в уголочки (не вклеенные прямо на лист, чтобы можно было дарить!), они хранили в себе всю память семьи.

На полке также имелся и мой альбом. Его изучить было также важно. Но сделать этого я не успел.

Едва потянул руку, как услышал шорох. Оглянулся.

Почему-то мне вдруг показалось, что кто-то будет стоять прямо у меня за спиной.

Никого.

Я прислушался. Звуки определенно были, но вот откуда они?

Я вышел в коридор. Услышал, как в подъезде тяжело вздыхает лифт. А потом ручка входной двери неожиданно ожила и дернулась.

Черт! Кто это?!

Ручка вновь дернулась. Кто-то явно хотел попасть ко мне в квартиру. И я понятия не имел кто он.

А потом и вовсе случилось неожиданное — раздался лязг ключей и замок начал крутиться, отпираясь и впуская в мое убежище незнакомца.

Что делать? Огорошить незнакомца по голове вазой? Паника охватила меня — сказалась вся необычность ситуации: я в чужом теле нахожусь в чужой квартире в абсолютно далеком времени. Ну как тут не растеряться?

Дверь распахнулась. На пороге возникла… мать.

— Вот, решила отпроситься на весь день! — сказала она, улыбнувшись.

— Отпроситься? — только и смог повторить я.

— Ну да. Константин Иванович отпустил, говорит, что за тобой уход нужен. Дал день отгула. А я ведь знаю, что ты и не поешь перед школой толком, а у тебя желудок.

— Перед школой? — насторожено переспросил я.

— Конечно, — мать сняла обувь, прошла в ванную, откуда крикнула: — Сегодня у тебя занятия с часу. Вот, нужно успеть покушать и вещи собрать, погладить не забудь брюки, они после стирки, мятые.

Мать пристально посмотрела на меня, с укором спросила:

— Или ты собирался прогулять занятия?

— Не собирался! — обиженно ответил я на автомате.

— Тогда собирайся. Форму я уже погладила, сейчас будет кушать.

— Хорошо, — кисло ответил я.

Вновь паника появилась в душе. Школа? Мне нужно вновь идти в школу?

Мать пошла в кухню, где некоторое время громыхала кастрюлями. Потом позвала обедать.

На обед был вермишелевый суп.

— Ну, чего смотришь? Ешь! — мать подала ложку.

Я без аппетита зачерпнул одну, другую. Потом, почувствовав, как горячий супчик согревает нутро, принялся махать ложкой живей.

— Ну вот, — обрадовалась мать. — А то сидел бы без меня голодный. Или опять нажевался бы хлеба с килькой. Давай, ешь.

Я доел суп, поблагодарил за обед. Принялись пить чай с баранками.

— Вот тебе рубль, — протянула мать несколько монет.

— Зачем? — растерялся я, не сразу сориентировавшись.

Тупо глядя на монеты, я не представлял, что вообще на это можно взять?

— Купишь после школы хлеба. Ну и в школе перекусишь, булочку с чаем возьмешь.

— Да зачем, у меня свои… — начал я и осекся.

Привыкший к тому, что и сам могу себе купить что хочу, — недаром столько лет трудился, — я понял, что здесь у меня ничего нет — ни работы, ни денег. Я полностью завишу от матери.

— Что такое? — не поняла мать.

— Я хочу… устроиться на работу, — ответил я.

— Какая тебе работа? — тут же запротестовала та. — Сначала школу закончи, да чтобы без троек. Успеешь еще наработаться.

Спорить с ней я не стал, но для себя решил — найду хоть что-то, да хоть подработку грузчика, но чтобы были свои деньги, честно заработанные. Не привык я сидеть на шее у женщин.

— Ну все, время уже, — поторопила меня мать, убирая посуду в раковину. — Собирайся.

Чтобы пойти в школу понадобилось множество сил и внимания. Я не представлял, где она находится и потому шел наугад, зорко выглядывая детей с портфелями. Логично предположив, что они тоже направляются по нужному мне адресу, я решил идти следом.

— Андрюха! — вдруг кто-то окликнул меня.

Я не сразу обернулся, привыкший за множество лет все же к своему настоящему имени — Сергей.

— Андрюха, стой! Куда вчесал? — раздалось уже ближе.

И чья-то ладонь легла мне на плечо.

Я обернулся.

— Ты чего? Оглох?

Передо мной стоял парнишка моего возраста, худой, черноволосый. Увидев у меня на лбу пластырь и царапины, присвистнул.

— Ты где так? На костаревских нарвался?

— Нет, — ответил я. — Упал.

— Тебя как будто грузовиком прокатило! — усмехнулся собеседник.

— Ну, ощущения похожие, — кисло ответил я.

Парень двинул вперед, я интуитивно пошел следом. Понял, что мне он знаком и что наверняка учится со мной в одной школе. А значит нам по пути.

— На танцы сегодня вечером пойдешь? — спросил парень.

Я неопределенно пожал плечам.

Некоторое время шли молча. Я понимал, что так дело не пойдет — я никого не знаю, даже номер класса своего. Нужно что-то срочно придумать. Но вот только что? Особых мыслей не было, кроме как честно признаться парню, что я ничего не помню. Глаза вроде у него честные, на подлеца не похож. Может быть, хороший друг? Надо рискнуть. Да и был ли другой вариант?

— Послушай… — начал я, остановив парня за локоть. — Я позавчера грохнулся сильно, в больнице лежал.

— В больнице?! Это поэтому тебя в школе не было? — спросил тот. — А я думал в поход ушел с Дубининым со средней группой, он вроде собирался.

— Нет, не в поход. В общем, головой приложился. Вот, смотри.

И, откинув копну волос, я продемонстрировал ему зашитый шрам.

— Ух, чтоб тебя! — только и смог выдохнуть удивленный парень. — Зашивали!

— Вот-вот, — кивнул я. — И, в общем… память потерял.

Парень долго смотрел на меня, словно пытаясь понять, разыгрываю я его или нет?

— Как это — потерял? — насторожено спросил он.

— А как еще можно память потерять? Начисто. Как белый лист в голове.

— Врешь!

— Да чтоб мне провалиться на этом месте!

— И что, прям ничего не помнишь? — продолжал тот, явно не доверяя мне.

— Я твое имя вспомнить не могу, — хмуро ответил я.

— Андрюха, ты чего? — совсем растерялся парень, хлопнув меня по плечу. — Это же я, Егор!

— Егор? Ну вот теперь знаю, как тебя зовут.

— Да не может быть такого!

— А какой резон мне тебе врать?

Парень не нашелся что ответить.

— Ну да, резона нет. Мать знает?

— Нет, — покачал я головой. — Я и ее то имя вспомнить не смог.

— Маркс твою Энгельс!

— Думал, вернется память, не хотел ее расстраивать. Но не вспомнил. Совсем все плохо.

— Вот дела! Да тебе в больницу нужно!

— Был я уже там. Сказали временно это. Потом все вспомню.

— Знатно тебя!

— В общем, я тебя попросить хотел об услуге одной. Только это строго между нами! Сам понимаешь, что дело деликатное. Могу и в соответствующие органы отдать, если ты понимаешь о чем я.

— Я — могила!

— Егор, ты бы мне рассказал кое-что про меня. Ну, чтобы я память освежил свою. Глядишь, и вспомню все.

Егор смотрел на меня, округлив глаза. Потом спросил:

— А что именно нужно то?

— Ты мне расскажи… — я задумался.

А действительно, что мне нужно?

— Расскажи про Артема, — сказал я, вспоминая разговор с инспектором.

— Про Шестова что ли? — улыбнулся Егор. — Так это приятель твой закадычный, не разлей вода! Вы с ним в клуб ходите, путешественников, или как он там называется?

— В одном классе учимся?

— Ну.

— А с тобой?

— Нет, я с параллели. Ты в «А», я в «Г». Ну даешь! Мы с одного двора! Не помнишь, как прошлым летом на рыбалку ходили с ночёвкой? Я вот такую щуку поймал. Ты еще проспорил рубль.

— Нет, не помню.

— Ну ты… Андрюха, тебе бы в больницу. Память — это штука важная. Как же ты без нее?

— Ничего, вспомню все. Надо только помочь ей. Рубль то отдал?

— Нет, — после заминки ответил Егор.

— Врешь!

— Ну вот! — рассмеялся парень. — А говоришь, что ничего не помнишь! Отдал, не переживай. Мы же с тобой потом эти деньги и потратили. На танцах, помнишь? Маринку ты еще тогда мороженым угощал. А я Людку. Потом целовались на лавочке.

Егор мечтательно закрыл глаза.

— Марина… — протянул я, припоминая и ее.

Это ведь я из-за нее полез на третий этаж.

— Самойлова, из десятого «Б», — пояснил Егор. — Нравится она тебе.

— Что-то смутно припоминаю.

— Еще бы! — хмыкнул Егор. — Ты из-за нее как сам не свой. А она вертихвостка. То вроде танцует с тобой на танцах, хихикает. А то ее с Костаревым видят и его компанией. Не лез бы ты в тот огород, Андрюха.

Мы подошли к школе, двухэтажному кирпичному зданию с огромными окнами спортзала с одной стороны. На крылечко вывалило ребятни, и младшеклассники и старшие. Первые визгливо кричали, вторые украдкой курили за углом школы.

— Ну все, давай! — пожал мне руку Егор. — Вечером, если хочешь, можем пересечься. Я на танцы думаю сходить. Подходи, если желание будет, расскажу, может еще чего.

Мы попрощались. Егор ушел на второй этаж, а я остался на первом, не представляя куда идти. Потом сообразил посмотреть дневник. Оказалось, что сейчас у нас занятия по алгебре. А расписание кабинетов, вывешенное в коридоре, указало нужный.

Я поднялся на лестнице на второй этаж, свернул в длинный коридор. Потопал по деревянному полу в аудиторию № 25. Там уже сидели мои одноклассники. Я мельком глянул на всех. И никого не узнал, кроме одного. Артем. Он сидел на предпоследней парте и, увидев меня, сразу же уткнулся в книгу.

— Андрюха, привет! — воскликнул кто-то. — Где пропадал?

Я обернулся. На третьей парте сидел рыжий паренек.

— Привет! — ответил я.

Жест парня, отодвигающего свои вещи с пустого места, подсказал мне о том, что это именно мое место. Я сел.

— В больнице был, — ответил я чуть тише. — Потом расскажу.

На тетрадке, лежащей на столе, я украдкой прочитал имя моего собеседника.

— Костя, у меня голова болит. Давай все расспросы потом?

Крюкин оказался из понятливых, буркнул «хорошо» и уткнулся в свою тетрадку. Я же украдкой принялся рассматривать класс. Десятый… Парни крепкие, у некоторых уже и усы под губами. Девушки созрели, красавицы, все при теле, подтянутые. И юбки у всех по форме, до колен, но это только разжигает фантазию. Ух, гормоны!

— Здравствуйте, ученики! — в комнату вошла учитель.

Была она уже пожилой, седой, но обладала почти военной выправкой и орлиным взглядом, который выдержать было не каждому дано. Вот и я невольно опустил взгляд, когда учитель с фразой «отвечать будет…» начала оглядывать класс. Рефлекс, выработанный школьными годами.

Вызвали Петрова. Он нехотя поплелся к доске и принялся что-то мямлить про сумму уравнений.

Школьные будни… Я и забыл уже каково это. Скучно. Сонно. Долго.

— Записывай уравнение, — сказала учитель, когда Петров с горем пополам ответил и пошел на свое место.

Она принялась ходить между рядами, диктуя уравнение. Потом остановилась у меня.

— Итак, — сказала учитель, глядя на меня. — С чего начнем?

— С раскрытия скобок, — неуверенно ответил я, хотя понятия, не имел так ли это.

— Верно, — кивнула учитель. — Давай, раскрывай.

Я раскрыл, напрягая ум, принялся считать. В обычной жизни вряд ли бы я смог что-то выудить из головы — и память не та, и гибкость мозга не такая хорошая. А тут… все изменилось. Я напрягал ум, и он послушно отзывался на мои позывы, выдавая нужные формулы и шаги по решению.

— Хорошо, — кивнул преподаватель, наконец, отойдя от меня. — Теперь давайте вспомним тригонометрические уравнения.

И вновь глянула на меня.

Тут я понял, что с этим заданием даже мой новый мозг не справиться.

Звонок на перемену был как спасение. Толпа подскочила, начала шумно собирать учебники.

— Куда собрались? — повысила голос учительница. — Звонок для учителя! Я никого не отпускала.

По классу разнеслись вздохи сожаления. Учительница строго всех осмотрела, спросила:

— Домашнее задание все записали?

— Записали, — нестройным хором ответили ученики.

— Тогда урок окончен, можете быть свободны.

Толпа повалила в коридор. Следующим уроком по расписанию должна была быть литература, которая проводилась в кабинете напротив, так что далеко идти не нужно было и все скучковались возле лестничного марша.

Мне же нужно было переговорить с Артемом, задать ему парочку вопросов, на которые я хотел бы получить исчерпывающие ответы.

— Артем! — позвал я парня, увидев, как тот выскальзывает из кабинета.

— Андрей! — улыбнулся тот. Но улыбка выдалась какой-то нервной. — Я сейчас. Мне вниз надо. Я скоро!

И не успел я подойти к нему, как тот ускользнул по лестнице вниз.

Странный он какой-то.

— Смотри, Самойлова идет! — шепнул мне Егор, ухватив за плечо и не дав пойти вниз, за Артемом.

Я обернулся.

И увидел ее…

Марина. Она была высокой, стройной жгучей брюнеткой. И вроде форма школьная, такая как у всех девчонок, но сидела так, что невольно прилепляла к себе взгляды парней. Большие глаза, небесно-голубые, губки алые, точеный подбородок. Теперь я понимал, почему Андрей полез ради нее на третий этаж. Тут и на крышу полезешь, только чтобы один взгляд подарила.

— Марина, привет! — крикнул я через толпу, и сам даже не зная зачем.

Сработал на инстинктах, которые подсказывали сейчас сделать именно так. Вряд ли бы это сделал прошлый Андрей, но мой опыт подсказывал — будь смелей.

Девушка оглянулась, заинтересованно глянула на меня.

— Андрей? — было видно, что она растерялась, словно увидела призрака.

— Привет!

— Привет, — ответила та, подходя ближе. — Как ты? Я так переживала за тебя!

— Я в порядке. Вот, голову только немного поцарапал. А в целом — все нормально.

— Я ведь говорила тебе не лезть туда, дурачок ты непослушный!

Девушка погладила меня по плечу, и этот жест был таким приятным, что я невольно растянулся в улыбке.

— Я узнать хотел по поводу помощи… — начал я, но девушка тут же перебила меня.

— Я как только увидела, что произошло, сразу побежала к будке телефонной, чтобы «скорую» вызвать! Прибежала — а он не работает. Я к другому, который на соседней улице. Пока дошла, пока позвонила… в общем, вернулась, а тебя уже грузят в карету. Сказали, что кто-то до меня вызвал. Я так переживала за тебя!

— Маринка! — окликнул кто-то девушку.

Она оглянулась, я тоже зыркнул украдкой.

Какой-то паренек, коренастый, крепкий. Рядом такие же ребятками стоят, подстать ему.

— Чего там встала? Чего с придурками какими-то общаешься? Пошли сюда.

Та послушно пошла, даже не оглянувшись на меня.

Меня это задело.

— Это кто? — тихо спросил я Егора, который стоял рядом.

— Костарев, — одними губами ответил тот.

Судя по тону, с каким он это сказал, я понял, что паренек какой-то не простой. Да и вид у него был соответствующий.

— Шишка местный? — шепнул я.

— Угу. Недавно перевелся. Из третьей школы. У него батя где-то в органах работает, власть имеет. Вот этот и пользуется этим!

— От осинки не родятся апельсинки, — философски изрек другой парень, тоже из моего класса.

Я глянул на Костарева.

Вида он был вполне соответствующего, взгляд исподлобья, чуть сутуловат, что выдает боксера, пружинистая походка. Да, с таким не каждый захочет иметь дело. Только вот я впору своей юности тоже ходил на бокс, даже выступал за область и занял первое место. Меня таким уродом не напугать.

Костарев, словно почувствовав мою вспыхнувшую к нему в мгновение ненависть, решил подлить масла в огонь и направился прямо на меня. Шел он на лестницу, но намерено ткнул меня плечом в плечо. На слабо брал. Я не отошел.

— Тебе место что ли мало? — бросил я ему, чем удивил всех — от самого Костарева, до моих спутников, стоящих рядом.

— Ты чего? — пропищал Егор, явно не желая ввязываться в разборку.

— Я сам разберусь, — успокоил его я.

— Это кто там гавкает? — повернулся Костарев.

Мне хотелось ответить ему фразой из фильма про Жеглова, но я сдержался, сказал:

— Гавкаешь ты. Я разговариваю.

Это еще больше удивило Костарева. Он резко развернулся, зыркнул на меня.

— Кто такой?

— Кто тебя не боится.

— Смелый? Ну это мы сейчас живо исправим.

Насчет боксера это я не прогадал. Правда никаким мастером спорта там и не пахло, даже КМС. Максимум вторым юношеским. Не самая хорошая постановка позы, руки слишком низко, подбородок открыт. Видимо для местных пацанов и этого хватает.

Но со мной такое не пройдет. Я ведь в школьные свои годы и в самом деле ходил на бокс и кое-чему научился.

Я решил во что бы то ни стало проучить задиру. Пусть знаешь, что такое унижение. Самые важные жизненные уроки мы получаем в школе. Вот он сегодня один такой и получит, и узнает, что на всякую силу есть сила большая.

Костарев играл на толпу, демонстративно разминался. Марина, стоящая в углу, с ужасом смотрела на меня. Кажется, она даже не верила в положительный исход драки.

— Э-кх! — попытка провести короткий прямой удар не увенчалась успехом, я ловко ушел под руку.

Это удивило Костарева, но виду он не подал. Попытался еще ударить.

И вновь короткий прямой. Видимо его коронный.

Я опять ушел. Приятно ощутил, как пружинят мои молодые ноги, как четко слушается команд тело и мускулы. И ничего не скрипит, не болит, не колит. Кайф!

Ну-ка, попробуй это!

Серия из двух джебов и хука произвела на Костарева неизгладимое впечатление. Отскочив назад, вертя головой, в которую пришлось все три пропущенных удара, он выпученными глазами посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на своих спутников. На молчаливый вопрос получил лишь непонимающие пожимания плечами своих спутников.

— Задавлю! — прошипел противник.

И вновь ринулся в атаку.

Видимо ярость распалила парня, он, наконец, стал отрабатывать лучше. Два боковых, два прямых. Блоком я принял их, чувствую силу противника. А потом контрударил. Желая эффектней задеть противника, провел апперкот.

И попал!

Костарев клацнул челюстями, расстелился на полу. Некоторое время непонимающе смотрел по сторонам. Потом, поняв, что произошло, резко подскочил. Шатающейся походкой пошел на меня. Зря это он. Лучше бы отсиделся. Потом голова будет как чугунная и болеть будет пару дней не переставая.

— С тебя хватит! — рявкнул я.

Но Костарев не желал терять авторитет в глазах окружающих, решил идти до конца.

Толпа, собравшаяся вокруг, затихла. Каждый понимал, что сейчас твориться история, о которой будут говорить в ближайшие месяцы за школой, пересказывать в красках, добавляя что-то от себя, откровенно привирая.

А вот удар коленом — это уже нарушение правил. За такое в спарринге могут и темную устроить. Но видимо для Костарева не было никаких принципов.

Разозлившись, потрясывая ушибленную ногу, я решил поставить в этом поединке точку. Если уж от противника пошла такая подлость, то пощады не жди!

Два обманных. Пауза. Еще обманный. Боковой в руку, чтобы оттянуть ее. И хук слева, точно в угол челюсти. От сухого щелчка даже вздрогнули спутники Костарева — словно плетью. Сам противник неуклюже махнул рукой и в глубоком нокауте завалился на пол. Бой бы окончен.

Повисла долгая пауза, затянувшаяся до тех пор, пока не прозвенел звонок. И даже потом все принялись расходиться по классам в траурном молчании, поглядывая на Костарева. Парень очнулся, тряс головой, фыркал. Потом, выхватив меня рассеянным взглядом из толпы, прошипел:

— Конец тебе!

Судя по испуганным лицам ребят, я понял, что это не какая-то образная угроза. Проблемы ожидались самые серьезные. И видимо в скором времени.

— Знатно тебя приложило об голову! — произнес Егор, осторожно крадучись подходя ко мне со спины, словно я мог его ужалить. — Ты зачем Костарева так отделал?

— Заслужил, — ответил я.

— Он то может и заслужил. Только вот разворошил ты осиный улей.

— Не надо меня пугать.

— Андрюха, а я и не пугаю, говорю, как есть. Он же сейчас дружков всех своих соберет и тебя возле школы караулить будет. С одним ты справился, тут вопросов нет. А с пятью?

Вопрос был резонным, но найти на него ответа я не смог.

— Поэтому, Андрюха, подумай, как назад будешь возвращаться домой.

Егор воровато оглянулся, сказал:

— Ладно, пойду я.

И ушел, оставляя меня одного. Кажется, вляпался я в самое настоящее дерьмо, потому что вонь поднялась знатная, и никто теперь подходить ко мне не желал. Это было видно по тому, как на меня украдкой поглядывают ученики, о чем-то боязливо перешептываясь. Впрочем, меня это не пугало. Да, неприятно. Но Костарева я один раз уже научил уму-разуму. Могу и второй раз.

Оставшиеся уроки я отсидел кое-как и звонок с последнего урока встретил с радостью. Пора было возвращаться домой.

— Андрюха! — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Это был Костя Крюкин, мой сосед по парте.

— Пошли, опаздываем уже.

— Куда?

— Как куда? — возмутился Костя. — На тренировку к Дубинину! Или ты не пойдешь сегодня?

— Пойду, — ответил я, хотя и сам не понял, зачем так сказал.

Что за тренировка? Что за Дубинин? Я понятия не имел. Хотя подозрения кое-какие появились.

— Ну так пошли! Уже опаздываем!

И потянул меня на выход.

Мы двинули на улицу. Там никто нас не поджидал, хотя я и ожидал чего-то подобного. Солнечный апрельский денек приятно согревал, и мы довольно скоро подошли к серому двухэтажному зданию, на дверях которого висела табличка: «Клуб альпинизма 'Снежный барс».

Да, именно про что-то подобное я и подумал. У парня в комнате был ледоруб и множество вырезок из газет и журналов про альпинизм. Логично, что и ходит он в подобную секцию по своим интересам.

Только вот я абсолютно не представлял, что там делать.

Мы зашли внутрь. Там уже слышались голоса, и Костя вновь поторопил меня. Мы вошли в раздевалку, где я обнаружил вешалку со своим именем, на котором висела нехитрая форма — шорты и майка. Там же была и защитная экипировка — шлем, предохранительный пояс, специальные легкие кеды, больше похожие на чешки, усиленные дубленной кожей на носках.

— Поспеши! А то Дубинин опять орать будет! — сказал Костя, натягивая обувку.

Я быстро переоделся, и мы вышли в основной тренировочный зал. Он представлял из себя баскетбольную площадку, только вместо кольца на стене висели узловатые веревки, по которым, видимо, нужно было карабкаться вверх, к самому потолку, где располагался небольшой деревянный помост.

Вся противоположная стена была преобразована в тренажер для отработки крепления страховки — тут виднелись небольшие выступы и проушины.

Возле стены стоял парень, жилистый, крепкий. Лысая вся в шрамах голова и кривой сломанный нос доверия не внушали, но вот глаза напротив, сразу обезоруживали и успокаивали. В них светилась доброта, и я сразу понял, что это и есть тренер — Дубинин.

— Ну что, молодняк, опять через магазин шли? — обратился он к нам хрипловатым голосом. — Вечно вы опаздываете.

— Уроки, — коротко ответил Костя.

— Уроки — это хорошо. Только и про тренировки забывать нельзя.

Я мельком глянул на других подростков, которые разминались. Было их человек двадцать, среди них виднелись и девушки. Все примерно одинакового возраста.

— Давайте на разминку! — кивнул нам тренер.

Мы пробежали пару кругов, встали в сторонке, принялись разогревать мышцы. Я повторял все за Костей и особых затруднений не испытывал, старался не выделяться из толпы. Некоторые парни переговаривались, шутили, что-то увлеченно обсуждали. Чуть прислушавшись, я понял, что говорят они о документальном фильме «Индийские йоги — кто они?». Такого фильма я не смотрел, но вставить свои «пять копеек» про йогов хотелось до жути. Пришлось даже ущипнуть себя, чтобы не сделать этого. Вряд ли пойдет на пользу этим ребятам информация про агхори и прочих темных ответвлениях йоги. Они вон про простые, казалось бы, асаны разговаривают так, будто это какое-то невероятное чудо. Впрочем, их можно понять. Интернета еще нет и найти информацию гораздо трудней — в лучшем случае повезет натолкнуться на какие-нибудь крупицы занимательного в городской библиотеке.

Потом парни перешли на «Белое солнце пустыни». Ну тут уж я сдержаться не смог и припомнил пару коронных фраз про «Гюльчатай, открой личико» и «Восток — дело тонкое». Парни одобрительно заулыбались. Мы разговорились.

Из осторожных уточнений и вопросов я понял, что это старшая группа. Занимаются они чаще нас, поэтому и заходят в нашу группу, чтобы размяться.

— Закончили! — бодро произнес Дубинин минут через двадцать. — Ну-ка, молодняк, взяли веревки. Подъем на высоту — это здоров. Но только если главного не умеешь — узлы вязать и страховку крепить, то не какой ты не альпинист, а так, кусок мяса человеческого, который решил героя из себя выдавить. Ну-ка, вяжите мне «булинь»!

Чего? Булинь? Это рыба какая-то? Или алкогольный напиток?

— Узел «булинь»! Быстрей! — поторопил Дубинин.

В голове вспомнилась какая-то смутная строчка из старой песни:

Эх, только вот знать бы как этот самый булинь вязать! Я непонимающе уставился на остальных. Другие парни умело принялись делать узел, я же, не поспевая повторять, не смог выполнить команду.

— Так, хорошо, а теперь пруссик. Верно. А теперь «ткацкий». Крюкин, я сказал «ткацкий», а ты что сделал? Обычную. Внимательней! Теперь двойной простой стопорный. Так, все молодцы. Переходим на снаряды. Кроме Герасимова. Ты останься.

Дубинин смерил меня суровым взглядом.

Я печально глянул на ребят, которые ушли в другую часть помещения, где находились тренажеры.

— Андрей, что с тобой? — серьезно спросил Дубинин, глядя мне прямо в глаза. — Какой-то ты сегодня растерянный. Ни одного узла не можешь связать. Сопли какие-то получаются вместо нормальных узлов.

— Я просто… В общем, растерялся.

— Чего это ты растерялся? Проблемы какие-то в школе? Или в семье?

— Нет, все в порядке. Просто… дело молодое! Сейчас все сделаю, — я украдкой глянул за спину Дубинина.

Там, на стене, висел старый плакат, на котором были изображены те самые узлы и способы их завязки. Я повторил все шаги (благо, они были нарисованы понятно).

— Вот, — я неуклюже завязал самый простой — восьмерку.

Дубинин скептически глянул на узел, покачал головой.

— Дело молодое, говоришь? Понимаю, сам таким был. Девушки, гитара, лавочка во дворе, вино. Это все хорошо и весело. Только давай на занятиях откладывать все это в сторону, голова тут должна быть занята другим. Погляди на тех парней, — он кивнул на ребят, которые разминались, — они за сезон значок и разряд сделали. Ловкие, сильные, внимательные. И ты такой же, даже лучше. Не хвалю сейчас тебя, просто говорю, как твой тренер. У тебя тоже значок «Альпинист СССР» уже есть, ты не просто юниор. Так что давай, выкидывай из головы всю эту придурь и работай. Именно работай. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. Тем более скоро к нам важные люди приедут на смотр.

— Кто? — не сдержался я.

— Мне то откуда знать? — пожал плечами Дубинин. — Сказали, что важные. Будут смотреть. Наверное, кто-то с комсомола и с комиссии по делам молодёжи.

— А чего на нас смотреть?

— Много вопросов задаешь, Герасимов, — жестко ответил Дубинин. — Опять не тем голову забиваешь. Иди, отрабатывай подъемы.

Я двинул на снаряды. Информация о приезде некой комиссии меня насторожила, и зародило в душе неприятное чувство. Когда в маленький ничем не примечательный спортивный клуб приезжают такие высокие люди, ничего хорошего не жди.

Но об этом я вскоре позабыл. Едва я подошел к стене, на которую карабкались другие ребята, как меня словно окутала эйфория. Я практически физически почувствовал, как мышцы потянули меня к стене, желая на нее забраться. Я же сомневался.

Молодое тело… Как же я соскучился по нему! Забыл каково это — быть сильным, крепким, юным. Вот и теперь стоял как вкопанный возле стенки, не смея запрыгнуть на нее.

— Андрюха, чего ждешь? — крикнул Костя, обходя уже второй круг, карабкаясь ловко, словно обезьяна. — Давай, подключайся.

Я несмело зацепился рукой за один выступ, ткнулся носком ноги в другой. Подтянулся. И вместо ожидаемой старческой боли в спине вдруг ощутил невероятную легкость. Мышцы слушались идеально, а сухое крепкое тело был легче перышка.

Я подтянулся на одних руках вверх, перекинулся на другой зацеп. И с трудом сдержал радостный смех. Как же легко! Когда последний раз я подтягивался? Да и сколько мог? Два раза? Один? А тут чувствовал, что могу выжать не менее полусотни и даже не запыхаться.

Перенеся точку опоры с одной ноги на другую, я оттолкнулся и подпрыгнул. В прыжке уцепился за верхний зацеп и повис на нем. Вот это сила! Да я мир могу перевернуть!

— Герасимов! Опасно! Без озорства! — строго прикрикнул Дубинин, погрозив пальцем.

Но меня было не остановить. Я хотел лезть все выше и выше, хотел ощущать свое сильное молодое тело, хотел быть на самой вершине. Все и сразу.

— Вот, теперь узнаю Андрюху! — улыбнулся Костя, спускаясь вниз и вытирая взмокший лоб.

Остальные ребята тоже спустились вниз. Меня же было не остановить. Я уже начал чувствовать усталость, но она была сладкой, тягучей, какая бывает только в молодости — никакой боли или прострелов, только горячее ощущение натруженных мышц, налившихся силой.

— Герасимов! Давай вниз! — крикнул Дубинин. — Полчаса уже резвишься. Пожалей пальцы! Мозоли тебе сейчас ни к чему! Для комиссии сил оставь.

Я нехотя спустился. Глаза застилал пот, но не было никакой тяжести. Я чувствовал, что могу забраться наверх еще раз пять. Но не стал. Дубинин прав, нужно поберечь себя. Непонятная комиссия приедет не просто так.

Мы все собрались в раздевалке и принялись живо обсуждать прошедшую тренировку.

— Андрюха, говорят, ты по балконам научился лазать? — спросил парень из старшей группы.

Остальные весело засмеялись.

— Как показала практика — не научился! — в тон ответил ему я и потер ушибленную голову.

Раздевалка вновь взорвалась смехом.

— А что же друг твой Артем не подстраховал тебя?

Я не нашелся что ответить — и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос.

— Кстати, а где он? — парень обернулся.

— Сегодня не пришел, — ответил Костя.

— Странно, всегда приходит, а тут вдруг не пошел.

Парни перескочили на другую тему, а я задумался. Поведение Артема вызывало много вопросов, но задать их у меня не получалось. Хотелось верить, что все же удастся.

Вечером мы с матерью сидели за кухонным столом, ужинали. Ели жареную картошку прямо из чугунной сковороды, прикусывали солеными огурцами, хрусткими, кисловатыми, вкусными до сумасшествия. Я старательно прикрывал сбитые от долгого лазанья пальцы, но мать давно все заприметила и лишь усмехнулась.

— Опять, небось, по балконам лазишь?

— Нет! Я просто… — но придумать быстро причину от чего получил такие травмы не смог.

— Ох, Андрей, не доведет тебя до добра твой спорт. Альпинизм этот, — последнюю фразу она произнесла с брезгливостью.

— Все нормально, — как можно спокойней произнес я. — Не переживай.

В былые дни я бы согласился с ней — альпинизм опасный спорт. Но попробовав раз, я был теперь словно наркоман, требующий новой дозы. Мне хотелось карабкаться вверх, получая неизгладимые впечатления.

Некоторое время ели молча. Потом мать сказала:

— Андрей, послушай. Я подумала насчет твоих слов.

— Каких?

— Насчет работы.

— Так, — мне стало интересно, я даже отложил вилку и огурец.

— Чем ты сам будешь что-то искать, еще какую-нибудь шаражку найдешь, свяжешься с алкоголиками какими-нибудь… В общем, я лучше тебе сама хорошую найду, — и после паузы добавила: — Точнее, уже нашла.

Я вспыхнул, но вовремя сдержал себя в руках. Разум опытного человека подсказал, что с точки зрения матери это абсолютно правильное решение — самой найти сыну работу, ту, которую, по ее мнению, достойна его. Не «шаражку», как выразилась мать.

А вот мать ожидала от подростка все же несколько иной реакции, и когда ее не последовало, явно удивилась.

— Ты же ведь не против? — даже переспросила она.

— Не против, — ответил я, вновь откусывая огурец. — Если не будет мешать учебе.

— Не будет! — тут же с вдохновением выдохнула мать. — Я ведь так и искала. У нашего бухгалтера Софьи Михайловны знакомый есть в гастрономе «Салют». Там вакансия есть грузчика. На полставки. Ты можешь в первой половине дня туда ходить. Там не тяжело, я узнавала. Ящики с фруктами и овощами, молоко. Платить будут тридцать рублей. Да еще и поди что перехватить удастся.

Я с трудом стал вспоминать — тридцать рублей это много или мало? Вроде выходило что мало.

— Это потому что полставки, — словно прочитав мои мысли, произнесла мать. — А что ты хотел? Ты школьник, полдня на уроках. Я еле договорилась, чтобы тебя взяли. На карманные расходы хватит тебе, куда больше?

— Ладно, хорошо. Я согласен, — ответил я, понимая, что лучше я вряд ли найду.

Тридцатка — тоже деньги. К тому же позволит немного осмотреться, понять и вспомнить окружающий мир. Прийти в себя.

— Когда можно выходить на работу?

— Да хоть завтра! Вот адрес, — мать протянула мне заранее заготовленную бумажку. — Скажешь, что от Софьи Михайловны по поводу работы, там все сделают.

Я взял бумажку, спрятал ее в карман.

Мы поужинали, я вызвался помыть посуду, чем вновь вызвал удивление матери.

Уже собирался идти к себе в комнату, как в дверной звонок позвонили.

Мать открыла дверь. Кто пришел я не видел — стоял у раковины, натирая тарелку. И лишь услышал строгий мужской голос:

— Добрый вечер! Старший инспектор Белкин. Герасимов Андрей здесь проживает?

— Здесь, — выдохнула мать.

— Вот и хорошо. Нам нужно серьезно с ним поговорить.

— Андрей! — позвала мать.

В ее голосе звенел страх.

Я и сам был растерян, не понимая, по какому поводу ко мне пришли.

В голове начали рождаться странные теории, одна причудливей другой.

А что, если все это — какой-то дикий эксперимент? Например, посмотреть, как поведет себя человеческая психика, если ее поместить в такие необычнее условия? Вдруг где-нибудь в застенках правительственных лабораторий готовят уже первый опытный образец машины времени? Сразу сажать туда людей нельзя — неизвестно, что будет. Сначала испытания провести нужно.

Вот они и создали подобие виртуальной реальности, с полным погружение в СССР. А что, вполне сносная теория. И все объясняет. Например, что взяли именно меня, а не кого-то другого. Я ведь пенсионер, человек старый, пожил свое. Если что случись со мной — не жалко.

Только вот я согласия на это не давал!

А пришли видимо те, кто этот эксперимент и затеял. Хотят в щадящем режиме вывести меня обратно в мое время. Увидели, что адаптировался дед, уже и работу нашел, и в школе успел подраться. Нормально, значит, прошло все. жизнеспособный.

Нет, в это вериться не хотелось. Ерунда какая-то, виртуальная реальность, машина времени… Ведь настоящее все!

Я даже провел по стенам рукой, ощущая их шероховатость, холод бетона. Нет, тут что-то другое, менее фантастическое. Может, еще хотят спросить про падение с третьего этажа? Ведь намекал инспектор про то, что выглядит моя история, мягко говоря, глупо. А если трезво оценить, то вполне мои действия похожи на неудавшуюся попытку кражи.

Ага, значит нужно быть готовым к беседе на эту тему.

— Андрей, тут к тебе пришли, — вновь позвала мать.

Вытерев руки о полотенце, я вышел в коридор. Там меня ждал человек в форме.

— Здравствуйте, — поздоровался я, стараясь держаться как можно уверенней, не выдавая волнения.

— Андрей Герасимов? — спросил мужчина.

Я кивнул.

— А я по поводу сегодняшнего инцидента, — произнес гость, начиная листать бумаги в руках.

— Какого инцидента? — опередила меня мать с вопросом.

— Так пусть сам и расскажет, — усмехнулся милиционер.

Мать перевела взгляд на меня, а я лишь мог моргать, абсолютно сбитый с толку.

— Безобразничает ваш сын, — за меня ответил гость. — Ведет себя плохо. Вот, с одноклассником подрался.

Он вытащил бумагу, прочитал:

— С Романом Костаревым.

— Он мне не одноклассник!

— Ну какая разница? — пожал плечами милиционер. — Подрался ведь?

Я не нашелся что ответить.

— Андрей? — в голосе матери уже не было тревоги, начала позвякивать ярость. — Это что еще за новости?

— Да он первый начал…

— Первый начал, — передразнив, перебил меня милиционер. — Так всегда все говорят. А звоночек поступил. Вот пришел к вам разбираться.

Теперь стало понятно кто такой этот Костарев. Действительно, зловонная куча, которую лучше бы мне обойти стороной. А теперь столько вони.

Мать заохала — сын преступник. Пришлось долго и обстоятельно объяснять обоим, что в этой потасовке виноват не я. Помог жизненный опыт и долгие вечерние просмотры шоу «Час суда». Я рассказал всю правду, но преподнес это в выгодном для себя свете. Милиционер, слушавший меня, кивнул и лишь многозначительно протянул:

— Однако.

— Так что это была вынужденная самозащита. В противном случае меня бы этот Костарев со своими дружками покалечил бы.

— М-да, парень, — почесал затылок милиционер. — Ты давай, аккуратней. Я объяснительную конечно с твоих слов напишу, но имей ввиду — у Костарева отец партийный работник… В общем, не лезь ты к нему. Вместо того, чтобы ограничится беседой с учителем и директором, он уже моему начальнику позвонил, нужные слова сказал. Мне велено было со всей тщательностью разобраться. Я уже разобрался, общий смысл понял вашего конфликта. Но имей ввиду, вопрос еще не закрыт. Понял?

Я кивнул. От чего же понять? Понятно.

Мать вновь заохала. Пришлось ее успокаивать.

— Вы поймите, он ведь без отца растет, — начала она, но милиционер перебил ее.

— Погиб отец? — хмуро спросил гость.

Мать вздохнула, махнула рукой.

— Можно и так сказать.

— Ладно, я предупредил.

И сурово глянув на меня, ушел.

— Ты что, совсем рехнулся?! — нахмурилась мать. — Чего творишь?

— Я же объяснил все…

— Это все твой клуб путешественников! До добра не доведет! Я сказала тебе, чтобы ты завязывал с этой ерундой.

— Не ерунда это! — произнес я, внезапно разозлившись.

Мне стало обидно, что единственное, что есть у меня сейчас, что дает мне опору, не давая сойти с ума в старом-новом мире, назвали ерундой. Это никакая не ерунда.

— Андрей, да ты пойми. Я же как лучше хочу.

Хотелось выругаться, но я сдержался. Понимал ее, я ведь и сам недавно был ее возраста. Она и в самом деле хочет как лучше. Только вот ничего не понимает.

— Все будет нормально, — пробурчал я. — Давай отдыхать, завтра рано вставать.

— Куда? — удивилась мать.

— На работу. Нам обоим. Я ведь теперь работаю.

Проснулся я первым. Заправил кровать, сделал зарядку. Как же хорошо чувствовать новое тело, молодое, гибкое! Эх, еще бы кофе выпить, но кофе не оказалось. Только чай «Грузинский». Заварить его удалось с трудом — не мог понять, сколько сыпать. Пары больших ложек, какие я привык, не хватило — чай получился бледным. Ладно, и так сойдет.

Пожарил яичницу. Достал из холодильника плавленый сырок «Дружба».

Вскоре встала мать, и мы вдвоем с аппетитом умяли все. Все время, пока ели, мать говорила про работу — к кому следует подойти, о чем сказать, как вести себя, не надсадиться и прочее. Я слушал молча, почти в пол уха. О том, как устраиваться на работу я знал и без нее, а потому наслаждался завтраком.

Потом, помыв посуду, принялся собираться.

Путь до гастронома «Салют» был не прост. Я понятия не имел, где он находится. Но помогли прохожие. Я спросил у нескольких людей путь и вскоре вышел на Третью улицу, где и располагался нужный мне гастроном.

Магазин занимал все первые этажи пятиэтажки. Стеклянные витрины были до блеска отполированы, и сквозь них проглядывались прилавки. Особым разнообразием там и не пахло. Все скромно и серо. Но голых полок видно не было.

Я зашел внутрь.

— Мы еще закрыты, молодой человек, — сказала продавщица, что-то высчитывая на бумажке и отстукивая круглыми костяшками на огромных засаленных счетах.

— Я на работу устраиваться, — сказал я. И добавил: — Я от Софьи Михайловны.

Продавщица подняла на меня взгляд, улыбнулась. Сразу изменилась в лице, став добрее, приветливей.

— Так ты Андрей?

— Да.

— Проходи. Про тебя уже сказали. Давай, вон там подсобка есть, там Петрович. Он все объяснит.

Я двинул по темному коридору. Заглянул в одну дверь, вторую, третью. Но ничего, кроме коробок с луковой шелухой не увидел. И только в самом конце обнаружил небольшой темный закуток, где запах лука резко менялся на крепкий аромат солярки. Заглянул туда, увидел мужичка, худого, небритого, страдающего с похмелья.

Тяжело вздыхая, он пил из стеклянной бутылки кефир.

— Здравствуйте! — бодро сказал я, заходя внутрь.

— Ты кто такой? — спросил мужичок, осмотрев меня мутным взглядом.

Я тоже хотел адресовать ему этот вопрос, но сдержался. Терпеливо представился:

— Я — Андрей. На работу пришел.

— На работу? — нахмурился тот. — На какую еще работу ты пришел, ек-макарек?

— Разнорабочим.

— А как же я? — окончательно растерялся мужичок.

Такой ответ он явно не ожидал услышать.

— Про вас не знаю, — ответил я.

— А кто знает, ек-макарек?

— Наверное, Софья Михайловна.

Я не знал, сколько еще мог продолжаться этот странный наш диалог, если бы не грузная женщина, вошедшая в подсобку.

— Петрович, ты чего человека с работой не знакомишь? Тебе помощника взяли, на полставки.

— Помощника? Вот это другое дело! А я уж, грешным делом, подумал, что меня увольнять собираются, ек-макарек!

— Будешь продолжать с этим делом дружить, — тетка щелкнула себя по горлу, — точно уволим.

— Не имеете права! Что я, растратчик какой-то что ли? Тут есть кого уволить и без меня. ОБХСС сюда пригласить — пусть проверят кто тут и что, вот их и уволить.

— Петрович, ты давай тут сиди да помалкивай, — понизив голос, произнесла тетка. — А то точно полетишь как пробка из твоего портвейна, что ты каждый день хлебаешь! Твое дело маленькое — ящики таскать. ОБХСС он тут вспомнил. Вот ведь дурак!

Петрович поджал губы, потупил взор.

— Вот и хорошо, — кивнула тетка. — Принимай давай человека. И чтобы как положен, объяснил все, чтобы я потом не бегала, не искала вас с ключами, как в прошлый раз. Ну все, Андрюш, располагайся.

И втолкнула меня в коморку.

— Ну здравствуй, ек-макарек, — произнес мужичок. — Я — Петрович.

— Андрей, — вновь представился я.

— Ну и добро, Андрюша. Будем работать. Ты уж не серчай на старика. Я то думал ты уж мне на замену — эта мегера давно грозилась. А ты в помощь. Уже хорошо. В десять товар привезут, разгрузим в четыре руки. А там видно будет.

— Я на полставки, — пояснил я. — Мне после обеда в школу нужно.

— Дык ты школьник? Ну ек-макарек! А крепкий какой, не похож на школьника. Спортсмен что ли? Вон, руки какие, что канатами перетянутые.

— Нет, любитель. В кружок хожу.

— И какой же?

— Альпинизм.

При этом слове Петрович едва заметно вздрогнул. Глаза блеснули, в них что-то проскочило, какая-то то ли тоска, то ли боль. Странная реакция удивила меня.

— Восхождение на вершины, — добавил я, просто чтобы заполнить образовавшуюся неловкую паузу, причин которой я так и не понял.

— Спорт — это хорошо, — ответил Петрович, покачав головой, глядя куда-то сквозь меня.

И не успел я насмелиться и спросить его, в чем причина такой задумчивости, как он спохватился:

— Ну хватит рассиживаться. Давай, надевай халат. Скоро уже грузовик будет. Сегодня кефир, тяжелый зараза. Придется попотеть.

Попотеть и в самом деле пришлось. Крытый «газик» был доверху забит стальными сетчатыми коробками с бутылками кефира, по двадцать бутылок в каждой таре.

Первые три ящика показались мне легкими. Но потом руки от непривычного груза стали болеть. И с каждым новым ящиком звон стекла становился все громче — от подрагивания конечностей.

Я терпел, таскал молча, хоть и пыхтел от натуги. А Петровичу, казалось, все было ни по чем. Он брал сразу по три коробки и ловко лавировал по узкому коридору склада, успевая еще отвесить остроту или штуку в сторону кладовщицы. Я, сгораемый от стыда, что проигрываю в силе такому сопернику, пыхтел еще сильней и пыжился, едва поспевая за Петровичем. Но все было без толку.

К одиннадцати «газик» был разгружен, товар заботливо пересчитан завскладом, а мы, усталые, вернулись в подсобку.

— И как? — внезапно спросил Петрович, закуривая вонючую сигарету — «Беломорканал».

— Что — как?

Я подумал, что он имеет ввиду первый рабочий день и хотел уже было отмахнуться — мол, терпимо. Но Петровича волновало совсем не это.

— В горы уже ходил с секцией своей? — прищурившись от густого сизого дыма, произнес Петрович.

— Нет, еще не ходил, — ответил я.

Петрович покачал головой, задумался о чем-то своем. И вновь этот взгляд, туманный, отсутствующий, грустный.

— В горах сейчас хорошо, — сказал он, затянувшись сигаретой. И вмиг изменившись, вновь став самим собой, улыбнулся: — Что, устал?

— Нет.

— Да ладно врать то, ек-макарек! — рассмеялся Петрович. — Вон, руки дрожат. Не переживай, это не всегда такие машины будут. Сегодня просто «удачно» ты попал. теперь только к понедельнику завоз крупный будет, остальное по мелочи.

Петрович пожевал сигарету, глянул на часы, спохватился.

— Ек-макарек! Тебе пора уже! В школу опоздаешь! Давай, поторопись! Школу нельзя опаздывать и пропускать — а то таким же как я станешь, никудышным!

Я хотел сказать ему, что у меня есть в запасе еще пара часов, но старик практически вытолкал меня в коридор и скоро попрощавшись, захлопнул дверь. В коморке тут же звякнула бутылка и Петрович характерно выдохнул. Я не стал отвлекать его от поглощения портвейна и побрел домой. Хотелось успеть принять душ и переодеться.

Уроки показались мне блаженством — сидишь, слушаешь щебетание учительницы, тяжелые ящики таскать не надо. Иногда, вспоминая прошлую жизнь и пройденные материалы, уверенно отвечаешь, невольно привлекая к себе удивленные и восторженные взгляды одноклассниц.

А вот после уроков вновь начали сгущаться тучи.

Я вышел в коридор, собирался уже было идти домой, как кто-то свистнул, привлекая мое внимание.

— Ну что, снова встретились? — ухмыльнулся Костарев, выруливая из-за угла.

Я тихо выругался.

Рядом с ним стояло еще пять крепких парней, старше его. По жилистым рукам с бицепсами я понял, что со спутниками Костарева справиться будет гораздо сложней. А если быть предельно честным с самим собой, то преимущество явно на их стороне. Не одолеть мне их. Хоть тресни.

— Хочешь вновь поговорить? — спросил я, стараясь придать голосу как можно больше холода. — Не хватило в прошлый раз?

— В прошлый раз не совсем хорошо получилось с твоей стороны, — ответил Костарев. — Я ведь хотел с тобой парой слов обменяться, по-доброму, по-хорошему, а ты с кулаками сразу. Я не был к такому готов.

От возмущения у меня отвисла челюсть. Что несет этот придурок?!

— А сейчас ты готов значит? — с трудом взяв себя в руки, произнес я, кивая на его спутников.

Костарев злобно оскалился. Ладони его сжались в кулаки. Спутники тоже приготовились метелить меня прямо в школьном коридоре. Воздух стал наэлектризован. Суждено быть побитым — так тому и быть. Но просто так я не дамся. Вот этого мордатого точно с собой в нокаут утащу. И Костарев разумеется.

Чем бы закончилась эта потасовка, я не знал, но догадывался что ничем хорошим для меня. Однако в дело вмешался случай. Из кабинета биологии вдруг вышел директор школы. Глянув на нас, сурово спросил:

— А вы что тут ошиваетесь? Звонок на урок уже был. А ну живо по классам.

Спутники Костарева непонимающе глянули на него.

— Ну, чего стоите? Живо! — с нажимом произнес директор.

— Пошли, — выдохнул Костарев, понимая, что с директором шутки плохи. Потом, гляну на меня, сказал: — В выходные продолжим наш разговор.

И ушел.

Я облегченно выдохнул и провожаемый суровым взглядом директора, поспешил на урок.

После звонка я был сам не свой. Неприятности с Костаревым напрягали меня. Хотелось получать удовольствие от новой жизни и не знать забот, а не разгребать проблемы, которые накапливались словно снежный ком. Впрочем, повторись тот момент с Костаревым, сделал бы я все также. Навалял бы ему еще раз. Заслуживает.

Гад обещал проблемы в выходные, а они не за горами. Сегодня пятница. Завтра — суббота. Хоть из дома не выходи. Но я не привык так. Не трус и никогда им не был. Хочет поговорить со мной — без проблем. Отхватить от его дружков не боюсь. Получу прекрасный опыт спарринга сразу с несколькими противниками. Парочку бойцов в нокаут я отправить успею. И пусть будет уверен Костарев, что среди этих двоих он точно окажется.

— Ну что, готов? — спросил меня Костя, догоняя на улице возле школы.

— К чему? — не понял я.

Парень сплюнул.

— Опять у тебя провалы в памяти? Совсем ничего не помнишь?

Меня это стало раздражать. Я отмахнулся от парня, пошел дальше. Но Костя быстро догнал меня, сказал:

— Ну ты чего? Дубинин же на этих входных собирался вывести группу в Каменку на два дня. Мы своей группой идем — я, Марина, Володька, Артем. Еще двое из старших идут, Генка и Клим. И вроде ты собирался. Ну еще до твоего падения. Заранее же все планировали.

— На этих выходных? — переспросил я, вспоминая слова, брошенные Костаревым.

— Ну да, — кивнул Костя. — Подальше от города, от людских глаз. Только мы, природа, лес и горы. Каменка — слабенькая гора, ее легко можно сделать. Даже для тренировки новичков. Но природа там — закачаешься! Из-за этого все и идем.

— Подальше от города? — повторил я, улыбнувшись. — А что, идея мне нравится! Пошли!

— Вот и отлично! Пошли тогда в секцию. Там подготовить инвентарь нужно. Ну и оформиться, как положено. Дубинин в этом плане строг.

Такой исход этого вопроса меня вполне устраивал. Это не бегство и не трусость. Но как говорят великие мастера единоборств: единственное верное решение победить в поединке — это избежать его.

К тому же была еще одни причина, которая волновала меня сейчас не менее прочего. Марина. Она тоже должна была идти в поход. Я даже немного взволновался. Девушка она видная, красивая. Два дня в ее компании — это же просто рай! О таком только мечтать можно. Да, большая компания ожидается, но это не помеха для общения. К тому остальные ребята, про кого сказал Костя, тоже все нормальные, юморные, с кем будет весело и интересно. С ними я уже успел познакомиться на своей первой тренировке.

За разговорами и обсуждениями предстоящего похода мыс Костей дошли до секции, где уже собрались все. Народ толпился возле рябины, самые высокие парни то и дело задевали вихрастыми головами птичью кормушку на проволочной петле и та болталась, тревожно позвякивая.

— А почему не заходите? — спросил Костя, оглядывая всех.

Толпа загудела, каждый стал говорить что-то свое, наперебой, в разноголосье. Не сразу я услышал главное.

— Ну что вы разгалделись?! По одному, — попросил Костя. — Что случилось то?

— Дубинин заболел, — ответил Генка из старшей группы.

— Как это заболел? — растерялся Костя.

— Да кто же его знает? — пожал тот плечами. — Говорит, температура сильная. Я звонил ему сейчас с проходной домой. Сказал, что сегодня тренировки отменяются.

— А завтра? — одними губами прошептал огорченный Костя.

— Поход тоже отменяется, — ответил парень.

И я понял, что призрачная надежда не пересечься с костаревскими костоправами растаяла так же, как и появилась.

— Ну как же так-то?! — сокрушался Костя, ударяя себя кулаком по ладони. — Ведь все уже спланировали, и маршрут, и амуницию собрали.

И в самом деле было обидно. Не из-за того, что придется столкнуться с Костаревым и его дуболомами в выходные. Нет. Мне хотелось сходить в поход, хотелось на гору, хотелось ощутить высоту, вдохнуть воздух победы. А тут так все обламывается…

— А присутствие Дубинина обязательно? — спросил я.

Когда человек чего-то хочет, но что-то ему мешает, он не ищет оправдания бросить эту затею, он изыскивает пути выхода из ситуации. Вот и я искал.

— Дубинин должен с нами быть? — повторил я.

Вопрос оказался неожиданным, потому что все сразу затихли, задумались.

Первые мои мысли были категоричными — конечно же должен, он же руководитель группы, как мы пойдем без него, мы ничего не знаем, пропадем. Я глянул на остальных и мне даже показалось на мгновение, что они думают точно так же.

— Ребята, я ни к чему не призываю, мне просто интересно, — начал оправдываться я, поняв, что запустил мыслительный процесс у всех.

Но было поздно.

— А ведь прав Андрюха, — кивнул Костя. — Дубинин как руководитель группы идет, на него маршрутный лист оформляется. Но ведь может быть кто-то другой за него. Замена. Например… Володя!

Костя глянул на курчавого парня из старшей группы. Тот подумал минуту, кивнул:

— А что, я не против.

— Ребята, а мы тут самодеятельностью сейчас с вами не занимаемся? — спросил Артем. — Дубинин вряд ли будет рад такой нашей инициативе. Да и опасно это.

— Насчет опасно — это ты зря, — с упреком сказал Володя. — Я уже водил группы, имеется опыт. А насчет Дубинина… Так давайте сходим к нему в гости и спросим! Объясним ситуацию, получим «добро» от него или нагоняй. За одно и проведаем.

Идея всем понравилась и все тут же засобирались к нему в гости.

Я отнекивался, думая, что ходить толпой к болеющему человеку плохая идея, но Костя меня уговорил. Как оказалось Дубинин жил совсем рядом с секцией, однако сначала мы сделали крюк и зашли в гастроном, чтобы купить чего-нибудь. Яблок или апельсинов не оказалось, поэтому скинулись на кефир (тот самый, который я как проклятый утром таскал).

— Он его очень любит, — пояснил Володя, сгребая огромной ладонью две бутылки.

Двери открыл сам Дубинин. Выглядел он не важно: глаза ограняют черные круги, лицо бледное как у призрака.

— А вы чего тут делаете? — увидев нас, удивился он.

Речь начал держать Володя, торжественно сообщил, что ребята хотели проведать любимого преподавателя и пожелать ему скорейшего выздоровления.

Но Дубинин оказался проницателен и лишь с прищуром спросил:

— В поход без меня собрались?

Ребята начали что-то неопределенно мычать.

— Хорош оправдываться, все по глазам вашим вижу, салаги! Ладно, не обижаюсь на вас, тоже давно хотел на Каменку смотаться. Но вот так получилось — слег с хронической болячкой своей, — Дубинин погладил правый бок, грустно вздохнул.

Потом, глянув на нас, спросил:

— Кого старшим хотите сделать?

— Володьку! — тут же выпалил Костя.

Дубинин оценивающе гляну на Владимира, строго спросил:

— Справишься?

— Справлюсь, — в тон ему ответил тот.

— Хорошо. Тогда дуй сейчас в ДСО, пока не закрылся, оформляй путевку на всех, — Дубинин посчитал людей. — Оформлять знаешь как?

— Знаю, я же уже…

— Да помню я, что ты ходил, — отмахнулся Дубинин. — Вот тебе утвержденная схема маршрута…

Он отошел в сторону, долго гремел ключами. Потом вернулся со сложенной в четверо бумажкой. Протянул ее парню.

— Уже согласованная? — удивился Володька, разворачивая маршрут.

— Конечно. Еще позавчера сходил, подписал у Останина. Говорю же, хотелось мне на Каменку сходить, заранее подсуетился. Да ладно, чего уж теперь! — Дубинин махнул рукой. — Значит так, в ДСО оформляй командировочные, понял? Ты же в институте учишься?

— Да.

— Все верно. Вот от института своего и оформляй. Там, в ДСО, найдешь Павлова Игоря Геннадьевича. Слышал о таком?

Володя кивнул.

— Он все знает, как делает, если надо подскажет. Тебе суточные выдаст и объяснит, как подать на возмещение транспортных расходов. Деньги не большие, но все хорошо, чем ничего. Все билеты сохраняйте — на электричку, на автобус. По ним отчитаешься и получишь полагающееся.

— Да нам…

— Вот не надо только героя строить. Деньги студенту не лишние. А они, — Дубинин кивнул на нас, — и вовсе школьники.

Парень сдался, молча кивнул — мол, все сделаю как надо.

— Потом, когда приедете, опять туда зайдешь, к Игорю Геннадьевичу, закроешь все документы как полагается. Обязательно зайди, а то мне потом по шапке прилетит!

— Конечно!

— Смотри, Володя. Это ответственность большая, не лихачить, не дурить, не…

— Александр Константинович, все будет в порядке, — заверил Володька. — Если вздумают чудить, я им живо покажу дисциплину!

Парень сжал свою широкую ладонь, показывая пудовый кулак, каким сваи заколачивать можно.

— Это правильно! — улыбнулся Дубинин.

А потом вновь стал серьезным, обратился сразу ко всем:

— Помните, чему я вас учил? Горы — это не место для игр. Они не прощают ошибок.

Все понимающе закивали.

— Придерживаться строго маршрута. При необходимости — отправишь телеграмму, если вдруг чего… Но чтобы без эксцессов!

— Александр Константинович, вы же знаете нас, — обратился Костя. — Когда-нибудь вас подводили?

— Не подводили, — улыбнулся тот.

— Ну значит и в этот раз все будет хорошо!

— Ладно, молодцы что зашли, — оттаял то. — И за кефир спасибо. Подлечусь — еще сходим вместе. А пока без меня. Ну что тогда могу сказать напоследок? Мудрость!

Дубинин выпятил грудь вперед, сделал важный вид, сразу стал похож на древнеримского оратора.

— Есть старые альпинисты, есть бесстрашные альпинисты, но не существует старых бесстрашных альпинистов. Ладно, бывайте!

Все весело засмеялись. Хозяин квартиры махнул всем на прощанье и закрыл дверь.

— Дубинин красок, конечно, сгустил, — сказал Костя, когда мы спустились вниз, во двор. — Каменка — не такой крутой маршрут. Для учеников.

— Недооценивать вершину тоже не стоит, — ответил ему Генка.

— Знаю. Это я так, чтобы Андрюху поддержать. Смотрите какой он бледный и напуганный.

— Ничего я не напуганный! — отмахнулся я, хотя Костя попал в самую десятку.

Я никогда до этого не ходил в горы и понимал, что предстоящий поход — это не шашлыки на природе, к каким обычно мы привыкли. Это целенаправленный труд. А слова Дубинина только сильней заставили волноваться. Ведь прав он. Все мы по факту — подростки. Что с нас взять? Натворить можем чего угодно, хотя все вроде и серьёзные ребята. Но вдали от города и контроля… Всякое может быть.

— Ладно, не дрейф, — тихо сказал Генка, хлопнув меня по плечу. — Не салага, опытный уже. Вон как на тренировках на стену карабкался! Справишься. Да и прав Костя, не самое сложное место выбрали. Там восхождения максимум на пару-тройку часов. Больше идти нужно будет к Каменке.

— А идти по красивейшим местам! — словно ненароком заметил Костя.

И все тут же одобрительно поддержали его, начав вспоминать какие в тех местах есть красоты.

— А земляничное поле помнишь? Как в позапрошлом году зашли на него, а там ягоды — все красным-красно. Объелись. Нужно будет заглянуть.

— Рано еще для земляники.

— А озеро?

— Да. Озеро красивое. Я бы даже искупался.

— Да ты что?! Холод такой, месяц апрель, горное озеро не прогрелось. Оно и в июле те морозит, а сейчас и подавно.

— А я холода не боюсь!

— А лес, ребята! Там же хвойный лес просто невероятный! Там воздух… ух, закачаешься! И портвейна никакого не надо, голова сама кругом идем!

— Так у нас по маршруту в том лесу пешком часа четыре топать.

— Ура! Поход!

— Ладно, хватит болтать, — успокоил всех Володя. — Мне еще в ДСО, топать маршрутку оформлять. А вы давайте домой, сегодня пораньше ложитесь отдыхать, завтра сбор в шесть часов у секции. Набирайтесь сил.

Мы попрощались и пошли по домам.

К рекомендациям Володи я прислушался и лег в кровать рано, но уснуть не смог — все размышлял о предстоящем походе. Трепетное чувство волнения одолевало меня, и я все думал, как буду карабкаться по скалам, цепляться и какие страховочные узлы вязать.

Потом, не выдержав, встал с кровати и принялся перебирать книги. Нашел нужную, по плетению узлов и внимательно изучил ее. Материал запоминался легко — видимо сказывалось то, что когда-то я его уже выучивал и в этой моей новой памяти он имеется. Поняв это, я немного успокоился. И сразу же почувствовал, что чертовски устал. Володя прав, нужно отдыхать, а не мается ерундой.

Плюхнувшись на кровать, я мгновенно заснул.

Проснуться помог будильник. Не тот, к какому я привык: электронный, с приятной мелодией. А круглый, механический, с заводом, способный своим металлическим звоном разбудить всех чертей в аду.

Я встал, умылся. Вчера, по пути домой, Костя мне объяснил, что взять с собой из личных вещей и рюкзак у меня уже был собран с вечера.

— Пошел? — холодно спросила мать, не выказывая особой радости по поводу моего похода.

— Пошел, — кивнул я.

— У тебя ведь еще голова не зажила и с больницы ты только. О чем вообще этот ваш Дубинин думает?

Я хотел сказать, что он с нами не идет и вообще не знает о моей травме, но вовремя прикусил язык. Ответил:

— Все будет нормально, не переживай. Вернусь в воскресенье вечером.

— Ладно, — вздохнула мать, понимая, что спорить бесполезно. — На вот, денег возьми.

Она протянула несколько свернутых в несколько раз рублей.

— Зачем? Не надо, — отмахнулся я.

— Как это — не надо? — в голосе прозвенело раздражение. — А ехать ты «зайцем» собрался? Или ты от самого дома пешим походом пойдешь?

Я вновь выругался про себя. Ответил:

— Спасибо. С первой зарплаты отдам.

Эти слова польстили матери, она улыбнулась, спросила:

— Как вообще первый день на работе? Не тяжело было?

Хотелось мне ей рубануть правду-матку, но не стал, скупо ответил:

— Нормально.

Мы попрощались, я закину рюкзак на плечо и двинул в секцию. Несмотря на ранний субботний час, на улице уже мел асфальт дворник. Увидев меня, он улыбнулся, кивнул:

— Никак в поход собрался?

— Собрался.

— Дело хорошее, — дворник улыбнулся в усы, проводил меня взглядом и продолжил мести улицу.

Апрель радовал. Несмотря на раннее время, было не холодно, и днем ожидалось тепло; не жарко до изнурения и не холодно до зябкости. А это значит, что поход будет комфортным.

На душе было хорошо и спокойно. Давно я такого не ощущалось. В последние годы были все какие-то непонятные, наполненные тревогой, суетой. А теперь… Ничего этого нет. Только приятное созерцание утреннего чистого неба, умиротворённое и безмятежное.

К секции я пришел один из первых, из группы был только Генка. Потом пришла Марина и я начал невольно ей любоваться. Девушка был — глаз не оторвать. Она тоже поглядывала на меня, но я не мог понять с каким чувством — заинтересованность или любопытство? Скорее всего, последнее. Повязку с головы я снял, и Марине наверняка было интересно, как я себя чувствую.

Я хотел подойти к ней и первым начать беседу, но пришли остальные участники похода и наш новый руководитель группы, поэтому беседа не случилась.

— Ну что, все готовы? — спросил Володя, здороваясь со всеми и пристально оглядывая каждый рюкзак. — Ничего не забыли? Гляжу, Клим даже гитару взял. Это правильно. Веселей будет. Только при подъеме в лагере оставим. С собой на высоту не потащим.

Парни предложили в шутку все же взять инструмент с собой на восхождение, зарегистрировав с помощью фотоаппарата «Зенит» столь необычное действо и отправив снимок в журнал «Вокруг света».

— А на самом верху песню споем! Про горы! — обрадовался Клим и зычным баритоном запел: — Если друг оказался вдруг, и не друг, и не враг — а так…

Я не смог сдержаться, подпел. И вдруг поймал взгляд Артема. Парень не думал, что я повернусь к нему, а едва увидел меня, сразу же отвел взгляд, смутившись. Я понял, что парень продолжает испытывать угрызения совести по поводу того эпизода с балконом. Надо бы поговорить с Артемом, сказать, что все нормально, все в прошлом. Ни к чему себя мучить и корить.

— А потом Дубинин нам песню споет, — кисло заметил Костя. — О том, что можно брать наверх, а что нельзя. И будет эта песня с пронзительным припевом, полным горечи и боли. И споем этот припев уже мы, когда штрафные круги будем в зале наматывать.

С общими шутками и прибаутками выдвинулись на электричку. Володя купил билеты на свои деньги, хотя мы и предлагали скинуться, но он наотрез отказался.

— Потом рассчитаемся, — ответил он, протягивая каждому его билет.

Мы разместились на улице станции и стали ждать электричку. И только теперь я узнал подробный маршрут нашего путешествия.

Сначала на электричке мы должны доехать до поселка Шмелёв Лог. Оттуда на сельском автобусе, который ходит раз в день, переправиться до села Луговое. С этого поселения и начинается наш пеший ход. Тридцать километров строго на север, по проселочной дороге. Потом на развилке уйти западней. Там, через пару-тройку километров, и начинается тот самый сосновый лес, о котором так все восхищенно отзывались из группы. В лесу, как я понял, есть тропа. Она и выведет через пяток километров к горе Каменке.

— Сделаем подъем вечером, по холодку. Тогда же спустимся. Переночуем в лагере.

— А утром вновь поднимемся наверх? — мечтательно спросил Костя.

— Посмотрим, — ответил Володя. — Не будем загадывать. Ну все, пора. Вон наша электричка подходит.

Мы загрузились и двинули в путь. Вагон покачивало, а в воздухе витала незабываемая атмосфера предстоящего приключения.

Сначала беседовали охотно, обсуждая предстоящий путь, потом, немного устав от болтовни, начали смотреть в окна, за которым проплывал пейзаж.

Клим достал гитару и под одобрительные кивки затянул:

— «О бедном студенте замолвите слово, ему очень тяжко в беде одному».

Текста я не знал, поэтому лишь подстукивал в такт ладонью по коленке. Потом Клим затянул другую песню, и эту все подхватили охотней. Даже я запел:

— «Здесь вам не равнина — здесь климат иной, идут лавины одна за одной».

Клим играл просто, без изысков, в неуклюжей постановке аккордов чувствовался новичок. Но хватало и этого, песня, пробирающая до «мурашек», с лихвой скрывала эти мелочи, словно лавина, накрывающая снегом склон, закрывая его.

— А можно я? — спросил вдруг я, хотя и сам не ожидал от себя этого.

Никогда раньше я не пел в компании, стесняясь этого. Один дома — пожалуйста, а вот при людях не удавалось. А тут…

Все заинтересованно посмотрели на меня. Костя спросил:

— Андрюха, а ты что, на гитаре разве умеешь играть?

— Да так, немного брякаю, — улыбнулся я.

Марина тоже смотрела на меня с любопытством. Клим передал мне инструмент.

Уральские гитарные мастера знали свое дело. Многофункциональность инструмента угадывалась сразу, едва я только взял его в руки. На гитаре можно играть. Гитарой можно отбиваться от диких животных, если вдруг приключится такое в лесу. Из струн можно и вовсе спаять портативную рацию в полевых условиях.

Я взял аккорд, отметил про себя, как же тяжело зажимать лады. Это тебе не «фендер» и не «гибсон». Суровая «Аэлита». Но звук был вполне сносным, и я вскоре привык к ней. Играть я, конечно, умел получше парней — и опыт имелся, и видеоуроков изучил я гораздо больше, спасибо интернету, — потому смог удивить уменьшенными минорными септаккордами и терциями с добавленной ступенью.

Впрочем, играть я стал не что-то запредельное.

— «Если друг оказался вдруг, и не друг, и не враг, а так; если сразу не разберешь, плох он или хорош. Парня в горы тяни — рискни! Не бросай одного его: пусть он в связке в одной с тобой — там поймешь, кто такой».

С вокальными данными у меня было так себе, но я старался, как мог. Впрочем, Владимира Семёновича я не пытался повторить — это непременно окончилось бы безвкусной пародией. Пел своим голосом, пытаясь прочувствовать текст.

Мельком увидел, что Марина смотрит на меня во все глаза, с каким-то откровенным удивлением, узнав меня с новой, до сих пор неизвестной стороны. А вот Артем напротив, сомкнул губы в одну тонкую едва уловимую нить и даже отвернулся.

Остальные ребята одобрительно улыбались, кто-то подпевал. Я закончил петь и сорвал овации.

— Ну Андрюха! Удивил! — воскликнул Клим, хлопнув меня по плечу. — Да ты настоящий мастер! Тебе бы на сцену. ВИА организовать — и на гастроли. Научишь таким аккордам?

— Научу.

— Давай еще одну?

— Да, точно. Давай еще!

— Ну-ка, подождите, — остановил всех Клим. — Сначала перекурить требуется. Уже две станции без перекура.

— Курить — здоровью вредить!

— Здоровья у меня хоть отбавляй, так что не переживай, — паренья глянул на меня, шуточно пригрозил пальцем: — Без меня не играть!

Клим пошел в тамбур покурить, за что получил ряд колких замечаний от других ребят. С ним увязался Генка, желающий составить другу компанию и размяться. Артем тоже решил пройтись по вагону.

Я поднялся с ним. Шепнул:

— Давай поговорим?

— Андрей… — начал тот, состроив кислую мину.

— Хватит бегать от меня. Я же тебе не враг.

— Я не бегаю.

— А что ты делаешь?

Артем не нашелся что ответить.

— Если ты заморачиваешься насчет того случая с балконом — не надо.

— А что мне на нем заморачиваться? Ты сам полез туда! Никто тебя не заставлял! — внезапно злобно выпалил Артем.

Такая реакция меня удивила.

— Видимо я неправильно тебя понял, — тихо ответил я.

Чувства стыда у Артема за то, что он бросил умирать посреди улицы друга у него не было.

— Видимо да, — бросил Артем и ушел в сторону, демонстративно сев на другую сторону.

Я растерянно почесал затылок. Мысли мои были спутанными, и я тщетно пытался понять, что происходит. Вывела меня из раздумий Марина.

— Ребята! — встревожено произнесла она, возвращаясь назад. — Там… в общем, не нравится, что там творится.

Девушка с трудом подбирала слова, не зная, как именно выразит увидено.

— Что случилось? — спросил я.

— Там Клим и Генка… — Марина опять замолчала, моргая и переводя взгляд с меня на Вовку и обратно.

Я глянул в испуганные глаза девушки и понял — нас ожидают большие неприятности.

— Марина, что случилось? — первым опомнился Володька.

И подскочил с места, едва не повалив на пол так тщательно сложенные нами в горку рюкзаки.

— Да там этот пришел, начал разговаривать с ними. А потом они в карты… Я зашла, а они уже…

— Кто начал разговаривать? С кем? — град вопросов посыпался на бедную девушку, от чего та совсем растерялась.

Я рванул в тамбур. За мной — Володька. Уточнения нам были не нужны, и без них понятно, что нарисовалась какая-то проблема.

Картина, представшая перед нами, была характерной, которую я и ожидал увидеть — долгий опыт поездок в электричках и поездах, особенно в 90-х давал о себе знать.

Клим и Генка прижались в угол, почти у самых дверей, а по центру встал незнакомый мужчина. Сутулый, худой, с характерной пружинистой стойкой, он сразу навевал мысли об уголовной теме.

Подозрения подтвердились, когда незнакомец, чуть подсвистывая, произнес:

— Ну что, бахуры чубатые, сдали в стирку? Ниче, в следующий раз подфартит. Сейчас алтушки скинули мне, как уговор был — и расходимся на фарте. Или вы двинуть решили? Правильные пацаны так не делают. Они слово свое держат и за базар отвечают.

Последние фразы он уже практически шипел, словно змея.

— Что тут происходит? — спросил я.

Незнакомец обернулся. Обветренное рябое лицо, волчий взгляд, металлический передний зуб. Кто есть таков этот гражданин я уже не сомневался.

— Тебе чего, пацан? — спросил уголовник, пристально осматривая меня и сплевывая на пол сквозь щель передних зубов тонкий плевок — словно змея прыснула яд.

От его взгляда стало противно — будто облапал и в карманы залез.

— Что тут происходит? — повторил я свой вопрос, глянув на Генку и Клима.

На них не было лица, они походили на привидения.

— Ты чего лезешь не в свое дело, фраерок? Топай отсюда!

— Это мои друзья, — кивнул я на парней. — Так что дело это, в том числе и мое. Я так понимаю, к ним есть какие-то вопросы?

— Друзья? — ухмыльнулся уголовник. — Твои друзья, шмурак, мне шекели проиграли в стиры.

Володька недоуменно глянул на меня. Я же кивнул Генке:

— Как было?

— Да мы просто стояли, курили, никого не трогали, потом он подошел, говорит, давайте фокус карточный покажу. Ну мы согласились. Просто ведь фокус. Не игра даже! А потом он сказал, что мы ему денег должны, двадцать рублей! — задыхаясь от возмущения, произнес Генка.

— Не зная цену — не лезь, фраерок, на дело, — по-волчьи ухмыльнулся уголовник. — Все имеет цену. Фокус тоже денег стоит. Ты посмотрел, удовольствие получил — вот и плати. Или ты спрыгнуть решил? По козлиному сделать решил?

Нас было четверо, и мы бы могли легко одолеть этого зубра, если бы не одного «но». Уголовник держал в руках нож и ловко, как бы между делом, им поигрывал. Ввязываться в драку с вооруженным бойцом не хотелось — есть большая вероятность быть порезанными лезвием. А этот уголовник, едущий с зоны домой, кажется, еще не адаптировался к воле и не понял, как себя тут вести. Ему человека убить — как два пальца об асфальт.

Судя по наколкам, сидел он долго, за разбой. Но четко расшифровать его перстни мне не удалось — не хватило знаний.

Ситуация была плачевной. Отдавать придуманный долг было бы глупо — уголовник тут же бы переобулся и придумал еще какой-нибудь повод, чтобы развести нас на более крупную сумму. Но и просто так уйти мы не могли.

Кажется, намечалась драка, о чем понял и Вовка, засучив вдруг рукава и готовясь ввязаться в переделку за своих спутников. Нож его не испугал.

— Подожди, — тихо шепнул ему я.

— Чего подожди? — нахмурился тот. — Видишь, что происходит?

— Дипломатично надо договариваться, а не кулаками, — шепнул я ему.

— Как это — дипломатично? — выпучил глаза Вовка, кивнул на нож в руках уголовника. — Да он…

— Погоди.

Выпятив грудь, а голову напротив, опустив так, что взгляд стал жутким, исподлобья, я ледяным тоном обратился к уголовнику:

— Слушай сюда, кулер офисный. Эти, — я кивнул на ребят, — хипстеры не опытные, в менеджменте не шарят, в маркетинге не рубят, дэдлайны запарывают. Одним слово стажеры.

— Чего-о? — протянул уголовник.

— Не перебивай. Ты на них смузи лить начал без мазы и мюсли крошить без бекапа, коуча из себя строишь, лайфхаками козыряешь. А на деле ты гештальт дырявый и капкейк засохший. Ожидаемо факап у тебя получился. Не дело это. Знаешь, в чем сила, брат? Сила в правде. А ты как та, которая «за деньги да, за деньги да». Сечешь?

Уголовник растерялся окончательно. Хлопая глазами, он переводил взгляд то на меня, то на Вовку, то на Генку с Климом.

— Я…

— Подожди. Пустой базар останови, у тебя сервер слабенький, антивирус бесплатный стоит, троян однозначно вылезет, к гадалке не ходи. Ответь мне лучше, ты кого вообще знаешь? Весь такой дерзкий, словно из барбершопа только что. Кого знаешь, псина? Кто поддержит тебя? Айдамира Мугу знаешь? Скриптонита? Влади знаешь? Хамиля? Змея? Чего растерялся? Чего молчишь? Библейскую истину знаешь? Вокруг шум, пусть так, ни кипешуй, всё ништяк. А ты не по истине живешь. Неправильно ты, уркаган, бутерброд ешь. Ты его колбасой кверху держишь, а его надо колбасой на язык класть. Тогда вкуснее получится. Усек? И на чужой кусок не разевай роток.

— Парень, ты сиделец что ли? По малолетке? — только и смог вымолвить уголовник после долгой паузы. — Сразу видно, что лютый, точно малолетка.

— Ты наших не тронь, айфон ты с китайской прошивкой! — продолжил напирать я. — За все, что мы делаем, мы отвечаем вместе! Бригада…

— Я не слова понял, что ты сказал…

Он хмурил лоб, кряхтел, но мозг упорно не делал расшифровывать ему те словечки, которые он услышал. По его глазам было видно, что сказанное до чертиков его напугало. Слишком много непонятного, а значит, теоретически, опасного.

— Так я растолковать могу! — с нажимом ответил я и сделал шаг вперед.

— Не надо! — тут же всполошился уголовник, отпрянув к дверям как ошпаренный. — Не надо растолковывать!

И обернулся к Климу и Генке.

— Все, парни, нет вопросов к вам. Все по чести, без обид. Разойдемся миром.

Потом повернулся ко мне, виновато улыбнулся.

— Друг, не серчай. Попутал я. Понял, что не на тех нарвался, на правильных пацанов я же не лезу, все по мазе, как положено. Сам только восьмерку строгача отсидел, пока еще не врубился что по чем, в новую жизнь не вошел. Домой вот еду.

— Ну езжай. Счастливого пути!

Уголовник, радостный тем, что так все благополучно для него закончилось, тут же испарился в другом вагоне.

Оставшиеся парни некоторое время молчали. Глазели на меня. Выражениями удивления на лицах они едва ли сейчас отличались от покинувшего нас сидельца.

Первым нарушил тягостную тишину Клим.

— Андрюха, ты что, и в самом деле сидевший?

— Издеваешься? — рассмеялся я. — Какой я сидевший?! Только если за школьной партой, от звонка до звонка!

Парни рассмеялись.

— А что ты ему сейчас тогда говорил? Я ни слова не понял, если честно.

— Я тоже, — кивнул Генка.

— Да я и сам не понял! На ходу выдумал.

Парни еще громче рассмеялись.

— Ну Андрюха! Ну голова!

Вопрос был исчерпан.

— Вот так покурили! — сказал Клим, пряча пачку «Явы» в карман.

— А я говорил вам, чтобы завязывали курить! — строго произнес Володька. — Курение убивает. Причем не всегда обычным способом, — парень кивнул на дверь, за которой скрылся уголовник с ножом.

Клим и Генка понимающе закивали.

— Ну все, хорош тут прохлаждаться. Пошли обратно в вагон, скоро уже наша станция будет.

У дверей нас уже ждали все остальные ребята, сгорая от любопытства.

— Помощь нужна? — выдохнул Костя, смотря на нас выпученными глазами.

— Чего спрашивать? — жестко ответил Володя. — Хотел бы помочь — пришел бы, а не тут стоял.

— Так я… тесно ведь там… и вообще… — растеряно заикал парень.

— Ладно, хватит вам ссориться, — сказал я, пытаясь погасить начинающийся уже конфликт. — Обиды нам ни к чему. Тем более вопрос уже решен.

— Да еще как решен! — улыбнулся Клим. И обратился ко всем: — Вы бы видели Андрюху! Он этого зека просто закатал в асфальт. И даже пальцем не тронул. Только одними словами! Просто как липку разделал.

Я поймал взгляд Марины, теплый, откровенный, и мне стало приятно.

А вот взгляд и выражение лица Артема не понравились. Парень надулся, стал хмурым. Интересно, а если бы он оказался на месте Клима так же сейчас себя вел бы?

Электричка стала замедляться.

— Все, наша станция, — спохватился Володька, выглядывая в окно. — Скорей, разбирайте вещи! Тут стоянка всего пять минут!

Мы рванули к вещам, похватали рюкзаки и вывалились из вагона. Успели в последний момент — едва спрыгнул Костя, как электричка вновь двинула по своему маршруту, правда уже без нас.

Суета и суматоха быстро сошли на нет, этому поспособствовала обстановка. Мы вышли на маленькой станции, тихой, сонной, всеми давно забытой. Казалось, тут даже время двигалось иначе, чем в городе — размеренно, медленно, задумчиво.

Красота!

Узенькая бетонная платформа оканчивалась тремя широким ступенями, которые вели к кирпичному домику, закрытому на огромный амбарный замок. Под самой крышей строения висела выгоревшая на солнце табличка, на которой было написано: «Шмелёв Лог».

Тут было прохладней, чем в городе и ощущалась потяга. Марина достала из рюкзака куртку, накинула на плечи. Я же был не прочь охладиться — после необычной беседы в тамбуре меня всего распирало от кипучего адреналина и было жарко.

— Приехали, — сказал Володя. — Теперь ждать автобуса.

— Скоро он? — спросил Генка.

Володя глянул на наручные часы.

— Через час должен подкатить.

— Тогда перекурим! — задорно воскликнул тот.

— Что?! Я тебе!.. — закричал Володька, чем еще больше рассмешил Генку. — Накормлю этими сигаретами!

Володька принялся гоняться за Генкой, а тот с веселым заливистым смехом от него убегать. Мы же сели на рюкзаки и принялись с улыбками наблюдать за их шуточными склоками.

Не сразу я понял, что меня заставляет в недоумении оглядываться по сторонам. И только когда где-то вдали дал протяжный гудок поезд, понял в чем именно дело. Тишина.

Тут была густая тишина и покой, каких не найдешь, кажется теперь нигде в мире. Казалось бы, несколько часов от города, а какое место!

И воздух…

Я глубоко затянулся ароматами трав и луга. Аж в голову дало, как будто ковш домашнего ледяного кваса хапнул.

— Хорошо тут, — раздался вдруг женский голос, и я обернулся.

Марина подсела ко мне как бы невзначай.

— Действительно, хорошо, — кивнул я.

— Парни тебе, что ты вытащил из переделки. Погляди на Клима. Он Костей уже на третий раз истории. Эту пересказывает. И в каждой новой версии все больше деталей.

Я повернулся. Клим и в самом деле что-то говорил Косте, а тот слушал, не смея перебить. И лишь иногда переспрашивал: «смузи? Это что такое?». Клим жал плечами, делал предположение: «может быть, ругательство какое-то зоновское?».

— Я и не знала, что ты обладаешь такими талантами, — девушка улыбнулась. — Да еще к тому же такой храбрый!

Я хотел подхватить инициативу в свои руки, сказать, что таланты у меня есть не только в этом деле, но перебил Володька.

— Автобус! Всем — готовность номер один!

Ребята, надо отдать им должное, все сразу же прекратили паясничать и веселиться, взяли рюкзаки, сбились в организованную колонну.

— Что-то рано он, — заметил Костя, глядя, как к станции подкатывает старый пыльный «ЗиС» мышиного цвета.

— Думаю, нам стоит радоваться, что он вообще сюда подъехал сегодня, — хмуро заметил Артем.

Автобус остановился, двери со скрипом раскрылись.

— Карета подана, молодые люди! — таким же скрипучим голосом произнес водитель — усатый худой мужичок в тельняшке и папиросой в зубах. — Прошу!

Мы загрузились. Внутри сидело еще несколько человек, все местные жители — женщина с огромной котомкой, бабушка с костыльком, несколько мужичков с удочками, живо обсуждающие улов. На заднем сиденье сидело двое не местных — крепкие парни, по виду больше подходившие в компанию тому уголовнику из электрички. Один детина с квадратным лицом и такими же квадратными кулаками, второй помельче, с кривым шрамом через все лицо.

«Эти тоже откинулись и домой едут?» — невольно подумал я, украдкой поглядывая на незнакомцев.

Те сидели молча и если и были знакомы друг с другом, то вида не показывали, глядя в разные стороны. И лишь когда детина достал из кармана пачку «Примы», второй, со шрамом на лице, стрельнул у него сигаретку, и они вдвоем закурили на задних местах.

— Никого не забыли? — спросил водитель, выпуская клубы сизого дыма. — Тогда поехали. Следующая остановка — Луговое.

— Милок, а на перевале остановишь? — прокряхтела бабушка с костыльком.

— Остановлю, мать, не переживай. А тебе чего там? Давай уж сразу до Лугового.

— Мне до дому так быстрей будет, напрямки.

— Ну, как скажешь. Крикни только, чтобы не забыл.

— Молодой еще, чтобы забывать!

— Хе, ну даешь, бабка!

Автобус надсадно закашлял и двинул по проселочной дороге. Нас трясло и кидало на каждой кочке, но дискомфорта от этого не было. Напротив, в душе было светло и спокойно. Я любовался на проплывающие пейзажи, иногда невольно обращая внимание на то, что Марина поглядывает на меня украдкой. Ее внимание было мне приятно.

Мы обогнули длинную сопку, вырулили на еще более плохую дорогу.

Справа виднелся густой лес. Был он огромен и величествен. По вершинам деревьев гулял свежий ветер. Лес шумел полнозвучно и звонко. Столетние сосны шептались между собой, обсуждая чужаков, проезжающих мимо. Казалось, здесь еще не ступала нога человека, и места здесь были дикими — ни пеньков от срезанных стволов, ни линий электропередач.

Стало понятно, что именно через этот лес нам и придется идти, но только с другой его части, со стороны села Луговое, потому что там, в дали, сквозь голубое марево горизонта, я впервые увидел пик горы Каменной.

Сердце мое забилось сильней.

— Это она? — шепнул я.

— Она, — кивнул Володька. И наклонившись ко мне ближе, совсем тихо сказал: — Правда, красивая?

Прозвучало это совсем не пошло, напротив, как-то по-доброму, мило.

Я кивнул.

Каменка была небольшой горой, но даже в своих весьма скромных параметрах имела вид гордый, неприступный. У меня даже вспотели ладони — как мы на нее заберемся?

— Не дрейфь, — словно прочитав мои мысли, сказал Володя. — Она только издали кажется такой крутой. А ближе подпустит, поймешь, что не так все страшно. Там уже отработанный маршрут.

Автобус трясло и сквозило, было видно, как в салон залетает пыль из всех щелей. Но никого вокруг это не волновало.

— Это, как его, браток, тут притормози! — пробасил вдруг детина с квадратным лицом, внезапно подскочив с места.

Человек со шрамом тоже встал.

— Давай, тормози.

— Да тут же поле, до деревни далеко еще, — ответил водитель.

— Останови, — с нажимом повторил детина.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами водитель и притормозил.

Тяжело топая ботинками, двое пассажиров вышли прямо посреди поля.

— Черные, — проворчала старушка, злобно зыркнув им вслед.

Мне стало интересно, я даже повернулся к старушке и тихо спросил:

— Что за черные?

— Нелюди, — отмахнулась старушка и сплюнула под ноги.

Потом отвернулась к окну и закрыла глаза, намереваясь продолжить дремать, несмотря на страшную тряску.

Я глянул на сошедших. Они стояли на дороге и никуда не двигались до тех пор, пока автобус не отъехал на добрых пару километров. Потом неспешно побрели через поле в сторону густого соснового леса.

Я искренне надеялся, что наши пути с ними на этом навсегда разойдутся.

До села Луговое доехали все измотанные — дорога вытрясла из нас всю пыль и души. Мы с трудом вывалились наружу.

— Вот ирод! — сплюнула старушка, открывая глаза и оглядываясь. — Я же тебе сказала на перевале остановить!

Водитель лишь пожал плечами.

— Мне за баранкой следить надо, а не за тем, кого где высадить. Нужно было, бабка, не спать.

— Ирод!

— Да ну тебя!

Мы не стали слушать их дальнейшую перепалку и двинули в путь.

Село Луговое представляло из себя одну центральную улицу, пару десятков дворов, да старое кладбище. Мимо всего этого мы и прошли, словно прожили мини-жизнь.

Село каким-то чудом не попало под политику ликвидации неперспективных деревень: отсюда не переселили жителей в более крупные населенные пункты. Но косвенное воздействие все же сказалось. Строительство клубов и школ тут уже не осуществлялось, с капитальным ремонтом зданий и сооружений тоже ситуация была плачевная. Единственный в селе магазин представлял собой убогое зрелище.

Особо поживиться там было нечем. Генка предложил взять последнюю бутылку водки, которая стояла на прилавке, но под укоризненные взгляды остальных членов группы сразу же отказался от такой идеи.

Мы двинули по проселочной дороге.

Пейзажи тут были не такими разнообразными, поля да луга, кое-где виднелись стога сена. И только вдали, в мареве горизонта, над верхушками соснового леса, виднелась пирамидальная вершина Каменки.

На нее я и смотрел все время пути, словно загипнотизированный, пока Володька вдруг резко как вкопанный не остановился и не произнес:

— Все, ребята!

Мы недоуменно посмотрели на него, а он продолжать держать интригу и молчать, как заправский актер поселкового театра, только сверкая глазами.

— Да что — все? — не выдержала Марина.

— Все, — повторил Володька. И добавил: — Дальше начинается самое интересное…

И загадочно улыбнулся.

«Вот ведь артист!» — подумал я, понимая к чему он клонит.

Добро пожаловать в клуб любителей интриги. Здесь вас научат…

Володька не соврал — дальше и в самом деле начиналось все самое интересное. А именно лес.

Он появлялся сразу, без переходов: вот ты на полянке, а вот стена деревьев, плотно стоящих друг к другу. И никаких кустов, редких побегов сосен, валежника.

— Володя, ты чего в театральный кружок не записался? Чего тебя в альпинисты потянуло? — с упреком произнес Генка. — И без тебя знаем, что дальше самое интересное начинается.

— Да что-то все скисли вы, пока шли, — начал оправдываться тот. — Хотел вас немного встряхнуть.

— Вы в самодеятельности не участвуете? — спросил Генка голосом из фильма.

— Участвую, — тут же подыграл ему Володька. И пародируя закадровый голос, продолжил: — Зачем я соврал, я ж не участвую? А зачем он спросил? Зубы заговаривает. Очень подозрительный тип.

Мы прыснули от смеха.

Обстановка и в самом деле разрядилась, усталость отступила и мы, веселые и гогочущие, вошли в лес.

И все сразу же как будто изменилось все вокруг. В лесу было прохладно, даже зябко, свет тоже едва пробивался сквозь раскидистые лапы ветвей. Где-то высоко над головой звучно долбил кору дятел. Звонко цвикали маленькие птички. Мы словно оказались в другом мире.

— Красота! — выдохнул Володька, оглядываясь.

Я с ним согласился, и в самом деле красота. Давно не был в лесу. Все откладывал, хотя и время было, и возможности. А вот что-то не шел, то ли ленился, то ли еще чего. Неизменно находил причину. Дурак. Нужно было идти. Ведь такая красота! А воздух!..

Я глубоко затянулся густым ароматом трав, земли, коры. Закрыл глаза и чуть не упал — до того вскружило голову.

— Осторожней, парень! — улыбнулся Костя. — Тут кислород повышен, в голову лучше любого пива дает.

По верхушкам деревьев прошелся ветерок и затих. Вместе с ним затихли и деревья, застыв в оцепенении. Стали слышны более тихие лесные звуки: мягкий стрекот насекомых, клекот пролетающих птиц, сухое кряканье соек.

Мы прошли через корни деревьев, выпяченные из земли, оказались на тропинке, ведущей вглубь леса.

— Ну что, готовы к марш-броску? — спросил Володька.

— Да какой это марш-бросок? — улыбнулся Генка. — Приятная прогулка. К озеру будем выходить?

— Посмотрим по времени — если останется, то выйдем.

Двинули в путь. Шли молча, любуясь лесом. Потом болтливый Генка начал рассказывать историю о том, как позапрошлым летом нашел здесь целую поляну грибов и фашистский шлем, с дыркой во лбу.

— Здесь в войну партизаны были, — со знанием дела сказал он.

Эта фраза прозвучала авторитетно, и все вновь притихли, оглядываясь по сторонам, словно там, в кустах и за деревьями, еще могли прятаться остатки партизанского отряда.

Тропинка вела нас все дальше, иногда приходилось замедляться, чтобы перелезть через вздыбленные корни или корягу, иногда шли живо, когда дорожка становилась прямой, как стрела.

Но путь оказался не без приключений.

— Постойте, — вдруг произнесла Марина и остановилась.

— Что такое? — спросил Володя. — Устала? Или ногу подвернула?

— Там… — девушка кивнула в сторону густых зарослей.

— Что — там? — не понял парень.

— Кто-то есть.

— Да кто там… — начал Володя и вдруг затих.

Захрустели ветки в густых зарослях. Птичка, сидевшая на сучке, тревожно вспорхнула вверх. Там, куда показывала Марина, и в самом деле кто-то был. И этот кто-то, большой и сильный, шел сквозь лес, не разбирая дороги.

Довольно быстро все пришли к одному заключению — медведь! И в группе сразу же поселилась паника. Никто не закричал и не побежал, но все заметно напряглись и занервничали.

— Постойте, ребята! — начал успокаивать ребят Володя. — Нет здесь медведей. Лось это, наверное. Без паники.

Паниковать и в самом деле лучше не надо, не важно, лось там в кустах, или не лось.

— Просто идем дальше, но шаг чуть ускорим.

Мы поспешно миновали опасный участок, вновь вышли на прямую тропу, оставляя далеко позади себя шевелящиеся кусты. Даже начали подшучивать над Мариной и кустами, предполагая, что там прятались ее ухажеры из восьмого «Г» класса, которые одно время не давали ей прохода.

— А может быть это был Костарев, желающий поговорить с Андрюхой?! — воскликнул Артем, однако его шутка смеха не вызвала среди группы, все лишь недоуменно глянули на парня и тот поспешно умолк.

Что-то отвечать Артему я не и не подумал, мне стало противно, словно я вляпался рукой в болотную грязь и вновь трогать это не было никакого желания.

— Долго еще топать? — спросил кисло Артем.

— Километров… — начал Володя и вдруг остановился на полуслове.

Взгляд его прошел мимо нас, куда-то назад, откуда мы ушли.

— Сколько? Пять? — не унимался Артем.

— Не двигайтесь, — только и смог прошептать Володя.

Лицо его побледнело, а рот раскрылся то ли от удивления, то ли от страха.

Я первым сообразил, что произошло что-то незапланированное, и глянул в ту же сторону, куда смотрел и Володька. И так же оторопел.

Прямо на нас не спеша шел медведь.

Зверь был большой, старый, косматый. Свалявшаяся шерсть бурыми колтунами свисала с впалых боков. Грязные ноздри косолапого тихо подергивались. Он чувствовал чужаков, ступивших на его территорию. А еще, кажется, понимал, что восемь слабых человек, подростков, смогут отлично пополнить его небогатый рацион и утолить голод, образовавшийся с прошедшей зимы.

В нос ударил густой звериный запах, от которого все в животе стянуло тугим узлом.

Медленно, осторожно ступая мягкими лапами, хрустя ветками, зверь приближался к нам.

— Не двигаться! Не паниковать! Не бежать! — прошептал Володя.

Но это было трудно выполнить — хотелось и паниковать, и кричать, и бежать без оглядки прочь.

Медведь остановился в метрах двадцати от нас, понюхал воздух. Начал жадно дышать, двигая впалыми боками. Тоненькая ниточка густой слюны свесилась с пасти, начала подрагивать на ветру.

— Не двигаться! — вновь повторил Володя не своим голосом.

Шерсть на загривке зверя поднялась, и медведь, вытянув морду, протяжно заревел.

По моей спине пробежались «мурашки», а волосы на затылке зашевелилась. Я глядел на старые, желтые огромные клыки зверя и старался даже не дышать — мне почему-то казалось, что так я не привлеку к себе внимания.

Первым не выдержала Марина.

— Спасайся! — истошно крикнула она и рванула напролом в кусты.

Медведь живо отреагировал на это, рванул следом, заставляя остальных из группы с криками броситься врассыпную.

Грузный, на вид неповоротливый зверь, оказался на удивление быстрым бегуном. Краем глаза я видел, как он ловко перескочил через поваленное прошлогоднее дерево и рванул в сторону, куда убежала Марина.

Я тоже побежал, куда глаза глядят. Но быстро взял себя в руки и остановился. Первая дикая паника схлынула, заставляя разум вновь работать, а эмоции спрятать куда подальше.

Тяжело дыша, я огляделся. Никого вокруг. Все разбежались кто куда. Медведя тоже нигде видно. Может быть, он уже доедает кого-то из нашей группы?

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

Нужно спасать Марину.

Схватив толстую ветку, приспособив ее под дубинку, я двинул в сторону кустов, куда скрылась девушка. Меня трясло от страха, но я понимал — в беде бросать кого-то из группы нельзя. К тому же нужно вновь собраться вместе — каждый по отдельности, еще и напуганный, в панике, может легко заблудиться в дремучем лесу.

— Марина! — позвал я, готовый в любую секунду огреть медведя, который, как мне казалось, караулит меня за деревом и только и ждет, что я отвлекусь, чтобы выскочить и сожрать меня.

Девушка не ответила.

Я стал забираться еще глубже, смотря себе под ноги — там виднелся не четкий Маринин след. Медвежьи следы тоже виднелись. Но, к моей радости, они вскоре начали отклоняться в сторону, кажется, зверь решил не преследовать дальше человека. Возможно, он просто хотел отпугнуть незваных гостей со своей территории, а как только сделал это, то сразу отправился восвояси. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Успокаивая себя этим, я двинул живей. Прошел метров сто, но Марины так и не нашел. И даже ее след пропал.

Вся радость от прогулки по лесу куда-то улетучилась. Всего трясло, а на плечи вдруг навалилась тяжелая усталость словно навалили мешков с камнями на горб. Нужно было возвращаться на тропу, чтобы не заплутать, но я не мог бросить девушку.

— Марина! Марина! — позвал я.

Лес откликнулся глухим эхом.

— Андрюха! — радостно воскликнул Генка, выскакивая откуда-то справа, из чащобы.

— Живой?

— Живой, — ответил я. — Ты Марину не видел?

— Не видел. Я вообще ничего не видел, когда за нами медведь погнался! Припустил так, что штанину разодрал.

Генка продемонстрировал огромную дыру на одежде.

— Ты видел зверя этого? Я думала конец нам прямо тут, сожрет и не подавиться! Махина какая огромная! Такой одним ударом хребет переломит запросто.

— От тропы далеко? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

Генка тоже принялся вертеть головой.

— Кажется, далековато. Тропа… там, вроде, — произнес он, но тон мне его не понравился.

— Уверен?

— Нет. Не уверен. Похоже, заплутали мы с тобой, Андрюха.

— Без паники, — ответил я, пытаясь вспомнить, что в таких случаях нужно делать.

Найти мох и посмотреть на него? Вид мха неплохо успокаивает.

— Там вроде тропа была, — неуверенно произнес Генка.

Я глянул в сторону, в которую он показывал. Присмотрелся. Вроде действительно похоже. Кивнул:

— Хорошо, пошли.

Мы двинули обратно, прошли десять метров, двадцать, пятьдесят… но тропа все не появлялась, а сама местность изменилась до неузнаваемости.

— Нет, точно заблудились, — озвучил мои нехорошие догадки Генка.

Я уже хотел отругать спутника за упаднические настроения, как вдруг до моего слуха донесся какой-то звук. Я прислушался. Похоже на журчание.

— Там — ручей! — показал я.

И двинул в нужном направлении.

Генка непонимающе глянул на меня, но спорить не стал, послушно пошел следом. Потом и сам, пройдя пару десятков метров, услышал веселое журчание ручейка. А там, где вода, как известно, там и жизнь. Наверняка можно найти какое-нибудь село поблизости. Там и узнаем, где мы и помощи попросим в поисках друзей.

— Парни! — выкрикнул кто-то, и я аж вздрогнул от неожиданности занеся дубинку для удара.

— Ёшкин кот! Ты чего орешь? — выругался Генка.

Я обернулся. К нам из чащи вышел Артем.

— Да как тут не орать? Медведь чуть нас не сожрал!

— Видел кого-нибудь еще? — спросил я, опуская дубинку.

— Нет.

— А куда все побежали, видел? — спросил Генка.

Артем вновь покачал головой.

— Кто куда рванул. Тут уж не до всех, самому бы спастись.

— Вот именно, — раздраженно ответил Генка. — Кто куда. А нужно было стоять, как Володька говорил.

— Ага, и ждать, когда медведь всех по очереди сожрет! Сам-то чего тогда побежал? Ну и стоял бы, глядишь, одним тобой бы и обошлось.

Такой аргумент Генке нечем было крыть, он лишь что-то проворчал в ответ и отвернулся.

— Ладно, давайте разбор полетов потом устроим, когда всех найдем? — сказал я. — А сейчас пошли к ручью.

Мы довольно скоро вышли в низину, где располагался родник. Напившись из него стылой воды, двинули по ручейку, который уходил по низине в сторону деревьев. Сквозь них что-то проглядывалось, но я не мог понять, что именно. По пути встретили еще несколько родников, которые подпитывали ручеек и тот превращался в мощный поток и настоящую реку.

Размытая глинистая почва берега перемежалась валунами и камнями, отчего речушка часто петляла, образуя излучины, карманы и небольшие заводи.

И везде по берегу грунт был взрыхлен чьими-то руками, а точней лопатой, которую мы вскоре и обнаружили, сломанную у самого полотна.

— Это хороший знак, — улыбнулся Артем. — Значит, кто-то тут есть, кто может нам помочь.

Только вот я не разделил радость со своим спутником. Напротив, мне стало тревожно. Что-то нехорошее закралось под сердцем, только я не мог понять, что именно меня так смутило, и лишь смотрел на сломанную лопату, как на убитого бойца.

Мы продолжили путь вдоль ручья, обогнули низину, вышли к зарослям, за которыми открывалась еще одна опушка. На ней разместился деревянный дом.

— Вот это повезло! — обрадовался Артем. — Есть поселенцы! Они точно помогут!

Одноэтажный бревенчатый сруб, стоящий в конце узкой, полузаросшей тропы, казался нежилым. Забор покосился, некоторые секции и вовсе отсутствовали, калитка сиротливо висела на единственной проржавевшей петле. Серые брёвна стен рассохлись и растрескались. Одно единственное окошко было выбито.

— Думаешь, здесь еще кто-то остался? — спросил Генка, с сомнением поглядывая на просевшую в двух местах крышу, сквозь которую проклевывались молодые побеги кустов.

— Давай проверим?

Мы вошли во двор.

— Эй, есть кто-нибудь? Нам помощь нужна! Есть кто живой?

Двор соответствовал дому и тоже зарос почти весь, с одного его края поднялось буйно крапива, с другого — двухметровая полынь. Ближе к дому травы было меньше, угадывалась когда-то тропинка, по которой ходили. Впрочем, если присмотреться, то сорная луговая тропа была примята от тяжелых сапог.

Я присел на корточки, изучил внимательней следы. Вот затоптанный борщевик, тут поникший дикий чеснок, здесь — мятый клевер. На небольшой участке голой земли виднелся четкий отпечаток кончика ботинка, подбитого гвоздями. Протектор старый, стертый.

След вел в сторону постройки.

— Здесь и вправду кто-то обитает, — произнес я, вновь поднимаясь на ноги.

Обнаруженный дом тоже не вызывал во мне радости, а только усиливать тревогу. Что не так? Что смутило? Я не знал.

Было видно, что дом держался из последних сил, ещё противился напору леса, упрямо вцепляясь в землю нижними венцами, но век его уже был не долог. Еще пара лет — и посыплется трухлявое дерево, заскрипят опорные балки. А может и того раньше. Гроза, молния, искра, всепожирающий огонь — и нет жилья.

— Проклятый старый дом, — буркнул я себе под нос.

— Не по себе мне как-то от всего этого, — произнес Генка, поежившись.

— Пошли! — проворчал Артем.

И первым вошел в дверь. Генка умоляюще глянул, но я лишь пожал плечами — нужна помощь. Парень неохотно пошел вперед, неуклюже споткнулся о высокий порог, выругался. Я двинул следом.

Внутри было темно и прохладно. Узкие тесные сени не давали развернуться, и мы то и дело толкали друг друга локтями.

Пахло тут не так, как в покинутых домах — пылью, плесенью, голубиным пометом. Запах стоял вполне обжитой, но противный — вареного, явно не кастрированного мяса, махорочного духа и кислятина застарелого пота.

В углу виднелась одежда — грязные, все в глинистой земле, штаны и куртка, такая же чумазая.

— Геологи тут что ли живут? — почти шепотом спросил Генка.

Ему никто не ответил. Вроде бы вполне хорошая рабочая версия про геологов не хотела ложиться в увиденное. Было во всей этой неухоженности и грязи, тошнотворном запахе и мраке что-то, что никак не связывалось с учеными.

— Скорее свиньи, — едко заметил Артем.

И вновь двинул первым.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Наглость — второе счастье! — заметил Генка, кивнув на своего спутника.

Мы вошли в комнату. Запах тут был сильней и некоторое время пришлось к нему привыкать. Живот мой скрутило узлом, и я держался, чтобы не опорожнить желудок. Генка тоже морщился и фыркал носом. И только Артем чувствовал себя в полном порядке, по-хозяйски осматривая полки и округу, иногда что-то бормоча себе под нос.

Комната была обставлена по-спартански — посередине стоял грубо вырубленный стол и два стула. На столе покоилась чугунная сковородка с объедками темного мяса, рядом консервная банка из-под кильки, полная окурков. У дальней стены висела полка, так же наспех сделанная из неотесанных досок.

— Точно, геологи, — сказал Артем, показывая молоточек с заостренным концом. — Это специальный, геологический, для откалывания образцов породы. Я в передаче видел, в «Клубе путешественников».

Парень принялся махать им, показывая, как им пользоваться.

— Положи на место! — сказал я. — Это чужое, нельзя брать!

Артем состроил кислую мину, с явной неохотой вернул инструмент на полку.

— Никого тут нет, — констатировал я. — Пойдем на улицу.

— Верно, — согласился Генка. — Не хорошо это без хозяина дома лезть к нему в жилище. Подождем на улице. Подожди, а это что такое?

Парень направился в другой угол.

— Ребята, смотрите что нашел!

И с гордостью продемонстрировал нам огромная бутыль, литров на тридцать, заполненная бурой жидкостью. На горло бутыли была надета резиновая медицинская перчатка, от чего в полумраке комнаты казалось, что это настоящая человеческая кисть, вздувшаяся от какой-то злокачественной опухоли.

— Бражка!

— И что с того? — сказал я. — Собираешься пить это?

Генка, который видимо и в самом деле до сего момента собирался хлебнуть браги, вдруг сморщил нос.

— Да, ты прав. Лучше не рисковать. Вдруг, там отрава? Пошли лучше на улицу?

Мы направились к выходу, и только Артем продолжал стоять у полок, повернувшись к нам спиной и что-то рассматривая.

— Ты идешь? — бросил я ему с порога.

— Иду, — не сразу ответил тот, воровато оглядываясь. — Иду-иду.

— Ну так пошли.

Артем засунул руки в карманы, сутулой походкой двинул на выход, попутно ворча:

— Могли бы и тут подождать. Подумаешь — хорошо, не хорошо. Дом открыт, значит можно.

С этим бубнежом он и вышел из дома.

Оказаться на свежем воздухе было великолепно. Мне казалось, что вся моя одежда пропахла этим тошнотворным липким запахом дома и даже ветер, приносящий горьковатый аромат полыни, не сможет его вытравить из куртки и штанов.

— Давайте отойдем от этого дома подальше? — предложил Генка. — Не нравится он мне.

— Давайте, — тут же поддержал его Артем. — А лучше пошлите дальше по тропе. Чего толку тут сидеть?

Мы вопросительно глянули на парня.

— Неизвестно, когда придет хозяин, а может, он только завтра вернется. Что, мы будем его тут до завтра ждать? А у нас там, в лесу, я напомню, ребята наши от медведя бегают.

Аргумент Артема был резонным. Сколько мы будем ждать хозяина дома неизвестно. А помочь ребятам и в самом деле нужно.

— А куда идти? — спросил я.

— Вон туда, — уверено ответил Артем. — Там река. Скорее всего она подходит к озеру, в котором мы в позапрошлом году купались. Генка, помнишь?

То неопределенно покачал головой.

— У нас уговор — если потерялся или заблудился. То либо жди на месте, либо иди к воде. Думаю, группа уже вся там. Пошли.

Я глянул на Генку.

— Так и есть, — подтвердил тот.

Но не успели мы пройти даже ста метров.

— Вы чё тут потеряли? — внезапно раздался прокуренный бас, и мы одновременно обернулись.

Перед нами стоял незнакомец, но я сразу его узнал.

Здоровый как танк, с квадратным небритым лицом, он злобно взирал на нас своими волчьими глазами, готовый загрызть нас в любую секунду. Этого детину я уже видел — в автобусе, когда мы группой ехали до Лугового. Со здоровяком был его спутник — человек со шрамом. Они оба сошли где-то в поле.

— Вы чё тут потеряли? — повторил он, хмуро поглядывая на нас, и я понял, что хорошего от этого громилы лучше не ждать.

— Оглохли что ли? — прикрикнул здоровяк, смерив нас таким взглядом, что нам стало не по себе. — Чего здесь делаете? Живо отвечайте. А не то…

Он не договорил, но сжал свой пудовый кулак и хрустнул костяшками выразительней всяких слов, и мы сразу же поняли, что нам крепко не поздоровиться. Причем может случится так, что от ответа это не будет зависеть — правдивым тот окажется или нет.

— Мы в поход идем, — ответил Артем. — Немного заблудились. Но уже разобрались, так что не стоит беспокоиться.

— Откуда идете?

— С Лугового, — ответил Генка.

— Луговое далеко.

— Далеко, — кивнул Генка. — На нас просто медведь напал.

— Медведь? Коля косолапый что ли? — усмехнулся здоровяк.

— Спросить имя у нас не было времени, — пробурчал Артем. — Припустили сколько сил хватило, а когда успокоились, поняли, что далеко от маршрута отклонились. Поэтому тут и оказались.

— Медведь этот не опасный, местный, — махнул рукой детина.

«Еще бы, — подумал я, глядя на стоявшего. — С такими габаритами медведь сам убегать будет, увидев такой шкаф. Кулаком можно сваю забивать».

— Так что могли не убегать. Где сами были, когда от него убежали? Что видели? — продолжил допрос с пристрастием незнакомец.

— Ничего не видели, — пожал плечами Артем. — Деревья кругом.

— Никого больше не видели?

— Кроме вас — никого.

— Не врите мне, сопляки! — с нажимом произнес здоровяк.

Голос его стал низким, почти рычащим, похожим на звериный, от чего нам всем стало еще более не по себе.

Я вдруг кристально четко осознал, что могу умереть. На самом деле, не понарошку. И второго шанса и переселения в тело юноши уже может и не быть. Только смерть, последняя, окончательная, чернокрылая.

По спине пробежался морозец.

— Доброго дяденьки милиционера здесь нет, чтобы вас спасти. Будете врать мне — я вам прямо тут бошки откручу как цыплятам, порублю вас на куски и Коле косолапому отдам. Живых он не трогает, а вот от свежего мяса никогда не откажется. Правду мне говорите!

— Мы не врем, дяденька! — плаксивым голосом пролепетал Артем. — Правда, не врем! Никого не видели. Шли по лесу, вот только сейчас на поляну вышли и вас встретили. Мы ничего не видели — ни людей, ни домов. И про вас ничего никому не скажем. Правда-правда!

Здоровяк замолчал. На его квадратном лице отразилась глубокая морщина сомнения — кажется, он размышлял о том, что с нами делать. И вариант порубить нас на куски и скормить дикому зверю он тоже рассматривал.

Я все время, пока происходил странный диалог, изучал здоровяка. И каждая деталь, улавливаемая моим взглядом, не нравилась мне.

Серый комбинезон не имеет никаких опознавательных знаков, хотя раньше такие на нем были — на правом рукаве виднелся не выцветший участок ткани, с мелкими точками по краям — следами шва. Здесь когда-то была нашивка, которую зачем-то намерено отодрали. На уровне живота виднелся след засохшей бурой крови — будто кто-то пытался оттолкнуть от себя здоровяка и запачкал того. Из нагрудного кармана торчали ржавые пассатижи без диэлектрической обмотки. Мне почему-то подумалось, что такими обычно орудуют маньяки в ужастиках, выдирая своим жертвам зубы.

Но даже не все это заставило меня покрыться липким холодным потом. В правом кармане увидел я рукоять и часть лезвия огромного ножа. Лезвие было широким, сталь — толстой. Нож явно не для того, чтобы порезать хлеб на обед. Таким можно легко гвозди рубить. Конечно, не легендарная финка от кизлярских мастеров, но вполне себе хватит, чтобы позвонки перебить.

— Дяденька, не убивайте нас! — продолжал молить Артем.

— Убирайтесь отсюда! — рявкнул наконец здоровяк. — И чтобы я вас больше здесь никогда не видел! И рот на замок, что меня видели. А не то найдут вас и потроха выпущу!

Громила еще долго кричал нам в след, что сделает с нами, если мы кому-то расскажем, но мы его уже не слышали. Мы бежали вперед, задыхаясь от усталости, но не смея притормозить. И только когда Генка растянулся на траве, остановились.

Долго мы жадно глотали воздух, глядя в чистое голубое небо. Всех трясло. Потом, когда первый страх прошел, мы поднялись на ноги.

— Мы ничего не скажем, дяденька! — передразнивая тон Артема, произнес Генка. — Чего ты перед ним как ребенок начал?

— Как ребенок? — злобно прошипел Артем. — Да я тебе жизнь спас, балда ты дубовая! Ты что, не понял, кто это был?

— Кто?

— Бандит!

— Опять началось! Выдумывать начинаешь. Что тут бандиту делать? — возразил Генка. — Грибы что ли собирает, хех? Или ягоды?

— Может, и собирает, — предельно серьезным тоном ответил Генка. — Не ягоды конечно, но грибы вполне возможно.

— Да о чем ты? — совсем растерялся Генка.

— Степана Кривого помнишь, с Речной?

— Которого прошлым летом зарезали в драке?

— Ну. Знал, что он наркоманом был?

— Знал.

— А откуда он наркотики брал, не догадываешься?

— Ну, покупал, наверное, где-то, — пожал плечами Генка.

— Сам делал! Он мне рассказывал как-то, подпил портвейна, у него язык и развязался, вот он и наболтал. Говорит, выбираются они с таким же дружками в лес, на особые поля, где нужная травка растет, раздеваются до трусов и бегают там.

Генка рассмеялся.

— Зачем?!

— Пыльцу собирают, дурак ты! — не больно шлепнул Артем друга по затылку. — Она к телу прилипает. Потом трут руками кожу. Получается такой темный как будто бы пластилин. Вот его с табаком мешают и курят. А еще мак как-то вываривают. Там много всяких хитростей есть.

— И к чему ты мне это сейчас все рассказал? — не понял Генка. — Думаешь, этот бугай тоже до трусов раздевается и бегает в траве как слон? — Генка задумчиво почесал подбородок. — На него в принципе много налипнет, такая площадь тела огромная! Да пальцы вон какие крепкие, такими раз потрет — вместе с кожей все снимет!

— Может, и не бегает, — пожал плечами Артем. — А вот мухоморы вполне себе собирает. А может быть… — Артем сделал паузу, а тон голоса совсем понизил. — Может быть, и не сам все это делает. Может быть, он в рабстве людей держит. Кто его знает?

Эта версия повергла Генку в шок, он вытянулся в лице, уже совсем по-другому взглянул на своего собеседника.

— В рабстве?

— В рабстве, — кивнул Артем. — Так что не надо мне тут говорить про то, что я как ребенок перед ним. Я вам жизни спас, могли бы хоть и спасибо сказать.

Парень скрестил руки на груди, надулся.

— Вечно ты, Артем, выдумаешь какую-нибудь чушь, да так ловко все обернешь, что мы тебе еще и спасибо должны сказать! — ответил Генка.

— Артем прав, — кивнул я. — Может быть, и не наркотики он тут делает, но вот беглым зеком вполне может быть. Так что спаслись мы чудом.

Парни повернулись ко мне, а я коротко рассказал им о своих наблюдениях, и о ноже, который увидел в кармане.

— Я тоже его видел, — кивнул Артем, хотя я сразу же понял, что он привирает — стоял он чуть правей и вряд ли мог видеть карман.

— Вот ведь поход! — злобно процедил Генка. — Сначала заблудились, потом приключения в электричке, потом медведь, теперь еще этот бандит. Знал бы, что так будет, вообще бы не поехал.

— Ладно, хватит тебе ворчать, — сказал я. — Давайте лучше продолжим поиски наших товарищей.

— А чего их искать? — улыбнулся Артем. — Вон они, там!

Он кивнул в сторону кустов.

— Слышите их голоса?

Я прислушался и вскоре и в самом деле услышал едва различимые голоса. На негнущихся ногах мы двинули туда.

За кустами оказалась небольшая полна с речушкой, возле которой и расположились остальные наши ребята.

— Вон они где! — воскликнул Клим, увидев нас.

— Парни, — шепнул нам Артем. — Давайте им про бандита и про дом не рассказывать?

— Почему?

— Володька если узнает, сразу же группу развернет домой.

— А я бы и пошел домой, — пробурчал Генка, хотя по глазам было понятно — он хочет продолжить поход и дойти до Каменки.

— Ну так и иди! — злобно проворчал Артем. — Расскажи — и иди. Сделай всем приятное. Они тебе все спасибо будут говорить весь обратный путь домой. А Дубинин еще долго смеяться будет над нашим снаряжением, которое мы даже не доставали. Вот такие вот горе-альпинисты. А еще Володьке он грамоту выпишет. И больше никогда в руководители группы не поставит. Давай, чего смотришь? Иди, расскажи!

— Чего ты разворчался? Ладно, молчать я буду. Пошли быстрей!

— Вот и хорошо.

Мы подошли к ребятам, тепло обнялись.

— А Марина где? — спросил Артем.

— Тут я, — тихо ответила та, выглядывая из-за Клима.

Вид у девушки был не самый лучший, лично поцарапано, одежда в грязи.

— Что случилось? — спросил я, подсаживаясь к девушке.

— С медведем в догонялки играла! — съязвила та.

— Цела? Не укусил?

— Не укусил, — ответила девушка.

Потом, едва не плача, произнесла:

— Я ногу сломала!

— Что-о?! — протянули одновременно Артем и Генка.

— Покажи, — сказал я.

Девушка скривилась, но кивнула:

— Правая.

Я осторожно снял со ступни девушки ботинок, оглядел лодыжку.

— Я бежала, ногу неудачно поставила, на какой-то скользкий камень наступила, и… боль была страшная! Мне уже не до медведя было. Я так орала, что он, наверное, сам испугался больше меня. Если бы не Володька, который услышал мой крик, так бы и осталась там. Сюда меня принес. Потом и остальные пришли.

— Я же сказал, что к воде нужно идти, — гордо ответил Артем.

Генка махнул ему — мол, не до тебя сейчас.

— Распухло все, — шмыгая носом, произнесла Марина.

— Распухло, — кивнул я. — Так больно? А так?

— А хруст слышала? — заинтересованно спросил Генка.

— Какой еще хруст? — не поняла девушка.

— Ну кость хрустела?

— Сейчас у тебя захрустит! — пригрозила Марина ему кулаком.

— А что? Я с медицинской целью интересуюсь.

— Не переживай, нет у тебя перелома, — произнес я, заканчивая осмотр.

— Как это? — округлила глаза девушка. — Нет перелома?

— Нет. А вот растяжение есть. Поэтому и припухлость. Но тебе повезло. Скажи спасибо, — я кивнул на обувку девушки — кеды с высокой окантовкой, — им. И хорошей крепкой шнуровке. Благодаря этому перелома и не случилось.

— Просто растяжение? — не могла поверить собственному счастью девушка, удивленно глядя на кеды.

Я тоже смотрел на нехитрую обувку, с удивлением отмечая, что они очень похожи на те, что нынче были в моде в моем времени. Да, имелись отличия — и в резине, и в ткани, причем в лучшую сторону для тех, на какие я сейчас смотрел, — но общая форма и модель были списаны почти один в один.

— Так значит, мы можем идти дальше в поход? — осторожно, словно боясь спугнуть нас, спросил Клим.

— Нужно наложить на растяжение холодный компресс — это снимет опухоль, а там уже видно будет. Ну и тугая повязка понадобиться. Но все конечно от Марины зависит и от ее самочувствия.

— Холод я обеспечу! — тут же засуетился Генка.

И полез в реку, доставая оттуда холодные камни.

Мы приложили их к ноге девушки.

— Марина, может, все-таки, обратно пойдем? — предложил Володька.

— Нет! — почти вскрикнула девушка. — Я не позволю из-за меня отменять поход. Андрей же сказал, что сейчас пройдет. Подождем немного — и двинем в путь. Я правда уже лучше себя чувствую. Уже почти совсем не болит.

Володька сомневался. На одной чаше весов был привлекательный поход и восхождение на высоту. А с другой — ответственность, про которую говорил Дубинин. Рисков группой было ни в коем случае нельзя.

— Я в ответе за вас, вообще-то, — произнес он.

— Ну вот и отвечай, — отмахнулась Марина. — Сказано же тебе, что все в порядке. Я уже боли не чувствую, камни и в самом деле помогают. Принеси лучше новых. Вон, смотри!

Она продемонстрировала ему лодыжку. Опухоль и в самом деле начала сходить и все оживленно загалдели.

— Ладно, подождем, — махнул рукой Володька и полез опять в реку.

Лечение Марины затянулось, да и голод стал уже одолевать всех, поэтому решили разбить лагерь, хотя Артем и был против, уверяя, что лучше уйти из этих мест как можно дальше. Но никто его не поддержал.

Развели костер, в котелке согрели воды и сварили макароны. Закинули туда тушенки и лука. Запах пошел такой, что у всех свело желудки. Нарезали хлеба, серого, ржаного, ноздреватого. Генка достал сало.

Мы накинулись на еду и буквально в течение пяти минут опустошили емкость. Впрочем, досталось всем по-честному, и никто не остался голодным.

Разыграли в «камень-ножницы-бумага» кому мыть котелок. Выпало Генке, он честно выполнил задание. Заварили в эту же посудину чай. И идти уже стало никуда не охота.

После чая общим советом решили остаться здесь на ночевку — чтобы дать Марине подлечить растяжение лучше, а заодно набраться сил.

— Завтра выдвинемся с утра, — сказал Володька. — Оставшееся расстояние марш-броском преодолеем, потом полчаса отдыха, одно восхождение на Каменку и обратно. Это лучший вариант, который могу предложить. Все согласны?

Все закивали.

— Тогда решено. Сейчас ставим палатку.

Когда все приготовления к ночевке были закончены, вновь все уселись у костра — обсудить прошедший день и поговорить о дне предстоящем. Ну и просто посмеяться.

Начали травить старые байки, рассказывать какие с кем истории случились.

— Слышите? — спросила Марина после очередной истории от Володьки, повернувшись в сторону темного леса. — Воет что ли кто-то?

— Волки, — буднично бросил Клим.

— Нет, — покачал головой Генка. — Не волки.

И добавил загадочным не своим голосом:

— А Черный альпинист.

— Кто? — едва слышно выдохнула Маринка.

— Черный альпинист. Была история, на Леднике. Ты что, не слышала? — начал Клим, подкидывая в костер дровину. — Позапрошлым годом.

— Ну вот, опять сейчас начнет пугать! — начал ворчать Маринка, но ее никто не слушал, все уставились на Клима.

А тот был рад стараться, отыгрывая театрально.

— Пошли зимой на Ледник двое, свободные, сами по себе. Любители. Насмотрелись фильмов, решили романтики хапнуть. Дошли ближе к вечеру до подножия, остановились в домике у геолога старого. Бражки выпили, а как без этого? Геолог с востока, а там традиция — гостя обогрей и напои. Вот он и напоил до состояния не стояния, хех!

И вот первый горе-альпинист заявляет, что прямо сейчас пойдет. Вершину хочет первым покорить. Бражка в голову ударила, вот он и начал чудить. Дурак одним словом, чего с него взять?

Геолог со вторым альпинистом начали его уговаривать, а тот ни в какую. Ушел. Да в самую метель. Что делать? Второй альпинист взял снарягу и за ним пошел, вызволять приятеля. Догнал уже на середине пути.

Давай, говорит, назад. А тот ни в какую. Ну пришлось и первому за ним лезть, чтобы в случае чего подстраховать.

Лезут. И тут вдруг первый поскользнулся и вниз. Но успел за ногу дружка своего схватить. Висят над обрывом.

Тяжело. Да еще устали, Да еще пьяные, хоть и хмель весь вышел от страха.

Второй понял, что еще чуть-чуть и вдвоем погибнут. Вытащил ледоруб и руку товарищу своему — хрясь! — и отрубил. Тот — с обрыва.

Вернулся к геологу. Говорит, что сорвался товарищ его. А геолог видит, что ледоруб в крови и ботинки тоже — и все понял. Но молчит.

Альпинист отдышался, да вниз ушел под предлогом, что поисковикам сообщить надо. Геолог только дверь закрыл, сел к столу, чтобы еще бражки хапнуть, да спать ложиться, как вдруг слышит, как у домика ходит кто-то. А потом в дверь постучал — тук! тук! тук!

А потом дверь со скрипом сама по себе вдруг открывается, а на пороге сорвавшийся альпинист стоит! В крови весь, синий лицом. Мертвец!

Тянет кровавый обрубок и хрипло так говорит…

Клим глянул на всех, выждал театрально паузу, когда все едва дышали, ожидая, чем же закончится история.

А потом как заорет:

— ОТДАЙ МОЮ РУКУ!

Маринка взвизгнула, а Клим прыснул от смеха. Все тоже засмеялись, хотя и знали, чем закончится история.

— Дурак! — крикнула девушка, ударив рассказчика в плечо. — А если бы я рванула куда-нибудь от страха и опять ногу подвернула? Мало мне медведя что ли?!

— Черный альпинист отдал бы тебе свою ногу! — могильный голосом ответил Клим, за что еще получил порцию подзатыльников.

— А если серьезно, то в горах много чего необычного бывает, — сказал Клим, когда все успокоились.

— Опять пугать будешь? — надула губки Маринка.

— А чего вас пугать? — улыбнулся тот. Но сразу же стал серьезным. — Говорят, что в горах ходит снежный человек. Точнее снежная женщина.

— А ты что ее сам видел? — спросил Гришка, улыбаясь.

— Нет, сам не видел. Но Дубинин говорят, видел. Да он сам как-то рассказывал. Водки перепил, и язык развязался у него. Говорит, встали они как-то группой зимой возле северной части Торкуза. Палатки разбили. И вот слышат, снег хрустит так, будто идет кто-то. А ночь стоит — хоть глаз выколи. Кто может на леднике ходить в такую погоду? Другой группы точно нет. Может, заблудился кто?

Марина начала ворчать, что Клим опять хочет ее напугать, но все из группы зашикали ей и она замолчала.

Клим продолжил свой рассказ:

— Вышли из палаток, начали светить фонарями. А метрах в тридцати от их лагеря, возле торосов ледяных, стоит кто-то. Высокий, сутулый. И словно бы в шубе, мех белый виден. И глаза только в ночи блестят красноватым светом. Как в рассыпную не побежали? Дубинин говорит, страх такой сковал, что пошевелиться невозможно было. А сутулый этот словно бы что-то ищет в сугробах. Потом увидел альпинистов, глянул на них. Дубинин говорит, что чуть с ума не сошел, когда в лицо ему заглянул. Женское. Но не человеческое. Как маска. Страшно.

Артем потянулся к Генке взять кипятка, а тот, не ожидая такого, вздрогнул, подумав, что это тот самый йети. Все хохотнули, но нервно.

— Снежная дева эта издала такой низкий протяжный звук. И широкими шагами прочь ушла. Всю ночь, говорит, не спали. В палатке одной собрались, и светильники жгли, ледорубы только в руках сжимая. Когда же светать стало, решились выйти. При свете дня уже не так страшно было. Подошли к тем торосам, а там следы такие огромные, будто кто вместо ботинок тазики на ноги надел.

— Брехня! — отмахнулся Володя.

— Не брехня, — покачал головой Клим. — Спроси сам у Дубинина.

— И спрошу, — покачал головой тот.

— И спроси.

— И спрошу.

— И…

— Тихо! — выдохнул я, прислушиваясь.

— Что случилось?

Я обернулся, Присмотрелся.

Там, в кустах, метрах в трехстах от нас, кто-то был. Точно не медведь, хотя лучше был бы он.

— Снежная дева? — одними губами спросила Марина.

Ей никто не ответил.

— Кажется, к нам гости, — ответил я, привставая с места.

Там, внизу, и в самом деле кто-то был.

— Гости без предупреждения не ходят, — задумчиво произнес Клим, тоже всматриваясь в полумрак. — А это даже огней не зажгли и фонарика.

— Значит, они не хотят, чтобы мы о них знали, — улыбнулся Володька, и сам еще не зная, насколько точно попал в цель.

А мы с Генкой и Артемом переглянулись — почему-то сразу поняли, кто именно к нам направляется.

— Ребята… — начал Генка, но Артем его перебил.

— Я пойду, проверю. Сидите тихо.

— Я с тобой, — произнес я, чувствуя, что происходит что-то непредвиденное.

Зачем детина вернулся за нами, если решил отпустить? Передумал? И для этого прошел столько по следу, вместо того чтобы заниматься своими — какие они ни были, — делами? И самое главное — что именно он от нас хочет?

Тот огромный мясницкий нож не давал мне покоя. Я догадывался, что особого диалога не получится, и внезапные гости пришли к нам не для того, чтобы угостить тортиком или медом.

А подозрения только усилились, когда Артем шепнул мне:

— Нужно уходить.

— Ты что-то знаешь, чего не знаем мы? — спросил я, пристально глянул я на парня.

Артем нервно хохотнул.

— Я знаю, что нас сейчас убью. Поэтому и говорю, что нужно уходить. Но сначала давай убедимся точно кто к нам пожаловал.

Мы сделали небольшой крюк, обошли тропинку, по которой двигались незваные гости и затаились в кустах. Двое шли особо не прячась, чувствуя себя уверенно. Попутно разговаривали.

— Зачем в доме оставил рыжуху? — спросил первый, тот, со шрамом на лице.

Голос у него был сухой и напоминал змеиное шипение.

— Да я только на две минуты, — пробасил детина. — вышел в туалет, по надобности.

— Тебе же было сказано, чтобы не снимал никогда повязку с тела!

— Да что мне, даже в туалет с ней ходить что ли?!

— Да, даже в туалет!

— А если развяжется, когда я на очко сяду? Ты потом из дерьма ее вылавливать будешь?

— Тебя нужно в дерьмо окунуть, чтобы знал в следующий раз, — человек со шрамом замолчал, потом, чуть успокоившись, спросил: — Уверен, что это те сопляки?

— Больше некому. Точно они.

— Тогда валим всех, а трупы в яму.

— В новую что ли? Далеко тащить ведь.

— В старую, баран! В старую! И закопать.

— Зачем? Косолапый следы подчистит. Обглодает — одни чистые косточки оставит.

— Ладно, — согласился Шрам. — Только потом проверь, чтобы никаких вещей и улик. А лучше сожги все, вместе с костями. И рыжье мне верни, бес!

— Жарайды.

Путники прошли совсем близко, мимо нас. А мы с Артемом даже перестали дышать, притаившись в кустах. Мы поняли, что влипли в какую-то очень нехорошую историю и просто так ее, на азарте, как там, в электричке, разрулить не получится.

— Возвращаемся, — шепнул я Артему.

Тот лишь кивнул головой. Но даже не встал.

— Живей! — прошипел я. — Надо ребят предупредить!

Мы бросились обратно в лагерь и сбиваясь, объяснили всем, что нужно как можно скорей уходить. Ребята оказались понятливыми и уже были собраны к нашему подходу. А когда услышали про то, что нас хотят убить, без лишних слов рванули прочь из этих мест.

Не паниковали, хотя боялись все. Шли живо, приняв сильно западней, чтобы обойти незаметно тропу и выйти на перевал, откуда будет сложней нас найти.

— Там скалистая местность, — пояснил Володька. — Следов не оставим. Пройдем через Клуховский перевал, выйдем к селу Соловки. Оттуда на автобус — и в город. А дальше — прямиком в милицию.

— Не нужно в милицию! — вдруг подбежал к нам Артем.

— Это еще почему?

— Затаскают!

Мы непонимающе глянули на парня, но тот больше ничего не смог внятно объяснить и отмахнувшись, вновь встал в колону, которой мы двигались.

За спиной, метрах в ста от нас, вдруг раздались голоса наших преследователей.

— Где они? Видишь их?

— Нет. Спрятались, наверное.

— Стреляй по ногам, если увидишь. Сначала рыжуху заберем. А уж потом замочим.

— Нету их!

— Значит, ушли. Костер еще не остыл. Не далеко они утопали. Давай, двигай!

Кусты позади нас зашевелились — волки взяли след.

Этот разговор еще больше прибавил нам мотивации идти быстрей и в какой-то момент мы побежали, выдав тем самым себя.

— Там они! — прошипел Шрам.

И вдруг грохнул выстрел.

— Стоять, сопляки!

Мы припустили еще быстрей, рванули сквозь кусты и чащобу, уже не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу и больно жалящую крапиву. Все было сейчас неважно, кроме одного — спастись.

Сердце мое молотило ребра, хотя я и заставлял себя не поддаваться панике. Однако еще один выстрел в воздух все попытки сделал тщетными. Скорее!

Прожил я долгую жизнь и всякое бывало. Но вот чтобы так, когда по тебе стреляют из ружья — это впервые. Вот уж действительно — незабываемые впечатления от похода останутся на долгу память. Если выживу, конечно.

Мы пробежали лес, выскочили в какую-то крутую ложбину, где едва не переломали ноги. Помогла смягчить падение прошлогодняя листва, которой тут оказалось очень много.

В ложбине можно было перевести немного дыхание, потому что преследователи отстали, чему способствовала ночная тьма.

— Это что еще за хмыри? — выдохнул Костя. — И почему они по нам стреляют?

— А тебе не все равно от чьих рук ты погибнешь — от пьяных охотников, перепутавших нас с дичью или от бандитов, желающих нас ограбить? — резонно заметил Генка.

— Хватит спорить. Нужно разделиться, — тяжело дыша, произнес Володя. — Все знаете, где Клуховский перевал? На две группы бьемся. Обойдем с двух сторон. Нужно запутать их. Встречаемся на месте, где в прошлом году лагерь разбивали. Там ждем друг друга. Если через час одна из групп не вернется — идем на помощь. Генка, Андрей, Марина — за мной. Остальные — с Костей. Все всё понятно?

Все кивнули.

— Тогда пошли.

Мы разделились. Одна группа поднялась и ушла круто вправо. Мы же двинули по ложбине, вышли на пологий подъем и оттуда взяли влево. Размытые паводковыми водами овраги сменились вновь лесом, в который мы зашли с приятным ощущением, что здесь прятаться будет лучше.

— Вторая группа должна с той стороны зайти, — пояснил Володька. Клуховский перевал где-то в паре километров отсюда. Если будем быстро идти, то за двадцать минут дотопаем.

План был разумным, только чертовски опасным. Но еще опасней идти одной кучей — так и выследить нас удобней, и попасть из ружья легче…

Я оглянулся. Конечно же, никого не увидел из-за темени. Но это только усилило тревожность. Показалось, что во тьме все же кто-то есть, следящий за нами. И очень опасный.

Мы миновали несколько сотен метров, остановились перевести дыхание. Повалились на землю, жадно ловя ртом воздух.

— Это еще что такое? — спросил Володька, приглядываясь в ночной тьме к своим ногам.

— Камень какой-то, — отмахнулся Генка. — Пошли, нельзя долго задерживаться. И так уже пять минут тут сидим. Уходить нужно.

— Погоди, — отмахнулся от него парень. — Какой-то кругляш. Это же…

Володька приглядывался в темноте, осторожно носком кеда катая предмет.

— Это же… Едрит твою налево! Это же череп!

— Чего? — не понял Генка.

— Володя, хватит! — с укором произнесла Марина. — И без твоих шуточек паршиво.

— Я не шучу! — ответил тот, взглянув на нас так, что мы сразу поняли — он говорит чистую правду.

— Как — череп? — растеряно промолвил Генка.

И подсел ближе к Володьке, принялся разглядывать круглый черный предмет, издали и в самом деле похожих на гладкий морской камень, размером с футбольный мяч.

Едва присмотрелся — как тут же отскочил как ошпаренный.

— Ребята! — прошептал Генка, окинув нас выпученными глазами. — Это и в самом деле череп! Настоящий! — и зловеще добавил: — Человеческий…

Лицо у парня побледнело как маска призрака.

Я подошел к Володьке и тоже присмотрелся. Холодок пробежался по моей спине. Действительно. Череп.

Черный глазницы слепо уставились на меня, жуткий оскал словно бы злорадно насмехался — влипли вы, парни, по самые помидоры.

Повисла гнетущая пауза. Мы молча взирали на жуткую находку и не находили что сказать.

— Это их рук дело, — произнесла Марина, отойдя от первого шока. — Это они убили его.

— Нет, — покачал я головой. — Череп старый. Он умер — или его убили, — давно. Может быть, лет двадцать назад.

— Откуда такая уверенность? — спросил Володька.

— Биологические ткани полностью отсутствуют, видны воздействия почвы на костях, ну и характерный цвет. Те, кто за нами сейчас гонится, не могли это сделать. Он давно уже здесь мертвый лежит.

— А кто сказал, что его вообще убили? — резонно спросила Марина. — Может быть, это обычный грибник? Заблудился и умер. Бывает и такое.

— Его убили, — ответил я, палочкой повернув череп и указав на небольшую дырочку в виске. — Выстрелом из пистолета. Видимо, в упор.

— Твою мать! — выдохнул Володька, схватившись за голову. — Вот так влипли! Убитого нашли!

— Да мы просто на могилу набрели, — попыталась объяснить появление черепа тут Марина. — Что тут такого? Убитых ведь тоже хоронят, как и умерших своей смертью. По осени размыло почву, вот череп и показался на поверхности.

— А что, вполне может быть, — кивнул Генка, удовлетворенный такой версией.

— Нет, — вновь разочаровал я их. — Это не дождем его вымыло.

Я поднялся на ноги. Отошел чуть в сторону. Ткнул пальцем:

— Здесь.

— Что — здесь? — не понял Володька.

Все последовали за мной, столпились у места, куда я указал.

— Яма какая-то, — пожал плечами Генка.

— Свежая, недавно вырыли, — добавил Володька, изучая ров.

— Кажется, еще что-то там есть, — пригляделся Генка. — Точно! Кости!

— Подождите, — вдруг прошептала Маринка. — Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Это они и вырыли эту черепушку!

— Верно, — кивнул я.

— Только вот зачем? — не унималась девушка, поймав кураж сыщика.

— Думаю, вот за этим.

Я осторожно спрыгнул в небольшую ямку, достал оттуда стальную каску.

— Гена говорил, что тут в войну партизаны были?

— Верно, — кивнул парень. — И бои плотные тоже шли, немцы этих партизан долго вылавливали, и сами полегли толпами здесь. В общем, жарко было.

— Вот эти двое, — я кивнул в сторону, откуда мы бежали, — эти тела и выкапывают. Солдат этих, кто в войну тут остался.

— Но зачем?! — спросила Марина.

Только она одна еще не понимала до конца смысл во всем этом. Остальные уже, кажется, догадалась, к чему я клоню.

— Это — черные копатели, — терпеливо пояснил я, вспомнив вдруг бабушку с тросточкой в автобусе.

«Черные», — презрительно произнесла она тогда им вслед. И только теперь я понял, что она имела ввиду, хотя все было на поверхности.

— Они раскапывают места боев. Ищут все — от личных вещей, до трофейного оружия. Но наибольший интерес представляют награды.

— А еще — коронки, — добавил Генка и все одновременно повернулись в его сторону.

— Золотые зубы, — пояснил он, и я вдруг понял, как он пришел к такой мысли.

Ржавые плоскогубцы детины. Ими как раз легко выдирать зубы у трупов.

Меня аж передернуло от страха и отвращения.

— Зубы и украшения, — продолжил Генка развивать свою мысль. — У обычных солдат их конечно очень мало, но все же редко попадаются. У немцев почаще.

Я глянул на череп и вдруг увидел, что пара зубов у него отсутствует. Сейчас сложно было сказать, когда он их лишился — еще при жизни, или уже после смерти, благодаря черным копателям. Но Генкина версия стала выглядеть еще более правдоподобной.

— У фрицев в этих местах длинный прорыв был, они по селам ходили, убивали и грабили. Подкрепления наши войска долго не могли дать — подрыв рельс был, вот и задержались. А фашисты во всю тут мародерствовали и издевались. А потом, как до этого леса дошли, так им тут горячий прием и устроили наши партизаны. Почти у каждого фашиста, скорее всего, имелось какое-то добро, которое они с собой прихватили из сел. Там наверняка и червонцы золотые, и нательные украшения, и иконы старые, может быть еще что-то, что нашли у мирных жителей. Вот с этими украшениями сейчас и лежат мертвецы — с собой на тот свет все равно ничего не унесешь.

— А эти, — Марина кивнула, — покойников грабят?

Генка кивнул.

— Грабят.

— Во дела! — выдохнула девушка.

— Только за нами зачем они пошли в погоню? — резонно спросил Володька. — Мы ведь ничего им не сделали. Да и не видели их.

— По их местам прошли, — ответил Артем, опередив и меня, и Генку. — Свидетелей оставлять не хотят.

После этой фразы все надолго замолчали.

— На самом деле мы их уже видели, — ответил я, за что тут же получил обжигающий полный осуждения взгляд Артема.

— Видели?

— Да, одного из них. Мы набрели на его дом, но там никого не было. Двинул прочь, но по пути встретили здоровяка. Только чудом он нас отпустил. Видимо, теперь передумал оставлять в живых свидетелей.

Володька выругался.

— Что же раньше не сказали?

Я глянул на Артема, думая, что тот объяснит. Но тот потупил взор и отстранился, словно совсем был не причём.

— Не хотели, чтобы поход закончился, — ответил вместо него Генка. И добавил: — Извини, наша вина.

— Верно, — злобно выпалил Володька. — Ваша вина! Теперь вот убегаем от двух психов, которые нас пристрелить хотят!

Возразить этому было невозможно и потому Генка промолчал, хмуро зыркнув на Артема. Но тот продолжал делать каменное лицо и даже отвернулся.

— Надо было сразу сказать!

— Говорю же — виноваты, — хмуро ответил Генка.

— Потом будем выяснять кто прав, а кто нет, — сказал я. — Сейчас давайте двигаться к Клуховскому перевалу. Времени мало.

Володька согласно кивнул.

Наш небольшой отряд вновь выдвинулся в путь. Володя шел впереди, за ним — Марина, я, Генка. Замыкал процессию Артем.

— Чего ты молчал, как воды в рот набравши? — злобно шепнул Генка, повернувшись к Артему.

— А чего мне нужно было говорить? — спросил тот.

— Это твоя была идея не говорить про того детину!

— А ты ее поддержал, хотя мог возразить. Так что не надо на меня все перекладывать!

— Ах ты вошь армейская! — Генка стиснул кулаки, двинул на парня.

Я вовремя успел перехватить его. Тряхнул как следует, в самое ухо шепнул:

— Прекрати! Потом поговорим.

Генка нехотя отстал, а Артем зыркнул исподлобья на меня. И вдруг, задыхаясь от злобы, прошептал:

— А ты… пошел к черту! Слышишь? Пошел к черту, мудак!

Я даже опешил от такого. А вот Генка вспылил в ответ, схватил парня и в кромешной тишине несколько раз огрел кулаком. Было слышно, как клацнула челюсть Артема.

— Хватит! — подскочил я к парням. — Нельзя! Не сейчас!

Артем злобно оттолкнул меня. Я неуклюже полетел назад, обо что-то запнулся и упал. А потом покатился куда-то вниз, и даже закричать не успел. Кажется, мы шли совсем рядом с обрывок и оврагом, который не заметили. И в который сейчас меня столкнул Артем.

Я кубарем скатился вниз. Мне повезло, склон был глинистый, без камней и потому я не ушибся.

Едва приземлился, как тут же встал, чтобы окликнуть ребят.

Но не успел.

Ствол ружья уперся мне прямо в спину.

— Спокойно, паренек, — произнес шепелявый голос.

— Не дергайся, — пробасил другой. — Погодь, не спеши. Есть разговор.

Я успел лишь раскрыть рот, как внезапный тяжелый удар в затылок заставил меня обмякнуть и упасть без сознания на землю.

Когда я открыл глаза, вокруг по-прежнему была ночь. Кажется, мы сидели.

Детина достал сигарету, чиркнул спичками, на мгновение освещая округу. Незнакомое место.

— Ну что, паренек? Страшно? — ухмыльнулся Шрам, доставая из кармана нож. — Это хорошо, что страшно. Страх — он мозги прочищает лучше всякой водки. Впрочем, иногда и туманит как та же водка.

Шрам приставил нож к моему горлу. Я почувствовал холодную сталь, впившуюся в кожу. Казалось, нажми еще сильней — и потечет кровь.

— Значит так, паренек. Я повторять два раза не буду. Не люблю этого. Раз спрошу — и все. Ответишь правильно — отпущу тебя. А вздумаешь обмануть меня — сразу на тот свет и отправишься. Я тебе горло просто — чик! — и перережу. Боишься смерти? Вот у тебя есть шанс сейчас избежать ее. Слушай, что я спрошу. Внимательно слушай. И подумай очень хорошо, прежде чем ответить. От ответа зависит твоя жизнь.

Шрам посмотрел на меня жутким неживым взглядом, словно заменил свои глаза на стекляшки кукол. Спросил:

— Где наше золото?

— Что? — растерялся я. — Какое золото? Мы ничего не брали!

Шрам тяжело вздохнул. Лицо его посерело, стало жутким, звериным.

— Я же сказал тебе, паренек. Подумай сначала, а потом отвечай. Зачем так глупо жизнь разменивать?

— Мне нечего ответить на ваш вопрос, — стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия, ответил я. — Золота мы вашего не брали. Вообще его не видели.

— Не видели? — ухмыльнулся Шрам. — А мне кажется, что ты врешь.

Он вдруг принялся что-то искать у себя в куртке, хлопая по ней ладонью.

— Узнаешь это?

Спросил он, доставая из внутреннего кармана куртки что-то продолговатое. Я пригляделся… и взгляд мой выдал меня.

— Ага, узнал! — улыбнулся Шрам. — Это геологический молоточек. Им геологи породу разбивают. Смотри, какой острый оконечник. Любой камешек разобьет. А представь, что будет, если им по голове дать?

Здоровяк, стоящий рядом, загоготал.

— Всмятку головешка! — пробасил он.

— Верно, — кивнул Шрам. — Всмятку. Только мозги потекут. И я вот думаю, что просто горло перерезать тебе — это слишком просто. И боль не такая, и смерть быстрая. Нет. Я тебе голову лучше разобью. Да ударю не со всей силы, а легонько, только чтобы черепушка треснула. Я умею.

— Умеет-умеет, — подтвердил громила, словно ему когда-то прилетало.

Шрам убрал нож. Обратился к своему спутнику:

— Подержишь ему голову?

— Конечно! Только мне по пальцам не попади.

Я попытался вырваться, но огромная лапища здоровяка ухватила меня за макушку, вторая — обхватила лоб. Можно было обойтись и без молотка — казалось, амбал может просто одними руками раздавить мне голову, как сырое яйцо.

— Итак, — произнес Шрам. — Я сказал, что повторять второй раз свой вопрос не буду. Поэтому скажу просто: хочешь жить — говори.

Я вновь дернулся, но бугай сжал руки еще крепче, заставляя меня застонать от боли — словно голову сжали в тиски.

— У тебя остается совсем мало времени. Буквально три секунды. И я начинаю отсчет.

Шрам занес молоток над головой и принялся считать:

— Раз!.. Два!.. ТРИ!..

— Ай!

Острие молотка замерло у самой моей головы. Я не сразу понял, что произошло, и некоторое время глупо смотрел на стальной оголовок, думая, что уже покинул тело и гляжу на все со стороны.

Но я все еще был жив. А молоток не испробовал вкуса человеческой крови.

Шрам обернулся к своему спутнику, раздраженно спросил:

— Чего ты гавкаешь?!

— Камнем мне по голове попало, — злобно ответил тот, потирая затылок.

И вдруг насторожился, поняв, что просто так камни по небу не летают.

— Быстро проверь! — рявкнул Шрам.

И повернулся ко мне.

— Это твои дружки? Что ж, тем хуже для них! Все равно вас всех мочить надо.

Первая оторопь прошла, к тому же голову мою уже ничьи руки не удерживали. Я сжал кулаки, весь собрался в одну точку, словно пружина. И ударил.

Попал идеально, точно. С сухим щелчком кулак угодил противнику в нижнюю челюсть. Шрам дернул головой, на мгновение отключился. Но хватило и этого, чтобы выбить у него из рук молоток.

Противник неуклюже завалился на одного колено, но оказался стойким, быстро придя в себя.

— Щенок! — злобно процедил Шрам, тряхнув головой и сплевывая кровавый сгусток. — Задавлю!

И бросился на меня.

Рывок был стремительным, змеиным и я не успел отбить его. Мы повалились на землю, завязалась борьба.

Шрам оказался на удивление сильным, его жилистые руки, больше похожие на оглобли, перетянутые ремнями, лупили меня нещадно, не давая даже закрыться. Мне оставалось только вертеть головой, чтобы защитить лицо.

— Щенок! Задавлю!

Несколько ударов пришли точно в цель — обожгло губу, во рту появился привкус меди. Но кричать или выть от боли не было времени.

К тому же Шрам решил все же закончить начатое и приметил взглядом молоток, который теперь покоился в траве.

— Мозги вышибу!

В честном бою все должно быть по правилам. Но когда тебе грозят проломить голову молотком, то ни о каких правилах уже речи быть не может. Не до честности. Поэтому выгадав момент, я врезал противнику коленом прямо в пах.

В десятку!

Шрам взвыл, сжался, хватка его ослабла. Я тут же сбросил противника в сторону, поднялся на ноги.

И едва не поплатился за это.

Здоровяк, поняв, что я могу убежать, вернулся остановить меня и сейчас поджидал удобного случая, чтобы добить.

— Куда собрался? — пробасил он, раскинув руки и перегораживая путь.

Я встал в боевую стойку. Однако выглядело это смешно — сухопарый парнишка против гиганта, способного смять противника как бумажку. Шансы явно не на моей стороне. Словно Давид и Голиаф. Это понял и здоровяк, и растянулся в надменной усмешке.

Но словно и этого мне было мало. Поднялся Шрам. Еще продолжая морщиться от боли, он злобно процедил:

— Убей этого гада! Просто убей! Он мне свайку отбил, падла. Открути ему голову. Глаза выдави! Сука!

Здоровяк злобно зарычал, готовый исполнить приказ вожака немедленно.

— А ну стой! — раздался вдруг чужой голос со стороны.

Мы одновременно обернулись. В кустах стоял Володька. В руках он держал ружье, то самое, из которого по нам стреляли, когда мы отходили.

Увидеть его тут было для меня большим удивлением. Не бросил в беде. Вернулся. Каким-то чудом стащил ружье и теперь стоит перед двумя уголовниками, не выказывая страха. Кремень!

— Парень, волыну положи на землю, — осторожно произнес Шрам. — Это наша вещь, а чужие вещи, как известно нельзя брать. Разве тебе мама это не говорила?

— Не двигайся! — вновь рявкнул Володька, направив ствол в сторону Шрама.

— Не дури. Убери оружие, это ведь не игрушка. Сам ненароком пораниться можешь.

— Не поранюсь, — уверено ответил парень. — Приходилось стрелять уже из такого. И я не промахивался.

Шрам облизнул губы, улыбнулся. Но улыбка выдалась нервной.

— Это ты молодец, что умеешь стрелять. Только давай не будем грех на душу брать. Убери ствол, по-братски прошу. Нам это ни к чему, тебе тоже ни к чему. Разойдемся миром.

— Разойдемся. Но сначала ответь, чего вам надо от нас? — спросил Володька. — Почему стали преследовать?

— Мы свое хотим забрать, — ответил Шрам. — Вы у нас наше взяли. А это плохо.

— Мы ничего у вас не брали, — ответил я.

— Обманывать тоже нехорошо, — криво ухмыльнулся Шрам, зыркнув на меня. — Брали. Золотишко наше взяли. Оно на полочке лежало, в мешочке. А вы в дом наш заходили. Или тоже скажете, что не были?

Меня словно ушатом холодной воды обдало. Все встало на свои места. Артем. Вот причина наших ночных приключений и несчастий. Это ведь он стоял около той самой полки, и молоток разглядывал геологический. А заодно видимо и мешочек с золотом прихватил.

Твою мать!

А ведь могли всего этого избежать, спокойно продолжить путь и на Каменку взойти. Но Артем удружил.

— Отдайте золотишко — и мы разойдемся миром, — произнес Шрам.

Но я понял, что он соврал. Никакого мира не будет. Мы — свидетели. А значит, исход для нас уготован один: пулю в лоб и в яму. Или на съеденье медведю. Потому что свидетели в таких делах не должно быть. Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы.

Это поняли одновременно все — и Шрам, и Володька, и я.

— Хотя, если хотите, можете оставить рыжуху себе. Просто ствол опустите — и идите на все четыре стороны, — предложил Шрам, прощупывая нас на слабину.

Володька замешкался. Но быстро взял себя в руки. Обманывает Шрам. Да и золото нам не нужно.

Ситуация была патовой. Просто так уйти сейчас было нельзя — противник продолжит преследование. Пристрелить их тоже плохая идея — за убийство дадут немалый срок. Как поступить? Этого не знал я, этого не знал и Володька. Шрам и здоровяк тоже не понимали, как выпутаться из ситуации. И потому решили действовать.

Первым дернулся Шрам.

— Стоять! — рявкнул Володька, направив ружье на главаря. — Отойди!

— Спокойно!

Тут же подключился к игре здоровяк. Издавая странный звук, похожий на «екх», он принялся дергаться, пытаясь обойти Володьку сбоку.

— Назад! Назад! — закричал тот, вновь переместив ствол.

— Отошли! — прорычал я.

Ситуация стала заметно нервозней. А противникам словно это и нужно было.

Володька опять переместил оружие на Шрама, который начал подступать.

В сторону парня метнулся здоровяк. Володька направил ствол на него, но было поздно. Здоровяк успел ухватить его и отвести вниз, в землю.

Грянул выстрел.

Володька сделал это интуитивно, но и сам опешил о того, что не ожидал такого развития событий.

Шрам рванул к парню, но я был начеку и вырубил противника ударом в висок. Шрам расстелился на земле. На этот раз сразу подняться он не смог.

А вот здоровяк продолжал стоять, ничего не понимая. И только когда перевел взгляд вниз, на ногу, истошно закричал, выпучив глаза. Чуть выше колена виднелась рваная рана. Из нее хлестала кровь.

Здоровяк попытался ухватить Володьку за шкирку, но неуклюже расстелился на земле. Его простреленная нога при этом неправильно выгнулась, причинив еще больше боли владельцу.

— Бежим!

Но Володька продолжал смотреть на раненного противника, не веря в случившееся.

— Ну же! — тряхнул я парня.

— Я его убил… — одними губами прошептал он.

— Не убил, — ответил я. — Живой он, видишь, как орет. Раненный только. Бежим! Пока не поздно!

И только когда здоровяк в очередной раз истошно закричал, Володька вздрогнул, согнал свое оцепенение. Отбросив в кусты ружье, он рванул, что было сил прочь. Я двинул за ним.

Мы бежали, казалось, целую вечность. Усталость давила, рвала легкие, путала ноги. Но мы бежали. И только когда выскочили на небольшое каменное плато, где нас ждал Артем, остановились.

Сердце мое колотилось и казалось, вот-вот выскочит из груди.

Мы попадали на землю и долго с тяжелым присвистом дышали, жадно глотая воздух. Все в животе стянуло тугим узлом, а легкие были словно набиты толченым стеклом.

Все это время Артем молчал, испугано глядя на нас. Потом, когда Володька встал, протянул тому воды.

— Выпей, — сказал он, но Володька не принял фляжку.

Вместо этого взглянул на спутника тяжелым взглядом, гортанно прорычал:

— Артем…

И подошел к парню вплотную.

— Володя, постой… — начал я, но того было уже не остановить.

Ладони парня сжались в кулаки, и я понял, что Володька сейчас будет метелить спутника.

— Артем, — вновь повторил он, и парень в страхе отступил назад. — Доставай.

— Что? — спросил Артем, испугано глядя то на меня, то на Володьку. — Что доставать?

— Ты сам знаешь что.

— У меня ничего нет…

— Не ври! — зарычал Володька, сделав еще один шаг. — Доставай. Немедленно.

— Андрей, чего это он? — нервно хохотнул Артем.

Но тут же получил тяжелый удар в живот.

— Доставай, — не своим голосом произнес Володька. — Доставай, шляпа, а не то…

И Артем, поняв, что всем всё известно, достал.

Это был небольшой сверток из серой холщевой ткани, куска мешка. Парень спрятал его в штаны и сейчас робко протянул нам.

— Вот… — сказал он, потупив взор.

Володька взял сверток, развернул его. Мы вместе глянули внутрь.

Там оказалась жуткая находка — четыре золотых человеческих зуба, массивные старинные серьги, нательный крестик, горсть монет, тоже золотых.

— Твою мать… — только и смог выдохнуть Володька.

На некоторое время мы потеряли дар речи. Мы смотрели на золото, и казалось, что все — не взаправду. Золотые зубы солдат, монеты, которые давным-давно отобрали у простых людей, крестик, снятый с покойника… Это не должно было оказаться вновь на белом свете. Это сокровища мертвецов, с мертвецами они и должны остаться навсегда. Но нет. Это вновь поднято с земли и один только факт наличия этих жутких вещей здесь оскверняло все естество мира.

— Зачем ты это взял? — спросил я, стараясь сдержать себя.

— Я просто… — начал Артем, но увидев злобный взгляд Володьки, тут же замолчал.

— Зачем?! — повторил я свой вопрос.

— Парни, это ведь золото! — Артема словно прорвало. — Золото! Вы что, не понимаете? Это деньги! Большие деньги. Если это сдать, то можно выручить несколько сотен… Я не знаю, сколько точно, но много. Может быть, даже тысячу! Деньги, парни! На них много купить все, что угодно.

— Нас ты тоже хотел купить этим? — злобно спросил Володька.

— Ну вы чего? Они ведь сами его своровали. Это не их золото.

— И не твое, — заметил Володька.

— Ну давайте скажем, что нашли? Нам двадцать пять процентов отдадут от этого. Это тоже много. Палатку купим, парни! Хорошую, финскую! И рюкзаки всем. И ботинки. Володька, ты же хотел себе, чешские, с шипам.

— Да иди ты со своими ботинками! — сплюнул Володька.

— Это нужно выкинуть, — сказал я.

— Вы что, с ума сошли?! — запротестовал Артем. — Это же золото!

— Это ворованное золото, — сквозь зубы прошипел Володька. — Тебе за это десятка светит. В тюрьму захотел? На верхнюю шконку будешь подниматься, вместо гор?

Артем не нашелся, что на это ответить, но прощаться просто так с золотом он явно не хотел.

— Ребята, ну может быть все же…

Но Володька его уже не слушал. Одним мощным броском он зашвырнул золото в глубину темного леса.

— Пошли, — хмуро произнес Володька. — На точку пора.

Артем некоторое время смотрел на то место, куда улетело золото, потом угрюмо побрел следом.

— Придем в город — в милицию пойдем, — произнес Володька.

— Постой, — остановил его я. — Подумай несколько раз, прежде чем туда идти.

— Чего это? — не понял парень.

— Ты человека подстрелил, — напомнил я. — Это статья. Покушение на жизнь. Тот бугай, как только его в качестве свидетеля вызовут, будет в один голос со своим дружком шептать, что ты на них напал, украл ружье и хотел убить.

Это сбило с толку Володьку, он даже остановился.

— К тому же, — кивнул на Артема. — Этот золота стащил на пару тысяч рублей. А это воровство в особо крупном размере. Ему тоже много могут дать.

— Но это же золото они сами своровали!

— Это еще доказать надо. А жулики эти скажут, что это их золото — от бабушки родно и от дедушки по наследству досталось. Так что, Володька, взвесь все «за» и «против», прежде чем принять решение.

Парень молчал.

Я не думал как-то выгородить Артема, или скрыть произошедшее, но я правда считал, что Володьке стоит несколько раз все хорошенько взвесить, потому что ситуация и в самом деле была не такой простой, как могло показаться на первый взгляд. Ребята еще молодые, импульсивные. Я же, проживший свой век в другой жизни, знал какими бывают люди на самом деле. И я практически был уверен, что Шрам и здоровяк выкрутят ситуацию совсем в другую сторону. И если к Артему я жалости сейчас не испытывал, то вот видеть, как рушиться жизнь Володьки не хотел. А ему могло светить немало. Здесь тебе и воровство оружия, и стрельба в человека, и золото. Дотошный следователь мог наскрести много чего. И срок впаять огромный.

— Значит так, — наконец произнес Володька. — О том, что тут произошло, никому не говорим. Это, прежде всего, касается тебя.

Парень глянул на Артема.

— Иначе загремишь в тюрьму. Понял?

— Понял, — кивнул тот.

— Вот и хорошо. Пошли.

Володька угрюмо побрел вперед, мы следом. Артем плелся за мной и словно бы хотел что-то спросить, заглядывал на меня, но я лишь ускорял шаг, не желая сейчас беседовать.

Довольно скоро мы вышли на Клуховский перевал, где нас уже ждали остальные члены группы.

— Как вы? Все в порядке? Ушли? — накинулись они на нас с расспросами.

Мы отвечали скупо, сказали, что все нормально, никого не видели. Это устроило всех, и только Маринкина женская душа почувствовала, что что-то не так. Она попыталась расспросить украдкой меня, но я уверил ее, что все в полном порядке и она отстала.

Володька дал всем приказ возвращаться.

— Топаем до Бобровки. Оттуда — на первом же автобусе возвращаемся домой.

Новость восприняли грустно — ведь на Каменку так нам и не удалось взобраться. Да даже дойти до нее не получилось. Я глянул в ту сторону, где она располагалась и тяжело вздохнул. Не в этот раз. Что ж, надеюсь, еще будет время покорить тебя.

— Володька, а Дубинину что говорить будем? — спросил Костя.

— Что говорить? — растерялся тот. — Правду. Скажем, что не дошли.

— Ты что, не знаешь Дубинина? — всполошился парень. — Он же не отстанет, пока не узнает, почем не дошли. А потом… в общем, не завидую я тебе, Володька.

Только сейчас он понял, к чему может привести эта ситуация. Не выполнение поставленной цели, незапланированное отклонение от маршрутного листа, угроза жизни группе… При таком раскладе Володьку точно из секции отчислят. Это в лучшем случае.

— Что же ты предлагаешь? — хмуро спросил руководитель группы.

Костя некоторое время молчал, оглядывая всех и не решая произнести вслух дерзкую мысль. Потом, глубоко вздохнув, все же выдал:

— Скажем, что мы поднялись на Каменку.

— Как это? — растерялась Марина. — Мы же…

— Подожди, — остановил его Костя. И обратился ко всем: — Ребята, вы же должны все прекрасно понимать. Володьку вы все прекрасно знаете. Он парень надежный. Но ситуация вот такая сложилась, странная.

При этих словах мы с Володькой одновременно глянули на Артема, а тот потупил взор.

— Мы должны помочь нашему товарищу. В беде его не бросить. Что нам эта Каменка? Мы на нее каждый год ходим. Стоит она, никуда не денется. Я вот что предлагаю. Скажем Дубинину и в ДСО отчитаемся, что были на Каменке. Мол, поднялись, все отработали как положено. Вернулись согласно маршрутному листу. И все нормально, и все по плану. Пусть это будет нашим маленьким секретом.

— Согласен, — внезапно подал голос Генка. — Ничего тут страшного нет. Ну не поднялись, бывает. А Володьку надо выручать. Я голосу «за».

— И я «за»! — сказал Маринка. — Мне вообще понравилось наше приключение. Одного медведя я до старости лет вспоминать буду, хех!

— Я — «за», — сказал я.

— Я — «за», — поддержал Костя.

— Тоже «за», — кивнул Клим.

— «За», — тихо буркнул Артем.

— Ну вот и отлично! — обрадовался Костя. — Единогласно.

И повернувшись к Володе, сказал:

— Ну, руководитель группы, командуй возвращение после подъема на Каменку!

— Спасибо вам ребята! — ответил тот, немного повеселев. И отчеканил: — Группе приказываю возвращаться домой!

Под одобрительные комментарии мы двинули в сторону села Бобровка.

И лишь Артем, идущий в самом конце цепочки, все продолжал опасливо оглядываться назад и прислушиваться, словно там что-то было.

До Бобровки дошли уже к утру, без приключений, хотя я и ожидал, что Шрам и его подельник выскочат из ближайший кустов и начнут по нам палить. Разместились на остановке, порядком уставшие и вымотанные. Автобус, если верить старой покосившейся табличке, должен был прибыть через пару часов. Все это время мы молчали, кто погруженный в свои нелегкие думы (например, Володя), а кто спал (Артем и Костя).

К остановке подходили люди, желающие тоже уехать по делам в город и вскоре мы уже были не одни. Толпа собралась приличная и это придало всем уверенности и чувство безопасности. Все-таки человек стадное животное. А когда стоящие рядом с нами бабушки принялись щелкать семечки и обсуждать друг с другом какая нынче молодежь пошла некультурная, мне и вовсе стало тепло и уютно.

Табличка не соврала, через два часа подкатил автобус. Мы загрузились в него и двинули прочь из этих мест, оставивших после себя не самые хорошие воспоминания. Но глядя в окно, я вдруг поймал себя на мысли, что не огорчаюсь от этого. Напротив, ощущал легкое пощипывание от адреналина. Никогда так не отдыхал! Конечно, желания повторить нет, но опыт интересный. Есть что вспомнить.

В город въехали в восемь утра. На остановке попрощались друг с другом и двинули по домам. И только Володька направился в ДСО, чтобы отчитаться и сдать необходимые документы.

Дома меня ждала мать. Она, не смотря на утро воскресенья, уже не спала.

— Ты рано сегодня, — выходя из кухни, где что-то аппетитно жарилось.

— Успели все сделать, — ответил я, не сильно желая продолжать разговор.

Хотелось только одного — принять душ и хоть немного поспать. Мать что-то пробурчала в ответ и ушла на кухню. Я же скинул рюкзак и прямиком направился в душ.

Когда я помылся, на кухне на столе уже стояли румяные пирожки с капустой и картошкой.

— Давай, садись есть, — позвала мать, наливая в стакан чая и размешивая сахар. — Какие планы на день?

Я пожал плечами. На самом деле планов не было, я хотел просто спать.

— Я сегодня на день рождения иду к тете Наде. Ты не желаешь со мной?

Я состроил кислую мину.

— Не чужой ведь человек, — упрекнула мать. — Надо бы сходить, поздравить.

— Я только с похода.

— Ну и ничего страшного! Отдохнешь и пойдем. Не сейчас же день рождения, а вечером.

— Ну мам…

— Не мамкай. Кстати, у тебя самого через два дня день рождения. Не думал, как праздновать будешь?

— День рождения?

— Ну да, забыл, что ли?

— Ага, забыл, — кивнул я, откусывая пирожок.

Боги, ну и вкуснотища! А со сладким чаем… м-м-м!

— Ладно, — смягчилась мать. — Совсем уже ты с этим своим клубом забегался, забыл про свой праздник. Вон, загорел весь, голодный как волк. Не хочешь идти на день рождения к тете Наде — не ходи. Отдыхай.

Мама хитро подмигнула.

— Кстати, а у тети Нади Лариса будет, племянница ее. Помнишь ее? Ну такая, худенькая. С каштановыми волосами. Выросла девка. Восемнадцать уже ей. Краси-ивая!

— Ну мам…

— Ну чего ты? У самого уже усы под носом растут, а все носишься по горам своим скалам. На танцы что ли сходил бы.

Мать вдруг задумалась.

— Хотя, может, оно и к лучшему так. Не охомутает стерва никакая. Подольше со мной будешь, помощь хоть по дому. А то уведет вертихвостка под венец — и все. Забудешь в миг о мамке, как отец твой.

Я хотел подхватить тему с отцом, узнать, что с ним случилось и где он вообще, но мать переменилась в лице, встала из-за стола, бросила:

— Поешь — помой посуду. А я пойду прилягу. Ночь не спала, за тебя все переживала — сердце недоброе чувствовало.

Я поел пирожков, запил чаем и пошел в свою комнату. Едва лег на кровать, как тут же и уснул, проспав почти до самого вечера.

Проснувшись, я подумал, что придется теперь всю ночь чем-то себя занять. Позвонила мать, сказал, что останется у тети Нади с ночевкой, попутно посетовав, что я не согласился пойти с ней, ведь Лариса стала такая красавица. Я что-то буркнул в ответ, положил трубку. Потом пошел на кухню. Налил себе холодного чаю и в три глотка выпил.

Усталость вновь навалилась на меня, и я пошел в зал. Открыл балкон, запуская в комнату свежий вечерний воздух, да прямо на диване и уснул, в полной тишине.

Утренний подъем был ранним и бодрым — крепкий долгий сон придал сил.

Я вскипятил воду в чайнике, к своей радости нашел на полке жестяную банку кофе. Попутно вспоминая из своей юности, являлся ли кофе диковинкой, заварил себе напиток. На ломоть серого ноздреватого хлеба намазал домашнего варенья и с превеликим удовольствием все это умял.

Позавтракав, я оделся, оставил матери короткую записку и двинул на работу.

В гастрономе было тихо, завскладом словно бы и не уходила оттуда, продолжая стоять на своем привычном месте и отщелкивая кости на счетах.

— Андрюша, доброе утро! Опаздываешь.

Я глянул на часы. Убедился, что не опаздываю. Попытался возразить тетке, но вновь погрузилась в свои расчеты.

Я двинул в подсобку. Там уже сидел Петрович. Судя по помятому лицу и красным глазам выходные он провел весьма бурно.

— Отдыхай, — бросил он, кивнул на кипятильник и кружку с водой.

Это значило, что можно спокойно пару часов посидеть — машина с товаром должна приехать не раньше десяти.

Я включил кипятильник, заварил прямо в стакан заварки. Не забыл и про своего коллегу. Ему сыпанул заварки больше — Петрович уважал крепкий чай.

Начали не спеша пить, думая каждый о своем. Я вспомнил наши приключения на выходных. Принялся анализировать — а все ли правильно сделал? Может быть, нужно было поступить иначе? Пойти в милицию? Попытаться все рассказать, как есть? Можно было бы убедить людей в форме о том, что стрельба Володи была только с целью самообороны. Сомнительно конечно, что это получилось, но все же.

Но тогда пришлось бы говорить и про Артема. И ему точно вылезла бы статья. Уголовный кодекс РСФСР, статья 144. А если подвести сюда крупный размер похищенного и организованную группу (смешно, но кто будет разбираться, нас было там четверо — я, Володька, Генка и Артем, а это уже самая настоящая группа, даже банда) то десятка с конфискацией могла светить неиллюзорно.

Конечно, сейчас, сидя в подсобке, попивая чаек, можно легко рассуждать о том, как нужно было поступить правильно. Но тогда в голову бил адреналин, всего трясло. Однако, как мне кажется, мы все сделали правильно. Рана у здоровяка не смертельная, били дробью, отойдет, если помощь оказать. Будет хромать, но на минуточку — они хотели проломить мне голову молотком! Еще мягко отделался.

От этих серых мыслей я переметнулся к другому. Вспомнил лес, голубое небо, гору на горизонте.

Вновь потянуло в горы, неведомо как, хотя я ни разу там и не был. Они словно звали меня беззвучно, фантомно. А я не мог им ответить. Только и думал о том, как же там, наверху? И буквально кожей ощущал ветер и прохладу.

И свободу, чистую, кристальную, которая царит на самой вышине. Словно наркотик. И даже на Каменке можно получить эту дозу, но которую я так и не получил.

— Чего это ты такой хмурной сегодня, ек-макарек? — спросил Петрович, доставая из кармана штанов пачку «Беломорканала».

— Все нормально, — отмахнулся я.

— Нет, не нормально, ек-макарек, — продолжал настаивать Петрович. — Меня не проведешь, я насквозь всех вижу. И тебя вижу.

Я некоторое время мялся — делиться с малознакомым человеком не хотелось, но Петрович настаивал.

— Говори, ек-макарек, чего уж там.

— В горы не удалось попасть, — ответил я.

Петрович на удивление не стал расспрашивать и уточнять, а лишь многозначительно протянул:

— М-да, это беда.

И закурил. Сизый дым тут же окутал тесную подсобку.

— Без гор — тяжко, — добавил Петрович и в голосе просквозило задумчивостью и тоской, будто сказал он про что-то глубоко личное, давно и безвозвратно потерянное.

— Вы тоже ходите в горы? — догадался я.

— Да куда мне, старому, ек-макарек! — усмехнулся старик, но усмешка получилась натужной.

— Ходили? — осторожно уточнил я.

— Ходил, — тяжело вздохнул Петрович. — Когда-то, давным-давно. Кажется, еще в прошлой жизни.

Старик усмехнулся. Спросил:

— А ты в какую секцию ходишь?

— «Снежный барс».

— Дубинин значит у вас тренер.

— Верно. А вы откуда его знаете?

— Откуда я его знаю, ек-макарек? — улыбнулся Петрович. — Я всех там знаю!

И вдруг резко стал серьёзным, задумчивым. Повисла долгая пауза, нарушать которую расспросами я не хотел. Захочет, сам расскажет.

Петрович докурил, достал еще одну папиросу. Закурил.

— Ходил он со мной в горы, тренер ваш. Правда тогда совсем молоденький был, моложе тебя. Отчаянный парнишка, ек-макарек! Бесстрашный.

— Почему же вы перестали ходить в горы? — все же насмелился и спросил я.

Петрович долго не отвечал. Потом встал, подошел к окну, запустил руку за батарею. Достал оттуда початую бутылку водки, отхлебнул, вновь спрятал. Закурил.

— Потому что горы запретили.

— Как это — горы запретили?

— Малой ты еще, парнишка, чтобы понимать, — ответил Петрович, как мне показалось с излишним холодом.

Но выпитое вскоре дало о себе знать, глаза старика оттаяли, стали масляными.

— Горы, ек-макарек, это тебе не просто так рельефное, туды ее, образование. Они живые. Нас еще в помине не было, а они уже стояли. Обезьяна только палку в руки, ек-макарек, схватила и банан свой первый сбила с ветки, а они уже существовали. Понимаешь? Они видели все, как мы из воды выходили, как мы из козявки вот такой в человека превратились. В хомо сапиенсов. Что для гор человеческая жизнь? Пшик. Они тысячелетия стоят, седые и безмолвные. А восемьдесят лет или там сто — это для них так, как нам глазом моргнуть. Они величественные, вечные. А мы все тут, под горой, суетимся, суетимся, суетимся… Важных из себя строим, ек-макарек.

Старик вновь замолчал.

— Я часто в горы ходил, когда молодой был. Любили мы это дело. После войны, как демобилизовался, так на завод пошел. А там Санька был, дружок, он в пограничниках служил. Вот он и подсадил меня на горы. Ходили с ним, когда минутка была. Потом другим интересно стало. Компания появилась по интересам. Уже и от завода стали отправлять.

Стало нас это увлечение затягивать. Интересно было. Молодость кипучая, интересно все. И мир, кажется, весь перед тобой, открыт, ек-макарек. Я с завода даже уволился, мне физруком предложили в школу, с возможностью выхода в горы. Я детей стал в горы водить. Некоторым интересно было, некоторые не болели этим делом. Дубинин вот стал ходить.

С партии люди заметили наш кружок, отметили, одобрили, сказали продолжать работу в части социалистических идей и просвещения здорового образа жизни среди молодежи. С пионерской организацией свели меня, там тоже помогли. В газете даже обо мне писали, ек-макарек! С фотографией, все как положено.

Да я даже с алматинцами ходил на Пик Победы. Но там, конечно, ситуация случилась жуткая. От клуба «Спартак». Да тоже об этом писали.

А потом… Собрались однажды в горы, сентябрь был поздний. А я словно чувствовал что-то, под сердцем тяжело как-то было. Не хотел. А тут Санек с завода встретился на улице, с которым мы все начинали. Давай, говорит, сходим. Мол, вспомним молодость. Охота ему было сильно. Он, как оказалось, после моего ухода, забросил это дело, стал продвигаться по карьерной лестнице. Начальником отдела стал. Какие уж тут горы?

Ну а как увидел меня, так загорелось ему, нахлынуло. Пошли, говорит, да пошли. Привязался как банный лист. Ну что я ему, откажу что ли? Говорил ему, что погода не очень хорошая — и холодно, и дождь уже сбрызгивает. А он ни в какую. Идем и баста. Ну согласился я, друг все-таки. Да и опытный он, хоть и давно уже не ходил.

Пошли. Взял с собой я пару ребят, кто уже не раз со мной был и двинули на Хамир. Начали восхождение. Погода стояла так себе, моросило с утра, камень скользкий. Ну не в первой. Всякое бывало, и не в такую погоду подниматься приходилось.

Я первый пошел. Бил крючья, перила тянул. Хамир известен своими щелевыми маршрутами, там стены отвесные по пять-десять метров, выступов совсем мало. Я туда-сюда хожу, со сдвигом в сторону от линии группы, чтобы их камнями не побило. Метров тридцать прошел. Укрепился над карнизом. Убедился, что все хорошо, команду дал остальным, чтобы шли.

Ребята поднялись. А Саня кислый. Давай, говорит, теперь я пойду вперед? Руки, говорит, хотят вспомнить дело. Я отказал, а он продолжает. И надоел так, как муха. Черт с тобой, ему отвечаю, иди. Там все равно, на втором участке, шлямбур стоит, до него доберемся — уже спокойней.

А ему только в радость.

В связке пошли одновременно. Саня первый, я второй, остальные — за нами. Ветер поднялся, погода еще сильней испортилась. А Санька напротив, только раззадорился, во вкус вошел, ек-макарек. Почувствовал вкус горы.

Пошел он живо, вроде показать хотел, смотри, мол, не забыли руки и ноги, быстрей тебя могу. Болван!

На Хамире, второй участок более пологий, там первый обычно страховку «змейкой» делает, удобно так. Знаешь, как это? И чему вас только Дубинин учит? Это когда веревку за выступающие камни закладывают. Первый проходит так, одновременно крепит основную страховку. Потом остальные так же.

Вот Санька и прокладывал путь так. Только поспешил. Накинул веревку на «живой» камень, который сдвигается с места. Но и это еще было полбеды. Не уследил я — внизу был, — что Санька муфту карабина на шлямбуре на перегибе не завернул. Уж не пойму, почему так вышло. Он опытный альпинист был, первое правило знал — замуфтуй карабин! Это как с молоком матери. Как «Отче наш». Основы! А он не закрутил… словно его бес какой попутал.

Да не бес, конечно, это был. Гордыня. Легкомысленность. Гора кружит голову, порой притупляет чувства. Высота и мнимое величие дает. Вот и случилась беда.

Полез Санька дальше, за карниз. Да скользанул — к тому времени дождь уже во всю моросил. И полетел. Веревка дернулась, и «живой» камень сбила. А страховка… Что с нее толку, когда карабин в крюке не замуфтован?

Санька полетел. Я видел это собственными глазами, даже дернулся перехватить. Да спасибо ребятам, не дали — так бы вместе и с ним сгинули. А может быть и нужно было мне вместе с ним? Это ведь я виноват во всем. Я согласился взять его с собой, хотя мог отказать. Да, обиделся бы Санька. Но жив бы остался. Не нужно было его наверх пускать первым, сам должен былпровесить перила, а уж потом и группу пустить. Я во всем виноват.

Петрович закончил свой рассказ, надолго замолк и даже перестал шевелиться, упершись взглядом в пустоту. Потом, дернувшись, достал папиросу трясущимися руками, закурил. Вновь встал, достал из-за батареи заначку, отхлебнул.

— Помню глаза его. Лежит он на том самом козырьке, где я еще час назад был, и не двигается. Руки так раскинул, словно бы отдохнуть прилег. И глаза открытые. И только под головой лужа крови растекается. Я гляжу, и крикнуть охота, но не могу — как будто крик в горле застрял. Я сиплю, пытаюсь его выплюнуть, но не могу, не получается.

Потом легче стало. Спустились и Саньку спустили. Вызвали спасателей. Меня к следователю, конечно, сразу, допросы, все как положено. Да только… Было у нас, у альпинистов, кто тогда ходил, правило одно, никто о нем не знал, кроме нас самих. Чудачество конечно, но все же… Писать записку предсмертную.

Я вопросительно глянул на Петровича.

— Ага, ек-макарек. В шутку, конечно, но в каждой шутке доля правды есть. И не считалось это за плохой знак, напротив, вроде бы даже как на удачу. Вроде от смерти так отгораживаешься, не боишься ее, мол, вот смотри, документ под сердцем в кармане держу, а значит нет силы твоей на меня, старая с косой.

Но и другая причина у записки этой имелась. Прагматичная. Чтобы руководителя группы не посадили и маршрут не прикрыли, как опасный. Это ведь Санька то и придумал такое чудачество с запиской. Каждый перед подъемом пишет, мол, так и так, иду на вершину добровольно, никого ни в чем не виню, в случае моей смерти считать это самоубийством. И роспись. Все как положено, документ.

Такие записки, по его мнению, должны были снять все вопросы от следователя. А ведь прав оказался Санька! Следак мой, едва нашел эту записку у него во внутреннем кармане куртки, тут же списал дело в архив. И меня отпустили. Хватило ему этого документа.

Я видел тут записку, читал. «Ни к кому претензий не имею, добровольно ухожу из жизни, всю ответственность беру на себя, руководитель группы Бульмяк Евгений Петрович о моих помыслах не знает, никто ни в чем не виноват». И вроде все так, как и раньше, но только карабин это проклятущий… Ведь не застегнул он его тогда.

Старик вновь замолчал. Достал папиросу, долго ее мусолил.

— Вот такие, ек-макарек, дела. И я с тех пор уже ни ногой на гору. Не могу. Перед глазами стоит лицо Саньки, как он лежит там, на козырьке, и словно бы небом любуется, а под головой кровь. Сюда вот устроился…

Старик закряхтел. Потом, тряхнув головой, оживился.

— Да что ты старика слушаешь, он всякую чушь тебе говорит, ек-макарек. Давай лучше готовиться, машина скоро приедет, разгружать надо.

— Петрович! — раздался зычный голос завсклада. — Машина!

— Во! Слышал? Пошли скорей!

Старик двинул в коридор, а я некоторое время продолжал стоять посреди коморки, словно ушибленный мешком. А записка самоубийцы, про которую рассказал Петрович, не выходила из головы, зарождая навязчивые мысли.

Грузовик подъехал к черному выходу гастронома. Привезли лук в мешках. Я уже приготовился к тяжелому труду, прикидывая, сколько будет после этого ныть спина, но Петрович подсказал:

— Кидай на горб или на плечо, как я, так легче будет. Вот так.

И ловко забросил себе огромный мешок.

Теперь мне стало понятно, откуда у старика такая сила. Петрович открылся мне сегодня совсем с другой стороны, и я смотрел теперь на него совсем иначе.

Лук мы перетаскали за полчаса. Петрович кряхтел, фыркал, но виду не подавал и только подзадоривал:

— Уснул! Ек-макарек, студент наш уснул! Еле идет. Каши не ел с утра? Михална, ты бы ему хоть кефиру бы дала, что ли, чтобы силы появились.

— Я тебе сейчас дам по шее, старый! — отвечала та, потрясывая объемным бюстом. — Таскай давай молча, сбиваешь со счету!

— Да ты уж так старательно не считай, ек-макарек! Уж луковицу то спиши, а мы себе возьмем. Я тебе супчиком французским угощу, небось не едала никогда такой.

— Петрович, чего ты говорливый такой? Опять пил? Смотри у меня!

— Да с вами разве выпьешь нормально, ек-макарек? Хотя я могу организовать. Михална, ты как? Для тебя звезду с неба достану! Шампанского? Вина? Что будешь?

— Петрович, етить твою в коромысло! Таскай лук давай, а не языком мели! Тьфу ты, сбилась из-за тебя опять! Сейчас заставлю мешки пересчитывать!

Когда все было закончено, Петрович был весел как никогда, то ли от уже выпитого, то ли от того, что наконец смог излить душу от давно, годами копившейся боли. Мы горячо с ним попрощались, и я двинул домой. Нужно было успеть принять душ, переодеться и идти в школу.

И лишь когда я дошел до знакомой многоэтажки, вспоминая рассказ старика, меня словно поразило молнией. Петрович сказал, что участвовал в алма-атинском восхождении на Пик Победы. И про это я уже читал. Статья была в моей комнате. Обрывки фраз буквально появлялись у меня перед глазами, заставляя еще больше удивиться.

И этим одним выжившим был Петрович. Покидала его судьба. И он сам, не простив себе смерть друга, поставил крест на своем будущем.

Мне вдруг стало не по себе. Я вдруг понял, что и сам подобно этому старику в своей прошлой жизни сделал нечто похожее. Только не было у меня даже того, что имелось у Петровича. Не ходил я в горы, не покорял вершины. А крест тоже поставил. Прожил жизнь — и не понял, как она прошла. Как в том фильме: «как-то по-дурацки жизнь прошла…»

Но только в этот раз все будет иначе.

В школе было все по-старому — шумно, суетно, скучно. Однако некоторые девчонки из девятого класса как-то иначе теперь смотрели на меня, обращали внимание, застенчиво улыбались или подмигивали, а потом взрывались смехом, прячась друг за другом.

— Что происходит? — спросил я, встретив Костю в коридоре.

— А что еще может происходит? — раздраженно ответил тот. — Генка болтун, все рассказал.

У меня аж сердце вздрогнуло.

— Как это все рассказал? — прошептал я, вспоминая поход, бандитов, ворованное золото, стрельбу…

— Ну что мы в походе медведя встретили. И что прогнали его, — пояснил Костя. — В рассказах Генки он там, конечно, главный герой, бесстрашный и сильный, но и нас не обделил. Вот теперь все и смотрят на нас.

— Ну брехун!

— Ага. Видели бы все эти девчонки, как сверкали его пятки. Впрочем, наши тоже на месте не стояли. Хотя, знаешь, мне это даже начинает нравится.

Костя подмигнул проходящим мимо девчонкам и те смущенно хихикнули ему в ответ.

— Володьку не видел? — спросил я.

— Нет.

— А кого-то из наших?

— Только Генку. У Маринки сейчас физра, они на улице. Клим ко второму уроку подойдет. Артем… даже не знаю где он.

«А мне и не интересно про него знать», — хотел ответить я, но сдержался.

Прозвенел звонок, побежала ребятня с младших классов, потянулись и старшие классы, не так суетно, больше с ленцой.

— Ребята, привет! — воскликнула Марина, заходя к нам в кабинет.

И тут же пошла ко мне.

— Привет, Андрей! Как дела у тебя?

— Все отлично, — ответил я, не ожидая такого теплого приема.

— И у меня дела нормально, — внезапно вклинился в разговор Артем, появившийся неизвестно откуда. — А у тебя как дела, Марина?

— Нормально, — сухо ответила та, смерив парня оценивающим взглядом.

— А ты сегодня вечером что делаешь? — спросил Артем у девушки. — В кинотеатре «Огненную дугу» показывать будут. Пошли сходим?

— Я уже видела.

— Ну пошли тогда на танцы? В клубе сегодня ВИА «Тоника» крутить будут, а под конец обещали «Рикки э повери» включить.

— Артем, мне сегодня некогда, — вздохнула Марина.

— Ну, может быть, тогда завтра…

— Завтра я тоже занята. И послезавтра занята.

С этими словами она встала и демонстративно вышла из класса. Потом, выглянув из-за двери, произнесла:

— Андрей, еще увидимся.

Мы переглянулись.

— Что это с ней? — спросил Костя, поглядывая то на меня, то на дверь.

— Спасителя своего отблагодарить хочет, — ядовито ответил Артем и двинул на свое место.

— В последнее время он сам не свой, — сказал Костя. — Видимо поход сильно выбил его из строя. Ходит злой, как собака.

— А кому сейчас легко? — холодно заметил я. — С Дубининым никто из наших не связывался?

— Володька звонил ему, говорит, что еще болеет.

— Жаль. Я думал сегодня на тренировки пойдем.

— И откуда у тебя столько сил? — улыбнулся Костя. — С утра успеваешь на работе машины разгружать, потом уроки, а вечером еще и тренировки.

— Хочу успеть получить от жизни максимум! — улыбнулся я.

— Итак, ученики, — строго произнесла учительница, входя в кабинет. — Закрываем учебники и достаем двойные листочки.

Весь класс горько застонал.

— Вот тебе и максимум, — проворчал Костя, выдирая из тетради листы. — И минимум, и косинус, и тангенс. Андрюха, ничего не знаю, но списать дашь. Я геометрию совсем не повторял.

Тренировки в понедельник не было — Дубинин так и не отошел от болезни, но в среду ребята кинули клич — будет. Сердце мое радостно забилось. Отсидеть уроки стоило больших усилий, но едва прозвенел звонок, как мы ринулись с ребятами по уже знакомому маршруту в секцию.

По пути встретились все, с кем я ходил в недавний поход. Володька коротко рассказал, что без проблем отметился в ДСО, заполнил необходимые бумаги. Остальные тоже сообщили, что дома все нормально. Мне стало спокойней.

Мы зашли в зал.

Дубинин был задумчив. Скрестив руки на груди, он ходил по залу, глядя себе под ноги. Увидев нас, лишь коротко кивнул. И все. Никаких приветствий.

Мы с парнями переглянулись. Уж не рассказал ли ему кто о нашем незапланированном приключении в походе на Каменку? А может, бандиты уже давно заявление на нас написали и сейчас сюда в зал ворвутся милиционеры, чтобы повязать всех причастных?

Я тряхнул головой, отгоняя глупые мысли.

— Чего это он такой? — шепнул Генка.

Никто ему не ответил.

Мы двинули в раздевалку.

— А мы что сегодня, с другой группой заниматься будем? — спросил Володька, кивая на ребят, которых я видел впервые.

Человек двадцать стояло у дальнего стенда, разминаясь.

— Ты что, не знал? — ответил Костя. — Дубинин сегодня всех собрал. И с вечерней смены, и с утренней и с другой зала.

— Зачем?

— А мне откуда знать? Захотел ему, наверное.

— Да не захотелось ему, — ответил Клим. — Звонок был откуда-то сверху, чтобы всех собрал. Чувствует сердце, что-то будет сегодня. Наверное, заберут у нас с вами Дубинина.

— Как это заберут? — не понял Костя.

— На повышение, может быть, пойдет. Возможно, в сборную пригласили. Ведь он давно заявку подавал. Видимо одобрили. Вот он и собрал всех, чтобы попрощаться.

— Ежкин кот! Не хотелось бы терять такого тренера.

— Не хотелось, а что сделаешь? Силком же не привяжешь и «встречной» восьмеркой не зафиксируешь.

— Ладно, чего гадать. Давайте заниматься.

Мы принялись разминаться, но как-то без особого энтузиазма, украдкой поглядывая на Дубинина, который продолжал шагами мерить зал.

Постепенно взгляд мой стал переходить в сторону, туда, где стояла другая группа. Среди крепких парней затесалась хрупкая девичья фигура.

— Володя, кто это там? — шепнул я.

— Где? — обернулся парень.

— Да вон там.

— Худышка та? Так это же Леся! — улыбнулся Володя.

И спросил:

— Что, тоже приглянулась?

— Ну…

— Баранки гну! Говори, как есть, — и чуть тише добавил: — Мы с тобой такое пережили, что можно доверять секреты другу другу.

— Ну ничего так, симпатичная, — кивнул я, глядя на девушку.

— Понимаю, — кивнул Володя. — Симпатичная. Не мой правда типаж, но полюбоваться есть на что. Только ты, Андрюха, выбрось это из головы. Леся как Пик Победы. Не одолеть на ее.

— Почему?

— Что значит — почему? Потому. Думаешь, ты первый такой? К ней знаешь, сколько парней подкатывало? И со старшей группы атланты мускулатурой перед ней светили, и наскоком пытались, и со стратегией. А все без толку. Неприступная.

Я пригляделся к девушке внимательней.

Золотистые волосы спадали на плечи, красивое лицо притягивало взор. А фигура… Тренировки по альпинизму подтянули девушку, выточив фигуру, словно из камня, сделав из нее идеал на зависть всем.

Лицо разглядеть удалось не сразу — девушка была повернута к нам спиной. Но когда оглянулась — Володька, хитрец, свистнул, привлекая внимание, — я буквально потерял дар речи.

Девушка была невероятно красивой. Хотя вроде бы ничего необычного, губки тоненькие, носик остренький, подбородок с ямочкой. А вот притягивает взгляд, словно крючком его захватывает. Может, из-за глаз? Да, глаза у нее — засмотришься, голубые, как небо и такие же глубокие, тонешь в них. И еще есть в них какая-то детская непринужденность и чистота.

Володька, глядя на меня, звонко рассмеялся.

— Смотри, челюсть на пол не урони!

— Ладно тебе, — отмахнулся я. — И полюбоваться нельзя что ли?

— Если понравилась, познакомься с ней.

— Что? — рассеяно произнес я.

Пашка рассмеялся.

— Чего ты ржешь? — обиделся я. — Думаешь, не смогу с не познакомиться?

— Познакомиться особого ума не нужно, — ответил Володька. — А вот хотя бы поцелуй ее получить…

— Легко!

Володька рассмеялся, передразнил:

— «Легко»! Посмотрю я, как это легко будет.

Вместо того, чтобы что-то доказывать на словах Володьке, я запрыгнул на стенку и полез. Леся к этому времени тоже уже была высоко, почти над самым потолком и я как бы невзначай начал подходить к ней ближе.

— Привет! — сказал я.

И сразу же мысленно прыгал себя. Как-то глупо прозвучало, по-детски.

Леся повернулась ко мне, но не ответила. Вместо этого ловким движением переместила руку в верхнюю проушину и подтянулась.

М-да, и в самом деле неприступная.

Но просто так я не привык сдаваться.

Переместив точку опоры на другую ногу, я оттолкнулся и рискованным рывком оказался на уровне девушки. Пальцы мои в последний момент успели ухватить зацеп и если бы не мел, которым я их натер, то лететь мне сейчас вниз. Но виду я не подал, даже напротив, беззаботно улыбнулся, словно выполнять такие трюки мне было легко.

Леся, видя это, лишь хмыкнула.

— Я поспорил с друзьями, что смогу заговорить с самой красивой девушкой. Мы можем потратить выигранные деньги вместе!

Леся смерила меня удивленным взглядом, такое она явно не ожидала услышать. Хотела что-то ответить, но внезапный крик нарушил все мои планы.

— Эй, потолочные! А ну давай вниз! — рявкнул Дубинин, подходя к стенке. — И все остальные тоже ко мне.

Мы подошли. Тренер собрал всех, выстроил в ряд. Судя по напряженному его лицу, что-то случилось.

— Ну что, нацеловался? — шепнул Володька, улыбнувшись.

— Неприступная, как Пик Победы, — ответил я, выискивая взглядом девушку.

Леся встала со своей командой, далеко от меня.

— Что-то важное? — спросил кто-то из старших, с кем Дубинин разговаривал как с равным.

— Важное, — угрюмо ответил тот. — Комиссия приехала.

— Уже?!

— Вот-вот, — кивнул Дубинин. — Как снег на голову. Ничего не понимаю, что им нужно?

Я вспомнил, что тренер упоминал про комиссию еще в самом начале нашего знакомства. Тогда он тоже нервничал, но сейчас и вовсе не находил себе места.

— Может, просто смотр? — предположил Володька. — Покажем восхождение на вторую стену, пару узлов на скорость завяжем. Глядишь, успокоятся. Что им еще нужно?

— Да если бы я знал! — с досадой ответил Дубинин. — Я для этого вас сейчас всех и подозвал. Смотрите у меня, без лихачества. Все четко чтобы было, и не дурачиться. Поняли? Вам весело пять минут будет, а мне потом месяц объяснительные за вас писать и в кабинетах выслушивать всякого. А моет и того хуже…

Дубинин не договорил, оставив додумать фразу нам самим.

— А вот и комиссия, — произнес кто-то в полголоса, но его услышали всем.

— Сейчас все узнаем, — добавил Генка.

И все обратили взоры на двери.

В зал вошла большая группа. Все в пиджаках мышиного цвета, у всех на лице казенная хмурость, какая обычно царит в государственных кабинетах и коридорах.

Людей было много, человек двадцать, что сразу же натолкнуло на мысль, что вопрос, с которым они пришли, чрезвычайно важный. Только вот что такого важного может быть в секции альпинизма?

На простой смотр это не походило.

Однако сюрпризы только начинались.

Среди делегации проскользнуло знакомое лицо. Я подумал, что мне показалось, но развеять свои сомнения не смог — делегацию перехватил директор спортивного комплекса. Рассыпаясь в приветствиях, он отвел гостей в другой зал.

— Так эти не к нам? — спросил Володька у Дубинина.

— К нам, — хмуро ответил тот. — Сейчас Степаныч расстелиться перед ними, расскажет, насколько все у него в хозяйстве хорошо. А потом уже и к нам пойдут, смотреть.

Степаныч выскочил к нам в зал довольно скоро. Судя по его взъерошенному виду что-то было не так.

— Дубинин, туды тебя! Чего встал? Живо сюда! Тут вопрос первой важности!

Дубинин пошел к нему.

И вернулся только через полчаса, хмурнее дождевой тучи. Никто из наших даже не стал спрашивать, что случилось.

— Стройся! — скомандовал он холодным отстраненным голосом, какой мы никогда до этого не слышали — словно скомандовал чужой человек.

Вышел Степаныч с делегацией.

И вновь на короткое мгновение среди задних рядов делегатов проскользнуло знакомое лицо. Игла тревоги кольнуло сердце. Я подался вперед, чтобы развеять свои сомнения, но Степаныч рявкнул:

— Куда лезешь?! Встань в строй!

Пришлось повиноваться.

— Вот, товарищи, самые лучшие наши ребята, у многих уже есть разряды.

— Не у многих, а у всех, — поправил его Дубинин.

— У всех! — подняв толстый палец вверх, важно повторил Степаныч. — И любое дело, какой бы важности оно не было, порученное партией мы выполним!

— Это хорошо. Это очень хорошо, — произнес кто-то из делегатов.

Его голос мне показался очень знакомым. Но только никаких положительных ассоциаций он не вызвал. Напротив, ощутил, что человека этого видеть мне нет никакого желания.

Не ошибся.

— Хорошо, что все ребята у вас с регалиями. Нам такие нужны. Только проверять будем каждого. Пристально, внимательно проверять.

И из толпы делегатов неспешной походкой вышел… Кайрат Айдынович!

Я едва сдержал выкрик удивления.

Да, это был тот самый Кайрат Айдынович, который донимал меня в больнице своими странными вопросами. Мерзкий и скользкий тип. И опасный. Какого лешего он тут делает?!

Кайрат Айдынович бесспорно узнал меня. Это читалось в его довольной ухмылке. Но свой выход он еще только планировал.

— Ребята!

Из толпы выскочил другой делегат, мужчина с одутловатым лицом и розовой бородавкой на щеке. Он был низенького роста, полный, но невероятно подвижный и прыткий.

— Ребята! Все вы знаете, что Родина наша, страна наша, наш дом, нуждается в вас, герои! А вы, бесспорно, герои! Это сказал и Михаил Степанович, и товарищ Дубинин. Да я и сам это вижу в ваших глазах, эту безграничную смелость и отвагу. Крепкие все парни, настоящая гордость Советского союза!

Он восхищенно взмахнул рукой. В этот момент он напомнил мне Хрущева.

— Мы не просто так с товарищами пришли к вам. Дело великое, ответственное, принесли мы к вам. Но, впрочем, все по порядку.

Говоривший принялся ходить перед строем. Было видно, что раньше он явно занимал какую-то военную должность, потому что шаг делал ровный, чеканя его, отбивал каблуком звонко и в такт.

— Мы — впереди. На нас равняются другие страны, к нам прислушиваться, нами восхищаются. Мы занимаем первую роль в космосе. Именно наш космонавт, Юрий Алексеевич Гагарин, первым полетел в космос. Это достижение, которое останется в веках, в учебниках истории. И мы его совершил, советский народ.

Наши ученые трудятся и день, и ночь, чтобы запускать космические корабли в далекий космос. Готовится запуск на Луну лунохода. Планируется первая в истории посадка на Венеру. Это поистине невероятные достижения советской науки. Триумф советской силы!

Голос говорившего звенел под потолком зала.

— Но мы должны показать всему миру, что мы не только первые в космосе, но и на Земле. Вижу немой вопрос в ваших глазах? Терпение, мои дорогие. Сейчас я все подробно вам объясню.

Говоривший остановился, окинул всех взглядом. И начал с долей надменности говорить, словно читать лекцию:

— Среди всех видов спорта альпинизм в Советском союзе занимает обособленное место. Он ставит собой разрешение самых разнообразных задач и тем самым вносит свою долю культуры в страну. Альпинизм требует от желающих им заняться особых подготовительных физических упражнений, много силы, выносливости, значительной доли отваги, хладнокровия и здоровья.

Как и во всяком виде спорта, в альпинизме существуют различные ступени его развития. Для того, чтобы стать альпинистом, не надо обладать исключительными качествами, но безусловно многие психофизические качества человека, занимающегося серьезно альпинизмом, возрастают значительно.

Оратор широким жестом окинул всех.

— Вы — альпинисты. Мужественные ребята, для которых преодоление высоты — это триумф силы и воли. Ежедневная ваша работа, тяжелая, кропотливая, требующая полной отдачи, достойна уважения. И сравнима с трудом ученых, и шахтеров, и космонавтов. Всякие работы хороши, если они служат великим целям, которые дает и устанавливает нам наша страна.

Говоривший замер на месте. Потом на каблуках резко развернулся, продолжил:

— Вы наверняка знаете о семитысячнике под названием Пик Победы. Это название очень хорошо демонстрирует то, к чему мы стремимся. Победа! Мы должны доказать всему миру, что мы это можем. Мы — первые! И потому мы хотим отправить покорить ее тем, кто является представителем нашего будущего — молодому поколению, для которого это все и делалось. Вам.

В зале повисла пауза. Все пытались просеять крупицы сути в пестрой шелухе слов говорившего. Отправить на Пик Победы молодое поколение? Нас получается?

Постой… Пик Победы…

Я вновь вспомнил статью, которую прочитал в одном из журналов и о которой вспоминал уже после исповеди Петровича.

Это ведь как раз про Пик Победы. И туда они хотят отправить школьников?!

— Да, я понимаю вас, — продолжил шустряк, точно поймав момент, когда нужно говорить, чтобы не посыпались лишние вопросы. — Слишком рискованное дело. Но риск есть везде. И шахтеры рискуют, спускаясь в забои, и ученые рискуют, открывая пробирку с ядом или смертельным микробом. Однако этот риск оправдан. Шахтер дает стране уголь. Ученый открывает новые сплавы и соединения. Так что не бойтесь. Вам все под силу.

Оратор остановился. Окинул всех строгим взором. И перешел к сути:

— Мы хотим объявить набор в группу. Выбрать самых лучших. Конечно же сразу никто вас на Пик Победы не отправит. Будет несколько этапов. Мы обучим вас в специальном лагере, где проходили курс многие спортсмены. Даже Юрий Гагарин. Это секретный лагерь, там работают профессионалы. Они сплотят вас, дадут необходимые знания. Физподготовка, техническая подготовка, техника страховки, лучшие доктора проверят ваше здоровье, и еще множество разных моментов и нюансов. Вас подготовят. Действительно подготовят. И вы совершите подвиг. Ваши имена останутся в страницах истории.

Последняя фраза прозвучала двояко, почему-то перед глазами появились мемориальные таблички со списками погибших. Страницы истории пишутся как раз на таких вот гранитных плитах.

Я глянул на Дубинина. Тот был чернее тучи. И туча это должна была скоро грохнуть яркой молнией. Он, так же, как и я понимал, чего стоит эта затея. Слишком опасно.

— Товарищ Мамонов все правильно сказал, — подключился Кайрат Айдынович.

Его манера говорить сразу со всеми и как бы одновременно отдельно с каждым заставляла меня напрячься. Он зыркал глазами, ловил убегающие взгляды других, собирая внимание на себя.

— Дело нам поручено сложное. Но выполнимое. И мы должны его исполнить.

— Это опасно, — вклинившись, произнес Дубинин.

Кайрат Айдынович злобно зыркнул на него и это ничего хорошего не посулило. Однако Дубинин оказался не робко десятка. Выдержав пристальный взгляд представителя делегации, он повторил:

— Это опасно. Вся ваша затея — опасна.

— Насчет безопасности мы позаботимся, — холодно ответил Кайрат Айдынович. — Товарищ Мамонов уже говорил об этом, если вы внимательно слушали.

— Поверьте мне, слушал я очень внимательно, — ответил Дубинин. — Поэтому и говорю, что затея ваша очень опасна.

— Эта, как вы позволили себе выразиться затея, не наша, — с нажимом ответил Кайрат Айдынович. — Попрошу вас впредь выбирать выражения более взвешенно. Иначе мы можем сделать определенные выводы по вам. Это, во-первых. Во-вторых, задание получено. Комсомольская экспедиция должна быть отправлена, надо выполнить и без всяких там вопросов и размышлений. С вами или без вас.

Последняя фраза заставила всех вздрогнуть, даже представители делегации неуютно передернули плечами. Стало понятно, что Кайрат Айдынович занимает среди пришедших не последнюю роль. Даже Мамонов, державшийся смело, расковано, вдруг сразу сник, замер в углу и ссутулился, словно из него извлекли скелет и опору.

— Те, кто поручил вам это дело, ни черта не смыслят в альпинизме, — продолжал Дубинин.

От таких слов Мамонов и вовсе отвернулся в сторону, словно не желая даже смотреть на творящееся здесь, будто он и не здесь сейчас находился, а где-то совсем в другом месте.

— Что вы хотите сказать? — невозмутимо спросил Кайрат Айдынович.

— Ну например, особенности возраста учитывались? Организм до 25–27 лет такую высоту переносит не очень хорошо, особенно когда речь идет о семитысячнике. Откровенно говоря, плохо ее молодые альпинисты выдерживают. Очень плохо. А отбор, про который вы говорили. И сколько же у нас времени в запасе?

— Поставлены четкие сроки — до конца этого года отчитаться о проделанной работе. Я думаю, нет смысла вам говорить, что отчет должен содержать единственный верный вариант — порученное дело выполнено, команда достигла вершины Пика Победы.

— До конца года?! — воскликнул Дубинин. И нервно рассмеялся. — На Пик Шолохова участников экспедиции отбирали три года. Три! Полторы тысячи кандидатов, все соответствуют критериям — не ниже кандидата в мастера спорта, не менее двух восхождений за сезон на вершины не ниже 6900. Из этих тысячи пятисот людей отобрали двадцать — двадцать! — альпинистов и семь запасных. То есть взяли одно из пятидесяти. Вот что я вам хочу донести, чтобы вы поняли.

— Товарищ Дубинин, вы пожалуйста успокойтесь, — опомнился вдруг Михаил Степанович, все это время стоявший где-то за толпой и едва не падающий в обморок от понимания того, что ему грозит за эти препирательства вверенного ему персонала. — Не горячитесь.

— Я спокоен. Я просто хочу донести до…

— Не надо, — оборвал его Михаил Степанович. — Я прошу вас, не надо. Пожалейте мои нервы.

Трясущимися руками он вытер взмокший лоб.

— Кайрат Айдынович имеет ввиду, что в лагере спецподготовки весь маршрут будет составлен таким образом, чтобы предусмотреть возможности каждого члена команды. К тому же на каждом пути их будет сопровождать вторая группа, взрослых опытных альпинистов. Ребятам ничего не угрожает. Мы все понимаем ваше беспокойство за ребят. Я и сам переживаю. Но все будет хорошо. Вы должны понимать, что это задание с самого верхнего уровня. Партия доверяет нам.

Ноздри Дубинина начали подрагивать. Я понял, что он сейчас может взорваться.

— Товарищ Дубинин, вы тоже можете участвовать в отборе кандидатов, — добавил Кайрат Айдынович. — К вашему мнению мы обязательно прислушаемся, всесторонне рассмотрим его.

Это должно было успокоить Дубинина, дать понять, что его голос будет что-то решать и он якобы важен. Однако это вызвало противоположный эффект. Дубинин сжал кулаки, подскочил к Кайрату Айдыновичу.

Надо отдать тому должное, он не отпрянул, встретил парня смело, ни единый мускул на его лице дрогнул.

— Хотите подкупить меня? — прошипел Дубинин. — Хотите…

— Товарищ Дубинин, прекратите, — полным звона стали голосом произнес Кайрат Айдынович. — Это последнее предупреждение для вас. Больше их не будет. С вами или без вас. Но мы выполним поставленные задачи. Вопрос в другом — где вы будете в это время?

Только сейчас, кажется, до Дубинина начало доходить насколько все серьёзно. Если уже начинают так прозрачно намекать на тюрьму, то значит и в самом деле все плохо.

— Вот и хорошо, что вы все поняли. Товарищ Мамонов, продолжайте.

— Основную мысль я, кажется, донес до всех, — откашлявшись робко ответил тот. — Задача разбита на несколько этапов. Первый — это областной сбор. В каждом клубе будет проходить определенный смотр, по результатам которого определяться списки претендентов. Ваш клуб, товарищ Дубинин, будет курировать…

— Я лично буду курировать, — вдруг произнес Кайрат Айдынович и зыркнул недобро на меня. — Прослежу, чтобы все было по-честному.

Собравшиеся в зале заметно напряглись.

— Как скажите, — немного растерявшись, ответил Мамонов. — Кайрат Айдынович будет в этом клубе куратором. В других клубах — мы назначим других людей. На первый этап отводится время месяц. Дальше поступит разнарядка что делать. Ребята, я искренне надеюсь, что вы примите порученную задачу всем сердцем.

Зал молчал и Мамонов понял, что все сказанное выше не произвело на ребят хоть какого-то эффекта, тем более при всех был как школяр отчитан их лидер — тренер Дубинин. Нужно было срочно выправлять ситуацию.

— Ребята, поймите, что никто вас не заставляет и насильно на гору не потащит. Это дело добровольное. Но почётное. Да, будет смотр. Но вы занимайтесь как занимались. По окончании этого месяца тем, кто покажет себя, будет предложено — я подчеркиваю, что на добровольных началах, — продолжить тренировки для отбора. Не хотите — ваше право отказаться. Есть желание — милости просим!

Мамонов сделал многозначительную паузу, а потом добавил:

— Тем более, что всем, кто пройдет этот этап, присвоят кому-то внеочередной разряд, кому-то КМС, а кому-то и денежную премию.

По рядам спортсменов прошелся одобрительный ропот.

— Я уж не говорю о тех, кто пройдет дальше. А со сколькими людьми вы можете познакомиться! Знаете такого космонавта Алексея Архиповича Леонова? Да, того самого! Верно, про которого на прошлой неделе в газете писали. Он тоже часто заглядывает к нам в лагерь, и тренировки проводит. И вы будете вместе с ним, на одном уровне! А представляете, что будет, когда отберется команда? А когда она покорит Пик? Не представляете? Ну вспомните, где принимали Юру Гагарина, и кто? Первые лица государств. Почетно, торжественно, на параде. Вот-вот! А вы будете того же уровня. Он покорил космос, вы — землю. Ну что, заинтересовал? То-то же!

Толпа еще больше загалдела.

— Ну коли я заинтересовал вас, то думайте, решайте. А нам пора.

Мамонов кивнул делегации, и они медленно потянулись к выходу. Директор посеменил за ними.

Мы остались в зале — толпа ребят и Дубинин. И тишина, наполненная напряжением, хмурой задумчивостью, скорбью.

— Я не буду готовить им группу. Я не буду выбирать тех, кто наверняка погибнет в горах, — прошептал Дубинин словно бы сам себе.

— Александр Константинович, — произнес Володя, выходя чуть вперед. — Вы же слышали, что они сказали. Выбора нет. Если откажетесь, они вас… в общем, ничего хорошего.

— В тюрьму посадят, — озвучил вслух Костя то, что Володя говорить не хотел.

— Чего ты? — проворчала на него Марина, ткнув парня локтем в бок.

— А что? Если так оно и есть! Подгонят статью под срыв планов и все. Пишите письма мелким подчерком.

— Костя прав, — внезапно согласился Дубинин. — Найдут на меня управу. Но плясать под их дудку я все равно не собираюсь. И вам советую десять раз подумать. То, что тут этот жирдяй наговорил вам делите надвое. А Пик Победы — это не веселая прогулка до Каменки с гитарами и песнями. Это работа, тяжелая, изнуряющая. И опасная. Очень опасная. Знаете сколько там, в снегах, ребят лежит? Профессиональные альпинисты, крепкие парни, у которых опыта больше, чем у вас. Но гора и их забрала.

Повисла пауза.

Не сразу я понял еще более ужасное, что таилось во всей этой затее. Япринялся примеривать сказанные слова — множество слов, — в уме. Отправить группу покорять Пик Победы. Это конечно мощно. Но не это главное. Сейчас — середина апреля. Пока все организуется и соберётся группа, отбор внутри клуба, пройдет еще месяц. Потом сборы. Потом загадочный секретный лагерь, где предстоит обучиться. Сколько там времени будет обучение? Месяц? Два? Три? Пять? Больше? К Пику Победы получается группа выдвинется в лучшем случае только к осени. А если посмотреть на все реалистично? Проволочки, оформление всех бюрократических бумаг… Зима. Будет зима. А идти в снег на Пик Победы… Господи, что же они задумали?! Положить там всех ребят рядком в братской могиле на высоте семи тысяч метров? И переноса сроков не ожидается. Делегация четко обозначила — до конца этого года задача должна быть выполнена.

— А я бы хотел попасть в группу, — внезапно подал голос Артем.

Он вышел вперед, смело, дерзко. И так же смело и дерзко глянул на Дубинина, нас, словно делая вызов.

— Мы тут все собравшиеся ходим заниматься в секцию для чего? Чтобы просто весело провести время? Чтобы в поход сходить на выходных и все? Я лично нет. Я профессиональным альпинистом хочу стать. Такой шанс, какой нам сейчас предложили, бывает раз в жизни. Пусть я не пройду отбор, но я хотя бы попытаюсь. А вы продолжайте сидеть тут, неудачники.

— Ты кого неудачником назвал? — начал Костя, но его перебили.

— Артем прав! — выкрикнул кто-то из толпы. — Я тоже буду бороться за место в отборочном группе!

— И я.

— И я.

— Я тоже!

Среди желающих были и знакомые лица. Простые слова Артема, в отличие от витиеватых речей Мамонова попали им в самое сердце. Выпал шанс. Нельзя упустить. Впереди — слава!

— Генка, ты тоже? — спросил я парня.

— Конечно! Чего мне терять? Меня мамка все в инженеры пророчит, а я не хочу. Даже на работу к себе водила, чтобы показать, как там здоров. А вот нифига не здорово. Мне эта пыльная тоска кабинета, эти серые стены и дохлые прошлогодние мухи на окнах как отшептали. Не хочу я такой жизни. Сидеть до пенсии там, чертить какие-то непонятные детали, допуски все эти, припуски, втулки, подшипники. Ну их к черту! Я в горы хочу!

Возразить ему я ничего не нашелся. Его правда мне была понятна.

— Это будет потрясающе! — воскликнул Генка.

И как всегда, оказался в итоге прав. Период жизни и в самом деле ожидался потрясающий — в том смысле, что был полон потрясений.

Дальше продолжать тренировку уже не получилось, Дубинин ушел к себе в коморку, остальные ребята скучковались в группы и принялись тихо обсуждать сказанное делегацией. Судя по разговорам, многие были в растерянности, нашлись и те, кто категорично идти в отбор не хотел. Но большинству идея отправиться покорять Пик Победы внезапно понравилась. Осторожные перешептывания быстро превратились в восторженные возгласы. Юношеский максимализм начал брать вверх.

Ребята мечтали буйно. Уже не стесняясь или не видя своей наивности, начали рассуждать о том, как будут брать высоту. Предложено было составить маршрут, прямо сейчас, немедленно. Но оказалось, что фотографий Пика ни у кого нет, а идти за нужными материалами долго и никто этого делать не хочет.

Пик Победы… Я и сам невольно обсасывал эту тему, хотя понимал, что это чистой воды фантастика. Возможно, в наше время это и возможно организовать, применив все последние достижения науки — сверхлегкую утепленную одежду, ботинки, прочную амуницию, все из углепластика и наноматериалов. Но ведь я сейчас в 1970 году!

Пик Победы… Он упорно не выходил из моей головы, хотя я и пытался его откинуть. Пробовал взобраться на стену, потренироваться. Но не мог. Мысли словно потревоженное осиное гнездо гудели в голове, не давая покоя. Не сразу я понял, почему Пик не отпускает меня. И лишь когда вспомнил видение, вившееся мне в самом начале моего переселения души, то все вдруг понял. Меня словно обдало ледяной водой.

Там, на самом верху… Нет, бред какой-то! Это всего лишь видение, не более того. Когда твоя душа переходить в иной мир и не такое привидится.

Но все же…

Я помнил, что там, на самой высокой точке Пика Победы, было что-то, что мой мозг распознал как портал. Двери домой. В мой мир. Тот свет, теплый и приятный, манил меня, звал, словно обладал зачатками разума.

Не может такого быть! Я усмехнулся, тряхнул головой, выгоняя бредовые мысли. Портал на горе — ну что за фантастика?!

Хотя, переселение души пенсионера из двадцать первого века в 1970 год тоже выглядит как вполне себе зачин для романа в жанре альтернативной истории. Такого на самом деле не бывает.

Но ведь со мной же случилось! Вот он я, и не я вовсе, а разум меня, который каким-то неведомым образом оказался в теле молодого парня! Это реальность! Это правда! Значит и портал правда. А значит, при сильном желании, можно… Да, можно вернуться обратно домой.

От этих мыслей меня начало трясти. Я принялся ходить из стороны в сторону, вымеривая зал шагами. Дом… С одной стороны, я не видел никаких преимуществ того, чтобы возвратиться. Ну что там хорошего? Другая же часть разума шептала — хватит, наигрался, пора и честь знать.

Это всего лишь привычка — говорил я сам себе. И от этого внутреннего противоречия мне становилось не по себе.

— Андрюха, ты чего?

Мою нервозность заметил и Володька.

— Тоже думаешь насчет Пика Победы?

— Думаю, — честно признался я. — Хотя понимаю, что это чистой воды хреновая затея.

— Согласен с тобой, — кивнул Володька. — Но…

И замолчал, потупив взор.

— Что — но? — спросил я, хотя уже все прекрасно понял.

— Затея хреновая, и в самом деле. Но ведь если так рассуждал бы каждый, был бы, скажем, полет в космос? Как думаешь, идея сесть на бочку, размером с девятиэтажный дом, наполненную горючим, слушая в наушник разговор ученых: «Юра, мы все точно рассчитали, она точно полетит!» хорошая? Нет, не хорошая идея. Но Юра тем не менее сел, поверил и сел. И смог. И совершил подвиг.

Володька глянул мне прямо в глаза.

— Жизнь дана нам не для того, чтобы трястись в страхе или там хорошо контрольные на двойных листочках писать или ногти вовремя стричь и все время опрятно выглядеть. Она для подвига дана, для великого дела. Это я понял, когда там, в лесу стоял, с оружием, направленным на тех двух бандитов. Стою, а сам думаю — вот убьют они сейчас нас прямо тут — и что останется после меня? Ну какие-то вещи, кроссовки вот чешские, хорошие, фотографии еще какие-то. И все. Кроссовки износяться младшим братом, фотокарточки выцветут. И вот уже нет меня. Вышел весь я, кончился. Понимаешь? А Гагарина всегда будут помнить. И не важно, что кроссовок его там или ботинок уже не осталось. И даже если памятники рассыплються, память все равно о нем останется. Понимаешь?

Я кивнул. Я и в самом деле понимал Володьку. Эти его слова, простые, но сказанные от чистого сердца, проникли мне в самую душу. Черт, я его прекрасно понимал. Я, кто всю свою жизнь вовремя стриг ногти и был опрятно одет, вдруг под конец своей жизни осознал, что никого рядом нет и никому я нахрен не нужен, да и не помнит меня уже никто, хоть я и жив тогда был.

— Андрюха, я пойдут на отбор, — тихо произнес Володька. — пусть Дубинин не обижается, но я пойду. Плох тот солдат, кто не мечтает стать генерал и плох тот альпинист, кто боится гор.

— А разве их не нужно бояться?

— Их нужно уважать. И их нужно хотеть постичь. Иначе какой ты к черту альпинист? Так что я иду.

— Я тоже иду, — внезапно ответил я и сам удивился такому ответу.

Володька кивнул. Еще даже до того момента как начать разговор, он уже все давно понял в моих глазах, хотя я еще не знал, какое решение приму.

— Мы идем вместе! — улыбнулся он, протягивая мне руку.

Я пожал ладонь в ответ.

— Один за всех, и все за одного! — весело воскликнул Генка, подскочив к нам и тоже хватая нас за руки.

— Каналья! — рассмеялся Костя, тоже подбегая к нам, запрыгивая на спину, заваливая всех.

— Сумасшедшие! — хихикнула Марина, глядя, как мы барахтаемся на полу.

— Марина, давай к нам! — сквозь смех крикнул Костя.

— Ага, бегу и падаю!

— Падай-падай! Мы поймаем!

— Поймаем так, как никто еще не ловил! — придавленный Володькой, выдохнул Генка. — И попу подстрахуем, руки подставим, чтобы не дай бог синяка не осталось!

— Дураки! — рассмеялась девушка.

— Держи ее! Куда пошла! А ну стой!

Но схватить Маринку, чтобы коварно повалить на пол у парней не получилось. Она ловко забралась и полезла вверх, по стенке. Генка, вырвавшись из плена, рванул за ней. Следом Костя.

— Вы чего? — подошел к нам Артем.

— Маринку ловят, — пояснил Володька.

— Так это я живо! — оживился тот.

И рванул наверх.

— Сейчас мы живо ее словим!

Парни принялись окружать девушку, а та ловко перепрыгивали с одного зацепа на другой, не даваясь. Потом, взобравшись на самый верх, крикнула:

— Андрей, а ты чего не ловишь? Смотри, твои друзья совсем не справляются!

Я хотел ответить, что не имею привычки идти толпой на одного, но не успел — из подсобки вышел Дубинин. Был он хмур и, кажется, пьян, потому что покачивался на ногах.

— Вы чего еще тут балуетесь? Все, хватит! На сегодня занятия окончены. Все по домам! Живо!

Игривое настроение мгновенно у всех прошло. Все скучковались у стены — и свои, и другие, из других групп.

— Чего встали? — зарычал Дубинин. — Пошли вон!

Грубость тренера многие не поняли, обиделись, демонстративно вышли. Я же знал, что сейчас его раздирают невеселые мысли. Он не хотел подвергать своих учеников опасности. Только вот убедить их не ходить на Пик не получится, они все уже давно решили.

Мы двинули на выход, не забыв попрощаться с Дубининым. Тот не ответил нам, но кивнул.

— Ну что, по домам? — спросил Генка, явно не желая заканчивать так день.

— Можно и домой, — загадочно произнес Костя. — Но сегодня же среда, в клубе танцы будут. Пойдем?

— Пойдем-пойдем! — обрадовалась Марина. — Все пойдем, и возражения не принимаются!

С этими словами она глянула на меня, подмигнула.

Радоваться бы мне такому вниманию со стороны красивой девушки, но мысли у меня были о другой. Я не мог выбросить из головы образ Леси.

— А что, вполне отличная идея! — произнес Володька. И повернулся ко мне: — Сходим?

— Сходим, — кивнул я, тоже желая немного отойти от всего и отдохнуть.

— Ребята, а что, если нам через магазин пойти? — заговорщически спросил Генка.

— А ведь идея хорошая, — кивнул Володька. — Навалилось что-то все в последнее время, мыслей столько в голове. Расслабиться не помешало бы.

— Пить собрались? — нахмурилась Марина.

— Ну кто сказал пить? — тут же подключился Генка. — Пьют алкаши и всяческие враждебные элементы социализма. Мы будем культурно дегустировать.

— Генка, то, что в гастрономе на Кировской продают, именно пьют, а не дегустируют. Настоящее пойло!

— Вполне приличные напитки там!

— Ага, «Солнцедар» приличный напиток!

— А чем тебе «Солнцедар» не по нраву?

— Не хочу я «Солнцедар» хлебать! Отрава, клопов травить только годиться.

— Тогда «Слезу Мичурина» возьмем, — ответил Генка. — Подло-ягодное, плодово-выгодное.

— Плодово-ягодное, — поправила его Марина.

— Поверь, едва ты попробуешь этот напиток, то как-то иначе называть не будешь. Мичурин слезы пролил бы, узнав, что делают из его выведенных сортов фруктов. Но вполне экономная штука, цена не велика, эффекта с одной бутылки на всех хватит. Блеска в глаза добавит! Для танцев самое то.

— А продадут?

— Володьке — продадут, — кивнул Генка. — Вон он какой, на вид все тридцать дашь.

— Чего это мне тридцать дашь? — нахмурился Володька.

— У тебя лицо загоревшее, кожа дубленая, вот и выглядишь старше своих лет.

— Это из-за походов в горы! Там солнце выжигает, — начал оправдываться парень.

— Так я же не против. Это нам только на руку. Пошли.

Генка повел нас какими-то подворотнями, говоря, что так мы хорошо срежем. Как оказалось, такой путь только прибавил нам блужданий и к гастроному мы вышли только через сорок минут. Генка все это время, что мы шли, стоически отбивался от нападок своих спутников, уверяя, что обычной дорогой все равно было бы дольше.

Наконец, подошли к гастроному. Пошарили по карманам, скинул в общую кепку у кого что было. Получилось пять рублей и десять копеек. Вполне хватало, чтобы купить либо бутылочку хорошего вина, либо пару «Солнцедара». После долгих препирательств решили взять две.

Маринка долго ворчала, и даже когда Володька вышел из гастронома, воровато оглядываясь, девушка продолжала бубнить, что лучше бы взяли что-то лучше.

Откупорили, бутылку протянули Марине.

— Даме первой, — учтиво произнес Генка.

Маринка сморщилась, но бутылку взяла. Отхлебнула немного.

— Ну и гадость! — скривилась она. — Я больше не буду.

И передала бутылку мне.

Я приложился к бутылке. Какого-то особого изысканного вкуса я не ожидал почувствовать, понимал, что это дешевое пойло. Предчувствия не обманули. Красноватая жидкость, гордо названная «плодово-ягодное вино» сильно пахла спиртом, а вкус и вовсе оказался убийственным — горьковато-сладким, приторным, похожим на какое-то лекарство.

Но от этого еще больше мое сердце стало плавиться от внезапно нахлынувшей ностальгии. Я ведь когда-то пил уже такое, в своей молодости. И тогда она казалось отличным. Мы хлебали его за студенческой общагой, а потом шли гулять по проспекту, весело обсуждая какие-то пустяки, смеялись, резвились, дурачились. Как же было хорошо!

Я отхлебнул еще.

— Андрюха во вкус вошел! — улыбнулся Генка.

— Двинули на танцы! — сказал Володька. — А то не успеем. Там уже ансамбль выступает, слышите музыку?

Музыка и в самом деле звучала глухими басами, отбивая ровный ритм.

Место, куда мы направлялись, представляло собой открытую бетонированную площадку, окруженную деревьями. Напротив входа разместилась сцена — похожий на ракушку задник, под которым стояла группа. Ударник, ритм, соло и бас. И конечно ионика. Играли твист, «Королеву красоты» Муслима Магомаева.

На самой танцплощадке было не протолкнуться, но не смотря на тесноту, все было в рамках приличии, никто не дрался, не конфликтовал и все как-то умудрялись танцевать и веселиться. Возможно, из-за того, что вдоль клетки прогулочным шагом ходили дружинники.

На входе стоял веселый старичок, продавая билеты. Широко улыбаясь, он обменивался парой фраз с каждым посетителем. Но делал это не просто так, от праздного любопытства — осторожно узнавал сколько кому лет и иногда показывая на табличку, висевшую за его спиной: «До 16 посещение танцев запрещено!». С нами тоже заговорил.

— Ребята, потанцевать?

— Потанцевать, отец, — кивнул Володька. — Продай нам билетов. Да не смотри так, мы уже без пары месяцев выпускники.

— Альпинисты! — улыбнулся старичок. — Я узнал вас, у Дубинина занимаетесь, верно? Я там двор подметаю, видел вас. Добро, вам скидочку сделаю.

— Да мы как все, — начал Володька.

— Нет, вы честь страны поддерживаете. Вам по льготе.

— Ну как скажешь, — пожал плечами Володька.

Старичок оторвал нам по билету, и мы прошли внутрь.

— Смотри, кто там! — улыбнулся Володька, хлопнув меня по плечу. — Вон там, левей.

Я пригляделся.

— Леся, — подсказал спутник.

Девушку я увидел не сразу — несколько пар загораживали ее. Но когда начался припев, люди расступились.

— Ну, чего стоишь? Иди! — подтолкнул меня Володька. — Поспорили же, что поцелуешь. День то ведь еще не кончился!

Выпитое вино придало мне храбрости, и я двинул сквозь толпу к девушке. Я не задумывался, как это будет смотреться — глупо или странно. Я просто шел, не отрывая взгляда от Леси.

— Привет! — произнес я, подходя к девушке.

Леся обернулась, глянула на меня. Ответила:

— Привет! Тоже решил расслабиться после странной тренировки?

Я кивнул.

— Странная — это легко сказано.

— Да тут вся компания! — воскликнул кто-то.

Я обернулся. Это был кто-то из другой группы, которая была на тренировках сегодня. Лицо парня показалось знакомым, но имени его я не знал.

— Верно, вся компания, — произнес Володька, подходя к нам.

Я почувствовал, что он был возбужден и агрессивен, и готов был немедленно затеять драку — сказывалось выпитое. Но драка не понадобилась — первый парень улыбнулся и откинул подол пиджака, демонстрируя бутылку портвейна, спрятанную во внутреннем кармане.

— Тогда за встречу нужно выпить!

Предложение с радостью поддержали. Остановка стала отличной, мы принялись танцевать, весело и задорно. Я стоял рядом с Лесей, и девушка реагировала на это спокойно. Даже когда я пару раз ненароком задел ее, она не отстранилась. Но вскоре к нам подошла Марина. Она встала между нами и принялась отплясывать, наползая на меня. Тут же крутился и Артем с Генкой.

Володька пытался их отогнать, но громкая музыка не давала ему нормально объяснить, что я хочу пообщаться с Лесей.

Ситуация была странной, но Леся, казалось, не обращала на это внимания. Напротив, улыбалась и смеялась, когда Марина пыталась вбиться клином между нами. И даже пару раз ее отстраняла попой.

— Это вам не лезгинка, а твист! — хмельно кричал Генка, парадируя Бывалого из кинокомедии Гайдая.

И так же комично вертел ногами.

Изрядно понервничав на тренировке, мы выпускали пар и отрывались.

— Вот только их еще не хватало! — произнес Генка, вмиг став серьёзным.

Сказал он это точно тогда, когда закончилась песня и следующая еще не началась, поэтому парня услышал и я в том числе.

Я оглянулся и увидел в толпе Костарева в окружении своей боксерской компании. Они медленно шли к нам, но нас вроде бы и не замечали, потому что о чем-то увлеченно беседовали друг с другом.

— Проблемы? — спросил Володька, быстро сообразив по моему сосредоточенному взгляду, что ситуация накаляется.

— Как сказать, — ответил я. — Может быть и проблемы. Только ты не лезь, я сам с ним поговорю.

— Нет, Андрюха, — покачал головой Володька. — Ты меня в том лесу спас, я твой должник.

— Я спас? — удивился я. — Это же ты со стволом нас вытащил.

— Да я там чуть в обморок не шлепнулся! Если бы не твоя сосредоточенность, точно бы дел натворил.

Костарев все же увидел нас. Взгляд его переменился, стал холодным. Но улыбка с уст не сошла, и парень со своими дружками направился к нам.

— Андрюха, я с тобой, — шепнул Генка, сжимая кулаки.

— Я поддержу, — произнес Костя.

— Пусть только попробуют, — сквозь зубы прошипел Володька.

Я понял, что если сейчас начнется конфликт, то драка будет знатной и без милиции тут точно не обойдется, чего не хотелось бы. Наверняка сигнал поступит куда нужно и уже назавтра о нашей потасовке будут знать все. Со школой не беда, будет серьезный разговор, собрание, какие-то придумают меры воздействия. Переживем. А вот если сообщат в спортивный клуб, то о восхождении на Пик Победы уже можно не мечтать. Ни мне, ни Володьке, ни Косте, ни Генке. Ни-ко-му. И все из-за того, что у меня с Костаревым конфликт. Нет, до драки ни в коем случае нельзя доводить.

— Привет! — произнес Костарев как ни в чем не бывало.

— Привет, коли не шутишь, — произнес Володька, подозрительно поглядывая на подошедших.

— Сегодня отлично играют, — кивнул он на музыкантов. — Мы просили исполнить что-нибудь из Билла Хейли, и они согласились.

— Роман, — начал я. — Если какие-то вопросы есть ко мне, то давай решим их не здесь. И без твоих и моих ребят, тет-а-тет.

— Вопросы? — переспросил Костарев, оценивающе поглядывая на меня. — Да вопрос есть, один. Но я хотел бы задать его не только тебе, но твоим друзьям.

Мы напряглись еще сильней.

— Послушай… — начал я, готовый в любую секунду начать махать кулаками.

— Как записаться к вам в секцию?

Вопрос прозвучал неожиданно, и мы некоторое время оторопью смотрели на подошедших.

— Что? — не сразу смог произнести я.

— Как записаться к вам в секцию? — повторил вопрос Костарев. — Мне тут знакомые ребята рассказали, что у вас интересное мероприятие намечается. Я тоже хочу как Гагарин быть! Да и денежное обеспечение вроде как должны организовать, кто пройдет отбор.

— Ты что, думаешь это так просто взять и стать альпинистом? — воскликнул Володька.

— С чего-то же нужно начать? — усмехнулся Костарев. — Я способный. Еще быстрей тебя буду на гору забираться!

Володька разозлился, но я жестом остановил его.

— Если действительно хочешь записаться в секцию, то приходи в пятницу после школы в «Снежный барс». Там тренер Дубинин, он все тебе расскажет.

— Отлично! — Костарев хитро зыркнул на меня, потом кивнул своим парня: — Пошли.

И бросил нам на прощанье:

— Еще увидимся. В пятницу.

Мы проводили их взглядами.

— Зачем ты помог ему? — спросил Генка у меня.

— Смысла молчать и не говорить про «Снежного барса» нет. Он может это узнать и без нас. А подходил он не для того, чтобы действительно что-то узнать.

— А для чего?

— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Но информацией это он поделился с наи не просто так.

— Думаешь, он в самом деле хочет записаться в секцию?

Я не ответил.

— Вряд ли Костарев хочет стать альпинистом, — сказал Володька. — Он по подворотням больше любит ходить, да деньги выбивать у слабых.

— Может быть, он таким образом назначил нам встречу для разборок? — предложил Костя.

— Может быть, — кивнул я.

Веселье как рукой сняло. Значит стоит готовиться к пятнице и ожидать в тот день чего угодно. Впрочем, как показала практика, чего угодно в моей жизни стоит ожидать в любой день.

С танцев пришел я поздно. Мать не ворчала, но по виду было видно, что ее это не устраивает. Я бы мог с легкостью отхватить за то, что пил, но даже не подумал об этом и вел себя естественно, благодаря чему и не «спалился».

Я быстро перекусил и двинул к себе в комнату. Но дойти успел лишь до коридора, как в дверь позвонили.

— Я открою, — сказала мать, поднимаясь.

Щелкнул замок двери, раздался приглушенный разговор — гость что-то сбивчиво говорил хозяйке. Мать слушала молча, а потом вдруг громко, отчетливо, с ноткой раздражения спросила:

— Зачем ты вообще пришел?

И вновь тихий спокойный голос гостя, что-то объясняющий.

— Нет! — отрезала мать.

Бубнеж.

— Я же сказала…

Мне стало интересно, с кем это там мать разговаривает. Я вышел к прихожей, глянул на дверь. На пороге стоял высокий мужчина, лет пятидесяти. Одет он был строго, со вкусом и чем-то даже походил на заграничного дипломата. Дорогой серый плащ, кожаные туфли, черные брюки.

— Уходи, — произнесла мать, не понятно к кому обращаясь — то ли ко мне, то ли к гостю.

Мы оба остались на своих местах.

— Здравствуй! — произнес гость, виновато улыбнувшись, обратившись ко мне.

Он теребил в руках клетчатую восьмиклинку, уже потертую, но по виду весьма дорогую.

— Здравствуйте, — растеряно ответил я, еще не зная, как реагировать на гостя.

Кто он такой? Судя по виду, вполне нормальный человек, не бандит и не жулик. Но видя реакцию мамы, острую, злую, я понял, что что-то здесь не так.

— Зачем ты пришел? — спросила мать, одарив гостя колким взглядом.

— Аня…

— Иди, откуда пришел.

— Аня, я же по-хорошему пришел. Я ведь поговорить пришел.

— Поговорить? Десять лет не говорил, а тут вдруг решил поговорить?

— Ну чего ты начинаешь?

— Мам, что происходит? — спросил я, переводя взгляд с нее, на гостя и обратно.

— Да ничего нормального, — устало ответила она.

И кивнула на стоящего в дверях незнакомого мужчину:

— Вот, познакомься, Андрей. Это твой отец…

Отец умер. Рак легких с метастазами в головной мозг. Не сразу мы обратили внимание на болезнь. Да, кашлял, потому что стаж курильщика перевалил за двухзначное число лет. Кашлял он всегда. И не было никакого изменения в кашле — ни в периодичности, ни в сиплости. Обычный кашель курильщика.

Изменения обнаружились в другом. Собрались однажды всей семьей, родственники, друзья — у отца тогда был день рождения. Повеселились, обсудили все темы, пожелали вагоны здоровья. Решили поиграть в города. Москва-Архангельск-Калининград… Тебе на «д». А отец молчит и только глазами хлопает.

«Отец, тебе на букву „д“ город. Говори».

А он словно бы и не понимает. Уже и подсказываем все, а он все равно молчит. Ладно, не беда. Растерялся. С кем не бывает? Начали заново.

И опять на отце остановились. На «а» много городов есть. Абакан, Амурск, Архангельск… И вновь этот непонимающий взгляд. Поняли, что что-то не так. Повели на следующий день в больницу, назначили анализы. Инсульт? Нет. Альцгеймер? Тоже нет. Депрессия? Мимо. Что тогда?

А у отца уже и поведение изменилось. То говорить начал невпопад, то подолгу выходил на балкон и забывал зачем туда вышел, даже если сигарету в руках держал.

Назначили МРТ головного мозга. Тогда-то врач осторожно и сказал, что нужно повторить снимок — отец шевелился во время процедуры и мог испортить картину. На уточняющие вопросы лишь скупо ответил, что в мозге видны новообразования.

Мы тогда не поняли, что это за новообразования? А может быть, и не хотели понимать…

Повторный снимок — и диагноз прозвучал как приговор. Множественные метастазы в лобной, теменной, затылочной, мозжечковой частях мозга. Такое не оперируется.

В это не верилось и казалось каким-то дурным сном. Мы принялись бегать по врачам, искать волшебную пилюлю. Но каждый врач тактично отвечал, что помощь уже можно оказать только паллиативную. Еще несколько анализов показало — основное поражение находится в легком, именно там опухоль. От нее и пошли метастазы в мозг. Онколог, посмотрев на выписки и снимки, поставил окончательную точку — IV стадия. С такой уже не лечат, а отправляют домой. Умирать.

Мы звонили по знакомым, мы бегали по больничным коридорам, оббивали пороги, искали связи с врачами, чтобы помогли. Да все бес толку. Назначили ему лекарства. Сильные, наркотические. Только вот они не лечат, а просто притупляют боль.

Отец уже к этому времени не говорил и не ходил. Просто лежал, глядя непонимающе на нас, словно бы спрашивая взглядом — из-за чего все так? Угасал каждый день. Дыхание становилось все трудней, опухоль росла.

Потом, спустя неделю, отец умер. До сих пор в ушах звучит его хриплое тяжелое дыхание, с присвистом, булькающее…

И поэтому, когда мать представила меня, сказала, что передо мной отец, я невольно вздрогнул. Слезы навернулись на глазах. Конечно же это был не мой отец, а того парня, в чье тело я вселился. Но это было уже не важно.

— Андрей, ты меня помнишь? — спросил гость, поглядывая на меня с надеждой и немного удивившись моей реакции.

Память нарисовала смутный силуэт, подернутый пеленой.

— Да откуда ему тебя помнить? — зло ответила мать. — Ты ведь ушел от нас, когда ему пять лет было. А до этого словно бы и не замечал его, все своими докладами был занят.

— Так я же…

— Зачем ты пришел? — устало спросила мать. — Уже вечер, нам спать пора, мне завтра на работу, ему на учебу. И на работу тоже.

— Ты работаешь?! — удивился отец.

— Да, — кивнул я, вытирая предательскую слезу со щеки. — Карманные деньги всегда пригодятся.

— Так я же деньги высылал… — отец вопросительно глянул на мать.

— Нам твои деньги не нужны, сами справимся. Я их все на книжку кладу. Если хочешь, можешь все их забрать обратно, нам этого богатства не нужно.

— Ну зачем ты так, Аня? Я ведь от чистого сердца, сыну.

Отец спохватился.

— Я ведь поздравить зашел. У тебя день рождения, я помню. Восемнадцать лет. Все-таки, такая дата, взрослый уже.

— Завтра, — буркнула мать.

— Что?

— Завтра говорю день рождения у него, ошибся ты.

— Ох ты ж! Заработался совсем, голова дырявая! — нервно хохотнув и пожав плечами, ответил отец. — Ну ничего страшного. Значит, завтра распакуешь подарок.

И протянул мне коробку, перевязанную ленточкой.

Я неуверенно взял подарок, хотя красноречивый взгляд матери едва не обжег меня.

— Потом посмотришь, — шепнул отец, тепло улыбнувшись.

— Радуйся, больше не надо платить алименты, — процедила мать, переведя взгляд на гостя.

— Я совсем не по этому поводу зашел, — разозлился отец. — Я и дальше буду платить. А ты, если сама не берешь, то ему отдавай. Ему поступать скоро в институт, пригодятся. Кстати, Андрюш, ты в какой собираешься?

— Я еще не думал, — растерялся я от такого вопроса.

— Так может, рассмотришь институт международных отношений? Я помогу, у меня декан знакомый…

— Прекрати! — оборвала его мать. — Он… он в спорт хочет пойти!

— Что?! — произнесли мы одновременно с отцом и так же одновременно оглянулись.

— Да, — кивнула мать. — Он в спортивную секцию ходит, альпинизм. И у него очень неплохие результаты. Медали, разряды. Вот и пойдет дальше.

— Но спортом на жизнь не заработаешь! — горячо воскликнул отец.

Было видно, что такая новость его задела за живое.

— Спорт — это травмы, это ушибы, это переломы, это… А будущее за международными отношениями! Вот с Западной Германией нормализуются отношения, с Польшей, с Чехословакией диалоги идут. И везде нужны дипломаты. Я помогу, я продвину по линии партии.

— Ты опять за всех все решаешь, — тихо произнесла мать. — За меня решал, теперь вот за сына начал.

— Да, ты права, — немного подумав, ответил отец. — Не буду.

И тяжело, словно слова эти весили как пудовые гири, добавил:

— Пусть сам решает. Хочет в спорт — пусть идет в спорт. Я поддержу любое его решение.

— Послушай, — устало сказала мать. — Не лезь к нам в жизнь. Ушел — значит, ушел. Возврата нет. Не надо тут страдальца из себя строить.

— Опять ты начинаешь, — шепнул грустно отец.

Он надолго задумался, потом внезапно сказал:

— Спасибо.

— За что? — растерялась мать, явно не ожидая такого поворота событий.

— За то, что дала свидеться с сыном.

И кивнув мне, ушел, растворившись в густой черноте лестничного марша.

Мы долго смотрели ему вслед.

— Закрывай дверь, — сказала мать, вздрогнув, словно проснувшись и вжимая голову в шею. — Холодно становится.

Я закрыл дверь, спросил:

— А кем работает мой отец?

Это вырвалось само по себе, мне и вправду было интересно.

— Секретарем в Министерстве иностранных дел. Знала бы, что он на этой работе жить будет, ни за что бы не пошла за него замуж! Вот и сейчас видишь, что происходит? Даже дату твоего день рождения забыл.

— Ну пришел же, — возразил я.

— Только сегодня, когда восемнадцать тебе исполняется. А до этого ни-ни.

Секретарь в Министерстве иностранных дел. Теперь понятно откуда у матери трехкомнатная квартира и полное собрание сочинений Ленина.

Мы разошлись по комнатам. Мать долго скрипела пружинами дивана, вошкаясь, потом все же затихла и заснула. Я же смотрел на коробку и не решался ее открыть. Все казалось, будто это и не мне подарок, а кому-то другому.

Но все же насмелившись, я распахнул подарок. В коробке оказался шарф. Дорогой, из натуральной шерсти, мягкий, однотонный, темно-зеленого цвета. Приличных денег должно быть стоит и купить такой просто так в магазине явно не получится. Явно взято из-под полы.

Я взял шарф, накинул его на шею. Теплый и совсем не колется. Я невольно подумал о том, что с таким подарком в самый раз будет подниматься на Пик Победы — он отлично сохранит тепло. И тут же тряхнул головой, отгоняя такие мысли. До Пика Победы еще очень много испытаний нужно пройти. И не факт, что все их удастся преодолеть.

Я спрятал шарф под подушку, лег в кровать и тут же заснул.

Наступила пятница, которую я ждал с тяжелым сердцем. Помня про разговор с Костаревым, я ожидал, что в этот день будет горячо и обязательно прольется кровь. Только вот чья?

Но день тек как мед и ничего не происходило. Отработав утром в гастрономе, я пошел в школу. Там кое-как отсидел уроки и двинул на тренировку.

В секции был народ, но ничего, что предвещало бы беды, не наблюдалось.

Дубинин по-прежнему был хмур, но немного отошел после нашей последней встречи и даже разговаривал, подсказывая ребятам как правильно преодолевать ту или иную преграду.

— Рывок, Сибиряков! Рывок! Резче! Вот, правильно! А теперь подтянись! А ты, Мазуров, что висишь как сопля из носа? Ногу закидывай. Что значит, не можешь? Все ты можешь, я знаю. Растяжку забыл, что ли сделать? Тогда тяни ногу. Выше! Еще выше! Вот так!

Мы с парнями переоделись и принялись разминаться, попутно поглядывая на черную фигуру, стоящую в дальнем конце зала. Это был Кайрат Айдынович. Он наблюдал за всеми и делал иногда какие-то пометки в блокнотике. Увидев меня, он хищно ухмыльнулся, и его улыбка мне не понравилась.

— Вы знакомы? — спросил Костя, увидев реакцию наблюдателя на меня.

— В больнице вместе лежали.

— Ты ему в кашу плюнул что ли? Или судно у него забрал из-под кровати в самый ответственный для него момент?

— Нет.

— А чего он недобро на тебя так смотрит? Даже у меня морозец по спине пробежался. Как крокодил, ей-богу!

Я пожал плечами. Я действительно не знал, почему между нами проскочила черная кошка. Просто личная неприязнь? Большим объяснить я его поведение не мог.

— Ну, чего встали? — подошел к нам Дубинин. — Давайте на стенку.

Мы принялись карабкаться на верх.

— Вот что непонятно, — произнес Володька, подтягиваясь чуть выше меня. — Любой маршрут на Победу имеет категорию минимум 5Б. Опыт у альпиниста должен быть в запасе 5А, и нужно закрыть первый разряд. А среди нас мало кого даже с 4А найдешь. И за один сезон до конца этого года мы не успеем пройти что-то выше 4Б. Да и высотного опыта ни у кого из нас нет вообще…

Я мало разбирался в этих категориях, потому лишь кивнул, благоразумно решив молчать, чтобы не выдать себя и свое незнание.

— Тот, кто подпишет допуск нас с теми разрядами, которые у нас сейчас есть, параллельно подпишет себе и уголовную статью, причем весьма приличную по сроку. Как они собираются решать этот вопрос?

— Думаешь, тот, кто решил отправить школьников на Пик Победы, знает вообще о этих самых разрядах? — шепнул Костя. — Ему главное отчитаться перед начальством, что очередной подвиг совершен и звезду на погоны получить.

Теперь гнев Дубинина становился мне более понятен.

— Разговорчики! — внезапно раздался строгий голос.

Это был Кайрат Айдынович, он появился неожиданно и бесшумно, словно почувствовал, что мы говорим о чем-то запретном.

Мы оглянулись, Кайрат Айдынович уже делал какие-то пометки в блокноте.

— Что он там пишет? — шепнул испуганно Генка.

Я не знал.

— Наверняка баллы снимает, — предположил парень.

— Твою мать! — тихо выругался Володька. — Все, я молчок! Некогда болтать, не хочу на ровном месте очки терять!

И начал взбираться наверх живее.

Я тоже полез вверх под пристальным приглядом Кайрата Айдыновича. И даже когда к нему подошел Дубинин и попросил не мешать тренировке, тот проигнорировал его и остался на месте.

— А это там кто? — спросил вдруг Костя, подбираясь ближе к нам.

Свой основной подход он уже выполнил и сейчас зашел на второй круг, но делал его уже без спешки, больше играя.

Мы оглянулись. В дверях спортивной секции стояла знакомая фигура.

— Костарев… — выдохнул Генка.

Это действительно был он.

— Явился! Он что, действительно записываться в секцию пришел?! — удивился Генка.

Костарев тем временем внимательно изучил зал, людей, без ошибочно определил главного и двинул к нему.

Дубинин встретил новичка сдержано, начал о чем-то расспрашивать. Костарев отвечал лениво, потом и вовсе прервал тренера на полуслове и беспардонно отошел в сторону. Дубинин окликнул его, но тот даже не повернулся.

— Кайрат Айдынович? — воскликнул Костарев, чем удивил не только Дубинина, но и нас. — Это вы?

Кайрат Айдынович оглянулся, подозрительно присмотрелся. Потом вдруг просиял, улыбнулся.

— Роман Николаевич!

Они двинули друг к другу, тепло поздоровались.

— Какого черта… — только и смог вымолвить Генка.

Я тоже был в немом шоке, язык прилип к небу.

Кайрат Айдынович и Костарев начали разговорить, но слышно их не было, они отошли в сторону. Потом Кайрат Айдынович подозвал жестом Дубинина. Тот нехотя подошел.

— Запишите его в секцию, — громко приказным тоном произнес Кайрат Айдынович.

Дубинин оценивающим взглядом смерил парня, ответил:

— В качестве новичка без проблем. Без разряда и без отбора на предстоящее восхождение.

— Вы главное запишите, — сказал Кайрат Айдынович, хитро улыбнувшись Костареву.

Тот ухмыльнулся в ответ. Казалось, что это два хищника что-то затеяли и подают друг другу одобрительные знаки.

— Он не шутил, — произнес Костя. — И в самом деле пришел. И записался! Во дела!

— А еще он этого змея знает!

— Кайрат Айдынович, а это правда, что сейчас готовят группу на восхождение на Пик Победы? — отчетливо спросил Костарев.

Тот кивнул.

— Я бы тоже хотел попробовать.

Дубинин от таких слов отрывисто засмеялся. Кайрат Айдынович же воспринял эти слова серьезно, кивнул:

— Все в твоих руках.

— Это невозможно! — воскликнул Дубинин, весь полыхая от возмущения. — Это…

Но собеседник его жестко прервал.

— Занимайтесь своим делом, — сказал Кайрат Айдынович. — А я буду заниматься своим.

И ушел, не дав Дубинину что-то сказать еще.

Остаток тренировки тренер просидел у себя в каморке и не выходил к нам.

А вот Костарев, едва нас заприметив, подошел.

— Гляжу, во всю занимаетесь?

— Занимаемся, — ответил Генка.

— Вот и правильно, — кивнул Костарев. — Вам нужно будет себя еще показать, когда отбор подойдет. В отличие от меня.

И он кивнул на фигуру Кайрата Айдыновича.

— Думаешь, он тебе поможет, когда ты на горе задыхаться будешь от недостатка кислорода? — язвительно ответил Володька. — Или когда ты криво узел завяжешь на страховке и вниз полетишь?

— Злитесь-злитесь, это, говорят, помогает нервную систему в тонусе держать, — улыбнулся Костарев. — А я пойду пока разомнусь.

— Козел! — процедил сквозь зубы Генка, когда Роман ушел.

— Не обращай внимания, — посоветовал я. — он специально тебя провоцирует.

— Зачем?!

— Чтобы отсеять. Он уже все прекрасно понял. К тому же у него есть хороший покровитель. Вот он и расчищает себе путь. Вон тот, — я кивнул на Кайрата Айдыновича, — с радостью зарубит пару десятков человек при отборе. Так что будьте готовы к новым провокациям.

— Главное, чтобы ты был готов, — тихо сказал Володька, угрюмо провожая взглядом Костарева.

— Андрей, ты же отлично играешь на гитаре? — спросила Марина, подходя ко мне.

Тренировка была закончена, и мы вышли на улицу, готовые распрощаться и пойти по домам.

— Ну, не то, чтобы отлично, но умею.

— Слушай, я хотела тебя пригласить в одном место — бард-клуб «Орфей». Тебе понравиться! Там такие песни поют, на гитарах играют. И ты бы мог заодно что-нибудь сыграть. Вина бы могли выпить.

Девушка игриво подмигнула мне.

— Конечно мы пойдем! — тут же подключился Генка, подходя к нам.

— И я с вами! — подскочил Артем.

— А я — пас, — отмахнулся Володька. — Устал с тренировки, поспать хочу.

— Ну так что, придешь? — кисло спросила девушка, явно не ожидая такого наплыва посторонних.

Я задумался. Идти домой не хотелось, а вот послушать хорошую музыку почему бы и нет? Тем более такая компания собралась.

— Пойду, — кивнул я.

И мы прямиком с тренировки пошли в клуб. Затея, конечно, была так себе — потные, уставшие, вымотанные, — но юношеский азарт вносил коррективы в поведение. К тому же фраза «бард-клуб 'Орфей» вызывала определённые теплые ассоциации и картины: уголочек актового зала, где полукругом собралась пара десятков человек, все с бородами, в кофтах, с гитарами, на которых висят банты и на деке наклеена овальная наклейка фотографии девушки. Такой Грушинский фестиваль на минималках.

Но когда мы пришли по адресу, то предположения мои тут же разбились о реальную картину. Во-первых, никакой это был не актовый зал, а вполне себе обычная квартира, хоть и довольно просторная, расположенная на первом этаже двухэтажного старого дома. Во-вторых, основными участниками собрания были не бородатые геологи, а молодежь, кипучая и говорливая.

Мы дружной компанией зашли в квартиру. На нас даже не обратили внимания, никто не встретил и не принялся рассаживать по местам. Все ходили и суетились, о чем-то говорили и звенели стаканами. Лишь в коридоре к нам подошел какой-то парнишка с кривыми зубами, и картаво поинтересовался:

— У вас погтвейна случайно не завалялось в кагманах?

Портвейна в карманах у нас не имелось, о чем мы ему и сообщили. Он тяжело вздохнул и ушел в другу, комнату.

— Марина, ты куда нас привела? — хмуря брови, спросил Костя, оглядываясь. — Шалман какой-то.

— Сам ты шалман, — обиделась девушка. — Сейчас выступать начнут все сам увидишь и услышишь.

К ее правде толпа и в самом деле скоро успокоилась, расселась кто куда. По середине комнаты, ближе к окну, поставили скрипучий стул. К зрителям вышел сутулый паренек с гитарой.

— Максим, давай, нашу, студенческую! — выкрикнул кто-то из толпы.

Паренек улыбнулся, кивнул. Потом сел на стул и начал играть. Песня была так себе по тексту, но в плане ритма и мелодии прочно заседала в мозг, и толпа тут же принялась уже на втором припеве подпевать пареньку.

Музыкант спел еще пару песен, уступил место другому юноше. Тот весьма умело и мелодично исполнил несколько номеров из репертуара Леонида Утесова. Сменил третьего музыканта.

Вот на третьем и началось странное. Паренек оказался словно бы из другого разлива. С редкой бороденкой, наглым взглядом и таким же поведением. Он взял гитару, попутно отвесив неуместную остроту прошлому музыканту. Сидящие зрители его, как ни странно, поддержали, видимо уже знакомые с творчеством и характером этого парня.

А тот на угоду толпе только продолжал распаляться. Он пел что-то «блатное» и в тексте иногда проскальзывало «бля» и «етить твою мать». Это веселило собравшихся, подогревая интерес к запрещенному. Потом паренек, на радость всех, затянул:

— Michelle, ma belle, these are words that go together well My Michelle. Michelle, ma belle…

— Отлично поет! — шепнул Генка. — Да какая песня! Настоящая запрещенка!

— Это же «Битлз», — произнес я, не понимая, что тут такого запрещенного.

— Ага, «Битлз», — кивнул Генка.

Меня это развеселило и озадачило одновременно. Едва парень закончил, как я поднялся с места и спросил:

— Можно я сыграю?

Музыкант кивнул, протянул гитару. Сам тут же закурил сигарету и отошел к окну.

Я взял гитару, настроил противно звенящую первую струну и с соль-мажора проникновенно начал:

— Yesterday, all my troubles seemed so far away, now it looks as though they’re here to stay. Oh, I believe in yesterday.

Среди слушателей даже прекратилось шевеление, все смотрели на меня с открытым ртом и слушали, только распаляя мое тщеславие.

Допевая второй куплет, я по-хулигански думал, а не спеть ли им что-нибудь и покрепче, что они точно не слышали, но от чего у них волосы точно поднимутся на затылке? Хотелось уделать этого придурка, который возомнил себя тут бунтарем. Что-то из «Кино» или «Пикника»? А может быть, похулиганить по-взрослому? «Король и Шут» исполнить или «Ленинград»?

Но задор быстро закончился и даже остаток песни «Битлз» застрял где-то во горле, едва я увидел другого паренька, стоящего в дальнем углу. Он пристально почти не мигая смотрел на меня. Тот самый — вспомнил я, — картавый, с кривыми зубами, который про портвейн спрашивал.

В одной руке у него был магнитофон, а в другой микрофон, который он направил в мою сторону, словно отвел в сторону ядовитую змею.

Парень записывал меня. Фиксировал песню, которую я пел. А я с ужасом вспоминал, вышла ли «Yesterday» к тому году, в котором я оказался и является ли запретной, за которую могут и срок намотать?

Вспоминал и, к своему ужасу, не мог вспомнить.

— Ты это зачем притащил? — вдруг рявкнул кто-то, и огромная тень метнулась к картавому.

Я подумал, что сейчас будет знатная битва и на всякий случай приготовился защищать своих друзей.

— Стучишь?!

— Я записать на пленку, — наивно ответил парень с микрофоном, растерявшись. — Для истогии.

— Да ты что, паскуда! Сдать нас решил? Сейчас запишешь, а потом твою пленку к делу пришьют! Для прокурора работаешь?

— Я… не для пгокугога! Я для себя!

— Выключай! Немедленно!

— Так я же…

Картавый попытался отстоять свою собственность, но здоровяк выхватил у него из рук магнитофон.

— Отдай! Немедленно отдай!

— Правильно, Сифон! — поддержали здоровяка остальные ребята. — Пусть пленку уничтожит, тогда все верно будет. Правила клуба такие. А то пели тут разное, могут и привлечь в случае чего.

Здоровяк, которого назвали Сифоном, вытащил из магнитофона кассету, спрятал в карман.

— Это я изымаю. Магнитофон, так уж и быть, возвращаю.

— Я деньги на кассету потгатил! Тги губля! — едва не плача, произнес Картавый.

— Лучше бы на мозги себе потратил, — парировал Сифон.

И всучил магнитофон обратно владельцу.

— Все, иди.

Сифон повернулся к остальным зрителям, неуклюже отвесил поклон.

— Прошу прощения за доставленный дискомфорт. Мы продолжаем концерт.

Но петь уже не было никакого желания. Я передал гитару другому парню, угрюмый вернулся на место.

— Ну ты даешь! — произнес Костя, удивленный моим исполнением. — Я и не знал, что ты «Битлз» так умеешь петь. Да еще какую песню!

— А ты ее знаешь? — насторожено спросил я.

— Знаю? Конечно! Мне Серега из параллели дал переписать бабину. Я за нее рубль двадцать выложил, чтобы на один час взять! Но снять копию я все же успел, не дурак!

Я облегченно выдохнул. Значит, прокола не было. С годом песни не ошибься. Повезло, одни словом.

Впрочем, про других ребят я бы так не говорил. Тот дерзкий парнишка, выступавший до меня, пел вполне себе запрещенку, ругая — пусть и в иносказательной форме, — власть, причем умудрялся рифмовать слова «власть» и «грязь», «Брежнев» и «неспешно». Если бы пленка попала куда следует, могли бы и по шапке отхватить.

Но то проблемы парня, а не мои.

Осознание этого вновь вызвало в мое душе хулиганское настроение. А интересно, что будет, если я издам, скажем, к примеру, какую-нибудь пластинку? Наиграю и запишу что-нибудь из позднего Цоя или «Калинова моста»? Будут ли они вновь придуманы настоящими авторами или линия истории будет переписана? А если книгу «напишу»? «Имя розы» или «Противостояние»? Нет, с книгами сложней. Дословно их не вспомнить, а пересказать сюжет получится так себе.

А если какой-нибудь закон открыть раньше времени? Я напряг мозг. Никаких законов в голову не лезло. Вспомнился только Хокинг и что-то там про кота Шредингера. Да, с наукой у меня тоже нелады.

Нет, воровать последнее дело. Да и ход истории менять тоже не дело. Впрочем, если чисто теоретически предположить возможность изменения хода истории так, чтобы СССР не распался… Я тряхнул головой. Нет, такого варварского вмешательства в ход истории нельзя делать. А что, если это вызовет какой-нибудь эффект бабочки? Изменишь одно — измениться все!

Нет, спрячу такие крамольные мысли куда подальше. Сейчас лучше думать про Пик Победы.

Мы посидели в бард-клубе еще некоторое время, послушали пару песен и пошли по домам.

Следующий день, а точнее утро, ознаменовалось тем, что мать громогласным возгласом подняла меня с кровати:

— С днем рождения, сынок!

Я подскочил, сонно оглянулся. На мгновение показалось, что я тот самый старик из прошлой жизни, еще не пенсионер, но уже дряхловатый, который вдруг проспал работу. О ужас! Проспать работу!

— Что? Где? Сколько время?

Привычным жестом я ткнул носом в запястье, пытаясь разглядеть время, но часов там не имелось. Совсем забыл об этом. Опять сон — слабое место мое, где я могу себя раскрыть. То с Кайратом Айдыновичем эпизод в больнице был, когда во сне я говорил вещи, о которых эта эпоха еще не знает, то вот сейчас.

— Жест выработал, а самого главного нет! — улыбнулась мать. — Поэтому исправляем этот недочет. Вот, держи. С днем рождения тебя, сынок.

И протянула мне картонную коробочку.

Я открыл ее, с удивлением обнаружил там наручные часы. Белый циферблат, тонкие изящные детали, желтый обод, кожаный ремешок.

— «Вымпел», — прочитал я марку часов.

И приятная ностальгия захлестнула меня. Когда-то мне страсть как хотелось их, но цена кусалась. Так я и не исполнил свою мечту, хотя и копил денег, но все как-то не получалось приобрести их. А потом перестройка, лихие девяностые, все стало лихо меняться, рынок наполнили китайские часы, электронные, пищащие, с огоньками и без них, и про «Вымпел» уже как-то забылось, он остался там же, где и мое детство.

А теперь они у меня были. Настоящие. Те самые, из-за которых я провел много бессонных ночей.

Дрожащими пальцами я застегнул пряжку, глянул на запястье. Часы оттягивали приятной тяжестью. Красота!

— Большое спасибо! — произнес я.

— Теперь тебе восемнадцать, взрослый уже. Думай головой, дурака валять завязывай. Нужно о будущем подумать.

Я почувствовал, к чему приведет этот разговор, поэтому сразу же отрезал:

— Про альпинизм — ни слова.

Мать тяжело вздохнула.

— Ладно, бог с тобой. Пошли завтракать. Ребят то позвал уже?

— Нет, — растерялся я. — Не звал.

— А чего так? Я бы котлет нажарила, торт испекла бы.

— Да мы в кафе сходим, — отмахнулся я.

— Где ж столько денег на кафе взять? — в голосе матери зазвенел метал.

— На работе аванс должны сегодня дать, — соврал я.

— Правда? — обрадовалась мать. — Ну вот видишь, как хорошо получается. Правда ведь здорово, когда есть свои деньги, заработанные? Вот будешь теперь знать цену деньгам, как тяжело их зарабатывать. На всякую ерунду не будешь тратить.

Нравоучительные реплики еще долго сопровождали меня. Даже когда я пошел в ванну, мать встала у дверей и погрузилась в воспоминания о том, как она получила первый раз зарплату и всю отдала ее матери. Меня такой историей было не пронять, и я лишь отмахнулся:

— Если нужно денег, то возьми отцовские.

— Не буду! — ответила категорично та. — Не нужны мне его подачки. Умылся? Иди завтракать.

И наконец, отстала.

Я позавтракал и побежал на работу. Там уже ждал Петрович, на удивление трезвый, хотя про день рождения намекал, говоря, что такой праздник следует сдобрить хорошей порцией портвейна или «Алиготе». Я категорично отказал. Пить на работе — последнее дело.

— Как дела на поприще альпинизма? — сухо спросил Петрович, когда я дал четко понять, что пить на работе не буду и угощать тоже.

Я нехотя рассказал про объявленный отбор на Пик Победы. Петрович слушал внимательно, вмиг позабыв о выпивке. И лишь иногда одними губами повторял грязные ругательства.

— Твою в коромысло! — подытожил он мой рассказ. — Вот чего удумали! На Пик отправить молодежь! Ну это точно какие-то бараны в просторных кабинетах догадались. Только у них такие замашки имеются.

— Многие хотят пройти отбор, — ответил я. — И я тоже хочу.

Я готов уже был вступить в жаркий спор с Петровичем и начать доказывать старику то, что иногда следует слушать зов своего сердца и попытаться сделать то, что еще никому не удавалось, чем отказаться от дерзновенного, и всю жизнь себя за это корить, прожигая остатки дней в мечтах о том, чего не свершилось.

Но Петрович на удивление лишь кивнул:

— Понимаю тебя. Дело молодое.

И улыбнулся, словно вспомнив что-то теплое.

— Только не завидую я тебе! — сказал он.

— Это потому, что Пик Победы семитысячник и подъем на него…

— Нет, — перебил меня Петрович. — Это и так понятно, что тяжело будет и физически, и психологически. Но разве бы ты согласился на это, если бы не знал об этом? Я не завидую тебе по другому поводу.

— По какому?

— Ты что, правда ничего не понимаешь?

Петрович посмотрел на меня как на идиота. Потом достал папиросу, закурил.

— Кажется, не понимаю, о чем вы говорите, — растерялся я.

Какие еще могут быть опасности, кроме тех, что есть на Пике? Высота, сложность маршрута, физическая нагрузка, давление…

— На каждого из вас уже в одном известном кабинете заведены папки, где храниться вся собираемая про вас информация.

— Как это…

— Вот так.

По спине моей прошел холодок. Петрович выпустил струйку дыма и продолжил разъяснять:

— Сейчас за каждым из вас идет слежка. Самая настоящая, как в фильмах про шпионов. Вас же должны проверить. Дело то ведь государственной важности. Ошибки не должно быть.

Вид у меня в этот момент был такой, что Петрович участливо сказал:

— Ты же должен понимать, что если на Пик Победы группа не доберется, то как это поражение будет подано врагами из чуждых нам стран? Они это дело тут же раструбят на весь мир, мол, Советский союз ничего толком не может, только громкие лозунги горазд кричать. Да на смерть детей отправлять. Скандалом все закончится. И простыми выговорами и увольнениями не обойдется. Полетят головы. Причем сначала ваши, потом ваших тренеров, а потом уже и тех, кто все это дело курировал, если те не успеют подчистить хвосты и найти крайних.

Петрович раздавил окурок в консервную банку.

— Поэтому каждого из вас проверяют — вдруг вы агенты враждебных стран? Вдруг на вас кто-то выходил из агентов, чтобы подкупить, чтобы вы сорвали мероприятие. Вдруг, вам уже переданы необходимые инструкции по срыву? Понимаешь?

— Понимаю, — одними губами прошептал я, с ужасом вспоминая бард-клуб «Орфей».

Песни там пелись, в том числе и мной, вполне себе тех стран, про которые Петрович сказал «враждебные». Да, «Битлз» идет мимо списка запрещенки, но вот участие в собрании, где критиковалась действующая власть вполне могли приписать.

А еще я вспомнил наш поход на гору Каменку. А точнее происшествие в лесу. И воровство золота, и стрельба из оружия по ногам, и укрывательство нарушителей (а ведь не сообщение в милицию о Володе и Артеме — это, по сути, укрывательство). Нет, за этими делами вряд ли велась слежка, ведь тогда еще объявлено про конкурс не было. Или… что мешало соответствующим органам заранее проследить за всеми нами? Если восхождении планировали давно, соответственно в оборот все клубы можно взять. Ведь когда объявят смотр предполагаемые шпионы, естественно, будут вести себя гораздо настороженней и тише. А когда враг не предупрежден, он расслаблен и легче может выдать себя. Черт! Черт-черт-черт!

— Каждый ваш шаг, каждый вздох фиксируется на фото и видеопленку и внимательно изучается нужными людьми.

— Мне кажется, вы сгущаете краски.

— Хотел бы я верить в это! — усмехнулся Петрович. — Но я прожженный реалист. Не пессимист, не оптимист. А именно реалист. И я понимаю, что скорее всего так сейчас и обстоит твое и твоих друзей дело. Так что будь на чеку. Ничего лишнего не говори.

— Спасибо за предупреждение, — кисло ответил я.

— Ладно, не расстраивайся! — хлопнул меня по плечу Петрович. — Тебе сегодня грех расстраиваться. У тебя ведь день рождения.

— Вы откуда знаете?

— Петрович много чего знает. А на день рождения принято — что? — верно, подарки дарить. Вот тебе, от старика Петровича, подарок.

Он достал из кармана небольшой предмет, протянул мне.

— Держи. На память.

— Что это?

Я взял странный подарок, рассмотрел со всех сторон. Это был предмет, сделанный из метала, кажется, из алюминия, из прутка, диаметром в семь миллиметров. По виду подарок походил на восьмерку, с одной стороны имел небольшой рычажок, отходящий назад при нажатии.

— Эх, ты! — с укором произнес Петрович. — А еще альпинистом называешься. Это же карабин!

— Карабин? Никогда такой не видел.

— Верно, не видел. Потому что нет ни у кого такого. Это уникальная вещь. В единственном можно сказать экземпляре. Моя разработка. Личная. Я когда альпинизмом увлекался не только ведь мыслями в горах был. У меня и в части снаряжения голова варила. Много я всяких штук и приспособлений придумал, облегчающих подъем. А вот это, — Петрович указал на карабин, — можно сказать верх моих инженерных мыслей.

Я внимательней рассмотрел подарок. Было видно, что сделан он не на заводе — на ребрах жесткости имели следы от молотка и напильника, спинка в нескольких местах поцарапана, крючок выточен грубовато.

— Ты не смотри на вид. Книгу ведь тоже не по обложке судят. А этот карабин очень удобен и практичен. Да ты и сам все поймешь, когда попробуешь. Двухтактная автоматическая муфта с хитрым принципом работы. А самое главное — это баланс. Я ведь не просто так карабин этот в восьмерку завернул. Тут инженерная мысль, которой сам Тесла позавидует! Одних расчетов две тетрадки исписано! Баланс на ребре жесткости и в основании такой, что карабин чуть ли не сам тебя страховать и закрываться будет!

Петрович рассмеялся.

— Так что бери. От чистого сердца.

— Спасибо!

Я принял подарок, спрятал его в карман.

— Ну все, пошли работать.

Машина с грузом уже подошла, и мы двинули по коридору, как вдруг из самого хозяйственного отдела раздался знакомый голос.

— Подожди, — шепнул я Петровичу, сам осторожно выходя в торговый зал.

Возле прилавка стояла Леся, покупала хлеб.

— Привет! — не сдержался я, выходя чуть вперед.

— Привет! — ответила девушка обернувшись. — Что ты здесь делаешь?

— Работаю, — ответил я.

— А я хлеба зашла купить.

— Слушай, а что ты сегодня вечером делаешь? — решил я не упускать такого прекрасного случая.

— Вечером? — задумалась Леся. — Никаких планов не было.

— Тогда, может быть, сходим в кино?

— В кино? А что там сейчас показывают?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я понятия не имею, — честно признался я.

Лесю такой ответ развеселил.

— Приглашаешь девушку в кино, а сам не знаешь, что там показывают?

— Да и так ли это важно?

— А что важно?

— Важен твой ответ — да или нет?

— А если я скажу нет?

— Имениннику нельзя отказывать в день его рождения! — внезапно подключился Петрович, выскочив из подсобки, как черт из табакерки.

— Что?! У тебя сегодня день рождения?! — удивилась Леся, переводя взгляд то на меня, то на старика.

Я зыркнул на Петровича, но тот, довольно улыбаясь, лишь кивнул мне, словно говоря — не стоит благодарностей.

— Ну так что, составите компанию молодому человек? — продолжил он, обращаясь к Лесе.

— Петрович, угомонись! — прошипел я.

Тот захохотал еще сильней, вскинул руки вверх, словно сдаваясь. Начал отступать спиной назад.

— Все! Удаляюсь!

Проследив, что старик действительно ушел и не выскочит опять со своей помощью, я вновь обернулся к Лесе.

Та широко улыбалась.

— Отказать имениннику я не имею права! Давай сходим в кино сегодня.

— Правда? — не смог сдержать я радости.

— Правда, — рассмеялась девушка.

— Тогда до вечера?

— До вечера.

Леся помахала мне на прощанье и упорхнула на улицу. Я же остался провожать ее мечтательным взглядом и даже когда зашла завскладом не сразу пошел разгружать машину.

Все оставшееся время Петрович смотрел на меня озорным взглядом и лишь тихо приговаривал: «молодежь!»

В голове было много планов. Предвкушая приятный вечер, я шел домой, чтобы переодеться пойти с Лесей на свидание. Насвистывал мелодию и был в приподнятом настроении. Но на подходе к подъезду меня перехватил Костя.

— Ты чего тут? — запыхавшись, спросил он.

— А где же мне еще быть? Вместе вроде со школы возвращались, ты в свою сторону пошел, я — в свою.

— Ты что, не знаешь?! Всех в «Снежный барс» срочно вызывают!

— Костя, мне сейчас не до «Снежного барса». Я завтра туда схожу, отработаю занятие. Сейчас некогда.

— Дубинин сказал срочно сбор всех!

— Костя, мне правда не до этого. Скажи Дубинину, что я готов понести наказание, отбегаю штрафные круги и даже триста отжиманий сделаю, как он любит. Но не сегодня. У меня сейчас другие планы.

— Дела такие, Андрюха, что важней нет. Это не Дубинина прихоть собрать сейчас всех. Змей этот собирает, как его? Кайрат Айдынович.

— Зачем? — выдохнул я, понимая, что дело действительно может быть важным.

— Кажется, наверху, — Костя многозначно тыкнул пальцем в небо, — созрело решение кого будут отправлять в спецлагерь подготовки для восхождения на Пик Победы.

— И это решение…

— Верно, — кивнул Костя. — Это решение и фамилии прошедших они объявят прямо сейчас.

— Я не могу… — с трудом выдавил я.

Меня словно швырнули на перепутье. С одной стороны — свидание с девушкой моей мечты, с другой — другая мечта, а именно поднятие на Пик Победы. И как тут выбирать?

— Ты чего? — не понял Костя.

— Я сегодня свидание Лесе назначил. Я не могу его отменить.

Это и вправду было бы очень глупо — сначала назначить ей его, а потом спрыгнуть. Сразу бы перешел в категорию чудаков на букву «м».

— Да не переживай ты так, — махнул рукой Костя. — Она ведь в отборе участвует. А значит, тоже там будет.

Этот довод успокоил меня. Как я сам не смог до этого додуматься? Там и встретимся. Не кино конечно, но все же.

— Хорошо, пошли, — кивнул я, и мы двинули до «Снежного барса».

До секции мы добежали за считанные минуты. Там уже толпилась молодежь, взволновано обсуждая предстоящее. Ни Дубинина, ни Кайрата Айдыновича видно нигде не было.

Слухи крутились разные и темы разворачивались стремительно. Кто-то кому-то украдкой, пока ждали, рассказал анекдот, тот ответил: «хорошая шутка». Третий услышал, да не так. И потекло по толпе — собрали их всех тут ради хохмы, не будет никакого сегодня объявления отобранных. Загалдели, забурлили.

Потом, перекипев, успокоились. Но ненадолго. Кто-то спросил про списки — зачитывать их будут или повесят на стену? И вновь пара слов родило целую теорию — никого не возьмут, списки давно куплены, а их собрали только чтобы сфотографировать для отчета.

Не известно, сколько бы все это продолжалось и чем закончилось, если бы из-за угла не выручил Дубинин. Он был взъерошен, зол. Рядом с ним степенно и с некоторой ленцой шествовал Кайрат Айдынович.

Но на них внимания я не обращал. Я искал взглядом Леся и все не мог ее найти. Неужели она не пришла?

— Ты Лесю не видишь? — спросил я у Кости.

Тот покачал головой.

— Не только Лесю не вижу, но и из их группы вообще никого нет! — сказал он, высматривая в толпе людей. — Странно. Вроде всех должны были собрать. У Дубинина бы спросить, да он что-то сегодня злой как собака.

— Он в последнее время все время злой как собака, — сказал Володя, подходя к нам.

— Заходите, — сказал тренер, открывая зал.

Толпа повалила внутрь.

В былые дни Дубинин обязательно бы сделал всем строгий выговор и заставил бы всех успокоиться и войти нормально, без давки. Но сейчас просто безразлично смотрел, как подростки толкаются на входе, желая зайти первыми, словно это могло как-то помочь пройти отбор.

Наконец, мы оказались внутри. Выстроившись в кривую дугу, мы замолчали, взирая на Кайрата Айдыновича.

Тот спрятал руки за спину, сгорбился и со стороны походил на старого ворона, который хочет выклевать нам глаза.

— Внеочередная аттестация прошла, — произнес он, улыбнувшись. — Рассмотрели все ваши кандидатуры. Внимательно изучили. И не только в части ваши физических способностей.

При этих словах он вдруг выцепил из толпы меня взглядом и надолго остановился на мне. Его взгляд не понравился мне, недобрый, ядовитый. Я понял, что Петрович оказался прав и за нами следили не только во время тренировок. Что они нарыли? По взгляду Карата Айдынович — такое, чего хватит не на одну статью для меня.

Списки отобранных явно составлялись не одним им. Это я понял, когда Кайрат Айдынович назвал несколько фамилий претендентов, на которых все тренировки ворчал и говорил в открытую, что они точно не пройдут дальше.

— Сидоров, Коротков, Иванович, Костарев…

— Костарев?! — прошипел Костя, — Он сказал — Костарев? Этот урод прошел отбор?

— Тише ты! — шикнул кто-то с задних рядов.

Возмущение Кости мне было понятно, я и сам негодовал, но выбор такой был ожидаем. Их теплая встреча была красноречивее любых слов. Впрочем, в долгосрочной перспективе это было глупо. Подготовка Костарева оставляла желать лучшего, хоть он быстро и учился. Он явно не успеет набрать нужную форму к восхождению.

— Володя, ты прошел! — шепнул Генка, услышав знакомую фамилию.

Парень светился от счастья и, кажется, еще до конца не поверил в то, что его назвали. Но переспрашивать было нельзя — Кайрат Айдынович зачитывал имена быстро, без повторений.

Поздравляли друзей коротко, без долгих речей, просто хлопнув по плечу или шепнув «молодец!», никто не хотел за болтовней пропустить и свою фамилию. Я тоже слушал внимательно, радуясь, когда назывались знакомые имена. Взяли Генку, Костю. Через некоторое время назвали Марину, Клима. Еще через десяток фамилий появился Артем. Мне же все не было.

Отобранных уже набиралось порядочно. Радостные, они расслабленно стояли в стороне, гудели, словно улей. На них шикали, просили быть потише, но это действовало не долго.

Чем больше росла компания тех, кто прошел отбор, тем больше взглядов было устремлено на меня. Смотрели на меня с удивлением и некоторым сожалением. Все знали, что мои физические данные позволяли мне с лихвой пройти отбор, но понимали, что ситуация не простая и какие-то странные натянутые отношения с Кайратом Айдыновичем могли повлиять на выбор. Однако никто не мог поверить до конца — неужели из-за этого меня зарубят и не дадут пройти дальше?

И радостный ропот скоро сменился на недоуменное ворчание.

— Что же нам теперь, перед этим Айдыновичем выслуживаться придется? — спросил кто-то. — Чтобы дальше пройти? А если кто-то другой в немилость к нему попадет, он и его отправит домой, не смотря на достижения?

— Вон, Костарев без двух дней неделю ходит на тренировку, а уже прошел. И все потому, что друг этого Айдыновича, — поддержал другой.

— Задницу придется целовать змею этому, чтобы пробиться хоть куда-то, — добавил третий.

По толпе прошелся нехороший шорох. Ситуация становилась напряженной и это чувствовалось всеми. Радость победы была уже не такой приятной.

Кайрат Айдынович даже на мгновение перестал зачитывать фамилии и оглядел зал, пытаясь понять, почему воздух мгновенно наэлектризовался. Несколько десятков злобных взглядов колко встретили его, и он даже на некоторое время растерялся, обратно уткнувшись в бумажку.

— Где Герасимов? — раздался первый грозовой раскат из толпы.

— Кто это там сказал? — мгновенно переменился в лице Кайрат Айдынович и принялся внимательно смотреть на стоящих. — Кто это там сказал, я спрашиваю!

Ему не ответили и спросившего не сдали.

— За себя беспокойтесь, — злобно произнес Кайрат Айдынович. — А то и пересмотреть могу списки, и укоротить — итак слишком много людей вышло.

Это должно было утихомирить людей, но сыграло абсолютно противоположную роль. Толпа заволновалась еще больше. Все вдруг поняли, что положение их и победа — не стоит и выеденного яйца. Они вышли во второй тур лишь потому, что их просто не заметили, и они никому дорогу не перешли.

— А ну успокойтесь! — рявкнул Кайрат Айдынович. — Успокойтесь! Я еще не весь список зачитал.

Эта фраза утихомирила людей, они замолчали, но молчание это было таким, что готово было в одно мгновение перерасти в шторм.

— Герасимов, — с явной неохотой произнес Кайрат Айдынович. — Всё, всех назвал.

Меня он поставил последним, хотя всех зачитывал по алфавиту. Специально, чтобы заставить понервничать.

— Андрюха, молоток! — хлопнул меня по спине Костя.

Со всех концов зала начали выкрикивать:

— Молодец!

— Ура!

— Вот теперь по честному!

Не сразу я понял, что прошел первый этап. Все казалось, что фамилию назвали мою просто так, чтобы что-то сказать или обратиться. Но когда по плечу уже начали хлопать сразу пять рук, понял, что прошел отбор.

— А что со старшей группой? — спросил кто-то из толпы. — Где они?

Старшая группа — та самая, где занималась Леся, — отсутствовала на оглашении результатов полным составом, и вопрос был логичным.

— Это вас не касается, — грубо ответил Кайрат Айдынович. — Теперь о главном. Всех, кого я назвал, отобраны для прохождения двухмесячной подготовки в специальный спортивный лагерь. Два месяца — это не полный срок обучения. Это время, за которое вам нужно будет себя показать. По истечении двух месяцев мы отсеим половину из вас.

По залу прошелся удивленный ропот.

— Еще через два месяца — оставшаяся половина подвергнется отсеиванию. И так, пока не останется группа, которой и будет поручено главное задание.

— А школа? — спросил кто-то робко из задних рядов.

— На время обучения в лагере школа отменяется — необходимое распоряжение уже отдано. Вернувшиеся продолжат обучение и им нужно будет догонять сверстников. Те, кто останется… с ними решим отдельно. Для нас не решаемых вопросов не бывает.

Он хищно зыркнул на нас.

— Сейчас же все домой, собираться, — хмуро произнес Кайрат Айдынович. — Завтра ровно в восемь ноль-ноль, отсюда будут отъезжать автобусы в лагерь. Автобус никого ждать не будет, опоздавшие уходят обратно домой. Список вещей, которые необходимо с собой взять, весит на дверях. Ничего не забываем и не опаздываем, автобус ждать не будет. Всё, расходимся.

И широкими шагами покинул зал.

Толпа загудела. Начали обсуждать новости, потом потекли к двери, чтобы прочитать список.

Я же рванул прочь из зала.

До кинотеатра я добежал минут за восемь. Но там Леси не было. Я оббежал все, заглянул в каждый закуток, даже просочился в зал, осторожно осмотрел ряды, но девушку не нашел. Глянул на часы. Опоздал на двадцать две минуты. Не так много, но и не так мало. Не дождалась? Или что-то другое? Почему не было всей ее группы на собрании? Может, в этом кроется ответ? А может быть, вся их группа просто не прошла отбор и поэтому их не вызвали?

В любом случае свидание было сорвано, о чем я сейчас сильно сожалел. Все же нужно было идти сюда — информацию о том, что я прохожу на другой этап, могли сообщить и без моего участия.

Ох, как же глупо и убого я сейчас выгляжу в глазах Леси! Пригласил, а сам не пришел. Придурок. Даже в глаза стыдно будет ей посмотреть.

С этими невеселыми мыслями я двинул домой. Времени на сборы было очень мало, а мать даже не знает еще о том, что мне придется бросить школу и на несколько месяцев уехать из дома.

Но все оказалось куда более серьезней, чем я ожидал.

С порога никто не встретил, что было удивительно — мать обычно выходила в коридор и обменивалась парой фраз. Сейчас свет везде был выключен, и только в кухне горела неярко лампочка.

Я разулся, закрыл дверь. Хотел было пойти к себе в комнату, но чутье подсказало, что нужно заглянуть в комнату, где была мать. Она там оказалась не одна.

— Отец? — удивленно произнес я, видя знакомого человека, сидящим за столом.

Стол накрыт не был, и стоял лишь только стакан с водой.

— Андрей, — произнес отец.

Мать глянула на него, потом повернулась ко мне.

— Андрей, присядь. Нужно поговорить.

Эта фраза мне не понравилась, но я послушно сел на табурет.

— Что случилось? — осторожно поинтересовался я.

— Это мы у тебя хотели узнать, — с нажимом произнесла мать.

— Аня, я сам, — мягко произнес отец.

И повернулся ко мне.

— Андрей, что происходит?

— Вы о чем?

— Давай не будем ломать комедию.

Мне захотелось послать их куда подальше с этими глупыми разговорами, но я взял себя в руки, спросил:

— Может, скажете, все же что происходит, и о чем вы хотите со мной поговорить? Я не экстрасенс, чтобы предугадывать ваши мысли. Если же хотите и дальше делать то, про что сейчас сами говорили, а именно ломать комедию, то пожалуйста. Но уже без меня.

Это возымело действие. Гнев и раздражение родителей прошли.

— Андрей, — уже другим тоном произнес отец. — Ты попал в какие-то неприятности?

— С чего вы так решили?

— С того, что на меня вышли одни очень… важные люди, назовем их так и настойчиво попросили поговорить с тобой.

— И о чем же? — настороженно уточнил я.

— О твоем увлечении. Об альпинизме.

— И что в этом не так?

— Ты с кем-то в школе подрался? — вдруг сменил тему отец.

— Да, но причем тут это?

— Если бы я знал! — нервно хохотнул отец. — Может быть и не причем. Может быть все не причем. Но ты где-то вляпался не в ту историю. Я просто не знаю, что именно сейчас ты делаешь.

— А если бы немного больше интересовался сыном, то знал! — не упустила случая уколоть мать.

— Аня, перестань! Сейчас не время. Андрей, — отец вновь повернулся ко мне. — Ты можешь объяснить, что происходит? Я правда не знаю в какие игры ты ввязался, но те люди, что ко мне подходили, они не простые. Очень не простые. И они предупредили меня, чтобы я поговорил с тобой. Я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке. А те люди, — отец нервно сглотнул, — они могут сделать так, чтобы у тебя были проблемы. Большие проблемы.

— Господи!.. — выдохнула мать, закрыв лицо руками.

— Ерунда какая-то, — произнес я.

— Нет, Андрей, — покачал головой отец. — Не ерунда. Расскажи. Я прошу тебя. Ругать мы тебя не будет. Я пришел, чтобы помочь тебе. Мать сказала, что ты с кем-то подрался, Может быть из-за этого все эти непонятные намеки?

— Костарев, — произнес я. — С ним я подрался.

— Знакомая фамилия, — задумался отец.

— Они через улицу жили, — произнесла мать. — Помнишь, отец у него такой был, кучерявый?

— Да, точно, — ответил отец. И качнул головой: — Не то. Отец у него имеет должность, но не то. Что-то может еще?

— Больше ни с кем я не дрался, — хмуро ответил я.

— Тогда не понимаю. В кружке ничего не происходило?

Тут пришлось ответить не сразу, аккуратно взвешивая каждое слово.

— Ничего криминального не произошло. Был отбор в поход. Я его прошел. И завтра мы отправляемся…

— Куда направляетесь? — тут же всполошилась мать.

— В лагерь. Там будут тренировки.

— И надолго?

— На некоторое время.

— Насколько? — с нажимом спросила мать.

Говорить правду было смерти подобно, я понимал, что скандала не избежать, потому приврал:

— Точно не знаю. Надеюсь, что не так долго, что ты успеешь соскучиться.

Это подействовало, мать немного успокоилась.

Но вот отец не находил себе места.

— Андрей, и все же, постарайся подумать. Кому ты перешел дорогу?

— Я не знаю.

Отец поднял стакан трясущимися руками, отхлебнул. Потом хриплым голосом сказал:

— Вот что. Не езжай на эти сборы. От греха подальше.

— Что?! — сдержаться я не смог, хотя следовало бы.

— Наверное, отец прав, — поддержала его мать. Оставайся, Успеешь еще налазиться на свои горы.

— Но я хочу!

Это было бесполезно. Отец был непреклонен.

— Не надо. Дело очень серьезное. Люди мне сказали…

— Да плевать на этих людей! — взорвался я. — Что теперь, каждого толстолобого начальника бояться и как мышь сидеть, поджав хвост?

— Ты что! — всполошился отец. — Тише!

— Я поеду на сборы. Точка.

— Но…

— Не обсуждается, — отрезал я.

— Мы — твои родители! — подскочила с места мать.

— Мне уже восемнадцать, если вы не забыли. Я сам уже принимаю решение о том, что мне делать, а что нет. На этом считаю наш разговор законченным. Спокойной ночи.

И с этими словами пошел к себе в комнату.

Я был взвинчен, зол, но довольно скоро отошел — сказалась усталость. Достав из-под кровати рюкзак, я собрал необходимее вещи (благо шкаф с ними находился в мое же комнате) и плюхнулся в кровать. Меня морило в сон. Родители еще некоторое время сидели на кухне, что-то в тихо обсуждали, но не кричали и даже пили чай — до комнаты доносился мерный свист чайника. Под этот свист я и уснул, посчитав, что вопрос исчерпан.

Утром проснулся я рано, еще до будильника, полный сил и бодрости. Предвкушая увлекательный день, быстро заправил кровать, сделал зарядку. Посвистывая, глянул на собранный рюкзак. Он вызвал в теле приятное волнение. Скоро. Совсем скоро.

Наверное, стоит поговорить с матерью. Успокоить ее, уверить, что все будет в полном порядке. Все-таки вчера разговор закончился на нерве и эмоциях.

Я подошел к двери из комнаты, толкнул ее, и… она не открылась.

Что за черт?

Я вновь дернул дверь. И вновь она не поддалась. Заперта! — обожгла догадка.

Я принялся долбить в нее, в надежде, что это какая-то случайность — может быть, упало что-то и подперло ручку. Или петли заклинило. Надо постучать, чтобы мать услышала. Она откроет.

Но в глубине души я понимал, что это никакая не случайность. И белый листок, свернутый в несколько раз и лежащий на полу, около щели в двери, красноречиво об этом говорил.

Я поднялся его, прочитал.

Ошарашенный, я глянул на часы. Они показывали без четверти восемь.

«Автобус никого ждать не будет, опоздавшие уходят обратно домой», — вспомнил я слова Кайрата Айдыновича. До окончания моей судьбы оставалось ровно пятнадцать минут. И одна дубовая запертая дверь.

Есть такая бородатая шутка, про то, что только у нас заборы делают из досок, а мебель и двери из опилок. Так вот, в Советском союзе все делают из досок. Из хороших таких досок сороковок. Которые просто так плечом не выломаешь. И табуретки, которыми эти самые двери подпирают, тоже из досок делают. И если тебя закрыли в комнате, где стоит эта самая пресловутая советская дверь, да еще табуреткой поджали, то шансов у тебя выйти ноль.

Я некоторое время пытался высвободиться плечом, но только отбил его. Бесполезно. К тому же есть большая вероятность, что входная дверь тоже закрыта, а мой ключ заботливая мать забрала с собой. Все ради того, чтобы ее любимый сыночек никуда не шмыгнул.

Мне раздиралось от злости. Как так можно?! Просто взять и закрыть взрослого человека в комнате?! И не было мне так больно — в жизни всякое бывало, и запирали меня случайно, — если бы не одно обстоятельство. Сейчас возле секции «Снежный барс» меня ждет автобус. Ровно до восьми часов. А потом уезжает, причем навсегда из моей жизни. И прощай мечта покорить Пик Победы.

Я выругался. Досада и бессилие душили. Я ничего не мог поделать и лишь бился кулаком в неприступную дверь.

Потом, немного успокоившись, присел на кровать. Взгляд мой упал на рюкзак. Что-то зашевелилось в голове, опасное, дерзкое, коварное. Я перевел взгляд на окно.

Седьмой этаж. Около двадцати метров от земли. Не так уж и много.

Я вновь глянул на рюкзак. Вчера собирал я его тщательно, ничего не забыл. И даже веревку взял, которая лежала под кроватью в качестве запасной. Так, на всякий случай. А еще карабин имелся. Тот самый, который мне Петрович подарил. Самодельный. Улучшенной модели, если верить старику.

Двадцать один метр. Веревки должно хватить. У меня не «сороковка» конечно, но тоже сгодиться.

Закрепить в верхней точке, карабин вщелкнуть в страховочную беседку, заправить в него верёвку специальным узлом, чтобы обеспечивал трение при спуске.

Безумие! Безумие! — мигали красным все эмоции. Но я живо спрятал их в самый дальний участок, не давая возобладать над собой. Только холодный разум. И он говорил мне — это вполне возможно. Если справиться с самим собой.

Вот так испытание.

Я подошел к рюкзаку, развязал его. Ледяными пальцами достал веревку. Огляделся.

Батарея. Чугунная, крепкая. К такой крепить в самый раз будет.

Времени оставалось совсем мало, и потому я принялся действовать решительно, не смея даже на мгновение усомниться в том, что делаю.

Первым делом я выкинул рюкзак с вещами в окно. Это был больше психологический шаг — показать самому себе, что мосты все сожжены и назад дороги нет. Действовать. Только действовать.

Рюкзак плюхнулся в траву. На мгновение подумалось, что звук падения моего тела будет точно такой же, как у этого рюкзака — глухой, суховатый. Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

— А кто сказал, что будет легко? — вслух произнес я, делая обвязку.

Потом, немного подумав, взял записку, оставленную матерью, и написал огрызком карандаша:

И вновь засунул бумажку в щель под дверь, теперь уже с обратной стороны.

Двинул к окну.

Настало время в полевых условиях показать, чему я выучился на тренировках. Руки предательски потрясывались. Я пытался успокоиться, но один только вид на окно заставлял мою спину покрыться потом. Сигать с седьмого этажа — пусть и с верёвкой, — мне еще никогда не приходилось.

Карабин Петровича и в самом деле оказался на удивление удобным. Я несколько раз щелкнул им, примеривая к руке. Он лежал как влитой. Да и сам хитрый механизм муфты позволял зацеплять его одним легким движением, не тратя лишнее время на закрутку.

Я встал на подоконник. Подошел к распахнутому окну. Глянул вниз.

И тут же выругал себя за это. Нельзя смотреть вниз. Ни в коем случае. Только страху добавится — а толку никакого.

Пальцы вцепились в веревку. Змеиные мысли о том выдержит ли она я погнал прочь поганой метлой. Выдержит. Это же не бельевой шнурок, а настоящая альпинистская веревка, имеющая солидный запас прочности. На такой десятерых меня можно вниз спустить. Так. Вдох и выдох.

Сосредоточенность. Ледяная. Каменная.

Я повернулся спиной и начал спуск.

И едва сделал шаг вниз — как все, что беспокоило и пугало вмиг пропало. Теперь для меня были реальными только высота и веревка.

И спуск.

Ранее утро и окна, выходящие на пустырь, помогли отвести от меня лишние взгляды. В противном случае я спустился бы уже к наряду милиции, ожидавшему внизу. Если бы вообще смог закончить свое безумное дело. Сейчас же вокруг было тихо и казалось, что я не на многоэтажке, а на скале.

Я чувствовал, как пружинит веревка, как покачивает меня ветер и как выше, на карнизе девятого этажа, воркуют голуби, явно удивленные такому неожиданному гостю.

Теперь главное в соседском окне хозяина или хозяйку не увидеть. Иначе скандал будет знатный. А то и вовсе как в том мультфильме «Ну, погоди!», где Заяц веревку Волку перерезал, когда тот лез по ней. Вот выглянет какая-нибудь сердобольная бабушка в окно, увидит пыхтящего человека и подумает чего плохого. Вор ли к ней в квартиру пробирается, али насильник коварный — и ножницами перережет веревку. Чик! — и прощай шпиён вражескай.

От нервов меня потянуло смеяться. Я вдруг живо представил эту картину — бабушка божий одуванчик режет единственную ниточку, сохраняющую мне жизнь, — и мне стало истерично смешно.

Смех рвался из груди, сотрясая всего меня, колючий и обжигающий.

«Успокойся!» — шипел я сам на себя, но все было напрасно.

Хохот битым стеклом рвался наружу.

Чтоб тебя!

И только когда взмокшие от пота руки не смогли прочно удержать карабин, и я дернулся вниз, едва не упав, смех как рукой сняло.

Я завис на страховочной петле. Не схватился бы «пруссик» — и лежал бы я сейчас рядом с рюкзаком, такой же тряпочный и неживой…

Сердце забилось сильней. Я сделал несколько глубоких вдохов и продолжил спуск.

Нога, наконец, встала на землю через одну минуту минуту после начала спуска, хотя мне показалось, что прошла целая вечность. Неужели все?

Нет, не все. Теперь марш-бросок.

Я отстегнул карабин (веревку пришлось оставить), схватил рюкзак и рванул в «Снежный барс». Времени оставалось катастрофически мало.

Рюкзак бил по спине, словно недовольный тем, что я его выбросил с седьмого этажа, а сам при этом благополучно спустился по веревке. Глаза застилало потом. Но я рвал из последних сил.

На пешеходном перекрестке пришлось остановиться — загорелся красный сигнал светофора. Хотя желание было мчать вперед, нарушая все мыслимые правила, лишь добраться вовремя. Но я остановил в себе это гибельное желание. Глядя, как едут машины и стоят на переходе люди, я испытал неприятное чувство дежавю. Именно так я и погиб в своем мире — пошел на красный и попал под колеса. Даже сейчас «мурашки» по спине от этих жутких воспоминаний.

Так что спешить сейчас нельзя. Уж лучше дождаться зеленого. Правда поднажать придется еще больше.

А бежать осталось… я прикинул в уме маршрут. Прилично. За оставшееся время преодолеть явно не получиться. Только если рвануть через дворы…

Едва вспыхнул зеленый свет, как я вновь побежал вперед. В подворотнях за мной увязались собаки, с визгливым лаем пытаясь нагнать. Не получилось. Мое желание успеть было явно сильней их желания меня покусать.

— Ошалелый! — буркнула бабка вслед, пригрозив мне кулаком. Потом принялась разгонять стаю дворняжек, гоняя их мокрым бельем, которое развешивала сушиться на веревке. — Окаянные!

Когда я подскочил к клубу, все уже почти погрузились, а автобус был заведен и прогревался. Водитель пинал колесо, курил, что-то недовольно бурчал себе под нос.

— Где ходишь?! — воскликнул Володька, увидев меня. — Живо садись! Я еле уговорил водилу подождать. Кайрат Айдынович со списком ходит, сверяет. Про тебя уже пару раз спрашивал, я соврал, что где-то тут ошиваешься, среди толпы.

— Спасибо! — выдохнул я, немного переведя дыхание. И оглянулся. — Леся…

— Их группы нет, — понял меня с полуслова Володька. — Никого.

— Что-то слышно по этому поводу?

— Поспрашивал ребят — они тоже ничего понять не могут. В той группе много сильных парней было, ты и сам помнишь. Да та же Леся… Черт его знает, что там у этого Айдыновича творится. Видимо, забраковал он их всех…

— Время! — крикнул знакомый голос.

Это был Кайрат Айдынович.

Явился. Только вспомнишь — оно и всплывет.

— Время посадки закончилось! Кто не успел — до свиданья! Они сами приняли это решение. Отправляемся без них.

Он выскочил между двух автобусов, увидел меня. Скривился, словно съел горькую пилюлю, но ничего не сказал. Вместо этого подскочил к водителю и зашипел в самое лицо:

— Чего встал? Живо за баранку! Отъезжаем!

От такой наглости пожилой уже водитель растерялся и не нашелся что ответить, понуро пошел в кабину.

Автобусов было два. Мы с Володькой и Генкой разместились во втором, на самом заднем ряду. Парни веселились, живо обсуждали предстоящую поездку. Но у меня настроение куда-то пропало. Я думал о том, почему нет среди общего сбора группы Леси, и не мог найти ответа.

Автобусы отъехали от секции ровно в восемь. Впереди нас сопровождением ехала милицейская машина. Выехали из города, двинули быстрей. Вокруг плыл сонный пейзаж — поля, холмы, деревья. Иногда проскакивали населенные пункты.

Я начал клевать носом и даже заснул. Снилось разное, но в основном неприятное: то я убегаю от черной «волги», которой управляет Кайрат Айдынович и пытается меня задавить, то я падаю вниз, со скалы, то меня запирают в тесной, словно гроб комнате.

…Тренировочный лагерь располагался в глухом лесу. Окруженный со всех сторон плотным кольцом сосен, он был закрыт от посторонних глаз, словно это было какое-то стратегическое место, со складами оружия и ракет. Хотя, кто знает, может, так оно и было на самом деле? И даже местные, живущие в деревушке Черемушки, что стояла на противоположной стороне реки, не знали о существовании лагеря.

Я проснулся, смахнул рукой с лица остатки сна, глянул в окно.

Мы ехали на автобусе по разбитой гравийной дороге, свернули в сторону, и казалось, что поедем сейчас прямо по бездорожью. Но автобус нырнул в низину, зарычал, заревел, начал подъем, и мы вдруг увидели среди луговой травы две тропинки — след от протектора. По ним и двинули.

Ехали долго. Измотались, отбили копчики и когда автобус свернул в гущу леса, мы уже и не надеялись, что доберемся до темна в пункт назначения. Но машина остановилась, мотор заглох. Водитель высунулся со своего места, буркнул нам:

— Ну, чего расселись? Приехали.

Мы принялись выглядывать из окон.

— А где лагерь? — спросил Володька, вглядываясь в яркую зелень леса.

Я тоже глядел и ничего не мог понять.

— Отец, ты куда нас завез?

— Лагерь. Выходим, не задерживаем. Мне еще обратно пилить.

Не сразу я разглядел среди высоких деревьев какие-то конструкции — натянутые веревки, перекладины, сетки. В глубине леса едва заметно проглядывали силуэты домика.

К автобусу подошел высокий крепкий парень, весь загоревший почти до бронзы. Лицо худое, нос острый, и такой же острый взгляд.

— Привет, молодежь! — произнес парень, улыбаясь широкой белозубой улыбкой. — Выходим, будем знакомиться.

Мы вывалили на поляну, уставшие и помятые. Осмотрел нас пристально, удовлетворенно кивнул.

— Меня зовут Владимир Федорович Молодов. Добро пожаловать в тренировочный лагерь имени Нестерова.

Запоздало вышел Кайрат Айдынович. Судя по его помятому лицу, он всю дорогу крепко спал.

— Молодов, принимай людей. Пересчитаешь?

— Что они, коробки с яблоками, чтобы их считать? Все здесь, куда они денутся?

— Тогда распишись.

Кайрат Айдынович протянул парню списки, тот одним движением расписался, вернул документы.

Кайрат Айдынович удовлетворенно кивнул. Потом повернулся к нам.

— Это ваш новый тренер. Он будет заниматься вашей подготовкой.

— Не только я один, — мягко поправил его Молодов.

— Не важно, — отмахнулся тот. И вновь обратился к нам: — Я же буду следить за общими показателями. Всех, кто отстает — будем отправлять назад. Домой, к мамочке.

— Кайрат Айдынович, ну что вы нагнетаете? Все у всех получится, — попытался смягчить Молодов.

Но Кайрат Айдынович не унимался:

— Без всяких оправданий, в этот же день — домой. Не справился — домой. Нарушил дисциплину — домой. Не слушаешься тренера или меня — домой.

Он еще некоторое время перечислял любые действиям, по которым полагалось домой, пока, наконец, не устал и не пошел прочь, чтобы выпить чаю и поесть.

Молодов улыбнулся, подмигнул нам. Тихо произнес:

— Все у вас получится.

Эта простая фраза вселила в нас, поникших и грустных, новые силы. Мы оживились, заговорили.

— А это что? — кивнул Володя, указывая на веревки, развешанные по деревьям.

— Это — дороги, — объяснил Молодов. — Вы будете тренироваться на них, отрабатывать разные способы движения по маршруту и орагнизацию страховки. Да это только малая часть, можно сказать, элемент интерьера. В северной части лагеря гораздо больше всего имеется. Да успеете еще все опробовать! Сейчас хватай сумки и пошли в казармы. Размещаться будем.

Слово «казармы» резануло слух, повеяло чем-то солдатским, неприятным. Но, как оказалось, все было не так плохо. Жилище наше представляло огромное длинное помещение. По центру тянулся коридор, слева и справа которого виднелись двери — комнаты.

— В каждой по четыре койко-места. Стройся! На первый-четвертый рассчитайся!

Многие оказались сообразительными и выстроились как нужно, чтобы подгадать своих друзей, чтобы заселиться с ними в комнату. Мы тоже не зевали и вскоре нас — Костю, Генку, Володю и меня, — уже заселяли в седьмую комнату. Молодов конечно же просек это, но лишь улыбнулся — мол, молодцы, быстро сориентировались.

— Сейчас — размещение. Потом ужин и отдых. А завтра начинаем усилено тренироваться.

— А что именно будем делать? — спросил Артем.

Он, как оказалось, попал в компанию к Костареву и еще парочке парней сомнительной наружности. Не понятно, то ли специально он так сделал, то ли ошибся с расчетами.

— Много чего, — ответил Молодов. — Проще сказать, чего не будем, хех! Упор на физподготовку. Она будет разнообразной. Отрабатывать будем все группы мышц. Техническая подготовка так же в приоритете. Есть у нас тут стены, имитирующие и скалы, и лед, и сыпучие поверхности — гравий, скальник, пыль. На всем специфика разная — будем тренироваться. Техника страховки…

— Мы умеем! — буркнул Генка.

— Знаю, что умеете, — спокойно ответил Молодов. — Дубинин в этом плане хорошо все знает. Заодно и покажете мне, что умеете. Много предметов будет у вас — знание гор, медицинская помощь, основы геологии. В общем, та же школа. Так что не думайте, что сбежали от нее сюда!

— И что, в тетрадках тоже писать все будем? — проворчал кто-то из толпы.

— Нет, тетрадки нам не обязательны. Тетрадки в горы не возьмем, там они — лишний груз. Вот сюда записывать будем, — он постучал себя пальцем по виску. — Но конспектировать теорию — не запрещаю. Еще один немаловажный предмет — психологическая совместимость участников. Вот тут, ребята, держитесь. Сложный это урок. А может быть и испытание даже. Но не мне вас пугать, вижу есть у вас тот, кто с этим справляется лучше меня.

Все хохотнули, понимая, что Молодов имеет ввиду Кайрата Айдыновича.

Тренер хлопнул в ладони.

— На этом вводная часть закончена. По комнатам. Завтра предстоит сложный день вашей новой жизни.

«Еще одна новая жизнь? — улыбнулся я про себя. — Не слишком ли много для одного меня?».

Молодов ни единым своим словом не соврал. Мы провели спокойную ночь в своих комнатах — уснули сразу, едва легки, потому что сильно устали за день пути. А уже с утра начались испытания.

Нас поднял в пять тридцать громогласный рев, раздающимся в коридоре. Как оказалось, это был гимн Советского союза. Только вот динамики были настолько старыми, что звук больше напоминал хриплые завывания загнанного зверя.

И первой проблемой стало посещение душевой комнаты. Там сразу же образовалась огромная очередь и давка. Добраться до умывальника не удалось — пришел Молодов и бодро скомандовал выходить на плац. Теперь слово «казарма» приобретало все больше свое истинное значение.

Зарядка. На удивление она прошла хорошо, и лесной чистый воздух тому способствовал. Разминка. Растяжка. Бег. Подтягивания. Приседания. Кровь разогнать по телу оказалось очень приятно, а прохладный утренний ветерок только взбодрил еще больше.

Потом все, кто не успел привести себя в порядок, поспешно двинули умываться — через десять минут ожидался завтрак.

Там, в душевой, я и столкнулся с Костаревым.

Он был в окружении своей свиты, которую успел за столь короткий отрезок времени вновь сформировать вокруг себя. Среди них был и Артем. Остальных я не знал, видимо они занимались в параллели. Чем же Костарев подкупил их? Тем, что знает того, кто вершит нашими судьбами?

Парни стояли особняком, чуть дальше своего лидера, словно были не с ним. Но я видел, как после каждой фразы Костарева они хищно и одобрительно ухмыляются. В этот момент они напоминали мне стаю шакалов.

Первым разговор начал Костарев. Весьма странно начал.

— Ты знал, что юридически мы находимся на территории, подконтрольной только Министерству обороны Советского союза? — произнес он. — Так что если здесь произойдет убийство, то расследовать его будут военные прокуроры?

— К чему это ты?

— К тому, что есть у меня один знакомый военный прокурор. Он такой рассеянный. И вряд ли сможет найти истинного убийцу. Если я, конечно, об этом попрошу.

— Ты смешон, — произнес я. Хотел добавить «и мерзок», но сдержался. — Своими глупыми детскими угрозами о том, что у тебя есть связи, ты вызываешь только смех.

Моя попытка спровоцировать Костарева не возымела успеха. Он хитро спросил:

— Думаешь, я блефую?

— Думаю, что тебе пора пить таблетки — что-то ты разбушевался.

А вот это подействовало. Костарев задышал чаще, ноздри его начали подрагивать. Так-то лучше, из равновесия я его вывел. Теперь осталось понять, что он намеревается делать. И опередить его.

— Хочешь поговорить?

— Хочу раз и навсегда решить наш вопрос.

— Разве он не решен? Думаю, уже все давно сказано и понятно.

— Мне не понятно! — сквозь зубы поцедил Костарев.

— Хочешь драться? Прямо здесь? Своих помощников тоже поможешь подсобить? Только имей ввиду, что бить я буду всех. Хоть раз, но синяк под глазом или другую метку оставлю. Догадываешься зачем? Вижу, что догадываешься. А вот твои ребятки что-то тормозят. Отметки и синяки — это доказательство того, что вы все тоже участвовали в потасовке. И белый билет для дальнейшего отбора. Вас всех отправят обратно домой.

— И тебя отправят, — злобно прошипел Костарев.

— Только твоим слугам от этого легче не станет. Ведь так?

Я глянул на Артема. Тот потупил взор. Я попал в самую десятку. Никто не хотел возвращаться назад. За чьи-то внутренние не понятные склоки никто страдать не желал.

Костарев обернулся, злобно зыркнул на свою свиту. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но разумно промолчал. Повернулся ко мне.

— Сегодня вечером. За казармой, где туалет. Ты и я. Один на один. Решим вопрос раз и навсегда.

— Как тебе будет угодно, — ответил я, хотя и понимал, что это ловушка.

Наверняка там будет сам Кайрат Айдынович сидеть и ждать того, как я явлюсь туда, нарушая правила лагеря и распорядок.

Ловушка. Вполне ожидаемая и простая. Возможно, придуманная даже самим Кайратом Айдыновичем. Если это так, то я был о него более высокого мнения. Мог бы что-то и более изощренное сделать. Впрочем, если эта схема действенная, то зачем все усложнять?

Прилюдно отказываться от вызова на дуэль было нельзя. Его либо принимают, либо, поджав хвост, бегут. Я выбрал первый вариант. И нужно как можно скорей продумать все варианты развития событий.

Сейчас же — тренировки.

Я двинул на плац.

Начинались основные занятия. Толпа вывалила приличная, но все быстро были распределены на несколько групп, которые отправили покорять стенки. Молодов, придерживаясь какой-то своей традиции, заварил себе в алюминиевую кружку крепкий чай и сел на лавочке. Он лениво наблюдал, как мы штурмуем тот или иной маршрут и делал каждому замечания.

— Давайте, покажите, чему вас научил Дубинин. Выкладываемся! Не шлангуем! Я хочу видеть ваш потенциал. Вот ты, да ты. Как фамилия? Хорошо, Леша Носков. Только вот так руку не кидай, Леша Носков, мышцы повредишь. Мягче. Вот так. Молодец! А вот ты, да. Слава Горбенко? Хорошо, вижу у тебя большой потенциал. Далеко пойдешь. Без замечаний, так и продолжай. А ты. Как фамилия? Как? Пупеев? Пузеев? Значит так, Пузеев, руки у тебя крепкие, вижу. Только это не значит, что нужно нам инвентарь ломать. Нежно. Как с девушкой. Хорошо.

Я выкладывался по полной. Сначала преодолел первый маршрут, самый легкий. Потом пошел на второй. Он оказался гораздо сложней первого, но и его я победил. Потом третий.

А вот тут пришлось повозиться. Стенка была построена хитро, и имела минимально число зацепов. Но даже не это заставляло меня раз от раза срываться вниз и повисать на страховке.

— Не могу я третий маршрут пройти! Хоть убейся — не могу! Приходится на четвертый немного залезать, чтобы карниз этот проклятый с боку обойти, — с досадой выпалил я, потирая стертую в кровь ладонь. — Там карниз слишком большой, сдвиг у него, наверное, на метр, а то и больше.

— Точно, — кивнул Молодов. — Метр, так и есть.

— Невозможно такой взять!

— Никто не может, — спокойно ответил тренер. — На то и расчет.

— Как это? — не понял я.

Такого ответа я явно не ожидал.

— Это специально мы сделали такой сложный маршрут на третьем пути. И карниз такой смастерили тоже специально. Ты прав, там на метр вынос идет. Ровно метр. Чем больше новички по нему будут ходить, пытаться карниз этот преодолеть, и пытаться пройти без страховки — тем лучше.

— Не понимаю. Почему?

Молодов хитро улыбнулся. Ответил:

— Потому что этот маршрут вдалбливает в головы новичков одну важную мысль: страховка — превыше всего. И разумное построение маршрута. А многие пытаются щеголять, соревноваться, пытаться перед друзьями своими рисоваться. Мол, смотри, как могу. А на высоте это их бахвальство и подводит в самый неожиданный момент. Так что лучше пусть здесь падают на сетку, мозоли натирают, шишки набивают, чем там, в горах. Там сетки не будет. Только несколько сотен метров вниз и острые камни в конце.

— Но ведь обходить неудобно! Идти справа нужно, потом долго бить шлямбур. Мороки сколько! Гораздо быстрей, если бы сразу, прыжком преодолеть.

Молодов рассмеялся.

— В горах вообще все неудобно — и страховку крепить, и выступы искать, и по отвесной скале вверх лезть. Привыкайте.

Мы на некоторое время замолчали. Молодов пил чай, такой крепкий, в каком, наверно, и гвоздь раствориться может. А я смотрел на третий маршрут, размышляя.

Карниз. Так у альпинистов называют сдвиг в стене, нависающий над склоном или стеной выступ. Идет скальный массив, отвесный, прямой, как будто и в самом деле стена. А потом где-нибудь по середине резко выступает вперед. Идешь вверх — и вдруг утыкаешься головой вниз карниза. И все. Потолок. Как дальше идти? А ведь карниз потом продолжается такой же стеной — нет там чего-то вроде полочки или места, куда можно встать. Бывает конечно, хоть и редко, что над скальным карнизом есть площадка или выполаживание — но это крайне редко.

Верно Молодов сказал и вроде бы все понятно — специально так сделано, для отработки приема. Но ведь можно и иначе. Да, смертельно опасно. Но вот если бы…

— А что, если подойти к карнизу не вплотную? Оставить расстояние, равное расстоянию карниза. В данном случае — метр. А потом…

Я задумался, чтобы подобрать нужные слова и донести Молодову свою мысль.

— Потом толчковой ногой направить тело вверх, прямо на карниз, в потолок. Гравитация оттянет тебя, отклонил траекторию полета вниз, на нужную точку и ты ухватишься за выступ или маленькую полочку. Да, вероятность зацепиться за что-то на невидимом снизу участке стены близка к нулю, но ведь попробовать можно! К тому же ниже страховка, она подхватит в случае чего.

Молодов долго и пристально смотрел на меня. Потом очень серьёзным тоном спросил:

— Сам до такого докумекал? Или подсказал кто?

— Сам, — честно ответил я.

— Ишь ты, братец! — рассмеялся Молодов, хлопнув меня по плечу. — Да ты рывок Нестерова никак придумал повторно!

— Какой еще рывок Нестерова? — не понял я.

— Да ты что? Нестерова не знаешь?!

— Знаю, — смутился я. — Это его именем лагерь назван.

— Именно. Нестеров, Семен Павлович. Легендарный альпинист, мастер спорта, на его счету на его счету десятки первопрохождений на сложнейшие маршруты Союза, практически все семитысячники, обладатель ордена Ленина. Великий человек! Именно по его инициативе был дан старт строительству этого лагеря. Жаль, не дожил Семен Павлович до времени, когда лагерь уже был открыт.

Молодов тяжело вздохнул, отпил чаю.

— Так вот именно Нестеров разработал свой легендарный прием — рывок. Так он его назвал. Когда они с группой планировали подъем на юго-западную стену пика Коммунизма и изучали маршрут, в одном из мест их пути, на пяти с половиной тысячах метров, проходил один такой вот карниз.

Молодов кивнул на стенку, с которой я недавно спустился.

— Карниз по ширине маленький, но вынос большой — ровно метр. Его обычно всегда обходят, когда маршрут составляют. Да, затрата времени идет, но не в сравнение с тем, сколько понадобится, чтобы карниз этот преодолеть. Там, выше того участка, идет маршрут — просто сказка. Около пятисот метров хорошего удобного прохода. Но — мимо. Мешает известный карниз.

Нестерову этот участок покоя не давал. Альпинист понимал, что реши он проблему с карнизом — и сэкономит кучу времени. А время тогда играло важную роль — синоптики сказали или спешить группе нужно, или откладывать на неопределенный срок восхождение из-за идущего циклона.

По сути, нужно только первому поднимающемуся преодолеть карниз, закрепить страховку, пробить искусственную точку опоры.

И Нестеров принял решение как руководитель группы — идем. Прямо сейчас. Через карниз.

До пяти тысяч добрались конечно с приключениями — там впору книгу писать. Но не о том речь. Дошли до карниза, «Чертов сдвиг» — так они его назвали. А сдвиг стены и в самом деле будто сам черт организовал. Метр! Целый метр перекос над головой! Света белого не видно.

И тут надо решать — либо начать обход, либо… В общем, Нестеров пошел к карнизу.

Технически это преодоление преграды можно назвать как выброс себя вверх за карниз, с переходом с нависания на вертикаль. Только вот такую штуку делают с карнизом, размером максимум сорок сантиметров. Знаю человека, который смог на пятьдесят осуществить. Но это было летом и в лагере. Но не больше. Потому что больше — ничего уже не видно. Да и как это физически сделать? Невозможно! А тут целый метр гладкой стены над головой.

Вероятность зацепиться нулевая. К тому же учитывать нужно физические законы. Прыгнешь и даже если каким-то чудом зацепишься, то тебя инерция на схвате понесет дальше, потом в обратную сторону, как качели.

А Нестеров рискнул. Говорят, он в тот момент, когда примеривался взглядом, больше статую античную напоминал, чем человека — сосредоточенный, недвижимый, напряженный.

Сжался как пружина.

И прыгнул.

Молодов замолчал, делая долгий глоток чая.

— И что? Что дальше? — не выдержал я.

— Ты видел, как паук на стене висит? Или жучок какой? Так вот Нестеров так же. Каким-то чудом — другого слова тут и не подобрать, — словно бы «прилип» к почти отвесной стене одной рукой! Тремя пальцами ухватился за зацеп размером в пару миллиметров и повис над пропастью…

Парни, кто там был, говорят висел секунд двадцать — чтобы выждать, пока качение тела пройдет, пока мышцы перегруппируются. А показалось им тогда, что час он так висел.

Одна ошибка — и все.

Но Нестеров выдержал. Выждал момент, подтянулся, закинул вторую руку. Начал «липнуть» дальше. Какую-то крохотную трещинку выше нашел, туда руку перекинул. Как тот жучок, ей-богу! Потом ногу закинул. Поднялся!

Потом выждал, сгруппировался, и главную зацепку на динамике взял. Страховку закрепил и ребятам путь открыл! Вот что значит чемпион!

Молодов гордо выпятил грудь.

— Ребята не поленились, измерили вынос карниза подручными средствами. Метр. Ровно метр, сантиметр к сантиметру, ни больше, ни меньше. Вот и представь, что это было.

Молодов задумался, потом сказал:

— У нас тут медик-физиолог есть, Семен Семенович Кашин, доктор наук, между прочим. Так он исследование проводил, расчеты всякие разные делал, схемы чертил. Даже какие-то запросы отправлял в Институт физиологии и тела. Людям местным руки измерял, ноги, пальцы. Все записывал. Несколько толстых тетрадей только такими записями заполнил. И говорит, что с такими вводными ну просто физически невозможно человеку такой рывок сделать — мышцы порвутся или связки лопнут.

Но ведь ребята из группы собственными глазами все видели!

Сколько лет прошло, а никто этот рывок Нестерова так и не смог повторить. Мы даже и карниз точь-в-точь такой же построили. Ты по нему сейчас карабкался. Но это мы так, больше с уважением к Нестерову, чем для реальной отработки приема. Молодежь вот забавляется, пытаясь преодолеть. Ни один еще на моем веку не смог. Все срываются. Абсолютно все.

Последнюю фразу он сказал с некоторой грустью, и я понял, что и сам Молодов неоднократно пытался это сделать. Безуспешно.

— Владимир Федорович, не обижайтесь, но история похожа на байку, — сказал я.

— Не веришь? А зря, — нахмурился Молодов. — Парни то его сфотали. Вот, смотри.

Тренер поставил пустую кружку на лавочку, поднялся и сбегал до бытовки. Вернулся оттуда уже с квадратом фотоснимка в руках.

— Вот, — сказал он и бережно протянул мне карточку.

На черно-белом снимке был изображен момент прыжка, самый пиковый, на излете. Нестеров — бородатый худой мужчина, в вязанной шапочке, — вытянул руку вверх, чтобы ухватиться за верх карниза. Лицо его в этот момент напряжено — никакого крика или страха в глаза. Предельная сосредоточенность, которая ощущалась даже сквозь плохое качество снимка.

Чуть сбоку — стена и карниз, гладкие, как стекло. Размер… даже мне стало не по себе от того, что кто-то решился добровольно прыгнуть вперед, думая, что сможет достать край карниза. Чистое самоубийство!

Сомнений не могло оставаться. Рывок альпинист Нестеров и в самом деле совершил невероятный.

Молодов забрал карточку, хлопнул меня по плечу.

— Но ты это дело, парень, из головы выкинь — молод еще. Да даже если бы и не молод был, и опытен — все равно выбрось из головы.

— Почему? — не понял я.

— А потому что не получится у тебя ничего.

— А если тренироваться?

— А хоть затренируйся! — тон Молодова стал другим, в нем слышалось раздражение. — Карниз мы для других целей построили — я о них тебе уже говорил. Отрабатывай виды страховки, технику точи. Вот это нужно. А геройствовать не надо. Тут и без тебя такие мастодонты альпинизма пытались. А ты туда же.

Он глянул на часы и скомандовал всем:

— Время вышло. Десять минут отдыха, потом — на обед. А уж после обеда я приготовил вам сюрприз!

И загадочно ухмыльнулся.

Сюрпризы я не любил. Само это слово ассоциировалось у меня с чем-то неприятным, чего избежать ты не можешь и потому тебе это преподносят как неожиданность — сюрпри-из!

Вот и сейчас я скептически ждал того, что приготовил нам Молодов.

Но когда нас рассадили на футбольное поле, расположенное за казармами, где в центре уже установили импровизированную арену, несколько динамиков и светомузыку, то немного успокоился.

«Дискотека», — подумал я, кисло осматриваясь.

Танцевать не сильно хотелось, но все лучше, чем кросс бегать. А вот полазать по стенкам я был бы не прочь сейчас.

Друзья мои пришли раньше и сели на дальние ряды, чтобы лишний раз не отсвечивать. Я же был почти у самого поля и мог видеть все близко. Подумал перейти к ним, но грянула музыка и было уже неприлично вставать посреди выступления.

Звуки фанфар подсказали мне, что происходящее вряд ли дискотека. Скорее всего будут показывать какие-то номера. Не ошибся.

Но не ожидал я увидеть его…

И это было как удар током. Неожиданно. Немыслимо. Удивительно.

Худой нескладный мужчина, в черном пиджаке, маленьком, тесном, из которого торчат крепкие жилистые руки. Комичные штаны, тоже короткие, зеленые, в черную полоску, словно арбузная корка. На голове шляпка. Лицо комично глуповатое, непонимающее, озадаченное, чуть с морщинами. Глаза… в них глубина.

— Это же… — прошептал я. — Это же…

И не смог договорить.

— Никулин! — подсказал кто-то, сидящий рядом. — Из «Бриллиантовой руки»!

Верно. Тот самый Юрий Никулин. Он начинал свою карьеру в цирке и не покидал его почти до самой смерти — выступал там артистом, был режиссером, художественным руководителем, директором. А сейчас, еще молодой, крепкий, он приехал с цирком сюда, в наш лагерь, чтобы повеселить молодежь.

Меня трясло. Я не мог поверить, что вижу собственными глазами легенду! Прямо здесь и прямо сейчас. Верно, сейчас 1970 год, «Бриллиантовая рука» уже снята, и «Операция Ы» тоже, и «Кавказская пленница», Никулин знаменит. А до «Они сражались за Родину» и «Двадцать дней без войны» еще около пяти лет. Там раскроется другая грань таланта актера, трагическая и драматическая.

Боги, это действительно он! Живой!

Никулин веселился на сцене, показывал какой-то смешной номер, заводил зрителей, по-доброму шутил над ними. Зрители — самые требовательные, молодежь и подростки, — воспринимали номер «на ура». И даже Костарев хохотал вовсю, когда клоун показывал номер с гирей.

Я, немного придя в себя, тоже начал смеяться, когда Никулин комично пытался поднять вроде бы с виду тяжеленную гирю, оказавшуюся в итоге муляжом, которым и заехали по лбу своему сподручному, тоже клоуну.

Номер закончился, но артиста долго еще не хотели отпускать аплодисментами. Я хлопал громче всех и даже встал. На моих глазах были слезы.

Потом на сцену вышла девушка с собачками и начала показывать номера с животными. Далее был фокусник и акробаты.

Почти задушенный всколыхнувшимися эмоциями, я досмотрел выступление до конца и только когда на сцену вышел Молодов и сказал, что концерт окончен и нужно расходиться, пришел в себя.

Мне сильно хотелось повидать Никулина еще раз, крепко пожать ему руку, просто сказать пару каких-то теплых слов или, может быть, сообщить, что его фильмы и передачи не давали мне в сложные времена опустить руки, спасали меня. Но я понимал, что артист занят и таких желающих, как я множество.

Но словно бы догадавшись, что увидеть его хотят все ребята, ощущая ответственность перед своим зрителем, Никулин вышел к нам сам. Он успел переодеться, и был сейчас в обычных штанах и серой рубашке.

К нему тут же хлынула толпа. Юрий Владимирович улыбнулся, вскинул руки вверх.

— Спокойней, ребята! Главное не толкайтесь, все успеете подойти. Я еще не уезжаю, мне обещали, что накормят кашей!

— Накормим-накормим! — крикнул кто-то с задних рядов. — И чаем тоже напоим!

— Мою кашу заберите! — пискнул другой парень и народ взорвался смехом.

Молодов принялся собирать толпу в организованную очередь. Получилось у него это не сразу, но вскоре мы стояли и дышали друг другу в затылки, только чтобы подойти к артисту и пожать ему руку, взять автограф. Просто что-то сказать.

До меня очередь дошла минут через тридцать. Рыжий паренек передо мной взял у артиста автограф и ушел, освобождая мою очередь.

— Юрий Владимирович… — только и смог выдохнуть я, хотя до этого в голосе у себя проговорил целую торжественную речь.

— Тебя как зовут? — просто спросил он.

— Андрей.

— А ты чего такой напуганный, Андрюш?

— Растерялся просто, — улыбнулся я.

— Не теряйся. Хочешь анекдот расскажу? Ползет связка альпинистов на гору. Почти долезли. Осталась еще одна стенка. Ползут. Вдруг, срываются… Летят сто метров вниз, ломают руки, ноги. Падают на снежные торосы. Кувыркаются дальше, спускают лавину. Вместе со снегом и камнями летят дальше. Чудом остаются живыми — зацепились веревкой за камень. Висят, болтаются. Один проводит рукой по лбу, вытирая кровь, и говорит второму: «Петрович, скажи, что все же лучше, чем на работе?».

Я рассмеялся.

— А вот еще один… — вошел в раж артист.

— Юрий Владимирович, уже время, — мягко напомнил Молодов. — Нам еще обратно вас нужно будет довезти, до города.

— Хорошо-хорошо, — спохватился тот. И подмигнул мне: — Ну будь здоров, Андрюш! Все у тебя получится, главное верь в себя!

И хлопнул меня по плечу.

Такая встреча произвела на меня глубокое впечатление. Оставшееся время до обеда я провел в каком-то тумане, который стирал грани реальности и вымысла. Мне казалось, что я попал в какой-то фильм.

А потом я принялся вспоминать всех, кого сейчас могу чисто теоретически увидеть. И первая же фамилия заставила затрепетать сердце.

Высоцкий… Да, он еще жив. Играет в Театре на Таганке, поет песни.

Евгений Леонов, Андрей Миронов, Валерий Харламов, Лев Яшин, Муслим Магомаев, Анна Герман… Множество фамилий крутилось в голове, заставляя меня погрузиться в странное состояние парения.

— Андрюха, ты чего? — хлопнул меня по спине Володька, заставляя спуститься с небес на землю. — Все от выступления отойти не можешь?

— Не могу, — улыбнулся я. — Правда ведь здорово? Никулин, живой, здоровый.

— А что ему сделается?

— Действительно, — вовремя успел я взять себя в руки.

— Ты мне лучше вот что скажи, Андрей, — Володя стал предельно сосредоточенным. — До меня слухи дошли, что ты сегодня с Костаревым за казармой встречаешься.

— Откуда знаешь?

— Я же говорю — слухи.

— Слухи разные бывают.

— Ты не темни, — сказал Володя. — Говори, как есть. Я ведь помочь тебе хочу.

— Володя, за помощь спасибо, но она не нужна.

— Хочешь сказать, что сам справишься? — улыбнулся парень. — Ну, хотя с Костаревым я уверен, что да. Но думаешь, он один на встречу с тобой пойдет?

— Не встреча, дуэль, — поправил я. — И просто уверен, что не один он там будет. А тебя не хочу привлекать, потому что если кто застукает нас, то все отправимся тут же домой. А вероятность обнаружения есть.

— Думаешь, Костарев Айдыновича подговорил? — тут же сообразил Володя.

— Думаю да. И до драки едва ли дело дойдет. Максимум — он подставит свою рожу под мой кулак, чтобы при свидетелях дать показания, что я его жестоко избил.

— Вот так дела! — почесал затылок Володя. — Что же делать?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Но обязательно что-нибудь придумаю. А пока пошли в столовую, есть пора.

На обе подавали на первое гороховый густой суп, на второе макароны и тушеное мясо, на десерт компот и булочку. Все выглядело и пахло просто великолепно, но аппетита у меня не было. Я немного поел супа, потом поковырялся вилкой в мясе.

Компот с булочкой я отдал Косте.

После приема пищи мы побрели по комнатам — послеобеденный час был свободным, и разрешалось немного отдохнуть. Кто-то пошел на лавочку, посидеть в теньке, кто-то отправился к лесополосе поискать грибов или ягод. Мы же легли на кровати (хотя уставом это в данное время и запрещалось) и принялись смотреть в потолок, размышляя каждый о своем, считая мух.

— Ребята! — радостно воскликнул Генка, врываясь ураганом к нам в комнату. — Я нашел женскую казарму!

— Что? — спросил я, поднимаясь с кровати.

Под сердцем затеплилась надежда.

— Говорю, нашел женскую казарму! Они за лесом располагаются, там такой же полигон, еще даже больше. И там одни девчонки занимаются. И наши есть, и с других районов.

«А Лесю ты случайно не видел?» — хотел спросить я, но сдержался.

Выглядело бы это максимально убого. И что вообще она мне в голову все лезет? Привязалась.

— Логично, — кивнул Володька. — Маринка то должна где-то заниматься, ее же тоже выбрали. А ты как узнал?

— Дык я за труппой цирковой проследить хотел, куда они. А они на автобус и по дороге, да не по той, откуда мы приехали. А свернули за лесок. Я напрямки — а там стоит забор сетчатый и строения. Присмотрелся — мать честная! Одни девахи! Потом только сообразил, что это девчонки из секции, а цирк к ним поехал.

— Пошли, посмотрим? — тут же предложил Володька.

Отказать ему мы не нашли причин, хотя и понимали, что это нарушение порядка и за это могут погнать далеко и надолго.

— После обеда все руководство нашего лагеря сидит у себя в кабинетах — отдыхают, — сказал Генка, выходя первым из комнаты. — Законный послеобеденный час отдыха или свободного времени они тратят на домино — стучат костями так, что даже с улицы слышно. Только Молодов не играет. Но он сейчас на пятой стенке, готовит снаряды для вечерней тренировки. Так что его тоже не будет. Как раз успеем смотаться до лагеря, посмотреть выступление Никулина — ну и пусть что издали, — а потом вернемся назад.

Мы вышли из казармы, воровато огляделись. На улице никого не было. Приятно грело солнце, где-то вдали тихо и призывно шумел лес.

— Пошли! — махнул рукой нам Генка, явно погрузившись в свою роль проводника. — Шаг в шаг идем!

— Это еще зачем? — не понял Володька. — Мы же не на болоте!

— Это чтобы половицы не скрипели.

— Какие еще половицы? Мы на улице!

— Ну чтобы ветки там не попались или еще чего. Что ты такой нудный, а? Иди молча!

Володька и Генка принялись препираться.

— Парни! Не шумим! — приказал им я и они благоразумно затихли.

Мы вышли к границам лагеря, но быстро поняли, что просто так покинуть его не сможем. Периметр охранялся солдатами.

— Ты как через них прошел? — недоуменно спросил Володька.

Генка пожал плечами.

— Шел-шел — и пришел.

— Вот у тебя всегда так! — проворчал Володька.

— Постой, — задумался Генка. — Я не так шел. Вон туда свернул.

И он живо рванул вдоль бетонного ограждения в сторону чащобы. Цепляясь одеждой за репейник и колючки, мы прошли метров сто, оказавшись в каких-то совсем уж зарослях, куда не ступала нога человека очень давно. Именно там мы и увидели, что в одной из секции забора проходит глубокая трещина, заканчивающаяся внизу небольшой дырой. Вполне подходящая по размерам, чтобы пролезть через нее.

— Я не здесь проходил, — задумчиво произнес Генка. — Где-то в другом месте.

— Да какая разница? — махнул рукой Володька. — Главное, что мимо охраны.

Сминая кусты, мы пролезли через дыру наружу и оказались в поле.

— Солдат видите? — спросил я.

Парни покачали головами.

— Тогда пошли. Генка, где этот лагерь?

— Туда! — после паузы ответил парень.

Мы рванули по полю вниз, в сторону густого леса. Мне почему-то казалось, что сейчас нам в спины будут стрелять, словно мы какие-то беглые зеки. Но было тихо и лишь в стороны прыгали кузнечики, потревоженные внезапными гостями.

Наконец мы добрались до леса и сразу же, едва прошли вглубь, увидели лагерь.

— Мать честная! — выдохнул Володька, осматриваясь.

Посмотреть и в самом деле было на что. Лагерь раскинулся на огромном участке земли. Две казармы, поле со множеством стенок, полоса препятствий, еще несколько строений, предназначение которых понять было сложно.

Прямо на плацу расположились обитатели лагеря — девушки. Все они были одеты в спортивную форму — короткие шорты и обтягивающие майки. Нам, молодым парням, в крови которых бурлили гормоны, такое зрелище показалось приятней всего и некоторое время мы даже не обращали внимания на выступление фокусника, который показывал номер с исчезающими стальными кольцами.

Я же блуждал взглядом по рядам, пытаясь увидеть знакомую фигуру. Но Леси нигде видно не было.

— Вон она! — вдруг выдохнул Генка, указывая куда-то в сторону.

— Кто? — не понял я, приглядываясь.

— Маринка. Вон, видите?

Ответ этот меня расстроил, не того человека я хотел сейчас обнаружить.

— Давайте ей помахаем? — предложил Генка.

— Да ты что, с ума сошел?! — тут же воскликнул Володька. — Нас же заметят! Сиди тихо.

Мы принялись смотреть выступление артистов, но время от времени поглядывал на зрителей — вдруг все же увижу знакомое лицо? Парни тоже смотрели на девушек, но совсем по другому поводу.

Ждать окончания выступления мы не стали — прошло уже много времени и нужно было возвращаться назад, в лагерь. Но едва мы поднялись, как за нашими спинами раздалось:

— Стоять! Не двигаться!

Голос был поставленный, каким обычно отдают приказы. А значит, ничего хорошего ждать не приходилось. Мы поняли, что попали в переделку.

— Дезертиры? — произнес солдат и что-то явственно лязгнуло.

Оружие! Неужели он будет стрелять? Нет, бред какой-то. Или… Он простой солдат, ему отдали приказ не подпускать никого к лагерю. А мы… разве ему сейчас докажешь, что мы сами из этого лагеря? Мы просто три каких-то подозрительных незнакомца, которые наблюдали за стратегическим объектом. Помниться, Костарев говорил, что этот лагерь относиться к вотчине Министерства обороны. А значит предположение насчет стрельбы вполне реальное.

Только вот была и другая сторона проблемы. Если мы сейчас все же сможем доказать ему, что мы никакие не шпионы, а ученики, сбежавшие из лагеря, то нас сразу же отведут к коменданту и прямая нам дорога домой. Без права на оправдание.

Что же делать? Любое развитие событие не несет ничего хорошего и нас не устраивает. Хотя, получить пулю в спину хотелось меньше, чем вернуться домой.

В голове у меня возник третий вариант, который можно было провернуть. Рисковый, но в случае положительного развития он устроил бы нас.

— Володька! — шепнул я. — Помнишь, как там, лесу?

— Разговорчики! — рявкнул солдат. — А ну развернитесь! Покажи свои лица. И руки вверх поднимите.

— Помню, — кивнул Володька, все поняв с полуслова. — Опасно.

— Рискнем!

— А ну молчать!

— Насчет «три»… Три!

Генка бросился в сторону, Володька тоже. Я же, пригнувшись с разворота прыгнул солдату прямо в ноги. Тот, не ожидая такого резкого развития событий, попятился назад. Подскочил Володька и толкнул солдата, помогая тому упасть. Закончил дело Генка, швырнув бойцу в лицо огромный ком грязи.

Все произошло за считанные мгновения и так слаженно, словно мы репетировали этот трюк не один раз.

— Бежим! — пискнул Генка и первым бросился наутек.

Пока солдат тщетно пытался разлепить и очистить глаза, мы побежали прочь.

До лагеря мы добрались за считанные минуты. Успели. Хотя по плацу уже ходили ученики, разминаясь, готовясь к тренировкам. Молодов тоже был там, развязывая узлы на веревках, готовясь к работе.

— В толпу! Затеряемся! — шепнул Володька, но я остановил его.

— Нет! В комнату — переодеваться.

Парень непонимающе глянул на меня, но спорить не стал.

Мы заскочили к себе, скинули одежду, похватали из рюкзаков что было и быстро переоделись. Потом вновь выскочили на улицу. И весьма вовремя. Подошел Молодов.

— Ну что, готовы дальше трудиться после хорошего выступления наших гостей и сытного обеда?

— Всегда готовы! — ответили мы, стараясь делать вид что ничего не произошло.

— Подскажите, а выступления такие каждый день будут? — спросил Генка.

Молодов рассмеялся.

— Ишь ты какой прыткий! Нет, это как исключение организовали вам. Но будете показывать хорошие результаты, кто знает, может и еще что-нибудь организуем. А теперь давайте, к снарядам. Сейчас будем отрабатывать…

Договорить он не успел.

— Стройся! — рявкнул кто-то. — Молодов! Живо сюда! Строй своих учеников!

На территорию лагеря зашли люди — целая команда из вооруженных солдат.

Мы быстро все поняли и переглянулись с Володькой и Генкой. Быстро они на след встали. Один из бойцов был нам знаком. Его чумазое от грязи лицо сверкало яростью.

Молодов подошел к солдатам, молча выслушал их. Те говорили тихо, но общий смысл их сообщения нам был понятен.

— Ученики! Стройся! — приказал трене, отойдя от гостей и вмиг став хмурым, чернее тучи. — Сегодня произошло экстраординарное событие в нашем лагере. Кто-то без разрешения покинул периметр лагеря. Мало того, он напал на охранника, а это еще более тяжелое нарушение. Я хочу, чтобы этот человек добровольно вышел и признался во всем сам. В противном случае…

— Да что ты с ними цацкаешься, Молодов? — проворчал начальник караула. — Сейчас сами его вычислим.

И крикнул нам.

— А ну встали ровно, — кивнул своим бойцам. — Пошли.

И они двинули вдоль строя, осматривая каждого. Особо внимательно на ребят смотрел боец, которого мы измазали в грязи.

Солдаты неумолимо приближались к нам.

Помню, в детстве мы с братом как-то нашли спички и решили поджечь вату. Нам почему-то казалось, что она будет гореть медленно, красиво и таять, потому что похожа на снег и такая же мягкая. Но оказалось, что вата горит быстро и нифига не тает. Вспыхивает и сгорает за считанные секунды. А если при этом еще и на одежду падает, то прикипает к ней и горит еще лучше. И не закричать при этом практически невозможно. Но кричать нельзя, потому что в соседней комнате мать.

А еще помню, как разбили мы со школьным другом Васькой Елякиным хрустальную вазу. Она была большой, массивной, из толстого стекла. Но разбилась на удивление легко, едва прикоснувшись пола.

И в обоих этих случаях нужно было обладать холодным разумом, чтобы выдержать допрос матери. Кто поджег вату? Кто разбил хрусталь? Кому пришло это в голову?

Молчать, взгляд не прятать, виновато голову не опускать, на вопросы отвечать смело, даже чуть дерзко, не мямлить. При известной сноровке можно было даже отвести от себя беду.

Кто поджег вату? Она сама. Как это — сама? Сквозняком со стола сдуло — и к розетке. А там что-то щелкнуло, замкнуло, затрещало и искры пошли. Мы хотели потушить, а она к штанине прилипла. Ты же папе давно говорила розетку починить, а он все не чинил.

А хрусталь кто разбил? Барсик. Прыгнул за мухой и задел. Не успели подхватить. Игрался кот, что с него взять?

А мать сердцем видит, насквозь. И взгляд ее при каждом ответе становится все острей, словно проверяя — врешь?

Впрочем, иногда прокатывало и мы миновали наказания.

Но даже при такой богатой школе вранья, я понимал, что сейчас будет сложно. Очень сложно.

Шагающий чуть впереди своих солдат комендант был худ, сутул и походил на фашиста, каких обычно шаблонно показывают в фильмах — такой пытает главного героя и злобно хихикает при этом, явно получая удовольствие. Этот тоже хихикал, скаля желтые мелкие зубы.

— В лагере произошло неприятное событие, — начал Молодов, но комендант его остановил жестом руки.

Сказал:

— Кто-то из вас сегодня отправиться с нами. Вы нарушили закон. А это должно караться.

И вдруг пронзительным фальцетом закричал:

— Вы в тюрьму у меня сядете!

— Мне кажется, вы перегибаете палку, — произнес Молодов, пытаясь успокоить того.

— Поверьте мне, не перегибаю. С этими уголовниками только так и нужно.

— Перестаньте их так называть! И вообще в мое лагере попрошу так не выражаться…

— Это не ваш лагерь, товарищ Молодов, вы тут — простой тренер. И, согласно правилам, подчиняться должны режиму. А объектовый режим — это я. Так что не надо тут хвост расправлять. Понимаю, что хотите уголовников своих защитить. Но не нужно. Я десять лет в малолетке конвойным служил. Эти сволочи только кажутся на вид такими добренькими, а понадобиться — глотку вам перегрызут. И это я не в переносном смысле. Действительно перегрызут.

— Ребята! — сказал Молодов, поняв, что нужно брать ситуацию в свои руки, иначе все повернется в не самую лучшую сторону. — Ситуация и вправду не самая хорошая. Кто-то измазал грязью постового, но мне кажется, что произошло недопонимание.

— Вы слишком мягко все преподносите, — сквозь зубы процедил комендант. — Измарал грязью — это вы неправильно выразились. Напал на постового при исполнении, попытался забрать оружие, покусился на его жизнь. Вот это правильней. Со всеми вытекающими отсюда последствиями и статьями уголовного кодекса РСФСР.

Я хотел воскликнуть, что это все выдумки, никто не хотел отбирать у него оружие, но быстро сообразил, что это такая уловка. Володька с Генкой тоже молчали, хотя по их виду я понимал, что и они хотят возмутиться таким поворотом событий.

— Я думаю, не все так категорично, как вы говорите… — начал Молодов.

Но комендант его перебил.

— Вы, товарищ Молодов, своими делами занимайтесь, которые вам партия поручила. А мы будем своими. Нападение на постового — это не шутки. За такое срок светит. И нам сейчас предстоит выяснить, кто это сделал.

— А с чего вы решили, что это вообще мои ученики? — вдруг переменился Молодов.

Голос его зазвенел сталью, а сам он стал словно весь вырубленный из камня. Слова коменданта его явно задели.

— Это они, вне всякого сомнения.

— Еще раз повторю вопрос, — отчеканил тренер. — С чего вы решили, что это мои ученики? Вы их видели? Где доказательства?

— Солдат не успел увидеть их лица, — после паузы ответил комендант с явной неохотой. — Но он обратил внимание, что нападавшие — а их было несколько, — побежали в сторону лагеря.

— И из этого вы делаете вывод, что это мои ученики? А если бы они побежали в сторону коровника, то вы предположили бы, что это были доярки?

По рядам учеников прокатился сдавленный смех.

Комендант злобно зыркнул на Молодова. Прошипел:

— Прекратите ломать комедию!

— Я не ломаю. Я лишь говорю вам, что ваши подозрения весьма условны. Солдат не видел ничего, а вы уже строите догадки, что это мои ученики.

— Товарищ Молодов, у меня есть способ доказать вам мою правоту, — вдруг переменившись в лице, произнес комендант.

Он загадочно улыбнулся.

— Солдат видел одежду убегавшись? — спросил Молодов.

— Видел, — кивнул комендант. — Но по ней нет смысла искать, эти подонки уже скорее всего переоделись. Только вот одну деталь они точно не учли.

Комендант вновь ухмыльнулся, еще шире. И глянул на учеников. Стало неприятно — будто лицо облизнула болотная змея.

— Какую деталь?

— Ботинки.

— Солдат запомнил ботинки? — не понял Молодов. — Это сомнительная примета, они у всех нас одинаковые.

— Нет, — ответил комендант, причем протянул слово, словно пропел «не-ее-т».

— А что же?

Комендант долго не отвечал, выдерживая театральную паузу, заставляя всех понервничать. А потом, с долей превосходства ответил:

— Грязь.

— Что — грязь? — спросил Молодов, явно не понимая, что это значит.

— Твои ученики измазали грязью моего бойца. Но готов биться об заклад, что они не знают одного. Местность у нас интересная, почва тоже. По западной части, там, где холм и где второй лагерь стоит, глинистый пласт проходит совсем близко от поверхности. И грязь там не такая, как у тебя в лагере, товарищ Молодов. Она с рыжинкой. Словно ржавчина. А у тебя грязь черноватая или серая, это потому, что вид почвы другой — к тебе в лагерь грузовиками завозили другую почву, чтобы стенки твои ставить и крепить. Понимаешь к чему я веду? Олухи твои переодеться то успели. А вот ботинки от грязи едва ли отмыли. Вот их мы сейчас и проверим.

Это был провал.

Комендант, въедливая крыса, был спецом своего дела, знал какие хитрости применить. И сейчас одной из таких пользовался.

Глянуть на свои ноги было первым желанием, но я сдержался — так можно выдать себя. И только когда многие из ребят и даже Молодов просто из чистого любопытства принялись коситься на носки своих ботинок я тоже опустил взгляд.

В грязи!

Самый кончик левого ботинка замаран в этой самой рыжей глине, чтоб ей пусто было! Естественным желанием было тут же эту грязь и очистить. И многие ребята даже начали шоркать ногами, хотя грязи там никакой не было.

— Прекратить! — тут же рявкнул комендант. — Кто еще хоть ногой пошевелит сразу будет автоматически зачислен в обвиняемые.

Все тут же замерли.

— Выставите праву ногу вперед!

Все повиновались.

Комендант принялся идти вдоль ряда, останавливаясь на каждом. Причем смотрел сначала не на обувь, а в глаза.

Первым из нашей компании, кто шел, был Володька. Потом, человека через три, я. После меня, через пять ребят — Генка.

И комендант неумолимо приближался к нам, изучая каждого.

— Так, ты, — он подошел к Володьке и даже в глаза не заглянул — сразу ткнул пальцем и приказал: — Выйти из строя.

Я осторожно глянул на ботинки парня. Они были в грязи, той самой, ржавой. Твою мать! Нужно было что-то срочно придумывать.

Кончик носка, в отличие от володькиного, был измаран чуть-чуть, мне повезло. Но даже это пятнышко видно. Меня вычислят сразу же. Как его убрать?

Подсказало озарение, которое появилось вдруг. Почему-то вспоминалась игра «ножички», в которую мы в юности с азартом играли.

Тогда почти у каждого пацана во дворе был в кармане ножик. Простой, купленный в хозяйственном магазине за копейки, но обладал практически магической силой. А рассказанная история хозяина оружия, о том, что именно этим ножом убили медведя на охоте или Пашку Косого на пьянке, — в зависимости от фантазии рассказчика, — только добавляло ножу крутости.

Как только сходил снег во дворе и солнце уже застенчиво начинало греть, толпа пацанов собиралась на небольшой площадке чтобы посоревноваться в меткости.

Правила игры простые. На земле чертился большой круг, который делили на количество участников — каждому доставался его кусок надела. Необходимо было, держа за лезвие нож, кидать его в чужое поле. Воткнулся — отхватывай себе завоёванную часть.

И чем больше ты забирал земли, тем больше нужно было показывать мастерства в метании, так как участки становились совсем маленькими и узкими и в них нужно было попасть.

Именно этот момент мне и вспомнился сейчас — точно вымеренный бросок в землю. Я глянул на свой ботинок. Закрыл один глаз для более точно прицела.

И едва слышно плюнул на кончик ботинка.

Плевок оказался прицельным, попал точно на пятно. Пришлось стиснуть челюсти, чтобы не закричать от радости. Но нужно держать себя в руках. К тому же комендант уже совсем близко.

Сделав глубокий вдох, я чуть подогнул ногу и несколько раз оттер кончик ботинка о заднюю часть штанины. Тут же поставил ногу на место. Пятна практически не было. Оттерлось.

И меня почти даже не заметили. Почти…

Я поднял взгляд и увидел удивленное лицо Молодова. Он все прекрасно видел, как я воровато плюю и оттираю грязь. Видел, пучил от удивления глаза… но молчал. И даже отвернулся в сторону, хотя щеки его и горели при этом красным.

Мои щеки тоже вспыхнули, мне стало стыдно за свое поведение. Но иначе поступить я не мог.

— Ты… — к моему соседу вплотную подошел комендант, неожиданно, что вздрогнул даже я.

— Что? — спросил тот, глядя на коменданта.

— Чего глаза бегают? И уши красные? Тоже с ним был? — он кивнул в сторону Володьки.

— Я…

— Не надо оправдываться, по поводкам вижу, что натворил что-то. Говори, пока не поздно. А не то срок тебе впаяю. Живо говори, почему смутился так.

— Просто гороховая каша…

— Что — каша? — не понял комендант.

— С детства ее не переношу. А нас сегодня кормили в обед. Живот крутит. Вот и сейчас… Извините, воздух подпортил.

Несколько человек сдавленно засмеялись.

Это признание про гороховую кашу сбило с толку коменданта. Он растеряно зыркнул на моего соседа, поспешно отошел в сторону, словно тот был прокаженным, даже толком не взглянув тому на ботинки.

И приблизился ко мне.

От коменданта пахло кислятиной, а едва он открыл рот, как меня обдало тошнотворной вонью гнилых зубов. Пришлось держаться, чтобы сморщиться.

— Почему ботинки мокрые? — спросил он, глянув на мою обувь. — Затирал грязь?

— Нет, вода попала, когда руки мыл, — тут же соврал я.

— А ну покажи руки!

Я показал.

— Ни черта они у тебя не чистые. Пыльные все и потные. Врешь мне! Не мыл руки. А от ботинок оттирал. А ну живо сними обувку и покажи подошву. Там точно глина будет.

— Мне кажется, вы перегибаете, — подключился Молодов, понимая. Что сейчас меня сцапают. — Что же мы будем всех разувать?

— Понадобиться — будем, — жестко ответил комендант. И глянул на меня. — Живо снимай!

Я не спешил выполнять его приказ — понимал, что это будет провал. Но и игнорировать его бесконечно долго тоже не получится.

— Снимай! — уже орал комендант.

Еще чуть-чуть и он бы накинулся на меня с кулаками и сам стащил обувь, причем не развязывая шнурков.

— Что тут происходит? — раздался вдруг знакомый голос.

Я не знал как на него реагировать — то ли радоваться, то ли готовиться к еще более печальному развитию событий. Потому что голос принадлежал Кайрату Айдыновичу.

— Я спрашиваю, что тут происходит? — Кайрат Айдынович выскочил из-за угла лагерного корпуса. — Почему дети не занимаются? Что за строй тут выставили? Почему бездельничаете?

Молодов, поняв, что сейчас будет эпичная битва змеи жабы, кивнул на коменданта:

— Вот, товарищи пришли. Ботинки смотрят.

— Какие еще ботинки? Что вы делаете в лагере? — подскочил к коменданту Кайрат Айдынович. — Вы должны периметр охранять!

— Кто-то из ваших учеников напал на моего солдата. Попытались избить, оружие отобрать. Грязью вот измазали. Это преступление…

— Это не преступление, — перебил его Кайрат Айдынович. — А разгильдяйство. И разгильдяйство ваше. Что у вас за солдат такой, что на него может какой-то простой пацан напасть? А если завтра настоящий враг нападет на лагерь? С оружием, с боевым опытом, с подготовкой соответствующей? Сможет от него защитить этот ваш, с позволения сказать, солдат? Думаю, нет. А вы тут не овощную базу охраняете. Это стратегический объект. И это полностью ваше упущение. Очень большое упущение. Преступное упущение.

От последней фразы комендант растерялся окончательно. Но Кайрат Айдынович и не думал заканчивать. Он говорил словно бы сам с собой, рассуждая вслух.

— А если задуматься? Стратегически важный объект защищают люди, которые абсолютно ничего не могут, даже отпор дать пацанам. Почему? Потому что нет подготовки соответствующей. А почему ее нет? А это уже другой вопрос. Может быть, потому что начальник у них такой, не опытный. Но вы же ведь не такой. Опыт у вас имеется. И огромный опыт. Тогда что такое? Намеренное вредительство? А вот это уже попахивает очень плохими делами. Намеренное попустительство. Диверсия. Саботаж против власти.

— Да я… — задыхаясь от нахлынувших чувств, начал комендант.

— Молчите. А то еще на какую-нибудь себе статью наговорите.

— На какую еще статью?

— Это суд будет решать.

— Какой еще суд?

— Вы сюда что, пришли вопросы задавать? Или поболтать со мной от нечего делать?

— Нет.

— Ну вот и хорошо, тогда идите и работайте. А не то мы сейчас будем вопросы задавать. И очень неудобные вопросы.

— А этот? — он кивнул на Володьку.

— А что с ним не так?

— У него ботинки в грязи! — вдруг взорвался комендант.

— Да, действительно не порядок. Товарищ Молодов назначит ему наряд на кухне вне очереди. Исправим бойца, ботинки будут блестеть как у кота, к-хм… глаза.

— А как же солдат, которого грязью?

— Ничего страшного — махнул рукой Кайрат Айдынович. — Отмоется.

И добавил жутким низким тоном:

— Гораздо страшней, когда честь измарана. Ее просто так не очистишь.

Это произвело эффект, комендант встрепенулся, кадык его начал судорожно подниматься и опадать. Он долго смотрел на Кайрата Айдыновича, потом на пятках развернулся и быстрыми шагами двинул прочь. Солдаты как маленькие цыплята за курочкой последовали за ним.

Мы проводили их взглядом, еще не веря в свое счастье. Неужели пронесло?

— Все свободны, — крикнул Кайрат Айдынович. — Кроме тебя.

И зыркнул на меня.

Толпа стала расходиться, и мы некоторое время ждали, пока вокруг нас разбредутся люди. Потом Кайрат Айдынович совсем тихо произнес:

— Если ты думаешь, что я тебя защищаю — то ты сильно ошибаешься. Я слежу за тобой. Пристально слежу. Знаю, что ты какой-то с секретом хитрец. Это еще по больнице было видно. То, что не сумасшедший понятно. Это было бы для тебя самым легким способом откосить. Тут что-то другое. И я обязательно это выясню.

Он посмотрел на меня и прошипел:

— Учти — что бы ты не делал, пока это не касается других, это твое дело. Хочешь в самоволку ходить — ходи. Но если из-за этого будут под удар попадаться другие парни — не поздоровиться и тебе. Я слежу за тобой.

И он пошел прочь.

Теперь только стала понятная истинная причина, по которой Кайрат Айдынович отбил нас от коменданта — он не хотел отдавать Володьку, действительно ценного кадра, которому точно светило попасть если не в конечную группу, то во второй отбор. А отбивать нужно его было со всеми. Полумер тут не получится. Поэтому Кайрат Айдынович вступился за нас.

Но радоваться благоприятному развитию сегодняшних событий было рано. День еще не кончился, а впереди ожидалось самое гадкое — встреча с Костаревым.

Чутье подсказывало — это приведет к чему-то такому, что навсегда изменит мою жизнь. Как оказалось, так оно и случилось.

— Не думаю, что идти на встречу с Костаревым хорошая идея, — произнес Володька.

Вид у него был растрепан, словно он только что пробежал пару километров.

— Не идти — еще хуже, — ответил я.

Это разозлило Володьку. Он с жаром произнес:

— Думаешь, люди будут называть тебя трусом? Забудь, это мнение толпы, завтра же перестанут и переключатся на что-то другое. Все прекрасно понимают ситуацию и знают каков на самом деле этот Костарев и что от него стоит ждать.

— Нет, — покачал я головой. — Я сам себя за это уважать перестану. Костарева я не боюсь. И прятаться не буду. С подставой этой справлюсь, Костарев слабый стратег, чтобы придумать что-то действительно оригинальное. Наверняка будет обострять ситуацию, пытаться провоцировать. Но меня на это не возьмешь. Выставлю этого Костарева полным придурком.

— Тогда я иду с тобой!

— Володя, не надо. Тебя чудом пронесло с этой грязью на ботинках, хотя мы вообще могли никуда не ходить — по собственной глупости нарвались. Давай не будем испытывать судьбу повторно. Она имеет свойство внезапно поворачиваться спиной.

— Ты же сам сказал, что никаких драк не будет? Так что мне бояться не стоит.

— Подловил! — улыбнулся я.

— Ну значит чего-то еще стою. Ну так что, идем?

— Ладно, — нехотя ответил я. — Только в случае малейшей…

— Не переживай. Все будет нормально.

Я понял, что Володя был настроен решительно и потому лишь кивнул — пошли.

Теперь дуэль принимала реальные черты — у меня был секундант в лице Володьки. Я понимал, что парень не просто так увязался за мной и в случае чего будет идти до конца. Поэтому нельзя было допустить, чтобы ситуация вышла из-под контроля.

К тому же идти нужно было еще по одной причине. Пора было ставить Костарева на место и закрывать этот вопрос окончательно. Времени реагировать на его задирки скоро не останется совсем — нужно погружаться с головой в тренировки.

Мы миновали площадку, вышли за казарму. Там нас уже ждал Костарев со своими дружками. Артем стоял там же.

Это кольнуло, хотя и было ожидаемо. Я сдержал эмоции, а вот Володька нет, произнес:

— Новую компанию себе нашел?

— А если и так, что с того? — дерзко ответил Костарев, не дав Артему даже открыть рта.

Володька зло улыбнулся.

— Видимо право голоса еще не заслужил, Артем? Отвечать самому пока не разрешают?

Настала очередь злиться парню. Щеки Артема заполыхали, а сам он стиснул кулаки, готовый ринуться в драку. Хотя тягаться с Володькой ему было бессмысленно — проиграл бы в первые же секунды боя. Обстановка быстро накалилась.

— Успокойся, — сказал Костарев Артему.

Это же самое я шепнул и Володьке.

На некоторое время возникла неловкая пауза. Мы с Володькой разглядывали собравшихся, примериваясь силами (выходило, что будет туго, если затеется мордобой). Противник делал то же самое и был явно доволен получившимся раскладом сил.

Я первым нарушил молчание.

— Ты хотел поставить какие-то точки? Что ж, я тут. Выслушаю тебя.

— А кто сказал, что я хочу с тобой говорить? — процедил Костарев, демонстративно хрустнув костяшками пальцев.

— Не говори, — пожал я плечами. — Тогда мы пошли.

— Стоять! Я не отпускал тебя.

— А ты моя мамочка, чтобы разрешения у тебя спрашивать?

Это задело Костарева, на его шее начали перекатываться желваки, а лицо покрылось красными пятнами. Но он не сорвался. Хищно улыбнувшись, парень сказал:

— Ты оскорбил меня. Я хочу защитить свою честь.

— Оскорбил? И когда же? Не тогда ли, когда ты со своими дружками первый нагрубил мне и хотел отметелить — одного против пятерых? Это тогда я тебя оскорбил, набив тебе рожу? Или нужно было терпеливо молчать, давая возможность тебе и твоим шавкам избить меня? Роман, не пытайся сделать из меня дурак. Цель — истинную цель, — этой сходки я уже знаю. И тебе не подловить меня. Можешь так и передать Кайрату Айдыновичу, что его план не удался. Ты даже с этим не справился.

Я попал точно в цель. Щеки Костарева вспыхнули, а сам он принялся беззвучно открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыба, пытаясь подобрать нужные слова и ругательства. И только когда первая волна эмоций сошла, он удушливо прошипел:

— Подонок!

И кинулся с кулаками на меня.

Это можно было засчитать как поражение противника и уходить. Но только сначала нужно было увернуться от выпада. Просто шаг в сторону, чтобы отстраниться. Ничего сложного.

Но опередил Володька. Его рывок был стремительным и мощным — парень действовал наверняка. Уклоняться не собирался. Атакуют — атакуй в ответ. Это просто правило сыграло в голове у Володьки сейчас, затмив голос разума.

Широким крюком левой руки он всек Костареву прямо в челюсть. Короткий звук — шляк-х! — стеганул по ушам. Хороший удар, боксерский. Таким обычно отправляют в нокаут.

Вот и сейчас Костарев, явно не ожидавший атаки со стороны, отлетел и растянулся на траве.

И вновь принялся открывать и закрывать рот, таращась на Володьку.

— Какого… — прошипел я, зыркнув на друга.

— Он первый начал, — виновато ответил тот.

Ситуация была дрянной. Выскочи сейчас Кайрат Айдынович — или кто там у них в свидетели подписался? — Володьке несдобровать.

Но помог — намерено или нет, — Артем. Он вдруг подскочил к Костареву и схватил того за плечо, помогая встать.

Тот поднялся, хотя ему следовало бы лежать, но первый шок от сокрушительного удара видимо не прошел и он невольно повиновался действиям своего сподручного.

— Что тут происходит?

А вот и Кайрат Айдынович, собственной персоной. Ожидаемая встреча. Только вот не совсем вовремя. И даже не для нас, а именно для Кайрата Айдыновича и его планов. Он то планировал выскочить именно тогда, когда я ударю Костарева (интересно, сам Роман знал, что служит наживкой?), чтобы застукать нужную картину, с разбитым носом Костарева и мной, нависающим над ним с кулаками. Только вот я стоял в стороне, далеко от приманки и всем было понятно, что наезжать на меня сейчас бессмысленно.

— Что тут происходит? — повторил Кайрат Айдынович, косясь на растерянного Костарева и Артема, держащего его за руку.

— Беседуем, — ответил я. — Впрочем, разговор был коротким, взаимопонимания, как я надеюсь, мы достигли. Так что на сим разрешите откланяться.

— Стоять! — рявкнул Кайрат Айдынович. — Думаешь, так просто можешь уйти? Я тебя вышвырну отсюда, за нарушение Устава!

— А что я нарушил? Я даже пальцем его не тронул.

Кайрат Айдынович в немом вопросе глянул на Костарева. Увидев его глупое растерянное лицо, понял, что я прав и ситуация явно оборачивается не в его пользу. Но отступать было ни в коем случае нельзя.

— Герасимов, оформляю на тебя протокол нарушения. Ты отправляешься домой.

— Не смеете! — это был Володька. — Он пальцем никого не тронул.

— А кто тронул? — хитро прищурившись, спросил Кайрат Айдынович.

Володька осекся.

Но сомнение на его лице было лишь секунду.

— Молчи, Володя! — крикнул я, успев опередить друга. — Не смей!

— Говори, Володя, говори, — начал подначивать его Кайрат Айдынович. — А может быть, и в самом деле послушай своего друга и заткнись! Если хочешь конечно продолжить обучение в лагере.

Выбор был непрост, но я не обиделся бы на Володьку, если бы он промолчал. Напротив, был бы рад. Я не хотел, чтобы его выгоняли. И едва он открыл рот, чтобы рассказать всю правду и подписать себе приговор, я воскликнул, обращаясь к Костареву:

— А ты что молчишь? Не можешь слова сказать? Тебя использовали, как вещь, твоими руками пытались меня подставить, а ты молча принял эту роль.

— Хочешь, чтобы я впрягся в твоего дружка? — немного подсвистывая от распухшей челюсти, сказал Костарев.

— Хочу, чтобы ты хоть раз мужика включил, а не промокашкой притворялся. Получил ты по заслугам, разве нет? Так кто в этом виноват? Мы? Или ты? Скажи ему, кто первый атаковал. Скажи правду. Или опять врать будешь, хотя все всё прекрасно видели. Чего ты стоишь сам?

На лице Костарева была тяжелая дума. Сказанное преображало его, заставляя словно бы постареть на несколько лет.

— Я, — после долгой паузы внезапно ответил Костарев, заставляя Кайрата Айдыновича вытянуться в лице.

— Помолчи, придурок! — рявкнул он на Костарева.

— Вы что, правда использовали меня, чтобы подставить его? — Костарев кивнул на меня.

Кажется, он и в самом деле искренне верил, что делает это все сам, хотя им искусно управляли как марионеткой.

— Заткнись! — вновь рявкнул Кайрат Айдынович. — С тобой потом разберемся!

— Нет, сейчас. Отвечайте!

— Взбунтовался, значит? — внезапно ухмыльнулся Кайрат Айдынович и никому из присутствующих эта ухмылка не понравилась. — Значит вместе с ним, — он кивнул на меня, — домой отправишься.

— Никто никуда не отправится! — внезапно раздался другой голос.

Это был Молодов.

Его появление было неожиданным и все некоторое время соображали, что делать — рвануть врассыпную или начать оправдываться?

Молодов подошел ближе, пристально оглядел сходку.

— Кайрат Айдынович, я понимаю, что вы куратор этого соревнования, но вы чересчур далеко зашли. Решать судьбы детей вы не вправе.

— Вот сейчас, именно с этого момента, будь очень осторожен, Молодов. Каждое слово обдумывай, прежде чем произнесешь его вслух. От этого много что зависит. И твоя карьера в том числе.

— Не старайтесь — не запугаете. А я повторюсь: решать кто отправиться домой вы не вправе. Право ваше это сделать только после соревнования, когда поступят к вам результаты и отчеты всех участников и судей.

— Тогда соревнования будут проведены прямо сейчас!

— Что? — эта новость повергла все в шок.

— Ведь именно я решаю, когда назначить испытание, не так ли? Устав именно так говорит.

— Верно, — севшим голосом после долгой паузы ответил Молодов.

— Тогда я подписываю приказ о начале соревнований. Так вот, считайте, что этот приказ уже готов и подписан. Это будут выборочные соревнования — такое тоже возможно, Устав я помню назубок. И учувствовать будут двое. Вот он, — Кайрат Айдынович ожидаемо кивнул на меня, — и он.

А вот второй кандидат удивил абсолютно всех без исключения.

Я ожидал, что Кайрат Айдынович выберет Володьку. Но перст судьбы указал… на Костарева.

— Что? — Костарев хлопал глазами, ничего не понимая. — Кайрат Айдынович, но ведь…

— Прямо сейчас проведем, — рявкнул тот. — Все — к стенке!

— Карат Айдынович, нельзя же так! — начал Молодов, но получил полный огня взгляд.

— Можно, — зловеще произнес Кайрат Айдынович. — Мне все можно. Номер стенки определим жребием.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш, вырвал пять листиков и размашисто написал на них цифры. Потом смял каждую бумажку и закинул в альпинистскую каску.

— Тяни, — приказ Костареву.

— Кайрат Айдынович… — плачущим тоном протянул тот.

— Тяни! Будет тебе уроком, как против меня клюв раскрывать.

И громко, чтобы всем было слышно, произнес:

— Последний, кто поднимется на стенку — отправляется домой.

Дрожащей рукой Костарев взял бумажку, но долго не насмеливался ее развернуть. И только когда Кайрат Айдынович рявкнул на него, тот показал — первая стенка. Лицо Костарева из страдальческого стало умиротворенным, еще бы, первая стенка самая легкая, забраться на нее не представляет труда.

— Теперь ты, — протянул мне каску Кайрат Айдынович.

Я глянул на Молодова, но тот лишь пожал плечами, мол, ничего не могу сделал.

Вытянул бумажку. Развернул. Глянул.

— Третья стенка, — озвучил я собственный приговор.

Та самая, где метровый карниз. Пройти ее нереально, если не заходить на четвертую. Но этот гад конечно же не даст этого сделать. Либо понадобиться тратить много времени, чтобы закрепить крюки. Костарев в это время уже успеет подняться и сплясать на верху победный танец.

Кайрат Айдынович растянулся в довольной улыбке. Он тоже понимал всю сложность стенки, которая мне досталось. В глазах искрился триумф, он наконец добился своего, практически выдавил меня.

Вот уж действительно приговор.

Но просто так сдаваться я не собирался. Еще посмотрим как Костарев сможет вскарабкаться по первой стенке, опыта никакого, на первом зацепе повиснет мешком.

Я бодрился и смелился. Володька тоже подбадривал меня, но слов я не разбирал — был погружен в себя.

Молодов выдал нам по веревке, протянул карабины, но я отказался.

— У меня свой, — показал я подарок Петровича.

— Странный какой-то, — нахмурился Молодов, скептически разглядывая самоделку. — Уверен, что не хочешь взять нормальный?

— Уверен.

— Минутная готовность! — крикнул Кайрат Айдынович.

— Крепи как можно ближе к левому краю карниза, — шепотом затараторил мне Молодов. — Там уже пробита дырка, прямо туда и крепи. Там же и проходи. Карниз обходи, где доска видна черная, за нее можно ухватиться. Пальцами дальше тянись — есть там выступ, найдешь его. Прямо не иди — надолго со страховкой завязнешь.

Молодов еще долго раскрывал мне секреты и тайные тропы, где можно срезать на стенке, а я лишь кивал головой, едва ли вообще понимая смысл его слов.

— К старту! — приказал Кайрат Айдынович. И обратился ко всем, особо делая акцент на Молодове: — Все по правилам. Внеплановые испытания, по результатам которых слабейший покинет лагерь. Без права на пересмотр и пересдачу. Навсегда. Даю отсчет: раз… два… ТРИ!

Все было неправильным.

Так соревнования не устраивают. Это было понятно даже мне. Это же понимал и Молодов, который морщился и смотрел то на нас, то на Кайрата Айдыновича. Стандартный способ соревнований иной. Один спортсмен лезет маршрут на первой стенке, другой — маршрут на второй. Для каждого засекается время. Потом участники меняются. Таким образом, каждый спортсмен должен пролезть обе стенки. Наименьшая сумма времени прохождения обоих маршрутов выявляет победителя. Есть моменты по срыву на маршруте и прочие уточнения, но это нюансы. А тут…

Все было неправильным.

Но ведь для этого все и затевалось. Цель одна — сбросить меня с отборочного этапа, пусть даже и таким нечестным способом. Победителей не судят.

Молодов вновь попытался опротестовать это, но Кайрат Айдынович отмахнулся от него. И рявкнул:

— ТРИ!..

Старт был дан.

И мы начали подъем.

Взяли живо. И первые десять метров практически пролетели вверх, за считанные секунды. Потом, когда зацепы пошли не так часто и стали мелкими, темп сбавился. Краем глаза я видел, как Костарев достаточно уверено проходит этап, несмотря даже на то, что был новичком.

А был ли он новичком? — внезапно появилась в голове у меня мысль.

Вот так вопрос. Теоретически, Костарев мог вполне себе спокойно ходить в другой спортивный клуб — мы же ведь не следим за ним, да и вообще мало что знаем о нем. Но зачем тогда записался к нам, в «Снежный барс»? Да еще и наврал, что новичок? Был какой-то хитрый план? Что ж, если этот план предполагал такое развитие событий, когда мы соревнуемся, причем явно нечестно и не в мою пользу, то он вполне оправдан.

Невольные зрители начали подбадривать меня. Кайрат Айдынович попытался утихомирить их, но все было тщетно.

Следующие десять метров трассы пошли сложней. Зацепы тут были закреплены гораздо реже, а форма их была неудобной: почти плоская, ровная, скользкая. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не наломать дров. Выдохнуть. Сбавить скорость.

Первое желание любого альпиниста, лезущего по стенке, тем более, когда идёт соревнование — рвать вперед и вверх!. Рисково, из всех сил. Но цена ошибки слишком велика, поэтому каждый следующий шаг нужно просчитывать, а иногда и думать на один-два перехвата вперёд. Мыслить стратегически.

А стратегия тут важна, наверное, больше, чем в шахматах. Возьмешь не тот зацеп, или не тем хватом — можешь уйти с маршрута, или вообще не сможешь продолжить линию. Да, можно и вернуться иногда на шаг, но это трата дополнительных сил и времени.

Я вцепился пальцами в очередной зацеп. Почувствовал, насколько сильно сточен его микрорельеф. Сотни рук полировали его, доведя до завидной гладкости. И теперь приходилось, словно кошка, вцепляться в него, чтобы не соскользнуть. Но и это было еще не все!

Рядом находится зацеп, похожий на яйцо — такой же круглый и гладкий. Удобный, прям манит… Но опереться о него нельзя — придётся отклониться от трассы, и следующие зацепы поведут меня сильно левее, выводя на совсем уж крутой участок.

Поэтому придётся рисковать.

Я повис на одной руке, что вызвало эмоциональный вздох Молодова внизу. Но не время поддаваться панике!

Рука моя на мгновение превратилась словно бы в каменную. Справа зацеп. Но до него метра полтора. Ногой просто так не дотянуться. Но достать нужно — именно этот зацеп даст возможность вырваться вперед и пройти по относительно легкому участку.

Я качнулся. Опасно. Одно неловкое движение — и повисну на страховке.

Рука пока держит. Но пальцы пронзает острая боль. С*ка… Терпеть!

Еще мах ногой. Подушечки пальцев чуть сдвинулись. Зараза! Слишком скользко!

Но надо еще!

И последний амплитудный выверт…

Есть!

Носок ботинка коснулся нужного зацепа, и я тут же сделал рывок на динамике, к следующему зацепу.

Словно сжатая до упора пружина, которая вдруг вырвалась из своего плена, я рванул вверх. Получилось отлично, вышел даже выше, чем ожидал. Теперь я был чуть впереди Костарева.

Я мысленно услышал зубовный скрежет Кайрата Айдыновича. Не лопни от натуги!

Но не время расслабляться. Это только первый сложный участок. Впереди таких будет три. И самый последний — это карниз. Идти к нему? Верный провал. Обходить? Потеря драгоценного времени. А отставание не такое большое. Костарев его легко сократит. Тогда нужно выигрывать время сейчас. Опять рисковать, спешить…

Вот уж действительно стратегия похлеще шахмат. Что выбрать? Как быть? Каким путем пойти? И как просчитать всё, если в этом уравнении есть большая доля непредсказуемых переменных? Ресурсы сил, выдержка, нервы — это все играет немаловажное значение.

С этими мыслями я шел вверх, подходя ко второму своему испытанию.

Не смотря на номера — первый и третий, — стенки располагались параллельно друг к другу, и я слышал тяжелое дыхание Костарева. Он был внизу, но отставал на полкорпуса. Совсем мало.

Краем глаза я зацепился за карабин Костарева. Не закручен до конца. Поспешил, когда вщёлкивался? С таким спешить-то нельзя.…

Вторая преграда.

Выше располагался зацеп в виде небольшого «кармашка». Только вот закреплен он был неправильно (уж нарочно так, или по ошибке — не знаю). Рядом с ним — зацеп «школьный звонок», так мы его прозвали. Он был идеально круглый и в самом деле походил на звонок. Больше вокруг, в зоне досягаемости руки, ничего не имелось.

От «звонка» до «кармашка» — приличное расстояние. Один из зацепов приходится брать на динамике. И если не получается, то неизменно летишь вниз. Однако мало ухватиться за зацеп, нужно еще и удержаться на нем. В таких случаях — или каким-то чудом «прилипнуть» к отвесной стене, ухватившись свободной рукой за какие-то «мизера», либо… лететь вниз. Выбор не очень богатый.

Я уже проходил этот маршрут, но через раз срывался. Не слишком обнадеживающая статистика. Обычно я цеплялся за «звонок» одной рукой, вторую бросал на «кармашек», выходил в упор на него, и сразу же делал рывок наверх. Не всегда, правда, удавалось ухватить следующий зацеп. Слишком много сил на такой рывок тратится. А они-то уже начали таять…

Я ощущал, как дрожат и горят мышцы.

Но не позволил даже мысли о поражении проникнуть в голову. Вперед. Только вперед.

«Звонок», скользкий, круглый, неудобный. Основная хитрость — правильно схватиться за него. Пальцы должны быть ровно посередине зацепа. Сместишь чуть влево — влево же и соскользнешь. Вправо — туда же и отправишься. Но есть и другая хитрость. Если ухватиться за «звонок» не кончиками пальцев, а ребром ладони, причем завести ее именно слева, то будет гораздо удобней бросить вес тела на другой зацеп.

Это сейчас я и сделал. Неудобно чертовски! Запястье вот-вот затрещит. Но только так можно без сильного риска пройти дальше.

— Готовься проиграть, неудачник! — надменно кинул противник, одолевая еще один зацеп.

Я не обратил на него внимания, хотя и сильно хотелось бросить что-то едкое в ответ.

Пот уже лез в глаза, но смахнуть его не было никакой возможности. Пришлось сдувать. Это помогло, но ненадолго. Вновь сдунув подкатившуюся каплю, я сделал рывок.

Есть! Вот он и «камешек».

Противник уже был наравне со мной — я заметил краем глаза его серую тень.

Не отвлекаться! — приказал я сам себе.

И двинул дальше.

Только вот дальше был выбор. И очень непростой выбор.

Я вновь глянул на Костарева. Он шел уверено, и, кажется, даже не устал. А вот я немного вымотался. Если он продолжит в таком же темпе, то мне точно его не обогнать. А с учетом того, что ждало меня впереди, шансы победить делились еще надвое.

Я поднял голову.

Карниз.

Массивный, нависающий, кажется, высоко впереди, закрывающий обзор. Еще бы, целый метр выноса. В память о Нестерове, величайшем альпинисте, единственному которому этот такой карниз и был под силу.

— Обходи! Обходи как говорил! — раздался внизу голос Молодова.

А потом Кайрат Айдынович что-то пробурчал и Молодов затих.

Обходить слева? На это уйдёт секунд десять или даже больше. За это время Костарев уже будет стоять на верху и смеяться надо мной.

Тогда как быть? Справа обойти? Но это значит, что придется зайти на четвертую стенку, а это автоматом проигрыш. Идти маршрутом, который описал Молодов и надеяться на то, что Костарев ошибется? Не ошибется. Слишком хорошо и уверенно он идет. Да и трасса у него легкая.

Тогда как?

Я был на распутье. Но решение принял за доли секунды. В голове не было никаких доводов в пользу моего выбора, и даже никакие убеждающие речи и лозунги не прозвучали. Я просто принял решение, холодно и отстраненно. Именно так, как и нужно их принимать в такой ситуации.

Идти через карниз.

И едва я принял это решение, как кристально четко осознал — это безумный, но… единственный верный выбор.

А дальше уже не сомневался ни секунды.

— Что… что он делает? — раздался голос Молодова.

— Он же… Он к карнизу идет! Во рисковый парень! Сорвётся! Зря, нужно было иначе идти, — тут же загалдели другие зрители.

Но я уже не слышал их.

Приняв решение — не изменяй ему и иди до конца.

Я и шел.

Сколько раз я пробовал до того совершить этот самый рывок Нестерова? Ну, очень много раз… До тех самых пор, пока Молодов не пояснил мне, что такое в принципе невозможно. Но ведь Нестеров-то смог! Да, смог. Один раз. В ситуации, когда это нужно было сделать. И я помнил ту черно-белую фотографию, на которой запечатлён тот самый немыслимый подвиг.

Значит это можно сделать, что бы кому не говорили ученые и тренер.

Я вспомнил фотокарточку. На удивление, она всплыла перед глазами в мельчайших деталях: сам Нестеров, монолитный, крепкий, летящий пружиной вверх, к краю карниза, готовый ухватиться за стену невероятным образом. Вспомнилась и сама стена, ровная, почти гладкая, и только несколько трещин, за которые Нестеров держался перед тем, как прыгнуть, виднелись там. Три трещины: одна побольше, расположенная чуть внизу — в ней, наверняка стояла в распоре нога. И две выше, совсем крохотные…

И вдруг я понял, что нужно было делать.

Никто ведь не изучил самого главного! Все смотрели на фото самого Нестерова. Еще бы, такая легенда! Но никто, вероятно, не изучил стену, с которой он делал свой невероятный прыжок. А может быть, и смотрели, но не задавались главным вопросом: что же помогло ему сделать это?

Четыре точки опоры. Четыре момента, благодаря которым он и попал в разряд легенд. Не две, как думалось. И не три, как бывает чаще всего. А четыре. И ведь верно, можно легко подумать, что Нестеров прыгал, отталкиваясь только ногами. А как иначе? Но было, скорее всего, немного не так…

Рывок был сделан иначе!

И теперь я готов был его повторить. Без подготовки и репетиций — или пан, или пропал!

— Да что же он делает?! Сорвется ведь! — не унимался Молодов.

— Владимир Федорович, держите себя в руках! — рявкнул Кайрат Айдынович.

В голосе его звучала радость — он понимал, что момент, когда он сможет меня выпнуть из набора, уже практически наступил.

Я поднялся выше. До карниза оставалось чуть больше метра. Нужно еще немного, совсем чуть. Только вот… выше четырех нужных точек нет. Они почти в метре от карниза. Ничего не остается, как взять их.

Костарев, шедший уже чуть выше меня, даже остановился, чтобы посмотреть — неужели я и в самом деле готовлюсь совершить самоубийство? Парень понимал, что ему достаточно просто дождаться того, что я попытаюсь взять карниз и сорвусь вниз, чтобы победить.

Я же старался изо всех сил очистить свой разум от ненужного. Получалось так себе. Тело дрожало от усталости, а в голове роились потревоженными пчёлами разные лишние мысли.

Носки ботинок встали на небольшую полочку. Обе руки ухватились за длинную зацепку на уровне глаз. Почти «дверная ручка», какое совпадение!

Намерено или чисто случайно, но необходимые точки были расположены почти так, как нужно. Я встал в полуприсед, пружиня ногами. Проверил и зацепку, на которой лежали руки. Даже на мгновение повис. Не широко и не узко. Именно так, как нужно. Отлично.

Теперь успокоиться. И понять, что теперь в мире всё не важно. Каким бы не был результат, его не изменить.

Вдох. Пауза.

Руки налились силой. Резервы организма раскрылись, и я почувствовал уверенность в том, что делаю.

Выдох.

Глянул вверх и примерился. Убедил себя, что расстояние — совсем маленькое. Как сделать шаг. Как почесать нос. Как моргнуть.

Вдох. Пауза.

Ощутил, как поле зрения сужается, периферия затягивается белым туманом и впереди не остается ничего, кроме карниза.

Выдох!!! Рывок!!!

Я действовал руками. По крайней мере основной рывок силы пришелся именно на них. Да какой рывок! На мгновение мне даже показалось, что лопнули бицепсы. Однако и ноги тоже отпружинили как надо.

Наверное, со стороны я напоминал лягушку.

Полет длился, казалось, целую вечность. Но не прошло и секунды, как пальцы рук скользнули за вынос карниза.

Есть! — обожгла разум радостная эмоция. Но я не дал ей обмануть себя. И в следующий момент успел ухватиться за небольшой выступ за карнизом — выступ, который я видел сверху на прошлых тренировках. Повис.

От силы броска меня дернуло инерцией вперед и от стены, и удержаться получилось ценой невероятных усилий. В последний момент, когда пальцы едва не соскользнули, я успел довернуть правую руку на пару градусов, и пальцы легли в удобную надёжную выемку у края зацепки… Подтянулся.

Так, теперь ногу. Нужно закинуть ногу.

Но ее некуда было закинуть! Стена ровная.

Пришлось надеяться на силу трения. Край моей обувки был покрыт шершавой резиной, достаточно хорошо держащей любую поверхность. На это я сейчас и уповал.

Нога «прилипла». Я еще подтянулся, вышел в упор на выручивший меня выступ, ухватился за следующий зацеп. И немного выдохнул. Дальше смогу. Точно смогу!

И только когда я оказался весь выше карниза, где дальнейший подъем был уже не таким сложным (признаться честно, даже легким) — я вдруг понял, что внизу стоит абсолютно полная, напряженная тишина. Все взоры были направлены на меня. Казалось, люди снизу сейчас просверлят меня своими взглядами. И взоры эти были полны… удивления? Восторга?

— У него… у него получилось! — прогремел восторженный голос Молодова. — У него получился рывок Нестерова!

И толпа заголосила.

Наверное, я и сам в этот момент до конца не понял, что случилось. Лишь стоял на месте, держась за зацеп, пытаясь восстановить дыхание — рывок потребовал от меня всего имеющегося резерва сил. Но когда запоздалое осознание пришло, я едва не плюхнулся вниз. Рывок Нестерова… Смог… Вот ведь!

Поняв, что ситуация поворачивает в крайне плохую для него сторону, ускорился Костарев. Мне до финиша оставалось пара бросков. А вот ему… нужно было сильно постараться, чтобы успеть.

Он поспешил. Запаниковал. Возможно, испугался. В общем, допустил все ошибки, какие только можно допустить. И на следующем рывке, намереваясь добраться «на динамике» сразу до удобного «кармана», вдруг сорвался, но повис на зацепе шириной в четыре пальца.

Я глянул на парня. Кажется, он сегодня проиграл. Что ж, не судьба. Вот она, цена одной ошибки на высоте. Чуть зазевался — проиграл. Поделом тебе будет, парень.

— Костарев, где страховка?! — крикнул вдруг Молодов.

Голос его был напряжен и звенел, как металл.

Что? Страховка? О чем это он?

Я глянул на пояс Костарева… и ужаснулся тому, что увидел. Страховочная верёвка, не пристёгнутая ни к чему, просто висела рядом с ним… Как?! Почему?! Ошибка? Случайность? Что?

Парень висел без страховки на одной руке, на более чем двадцатиметровой высоте.

Двадцать метров. Семь этажей. Не так много, когда знаешь, что веревка в случае чего тебя спасет. Но это много, и даже больше — когда страховки нет. Внизу — бетонное основание. Да, простеленное прорезиненным материалом, но толку с него? В лучшем случае — переломаешь все ноги, руки, позвоночник и отобьешь внутренние органы, навсегда оставшись инвалидом. Но самый вероятный итог такого падения — смерть.

— Помоги… — выдохнул Костарев, глянув на меня глазами, полными животного страха и ужаса. — Помоги…

Последнее слово он уже не говорил, шептал одними губами, боясь потерять остатки сил. Рука, на которой он висел, дрожала. Попытка закинуть вторую руку на зацеп не увенчалась успехом — слишком высоко, только потратил силы.

Еще пара-тройка секунд — и Костареву несдобровать. У него просто разожмутся пальцы, и…

Мне хватило десятой доли секунды, чтобы принять решение и рвануть на первую стенку.

И вновь толпа затихла — в одно мгновение, словно по мановению руки.

Перебираться с одной стенки на другую было крайне неудобно, поэтому пришлось постараться, чтобы миновать поперечные балки. Теперь оставалось спуститься к Костареву, который был на корпус ниже меня.

Время играло против меня. Костарев уже откровенно выл, едва держась рукой за выступ.

Заложив веревку за балку, я качнулся вниз, переместившись точно к парню. Протянул руку.

— Хватайся!

Но тот словно не слышал меня.

— Хватайся второй рукой! За мою руку! — рявкнул я. — А не то упадёшь!

Это подействовало. Костарев вздрогнул, подняло голову. Увидев меня, посмотрел таким удивленным взглядом, словно видел в первый раз. И робко потянул свободную руку.

Я успел перехватить ее за мгновение до того, как вторая рука, которой он держался, соскользнула вниз. Мы повисли на веревке.

Я чувствовал, как Костарева колотит. Нас нужно было срочно спускать вниз, что страхующий тут же и сделал, не без помощи тренера.

Подскочил Молодов. Он готов был отчитать Костарева так, что полетела бы стружка. Но увидев состояние того, благоразумно промолчал. И, увидев красные глаза парня, лишь шепнул:

— Возьми себя в руки.

Меня окружили парни, принялись хлопать по плечу, а кто-то даже взял с меня слово оставить тому в альбоме автограф.

И только Кайрат Айдынович не был весел. Он стоял чуть поодаль от всех остальных и надменно смотрел на нас.

— Он сделал это, — произнес Молодов, глядя на Кайрата Айдыновича. — Прошел испытание.

Тот был невозмутим и даже не шелохнулся. Но выражение его лица мне не понравилось. На нем словно застыла мгла. Глаза так и сверкали. Казалось, еще чуть-чуть и он будет метать молнии.

— Не прошел, — наконец произнес Кайрат Айдынович. — По условиям состязания нужно было забраться на самых верх. Он этого не сделал.

На несколько секунд стало очень тихо.

— Кайрат… Айдынович! — слова Молодова звучали громко и чётко, как редкие удары молота. — Во время любых альпинистских мероприятий, спасательные работы отменяют все поставленные ранее цели! Это — незыблемый, непреложный закон советского альпинизма!

Я вдруг понял, что еще мгновение, и он просто отметелит этого Айдыновича так, что тому мало не покажется. Это понял и сам виновник спора, но не отступил. Лишь полным льда голосом повторил:

— По условиям состязания нужно было забраться на самых верх. Он этого не сделал.

Технически он был прав. На самый верх я так и не попал. А значит…

— Он тоже не забрался, — кивнул на Костарева Володька, вдруг выйдя из толпы.

— Да, он тоже не забрался, — поддержал его Генка.

И вдруг вся толпа начала возмущаться. Ребята требовали справедливости и все это перерастало в настоящий бунт. Кайрат Айдынович понял, что еще мгновение, и толпой уже управлять не получится. Нужно было срочно что-то предпринимать, иначе все дело грозит сорваться. А этого допустить было ни в коем случае нельзя.

Кайрат Айдынович поднял руку вверх, требуя тишина и внимания. Тишина наступила не сразу, и только когда Молодов попросил всех успокоиться, ребята затихли. Все взоры были направлены теперь на Кайрата Айдыновича и на то, какой вердикт он вынесет.

— Никто не проиграл, — произнес он после долгой паузы.

И резко развернувшись на каблуках, пошел прочь. Потом остановился на полпути, словно что-то забыв. И не оборачиваясь, не громко, но, чтобы всем было слышно, добавил:

— Но никто и не победил…

И ушел.

«Никто не победил», — эхо прошелестело по толпе. Что это значило?

Слишком мало для конкретики, но вполне достаточно, чтобы уяснить — противостояние еще не закончено. Оно только началось.