Вечером 8 декабря 1980 года, в понедельник, мне в Лондон позвонила Йоко Оно. «А что это вы не в Нью-Йорке? — спросила она. — К нам на выходных из BBC наведались. Думали, и вы на огонек зайдете». Я как-то растерялся. Да и что мне было ей отвечать? И нескольких недель не прошло с тех пор, как я сам предлагал им с Джоном дать совместное интервью… ладно, сознаюсь, мне хватило бы и Джона, — так она же сама и отказалась: мол, время не то. В чем там было дело — кто знал? Йоко с головой ушла в нумерологию — числа у нее там, что ли, не сошлись? А может, была и другая причина. Но, видимо, сейчас, когда в магазинах появился «Double Fantasy» — первый альбом Джона Леннона за пять лет, — время явно было самое то, и Йоко настоятельно требовала, чтобы я немедленно вылетал в Нью-Йорк. «И чем скорее, тем лучше!» — торопила она.

Я позвонил своему редактору в газете Sunday Times, в которую в те дни иногда писал, — они забронировали для меня билет на завтрашний утренний авиарейс в Нью-Йорк. В ту ночь из моего проигрывателя звучал «Double Fantasy», я снова и снова перечитывал тексты песен, и моя душа пела от предвкушения. Я знал Джона с 1967 года, со времен своих первых репортажей о Beatles, в те дни снимавших на западе Англии фильм «Magical Mystery Tour». Позже меня допустили в близкий круг, я своими глазами видел, как Джон работает в лондонских студиях на Эбби-роуд; я бывал вместе с ним в лондонском офисе Apple; мы не раз беседовали у него дома — в Беркшире, в Титтенхёрст-парке; я был рядом с ним в Канаде, в Нью-Йорке…

В Канаде, в 1969 году, незадолго до Рождества, он подарил мне, возможно, самую невероятную сенсацию в моей карьере журналиста, когда сказал, что ушел из Beatles, — но только добавил: «Сейчас не пиши. Я скажу, когда будет можно». И я не написал.

Спустя четыре месяца, когда все газеты мира наперебой кричали: «ПОЛ МАККАРТНИ ПОКИДАЕТ Beatles!» — я позвонил ему, и он дико бесился.

— Я же сказал тебе! Тогда, в Канаде! Почему ты молчал? Почему ничего не написал? — накинулся он на меня.

— Но… ты же сам просил, — опешил я.

— Коннолли, ну ты же журналист! — прокричал он в трубку.

Да, он был зол. Он видел в Beatles свое творение — с тех далеких времен, когда они только возникли, когда их и звали-то совершенно иначе, The Quarry Men, — а значит, ему их и рушить. Ему — и никому другому. Впрочем… их и правда разрушил именно он.

Временами Джона просто нельзя было ни в чем убедить. Да, вот таким он и был — изменчивым, как ливерпульская погода.

«И каким он будет завтра, в Нью-Йорке, когда мы увидимся?» — думал я той ночью в 1980 году, укладывая в сумку кассетник Sony. Последнее письмо от него пришло четыре года назад. Больше мы не общались. Я писал романы и телепьесы, он укрылся от внимания широкой публики — потом он скажет, что решил заниматься хозяйством и воспитывать Шона, своего второго сына. Я уже прочел его недавние интервью в Newsweek и Playboy — те, где он рассказывал, как рад хлопотать по дому, — но я просто не мог представить, как он возится с малышом или печет хлеб, о чем наперебой сообщали журналы. Нет, может, он пару раз и извалял руки в муке, — но чем еще он занимался последние пять лет? Я надеялся, что скоро узнаю.

Перед тем как лечь спать, около полуночи по лондонскому времени, я позвонил Леннонам на Манхэттен, в «Дакоту», — хотел сказать Джону, когда точно прибуду в Нью-Йорк. Трубку взял ассистент, ответил, что они оба отправились в студию — замиксовать одну из песен Йоко, — а ему велели передать вот что: Джон с нетерпением меня ждет, а потому, как приеду, милости просим сразу в апартаменты.

Джон Леннон не умещался ни в какие рамки. Он менял образы как перчатки и не мог надолго застыть ни в одном. Он был лабиринтом противоречий. Он рвался петь, но настолько не любил свой голос, что не раз намеренно исказит его на записи; он, ревнитель классического рок-н-ролла, со временем причислил себя к авангардным художникам; прирожденный лидер, порой он будет так покорно идти на поводу.

К концу дней он стал богемным миллионером, но по-прежнему любил романтично представлять себя героем рабочего класса, — хотя его растили в просторном доме, в уюте и комфорте, в славном зеленом ливерпульском пригороде, и от пролетария в нем не было ровным счетом ничего. Он выступал на сцене и писал — никакой другой работы ему не пришлось выполнять ни разу в жизни.

Но именно в отношении к Beatles он в полной мере проявил свои противоречия — и, возможно, свою дальновидность. Он создал группу, помог ей стать самым популярным музыкальным и культурным явлением XX века, а потом с небрежной и беспечной радостью превратился в иконоборца и уничтожил свою икону, разбив сотни миллионов сердец.

Фанаты десятилетиями будут спорить о том, что заставило Beatles расстаться, но, если смотреть в ретроспективе, лучшего с ними и случиться не могло. Джон уничтожил их на вершине славы — или, может, за шаг до вершины, — и тем, пусть и сам того не понимая, сохранил их, заморозил во времени, еще до того, как люди охладели бы к их музыке, — а это неизбежно случилось бы, останься они вместе.

Когда они распались, я был потрясен наравне со всеми — но, возможно, именно мне и не стоило бы. Ведь Джон уже изобретал себе новые образы, меняя маски одну за другой. Книжный мальчик, которому для счастья достаточно было сидеть в своей спаленке, малевать комиксы и перечитывать «Алису в Стране чудес», за порогом дома, в компании школьных друзей, обратится в вора, хулигана и дьяволенка. Язвительный студент художественного колледжа, сходивший с ума от рок-н-ролла, затем — паяц и самый остроумный из битлов, изменится до неузнаваемости в конце шестидесятых, приняв облик гуру от психоделики; а следом за тем, в 1971-м, на смену гуру явится иной Джон Леннон — ярый ревнитель феминизма, задумавший устроить свой пацифистский крестовый поход. Но и в семидесятых перемены не завершатся: его «потерянный уик-энд» — полтора года редких, но метких пьяных дебошей, в которых он, рождая шлейф печальной славы, будет совершенно слетать с катушек, окончатся практически в одну ночь, и он, новоиспеченный отец второго сына, превратится в затворника и скроется в своих нью-йоркских апартаментах.

Джон Леннон был всеми этими людьми — и еще многими другими. Но прежде всего он был прекрасным музыкантом, чутким поэтом и проницательным мастером чеканных формулировок, которые легко превращались в лозунги и афоризмы. Он слышал голоса своего времени задолго до того, как те зазвучали в полную силу, и был среди тех, кому удалось уловить в песнях дух эпохи.

Он был склонен к преувеличениям и эксцентричным выходкам, мог проявить жестокость и солгать, мог посмеяться над собой, временами впадал в неразумную ярость и часто поступал нетерпеливо и опрометчиво. Если он видел, что может учинить какую-нибудь шалость, то никогда не упускал этой возможности, — но он умел веселиться и всегда был творцом. Родись он на пару десятилетий позже, и мог бы легко заработать себе на жизнь, выступая как стендап-комик. «Я отчасти хотел бы стать комедиантом, — сказал он однажды. — Да не хватает смелости взять и рискнуть».

Он не всегда был белым и пушистым, он мог действовать сгоряча, и жить с ним было непросто, с чем соглашались и его первая жена Синтия, и его вторая жена Йоко Оно, и его любовница Мэй Пэнг. Но он обладал прекрасными манерами, и сколь бы ни был он ревнив, в столь же великой мере он был благороден, а еще — он никогда не лез за словом в карман. И казалось, в нем просто нет ничего постоянного, разве только во всем, что он делал, всегда таилось некое беспокойство, желание заняться чем-то иным, а возможно, и стать совершенно другим, только бы не оставаться собою прежним.

До Beatles прославленные артисты — за редчайшими исключениями, — были неизменно почтительны со своими импресарио, дипломатичны в разговорах с репортерами и подчеркнуто вежливы в теле- и радиоинтервью. Многие из них немало пеклись о том, чтобы никто не усомнился в чистоте их политических взглядов. Но только не Леннон. Он рубил сплеча и говорил все, что думал, — даже когда не обладал всей полнотой информации и когда промолчать было проще и, вероятно, мудрей. Он нарушал границы везде и всюду, и не всегда со злобой, — уж точно не в начале шестидесятых, когда его дерзким и колким нападкам сопутствовали неизменная улыбка и шутливый тон. Но даже когда он, возможно, никому не стремился нагрубить сознательно, его реплики, брошенные с язвительной усмешкой, нередко заставляли собеседников смущенно умолкнуть. Ему было присуще какое-то высокомерие — именно оно, похоже, безумно бесило старших и вызывало у них массу подозрений, зато со сверстниками Леннон явно был на одной волне.

Но почему он был таким? Откуда взялись эта дерзость и высокомерие? Когда и как возникла необходимость непрестанно менять свой облик? Что сделало Джона Леннона тем, кем он был? Да, скорее всего, именно родительский разрыв придал облик ранним годам его детства. Но равно так же в его душе, как и в душах каждого из нас, сплетались самые разные нити, и их узор в немалой степени определялся местом и временем его появления на свет. Время выпало на годы Второй мировой войны, а местом стал Ливерпуль — нефешенебельный порт на северо-западе Англии.

Скажи кто Джону, что его зачали одним январским вечером 1940 года на кухонном полу в доме ленточной застройки неподалеку от Пенни-лейн спустя пару часов после того, как корабль с его будущим отцом пришвартовался в порту Ливерпуля, — сдается мне, ему бы эта история пришлась по нраву. Да, именно таким было начало жизни Джона, если верить мемуарам его отца — Фредди Леннона. Впрочем, Фредди был мастер приукрасить, а то и врал на голубом глазу. Джон, конечно, был ребенком военных лет, но прямо вот так, с точностью до минуты… Откуда он мог это знать? За те недели, пока корабль останется в доке, он будет гостить у супруги еще не раз, о чем, кстати, не обмолвится и словечком. Но если честно, столь занятная история рождения вполне подходила человеку, которому предстояло стать одним из величайших кумиров XX столетия, — и Фредди (временами Альфред и, по словам Джона, «подлый Альф», но чаще все-таки просто Фредди) пустил хорошую байку. Сын его в свое время тоже расскажет немало таких. Да и не столь важно, правдива сказка или нет: она всего лишь призвана показать нам, какими тогда были дни упомянутой пары.

В 1929 году, когда Фредди Леннон познакомился с Джулией Стэнли, ему было шестнадцать и он всего несколько недель как окончил ливерпульскую благотворительную школу-интернат для детей бедняков. Его пристроили туда в семь лет после смерти отца как неполного сироту — мать не могла обеспечить ребенка. Теперь он нашел работу и вернулся домой.

Джулия тоже только окончила школу. Ей было пятнадцать.

Ростом Фредди был невелик: в детстве он переболел рахитом, не дотягивал даже до метра шестидесяти, и в своем «котелке», который купил не без умысла — щеголять, как все тогдашние подростки, по просторам роскошного викторианского Сефтон-парка, — он выглядел нелепо и смешно. Во всяком случае, так ему сказала Джулия, когда Фредди попытался ее подцепить. Но ему все было как с гуся вода. И милой девушке он приглянулся, а еще сильнее ее позабавило то, что он легко и беззаботно — «ай, провались оно все!» — швырнул свою шляпу прямо в озеро. В тот день начался их роман длиною в девять лет, сплетенный из разлук и воссоединений.

В Ливерпуле, где враждовали кланы католиков и протестантов, а иерархия общества не больно-то отличалась от средневековой, Фредди, по мнению семьи Стэнли, не только «неправильно» веровал — еще бы, номинальный католик, как и вся его родня, — но и на социальной лестнице стоял на несколько ступеней ниже Джулии. Его отец, Джек Леннон, родился в Дублине и одно время преуспевал в Америке, распевая песни с труппой The Kentucky Minstrels — белыми, чернившими лица «под негров» (тогда это было модно, вспомните хотя бы Эла Джолсона). Но в те дни, когда родился Фредди — а вообще детей у него было шестеро, — Джек уже вернулся в Ливерпуль и устроился на склад скромным клерком. По слухам, мать Фредди не умела читать — хотя что там, 1912 год, обычное дело.

Старшая из пяти дочерей семьи Стэнли, Мэри, в глазах своего племянника Джона навсегда останется «тетушкой Мими». Кстати, если уж говорить о возрасте, то темно-рыжая Джулия была почти самой младшей — второй с конца, — но выросла очень своенравной и так обожала кино, что на время даже нанялась билетершей. Остальные ее родственники мнили себя «аристократами пролетариата». Даром, что ли, их отец, положивший столько лет на судоходство — как и Джек Леннон, да и другие мужчины во многих ливерпульских семьях, — после карьеры моряка стал страховщиком? А более того, Мими, старшая дочь, решительно стремилась в средний класс и, равно как и ее отец, была всегда настроена против Фредди Леннона. «Знали мы, что проку от него никому не будет, — скажет она позже. — И уж подавно Джулии».

Впрочем, все девять лет, пока три сестры — Элизабет, Энн и Харриет — выходили замуж и покидали свой маленький домик — Уэйвертри, Ньюкасл-роуд, 9, ленточная застройка, фасад с эркером, — Джулия выдерживала и косые взгляды родителей и Мими, и всю критику, которая обрушивалась на нее при каждом упоминании о Фредди. Что-то она, наверное, видела в этом «он-тебе-не-парне», обожавшем губную гармошку и кабацкий ор. Впрочем, вместе им доводилось побыть не столь уж часто. И со дня их встречи не прошло и года, как он ушел с работы и отправился в море юнгой на одном из лайнеров компании Cunard, в те дни отплывавших из Ливерпуля.

У Фредди, как и в будущем у его сына, проявилась немалая склонность к литературному творчеству — он начал писать Джулии длинные письма и рассказывать обо всех местах, которые посетил. Но она никогда не писала ничего в ответ — и даже, по его словам, не пришла в доки встретить корабль, когда он вернулся домой. По словам Фредди (а больше у нас ничего нет), он влюбился намного сильней, чем она. И в 1938 году, когда он был в Ливерпуле, пережидая рейсы, и Джулия, шутки ради, предложила пожениться, он все устроил на следующий же день. Тайно от семей двое встретились у регистрационного бюро на Маунт-Плезант 3 декабря 1938 года и, пригласив в свидетели пару друзей, стали мужем и женой. Медовый месяц они отпраздновали в кинотеатре «Форум», посмотрев фильм с Микки Руни о сиротском приюте, а вечером разошлись по домам — сообщать родным радостную весть. На следующий день Фредди ушел в море на три месяца, и, как он впоследствии расскажет, первой брачной ночи у них тогда так и не случилось.

Следующий год Джулия провела в доме родителей, куда Фредди наведывался во время редких возвращений в Ливерпуль. Там ее и застал октябрь 1940 года: Фредди снова в море, Британия в войне, самолеты люфтваффе, что ни ночь, бомбят город, а у нее — роды. Ребенок явился на свет 9 октября, в ливерпульском роддоме, в часы затишья. Его назвали Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» — в честь Черчилля, премьер-министра военных лет. Джулия так пошутила, а сам Джон никогда не полюбит свое второе имя и в конечном итоге его отвергнет.

Ох и в нестабильном же мире он решил появиться… Ничто так не рушит семью, как война, — и нормальной семьей Фредди, Джулия и их маленький сын так никогда и не стали. Записи в судовом журнале гласят, что с августа 1940 года по январь 1944-го Фредди Леннон провел в Ливерпуле всего три месяца.

Нет, его могли бы отпустить и на подольше… если бы только он не подался в самоволку в Соединенных Штатах; если бы в Нью-Йорке, на острове Эллис, не попал под арест за дезертирство; и если бы, отправившись по освобождении обратно через Атлантику, не просидел три месяца в алжирской тюрьме за кражу бутылки виски. Видимо, Фредди сумел как-то объясниться, когда наконец вернулся домой, но его величайшим преступлением, скорее всего, была его несусветная глупость. Ну и алкоголь подсобил, конечно: по пьяни чего только не натворишь.

Джулия знать не знала, где носит мужа. О том, что он пропал, ей сообщили в местном представительстве торгового флота, удержав часть его жалованья, которую она прежде получала на себя и ребенка. Она вполне могла решить, что он погиб: торговый флот, где служил Фредди, потерял во время войны больше четверти моряков. Эта профессия стала опасной.

Их браку мешала не только война. И Фредди, и Джулия любили компании, не имели особых амбиций и хотели просто наслаждаться жизнью и развлекаться. Фредди любил напиваться и горланить в пабах. Джулия, пока муж был в отлучке, бегала на танцы. «Она ни к чему в жизни не относилась серьезно», — будет вздыхать Мими, которая относилась серьезно ко всему на свете. И когда Фредди наконец вернулся домой, а Джулия все еще не нагулялась, вряд ли стоило удивляться тому, что их отношения рассыпались на глазах.

Джон, живший с Джулией у ее родителей, был слишком маленьким и ничего этого не понимал. Он знал только одно: он в безопасности, с мамой, бабушкой и дедушкой, и они его любят. Он навсегда запомнил свой первый дом на Ньюкасл-роуд, из красного кирпича, с гостиной, где никто никогда не собирался — так повелось в те дни — и где всегда были задернуты шторы.

Тетушка Мими тоже вышла замуж, но детей у нее не было. Со своим мужем, Джорджем Смитом, она жила всего в двух километрах от Джона и Джулии, в Вултоне в южной части Ливерпуля, и постоянно навещала их. С самых ранних дней Мими заботилась о ребенке сама, ибо отчаялась наставить младшую сестру на путь истинный. Впрочем, развлекала Джона именно Джулия — и была она, по его воспоминаниям, «комедиантка и певица… нет, не профи, конечно — так, наряжалась да мелькала по кабакам…».

Миновало четыре года. Вокруг Джона полыхала война, но он, защищенный от нее взрослыми, вряд ли об этом знал. Сирены воздушной тревоги, продукты по карточкам, нехватка еды, пылающий город, черные обгорелые скелеты разбомбленных домов, ямы воронок, босоногие оборванцы, играющие среди руин, — такого мира он не ведал. И ему никогда не расскажут, что в 1943 году его отец, словно проникшись духом военного времени — «живи сегодня, завтра может никогда не наступить!» — вдруг ни с того ни с сего написал Джулии: «Пока я далеко… гуляй, бери от жизни все!»

Джулия и так брала от жизни все, как и многие другие девушки и жены, чьи парни и мужья ушли воевать за рубеж. Вот только вышла незадача: когда муж через полтора года вернулся домой, она была беременна.

Сперва Джулия сказала, что ее изнасиловал солдат по имени Тэффи Уильямс, и Фредди, взяв с собой младшего брата Чарли — тот тоже вернулся домой в увольнение, — отправился поквитаться с насильником на военный полигон в Чешир. Оба потом вспоминали: они даже близко не подозревали, чем все обернется.

Уильямс поведал им совершенно другую историю, о чем тактично упомянет Чарли, когда напишет мне сорок лет спустя. Солдат сказал, что никакого изнасилования и в помине не было, что он влюблен и готов жениться на Джулии, если Фредди с ней разведется. Только Джулия не хотела Тэффи. Она уже и Фредди не хотела. В марте следующего года у нее родилась девочка, и ту удочерили норвежский моряк и его жена.

Брак Леннонов, по сути, кончился на полтора года раньше. А потом Джона будет несколько месяцев швырять, как маркитантскую лодку, от Джулии к Мими и Джорджу, а временами — к Сидни, старшему брату Фредди, и его жене.

В 1946 году Джулия встретила того, с кем ей предстояло провести всю оставшуюся жизнь. Его звали Джон Дайкинс, для всех просто Бобби, и в те дни он был коммивояжером — ходил по домам и продавал всякую всячину. Как только Фредди вновь ушел в море, Джулия и пятилетний Джон перебрались из Ливерпуля в пригород Гэйтакр и поселились с Дайкинсом в его крошечной однушке. Для респектабельной Мими то была последняя капля. Она насмерть разругалась с Дайкинсом и сказала, что и представить не в силах, как малыш может спать не только в одной комнате с этой «сладкой парочкой», но и на одной с ними кровати, — а потом подала жалобу в организацию, которая ныне зовется департаментом детского благополучия Ливерпульского городского совета.

Со второй попытки она добилась своего: представитель совета провел беседу с Джулией и Дайкинсом, а маленького Джона передали на попечение Мими и ее мужа.

Наверное, Мими казалось, что хаос в детстве Джона подошел к концу. Но в этой пьесе оставалась еще одна несыгранная сцена.

Фредди, который теперь, как и многие другие, фарцевал на черном рынке нейлоновыми чулками, внезапно нарисовался в дверях — дайте, мол, сынишку, погуляем с ним денек. Мими согласилась — а Фредди тут же увез мальчика за 60 миль от Ливерпуля, на морской курорт Блэкпул. Там жил его друг Билли Холл со своими родителями, и все трое планировали эмигрировать в Новую Зеландию. «А может, и нам с Джоном туда рвануть? — думал Фредди. — Начнем все заново…»

В Ливерпуле Мими и Джулия рвали на себе волосы. Никто не знал, куда Фредди увез ребенка. Оба просто исчезли, и Фредди вполне намеренно не звонил ни жене, ни свояченице.

Джон оставался в Блэкпуле несколько недель, под опекой родителей Билли Холла, пока Фредди мотался в Саутгемптон, продолжая свои аферы на черном рынке. В конце концов Джулия все-таки узнала, где он скрывается, — учетная контора торгового флота вела запись всех доступных для работы моряков — и появилась на пороге дома Холлов, чтобы забрать Джона в Ливерпуль. С Фредди они говорили наедине. Дайкинс оставался на улице.

До сих пор спорят, сколь страшную травму причинил Джону Леннону тот разговор. Билли Холл расскажет Марку Льюисону, летописцу Beatles, что не было ни «повышенных тонов», ни сцен вроде «скажи, кого ты больше любишь!». Но все сводится к тому, что пятилетнему Джону предложили выбирать между родителями — и сперва он пошел к отцу, потом передумал и побежал к матери. Он был слишком мал, чтобы представить долгосрочные последствия своего решения, но, похоже, даже тогда понимал, что выбор будет окончательным — отдав предпочтение одному родителю, он навсегда потеряет другого.

Выбор был сделан. Фредди Леннон мог только смотреть, как Джон, держась за руку мамы, идущей рядом с Дайкинсом, удаляется от него по дороге. Шел 1946 год. Он не увидит сына еще семнадцать лет. В ту ночь Фредди отправился в паб в Блэкпуле и орал «Little Pal» Эла Джолсона. По крайней мере, так он будет вспоминать потом в мемуарах.

Джулия могла забрать Джона и отвезти его обратно в Ливерпуль, но жить ему предстояло не с ней. Вскоре он вернулся к тетушке Мими, и переезды и «перетягивание каната» закончились. Все разрешилось. У Мими и Джорджа были и возможности, и желание растить мальчика в безопасности. «Каждый ребенок имеет право на спокойный и счастливый дом», — не раз повторит Мими. А общение Джона с семейством Леннон с тех пор почти сойдет на нет.

Его отца Мими прозовет не иначе как «прохвост и пропойца» — но только не тогда, когда о родителях будет спрашивать племянник. «Она сказала, родители разлюбили друг друга, — вспомнит впоследствии Джон. — Но не говорила ничего плохого ни о матери, ни об отце. По крайней мере, мне в глаза. И вскоре я забыл отца. Как если бы он умер».

Война оставила уродливые шрамы на всем, чего коснулась, но Великобритания выстояла, и из этой борьбы рождалась новая национальная идея. Две мировых войны, экономический упадок, повлекший массовую безработицу, — и это лишь за тридцать лет… Но наступил 1945 год. Бойцы возвращались домой — снова занять свое место в жизни. Люди все громче требовали справедливого будущего для себя и своих детей: этот порыв немедленно выразился в том, что на общих выборах торжествовали лейбористы. В Англии начались долгожданные социальные реформы, благодаря которым поколению Джона Леннона, возможно, повезет больше других. Родись он на пять лет раньше, и его жизнь была бы совсем другой.

Одна из самых важных реформ проводилась в соответствии с Законом об образовании 1944 года. Закон предоставлял детям с надлежащей учебной подготовкой возможность продолжать учиться бесплатно вплоть до университета. В этой системе были недостатки: таланты проверялись в одиннадцать лет, когда так называемые грамматические школы[1] снимали сливки, забирая себе лучших учеников, а две трети детей страны (в числе которых неизбежно оказывались вполне толковые ребята, которые просто развивались немного медленнее) получали клеймо отверженных и лишались шанса получить академическое образование, не успев еще дорасти до подросткового возраста. Но те, кому удавалось хорошо сдать экзамены и получить стипендию «11 плюс», как ее назвали позже, обретали возможности, которых и вообразить себе не могли ни их родители, ни даже их старшие братья и сестры. И ни одни родители во всей Англии — или, вернее сказать, «ни одни опекуны» — не будут знать, какие дары это будущее способно принести их ребенку, лучше, нежели Мэри Смит, она же Мими, проживавшая по адресу: Ливерпуль, Вултон, Менлав-авеню, дом 251 (также известный как Мендипс).

Мими обладала резким характером, проницательностью и острым умом, читала запоем и не терпела дураков. Своего будущего мужа, Джорджа Смита, она встретила в 1931 году. Владелец маленькой семейной фермы, он доставлял молоко в Вултонский госпиталь в южной части Ливерпуля, где Мими изучала сестринское дело и проходила практику. Она решит строить карьеру дальше и станет в отделении старшей сестрой, а в 1939 году, после очередных долгих ухаживаний, видимо принятых в семье Стэнли, они с Джорджем без особой романтики поженятся. Ей было уже за сорок, когда в их большой, солидный двухквартирный дом с четырьмя спальнями, стоящий через дорогу от полей Аллертонского муниципального гольф-клуба, переехал маленький Джон Леннон.

Хотя к концу войны правительство реквизировало земли, принадлежавшие семье Джорджа, и его молочный бизнес приказал долго жить, семейство Смит, в общем-то, не бедствовало. Да, многие представляют себе Ливерпуль как шумный и грубый рабочий город, но и в нем самом, и в окрестностях было немало управленцев, специалистов и состоятельных дельцов. А как еще прикажете руководить семью милями доков и всеми подсобными предприятиями судоходной отрасли?

Вултон до конца Первой мировой был маленькой деревней за чертой города: просторные тенистые парки, викторианские особняки, улочки с коттеджами XVIII и XIX столетий… В двадцатые и тридцатые годы XX века город расширился, построили Менлав-авеню — дорогу с двусторонним движением и трамвайными путями посередине, — и деревня превратилась в пригород. Но в 1946 году, когда там поселился Джон, в Вултоне все еще витал отчетливый дух сельской глубинки.

«Я был миленький, чистенький мальчик из пригорода, — признается Джон в 1967 году. — У нас был свой дом, у нас был свой сад…» — в комплекте с двумя лужайками, которые он, когда подрос, косил летом каждую неделю. На жалобы Мими не обращала никакого внимания. А Джон никогда не полюбит физической работы и заниматься ею будет весьма нечасто.

У них был и телефон, в сороковые — настоящий символ статуса, а рядом с домом хватило бы места под автомобиль — впрочем, его они так и не купили. В те годы, да и в пятидесятые, в Ливерпуле личной машиной могли похвастаться весьма и весьма немногие.

Мими работала секретарем, но, когда Джон переехал в Мендипс, тут же ушла с работы: ей хотелось быть дома днем, чтобы встречать племянника из школы. Так что их новое положение повлекло за собой некоторые финансовые потери, которые удалось утрясти, когда Джордж, потерявший молочную ферму, в свои сорок два года после долгих трудов устроился сторожем на фабрику, построенную на той самой земле, где когда-то, до войны, паслись его коровы. Наверное, это можно было трактовать как «падение статуса» — но Мими не позволила бы даже намека.

Чтобы сводить концы с концами, семья сдавала переднюю спальню постояльцам, всякий раз — молодым ветеринарам из Ливерпульского университета. Здесь снова проявились амбиции Мими и то, как она воспринимала себя и свою семью. Не нужны ей случайные квартиранты! Только люди с образованием — ведь это благотворно для Джона!

Мими была снобом. Она одевалась с иголочки, блюла строжайший этикет, требовала от всех безукоризненного поведения за столом и считала, что она сама и ее сестры — высший класс по сравнению с серой массой, что заполонила новые муниципальные микрорайоны, выраставшие на пути вторжения города в Вултон как грибы после дождя. «Ох, Мими, одно хамье кругом, только ты солнышко», — будет дразнить ее Джон, когда подрастет.

Джулия была мягкой и ласковой, а вот Мими, считавшая, будто спасла Джона, и видевшая в нем собственного сына, проявляла свою любовь в нескончаемом понукании мальчишки к учебе. Образованию предстояло стать ключом к его успеху, и Мими решила: Джон получит все, что может дать ему эта новая Британия. И еще — непременно избавится от этого гадкого акцента местной черни, этого пакостного «скауза»[2], который, по ее глубочайшему убеждению, мог испортить ребенку всю жизнь!

«Я возлагала на него большие надежды, — будет вспоминать она. — И знала: если ты говоришь как хулиган, ничего дельного из тебя не выйдет». Возможно, для многих мальчишек в этом была некая правда — все же в Англии класс и происхождение значили немало. Но Джону его «скауз» ничем не повредил — и более того, когда Леннон прославится, он станет намеренно преувеличивать ливерпульский акцент и сиять от восторга, лишь бы только позлить Мими.

В общем, как только Джон появился в Мендипсе, жизнь завертелась вокруг него, и не важно, нравилось ему это или нет. Конечно, он ни минуты не чувствовал, будто был кому-то в тягость. Напротив, Мими приложила все усилия, чтобы их дом стал ему родным. Десятки лет спустя, став богатым и знаменитым, Джон умолял ее не продавать дом — ведь там хранились все его детские воспоминания.

Спальня Джона была на втором этаже, прямо над входной дверью и прихожей. Из нее открывался вид на Менлав-авеню. По центру дороги с двухсторонним движением колесили трамваи, и он вставал на колени у окошка, следил за ними и ждал, когда вернутся дядя Джордж или Мими. Иногда в гости приезжала мама, и он смотрел, как та выходит из вагона. В 1949 году, когда ему было восемь лет, на смену трамваям пришли автобусы, рельсы убрали и насадили вместо них кусты. Теперь, стоя на коленях у своего окна в мир, Леннон наблюдал за проезжавшими мимо машинами — довольно редкими в те дни…

Дядя Джордж, кроткий и тихий подкаблучник, относился к маленькому Леннону по-другому, не так, как Мими. «Джордж думал, это ему в развлечение Джона послали на землю», — не раз шутила тетушка. Впрочем, как-то, еще в войну, дядя взял его с собой развозить молоко, и это стало одним из самых любимых воспоминаний Леннона — как Джордж объезжал округу, а он сидел за лошадкой, посреди ящиков и больших металлических бидонов. А потом Джордж, не чуравшийся объятий, в отличие от чопорной Мими, сажал Джона на колени и разбирал с ним заголовки в Liverpool Echo, местной вечерней газете.

Некоторые из статей неизбежно посвящались футболу, и почти все ливерпульские мальчишки хоть небольшой интерес к игре да проявляли. Поступить иначе в этом городе, сходившем от футбола с ума, было довольно сложно. Но, хотя Джордж временами пинал с Джоном мячик на заднем дворе, спорт во всех его проявлениях прошел мимо Леннона. Джон больше тяготел к литературе — и, едва научившись выводить буквы, будет оставлять небольшие записки для дяди Джорджа — а не Мими — с просьбами подоткнуть ему одеяло или сводить его в кино, чего от Мими было в жизни не допроситься.

Ей больше были по душе познавательные семейные поездки на пять миль в центр Ливерпуля — на тряских и жестких деревянных скамьях довоенных двухэтажных трамваев, когда по проводам пробегали мерцающие искры и Вултон оставался позади, а они, минуя магазины на Пенни-лейн, ехали вниз по Смитдаун-роуд, навстречу открытому всем ветрам простору Пир-Хед.

Некогда Ливерпуль был вторым городом Британской империи, уступая только Лондону. В те времена на берегу реки Мерси возвели величавые викторианские здания для управления портом и отплывавшими кораблями. Да, в конце сороковых эти постройки, скорее всего, не очень впечатляли Джона — после того как они полвека провели под ударами дождя и ветра, в дыму и смоге, не говоря уж о следах недавней войны. Но ливерпульцы всегда гордились своим городом. Наверняка и Леннон с любопытством смотрел, как расходятся пенные волны за кормой парома, переправляющего народ через Мерси в Беркенхед и Нью-Брайтон. А может, иногда чуть дальше в порту им встречался огромный лайнер, ожидавший отплытия в Америку…

О, Америка! Ее образ, волнующий, пленительный, был в сердце каждого ливерпульца — в том краю английской земли, где начиналась морская дорога на запад. Ведь именно отсюда, с ливерпульской набережной, столь многие со всей Европы уезжали к новой жизни, за океан, — на кораблях с ливерпульской командой…

Рассказывал ли Джону отец, что именно отсюда в Америку когда-то уехал его дед — зарабатывать на жизнь своими песнями? И что он, Фредди, тоже много раз ходил в море? И что большие здания здесь, в Ливерпуле, сколь бы высокими они ни казались Джону, ничтожны в сравнении с теми, какие построили в Нью-Йорке американцы? Возможно. Ведь то же самое рассказывали детям все ливерпульские моряки.

Но Джону не нужно было ехать в Америку, чтобы увидеть американцев. Они были там, в Ливерпуле. Он с самого детства узнавал легкую хлопковую униформу военных, наводнявших центр города в дни увольнений: неподалеку, в Бёртонвуде, располагалась база ВВС США. В то время мальчишек очаровывал облик американских солдат. В Америке стоит жить — эта мысль проникала им в душу, минуя все преграды. И подраставший Джон не стал исключением.

Сразу за Менлав-авеню была Вэйл-роуд, тихая улочка, вдоль которой в основном тянулись двухквартирные домики. В семь лет Джон встретил там лучшего друга детства, с которым будет близок всю жизнь. То был блондинистый паренек по имени Пит Шоттон. В «Давдейл» он не учился, но они виделись после школы и вскоре стали не разлей вода. У Пита уже были друзья, когда Джон переехал в Вултон, — Айвен Вон и Найджел Уолли. Но с участием Джона они вскоре составили квартет, и Леннон быстро взял на себя роль лидера.

Сперва дружба строилась на мальчишеских шалостях и воображаемых играх, в которых мальчишки воплощали чумовые задумки Джона — то в саду на заднем дворе у кого-нибудь из четверки, то в заброшенном военном бомбоубежище за домом Пита, то в окрестностях Вултона, где было немало парков и лесов. Пит в то время этого не замечал, но спустя несколько десятилетий, вспоминая детство, понял, что Джону всегда требовался спутник в затеях, особенно в озорных. «Джон отчаянно нуждался в поддержке, — напишет он. — И тот, к кому он сильней всего в то время тянулся, должен был всегда находиться рядом».

С Питом они оборвали немало яблок у соседей, но позже, когда потребность в спутнике и единомышленнике перерастет в необходимость, найдутся и другие приятели. Сначала парочка проказников «Леннон и Шоттон», потом тандем сочинителей «Леннон — Маккартни», а затем и дуэт Джона и Йоко — вот и все, если не считать нескольких мимолетных союзов на его жизненном пути.

Первым «преступлением века», которое совершат Джон и Пит, стала кража жвачки из местной кондитерской лавки. Но на этом их эпопея не кончилась — все продолжилось, когда оба стали бойскаутами и, во что еще труднее поверить, певчими в хоре местной приходской церкви Святого Петра. И когда бы Джон ни озорничал в воскресной школе — например, с силой вдавливал свою жвачку в руку регента, когда тот приказывал «Дай-ка сюда!», — на фоне позади всегда хихикал Пит. Так шалости забавляли Джона еще сильнее.

И хотя пение в хоре на свадьбах по субботам давало какой-никакой доход, а также позволило Джону впервые выступить на публике, стихари они с Питом сняли весьма скоро: обоих выгнали из хора за кражу фруктов на празднике урожая.

В то время Джон и не думал совершать преступления. Он просто хотел повеселиться. Но путь он уже проторил. Впрочем, дядю Джорджа лишь забавляло, когда племянник лгал, чтобы избежать неприятностей. «Ну, Мими, не быть ему викарием», — говаривал он.

А вот Мими не улыбалась, когда поняла, что Джон таскает деньги у нее из кошелька. По ее словам, то был единственный раз, когда она его ударила. «Видать, много в тот раз хапанул», — позже поделится мыслями Леннон. Всех остальных случаев она не заметила.

Когда Пит, Айвен и Найджел стали его первой восхищенной аудиторией, Джон быстро смекнул, что он уже сияет в лучах славы. «Я был босс моей мелкой шайки, — рассказывал он Хантеру Дэвису. — Я уже тогда знал кучу похабных анекдотов. От соседки понаслушался… Чем промышляла моя банда? Так, тырила в лавках по мелочи да срывала трусишки с девчонок». Родители других мальчиков его не любили и велели детям: с этим — не играть. По словам Рода Дэвиса, которого Джон встретил в церковном хоре, Леннону и десяти не исполнилось, а он уже прославился в округе как «ох, этот Леннон!».

То были дни расцвета вестернов, время, когда гремели «Кольт сорок пятого калибра», «Красная река», «Рио-Гранде». Дядя Джордж, несмотря на запреты Мими, не раз водил Джона, а иногда и Пита в местный кинотеатр «Вултон пикчерз». Как и все маленькие мальчики в те времена, Джон обожал вестерны и неизменно выбирал сторону краснокожих, когда он и его банда разыгрывали сражения с ковбоями и армией США. «Это так похоже на Джона… Он всегда вставал на сторону слабых», — с улыбкой будет вспоминать Мими. Конечно, историю приходилось переписать, он же был вожаком банды! Так что в битвах всегда побеждали индейцы, а предводительствовал ими Джон в головном уборе из фазаньих перьев, который ему сделала Мими. «Он ему очень нравился. Никогда его не снимал, — расскажет она. — Вот как сейчас вижу его в саду — привязал к дереву Пита Шоттона и пляшет кругом…»

Даже в этих ковбойско-индейских играх Джон всегда должен был верховодить. И если он решал, что «насмерть» поразил врага из своего понарошечного оружия — будь то винтовка или лук, — и кричал: «Падай и замри, ты умер!» — тому оставалось лишь упасть и притвориться мертвым, и никак иначе.

Как и любой одиннадцатилетний мальчишка, впервые оказавшийся в средней школе, Джон боялся. В тот день, 4 сентября 1952 года, когда шесть сотен подростков, а то и больше, текли полноводной рекой в величественную, построенную в эдвардианском стиле школу «Куорри-Бэнк» на тенистой Хартхилл-роуд, — это внушало трепет. В начальной школе были девочки, и с ними было как-то порадостней, а целая школа пацанов, полыхавших гормонами, — это было нечто совсем иное. «Я думал: ох ты ж боженьки мои, и со всеми надо передраться», — об этом он вспомнит не раз. Успокаивало, что Пит был рядом и они даже попали в один класс. Был там и Род Дэвис, знакомец по хору из церкви Святого Петра. В общем, Джон все же был не один.

Учиться тоже предстояло по-новому. Грамматические школы относились к своим амбициям серьезно. «Куорри-Бэнк» построили только в 1922 году, но ее директором был старый выпускник Итона, а на гербе красовалась латинская надпись «Ex Hoc Metallo Virtutem», примерно переводимая как «Мужчиной выйдешь ты из сей каменоломни»[9], и в ее стенах царил дух традиционных британских привилегированных школ. Строилась она по системе «домов», уходившей в те дни, когда мальчики жили и столовались в разных корпусах на территории школы (хотя «Куорри-Бэнк» никогда не была школой-пансионом), в учебный план входили латынь и французский, а учителя, дабы подчеркнуть академический статус, носили мантии. Основанная как частная школа для наследников состоятельных горожан, ныне «Куорри-Бэнк» видела свою миссию в том, чтобы отбирать ярчайших учеников, невзирая на классовые различия, и давать им образование для самого широкого спектра профессий.

Наверняка Мими радовалась, когда провожала Джона в школу на его новом велосипеде, в новой форме — черном блейзере, серых фланелевых брюках и школьной кепке, — вместе с Питом, что ехал рядом. Все ее усилия приносили плоды. Джон — творческий, артистичный, да и в математике силен… ну, может, не силен, но хорош, зато в английском точно один из лучших… И он может достичь абсолютно всего, чего захочет, если подойдет к этому с умом, — так ей говорил директор его предыдущей школы. Разумеется, дисциплина грамматической школы, где в те дни большинство директоров все еще руководствовались старинной сентенцией «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка», ослабит его озорной дух. Конечно же он извлечет максимум из открывающихся ему возможностей.

Она вряд ли могла ошибиться сильнее. Приверженность традициям, исповедуемая в «Куорри-Бэнк», подходила далеко не всем. И она не подошла Джону Леннону. Да, в первый год он ничем крамольным не отметился и большую часть свободного времени сидел в своей спальне, читая книжки. Зато на втором году обучения, когда пришел подростковый возраст и они с Питом начали все сильнее нарушать порядок в классе, концентрация стала подводить. «Неведомо почему, но он просто ненавидел любую власть… ненавидел, когда ему говорили, что делать», — вспоминал его друг Род. Постепенно школа стала для него одной нескончаемой шалостью — как и для Пита, его верной тени.

Примерно в это же время всю молодежь непреодолимо влекла комедийная радиопередача «The Goon Show»[10], почти все сценарии которой писал Спайк Миллиган, а озвучивали Гарри Секомб, Майкл Бентин, Питер Селлерс (до того, как стал звездой экрана) и сам Миллиган. Джон редко пропускал эпизоды. Шоу началось в 1951 году и превратилось в самую оригинальную комедийную радиопередачу, которая когда-либо выходила на BBC, посеяв семена, из которых в один прекрасный день взойдет «Летающий цирк Монти Пайтона». Это шоу, с его постоянными издевательствами над властью, отличалось от всего, что когда-либо слышали по радио.

Джону пришлись по душе абсурдные положения и экстравагантные персонажи программы, и вскоре те начали влиять на его собственные комиксы и шутки. Он и так уже рисовал в стиле Джеймса Тербера, карикатуриста из The New Yorker, которым восхищалась Мими, но теперь у его юмора проявилась и темная сторона: он начнет создавать гротескных бесформенных тварей, усеянных бородавками, и нарисует немало жестоких и узнаваемых карикатур на учителей.

Напичканный «сюром» и фразочками из «Шоу дураков», при неизменной поддержке Пита, Джон перешел от дерзких выходок к прямому мятежу. Неудивительно, что их с Питом в конце концов вызвали в кабинет директора для наказания. И даже здесь Джон не удержался от клоунады. В кабинет, где их должны были избить тростью, он вошел первым — и выполз оттуда на коленях, в агонии, как показалось Питу, который ждал у двери. И только когда Пит в страхе открыл дверь «в директорский кабинет», он понял, что за ней был короткий коридор, а сам кабинет был в его конце. Джон, зараза! Там и наказания никакого, видать, не было, он просто стал на колени у порога! Пит усмехнулся шутке, вошел к директору — и отхватил дополнительную порцию ударов за нахальную физиономию.

Обоих будут пороть еще не раз, но напрасно. Кости были брошены. Школьная жизнь Джона станет уже не учебой, а сплошным озорством. Противоречия в его личности проявились яснее ясного. Он знал, что умен. Знал об этом и весь преподавательский состав. Учителя упоминали об этом в отчетах за семестр — правда, в тех же отчетах они сетовали на его поведение. Джон, которому никогда не грозило умереть от скромности, позже скажет мне: «Я думал так: я или гений, или безумец. Но меня же не сажают в психушку? Какой же я тогда безумец? Выходит, я гений».

В перерывах между рисованием карикатур он измышлял разные досконально спланированные каверзы. Однажды он уболтал весь класс нацепить на шею белые картонные полоски, похожие на собачьи ошейники, — намек на белые воротнички викариев — и ждал, пока учитель религиоведения войдет в класс. И несчастный преподаватель, да, наверное, и класс немало удивились, когда в сочинении о явлении Господа святому Павлу на пути в Дамаск Джон написал: «По дороге в Дамаск огненный пирог вылетел из окна и ударил святого Павла между глаз. Когда тот очнулся, то навсегда ослеп».

Да, это принесло Джону столь желанную популярность (и образ огненного пирога он позже использует в шутливой истории об истоках Beatles), и все же здесь крылась проблема. Его уверенность росла, как и шлейф сомнительной славы, но он все больше отставал в учебе.

К четвертому году обучения, когда ему исполнилось четырнадцать, их с Питом перебросили в поток «С» — на самый низкий уровень. Этого он стыдился. Он умнее этих тупарей, какого лешего он с ними в одном классе! Но нет, корпеть над книжками он не начал. Было не в пример легче юморить с каменным лицом. В детстве самым жестоким наказанием, какое могла учинить ему Мими, было просто не замечать его. «Не гнорируй меня, Мими, — не раз хныкал он. — Не гнорируй…» Теперь его чрезмерное стремление быть на виду и постоянная клоунада превращали жизнь учителей в каторгу. И не все с этим мирились. Один был настолько зол на наглого ученика, что, как вспоминал Род Дэвис, схватил Джона за лацканы блейзера и поднял над землей. Другие, втайне почитывая его комиксы, в отчаянии смотрели на то, как этот талантливый мальчик бездарно тратит и свое время, и время учителей и одноклассников. Возможно, лучше всех итог подвел директор, когда написал: «У него слишком много неправильных амбиций, и его энергия слишком часто идет в неправильное русло».

Вспоминая школьные годы, Джон не раскаивался: «Я в жизни не печалился. Все время находил, над чем посмеяться». Он так никогда и не объяснил всерьез, что заставляло его так сильно нарушать порядок, только обвинял школу в том, что там не признали его талант. «Я оказался прав. Они ошибались, а я был прав, — позже скажет он, но потом признается: — Хотя, наверное, для своих четырнадцати я слегка выходил за рамки».

Скорее всего, в этих поздних размышлениях он возвращался к ошибкам, совершенным в школе, и пытался скрыть стыд. То будет не единственный раз, когда он истолкует былые события по-новому и подстроит их под свое видение истории.

Как и многим мальчишкам, ставшим трудными подростками, Джону было скучно учиться. Он ненавидел точные науки, и особенно математику, на экзамене по которой набрал всего семнадцать баллов из ста. Но он, несомненно, преуспевал в других предметах, а в рисовании оказался настолько хорош, что иногда делал домашние задания еще и за Пита.

Впрочем, Леннон не предпринимал никаких усилий, чтобы вписаться в школьные правила. «Он все время получал «черные метки», — вспоминал Род Дэвис. — Его в наказание оставляли после уроков. Он оставался — и получал еще одну «черную метку»: посмеется там над кем-нибудь или обидит, и ему удваивали срок. А он и плевать хотел». В журнале школьных наказаний отмечено, что Джона Леннона в один и тот же день наказали за «дурацкий шум на экзамене» и за «плохое поведение». На следующий день он получил еще одну «черную метку» за «саботаж» (чего, не говорится), а чуть позже — еще одну за «драку в классе».

«Он рано понял, что ему никто ничего не может сделать, и потому ржал себе да радовался, — рассказывал Род. — Как-то было дело, их с Питом отстранили от уроков на неделю. Джон был счастлив! Все просто: если он чего-то не хотел, никто не мог его заставить».

Он мог легко справиться с домашним заданием, но только если оно было интересным. Ему всегда нравился английский. «Когда мне было тринадцать, а может, четырнадцать, нам задали книгу по английской литературе, — любил он вспоминать. — То ли Чосер, то ли кто-то вроде, помню, мы все думали, что это полный отпад… Вот потом я начал писать что-то в том же духе. Так, ерунда для друзей, посмеяться».

Это «что-то» превратилось в The Daily Howl[11] — его собственную газету, серию тетрадок, которую он будет оформлять по вечерам вместо домашней работы. Тщательно спланированная, написанная аккуратным почерком, его газета была полна небольших абсурдистских историй, анекдотов, стихов, проиллюстрированных карикатурами (причем во многих он весьма нелестно изображал учителей, и даже тех, кого, в общем-то, любил).

Откуда взялась эта страсть рисовать уродов? Он никогда этого не объяснял. Наверное, он и сам не знал, хотя продолжит рисовать их и в зрелые годы. Для четырнадцати лет он обладал заметным мастерством и умением подмечать детали — это ясно проявлялось в его рисунках. И если учесть его язвительный юмор и интерес к злобе дня, возможно, он мог бы задуматься о карьере карикатуриста.

Он всегда уверял: «У нас дома радио если и оживало, то ненадолго, и я узнал о поп-музыке позже, чем Пол и Джордж, — те в ней просто купались, у них-то радио не смолкало». Но когда он ее наконец услышал и ощутил ее силу, он уже не мог ограничиться тем, чтобы просто слушать, чего хватало прочим мальчишкам. Он хотел играть ее, сочинять ее, исполнять ее со сцены, быть в самом ее центре. Мими думала, это просто очередное чокнутое увлечение.

У каждой эпохи — своя музыка, свои хиты. Были они и у ранних пятидесятых. Был Гай Митчелл с песнями вроде «The Roving Kind», похожими на моряцкие шанти; был Фрэнки Лэйн с суровой и жестокой балладой «Do Not Forsake Me, Oh My Darling» из фильма «Ровно в полдень». Затем появились серьезные, глубокие «Sixteen Tons» от Теннесси Эрни Форда и Джонни Рэй с кавер-версией песни The Drifters «Such a Night», которую BBC запретила на том основании, что все эти охи-вздохи уж очень намекали на нечто плотское.

В общем, хитами ранней юности Джона были песни с богатой инструментальной аранжировкой, и исполняли их американские звезды, которые каждый год гастролировали по Великобритании и устраивали недельный аншлаг в ливерпульском театре «Эмпайр». Джон видел их фотографии в Liverpool Echo и слышал их записи на BBC — хотя и не очень часто. Да, в 1954-м еду и сладости уже не отпускали по карточкам, но старые привычки BBC в отношении поп-музыки отличались гораздо большей жизнестойкостью. «Лучше меньше, да лучше» — такая там была политика. Только на «Радио Люксембург», вещавшем на частоте 208 СВ, британские фанаты могли услышать ту музыку, какую хотели. Сигнал все время пропадал, особенно летом, и исходил из маленького герцогства между Францией и Германией; но записи, звучавшие на «Радио Люксембург», пусть и с помехами, несли в замшелую Британию и сорокаваттный Ливерпуль дух новой романтики и мечтаний.

В то время Джон любил музыку… но и только. Он почти ничего о ней не знал, разве лишь то, что все певцы и записи, которые ему нравились, похоже, шли из Америки. Мими, что вполне естественно, не любила ни Америку в целом, ни американскую поп-музыку в частности. Но она не могла уберечь Джона от болтовни одноклассников и от пластинок, которыми он заслушивался у тех в гостях.

Но в пятидесятые годы перемены уже начались, и не только в музыке. И у светил науки, и у рекламодателей немалый интерес вызывала новая демографическая группа — подростки. Впервые в истории молодые люди — не дети, не взрослые, а «тинейджеры» — становились целевой аудиторией для производителей, впервые их поступки анализировали социальные психологи, и их впервые, что неизбежно, критиковали газетные «знатоки». Экзистенциальная тревога этого нового поколения даже превратилась в главную тему бестселлера Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

Голливуд не хотел упустить новый рынок. Фильмы с Джеймсом Дином «К востоку от рая» и «Бунтарь без причины» идеально выразили стиль непонятой молодежи, в то время как более провокационная картина «Школьные джунгли» смело и без прикрас показала современные проблемы в городских средних школах Нью-Йорка. Фильм был хорош, но сейчас о нем мало что помнят, кроме того вдохновенного мига, когда продюсеры записали на вступительную заставку песню «Rock Around The Clock» Билла Хейли и его группы The Comets.

«Rock Around The Clock» была не особо выдающейся песней. Пока Голливуд не воскресил ее из небытия, она покоилась на обратной стороне пластинки с каким-то хитом-однодневкой — и она никогда не войдет в сотни тех рок-хитов, которые позже будут исполнять Beatles. Джон ее никогда не любил. «Когда Билла Хейли крутили по радио, маме нравилось, да. Но я к нему был равнодушен», — говорил он.

Рок-н-ролл изо всех сил пытался вырваться из рынка ритм-энд-блюза, звучавшего в основном на «черных» радиостанциях как «расовая музыка». Но стоило пухлому белому в клетчатом пиджаке спеть рок-н-ролльную песню, стиль прорвался в мейнстрим, и Британия не слишком-то отстанет от Америки. И кстати, в Британии в это время происходило кое-что еще.

В апреле 1954 года, всего через пару месяцев после того, как в Нью-Йорке записали «Rock Around The Clock», гитарист-шотландец Лонни Донеган отправился в лондонскую студию со своей «Rock Island Line» — джазовой версией блюза Ледбелли. Как и «Rock Around the Clock», эта песня тоже больше года шла до первой десятки хит-парадов. Но когда это произошло, она создала совершенно новое движение — скиффл.

Дешевая акустическая гитара, луженая глотка, старая стиральная доска из маминых закромов (не отыщется у мамы, так у бабушки) да бас из чайного сундука, черенка от метлы и длинной веревки — вот и все, чем должен был владеть тот, кто хотел собрать скиффл-группу. Их собирали почти все. Чтобы скрести по стиральной доске, музыкальный опыт не требовался, а на черенке метлы не было никаких ладов. Что до гитары, то достаточно было знать три аккорда.

В начале 1956 года пятнадцатилетний Джон не знал даже одного аккорда, да и гитары у него не было. Но мальчики в «Куорри-Бэнк», как и школьники по всей Великобритании, только и говорили что про Лонни Донегана да про скиффл, и Джон увлекся: купил «Rock Island Line» и прослушал пластинку у мамы на проигрывателе. Ему понравилась песня, и выступление Лонни Донегана по телевизору тоже понравилось. Скиффл выглядел довольно просто.

Сначала он брал гитару у школьного друга, Эрика Гриффитса, но затем Джулия купила ему его собственную — заказала через фирму по почте. «У нее был ярлык с внутренней стороны, «Даем гарантию на отсутствие трещин», — вспоминал он. — Да, она была слегка второсортной, но я долго на ней играл и много занимался».

Джулия, владевшая банджо, всегда поощряла Джона. Она показала ему, как ставить аккорды из песни «Ain’t That A Shame» Фэтса Домино. У нее был свой метод. «Она играла только на четырех верхних струнах и забывала про две другие, ведь у банджо только четыре струны», — вспоминает Род Дэвис. С этого все и началось. «Мы в те дни играли двенадцатитактовые блюзы… так, ничего особенного», — рассказывал Джон.

Хотя Джон всегда присваивал себе славу создателя группы, изначально идея принадлежала не ему. Ее высказал другой мальчик, ныне забытый — да его и не пригласили.

С самого начала энтузиазм Джона, его стремление главенствовать и чистое нахальство определили, что он будет певцом, фронтменом и что вообще он босс. Никто не стал с ним спорить. Вот так он и стал главным. Естественно, в группу вошел Пит Шоттон, совершенно далекий от музыки, но очень близкий к Джону. Он мог играть на стиральной доске, там талант не требовался. Предложили присоединиться и Роду Дэвису с его банджо.

Джон, возможно, не делал дома уроки, но по гитаре несколько месяцев долбил так, что стер себе пальцы в кровь. И постепенно небольшая группа школьников, исполнявших скиффл, стала расширяться. В нее уже входили не только ученики школы «Куорри-Бэнк». Лен Гарри, учившийся с Айвеном Воном в Ливерпульском институте, добавился на басовый чайный сундук, а если Лен не появлялся, иногда помогал сам Айвен. Тем временем Найджел Уолли, еще один из вултонской банды Джона, решил, что будет менеджером группы, хотя «менеджерить» было еще особо нечем. По словам Пита Шоттона, именно он придумал назвать их коллектив The Quarry Men — отчасти в честь их с Джоном школы, но также и потому, что в окрестностях Вултон-хилл было несколько огромных карьеров.

К весне 1956 года The Quarry Men уже довольно искусно копировали и другие хиты Лонни Донегана, те же «Maggie May» и «Stewball», особенно после того, как к группе присоединился барабанщик, Колин Хэнтон. Колин тоже не учился в «Куорри-Бэнк». Он уже работал — подмастерьем обойщика, — и у него водились деньги, не бог весть какие, но на барабаны хватало. Мальчиков с гитарами было сколько угодно, но мальчик с барабанами — о, таких стоило поискать! Звучала группа, скорее всего, примитивно, но по крайней мере теперь у The Quarry Men был полный состав. И вовремя: Джон уже видел новые горизонты.

В марте 1956 года в Великобритании вышел хит Элвиса Пресли — «Heartbreak Hotel». BBC сразу же отправила песню в список запрещенных пластинок. Им не нравилось, как она звучала. А Джону нравилось. «У нас в школе учился паренек, Дон Битти… ему мама купила пластинку, — расскажет он позже. — Он показал мне имя «Элвис Пресли» в чартах в New Musical Express и сказал, что это обалденно. Я подумал: да что за хрень слащавая — «Отель разбитых сердец»? Но потом я ее услышал. Наверное, по «Радио Люксембург». И все, мне пришел конец».

На самом деле это было только начало. «До Элвиса не было ничего», — прозвучит в будущем его прославленная фраза, и конечно же Леннон, в своем стиле, слегка преувеличит. Но для Джона явление Элвиса и рок-н-ролла было сродни откровению. Ему было пятнадцать. «То было единственное, что меня до печенок пробрало… Рок-н-ролл — это истина. Все остальное — ложь». Теперь он начал понимать, что он хочет делать, кем хочет быть. Лонни Донеган высек первую искру, но именно Элвис — кстати, начинавший, как и Донеган, с рок-н-ролльной версии блюзовой песни, — воспламенил амбиции Джона.

С раннего детства Леннон мечтал создать свою «Алису в Стране чудес» — ну, что-нибудь в этом духе. Но потом, вспоминая то время, он говорил мне: «Я хотел написать «Алису в Стране чудес» и стать Элвисом Пресли». Он без проблем соединял одно с другим и даже не думал, что некоторые видят в произведении Льюиса Кэрролла высокую культуру, а в Элвисе — нечто другое. В смысле — не сходится? Нормально все сходится. Этого убеждения он будет держаться всегда.

В том же году он начал серьезно закупать долгоиграющие пластинки на 78 оборотов в минуту и прослушивать их у Джулии — сперва «Heartbreak Hotel», а следом — «Blue Suede Shoes», «Don’t Be Cruel» и «My Baby Left Me». Элвис, Элвис, Элвис. Потом была «Be-Bop-A-Lula» Джина Винсента. Потом — даже комедийная пластинка с бессмысленной песней «Ying Tong Song» от звезд его любимой радиопередачи «Шоу дураков». То было волнительное время. Самиздат The Daily Howl и эксцентричное нахальство Джона прославили его на всю школу (сделали печально знаменитым, если точнее), он основал собственную скиффл-группу, и теперь в его жизни был Элвис. А потом в ней появился Литтл Ричард с песней «Long Tall Sally». Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

«Когда я ее услышал, я так закайфовал, что слова сказать не мог, — рассказывал он мне и другим журналистам. — Тебя просто разрывает изнутри. Я не хотел бросать Элвиса… Я даже слова плохого про Элвиса говорить не хотел, даже в мыслях. Как это могло произойти в моей жизни? Их было двое…»

И тут кто-то сказал ему, что Литтл Ричард черный. Его как громом ударило. «Так… Элвис белый, а Литтл Ричард черный. Они разные». А значит, он мог любить их обоих и при этом оставаться верен Элвису. «Я днями напролет думал об этом в школе. О лейблах на грампластинках. Один — желтый (лейбл американской студии Specialty Records на пластинке Литтл Ричарда), другой — синий (британский лейбл His Master’s Voice). Я думал об этом… желтый и синий». То были воспоминания подростка, поглощенного своей страстью, и он всю жизнь будет рассказывать о них, снова и снова, как будто наслаждаясь.

Естественно, когда в Ливерпуле показали фильм с Литтл Ричардом, «Эта девушка не может иначе», в котором снялась соблазнительная Джейн Мэнсфилд, Джон отправился посмотреть — как не мог не пойти и на «Рок круглые сутки», эксплуатационное кино о рок-н-ролле. И оба раза он увидел вовсе не то, чего ожидал.

Когда в середине 1950-х годов в Великобритании показывали какой-нибудь рок-н-ролльный фильм, газеты кричали о беспорядках, драках, плясках в кинозалах, остальная страна пыталась не отставать и делала то же самое, после чего на страницах газет, не опять, так снова, вспыхивали кричащие заголовки. Зачинщиками считались тедди-бои (и их подруги), банды молодых ребят из рабочих семей. Щеголяли они в узких брюках-дудочках и длинных сюртуках, словно в эпоху короля Эдуарда VII, а прическу делали такую: длинные баки, сальный кок и пробор «утиной попкой». Как и любые бурлящие гормонами пацаны, тедди-бои сбивались в банды и любили биться с другими тедди-боями, отчего в Великобритании их считали угрозой — по крайней мере желтая пресса.

Джон, школьник с окраин в блейзере и галстучке, обходил их десятой дорогой. «Ни разу не дрался на разборках уличных банд», — вспоминал он. Но статьи о погромах в кинотеатрах производили на него впечатление.

«Я сидел и диву давался, — забавно невозмутимый, он не раз рассказывал о том, как пришел в кино на «Рок круглые сутки». — Никто не дрался, не плясал в проходах… Вся веселуха, видно, прошла без меня. А я настроился выдирать кресла из рядов — так хоть помог бы кто…»

Одно время витала идея, будто рок-н-ролл сводит молодых людей с ума своим джангл-бит, «звериным ритмом джунглей» (да, ранние очернители рок-музыки заявляли об этом прямым текстом) — возможно, этот миф возник из-за поведения нескольких чрезмерно энергичных и агрессивных позеров. Но из-за освещения в газетах к концу пятидесятых годов в сознании общества прочно засело: рок-н-ролл — музыка безграмотных низов общества. Пройдет восемь лет, и это мнение изменится навсегда — благодаря битлам.

Если Джон когда-либо и беспокоился о том, как преодолеет вторую академическую веху — экзамены по программе средней школы первого уровня сложности, — он этого не показывал. Никогда. Впрочем, The Quarry Men вообще не парились насчет экзаменов, судя по тому, сколько заказов они понабрали весной и в начале лета, забив на зубрежку. Они были вместе почти год и в основном устраивали неформальные выступления в молодежном клубе при местной церкви Святого Петра да у друзей на вечеринках. В плане музыки развивались они как улитки, но это ничуть не мешало амбициям Джона. И когда ливерпульским скиффл-группам предложили принять участие в предварительном отборе на шоу талантов Кэрролла Левиса, The Quarry Men вцепились в этот шанс как репей. Прослушивание проходило на сцене театра «Эмпайр», где выступали все американские звезды, и, хотя The Quarry Men мгновенно вылетели, их вера в себя ничуть не пострадала. Сколько еще шестнадцатилетних мальчишек из Южного Ливерпуля могли похвастаться тем, что выходили на сцену «Эмпайр»? Все было не так уж плохо. В «Куорри-Бэнк» их даже пригласили как особых гостей на танцевальную вечеринку шестого класса.

Джон расценивал все эти моменты как маленькие победы, но о мелочах он всегда забывал — и позже говорил, что его первые воспоминания о реальном появлении The Quarry Men на публике связаны с тем днем, когда группа играла в кузове грузовика, перевозившего уголь. Это было в июне 1957 года на Розберри-стрит, в Токстете, довольно суровом районе Ливерпуля. Поводом было 750-летие хартии, которую городу даровал английский король Иоанн Безземельный — печально знаменитый ненавистный монарх, из которого английские бароны потом еще восемь лет выбивали Великую хартию вольностей. Это Джону могли рассказать и в школе. Но для него появление в Токстете было незабываемым по другой причине — потому что его, неведомо почему, явно невзлюбила банда местных тедди-боев.

Бог его знает, чем он их разозлил. Парой песен перед мамой и сводными сестрами? Впрочем, Джон всю жизнь гладил людей против шерсти. Может, там, у микрофона, он не улыбался, и оттого казался надменным? О, эта высокомерно вздернутая верхняя губа… А может, все проще? Он ведь был жутко близорук! Он не хотел носить очки прилюдно и изо всех сил пытался рассмотреть публику, а потому любой, кто оказывался на линии его взгляда, мог бы подумать, что Леннон пристально, с вызовом смотрит именно на него…

«В жизни не был крутым уличным парнем… — скажет он в интервью для журнала Rolling Stone спустя годы. — Я был просто мальчишкой с окраин, подражал рок-певцам… С такой-то мордой кирпичом… я как магнит тянул к себе проблемы». Видимо, так оно и было: не всем нравилось его дерзкое высокомерие — даже когда он и понятия не имел, что проявляет его.

В общем, Леннон и его «банда», не выдержав потока угроз, мигом свернули выступление на Розберри-стрит и, слава богу, сумели отсидеться в доме у одной сердобольной женщины — сидели там, как рассказывал их барабанщик Колин Хэнтон, до тех пор, пока «полисмен не отвел нас всех на автобус».

В один осенний день 1957 года, а именно 16 сентября, Джон Леннон угрюмо брел по Хоуп-стрит к дверям Художественного колледжа, и весь его вид буквально кричал: «Смотрите на меня! Смотрите! Смотрите!» Колледж, наследник Викторианской эпохи, серый, с гулким эхом шагов на каменных лестницах, располагался прямо за огромным англиканским собором — великим ливерпульским долгостроем, который начали еще в 1904-м и все никак не могли завершить.

Конечно, Джон знал, что в колледже будут девушки, но, пока он там не оказался, он, вероятно, даже близко не представлял себе, как они изменят все его будни. В мужской средней школе «Куорри-Бэнк» тестостерон хлестал из учеников полноводной рекой, в которой те утопали по колено. А теперь Джон смотрел по сторонам, и куда ни глянь… Девушки, девушки, прелестные девушки, и их волосы пахнут шампунем, и рядом с ними словно легче дышать. Вот одни, уверенные в себе, в странных одеяниях, сшитых своими руками, — изучают дизайн и моду. Вот прилежные юные леди, поджав губки, корпят над шрифтами и каллиграфией. А есть еще серьезные, претенциозные битницы с ног до головы в черном, которым сто лет не сдался такой глупый болтун…

На уроках ему предстояло сидеть в классе рядом с девушкой — впервые с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать. Может быть, другим мальчикам, воспитанным в такой среде, было бы трудно, но только не Джону. Спасибо вам, «пять сильных сестер Стэнли»! Он находил общий язык с женщинами любого возраста. Джон немедленно понял: здесь, в Художественном колледже, немало девушек, за которыми стоит приударить (закрыв глаза на то, что в Вултоне у него была Барбара).

Тут никого не заставляли носить форму, как в школе. Но в тот первый день, уверенный, что все будут смотреть только на него, Леннон вырядился в свой старый школьный пиджак (герб «Куорри-Бэнк» от нагрудного кармана Мими отпорола) — и надел тонкий галстук, не толще линейки, и узкие джинсы-дудочки. Он уже пытался отращивать баки, волосы стриг по «длине пятидесятых», то есть довольно коротко, и выставлял напоказ небрежную набриолиненную челку. Позже те, кто познакомился с ним тогда, вспоминали, что выглядел Джон как тедди-бой — редкая птица в учебном заведении.

Если так, он явно промахнулся. Настоящие тедди-бои, тратившие все деньги на свои наряды — а денег-то у Джона и не было, — пребывали на дне образовательной системы и трудились на неквалифицированной работе, и явно не с ними он хотел оказаться в одной лодке. Скорее он пытался выглядеть как ветреный юный рокер, этакий английский Элвис.

Но, как бы он ни выглядел, его поклонников из средней школы «Куорри-Бэнк» разбросало по разным местам, а лучший друг Пит, что не могло не тревожить, решил поступить в полицию, и Леннон понимал: придется собирать новую «банду». То был кратчайший путь к славе, и обрести ее можно было лишь одним способом: быть громким, смешным и совершать возмутительные поступки. О, в этом он был хорош!

Первые несколько дней он потратил на то, чтобы осмотреться и найти единомышленников. Одним из его первых друзей — «взрослых» друзей — стал студент из Манчестера, Джефф Магомед, сын индуса и итальянки — высокий, крепкий и вызывающе оригинальный. Ему исполнилось двадцать пять, и он, как и Леннон, не особо интересовался колледжной наукой. Не то чтобы в обоих проявлялась зрелость или яркий талант. За первый курс Джон не превратился в нового Пабло Пикассо. Скорее напротив, первый год в колледже стал для него практически таким же тягостным, как и последний в «Куорри-Бэнк».

Исключением был натурный класс, где позировала нагишом двадцатисемилетняя модель Джун Ферлонг. Но даже полностью раздетая, она умела одним взглядом усмирить хихикающих подростков, которые ежегодно появлялись в начале первого семестра, — и Джона в том числе. Когда Леннон наконец прекратил дурачиться, они с Джун подружились.

Все началось как очередное увлечение — как театр с персонажами книги «Ветер в ивах», когда ему было десять, как истории и рисунки для The Daily Howl в пятнадцать. Но теперь он больше всего на свете любил петь и играть рок-н-ролл. Рок-музыка стала его жизнью, и на изобразительное искусство он уже смотрел сквозь пальцы. Когда сердитый наставник в колледже распекал его за лень, Джону было хоть бы хны. «Да оно мне надо? — орал он в ответ. — Я стану рок-звездой!» Это стало его единственной целью, его судьбой — да, он сам так решил. Только вот как ее достичь?

С того времени, как он встретил Пола Маккартни и понял, сколь мало он и его The Quarry Men знают о музыке, стало ясно одно. Да, изначально группа формировалась из друзей. Но не все друзья смогут остаться с ним на этом пути, как уже убедился на собственной шкуре Пит. Чтобы добиться своего, Леннону требовались талантливые музыканты, а не вялые дилетанты, которые даже на репетициях, бывало, не появлялись!

На данный момент его дело состояло в одном: играть, учиться и не давать группе разбежаться, пока еще один мальчишка, менеджер Найджел Уолли, устраивал им случайные ангажементы в церковных залах. На одном из таких выступлений он в первый раз серьезно присмотрелся к Джорджу Харрисону. Сперва Леннон не обратил на него особого внимания, даже когда Пол сказал ему, как потрясающе тот играет на гитаре. Джону казалось, что мальчик слишком мал.

Впрочем, решимости Джорджу было не занимать. В то время как Джон и Пол постоянно выслушивали от взрослых, как они рискуют профукать свой шанс на достойную жизнь, Джордж получал от семьи, особенно от своей матери Луизы, очень много поддержки. На чистой силе воли, а еще благодаря непрестанной практике и полному наплевательству на домашние задания он научился вытворять на гитаре такое, чего не умел даже Пол. Он даже мог сыграть «Raunchy»!

«Raunchy», американский гитарный хит 1958 года, записывали в Мемфисе, на студии Sun Records — где блистали Элвис, Карл Перкинс, Джерри Ли Льюис и Джонни Кэш, — и оттуда он взлетел прямо на вершину американских чартов. Рокерам полюбился звонкий рифф, и на Джорджа, сумевшего его освоить, в его крошечном кругу смотрели как на гения-самородка. «Raunchy» стал его паспортом для принятия в The Quarry Men.

«Мы сказали Джорджу: эй, давай к нам! Он просто знал до черта аккордов, намного больше нашего… — Впоследствии Джон будет часто говорить об этом. — Научил нас много чему. Бывало, покажет нам новый аккорд, а мы с Полом на нем песню строим».

Впрочем, за пределами The Quarry Men Леннон и Харрисон почти не общались. Джон явно не был к этому готов. Свидетельства? Да пожалуйста. Однажды Джордж, считавший себя полноправным участником «банды», приехал в Мендипс и предложил Джону: айда в кино!

Леннон тут же отослал его под каким-то предлогом. Тусоваться с четырнадцатилетним пацаном? Нет, Джон этого не хотел — каким бы хорошим гитаристом ни был паренек. Придет время, он сам расскажет об этом мне — и, как обычно, преувеличит. «Джордж казался даже младше Пола… Младше Пола! Пол с этой своей мордашкой выглядел лет на десять! Джордж цеплялся ко мне, как чертов ребенок! Все время болтался рядом!»

Мими, вероятно, аплодировала — если и не благим мотивам, то по крайней мере тому, как вел себя в этом случае Джон. Остроносые туфли Джорджа, его джинсы-дудочки, выпендрежная рубаха, копна набриолиненных волос и вдобавок его сочный ливерпульский акцент с первого взгляда выдавали в нем паренька из рабочего класса. «Настоящее ливерпульское быдло, да, Джон? О, тебе по душе типы из низшего класса», — язвила Мими с нескрываемым намеком на его отца Фредди, пропадавшего неведомо где.

Тем не менее Пола она терпела. Пол думал, что он ей даже «в общем-то, нравился», как оно, вероятно, и было, хотя она всякий раз покровительственным тоном возглашала, отворяя входную дверь, когда Леннон сидел наверху, в спальне: «Джон, пришел твой маленький дружок!» Да, вспоминал Пол, она шутила, то было видно по глазам — но тем не менее пунктик обозначала. А он слегка прибалдевал от прибранного, уютного дома Джона, от собрания сочинений Уинстона Черчилля, выставленного на книжной полке в гостиной — чтобы сразу в глаза бросалось, — и от длинного мундштука Мими.

Что до Мими, она и правда считала, что Пол «годится». Его акцент был не так заметен, а в умении себя подать и поддерживать беседу он на голову превосходил Джорджа, который, как ей было известно, работал по субботам на посылках у мясника. И она явно не считала, что мальчишка, который развозит на велосипеде колбасу, печенку и баранину, может стать подходящей компанией для ее племянника — студента колледжа!

Нет, уболтать ее, конечно, Пол не мог. Когда он появлялся со своей гитарой, она всегда гнала их с Джоном из дома на крыльцо. Впрочем, им и самим там нравилось. На крыльце, как и в ванной у Джулии, гитары звучали «сочнее», а спальня Джона была слишком маленькой для репетиций — сидя на кровати, они все время толкались руками, пока играли. Так что теперь, когда выпадало остаться наверху, двое подростков, разделивших одну страсть, просто крутили пластинки, — у Джона теперь был свой проигрыватель.

Иногда они ходили к Джулии и слушали ее пластинки — так, обстановку сменить. Да и жила она совсем рядом с домом Пола. Отношения Джона с матерью произвели на младшего мальчика неизгладимое впечатление. «Я потерял маму, это одно. Но если мама живет не с тобой, а ты подросток — это очень грустно, — говорил Пол своему другу и биографу Барри Майлзу. — Джулия была очень милой, но, когда мы уходили, на лице Джона всегда мелькала грусть… Да, он бы в жизни не признался, он был не из таких… разве что в разговоре по душам или на пьяную голову. Он любил тетю Мими, я знаю. Но она никогда не заменила ему маму полностью».

К концу первого курса Джон все чаще ночевал у матери. Когда он был там, его единоутробные сестры, Джулия и Джеки, спали вместе в одной комнате, а ему отдавали кровать Джеки. Там он был и в субботу 15 июля 1958 года — смотрел телевизор с девочками и Бобби Дайкинсом, когда вечером, примерно в семь, мать сказала, что пойдет проведать Мими. Дайкинс, возможно, подозревал, о чем она собиралась побеседовать с сестрой, — но не Джон.

За долгие годы Мими и Джулия, бывало, ссорились, но сохраняли привязанность друг к другу. И если Джон был проблемой, то это была их общая проблема. Джулия, неисправимая оптимистка, верила, что у него все будет хорошо; реалистка Мими могла на это только надеяться.

В тот вечер Джулия хотела поговорить с Мими именно о Джоне, и ей это явно далось нелегко. Она выразила проблему так: Джон гостит слишком часто… а Бобби вот работу потерял, и жалуется, мол, кучу денег тратим на твоего троглодита… Ну, доля истины в этом была. Джон-то ему не родной был, в конце концов. Неудивительно, что, если Дайкинс теперь сидел дома без работы, его могло раздражать, что пасынок безвылазно ошивается у них дома.

Джулия любила, когда Джон приходил, но в беседе с Мими обронила, что Бобби, может быть, успокоится, если сын будет появляться чуть реже. Звучало вполне разумно, и Мими согласилась поговорить с племянником, когда тот вернется в Мендипс. Они поболтали о пустяках, и примерно без четверти десять Джулия распрощалась и отправилась ловить автобус, а у садовой калитки столкнулась с Найджелом Уолли.

Найджел пришел в Мендипс узнать, дома ли Джон. Джона не было, так что они с Джулией поболтали, пока шли по Менлав-авеню до перекрестка с Вэйл-роуд, пожелали друг другу спокойной ночи, и Найджел пошел на холм, в сторону дома, а Джулия перешла половину шоссе с двусторонним движением.

Найджел ушел недалеко и вдруг услышал громкий скрежет шин и глухой удар. «Я обернулся и увидел, как она подлетела… — рассказывал он хронисту Beatles Марку Льюисону. — Я кинулся туда. Нет, моря крови не было. Но у нее явно были серьезные внутренние повреждения. Думаю, она умерла мгновенно».

В Мендипсе, услышав визг тормозов, на улицу выбежала Мими, а потом появился ее квартирант, Майкл Фишвик. Джулия лежала в нескольких футах от автомобиля «стэндард вэнгард». Она выглядела умиротворенной, рассказывал позже Фишвик. Вскрытие установило, что удар сломал ей череп — это и стало причиной смерти. Ей было всего сорок четыре.

Джон поведал Хантеру Дэвису, биографу Beatles, то, что помнил о том вечере. «Коп подошел к двери, сказал нам, что произошла авария. Все прямо по сценарию, точно как в кино: спросил, являюсь ли я ее сыном… Ничего хуже со мной не случалось. За несколько лет мы с Джулией столько наверстали… Я сижу и думаю: «Черт, черт, черт. Ну все, кранты. Я больше никому ничего не должен»».

Они с Бобби Дайкинсом поехали в Сефтонскую больницу. «В такси я истерил, материл водителя… да сами понимаете». Когда приехали, он отказался идти опознавать тело. Это сделал Дайкинс — и рыдал потом.

На следующий день Пит наткнулся на Джона в Вултоне. Он уже знал обо всем от Найджела и сказал Джону, как сожалеет. «Я знаю», — ответил Джон. И только. Больше они об этом не говорили. «Он ничего не показывал, — вспоминал Пит. — Как в школе, когда его порол директор. Ноль эмоций. Не лицо, а маска».

Поминальная служба прошла через девять дней. Джулию похоронили на Аллертонском кладбище. Потом были поминки — чай и сэндвичи у тети Харриет в Вултоне. Джон сидел рядом со своей кузиной Лейлой, в те дни уже студенткой Медицинской школы, положив голову ей на колени. Все молчали. Да и что тут было говорить? С кем Джон действительно хотел повидаться, так это со своей бывшей девушкой, Барбарой. И только с ней хотел поговорить. Барбара всегда нравилась Джулии. После похорон он пришел к ее дому, и двое отправились на прогулку в парк, и слова лились из него словно река.

В ходе расследования выяснилось, что водитель машины — полицейский, за руль он сел в неслужебное время и вообще не должен был ехать без сопровождения, поскольку еще только учился водить и не получил водительских прав. Дело рассмотрели как «несчастный случай» и запретили ему садиться за руль. Из полиции он потом уволился. Говорят, когда зачитывали решение суда, обезумевшая Мими закричала: «Убийца!»

Лично мне Джон рассказывал, что его маму сбил «в субботу вечером бухой коп не при исполнении», но, что касается «бухого», тут он вполне мог и приплести. Скорее всего, Джулия просто вышла на дорогу из-за кустов, разделявших две проезжие части шоссе, не заметив, насколько близок автомобиль.

То, о чем в тот вечер скрепя сердце просила у Мими Джулия, свершилось само собой. Джон уже никогда не будет оставаться в доме на Бломфилд-роуд.

Джон признавался сам: после смерти матери он пошел по наклонной. Два года Леннон — цитируем — «злился на весь мир». Злоба все чаще сквозила в его словах. Все сильней пронизывала душу. Он пристрастился к бутылке; в обеденный час он все дольше просиживал в «Крэке» — но уже далеко не ради задушевных бесед. С той поры у него всегда будут сложные отношения с алкоголем. Алкоголь делал его другим человеком — резким и жестоким.

«То был один сплошной запой, — расскажет он позже в интервью Rolling Stone. — Но когда тебе восемнадцать или девятнадцать… ты можешь влить в себя тонну пойла, а потом проспишься и даже не заметишь… Я был сам себе враг… крушил телефонные будки… хулиганил… Все это меня ожесточило. А внутри тлела тайная злоба… давно… вот тогда она и разгорелась…»

Одна из его подруг по колледжу, прелестная темноволосая уроженка Ливерпуля Тельма Пиклз, поставила Джону убийственно точный диагноз, когда не сумела сдержаться и бросила ему в ответ на ругань: «Если у тебя мать умерла, нечего срываться на мне!»

Помогла дружба с Полом. Джон не хотел обсуждать смерть своей матери; Пол — смерть своей. Но слова были не нужны — просто все то время, пока оба вместе играли и создавали песни, они разделяли общую боль. Это ли сделало их ближе друг к другу? Маккартни верил — так и было.

«Нас связывало нечто, о чем мы никогда не говорили, — позже рассказывал Пол Киту Хоулетту. — Джон был сокрушен. Поверьте, я знаю. Но это такой возраст… хоть что тебя гнетет, умри, но не показывай. Нельзя. Мы плакали, когда оставались одни… но знали, что должны совладать с этим и жить дальше. И я уверен: мой «панцирь», мои стены, возведенные в те дни… они и сейчас со мною».

В жизни The Quarry Men настала тишь да гладь. Лен Гарри все лето лежал в больнице с вирусным менингитом. Да, Джон и Пол его навещали — но бас из чайного сундука уже себя изжил, и девять месяцев спустя, когда Лена выписали и тот вернулся домой, группа уже плыла дальше, выкинув Гарри за борт.

Из того состава The Quarry Men дольше всех держался Колин Хэнтон: с ударниками в ту пору была напряженка. Но даже он висел на волоске. Джон и Пол могли легко заткнуть его за пояс во всем, что касалось знаний и эрудиции — как-никак, окончили хорошие школы и никогда не упускали возможности это продемонстрировать, а Колин с ними состязаться не мог. Еще бесило то, что Пол вечно критиковал стиль его игры на барабанах: «Слушай, чего ты так громко лупишь?» Группа регулярно репетировала у Маккартни, и, когда они извели всех соседей, отец Пола, Джим, запретил даже вносить барабаны в дом — и тем поставил крест на участии Колина в воскресных сборищах.

Концом стал пьяный дебош на верхнем этаже автобуса-даблдекера, на который Джон, Пол и Колин сели после концерта в Норрис-Грин, предместье Ливерпуля.

«Леннон стал кривляться, подражать языку глухонемых, — позже рассказывал Хэнтон, когда с ним беседовал Хантер Дэвис. — Обычная нездоровая показуха. Потом начал гримасничать Пол. И меня просто накрыло. Я ведь дружил с парой глухонемых. Мы не дрались, нет… Так, орали, спорили… Я обезумел от злости, потом просто встал и, хоть остановка была не моя, забрал барабаны, вышел из автобуса и ушел прочь. Больше я с ними не общался. Как и они со мной».

Так у The Quarry Men не стало ударника.

А вскоре у Джона не стало гитары. Не выдержав нещадной двухлетней долбежки, вконец разладилась акустическая Gallotone — подарок матери. Теперь, временами получая приглашения от клубов, Джон, Пол и Джордж пели под аккомпанемент лишь двух гитар. Под именем The Quarry Men они уже не выступали. Иногда на концертах троица наряжалась в цветастые рубашки и называла себя The Rainbow Boys[16], но со временем они сменили имя на Johnny and the Moondogs[17].

Леннон всегда любил это название. Именно под ним они в конце ноября сели на поезд и двинули на прослушивание — за тридцать миль, в Манчестер, где устраивал очередное телешоу охотник за талантами Кэрролл Левис. Ехали они туда не впервые — но сейчас с ними был Пол, и невольную нехватку инструментов с лихвой восполняли возросшая уверенность и мастерство. Когда Джон исполнил «Think It Over» Бадди Холли под гитары своих «Лунных псов», публика в манчестерском театре «Ипподром» приняла троицу весьма благосклонно: если судить по отклику зрителей, то можно сказать, что группа справилась.

Юноши не знали, пожелают ли судьи их появления в дальнейших турах, оставалось ехать домой и ждать извещения. И они уехали — но прежде Джон совершил поступок, способный похоронить все их надежды. Он приметил стоявшую у стены чужую гитару, взял ее и увез в Ливерпуль — своей-то не было! Зачем он это сделал? Что его заставило? И чем это казалось ему? Дерзким хулиганством, еще более волнительным в присутствии друзей? Кто знает, может, и так, — приворовывали же они с Питом в магазинах. Но все же — такая злая и опасная выходка… А если бы его поймали? Тогда было бы большой удачей, если бы их всего лишь вышвырнули с конкурса! Могли ведь и полицию вызвать, обвинить Джона в воровстве… Нет, ему повезло, ничего такого не произошло. Но интересно: в миг той потехи мелькнула ли у него хоть мысль о владельце гитары? Ее ведь тоже купил какой-нибудь паренек… скорее всего, в рассрочку… Что стало с ним, когда на конкурсе подошла его очередь? Когда он вдруг осознал, что ему не с чем выйти на сцену?

Это была та сторона Джона Леннона, которую не любил Колин Хэнтон… да многие ее не любили, чего греха таить. Джим Маккартни ее даже боялся. Во многом Леннон был великодушным и приветливым, но его душу красной нитью пронизывал эгоизм. И как Джон говорил о себе сам, он мог быть настоящим ублюдком.

Вышло так, что Johnny and the Moondogs добрались до второго раунда. И вернулись в Манчестер через несколько недель — без украденной гитары, а то вдруг бы ее кто признал. Представленные на сцене Джеки Коллинз[18], еще не обретшей писательскую славу, под восхищенный шепот Джона «А буфера-то какие, ты глянь!», они исполнили еще одну песню Бадди Холли. К сожалению, им пришлось уехать до конца шоу, чтобы поспеть на последний поезд до Ливерпуля, поэтому они не узнали, хорошо ли все прошло. Впрочем, с контрактом за ними никто не кинулся…

Ее звали Синтия Пауэлл, и у нее почти не было ливерпульского акцента, отчего среди студентов она слыла «слегка аристократкой». Это неверное впечатление только усилилось, когда весь первый год обучения она каждый день появлялась в твидовой двойке и с завивкой на каштановых волосах. Она жила в Хойлейке, на полуострове Уиррал, на другом берегу реки Мерси — если по-ливерпульски, то «за большой водой», — и вела себя застенчиво, совершенно не так, как самоуверенные горожанки. Однако к началу второго курса Синтия вошла в образ студентки-художницы, и твидовую двойку сменили черные бархатные брюки, а цвет волос поменялся на блонд. Теперь Джон не мог ее не заметить.

В те дни все юноши грезили о Брижит Бардо, французской актрисе с пухлыми губками, которая «показала все» (хотя и в полумраке, что не могло не раздражать) в фильме Роже Вадима «И Бог создал женщину» — Джон явно не пропустил этот фильм. Да еще и еженедельный таблоид Reveille любезно опубликовал бесплатную ростовую фотографию Брижит в «немного обнаженном» виде… в общем, Джон заказал себе снимок и, несмотря на протесты Мими, прибил под потолок над своей кроватью. К летнему семестру 1958 года Синтия Пауэлл стала мечтой — по крайней мере для юного Леннона. Он обрел свою ливерпульскую Брижит Бардо.

Язвительная самонадеянность Леннона пугала скромницу из Хойлейка, поэтому весь первый курс они не обмолвились и словом. Но потом Джон попал в «тот жуткий класс» к шрифтовикам. Он сидел позади нее, звал ее «мисс Хойлейк» и просил то карандаш, то ластик, ибо свои всегда забывал, и в шутку осаживал других парней: «Эй, никакой похабщины, с нами мисс Пауэлл!» Так он показывал свой интерес.

На Синтию произвело впечатление его дерзкое, вызывающее поведение. Позже она скажет, что в джинсах-дудочках и старом дядином пальто Леннон выглядел как «дитя богемы, комик и тедди-бой в одном лице», а она понятия не имела, как общаться с заносчивым громогласным комедиантом.

Он часто брал в колледж гитару, и однажды днем, когда дурачился после занятий, начал весело играть и петь старую песню «Ain’t She Sweet» — и смотрел прямо на Синтию. Он видел, что она смутилась — но ей явно нравилось. Они сошлись незадолго до летних каникул, когда группе студентов разрешили провести вечеринку в колледже. Когда Джон туда явился, пары уже тискались под легкий джаз — он опоздал. Джефф Магомед, который в ту пору встречался с одной из подруг Синтии, приободрил: «Давай, парень, ты ей нравишься!» А то он не знал.

Танцевал Джон не то чтобы очень, но в какой-то момент указал на танцпол. «Хочешь со мной?!» — прокричал он, перекрывая музыку.

Вопрос застал Синтию врасплох. «Извини, у меня парень в Хойлейке, и мы помолвлены», — ответила она. Парнем был мойщик окон Барри, и, по правде говоря, никакой помолвки у них не было, но они встречались пару лет и, видимо, дело к тому шло.

Расценив это как отказ, Джон тут же вскинулся: «Я ж тебя, черт подери, не замуж зову!» И они пошли танцевать.

Это стало началом их романа. Когда вечеринка закончилась, часть студентов завалилась в «Крэк». Синтия тоже пошла туда с подругами. Джон выжидал и намеренно ее игнорировал. Она поболтала с девчонками, выпила бокал «Гиннесса», потом стакан сидра и наконец, решив, что Джона кто-то увел, пошла к выходу.

Он остановил ее у дверей, отпустил какую-то шутку вроде «ну ты прямо как монашка», купил ей еще один бокал и в конце концов вывел на улицу и поцеловал. «У Стю есть комната», — прошептал он. Потом он взял ее за руку, повел по улице, купил рыбы с картошкой фри, и они направились в дом Георгианской эпохи на Перси-стрит, где Стю делил квартиру с несколькими другими студентами. Позже Джон говорил, что «был в восторге от того, что ее подцепил».

Синтия будет вспоминать жилище Стю как большую комнату без штор и кровати, только с матрасом на полу и раскиданной грудой одежды, красок с кисточками, пустых пачек из-под сигарет и книг.

В ту ночь они впервые занимались любовью. Затем, наскоро одевшись, побежали на вокзал, чтобы она успела на последнюю электричку до Хойлейка. Джон влюбился без памяти.

Десять лет спустя, после развода, он будет отрицать, будто вообще что-то к ней чувствовал, но обилие любовных писем не дает ему солгать. Все его отрицания были просто попыткой переписать прошлое. Нет, он был одурманен. Все, что он делал в жизни, — писал, играл, рисовал свои комиксы, любил, ненавидел — все это совершалось с настойчивой, порывистой страстью, ибо, по его словам, он жил «под влиянием момента». И новой его страстью была Синтия.

Обоим было жаль, что они сошлись в самом конце летнего семестра, ведь это означало скорую разлуку. Синтия уезжала с матерью к родным на юг Англии, а Джон — в первый и последний раз в жизни — собирался заняться физическим трудом.

Он несколько месяцев умолял Мими помочь ему купить гитару — вместо той, довольно посредственной, которую украл в Манчестере, — и наконец уговорил. Но только до определенной степени. Она настояла на том, что он должен внести свой вклад, наняться летом на работу и покрыть часть оплаты. И когда друг по колледжу сказал, что его отец работает на стройке в деревне Скарисбрик и может их пристроить, Леннон решился.

Лучше бы он сперва взглянул на карту. Деревушка Скарисбрик лежала на равнинах Западного Ланкашира, и, чтобы туда добраться, ему нужно было сначала на автобусе проехать шесть миль до центра Ливерпуля, там на «Эксчендж-стейшн» сесть на поезд и ехать двенадцать миль до ярмарочного города под названием Ормскирк. Там отец друга встречал их на машине и увозил еще на четыре мили в поля Скарисбрик, где им предстояло расчищать землю под гидротехнические сооружения — в основном киркой да лопатой. Джон каждый день плакал и упрекал судьбу за то, что поезд не сошел с рельс еще до Ормскирка. Он продержался шесть недель, пока его не уволили за профнепригодность. Рабочие его вспоминали — да, мол, был тут паренек, поставил раз чайник на примус и забыл налить воду. В чайнике, прямо в дне, на память осталась дыра.

То, что он так долго продержался на черной работе, было невероятно, но заработанные деньги позволили ему приволочь Мими в ливерпульский район Уайтчепел, завести ее в музыкальный магазин Фрэнка Гесси и купить в рассрочку свою первую электрогитару. Это была полуакустическая модель Hofner Club 40, и стоила она где-то 30 фунтов стерлингов (около 660 фунтов в сегодняшних деньгах). Мими подписалась как поручитель, но настояла на том, что все взносы Джон выплатит сам. Поскольку денег у него обычно было кот наплакал, а недельная сумма на карманные расходы, которую ему выдавала Мими, едва покрывала траты на сигареты, пиво и проезд, вряд ли он всегда соблюдал это правило.

Новая гитара появилась как раз вовремя. Джон, Пол и Джордж — осколки The Quarry Men — за несколько месяцев играли вместе крайне редко: какой тут ангажемент, если группа без ударника? Но их прорыв состоялся в пригороде Вест-Дерби, в викторианском особняке, принадлежавшем Моне Бест, уроженке Индии, и ее мужу Джонни — известному в Ливерпуле организатору боксерских поединков. Как скоро выяснил Джон, в Моне билась деловая жилка, и она загорелась идеей превратить подвал своего дома в молодежное заведение под названием «Кофейный клуб Касба», где ее сыновья могли встречаться с друзьями. Одним из ее сыновей был симпатичный тихий мальчик по имени Пит.

Джон и Пол попали в «Касбу» благодаря связям Джорджа. Он уже окончил школу, работал стажером-электриком в ливерпульском универмаге и, поскольку потрепанные The Quarry Men теперь концертов не давали, играл с другими группами. Одна из таких должна была выступать в вечер открытия «Касбы», но участники подвели, и теперь Моне требовалась новая группа. У Джорджа как раз такая и была.

Естественно, Мона хотела встретиться с «подменщиками» перед тем, как те выйдут на сцену, и когда узнала, что Джон учится в Художественном колледже, то немедленно изложила ему, Полу и Джорджу, как довести до конца оформление ее нового подвального клуба. Их картинки на стенах — звезды, дракон, радуги и жук, а также профиль Джона, нарисованный Синтией, — все еще там, а само здание ныне входит в перечень архитектурных памятников Британии.

Позвав еще одного гитариста, у которого был свой собственный усилитель и без которого группа не могла выступать, The Quarry Men еще несколько месяцев играли в «Касбе» почти каждый субботний вечер. Пол вспоминал то время как «недели, когда Beatles начались», — хотя они еще и не обрели этого имени.

«Касбу» в истории Beatles часто упускают из виду, а зря, ведь она — настоящий моментальный снимок подростковой Британии конца пятидесятых: большой пригородный дом, некогда принадлежавший местной Консервативной ассоциации, превратился в клуб, где толпилось двести подростков, пригонявших на великах послушать местную группу… и ни алкоголя, ни наркотиков — просто кофемашина с пенным кофе, бутылки с шипучкой и чипсы. Вот там и играли The Quarry Men. А не они — так The Searchers или Gerry & The Pacemakers.

И именно там в жизни Джона и The Quarry Men появился сын Моны, Пит Бест.

В январе 1960 года Джон переехал из Мендипса на квартиру к Стюарту. «Я чувствую себя малышом из-за того, что живу дома», — сказал он Мими. Естественно, ей не понравилась идея, но он схитрил, пообещав, что будет приходить домой раз в неделю — впрочем, это было и в его интересах: он мог хоть постираться да нормально поесть. Она, конечно, горько вздохнула, но согласилась. Раз в неделю — это было лучше, чем если бы он вообще не приходил. Да, у них бывали размолвки с криками и спорами. Но в лучшие времена, хоть Мими и кляла в отчаянии его лень и глупость, ее по-прежнему забавляли его шутки. Он всегда мог ее рассмешить. Он кого угодно мог рассмешить, если был в настроении. Он был рожден для выступлений на публике.

Новая квартира Стю располагалась на первом этаже в доме на улице Гамбьер-террас, словно явившейся из 1830 года, — столь сильное впечатление оставляли ее величественные особняки. Окна гостиной выходили на Ливерпульский собор. В наши дни ни одному студенту и не светит там поселиться, но в 1960 году, несмотря на дорические колонны у входа, на широкие лестницы, просторные комнаты и внушительных размеров фойе, все здание разрушалось на глазах и напоминало руины. Джон этого попросту не замечал. Все время, пока он после занятий возвращался домой, в сонный Вултон, он чувствовал себя не студентом, а пассажиром: утром — в город, вечером — в деревню… Теперь, когда у него был собственный угол — ну ладно, часть комнатки, разделенной со Стю, но в самом сердце георгианского Ливерпуля… — теперь, когда он наконец освободился от строгости Мими, он обрел совершенную свободу. Пол и Джордж тоже любили там бывать, иногда заходили в субботу вечером и отсыпались на полу после ночной вечеринки. Помимо Стю в квартире жили еще трое студентов, двое из них девушки. В 1960 году делить студенческую квартиру с девушками считалось довольно-таки вольным с точки зрения морали — сексуальная революция была еще впереди.

Помимо удобства комната на Гамбьер-террас также давала Леннону возможность уединиться с Синтией — разве что Стюарту приходилось ненадолго ретироваться. Просили его об этом часто. Все время. Но он был вежлив и галантен. И даже когда Синтия соврала матери о том, что останется на ночь у своей подруги Филлис, а оказалась в постели с Джоном, Стю ни единым словом не возразил.

К этому времени выступления The Quarry Men в «Касбе» закончились: их новому гитаристу (хозяину усилителя) как-то раз поплохело, и вечером они играли втроем, но он все равно получил свою плату. Так захотела Мона Бест. Джон, Пол и Джордж ощетинились — мол, не пойдет, делите его долю между нами. Мона жила по принципу «мой клуб — мои правила» и не собиралась прогибаться под гневного Джона Леннона. Не нравится — валите. Ну, они и ушли.

Это была большая ошибка. Какое-то время им некуда было податься. И как на беду, им не хватало ударника с басистом. Вспоминая о ранних годах Beatles, Джон часто подчеркивал важность того, что трое из них учились в грамматических школах, а один — аж в художественном колледже. «Именно это и сделало Beatles иными, — говорил он. — Мы были довольно образованными… Пол мог пойти в универ. Он мог стать, не знаю… доктором Маккартни. Да я ему жизнь сломал!» За исключением шутки в конце, все было правдой. Образование, которое было у Beatles, особенно у Джона и Пола, ставших главными авторами песен, отличало их от тогдашних конкурентов — и очень сильно отличало от ранних американских рокеров из пролетариата. Но в Ливерпуле в 1960 году образование могло оказаться и помехой.

За годы, минувшие со времени взрывной экспансии скиффла, ливерпульские парни создали немало хороших рок-групп. Но скиффл строился на акустике, а рок-н-ролл — на электрическом звуке. Иными словами, рок-группе требовались усилители, электрогитары, «басуха» и приличная ударная установка.

Мальчишки-конкуренты в шестнадцать лет оканчивали школу и шли на работу — добывать деньги для своих музыкальных свершений. Группа, в которую входили школьник и нищий студент, даже и надеяться не смела на то, что удастся покрыть расходы на инструменты и оборудование, необходимые как воздух. Джон несколько месяцев проедал в колледже плешь всем и каждому — купи «басуху», научись играть, будешь в группе… Но никто не откликнулся — то ли не питали интереса к музыке, то ли денег на бас-гитару не было.

И тут Стюарту повезло. Осенью 1959 года он отправил свою картину на ливерпульскую выставку Джона Мурса в художественную галерею Уолкера — и сам Джон Мурс, миллионер-филантроп, владелец сети букмекерских контор Littlewoods Pools и более чем пятидесяти магазинов, купил ее за 65 фунтов стерлингов. На сегодняшний день эта сумма составила бы примерно 1400 фунтов. То было целое состояние, и Джон, при единогласном одобрении Пола и Джорджа, совершенно точно знал, на что Стю должен направить часть этих денег — либо на ударную установку, либо на бас-гитару. Окончательный выбор оставался за Стю.

Стю не умел играть ни на том ни на другом — он вообще не владел никаким музыкальным инструментом, да оно ему и не требовалось. Но меньшим злом ему казалась бас-гитара. И он в сопровождении Джона и Джорджа отправился в магазин Фрэнка Гесси, где купил большую Hofner 333. Когда он признался, что не знает, сможет ли научиться играть, Джон презрительно скривился. «Конечно, сможешь, — заявил он. — Да на басухе любой дурак сможет. Четыре долбаных струны, что тут играть?» Возможно, Джону стоило бы сказать, что на «басухе» может играть любой, у кого есть природный музыкальный талант. И это большая разница. Но дело было сделано. Умел Стю играть или нет, он был в группе.

Да уж, группа… Они и с названием-то определиться не могли. И Джон предложил новый вариант. Он думал, какое прекрасное имя дал Бадди Холли своим The Crickets — «Сверчки», ну здорово же! — и стал перебирать в голове других насекомых: божьи коровки (нет, по-любому нет), пауки, кузнечики, и вдруг… «Меня осенило: жуки! Только вместо правильного написания, beetles, я нарочно написал его Beatles — так, в шутку, вроде как связь с бит-музыкой, ритмом[21]…» — позже будет рассказывать он. Вот так бывшие The Quarry Men, Rainbow Boys, Johnny and the Moondogs обрели имя, под которым их узнал мир, — The Beatles.

Теперь у них появились новое имя и «басуха»; не было только усилителя, способного вытянуть больше одной гитары. Эту проблему решил студенческий комитет по культурно-развлекательным мероприятиям, когда Стюарт и Билл Хэрри убедили их, что усилитель необходим для танцевальных вечеров. Beatles были единственной группой, игравшей на таких вечеринках, а потому очень скоро присвоили его себе… и в лучших пиратских традициях зарождавшегося рок-н-ролла даже не потрудились вернуть.

Несмотря на злопыхания несчастного Томми, Джон наконец-то видел свет в конце тоннеля. Битлы играли по семь ночей в неделю. Он попал в шоу-бизнес. Ему нравилось. И группа развивалась. Прежде песню вел либо он, либо Пол, теперь же они все чаще пели вместе в простой гармонии. Нет, конечно, не всегда — но, когда это случалось, они оба радовались, ведь больше никто так не делал. В те дни была иная мода: один вокалист и группа на аккомпанементе. А у них было два ведущих вокалиста. И они не звучали как братья Эверли — у тех голоса были так похожи, что иногда казалось, будто они поют в унисон. Джон и Пол никогда так не звучали. Их голоса были разными.

И поскольку битлы уже вернулись в Ливерпуль, Аллан Уильямс все время находил им работу. По большей части это означало, что им приходилось переправляться на другой берег Мерси, где они рисковали попасть в разборки соперничающих банд тедди-боев из Уолласи и Беркенхеда. Группа могла попасть в самое пекло «войны за районы», если забывала об осторожности, и по какой-то причине битловская версия «Hully Gully», песни The Olympics, часто становилась искрой, от которой начинал полыхать костер безумия.

Когда Томми Мур вернулся на свои вечерние смены на заводе, за барабаны весьма неохотно сел Пол. Установку он взял у брата, Майкла — тот играл довольно редко. Пол был способным ударником, но ему не нравилась эта роль. Он гордился тем, как исполнял «What’d I Say» Рэя Чарльза, — но как тут с чувством-то петь, когда сидишь враскоряку и одновременно долбишь по барабанам? И его бесил Сатклифф, который никак не мог научиться играть на своем басу — но Стюарт был там, впереди, вместе с Джоном, а он, Пол, торчал на заднем плане!

И все же эти выступления в танцзалах в округе Ливерпуля почти всегда проходили в волнении и азарте. К ним пришла уверенность. К ним пришли усилители! Битлы купили их в рассрочку — и теперь учились тому, как зажигать на сцене и что такое настоящий рок-н-ролл.

Бывали и менее шумные дни — например, однажды Уильямс пристроил их аккомпанировать стриптизерше Дженис в маленьком клубе на Аппер-Парламент-стрит. Да, то был странный концерт. Когда Beatles приехали, Дженис вручила им ноты «Танца с саблями» и «Цыганской венгерки» — вот под такую музыку она любила раздеваться.

Однако никто из них не умел читать ноты. «Может, напоете?» — спрашивали они. Она не могла. В конце концов Пол засел за том-том, и начался сеанс импровизаций. Они играли «Ramrod» Дуэйна Эдди и тему Гарри Лайма из фильма «Третий человек» — в версии Джона, — пока Дженис медленно стягивала лиф, махровые кисточки, прикрывающие грудь, и, наконец, панталоны…

В середине лета Пол смог снова вернуться к гитаре. У них появился новый барабанщик, на год старше Джона, — и он был хорош. Вот только едва все привыкли, его забрили в солдаты и отправили в Кению, подавлять восстание Мау-Мау.

После ухода ударника Джон слегка подрастерялся. Всю жизнь учителя ему только и твердили: «Армия сделает тебя человеком», и это пугало до колик. Но тут — слава тебе господи! — настал 1960 год, и правительство решило отменить общий призыв. Всех, кто родился после 3 октября 1939 года, уже не призывали. Джон попадал в эту группу с заделом в год «с хвостиком».

Интересно, сохранились бы Beatles, если бы Леннону — или любому из группы — пришлось в восемнадцать лет пойти в солдаты и отдать два года своей жизни? Вряд ли. Закон об образовании 1944 года финансировал грамматические школы и художественные колледжи — и именно они оказали глубокое влияние на Beatles и их музыку. А теперь появлению той атмосферы, в которой могли свершиться культурные перемены шестидесятых, помог еще один побочный эффект государственной политики.

Но все же Джон понятия не имел, что ждет его в будущем. Он был уверен только в одном: за три года, что он проучился в колледже, он ни черта не делал — точно так же, как до этого в средней школе «Куорри-Бэнк», — и не сдал ни одного экзамена.

Дома, в Мендипсе, Мими просто сказала: «Волшебно, Джон. Чем планируешь заняться?»

И это было еще хорошо. А вот отец Пола был в шоке, когда увидел итоги школьных экзаменов продвинутого уровня. Его сын прошел только по одному предмету — по английской литературе. У Джорджа тоже были проблемы. В мае, когда он вернулся из Шотландии, его уволили с работы за отгул без разрешения. Родители обычно всегда поддерживали сына, но на этот раз рассердились, и он, чтобы не слушать их ворчание, перебрался в Гамбьер-террас к Стюарту и Джону — впрочем, ненадолго. Сатклифф и еще несколько студентов засветились (и не с лучшей стороны) в воскресной бульварной газете — и вскоре получили уведомление о выселении.

И снова их проблемы нежданно и почти непредставимо решил Аллан Уильямс из «Джакаранды». Некогда он связался с Ларри Парнсом — а теперь точно так же познакомился с немцем по имени Бруно Кошмидер, владельцем клуба в Гамбурге. Рок-музыка в Германии стремительно обретала популярность, и Кошмидеру требовались англоязычные группы — развлекать американских солдат, которые, получив увольнительные, толпами рвались в Гамбург — и на то была причина. Порт с более чем тысячелетней историей, Гамбург с его стриптиз-клубами, барами и проститутками прослыл меккой для одиноких мужчин, которых судьба разлучила с подругами и женами. Уильямс уже поставил Кошмидеру ливерпульский ансамбль Derry & The Seniors, которому предстояло играть в главном клубе под названием «Кайзеркеллер». Немцы почуяли хороший бизнес и хотели еще одну группу: у них вот-вот открывался клуб «Индра», неподалеку от «Кайзеркеллера» и не столь большой.

Уильямс не сразу выбрал Beatles. Но успешные Gerry & The Pacemakers, Cass & The Cassanovas и Rory Storm & The Hurricanes пропадали черт знает где. Кто еще оставался? «Ну, — подумал Уильямс, — на худой конец сойдут и Beatles».

Но, опять же, у Beatles не было ударника. Рок-группа без ударника? Не смешите.

И они нашли себе ударника. В Вест-Дерби, в «Касбе», у Моны Бест. Сын Моны, Пит, прикупил новенькую ударную установку. Они тут же устроили пробы — и согласились: да, годится. «Мог долго в одном ритме долбить, ну, мы его в Германию и взяли», — слегка ехидно рассказывал Джон о первом официальном ударнике Beatles.

Пит, спокойный, красивый, подающий надежды регбист, учился в Ливерпульской коллегиальной школе и был на год младше Джона. Впишется ли он в Beatles? Вряд ли Джон долго об этом думал. Высокие материи могли и подождать: до отъезда в Гамбург оставалась неделя, и стоило уже думать о делах мирских и злободневных. Ни у одного из группы не было паспортов.

Родителей затея не обрадовала — за исключением, возможно, Моны Бест. Отец Джорджа считал, что сын должен остепениться и найти достойную работу, а мать беспокоилась о том, что мальчику только семнадцать и он слишком юн, чтобы ехать за границу. Джим Маккартни был встревожен тем, что сын не вернулся в школу, чтобы пересдать свои экзамены продвинутого уровня, и винил в этом Леннона. Как он и предупреждал, Джон довел его сына до беды. Стюарту и ехать было незачем. Он мог бы остаться в Художественном колледже. Но Джон хотел, чтобы он поехал, и Стю согласился. Его мать была в смятении, что сын отказывается от блестящей карьеры, и во всем обвинила Джона — как и их преподаватель Артур Баллард, возлагавший на Сатклиффа большие надежды. Что касается Мими, та ни на мгновение не поверила племяннику, когда он сказал, что скоро будет зарабатывать по сто фунтов в неделю. Однако она знала: если ему что-то очень нужно, он это получит.

Синтия тоже это знала. За ночь до отъезда группы Мими ночевала у одной из своих сестер в Беркенхеде, а Джон и его возлюбленная делили узкую кровать в его комнатке в Мендипсе. Они клялись в бесконечной любви и верности, пока будут в разлуке, и обещали каждый день писать друг другу. Синтия была серьезна, говоря, что будет верной. Джон же сдержал по крайней мере часть обещания: он написал ей целую гору писем.

Они встретились у «Джакаранды», у старого фургона «моррис», и начали закидывать в его нутро гитары, барабаны, чемоданы и усилители. Джон прибыл последним: ему лишь в то утро удалось забрать документы из ливерпульской паспортной конторы. Мими попрощаться не явилась. Синтия пришла.

В фургон они еле втиснулись: помимо Beatles там был Уильямс (ему предстояло быть за рулем), его жена Берил, ее шурин Барри Чанг и друг Уильямса «лорд Вудбин», дирижер шумового оркестра. Ехали долго. Сначала 200 миль до Лондона, в Сохо, где подобрали официанта-немца, который очень хотел домой, и их стало десять. Потом еще 85 миль до побережья Эссекса, в Харидж, а оттуда — 125 миль через Северное море до Хук-ван-Холланд.

Никто из битлов в жизни не был за границей. Все казалось чужим и странным, за исключением, возможно, следов от бомбежек — война закончилась всего пятнадцать лет назад. В некоторых районах Ливерпуля, в основном в окрестностях доков, были огромные пустыри — там снесли целые кварталы, попавшие под авиаудар. Но в Голландии война бушевала на каждой улице, и ее знаки все еще были повсюду.

Уильямс был лет на десять старше большинства пассажиров, и война значила для него больше, чем для битлов. Когда они достигли Арнема, где прошла одна из самых известных битв за мост через Рейн, он настоял на том, чтобы отдать дань уважения на военном мемориале. По какой-то неизвестной причине Джон остался в фургоне. Потом они заехали в город, вышли погулять по средневековым улочкам, и Леннон стащил губную гармонику в музыкальном магазине.

Это был странный и рискованный шаг, и Аллан Уильямс явно не обрадовался, когда вернулся в фургон, а Джон вовсю дудел в свою ворованную игрушку. Сложно понять, что им двигало — разве что желание быть в центре внимания и хвалиться удалью — перед всеми, особенно перед новеньким, Питом Бестом. Гамбург стал самым большим прорывом в истории тогдашних Beatles. Но за 25 миль до Германии их основатель и предводитель сознательно ставил под угрозу свою роль во всей авантюре — и только ради того, чтобы пощекотать себе нервы, устроив мелкую кражу. И, как в детских выходках с Питом Шоттоном, выделывал он эти трюки, только если у него была аудитория, у которой, конечно, дух захватывало от его дерзкой смелости.

«Кайзеркеллер» был гораздо больше, с танцполом и неоновой уличной вывеской. Однажды вечером по дороге домой мимо него проходил молодой художник по рекламе Клаус Форман — и услышал отголоски рок-музыки. От нечего делать он зашел и сел, слушая, как завершают свой сет Rory Storm & The Hurricanes. Они были неплохи, но затем на сцену вышли Beatles, и с первых же аккордов «Sweet Little Sixteen» Клаус пропал. Он вернулся на следующий вечер, и на следующий, а потом убедил свою девушку пойти с ним вместе. То была Астрид Кирхгерр. Обычно она не посещала столь грубых мест, как «Кайзеркеллер», но, когда все же решилась, энергия, порожденная Beatles, ее околдовала. Джон в шутку костерил собравшихся «нациками» и зиговал со сцены. Публика находила это забавным.

Астрид, умная и симпатичная ассистентка фотографа, недавно окончила Гамбургский художественный колледж. В черной одежде, светловолосая, с модной короткой стрижкой — это была одна из тех девушек, на которых сразу обращаешь внимание. В тот год на экраны вышел французский кинохит «На последнем дыхании» Жан-Люка Годара, и Астрид выглядела как юная Джин Сиберг. Франция была европейской законодательницей мод, и Астрид, представительница среднего класса и образованной богемы, хотела походить на француженку, а не на немку. Когда они с Клаусом начали приводить своих друзей в «Кайзеркеллер», Beatles стали замечать, что привлекают новую публику, студентов, которых Джон прозовет «экзистами» — слишком длинным ему казалось несокращенное «экзистенциалисты».

Джона всегда влекло к умным женщинам и девушкам, с которыми было о чем поговорить, и Астрид его впечатлила. Ей было двадцать два, и в ее облике таилась такая притягательная сила, что Синтия в Хойлейке сразу заволновалась: письма Джона были переполнены упоминаниями об их замечательной, очаровательной, потрясающей новой знакомой.

Она ему явно нравилась. Астрид тоже была без ума, но не от него. Ее страстью, из-за которой она вскоре бросила Клауса, стал Стюарт — тихий художник с подростковыми прыщами, с начесанным чубом, как у Джеймса Дина, и темными стеклами поверх очков.

В то время подруги не принимали заметного участия в том, что делали Beatles. Джон шутил, что женщины должны быть «развратными и неслышными», и возможно, это казалось забавным, но, как он признавался позже, Beatles действительно были мачо-группой и всегда держали девушек на вторых ролях. Однако Астрид, у которой была успешная карьера и своя собственная машина, представляла новое поколение молодых женщин, идущих в ногу со временем. Она была совсем не похожа на Синтию, которая все еще пыталась угодить Джону, кося под Брижит Бардо.

Астрид точно не была застенчивой — и пусть ни слова не знала по-английски, очень скоро привлекла Клауса в качестве переводчика и спросила, позволят ли ей битлы сделать несколько их фотографий. Им это польстило. В те дни снимки поп-групп обычно делались минут за пять — улыбнитесь, вас снимают, вспышка камеры… и все. Но Астрид, на много лет опередив свое время, устроила битлам первую настоящую фотосессию — отвезла их на своем «фольксвагене» на гамбургскую ярмарочную площадь и сделала снимки на фоне громадной машинерии американских горок. Все ее фотографии были черно-белыми, но самыми эффектными оказались портреты. Три года спустя почти та же техника — затенение половины лица — будет использована при оформлении конверта их второго альбома, «With The Beatles».

После фотосессии она пригласила их к себе, в фешенебельный гамбургский пригород. Квартира находилась на верхнем этаже дома, в котором жили ее родители, бабушка с дедушкой и Клаус. В первый раз битлы вышли за пределы Санкт-Паули, и свободное изящество дома Астрид произвело на них неизгладимое впечатление — и не в последнюю очередь ее спальня, полностью покрашенная в черный цвет, ее черная мебель, черное постельное белье и черные занавески. В Ливерпуле не было ни таких спален, ни таких девушек. Сегодня, наверное, мы бы решили, что она слишком кичилась своей необычностью… впрочем, черный цвет наверняка экономил ей затраты на стирку. Но в 1960 году в глазах Beatles Астрид действительно была необычной. Неудивительно, что Джон написал о ней Синтии.

Был ли он разочарован тем, что Астрид влюбилась не в него, а в Стюарта? Почти наверняка. Такое бы многих разочаровало. Но он никогда этого не признавал. За десятки лет в его жизни появлялись другие женщины, столь же умные, современные, авангардные — его просто манило к ним. Да, таким был Джон. Благо хоть не Пола выбрала. Вот это была бы катастрофа. С идеей «Стюарт плюс Астрид» Джон смириться еще мог. К ноябрю те обручились, и Стюарт теперь жил в доме Кирхгерров, в комнате, из которой совершенно спокойно съехал бывший друг Астрид Клаус Форман.

Эта черта останется с ним на всю жизнь. Всякий раз, когда все становилось плохо, Джон залегал на дно и отрезал себя от мира, или просто ложился в постель и не вылезал из нее, пока мог. По возвращении из Гамбурга ему предстояло о многом подумать. Десять дней он слушал пластинки да ошивался в Мендипсе, а потом накупил еще пластинок и слушал их, даже не пытаясь связаться с остальными битлами и узнать, благополучно ли те вернулись. Великое гамбургское приключение закончилось ужасно. В октябре ему исполнилось двадцать; пришло время пересмотреть ценности. «Я думал: «А оно мне надо? Ночные клубы? Похабщина? Депортации? Чудики все эти шизанутые?» Я много думал об этом. Стоит ли продолжать? То был тяжелый, страшный опыт», — рассказывал он своему приятелю Эллиоту Минцу в 1976 году.

Он хотел видеть только Синтию, и отправился в центр Ливерпуля — встретиться с ней после занятий в колледже. На нем была кожаная куртка, купленная в Гамбурге, и он решил, что Синтии тоже стоит носить «кожу», а потому они пошли в универмаг C&A и выбрали, как позже напишет Синтия, «изумительное темно-коричневое пальто длиной три четверти за семнадцать фунтов. Это был мой самый первый подарок от Джона, и я умирала от желания показаться в нем на людях».

Они купили жареную курицу навынос и отправились обратно в Вултон, угостить Мими. Но встреча прошла не очень хорошо. По словам Синтии, когда Мими увидела пальто и услышала, сколько Джон за него заплатил, «ее накрыло», она заорала, что он «все деньги спустил на свою бандитскую мочалку», и швырнула в него той самой курицей. «Думаешь умаслить меня своей курицей после того, как спустил всё на это?! Убирайся!» — велела она.

Смущенный тем, как вела себя тетя перед его девушкой, Джон отвел Синтию на автобусную остановку. «Кроме этих гребаных денег и кошек ее больше ничего не волнует», — извинился он. Это было неправдой. Единственным, что на самом деле волновало Мими, был Джон.

Только под Рождество он наконец связался с другими битлами. Пол к тому времени под давлением отца пошел работать — развозил рождественскую почту и тоже задавался вопросом, стоит ли ему продолжать карьеру. Но выступление в «Касбе» у Моны Бест, где на басу играл приятель Пита, быстро прогнало все эти мысли прочь — когда Beatles увидели, какой отклик сумели вызвать. Они стали настолько лучше! И в тот вечер случилось кое-что еще. У Моны жил Нил Эспинолл, знакомый Пола по школе и друг Пита. Он в те дни готовился к экзаменам по бухучету, но был настолько потрясен игрой Beatles, что, пока Мона пыталась выискивать для группы другие заказы, стал создавать и расклеивать афиши с портретами битлов.

Но их грандиозный прорыв в родном городе случился в северной части Ливерпуля, где жили работяги, в ратуше Литерленда 27 декабря. Каждому музыканту группы там платили шесть фунтов за концерт. С той самой минуты, как они вышли на сцену и Пол, войдя в образ Литтл Ричарда, исполнил «Long Tall Sally», огромный танцзал ожил. Момент был подобран как нельзя лучше: Элвис ушел в Голливуд, Бадди Холли был мертв, Джерри Ли Льюис опозорился, вступив в брак с тринадцатилетней двоюродной сестрой, Чак Берри сидел в тюрьме. Музыкальная мода как-то размылась и ослабела — в США выступал Рики Нельсон, игравший софт-рок, а в Великобритании — Клифф Ричард с группой The Shadows. В музыкальном плане The Shadows были потрясающими, но когда выступали по телевизору, то в своих глянцевых костюмчиках, с аккуратными танцевальными шажками, выглядели просто четверкой банковских клерков.

Да, Beatles бы не принял на работу ни один в мире банк. Одна лишь громкость производимого ими звука — а они всегда будут играть ОЧЕНЬ ГРОМКО — шокировала и заставляла трепетать. В своих немецких кожаных куртках, в черных футболках, в сапогах, которыми топотали по сцене, они были высокомерны и надменны — настоящие панки своего времени. Друг Джона по колледжу, Билл Хэрри, был поражен тем, насколько они продвинулись с тех пор, как он в последний раз видел их летом.

На афишах Нила Эспинолла, развешанных снаружи, они значились как «Beatles, прямо из Гамбурга», но кроме завсегдатаев «Касбы», приехавших поддержать их в Литерленд (в числе которых, конечно, были Синтия и Дот Роун — прелестная семнадцатилетняя девушка Пола, работавшая в аптеке), никто не знал, кто они такие.

«Внезапно мы стали «вау»! — будет позже рассказывать Джон. — И имейте в виду, семьдесят процентов зала думали, что мы немецкие «вау». Они не знали, что мы из Ливерпуля. Они говорили: «Господи, у них неплохой английский, надо же!» Вот тогда мы поверили, что хороши. До Гамбурга мы думали, что все нормально, но можно и лучше. Только вернувшись в Ливерпуль, мы увидели разницу — когда все остальные вокруг играли хрень в духе Клиффа Ричарда».

На самом деле Beatles тоже еще не делали ничего оригинального. Нет, возможно, творческий дуэт Леннона и Маккартни уже сотворил несколько песен, но в тот вечер ничего нового группа не спела. Литерлендская публика была в восторге от их качественных полнокровных каверов американских рок-хитов.

Можно было бы предположить, что какой-нибудь предприимчивый промоутер, увидев отклик аудитории в Литерленде и других местах в Ливерпуле в течение следующих нескольких месяцев, предложит группе контракт. Но этого не произошло. Как Liverpool Echo, вечерняя городская газета, которую в те дни читали в Мерсисайде более миллиона человек, совершенно не интересовалась ни одной из местных групп, так и ни один молодой менеджер не рвался примерить на себя роль нового «Полковника» Тома Паркера[24]. Недостаток интереса от импресарио озадачивал Джона. Но то был Ливерпуль образца 1961 года, где и понятия не имели, как управлять популярными группами. За выступления битлам редко платили больше восьми фунтов на человека. И хотя иногда группа успевала сыграть за вечер даже в двух залах, ибо Нил Эспинолл, забросив свои конспекты, купил старый фургон и возил их по Ливерпулю, все держалось на честном слове. Неудивительно, что с завершением сезона рождественской почты Пол пошел в подмастерья электрика — на три месяца с поденной оплатой. Никто из них не мог быть уверен, что в музыке действительно может быть будущее.

На взгляд Джона, клуб «Топ Тен» был лучше всех, где когда-либо играли Beatles, — ведь здесь у микрофонов был эффект встроенного эха. Теперь, когда он пел «Be-Bop-A-Lula», он мог звучать так, как Джин Винсент на пластинке. Реверберация потрясающе повышала его самооценку, скрывая дрожь в голосе, — ровно так же, как все комичные ужимки на сцене, возможно, компенсировали его неуверенность в собственной внешности.

И тем не менее не все в «Топ Тен» было прекрасно. Устроили так, что битлы выходили на сцену и жили под одной крышей с лондонским певцом и гитаристом Тони Шериданом, — то есть на сцене каждый вечер выступали шестеро и Пол играл на пианино. После шоу Стюарт уезжал в пригород, к Астрид, а остальные, и с ними Шеридан, поднимались в мансарду, к своим узким раскладушкам. В этом импровизированном общежитии жили пятеро, а то и шестеро, когда к Шеридану присоединялась его подружка-немка Рози, а временами и больше, если везло кому-то из битлов. Именно там Джордж потерял невинность с какой-то случайной девчонкой, уверенный, что его товарищи спят, а они ждали, пока он не завершит начатое, а потом одобрительно заулюлюкали. «Хоть молчали, пока я делом занимался», — позже с улыбкой будет вспоминать Джордж.

В общем, уединиться не удавалось никому, что прекрасно показывает рассказ Пола о том, как он случайно зашел на чердак, когда Джон был «занят делом». «Захожу к Джону… смотрю, тощий зад ходит вверх-вниз, а под ним деваха. Ничего, это в порядке вещей было. Просто говоришь: «О, прости» — ну и уходишь».

Для рок-музыканта девушки были дополнительной привилегией — и одной из неизменных причин, из-за которых подростки вообще брались за гитару. Думаю, спорить с этим станут немногие. Через десять лет в интервью Rolling Stone Леннон расскажет о некоторых поклонницах, ходивших на их концерты. «Были такие особые девушки… сейчас их назвали бы «групи»… фанатки оголтелые. Бегали за всеми: комедиант, поедатель стекла — плевать им было. Главное, что он на сцене».

Когда они согласились сыграть в «Топ Тен», битлам обещали больше денег, чем платил Кошмидер. Но они явно не представляли, что на новом месте им придется платить налоги — вероятно, их бывший работодатель этим бессовестно пренебрегал. Им недоплачивали всегда — где бы они ни играли. Но теперь, увидев эти налоговые вычеты, они решили и сами сэкономить по полной — и не заплатили агенту, Аллану Уильямсу, его 10 % комиссионных. Это было подло, и Уильямс с горечью увидел в этом «руку Леннона». «Он был главарем, доминировал в Beatles», — напишет он в своей книге «The Man Who Gave The Beatles Away»[25], которую Джон злобно переименует в «The Man Who Couldn’t Give The Beatles Away»[26].

Уильямс был прав, и если даже не по закону — никакого контракта Beatles не нарушили, ведь его просто не было, — то по совести. Он пригрозил, что занесет группу в «черный список», когда те вернутся в Ливерпуль. Но в душе он был добряк, и битлы это явно просекли. Он никогда не был их менеджером в привычном для поп-музыки смысле, но сделал для них больше, чем просто антрепренер. Как он напомнил им в удивительно мирном письме, без него они «даже не понюхали бы Гамбург». Это было правдой, но это не помогло. Они ему так и не заплатили.

На пасхальных каникулах в Гамбург приехали Синтия и Дот, девушка Пола. Синтия в первый раз была за границей, и Джон с лукавой усмешкой водил ее по Репербану и давал ей попробовать прелюдин — так, встряхнуться. Вечером девушки сидели в зале и смотрели, как их мальчики отрываются на сцене, а иногда Джон поспешно уводил Синтию наверх в общую комнату, если та пустовала, — «пробежать пятимильку» за пятнадцать минут, пока перерыв. «Те недели, что мы провели в Гамбурге, стали одними из самых счастливых в нашей с Джоном совместной жизни, — позже писала Синтия. — Мы были свободны и влюблены, и жизнь, озаренная ярким солнцем, так много нам обещала…»

На той самой неделе, когда Beatles вернулись в Ливерпуль, в продажу вышел первый выпуск газеты Mersey Beat. На второй странице была история группы — за авторством Джона. Для писателя нет более волнительного мига, чем тот, когда он впервые видит свой труд напечатанным, и Леннон исключением не стал. Он собрал всевозможные стишки, рассказы и комиксы из ящика в спальне в Мендипсе и отнес их на Реншоу-стрит, в крошечную редакцию Mersey Beat. «Печатай все, что хочешь», — с такими словами он оставил все Биллу Хэрри и согласился вести колонку для каждого номера газеты.

Итак, одна часть его карьеры набирала обороты. Другая быстро возобновилась, когда Рэй Макфолл выразил желание видеть Beatles в клубе «Кэверн» — в обед и, как и прежде, один вечер в неделю, — а в другие вечера Мона Бест и несколько других промоутеров зазывали их в клубы и танцзалы по всему Мерсисайду.

Да, волнительное было время. За несколько месяцев у Beatles даже возник свой фан-клуб. Музыкой и концертами они наслаждались как никогда прежде. Но не обошлось и без ложки дегтя. За пределами Мерсисайда группа оставалась никому неведомой. Им нужен был менеджер, но их никто не брал — все знали, что с ними трудно. Могла бы помочь Мона Бест… но когда ее сын был в группе… Нет, точно нет. Да и в самой «Касбе» ситуация была щекотливая. Нил Эспинолл, недавно ставший гастрольным менеджером Beatles, номинально квартировал в доме Моны, но мама Пита была чрезвычайно привлекательна, жила отдельно от мужа… и вскоре Нил стал ее любовником. Ей было тридцать восемь. Ему — двадцать один.

Что до битлов, так они по-прежнему в обед играли в «Кэверн», а всю вторую половину дня слонялись по городу, иногда забегая в бар «Грейпс» или в кафе «Кардома» на Стэнли-стрит. Впрочем, чаще всего они сворачивали на Уайтчепел, шли в магазин грампластинок NEMS, забирались в будку, прослушивали обе стороны новых американских релизов — и спорили о том, кто что будет петь. Так Джон застолбил за собой «Stand By Me» Бена И. Кинга. Пройдет немногим больше десяти лет, и он запишет ее сам — на своем сольном альбоме «Rock’n’Roll».

Некоторые выступления удавались лучше других, а больше всего им, как и другим ливерпульским группам, полюбился ночной концерт «Riverboat Shuffle»[27] в конце августа на борту парома «Ройял Айрис», который выходил из устья реки Мерси в Ливерпульский залив. Джон наслаждался этими джем-сейшенами, соединявшими музыкантов из разных групп. «Иногда мы собирались целой толпой — пятнадцать, двадцать музыкантов, и играли, и создавали что-то такое, чего ни одна группа раньше не делала на сцене… — рассказывал он годы спустя, когда такие совместные выступления уже вошли в практику благотворительных рок-концертов.

Все рождалось из порыва души, дарило массу эмоций, но никуда не вело. Должно было случиться нечто новое.

Джон никогда не сможет вспомнить, когда именно впервые увидел Брайана Эпстайна. Может, в магазине грампластинок NEMS? Брайан руководил этой отраслью семейного бизнеса, он всегда был за прилавком, и Джон мог видеть его, по крайней мере мельком, когда просматривал пластинки. Или в клубе «Кэверн», за толпой поклонников — в тот самый день, 9 ноября 1961 года? Да, если так, то Брайан в своем дорогом костюме явно выделялся среди молодежи, забежавшей пообедать. Скорее всего, Джон и другие битлы осознали интерес Брайана только тогда, когда Боб Вулер объявил о его присутствии по системе громкого оповещения и попросил у «пещерников», как называли себя фанаты, устроить ему овацию.

«И что же привело сюда мистера Эпстайна?» — по слухам, дерзко и с улыбкой, «почти как Леннон», спросил у молодого продавца грампластинок Джордж Харрисон.

Брайан ему не ответил. Он еще не решил. Он нервничал. Beatles его тревожили. Его пугал их облик. Ему нужно было задать ряд вопросов. Несколько дней назад один поклонник — по некоторым версиям, его звали Рэймонд Джонс — пришел к нему в магазин и попросил пластинку Beatles «My Bonnie». Битлов, возможно, и разочаровала их гамбургская сессия с Тони Шериданом, но Стюарт отправил им копию «My Bonnie», и промолчать о таком они не могли. В конце концов, то было их первое появление на настоящей пластинке. После этого непременно должны были пойти слухи.

В большинстве магазинов грампластинок Рэймонда Джонса послали бы куда подальше, заявив, что «My Bonnie» в Британии не выпускали, — так что, мол, если сильно надо, езжайте за ней в Германию. И на этом бы все кончилось. Но Брайан Эпстайн, или «мистер Брайан» — как, по его настоятельной просьбе, обращались к нему сотрудники, — славился тем, что аккуратно записывал просьбу каждого клиента и выполнял ее, и именно потому за последние несколько лет его бизнес достиг процветания. Спустя пару дней «My Bonnie» попросили еще двое, и он был заинтригован. Что там еще за Beatles? Он спросил об этом у Билла Хэрри — и тот направил Брайана в клуб «Кэверн».

В том маленьком мирке, каким был Ливерпуль в плане поп-музыки, Эпстайн и Хэрри повстречались, когда бывший ученик Художественного колледжа попросил его слегка подсобить Mersey Beat деньгами. Денег Эпстайн ему не дал, но согласился продавать газету в своем магазине, собирать «Ливерпульскую десятку» — хит-парад, основанный на продажах пластинок в NEMS, и вести колонку с обзором пластинок. Он воспитывался на классической музыке, но работа неизбежно приближала его к популярной.

Легенда гласит, что он никогда не слышал о Beatles до вопроса Рэймонда Джонса. Вот только… Главная городская газета, Liverpool Echo, регулярно сообщала в разделе объявлений и анонсов о выступлениях группы по всему Мерсисайду, а Mersey Beat часто публиковала колонку Джона и музыкальные обзоры Брайана на одном развороте. Мог ли он «совершенно» о них не знать? Хотя, конечно, мир, в котором жил Брайан, сильно отличался от мира битлов.

Что до Леннона, ему Эпстайн сперва казался заурядным богатеем-аристократом — водил первоклассный «форд-зодиак», носил классические костюмы, галстуки и лакированные туфли, ему было двадцать восемь лет, и в его внешности нельзя было усмотреть и намека на ту моду, к которой привык Джон. Но когда за несколько месяцев перед ним раскрылись другие стороны жизни Брайана, стало ясно, что слово «заурядный» даже близко к нему не подходит. Брайан Эпстайн был очень непростым человеком.

Он рос в Чилдуолле, богатом предместье, в еврейской семье, у четы Эпстайн, Гарри и Куини, и у него был младший брат Клайв. Учился он в частных школах, сменил семь, и в шестнадцать лет покончил с попытками получить хоть какой-то аттестат. Сперва он порывался стать дизайнером одежды, но отец считал, что не мужское это дело, и Брайана отправили на работу в один из мебельных магазинов семьи Эпстайн — продавцом и оформителем витрин. В восемнадцать его забрали в армию, но скоро выгнали — он попался на том, что выдавал себя за офицера, и коллегия психиатров сочла его негодным к воинской службе. Затем был год в лондонской Королевской академии драматического искусства, прежде чем он решил, что ему не по душе стиль жизни будущих актеров, вернулся в Ливерпуль, получил работу в семейном бизнесе и стал управлять магазином грампластинок NEMS на улице Уайтчепел. Жил он с родителями и никогда не пропускал выступления Королевского филармонического оркестра.

В культурном плане он и Beatles были на разных полюсах, но с первого же взгляда, когда Брайан сошел в духоту «Кэверн», их магия его околдовала. Иные даже шептались, что его интерес лежал в интимной сфере и что он видел в них, особенно в Джоне, «бедных мальчишек для грубых утех». Может, и так. Да, в эпоху, когда гомосексуализм считался преступлением и карался тюрьмой, он мог увлечься группой молодых бунтарей в черных кожаных куртках. Ему действительно нравились симпатичные юноши из рабочего класса, он порой искал с ними запретных наслаждений, и о том свидетельствовала его израненная душа. Ну и шрамы на теле.

Но скорее всего, его привлекли задор, юмор и дерзкий нрав Beatles. Казалось, им так хорошо вместе на сцене — петь, играть, подтрунивать над публикой… И, в отличие от него, они, казалось, были в высшей степени уверены в себе. Да, он был богат — но несчастен. Он пытался скрыть свою гомосексуальность за бесплодными романами с девушками. Продажи пластинок за последние пять лет были его единственной отрадой в жизни, и в то время, на волне расцвета поп-музыки, он действительно достиг успеха. Но в последнее время работа начала ему надоедать — Брайан снова заскучал. Ему срочно требовалось нечто большее.

И вот они — группа, которой никто не хочет управлять. А он — сможет? Думал ли об этом Эпстайн, когда привел друзей и коллег посмотреть на битлов? Сможет ли он быть менеджером? Он не был уверен. На решение ушел месяц. Он всех расспрашивал о том, что должен делать менеджер — и как именно он должен это делать. Спросил он и Аллана Уильямса. Тот за словом в карман не полез. «По мне, Брайан, не трогайте их даже чертовым багром! Beatles кинули меня, они и вас кинут!»

Брайан слушал, кивал, но все время возвращался в «Кэверн». Он не просто влюбился в Beatles. Он хотел обладать их безрассудством, их радостью, восторгом, с которым они играли, их наплевательским и дерзким общением с поклонниками и их высокомерной уверенностью в том, что они — очень особенная группа.

В конце месяца он решился и пригласил группу на встречу в свой кабинет над магазином. По какой-то причине Beatles, возможно пьяные после целого дня в баре «Грейпс», безнадежно тупили, и никто так ничего и не решил. Но Брайан упорствовал. Он назначил еще одну встречу, 3 декабря, и разгневался, когда Пол не появился. Где он пропал? Что? Ванну принимает?

— Это недостойное поведение. Он же придет очень поздно! — недовольно сказал он.

— Да, поздно, — кивнул невозмутимый Джордж. — Но он придет очень чистым.

Наконец Пол действительно пришел, и Брайан нервно сделал первый шаг, открыто признавшись, что он новичок в управлении, на что, по его словам, Beatles весело ответили: взаимно. Его поразило, что они делят заработок в пятнадцать фунтов за выступление на четверых, и он пообещал им больше. Их поразило, когда он сказал, что как менеджер хочет получать четверть дохода. Это было много — но он так настаивал, что они согласились. Их волновала только музыка. Будет ли он указывать им, что играть? Нет, ответил он, не будет. Но если хотят на телевидение, поведение на сцене придется подчистить. Иными словами, никакой еды, жевания резинки, курения, брани со сцены — и никаких шуточных перепалок с первыми рядами! Потому что на последних никто ничего не слышит, и люди чувствуют себя обделенными…

Позже Джон рассказывал так: «Брайан пытался обелить наш образ. Мы видели в нем эксперта… Черт! У нас был выбор: либо наконец чего-то добиться вместе с ним, либо продолжать жрать курицу на сцене. Мы уважали его взгляды».

Как и во всех важных решениях, битлы предоставили выбор Джону. И тот мгновенно все решил. «О’кей, Брайан, ты наш менеджер», — сказал он. И они все вместе отправились через дорогу в паб, чтобы отпраздновать новое партнерство. Позже, когда Брайан будет оценивать разницу между Ленноном и Маккартни, он проницательно напишет: «У Пола есть шарм. А Джон — это лидер».

В 1970 году, в интервью Rolling Stone, Джон вспоминал о той встрече: «Мы оценивали друг друга. Я часто ошибаюсь, такой уж у меня характер, но временами и хорошее делаю… вот Брайан, например». Нет, он, конечно, тревожился насчет того, что на сцене нужно будет носить костюм и галстук. Это невероятно забавляло Мими. «Джон как домой вернулся, так все шумел, дверями хлопал. Ну прямо как раньше, — вспоминала она. — А я подумала: ха-ха, Джон Леннон, отмоют тебя наконец».

Позже Джон будет размышлять, почти с горечью, о том, как их превратили, по его словам, «в блошиный цирк» и как они «прославились прогнувшись». Они «играли по правилам», чтобы идти вперед. Но в то время он принял игру и почти не бунтовал. Он хотел быть богатым. «Хорошо, — сказал он себе. — Я надену костюм. Я долбаный воздушный шар надену, если мне заплатят».

Достигнув соглашения с Beatles, Брайан начал работать над тем, чтобы заручиться поддержкой их родителей, что было необходимо, поскольку трое из них еще не достигли совершеннолетия и им требовался взрослый поручитель для заключения контрактов. Джим Маккартни был очень доволен: люди его поколения считали, что евреи лучше всех разбираются в бизнесе. Кроме того, у него в гостиной стояло пианино, когда-то купленное в магазине NEMS. Моне Бест хватило проницательности, чтобы увидеть, что Брайан сможет сделать для ее сына и Beatles больше, чем она. Как рассказывал гастрольный менеджер Нил Эспинолл, ангажементы для Beatles они с Питом добывали по-ливерпульски, то есть совершенно примитивным и случайным образом, черкая дату в дневнике или на обратной стороне конверта, и платили всем по окончании концерта, каждому порознь, наличкой из рук в руки. Скорее всего, Моне только легче стало, когда удалось сбросить эту роль на Брайана: тот оказался поистине демоном скрупулезности. Кроме того, у нее была еще одна причина отступить — и вскоре эта причина начнет играть в ее жизни роль гораздо большую, чем все остальное.

Родители Джорджа, как всегда, желали для своего мальчика самого лучшего. Брайану оставалось очаровать только Мими, и он быстро обнаружил, что она так же любит рубить сплеча, как и ее племянник. Как она позже призналась Хантеру Дэвису, биографу Beatles, сначала она беспокоилась, что Брайан «потешится ими пару месяцев да найдет новую игрушку, а Джон и ребята останутся с носом». Но Брайан пообещал, что «позаботится о Джоне».

Затем он сказал, что Джон очень талантлив и Beatles далеко пойдут. «Я была поражена, — вспоминала Мими. — Я думала, единственным местом, куда Джон пойдет, станет биржа труда».

Если бы усилия Эпстайна не увенчались успехом, эти слова могли бы стать горькой правдой, но, в отличие от любого другого потенциального менеджера в Ливерпуле, Брайан благодаря своему магазину имел связи с крупными звукозаписывающими компаниями Лондона. Он не просто думал о том, чтобы быть менеджером ливерпульской поп-группы. Он мечтал с поистине великим размахом.

По правде говоря, союз Брайана Эпстайна и Beatles в тот миг был браком на небесах. Джордж Харрисон прекрасно описал положение дел в «Антологии Beatles»: «Нам нужен был тот, кто вытащит нас из подвала, а ему — тот, кто спасет его из черной дыры. Такая вот взаимовыгодная сделка».

О том, как воспринял это соглашение Брайан, он сам, почти что с благодарностью, рассказывал через два года в интервью Кеннету Харрису, репортеру Observer: «Мое чувство собственной неполноценности испарилось, когда появились Beatles, ибо я знал, что смогу им помочь, знал, что они хотят моей помощи, что доверяют мне, рассчитывают на меня…»

Он обратился к HMV и Columbia Records, двум крупным лейблам EMI, но те не проявили никакого интереса. А вот Decca резво отправила представителя, Майка Смита, в Ливерпуль — посмотреть на Beatles в клубе «Кэверн». Смиту понравилось то, что он увидел и услышал, и в середине декабря пришло подтверждение: группу приглашали на прослушивание в Лондон, в студию Decca, 1 января 1962 года.

После стольких лет уверенности в том, что они невидимы для лондонских музыкальных воротил, Beatles были на седьмом небе от счастья. В конце года они покорили и другую вершину. Билл Хэрри лично рассказал Джону, что по результатам опроса среди читателей Mersey Beat Beatles превзошли в популярности своих друзей-соперников Gerry & The Pacemakers — и в следующем выпуске газеты их прямо на первой полосе назовут лучшей группой всего графства Мерсисайд.

Да, битлы скупили десятки экземпляров Mersey Beat, чтобы проголосовать за самих себя. Ну так и что? Так делали все, и Gerry & The Pacemakers тоже не были исключением.

В Лондон они поехали под Новый год. Нил даже фургон нанял под такое дело, и они отправились на юг: двести миль загруженных извилистых дорог, круговые развязки, светофоры… да еще ко всему в снегопад. Где-то в центральных графствах они заблудились и до своего отеля на Рассел-сквер в лондонском Блумсбери добрались только в девять вечера. Брайан поехал на поезде, в вагоне класса люкс, но битлам пришлось тащить с собой инструменты и усилители, так что поезд отпадал. Впрочем, на фургон Брайан раскошелился. Как вспоминал Джон, они до смерти боялись предстоящего прослушивания, а еще они очень хотели есть. И потому, снова ломанувшись через метель, они с Брайаном пошли в ресторан, но их быстро попросили уйти, когда они слишком шумно жаловались на дороговизну супа. Брайана их поведение, наверное, смутило.

Невозможно выразить, сколь странным и все же манящим казался битлам Лондон в ту ночь. Всю жизнь им говорили: все происходит в Лондоне. И теперь эта маленькая музыкальная банда, настолько уверенная в себе в Ливерпуле, чувствовала неловкость и благоговейный трепет: все понимали, что они здесь чужие, но отчаянно надеялись, что вскоре все изменится.

Наконец отыскав в Сохо хоть какую-то еду, которую они могли себе позволить, они спустились по Чаринг-Кросс-роуд и стали глазеть на витрину, на черные ботинки с пирамидальной пяткой. Обувь понравилась всем. То был магазин Anello & Davide, и они запомнили название, а потом отправились на Трафальгарскую площадь — праздновать Новый год и смотреть, как пьяные гуляки и отчаянные головы по ежегодной традиции купаются в фонтанах. В Ливерпуле такого никто не делал. Там и фонтанов-то таких не было.

Наутро они явились в Вест-Хэмпстед, к зданию Decca, подоставали из фургона усилители и потянули их в студию — лишь для того, чтобы услышать: а на кой вы их приволокли? Все оборудование — студийное! Брайан уже был там и немного нервничал: техники запаздывали. Да, в те дни Новый год еще не стал в Великобритании государственным праздником, но, видимо, команда Decca всю ночь опережала время.

Вся группа была на грани. Джордж позже говорил, что во время записи его отвлекал этот отвратный красный свет, а Пол, обычно столь уверенный на сцене, вдруг понял, что его голос дрожит от натуги. Джон впервые не циркачил и не отпускал шуточек. Он был предельно собран, как и всегда в напряженные моменты, и даже шикнул на Брайана, когда ему вдруг показалось, что менеджер вмешивается в их игру.

И они приступили к делу, так профессионально, как только могли. По простоте своей они не понимали, что совершили огромную ошибку еще до того, как покинули Ливерпуль. Брайан обладал массой достоинств. Он распечатал для Нила аккуратные, точные, почти военные указания насчет того, куда ехать, где они будут играть и в какое именно время; он даже предложил битлам срезать с гитарных струн неопрятные «усики». Но Брайан не был рокером. Он был почитателем Сибелиуса и завсегдатаем филармонии. И то, что он предложил им сыграть на прослушивании несколько песен из репертуара, включив для разнообразия и комедийные элементы, продемонстрировало только одно: его наивность.

«The Sheik of Araby», комическая интерлюдия, когда Джордж пел, а Джон дурачился на сцене, могла позабавить толпу в клубе «Кэверн» — ибо стоило прозвучать песне «Money», и Леннон вновь обретал голос, — но на записи это не сработало. И не сработали ни «Three Cool Cats», ни приятная нотка «латино» — «Bésame Mucho». Да и весь их репертуар на пробах — а записано было 15 песен — почти наполовину состоял из проходных легких песенок.

Это были не те Beatles, под чью музыку срывались со стульев немецкие фарцовщики в «Топ Тен», не те, что заводили толпу в клубе «Кэверн». Этот репертуар показал: Брайан, менеджер-новичок, совершенно не представлял, как подать свою группу. И битлы этого тоже не знали. Да, Джон исполнил «Memphis, Tennessee» Чака Берри, а Пол и Джордж подпевали ему в «To Know Her Is To Love Her», слегка измененном хите The Teddy Bears. Но магия, творимая битлами на сцене, на пленку не перешла. Если не считать трех номеров Леннона и Маккартни — «Hello Little Girl», «Love Of The Loved» и «Like Dreamers Do», — все это могла исполнить любая достойная группа тех лет. Интересно, что битлы, которые как-то стеснялись петь свои песни со сцены, ибо фанаты в танцевальных залах хотели слышать только известные хиты, тем утром, ясно выразив свои намерения, включили в репертуар целых три.

«Хватит ли им? — гадал Джон, когда сессия завершилась. — Звучим как-то неестественно». Он опять волновался. Неуверенность в собственных силах напоминала о себе.

Во второй половине дня они вернулись в фургон и отправились домой на север. Майк Смит обещал сообщить, что решит начальство, а Брайан тем временем распланировал им до конца месяца еще 29 выступлений в Ливерпуле и окрестностях.

Изменения, на которых настаивал Брайан, пришли не сразу. Но вскоре, когда битлов измерили для пошива новых серых мохеровых костюмов с узкими брюками в итальянском стиле и когда согласовали даты концертов за пределами Ливерпуля, в том числе большое выступление во Флорал-холл в шикарном Саутпорте — курортном городе севернее по побережью, и еще одно в Манчестере, — его влияние стало заметнее. Все текло, все менялось, и вскоре Джон уже спешил к Биллу Хэрри, в офис Mersey Beat, и просил вернуть свои порнушные стишки — ну хотя бы самые-самые… Брайан не хотел, чтобы публиковали «такое». Джон даже согласился после каждой песни раскланиваться с фанатами. Позже он думал, что «продался», но в «Кэверн» всем было до лампочки, кланяются битлы, жуют, устраивают перепалки на сцене или щеголяют в новеньких ботинках из лондонской лавки Anello & Davide. То все еще были их Beatles.

С того момента, как Брайан впервые увидел битлов, он был поражен тем, насколько их обожали юные поклонницы, и тем, насколько глубоко его парни проникли в романтические девичьи грезы. Это было хорошо. Но он считал, что это очарование непременно должно продолжаться, и хорошо бы Синтии и Дот не столь часто мелькать рядом с Джоном и Полом: тогда возникнет впечатление, что ни у кого из битлов нет никаких сентиментальных привязанностей. По слухам, именно так «Полковник» поступал с вполне бурной личной жизнью Элвиса — и превратил его в мечту, доступную каждой.

Некоторые девушки, возможно, разозлились бы, вели им кто держаться подальше от «Кэверн», но Синтия, да, видимо, и Дот не хотели доставлять неудобств своим парням. Как позже признавала Синтия, ради успеха Beatles она была готова отойти на второй план. Джон мог бы вступиться за подругу, но предпочел этого не делать. На самом деле отсутствие Синтии его вполне устраивало, и когда он весело трепался с новой девушкой после концерта, то просил фанатов: вы только Син не говорите, к чему все идет! Вскоре у него появится пара новых «запасных аэродромов» — постоянных подружек на стороне, о которых Синтия и не догадывалась.

Все эти месяцы Джон и Стюарт постоянно писали друг другу. Джон после отказа Decca не верил никому и ничему, да и в себя не верил, а Стюарт рассказывал о своих странных головных болях. Потом, посреди февраля 1962 года, Стю на несколько дней приехал в Ливерпуль. Его мать выздоравливала после операции, и он хотел ее повидать. Но сам он выглядел не очень хорошо.

В то время Beatles почти каждый день играли в двух местах, так что Леннон и Сатклифф почти не пообщались — просто не было времени посидеть и поговорить по душам. Пару раз повидавшись с группой в клубе «Кэверн», Стюарт вернулся в Германию. Они решили, что встретятся через несколько недель, когда Beatles снова на очередной сезон приедут в Гамбург, а там и время найдется. Джон с нетерпением этого ждал.

О третьем визите Beatles в Гамбург договаривался Брайан, а это значило, что на этот раз они полетят на самолете. И верно, полетели — 10 апреля, через Амстердам. Но только трое — Джон, Пол и Пит: Джордж подцепил краснуху и все еще болел. Он прилетел на следующий день, с Брайаном. Троица, поспевшая раньше, в тот день проснулась поздно и встречала их в аэропорту. И там же они встретили Астрид и Клауса Формана, чего совершенно не ожидали.

— Привет, а где Стю? — первое, что спросил Леннон, и только потом увидел выражение лица Астрид.

— Стю умер, Джон.

На мгновение трое битлов онемели. Как такое возможно? Джон разрыдался, его трясло от шока и горя. Астрид и Клаус удивлялись: разве Брайан ему не сказал? Клаус ведь звонил ему вчера. Но в те дни вести шли гораздо медленнее — похоже, информация просто не дошла до троицы на их пути в Германию.

Джон знал, что Стюарту нездоровится. Крепким здоровьем тот никогда не отличался, у него часто болел живот, и временами Сатклифф думал, что у него хронический аппендицит. Затем начались головные боли. Врачи в Гамбурге сперва решили, что он переутомился, рисуя по ночам, или сказалось нервное напряжение. Стюарт на время ушел из колледжа. Обследования не выявили ничего необычного. Позже Астрид расскажет о том, как Стюарту с каждым днем становилось все хуже. Пронзительная боль в голове изменила его характер, ему стало казаться, будто Астрид встречается с другим, чего и близко не было.

Тем вечером у него начались судороги. Вызвали скорую, но было уже слишком поздно. Он потерял сознание и умер по пути в больницу. Ему было двадцать два. Астрид и Стюарт жили вместе и в том году планировали свадьбу. Теперь она стала «незамужней вдовой».

На мгновение утратив самообладание в аэропорту, Джон быстро справился со слезами. Он зарекся не проявлять печаль на людях. Но когда прилетели Брайан, Джордж и мама Стюарта, Милли Сатклифф, за которой утром заехал их импресарио, Леннон не знал, как смотреть ей в глаза. Она обвинила его в том, что это он увлек Стюарта музыкой и отвез его в этот чертов Гамбург, — и теперь она приехала, чтобы забрать тело сына домой.

В отличие от дружбы с Полом, основанной на творчестве, соперничестве и исправлении взаимных ошибок, Джона и Стюарта связывали не амбиции. Соперниками они не были никогда. В беседах с глазу на глаз они признавались друг другу в тревогах: оба боялись, что недостаточно хороши в своем деле, и подбадривали друг друга, когда возникали сомнения. Стюарт был впечатлен оригинальным мышлением Джона, а Джон восхищался художественным талантом Стюарта, его умом и честностью. «Я восхищался Стю, — поделится он однажды. — Я полагался на то, что он всегда скажет мне правду… Он прямо говорил, хорошо ли у меня получается, и я ему верил».

Горевал не только Джон. Плакал и Джордж, когда ему рассказали о смерти Стюарта. Плакал Пит, вспоминая, каким больным выглядел Стю, когда несколько недель назад приехал в Ливерпуль. В юности никто не готов к внезапной смерти друга.

Но 36 часов спустя Beatles вернулись на сцену. Они были профессионалами — и скрыли за музыкой боль утраты. «Решай сама, чего хочешь: умереть или жить дальше», — сказал Джон, придя к Астрид. То же самое он сказал бы и себе. Леннон скорбел, он был взбешен, смерть забрала его лучшего друга — но как только пришел в себя, вернул свою «броню», за которой когда-то укрылся, решив, что за нее не прорвутся никакие чувства, — или, по крайней мере, что он не покажет их. Астрид спросила, не возьмет ли он на память что-нибудь из вещей, и он выбрал шарф в бело-синюю полоску, в котором Стю ходил в колледже, — лишь тогда его каменная маска на мгновение соскользнула. Он настоял на том, чтобы Астрид как-нибудь пришла послушать Beatles в «Стар Клаб», и в тот вечер исполнил «Love Me Tender» — песню, которую всегда пел Стюарт, когда был одним из битлов.

Церемония прощания состоялась в приходской церкви Хайтона неподалеку от Ливерпуля. Beatles все еще были в Гамбурге, поэтому они не присутствовали. Синтия пошла. Вскрытие показало, что Стюарт умер от кровоизлияния в мозг, приведшего к кровотечению в правом мозговом желудочке. Причина была неизвестна, но отметили странную небольшую вмятину на черепе. Позже Полина, сестра Стю, предположила, что вмятина, возможно, осталась после удара в голову, который брату в 1961 году нанесла банда тедди-боев после концерта Beatles в Лэтем-холле. Эта ли травма вызвала кровоизлияние, или она ни при чем — этого мы уже никогда не узнаем.

Мы знаем лишь то, что Джон в Гамбурге в прямом смысле убивался. На сцене он то притворялся уборщиком, то ходил, надев на шею стульчак из туалета, то нес какую-то дребедень, когда амфетамины и пиво искажали его разум, то совершал жестокие поступки, часто его тошнило, он то и дело цеплял девушек — так, перепихнуться на раз. Легендарная вседозволенность шестидесятых рано проникла в квартал красных фонарей на Репербане, и, хотя в письмах Леннон по-прежнему умолял Синтию «дождись меня, детка», сам он даже не пытался быть ей верным — совсем наоборот. Вел ли он себя так просто потому, что мог? Он и сам, наверное, не знал.

Синтия все еще жила в Мендипсе. Счастья ей это не приносило. Однажды Мими нашла любовное письмо от Джона, прочла его и пришла в ярость. «Это… это порнография!» — бушевала она, ворвавшись к девушке в комнату. Несомненно, Джон прекрасно понимал, какой эффект вызовут его строки.

Синтия напрочь разругалась с Мими. Они и так никогда не ладили. Вскоре после этого девушка переехала к своей тете, а затем сняла комнату в одном доме с Дот, подругой Пола.

Ранним вечером 6 июня 1962 года Нил Эспинолл проехал в своем фургоне в открытые ворота студии звукозаписи EMI на Эбби-роуд, в районе Сент-Джонс-Вуд, и припарковался на гравии, где когда-то был разбит большой палисадник богатой семьи. Лондонский особняк начала XIX века, представший перед битлами, когда они вышли из фургона, не походил на современную студию звукозаписи. Но вскоре они поняли, что дом был только фасадом, а студии строились за ним уже лет так сорок. Получив инструкции от звукорежиссеров EMI в белых лабораторных халатах, Нил и Beatles внесли свои гитары и оборудование через служебный боковой вход в просторную Вторую студию. Одетые ради такого важного события в новые костюмы, с волосами, зачесанными на лоб, они явно позабавили своим видом сотрудников EMI. «Ну, что у нас здесь?» — спросил один.

План состоял в том, что Рон Ричардс, тридцатитрехлетний помощник Джорджа Мартина, начнет сессию, позволив группе расставить инструменты и сыграть несколько песен, пока Мартин поужинает в столовой. Beatles добрались до «Love Me Do», когда в столовую отправили сообщение: «Мартин, приходите, вам нужно это слышать». Битлы об этом не знали, но продюсер прошел в студию, поднялся по черной лестнице в аппаратную и сел за пульт, наблюдая, как четверо очень нервных юношей играют «Ask Me Why», «Bésame Mucho» и «Hello Little Girl». Ничто из услышанного особо его не поразило, но, хотя он считал «Love Me Do» «не более чем риффом», та казалась самой привлекательной из репертуара, и ему понравилось, как Джон играл на гармонике. Слияние губной гармошки и гитары напомнило о блюзах Сонни Терри и Брауни Мак-Ги.

«Love Me Do» Пол сочинил несколько лет тому назад, и им с Джоном она, в принципе, нравилась — но только в принципе. «То была первая наша песня, которую мы осмелились исполнить, — рассказывал Джон. — Когда мы ее пели, это было как ножом по сердцу, ведь мы показывали такой класс — Рэй Чарльз, Литтл Ричард и все такое… А тут какая-то «Love Me Do». Было непросто. Наши собственные песни казались еще слегка сыроватыми».

Проблема заключалась в том, что в оригинальной аранжировке, которую они играли в клубах, чего-то не хватало. А затем вышла «Hey Baby» Брюса Шаннеля. Это была хорошая пластинка, но в отличную ее превратило слияние вокала с гармоникой, на которой играл некий Делберт Макклинтон. Джон любил эту песню. Он редко доставал свою губную гармошку — ту, что умыкнул в Арнеме двумя годами раньше, когда Beatles в первый раз ехали в Германию. Но теперь час пробил, и блюзовый звук краденой гармоники проложил себе путь через «Love Me Do».

До сессии Джордж Мартин гадал, кто из группы ведущий вокалист и что писать на пластинке — «Джон Леннон и Beatles» или «Пол Маккартни и Beatles». Но осознание того, что главных вокалиста два, а иногда и три — когда Джордж Харрисон получал свой шанс, — поразило его, только когда он заметил, что Джон, солировавший в песне Пола, не мог допеть строку «love me do-oo…» в конце каждого куплета, потому что должен был сразу дудеть на гармонике. А потому они решили, что Пол выйдет вперед и споет эту часть. Группа без солиста? Это было нечто невиданное: группа, которая работала как единое целое, в которой все пели, все играли и все разделяли ответственность…

После оговоренных трех часов сессия в студии закончилась, и Мартин пригласил ребят в аппаратную — познакомиться поближе. Сначала он дал им прослушать итог вечерней работы, а потом поговорил с каждым — им показалось, что он говорит с аристократическим акцентом молодого воспитателя в частной школе-пансионе. Никто из них, как вспоминал Мартин, не произнес ни слова в ответ. Тогда он спросил: может, вам что-то не нравится?

Сперва снова повисла пауза. Наконец Джордж решил свалять дурака и с нарочитым почтением сказал: «Ну, мне не нравится ваш галстук». Это была довольно дерзкая провокация, очень по-ливерпульски — реплика на грани, произнесенная с улыбкой.

Джордж Мартин рассмеялся. Лед был сломан. Мгновенно рассмеялись, стали шутить и болтать все битлы, и только Пит непреклонно молчал. «Мы понравились друг другу, — рассказывал мне Мартин. — У них была харизма. Я подумал, если они смогли очаровать меня, смогут очаровать и публику. И если я смогу найти им хит, у меня будет хитовая группа». Другими словами, в глубине души он совершенно не был уверен, способны ли они сочинять песни.

Покидая в тот вечер студию на Эбби-роуд, Beatles были довольны собой. Однако Джордж Мартин и Рон Ричардс, его ассистент, знали, что проблема есть и ее предстоит решать. Первая запись «Love Me Do» была недостаточно хороша. Песню нужно было записать снова, с лучшим ударником, нежели Пит Бест. Как Мартин решительно заявил Брайану Эпстайну, когда объяснял эту проблему, для записи пластинок музыкальные продюсеры часто прибегали к услугам других музыкантов — не тех, кто играл с группой в клубах. Радиоэфир — это вам не танцзал.

Брайан очень не хотел этого признавать, но шепоток троицы битлов до него доносился, и он явно понимал: все к тому шло. Нет, это не означало, что Питу нужно было искать срочную замену. Но момент, который оттягивали битлы, приближался. Джон особенно переживал: в Гамбурге они с Питом все время ходили вместе по кабакам. Пит, может, и не был с троицей на одной волне, но все же был довольно приятным парнем. Никто не питал к нему нелюбви. Но этого не хватило, чтобы его оставить.

«Мы все собирались его выгнать, как найдем нормального ударника, — вспоминал Джон. — Но к тому времени, как вернулись из Германии, мы уже научили его ровно стучать палкой — четыре на четыре. Больше он ничего не умел. Но он был красавчик. Девушкам нравился».

Годы спустя Джон рассказывал о том, что Beatles рвались к успеху, как «настоящие ублюдки», и в том, как они избавились от Пита, проявились их хитрость, склонность строить козни и, наконец, двуличность. За июнь, июль и половину августа 1962 года они отыграли десятки концертов с Питом в клубе «Кэверн» и по всему графству Мерсисайд, а Брайан тайком шептался с адвокатами о том, как выгнать Беста, и все время сватал группе других ударников. Но что касается замены Питу, тут он тратил свое время зря. Джордж склонял Джона и Пола к тому, чтобы пригласить в группу Ринго Старра, с которым они уже играли в Гамбурге. «Ринго был звездой по праву еще до того, как мы с ним познакомились… настоящий профессионал, — так считал Джон. — Лучший барабанщик в Ливерпуле».

Но в Ринго привлекало не только это. Он занялся игрой на ударных еще ребенком, в те долгие дни, пока болел туберкулезом. Его изолировали в больнице, он пропустил почти всю школу, но восполнил недостаток образования с помощью «мудрости улиц», умения ловко завернуть словцо и своей обезоруживающей честности. Выросший в нищем квартале Ливерпуля, он тоже умел заставить людей смеяться, но, в отличие от Джона, без ехидства и злости. Джон позже поймет: Ринго «явно нервничал, ведь он почти не получил образования — а при этом был на два долбаных года старше».

Все сложные маневры с Ринго стоило проворачивать очень деликатно. Но тем временем Пит, совершенно не осознавая, что творится у него за спиной, столкнулся с необычной ситуацией в семье: его мать Мона родила мальчика. Отцом ребенка был гастрольный менеджер Beatles Нил Эспинолл, близкий друг Пита. И хотя Джон, Пол и Джордж хотели, чтобы Пит ушел, Нила они определенно хотели оставить. Он был настоящим оплотом здравого смысла. А потому они просто не могли сказать Нилу, что собираются делать с Питом. И сеть запутывалась все сильнее.

Жизнь ускорялась. График был расписан далеко вперед. На концерты в «Кэверн» набивалось все больше и больше народу, число фанатов Beatles тоже росло. Их поклонник Мэл Эванс, дружелюбный гигант, — двадцать шесть лет, жена, ребенок, — бросил работу телефонным механиком на почте и подался в помощники к гастрольному менеджеру Нилу; а Фрида Келли — из первых, истинных фанаток «Кэверн», — переехала в офис NEMS к Брайану, чтобы в конце концов запустить официальный фан-клуб Beatles. «То была работа моей мечты, но сначала я не могла понять, почему у Beatles вообще должен быть фан-клуб, ведь для меня они были просто ливерпульской группой», — вспоминала она. Юная девушка, всецело преданная битлам, была верна им так же… как Джон был неверен Синтии. «Джон встречался с моей подругой, и я смерть как хотела сказать ей, что он женат, но не могла, потому что обещала, — признавалась она десятилетия спустя. — Меня разрывало на части. Это было ужасно».

Ливерпуль с его доками и множеством пригородов мог показаться большим городом, но для рок-групп его центр больше походил на деревню, где музыканты заводили шашни с поклонницами. Так, с Полом ненадолго сошлась подруга Джона по колледжу, Тельма Пиклз; а пару раз с ним ходила на свидания Морин Кокс, позже — первая жена Ринго.

В День подарков, наутро после Рождества, повалил снег, и по всей стране бушевали бури, а потом настали холода. И в Северной Европе, и в большей части Северной Америки снег и лед лежат месяцами, но погода, пришедшая в Британию в январе и феврале 1963 года, была прежде неведома стране, привыкшей к мягким влажным зимам. Это было так необычно, что даже в своей суровости стало волнительным: школы стояли закрытыми, Северное море заледенело у пляжей, а дороги завалили сугробы… самая холодная зима столетия.

Джон вряд ли восхищался этой погодной аномалией: новый гастрольный график вел битлов сначала в Шотландию, затем — на 500 миль по низинам до Кента, а на следующий день еще 250 миль назад, в Мерсисайд. Едва ли то было гламурное путешествие: в тряском фургоне, по обледеневшим, предательски скользким трассам, Нил за рулем, битл-везунчик — на пассажирском сиденье, а остальная троица — позади, с тремя усилителями, двумя гитарами, бас-гитарой и барабанами, вихлявшими на каждом повороте. Отели они себе позволить пока не могли, поэтому останавливались в пансионах и меблированных комнатах. Джон делил спальню с Джорджем; Пол — с Ринго, а на следующий день они снова ехали куда-то выступать.

Неизбежно возникали споры; битлы цапались друг с другом; их угнетала аппаратура в концертных залах, где часто был только один микрофон… А еще у них была очередь в графике, и обычно им давали всего двадцать минут на пять, а то и шесть песен. По сравнению с часами в Гамбурге и «Кэверн» это не походило даже на пробы. Но именно этим в 1963 году занимались поп-группы, выпустившие новый альбом, который предстояло продать и прославить, и вечер за вечером, неделю за неделей — да, они это видели! — толпы росли и все громче шумели.

Позже, когда им выпадет несколько коротких ночей в Ливерпуле, чтобы расслабиться и задуматься, и когда Джон вспомнит, что у него есть жена, они уже не смогут не признать, что по всей стране веет новый дух — дух веселья, остроумия и юношеской непочтительности.

К концу прошлого года на BBC, в ночном эфире, запустили новую сатирическую телепередачу под названием «That Was The Week That Was»[37], на которой регулярно издевались над премьер-министром Гарольдом Макмилланом, над его консервативным правительством, над членами парламента, духовенством, профсоюзными и военными начальниками, равно как и над главами других государств. Целью нападок был весь истеблишмент, и для язвительных шутников не было ничего святого — даже королевская семья не чувствовала себя в безопасности.

Неудивительно, что старшее поколение немедленно выразило яростный протест, увидев в сатире на BBC неуважение к статусу. Но тех, кто вырос после войны, метание дротиков в напыщенных и самонадеянных снобов и поражало, и освобождало. В числе этих молодых людей неизбежно оказались битлы, особенно Джон, ибо чем была «That Was The Week That Was», если не более изощренной телеверсией его школьной газеты The Daily Howl? Не то чтобы он мог смотреть эту программу часто: Beatles субботними вечерами всегда играли где-то на сцене. Но он всегда с увлечением читал газеты и с радостью следил за тем, как шоу вызывает страх, как нарастает возмущение и как вслед за ним наливаются желчью заголовки.

Заледеневшая Британия на грани перемен — таким был фон, на котором в пятницу 11 января вышла «Please Please Me». Экономика процветала. Новые рабочие места — в газетах, на телевидении, в рекламе, моде, финансах и бизнесе — впервые стали доступны молодым и образованным людям любых социальных классов. Нахальные фотографы-пролетарии с их молодежным жаргоном и китчем повели наступление на застывшие аристократические образы в журнале Vogue; амбициозные модельеры, вчерашние студенты художественных колледжей, открывали бутики в Челси и на Карнаби-стрит; а в театрах Вест-Энда невероятную популярность снискал спектакль «Beyond The Fringe»[38] — сатирическое ревю пятерки выпускников Кембриджа, которым едва исполнилось двадцать. Старый порядок менялся, где только мог, и Beatles прибыли как раз вовремя, чтобы стать частью перемен. Правда, эта мысль вряд ли приходила им в головы теми гастрольными ночами, когда им приходилось покрепче прижиматься друг к другу в фургоне, чтобы не закоченеть.

В Лондоне, в EMI, в своем офисе с центральным отоплением, очень довольный ошеломительно позитивным откликом, который «Please Please Me» вызвала в Великобритании, Джордж Мартин не терял времени и отправил копию в Америку, в компанию Capitol Records, которая тоже принадлежала его работодателям из EMI. Он был уверен: эта запись могла бы вознести Beatles на вершину в Штатах.

Его иллюзии быстро развеяли. Как и прежде «Love Me Do», «Please Please Me» в США отклонили. Capitol Records в те дни продавали пластинки Фрэнка Синатры и ровно так же, как Decca, были уверены: гитарные группы им не нужны.

Но их обеспокоило и другое — текст песни «Please Please Me». Он же о сексе! Парень умоляет подружку порадовать друг друга по меньшей мере какими-то взаимными горячими ласками! О чем же еще? «Please, please me, like I please you» — и это сразу же после тех настойчивых призывов: «Come on, come on, come on, come on…» Позволят ли американским диджеям вообще крутить такую песню?

В Лондоне от такого толкования только рты разинули. Пластинка уже взошла на второе место в британских чартах (а в некоторых — на первое), она звучала в «Housewives’ Choice»[39] и «Children’s Favourites»[40] на канале легкой музыки BBC, она прогремела как хит на телевидении в «Juke Box Jury»[41]… Никто в Британии и на мгновение не предположил, что она может быть о сексе. Даже подростки в школе не хихикали втихую над ее «тайным посланием». Им просто не приходило в голову, что такое послание там можно найти.

Неужели Джон написал непристойный текст, который никто не заметил? Или то была перестраховка чрезмерно осторожных американских руководителей, усмотревших в словах скрытые смыслы, которые там и близко не подразумевались?

Почти полвека спустя, когда я спросил Джорджа Мартина, думал ли он о том, что «Please Please Me» — это песня о сексе, он ответил: «Ни минуты». Затем он улыбнулся. «Но осмелюсь предположить, что у ребят такая мысль мелькала». Он всегда называл битлов «ребятами».

«Please Please Me» все же вышла в США, как и «Love Me Do», но в тот раз не на Capitol Records. Маленький лейбл, Tollie, взял «Love Me Do», а Vee-Jay Records, компания из Чикаго, выпустила «Please Please Me». Оба американских релиза потерпели фиаско.

Очевидно, битлы знали об этой неудаче, но восприняли ее лишь как незначительный сигнал. Их жизнь стремительно улучшалась: они оставили фургон и теперь путешествовали вместе с другими музыкантами на автобусе — как участники тура шестнадцатилетней Хелен Шапиро.

Она, уже прославленная звезда, ездила в лимузине. Но те гастроли, должно быть, стали для нее горьким опытом — хотя за предыдущие два года пять ее песен попали в первую десятку хит-парадов. Планировалось так: Beatles играют несколько песен в первой половине шоу, на разогреве, — четыре, может быть, пять, — а потом выступает Хелен. Но ее привлекательность уступила очарованию битлов. К тому времени, когда тур достиг Саутпорта в Ланкашире, немного выше по побережью от Ливерпуля, нестройный хор толпы скандировал: «Beatles! Beatles! Beatles!», заглушая пение юной звезды. Плам Балмфорт, в те дни восемнадцатилетняя поклонница битлов из близлежащего Ормскирка, не могла ее не пожалеть. «Это было ужасно. Весь кинотеатр призывал Beatles вернуться. А она, слыша все это, должна была продолжать петь и улыбаться».

Нет, волнение не было истеричным. До истерик оставалось еще несколько месяцев, но то были первые ласточки. Beatles были не просто популярной группой — таких групп было много. У битлов было нечто большее. Они умели напрямую общаться с аудиторией, умели мгновенно внушить чувство дружбы подросткам, занявшим кресла, и пробудить общее, искреннее, веселое, беззаботное счастье. С ними публике было хорошо. В странных пиджаках без воротников в стиле Пьера Кардена, с вызывающими челками, зачесанными на лоб… они были особенными с самого первого мгновения.

Пластинки Хелен Шапиро больше никогда не попадали в двадцатку лучших… возможно, у нее был еще один шанс, только она его упустила. Джон и Пол всю дорогу сочиняли новые песни для своей первой долгоиграющей пластинки — LP[42], как в те дни назывались двенадцатидюймовые диски. Одной из них была «Misery». Джон хорошо ладил с Хелен, а «Misery» была для них проходной песней, просто для заполнения места на альбоме, и он сказал Дику Джеймсу, что песня могла бы подойти Хелен. Тот должным образом сделал предложение, но менеджеры звезды отвергли его, даже не сказав ей — мол, у них было такое чувство, что это слишком мрачная тема для того, чтобы о ней пела молодая девушка. То была их роковая ошибка. Вселенский плач о своих страданиях, подобный «Misery», как нельзя лучше подходил для подростков.

Если учесть, сколько Джордж Мартин канителил с записью и перезаписью «Love Me Do», то он, можно сказать, переменился в мгновение ока. Всего через месяц после выхода «Please Please Me» он потребовал, чтобы Beatles возвращались в Лондон и записывали первый альбом. Без промедления! 11 февраля группа на день прервала тур и отправилась в студию. У EMI уже было четыре дорожки с двух первых синглов, а теперь битлам предстояло записать десять новых, чтобы сделать пластинку из четырнадцати песен. Это было грандиозное предприятие, и они выбрали песни, уже бывшие в их репертуаре, кавер-версии излюбленных американских хитов от девичьей группы The Shirelles — «Baby, It’s You» с мелодией Берта Бакарака и «Boys», которая на самом деле имела смысл лишь в женском исполнении. Решили, пускай ее поет Ринго. Любви Пола к «Taste of Honey» Джон никогда не разделял, но девушкам в «Кэверн» нравилось, так что включили и ее. Еще была «Chains», песня Кэрол Кинг и Джерри Гоффина, и «Anna» Артура Александера — автора баллад в стиле ритм-энд-блюз, сочинившего, ко всему прочему, «Need A Shot Of Rhythm And Blues» и «You’re Better Move On» — их скоро возьмут себе The Rolling Stones.

Но особенным этот альбом сделали именно песни Леннона и Маккартни. В прошлом октябре Пол оставил машину, которую купил в Ливерпуле, и вместе со своей новой девушкой, Селией Мортимер, автостопом отправился на пару дней в Лондон. Там он придумал «I Saw Her Standing There».

Думал ли он о Селии, когда сочинял песню? Может быть, и да, но скорее всего, нет, ведь в первоначальной версии вторая строка звучала как «never been a beauty queen»[43], а Селия была очень красива. Во всяком случае, Джону эта строчка не понравилась, когда позже они сидели на Фортлин-роуд и шлифовали текст. И он предложил альтернативу — «you know what I mean»[44]. Так было лучше: слегка рискованно, даже, можно сказать, сексуально, и фраза намекала, что девушка, в расцвете юных лет, вдруг столь внезапно стала женщиной… вы знаете, о чем я, правда?

Ее решили поставить первой дорожкой альбома, и Пол вступал со счета: «One, two, three, four…»[45] Почему Beatles не отложили ее и не сохранили для следующего сингла, понять сложно, ибо с ее смутно ощутимым происхождением от «When The Saints Go Marching In»[46] то была, безусловно, сильная песня. Теперь это классика Beatles.

Наверное, «серебряную медаль» среди новых песен могла бы завоевать «There’s A Place», сочиненная Ленноном. Название было навеяно первой строкой песни «Somewhere» из «Вестсайдской истории», и песня вовсе не связана с реальным местом — это тайное убежище в голове Джона, куда тот может спрятаться, когда ему плохо. Леннон спел ее безумно быстро, дуэтом с Маккартни, и стиль, похоже, вошел в противоречие с темой. Но представление фантазии как четко определенного места, столь рано проявившее себя в творчестве Джона, снова уводит нас к «Алисе в Стране чудес», пусть и в рок-н-ролльном формате. Трудно представить себе еще какую-нибудь рок-группу тех лет, которая посвятила бы целую песню уголку в голове и описала бы его так.

Несколько лет он забавлялся с «Do You Want To Know A Secret?», прежде чем довести ее до конца в маленькой квартирке, которую Брайан одолжил им с Синтией. Его вдохновляла песня в фильме Уолта Диснея, который он видел в детстве, но, когда дело дошло до записи, он отдал ее Джорджу. «Мы все паршивые песни отдавали Джорджу или Ринго», — говорил он позже. Но это была не паршивая песня. Значит, здесь он, вероятно, следовал золотому правилу Beatles: хотя бы одну дорожку на альбоме должен исполнять соло-гитарист. Год спустя, когда песня выйдет в Америке как сингл, она взлетит на второе место в «Горячей сотне», уже успев стать большим хитом в Британии в исполнении Билли Дж. Крамера. Тогда Джон этого еще не знал, но он уже писал будущие хиты. Песня «Hello Little Girl», которую Beatles играли на пробах в Decca, но потом забросили, войдет в десятку хитов в Великобритании в исполнении другой ливерпульской группы, The Fourmost. Джон всегда любил ее. Он сам говорил: «То вообще была моя третья, ну, может, четвертая песня в жизни».

У группы ушло больше двенадцати часов на запись девяти песен, выбранных для пластинки, но Джордж Мартин все еще был недоволен. Ему требовался еще один «потрясающий рок-н-ролльный хит». Это было в перерыве в столовой, тикающие стрелки часов миновали отметку в десять вечера, и, когда все были измотаны, журналист New Musical Express Алан Смит, который был тогда близок к группе, предложил песню The Isley Brothers — «Twist And Shout». Алан, который, как и Джон, писал для Mersey Beat, помнил: за песней было почти невозможно уследить, когда битлы играли ее в клубе «Кэверн». После гастролей длиной в несколько недель Джон, певший днями напролет, не думал, что справится. Он неохотно согласился на последний рывок — и именно эта версия, та самая, когда Леннон почувствовал, что рвет себе связки, продираясь сквозь строчки, появилась на пластинке.

«Я чуть не умер, — вспоминал он. — И надолго потерял голос. Глотну, так кажется, что ем наждак». Запись его не порадовала: «Мне было дико стыдно, ведь я знал, что могу лучше… Мы пели двенадцать часов, нон-стоп… Под вечер нам хотелось лишь одного: хлестать молоко пинтами».

Может, говорить ему было и больно, но Джон не мог отрицать, что гордится пластинкой. Джордж Мартин попытался поймать живой звук Beatles, и запись была максимально приближена к тому, что слышали в Гамбурге и Ливерпуле. «Толпа нам, конечно, в такт не топала, — вспоминал позже Леннон, — но как-то так мы и звучали, прежде чем «поумнели»».

На следующий день Beatles снова присоединились к туру Хелен Шапиро в Шеффилде, а через три недели их вызвали обратно в Лондон — записывать следующий сингл, «From Me To You». Он занял первое место в чартах спустя две недели после начала продаж.

«Ту песню мы с Полом писали в автобусе, — рассказывал мне Джон. — Ехали из Йорка в Шрусбери, просто бренчали на гитаре, и вдруг начала получаться неплохая мелодия… Первую строчку придумал вроде я, и мы начали с нее. Блюзово как-то получалось, едва не бросили на полдороге. Но к тому времени, как мы закончили и Джордж Мартин добавил гармонику, все было нормально».

Собственно, это было более чем нормально. Стихи, возможно, были слегка сладкими, «любовь-морковь», — но Джон и Пол работали бок о бок, вместе придумывали фразы и подбирали аккорды, пока не довели песню до совершенства. И в ней снова звучал тот самый фирменный фальцет в конце «моста». Фальцет был в моде на пластинках The Four Seasons и в американском ду-вопе, но его редко можно было услышать от британских групп.

В пару к «From Me To You» выбрали «Thank You Girl». «Халтура, — скажет позже Леннон. — Состряпали ее для второй стороны пластинки. В те дни мы сочиняли песни вокруг фраз вроде «мой кончик языка» или «а задери-ка ногу»».

Позже его будут смущать некоторые тексты давних песен: популярность группы у девочек-подростков будет вызывать у него неоднозначные чувства. Но пока он был просто благодарен за то, что может сочинять песни и записывать их в студии.

В субботу 6 апреля 1963 года, в четыре часа утра у Синтии начались роды. Скорую вызвала Фил, ее подружка по колледжу, ночевавшая у нее в Мендипсе. Прямо в ночнушке, с накрученными бигуди, Синтию повезли в Сефтонскую больницу, где только ранним утром в понедельник появилось на свет ее дитя. Ее мать все еще была в Канаде, и к ней никто не пришел, хоть они с Фил и предполагали, что Мими заглянет, — но напрасно. Джон гастролировал с Beatles, у них шел второй за год тур — с американскими звездами Томми Роу и Крисом Монтесом. В тот час он был в Портсмуте и не мог приехать домой, пока битлы не отыграют в Беркенхеде в среду. К тому времени он (или, вероятно, Брайан) устроил так, что Синтию перевели в отдельную палату — отчасти подальше от посторонних глаз, лишь бы не развеять миф о том, что Леннон все еще холост. Син там было легче. В общей палате, где ее одну никто не навещал, она чувствовала себя матерью-брошенкой.

Джон, как позже вспоминала Синтия, искренне разволновался, увидев ребенка. «И кто тут станет знаменитым маленьким рокером, как папочка?» — спросил он, взяв сынишку на руки. Ребенка решили назвать Джон Чарльз Джулиан, — в честь Джона, отца Синтии, и матери Джона, Джулии, — хотя Леннон на мгновение забеспокоился, что Джулиан звучит как-то по-девчачьи.

В больнице он надолго не задержался, но вскоре палату Синтии заполнили цветы и открытки от других битлов и их друзей, уже обо всем прознавших. Брайан немедленно предложил стать крестным. Медсестры, конечно, быстро догадались, что отцом был Джон, но в газетах не появилось ни слова: там по-прежнему мало интересовались поп-музыкой. Пусть у Beatles уже было два хита и они вызывали ажиотаж везде, где бы ни играли, но Флит-стрит все еще была к ним слепа и глуха.

За одним исключением. Им стала Морин Клив, репортер лондонской Evening Standard, заинтригованная, когда приятель из Ливерпуля написал ей о том, какой фурор группа произвела в Мерсисайде. Позднее она станет близкой подругой Джона и сделает одну из самых известных публикаций о нем.

Но большинство столичных газетчиков на тот момент их в упор не замечали. Синтия с ребенком вернулись домой в Мендипс, а Джон поехал к Beatles в Лондон на «Концерт лучших» — концерт победителей голосования New Musical Express. Обретенной ими славы еще не хватало для причисления к небожителям, но их уже приглашали выступить вместе с любимцами всей страны — Клиффом Ричардом и The Shadows, о которых Джон всегда отзывался с неприкрытым презрением (пока не встретился лично, тогда они ему понравились). И такие приглашения не могли не льстить.

С самого своего возвращения из Германии в январе они были то в дороге, то на радио, то в студии… и теперь настал час отдохнуть. Большинство новоиспеченных отцов, скорее всего, отправились бы домой, помогать жене с трехнедельным ребенком, но такая домашняя жизнь была не для Джона. И пока Пол, Ринго и Джордж улетели на Тенерифе, в гости к Клаусу Форману — у его родителей был там свой летний дом, — Джон на двенадцать дней умчал с Брайаном в Испанию.

Как ни посмотри, а это было странно. Даже если оставить в стороне то, что он пренебрег Синтией, Джон и Брайан едва ли были лучшими друзьями. Именно Леннон первым стал называть Брайана «Эпи», чего тот не любил, и Джон мог быть жестоким, если ему казалось, что менеджер им мешает. «Волнуйся о своей доле, а музыку оставь нам», — по слухам, сказал он, когда Брайан начал суетиться на первой сессии звукозаписи в EMI. И несмотря на это, Джон решил провести двенадцать дней в Испании с их импресарио в решающий момент своей семейной жизни.

Верная Синтия позже напишет: Джон спросил, не возражает ли она, если он поедет, и она ответила, что нет, не возражает, и даже пожелала мужу счастливого пути. Но может, она просто в очередной раз смирилась с тем, чего не могла изменить? Ведь были все шансы, что Джон все равно поедет, несмотря на любые ее слова? Позже Леннон признается: «Да, мы задумали отпуск. Я не собирался все испортить из-за ребенка. Я просто подумал: вот я ублюдок, — и поехал».

Несомненно, он был измотан, но «испанские каникулы» показали его темную сторону. Когда что-то мешало его желаниям, он мог быть бессердечным. Хотя он поступил «прилично», женившись на Синтии… это было до того, как он начал мелькать на телевидении, до того, как пластинки Beatles побили рекорды продаж… до того, как он стал звездой. Его мир теперь изменился, и он знал, что девушка, которую он когда-то боготворил, может помешать ему двигаться вперед, если он ей позволит.

Синтия тоже это знала. Так что она с ребенком осталась дома, в Мендипсе, а Джон и Брайан отправились в Торремолинос, где Леннон не давал Брайану житья и все время изводил менеджера шутками про геев. «Я смотрел, как Брайан пялится на мальчиков, и мне нравилось выставлять это в «голубоватых» тонах… Сидим в кафе, глазеем на юношей, и я такой: «Хочешь вот этого? А вот этого хочешь? Нравится он тебе?»» Но конечно же Брайану больше всего нравился сам Джон, и тот прекрасно это знал, когда менеджер предложил провести этот отпуск вместе.

В книге «John Lennon: In My Life»[47] Пит Шоттон напишет: там, в Испании, вконец измученный мольбами Эпстайна, Леннон разрешил Брайану тронуть своего «верного солдата» — ну и не только тронуть. Очень маловероятно, что Пит это придумал. Он фантазером не был. Более того, Джон рассказал об этом одному приятелю-репортеру.

Но вот правду ли говорил сам Джон? Все прекрасно знали, что он явный гетеросексуал. Но он любил шокировать. Выдумал ли он всю эту историю ради забавы — или просто приукрасил эпизод после того, как Брайан стал с ним заигрывать? Так-то возможны оба варианта. Впрочем, он всегда был рад испытать что-нибудь новенькое — может, хотел получить и гомосексуальный опыт? Когда Брайан предложил ему это — не возжелал ли он узнать, каково это, когда к тебе прикасается мужчина?

На публике он всегда отметал любые намеки на интимную связь. В интервью Rolling Stone он сказал: «Это был почти любовный роман… но только почти. Мы не изведали близости. Но наши чувства были накалены».

Когда он вернулся в Англию и Beatles отправились в третий за три месяца тур, на этот раз с Роем Орбисоном («Я понял, что мы успешны, — сказал Джон, — когда Рой Орбисон спросил, можно ли ему записать две наши песни»), сплетни об «испанских каникулах» скоро позабылись… лишь для того, чтобы снова всплыть в июне, на вечеринке по случаю двадцать первого дня рождения Пола.

Празднование устроили в большом саду у тети Пола, Джин, — в Хайтоне, ливерпульском предместье, — и, как и подобает молодому человеку, чей первый альбом покорил вершины хит-парадов, все было на должном уровне. Приглашения получили все родственники и друзья Пола, а еще — певцы Джерри Марсден и Билли Дж. Крамер, вместе с Beatles ставшие частью растущего каравана талантов, найденных Брайаном в графстве Мерсисайд.

Вечер должен был стать потрясающим, и поначалу, когда Пол представил старым друзьям свою новую подругу, актрису Джейн Эшер (по общему мнению, «шикарная, прямо аристократка, но такая милая»), он таким и был. А затем подвыпивший Боб Вулер, который в течение последних двух лет объявлял выходы Beatles в клубе «Кэверн», глупо шутканул: «Эй, Джон, так что же вы там с Брайаном делали в Испании… Мы всё знаем…»

Джона накрыло. Он накинулся на Вулера и стал его избивать — сперва кулаками, потом схватил палку… Он никогда не был паинькой, когда напивался, и битлы не раз видели, сколь жесток он бывал прежде в драках. Но его реакция на слова Вулера была другого масштаба. Он взбесился, словно берсерк, и, когда его наконец оттащили, Брайану пришлось немедленно везти безобидного Вулера, бывшего намного старше, в больницу, с подбитым глазом и переломами ребер.

По словам Синтии, Джон все еще был в ярости, бормотал что-то вроде «он меня пидором обозвал», вечеринка была безнадежно испорчена, и они вернулись домой. Пит Шоттон, который тоже получил приглашение и пришел со своей девушкой, помнил все иначе. По его словам, Джон остался и продолжил пить, а в конце концов двое затеяли пьяный разговор, и Леннону вспомнилась недавняя разоблачительная статья в воскресной газете.

— Слышь, Пит, а хочешь на ночку женами махнуться? — спросил Джон.

— Позволь уточнить… — не понял Пит. — Ты только что предложил поменяться женами на ночь?

— Да! Да! Именно! Давай сделаем это!

Пит, однако, подобного желания не имел. И Джон отступил.

— Ладно, шучу я, — сказал он и сменил тему.

Пит ему не поверил. Джон всегда любил «новенькое». И он не шутил. Да, Синтия об этой беседе явно не знала.

На следующий день протрезвевший Джон согласился с Брайаном: стоило отправить Вулеру телеграмму и извиниться за драку. Хотя на телеграмме стояло его имя, сочиняли ее Брайан и Тони Барроу, новый пресс-секретарь Beatles. В ней говорилось: «МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ БОБ. СТРАШНО ПОДУМАТЬ, ЧТО Я НАДЕЛАЛ. ЧТО Я МОГУ ЕЩЕ СКАЗАТЬ?»

Если бы он навестил Вулера, тогда, наверное, смог бы сказать гораздо больше. Но он предпочел этого не делать. Может быть, в глубине души он пытался понять, какие мотивы подтолкнули его к нападению, — и, вероятно, думал о том, что любой намек на гомосексуальность, сколь угодно далекий от истины, может разрушить его карьеру и будущее Beatles. В 1963 году дело обстояло так.

В 1980 году, за несколько дней до смерти, Леннон вспомнил ту ночь в интервью Энди Пиблсу на BBC, — и признался, что сам испугался своего гнева. «Наверно, в глубине души я боялся: а вдруг я и правда гей, вот и накинулся так на него. Но я был очень пьян… Я ударил его… Я тогда мог просто убить… И это меня напугало».

Вулер мог подать в суд, но вместо этого принял добровольную компенсацию в размере 200 фунтов стерлингов от Брайана Эпстайна — это примерно 3500 фунтов в наши дни. Случись это на несколько месяцев позже, инцидент попал бы в новости на первых полосах газет. Но единственное упоминание о «перебранке» промелькнуло в Daily Mirror, без упоминания реплики, вызвавшей нападение.

Для Beatles 1963 год проходил словно в тумане. Их нагрузка зашкаливала. В детстве они по выходным валялись в постели и слушали диджея Брайана Мэтью: «Здравствуйте, дорогие друзья, с вами снова «Saturday Club»[48] на радио BBC Light[49]!» Теперь они сами были звездами в «Субботнем клубе» и за тот год появились в этой передаче десять раз — шутили с ведущим («Я Ринго, на ударных стучу», «Я Пол, на басу бренчу», «Я Джордж, на гитаре бренчу», «Я Джон, на гитаре бренчу, временами шучу»), а в перерывах между репликами опустошали свои закрома и исполняли песни, которые не могли играть на гастролях из-за ограничений по времени. Была еще радиопередача под названием «Pop Goes The Beatles»[50], и все больше и больше телевизионных выступлений, на которых они обычно просто открывали рты под фонограмму своих хитов. Их снова ждала дорога: только в этом году они сыграли более двухсот концертов по всей Британии, а еще записали два альбома и четыре сингла. А когда ничего из перечисленного делать не приходилось, Джона и Пола сажали под замок — сочинять новые песни для Beatles или других протеже Брайана Эпстайна. Бывшая гардеробщица «Кэверн», Присцилла Уайт, превратилась в Силлу Блэк и получила одну песню. Билли Дж. Крамер — четыре.

Битлы работали непрестанно, можно сказать на износ, и для любой другой группы, не столь харизматичной, это могло бы быть чересчур. Но для них все было наоборот. Брайан Эпстайн благодаря хорошему менеджменту — и в равной мере удаче — цементировал их в сознании нации. Разумеется, дикий график исключал для них даже намек на тихую домашнюю жизнь. Синтия, во всех смыслах мать-одиночка, катала ребенка в коляске по Вултону и ждала, пока Джон позвонит. Она всегда ждала.

3 августа Beatles в последний раз выступали в «Кэверн». Подвалы, украшенные как на праздник, были забиты до отказа, но в воздухе витала горечь. Фанаты понимали, что их бросили. А для Синтии это был просто очередной вечер, когда ее вновь попросили держаться подальше.

Волны битломании нарастали. Джон изумлялся, ликовал… и ничего не понимал. Да, может быть, битлы находились в центре урагана. Но, по словам Леннона, большую часть времени казалось, что это происходит не с ними — не с простыми ребятами, которых зовут Джон, Пол, Джордж и Ринго, — а с кем-то другим по имени Beatles. И о том, какая причина все это вызывала, они знали не больше, чем любой другой. Они были очень хорошим рок-н-ролльным ансамблем, но теперь, когда все громче становился ор, все неотступней — пресса, волнение уже не просто льстило. Оно приводило в замешательство.

Конечно, были и преимущества. «Если успех что и дает, так это чувство настоящей уверенности в себе, — говорил Леннон. — Невероятное чувство. Стоит его испытать, и ты в жизни не захочешь, чтобы оно прекратилось». Но он осознавал: успех в таком масштабе стал источником совершенно непредвиденных проблем. Недавно он был потрясен, когда Стэнли Паркс, его двоюродный брат из Шотландии — Стэнли, которого он знал всю свою жизнь, — теперь смотрел на него «как на какого-то бога».

Как и все вокруг, Джон прекрасно видел, что битломания — это социологический феномен, и его особенно веселили попытки ученых мудрецов и социальных психологов «раскрыть тайну» в солидных воскресных газетах. Но раскрыть ее никто не мог — по крайней мере, сложнее всего было объяснить, почему фанатки так громко визжат… Экспертам оставалось лишь согласиться, что стоило битлам выдать свой фирменный фальцет, как округа тут же оглашалась хоровым воплем их слушателей, и это было выражением общей разделенной радости, неотъемлемая часть ритуала под названием «пойти послушать Beatles». Что юным фанаткам концерт, если нельзя всем вместе поорать во все горло?

О причинах феномена спорили даже сами Beatles. В одном из выпусков программы «Жюри музыкального автомата» на BBC, когда битлы заняли всю панель судей, Пол предположил, что фанаты их любят, поскольку видят в них «себя самих». Джон только фыркнул. «Это кто в тебе себя видит? — поддразнил он. — Девчонки малолетние?» Пол смутился — прямо в эфире, на всю страну. Ну и зря. У Леннона не нашлось лучшего объяснения. В другой раз, уходя со сцены под грохот воплей за спиной, он сказал лишь: «Это не шоу-бизнес. Это нечто иное».

Да, это было иное. И что бы это ни было, все — от Брайана и EMI и до самих Beatles — были согласны, что нужно ковать железо, пока горячо, и взять от этой магии все, прежде чем она развеется.

В праздничном духе традиционных британских пантомим Брайан подписал свою четверку юных волшебников на рождественский сезон «Beatles’ Christmas Show» — по два выступления за вечер, и так одиннадцать дней подряд, — в грандиозном театре «Астория» в Финсбери-парке на севере Лондона. То был милый семейный концерт с комическими вставками — определенно, в свои гамбургские дни кожаных курток битлы о таком и подумать не могли.

Джону эти шоу совсем не понравились. «Было как-то фальшиво, — говорил он. — Эти старики в зале… глазеют на нас… Им бы дома сидеть, носки вязать».

Америка была страной мечтаний. С детства Джон грезил ею, восхищался ее энергией, ее творческим даром и любил ее музыку — не только рок-н-ролл, но и некоторые мелодии из бродвейских мюзиклов. Но когда рейс Pan American 101 выпустил шасси и пошел на посадку в недавно переименованном международном аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди, Леннон нервничал. Он и Синтия весь полет сидели рядом. Пока длилось путешествие, Beatles и вся их «королевская рать» тревожились все сильнее. Они могли быть на вершине американских чартов, но что, если это случайность? Что, если американцы не оценят их внешний вид? Билл Хейли был большой звездой в Англии, пока не отправился туда, после чего его карьера пришла в окончательный упадок. Может, это знак? «Ладно, если никому там не понравимся, никогда не поздно развернуться и поехать домой — скажем, что просто прилетали купить кой-какие пластинки», — шутил он во время полета. Но затем, когда самолет остановился, в салоне первого класса зазвучал смех, и все выдохнули. Capitol Records прекрасно поработала. У трапа ждала небольшая армия репортеров с фотоаппаратами и камерами для хроникальной киносъемки.

Пока они летели, никто из них не знал, что музыкальные радиостанции по всему Нью-Йорку подогревали жар ожидания и ставили записи Beatles одну за другой. Радиостанция WINS даже время передавала так: «8:30 битл-утра», а прогноз погоды: «Ясно, солнечно, температура воздуха 32 битл-градуса».

Beatles сошли с самолета первыми. Синтия оставалась внутри — на этом настоял Брайан. Джон лихо надел кожаную кепку, присоединился к остальным на выходе из самолета и впервые улыбнулся Америке — стране, которая однажды станет его второй родиной.

С этого момента американцы навеки впустили Beatles в свои сердца. Британию битлы завоевали за девять месяцев. Преданность Америки была мгновенной. Возможно, есть доля правды в теории о том, что это была общая психологическая реакция после национальной травмы, вызванной убийством Кеннеди, со дня которого еще не минуло и трех месяцев. Видимо, Америка нуждалась в чем-то приятном, что помогло бы ей выздороветь, а веселье Beatles стало средством катарсиса. Со своими песнями и шутками, со своими смешными прическами они несли стране некую целительную радость. Конечно, истерия стала еще громче и шумней в Америке, но в Америке всё было громче и шумней.

Пресс-конференция, которая последовала за прибытием группы, с тех пор стала частью рок-фольклора, а четверка Beatles со своей наивысшей непочтительностью саркастически отвечала на глупые вопросы. Им было легко. Они делали это сотни раз раньше — никогда не воспринимая это всерьез.

— А вы нам что-нибудь споете? — спросил репортер.

— А вы нам денег дайте, — сказал Джон.

Все рассмеялись.

— А как насчет кампании «Искореним Beatles» в Детройте?

— Начнем свою: искореним Детройт.

— Надеетесь взять что-нибудь домой?

— Рокфеллеровский центр.

И так оно и шло. Всем хотелось посмеяться, а Beatles при необходимости могли отмочить улетные хохмы, особенно когда пытались развлечь друг друга. Как сказал Джордж: «В Ливерпуле все мнят себя комедиантами… У нас это в крови».

После встречи с прессой ливерпульская четверка отправилась на Манхэттен, каждый в отдельном «кадиллаке», и их песни неслись с любой радиостанции, какую только ловило радио в автомобилях. Джона это впечатлило. До прибытия в Америку он думал: «Нам бы только зацепиться, мы их снесем». Зацепиться им уже явно дали.

Годом раньше, в гастролях по родине, они ночевали в убогих гостиницах английских городков и питались яичницей с жареной картошкой в придорожных забегаловках. Теперь они остановились в Plaza, самом шикарном и традиционном отеле Нью-Йорка, в четырех отдельных апартаментах, которые сходились в большой центральной гостиной с видом на Центральный парк — и на тысячи собравшихся внизу фанатов. Получалась своего рода тюрьма для знаменитостей, но это захватывало дух, и волнение не стихало, пока киногруппа, снимавшая все на пленку, пыталась запечатлеть момент.

Следующие два дня если битлы не давали интервью, то пытались хоть немного полюбоваться Нью-Йорком — и как-то вечером ускользнули из отеля Plaza и забрели на танцпол «Peppermint Lounge», где Ринго перестал вести себя угрюмо и мрачно и маниакально танцевал твист. Потом они объехали по периметру Центральный парк, и Джон — правда, еще не зная об этом — в первый раз увидел здание «Дакоты». Но они приехали туда с иной целью — заявить о себе и продавать пластинки, — и потому в воскресенье днем их отвезли на 53-ю улицу, по адресу CBS-TV CBS-TV — на шоу Эда Салливана.

И так же, как в Британии великолепную четверку благословила королева-мать, в Соединенных Штатах им оказал почести Эд Салливан. Помогла и телеграмма от Элвиса и «Полковника», и шоумен приветствовал группу на глазах у семидесяти трех миллионов американцев — некоторые из которых смотрели это телешоу вместо того, чтобы грабить дома и угонять машины, как показало падение уровня преступлений по всей стране в течение часа, который шла передача. Выпуск «Beatles на шоу Эда Салливана», собравший рекордную на тот момент зрительскую аудиторию, для многих стал вехой в жизни, а кому-то всю жизнь изменил.

Выступление прошло довольно стандартно, как их телеэфиры в Великобритании. В темных костюмчиках, в галстуках и ботинках челси, со свежевымытыми волосами и вольными стрижками «под пажа», они начали с «All My Loving», которую исполнял Пол, в то время как Джон, словно забыв подключиться — звучал он, по крайней мере, так, — оглядывался вокруг счастливыми глазами и словно не волновался вообще ни о чем. По правде говоря, он просто плохо видел.

В целом его впечатления от Нью-Йорка в тот первый уик-энд можно выразить одним словом: потрясение. «Это непредставимо… — снова и снова повторял он, в изумлении глядя на царившее вокруг столпотворение. — Такого не будет еще миллион лет… Я в жизни ничего подобного не видел… Мы просто проходим сквозь это. Все словно в фильме… как с кем-то другим…»

Тем временем Синтия пыталась спастись от камер и отводила взгляд, когда в другом конце комнаты с ее мужем флиртовали The Ronettes или другие девушки, сумевшие пробиться в круг приближенных, — как симпатичные девушки делали нередко.

Beatles ожидали откликов прессы о своем дебюте, и наутро они их получили. «75 % — реклама; 20 % — стрижки; 5 % — веселые песенки», — возглашала Herald Tribune; «сонное разочарование», — гласила New York Times; и «смехотворное безумие», — считала Daily News. Джону понравилась фраза про безумие. Но одержимость их стрижками уже утомляла.

На следующий день вся группа отправилась в Вашингтон — на поезде через метель. До сих пор Beatles поддерживали образ милых простачков, который для них создал Брайан. Но на самом деле они были не такими, и Джона нужно было только подтолкнуть. Они оказались на грани, когда после выступления с The Chiffons, Томми Роу и мало кому в то время известной группой The Beach Boys в вашингтонском «Колизее» их пригласил на благотворительный бал в посольстве Великобритании сам посол, сэр Дэвид Ормсби-Гор. Он был очаровательным аристократом, прекрасно разбирался в моде и чувствовал веяния времени, но некоторые из его молодых сотрудников позабыли о хороших манерах. Джон вошел в зал, ведя под локоток леди Ормсби-Гор, и потом отправился сквозь толпу за бокалом, как вдруг его развязно окликнул чиновник из посольства: «Эй, покажи-ка, что можешь!»

— Нет, я обратно не пойду. Там вон толпа какая, — отозвался Джон. — Я хочу выпить.

— О нет, ты пойдешь! — непоколебимо ответил чиновник, и Джона, в тот же миг оказавшись рядом, начала донимать дерзкая юная леди в бальном платье.

Beatles до сих пор не сталкивались с покровительственным тоном и пренебрежением кучки франтов, и им это явно не нравилось. Джон видел, что пропасть между классами «осталась, как и была, они все такие же снобы… простые люди, как мы, могут слегка подняться… но лишь слегка». Он решил уйти. И в это время к Ринго приблизилась юная дебютантка, вытащила из сумочки ножницы и отрезала прядь волос — его битловских волос!

Джон разъярился. Может быть, Брайан Эпстайн и потратил все выходные на подписание контрактов, что позволяли лепить рисунки с битлами на всю сувенирку — контейнеры для завтраков, футболки, обувь, жвачку, конфеты, игрушечные гитары и плюшевых мишек… Но битлы вам — не плюшевые мишки! «Мы шли мимо них, а они нас все лапали… — вспоминал Джон. — Потом какое-то тупое животное отстригло волосы Ринго. И я свалил оттуда… я материл их всех».

Леди Ормсби-Гор извинилась еще до их отъезда. То была не ее вина. Все были слишком взволнованы. Но бальный зал заполонили журналисты, ставшие свитой Beatles, и на следующий день о скандале не могли не написать газеты по обе стороны Атлантики. Конечно, нашлись умники, обвинившие Джона в том, что он был груб с послом. Но подавляющее большинство сочувствовало ему и битлам.

То были шестидесятые. Времена изменились.

Когда по прошествии двух недель Beatles вернулись домой из Америки в аэропорт Хитроу, их встретили так, как не встречали еще никого. Их ждали тысячи фанатов. Репортеры писали обо всем, что они делали, пока были в отъезде, — концерты в Карнеги-холле, пляжный отдых во Флориде, где — конечно же под прицелом множества фотокамер — они посетили Мухаммеда Али в его тренировочном лагере… Но теперь пора было возвращаться к работе.

Еще перед Рождеством Брайан заключил соглашение с Уолтером Шенсоном — американским кинопродюсером, жившим в Британии, — о том, что Beatles снимутся в короткометражном фильме, где будут звучать их песни. Финансовая сделка, на которую согласился Брайан, была ужасна: Beatles не получали роялти от фильма, который даже сейчас, больше полувека спустя, все еще приносит доход. Большая ошибка.

Брайан, однако, имел другие положительные качества, и одним из них был стиль. Он не хотел, чтобы это был просто очередной ужасный поп-фильм с клишированным сценарием, и для пущей уверенности написать полудокументальный сценарий о самих битлах попросили драматурга из Ливерпуля, лауреата многих премий Алана Оуэна. Кроме того, режиссером фильма должен был стать эксцентричный американец, переехавший в Англию, Дик Лестер. С самого начала Лестер получил бонусные баллы в глазах Джона, узнавшего, что тот был режиссером «Шоу дураков».

Задача Beatles теперь состояла в том, чтобы поскорее записать шесть новых песен — тогда в начале марта можно будет приступить к съемкам. Так что через три дня после выхода из самолета они вернулись на Эбби-роуд. «Нам удалось написать пару песен, пока мы были в Париже, а еще три были завершены в Майами, пока мы нежились на солнце в Майами-Бич», — объяснил Джон. Скорость, с которой Леннон и Маккартни могли создавать отличные новые песни, непрестанно поражала.

Первая песня, которую они записали, была даже не для фильма, поскольку Джордж Мартин также требовал материал для их следующего сингла. Это была «You Can’t Do That», и позже станет ясно, что это одна из первых исповедальных песен Джона — в ней идет речь о его приступах ревности.

«I can’t help my feelings I go out of my mind»[56], — с болью пел он, и Синтия узнала бы в этом что-то из эпохи начала их романа в Художественном колледже. Он очень гордился этой песней и ввел ее в репертуар, как только Beatles снова отправились в тур. «Моя первая попытка стать Уилсоном Пикеттом, — говорил он мне, — но она пошла на вторую сторону. «Can’t Buy Me Love» вышла чертовски хорошей». То была песня Пола.

За пять дней Beatles записали восемь новых дорожек, в том числе и классику — Пол сочинил «And I Love Her», Джон исполнил «If I Fell», «I Call You Name» (еще одну из его любимых), а затем, в конце съемок, заглавную песню фильма. И именно тогда соперничество Леннона и Маккартни проявилось во всей красе.

Ринго был знаменит своими оговорками и часто смешил всех репликами вроде «А вот и вечер трудного дня» — это когда они наконец завершали работу. А затем, однажды вечером, после съемок, Дик Лестер спросил у Джона — может, так и назвать фильм? «A Hard Day’s Night»[57]?

Джон в дальнейших поощрениях не нуждался, но он знал, что должен опередить Пола. Он сразу отправился домой, начал работать над заглавной песней и уже наутро представил ее остальным. Она почти идеально накладывалась на вступительные титры фильма — и стала абсолютно идеальной, когда Джордж Харрисон, уже в студии, сыграл расширенный вступительный аккорд, который вскоре эхом разлетится по миру. «Музыканты называют это «аккорд фа мажор с большой ноной», — объяснил мне позже Пол. — Стоит только услышать, и все понимают, что будет дальше».

По сравнению с гонкой, которую они выдержали, чтобы подготовить песни вовремя, съемки «A Hard Day’s Night» были почти праздником. Естественно, все нервничали. «Режиссер знал, что мы не актеры, да мы и сами это знали», — рассказывал Леннон. Но черно-белый фильм (в те дни именно в таком формате практически все смотрели телевизор — по крайней мере, в Великобритании) с беготней, прятками и погонями отразил шутливую невинность того времени и в то же время — его накаленность.

«Комикс по мотивам реальных событий, — вынес Джон свой вердикт. — Отразил внешнюю сторону наших гастролей, и довольно неплохо… Но на самом деле было гораздо труднее».

И легче не стало, даже когда во время съемок журнал Billboard объявил, что песнями Beatles заняты все пять высших позиций в их американских чартах, а еще семь их песен прошли в «Горячую сотню». Ни один исполнитель, ни одна в мире группа никогда не добивались подобного и не приближалась к такому уровню моментального культурного господства. И, что касается Америки, Beatles только начали.

Остаток 1964 года битлы по большей части провели в гастролях. Джон, как и остальные, был в восторге от посещения столь многих стран и даже взял с собой тетушку Мими, когда группа отправилась в Новую Зеландию — у нее там жила родня, с которой она хотела повидаться. А вот Синтию не взял. Быть битлом — мужская работа, и в те времена ни он, да и никто другой не представлял, с какой стати приглашать жену или подругу, когда парень отправляется на работу.

И да, это была работа — долгая, изнурительная. Утомительные переезды из страны в страну, из города в город. За год Beatles выступали перед тысячами заходящихся в крике фанатов на 123 концертах в 80 городах Европы, в Гонконге, Австралии (в Аделаиде их, по прикидкам, встречали 300 000 человек), Новой Зеландии, США, Канаде… Теперь они обычно играли по полчаса за раз, пели где-то дюжину песен — но они приезжали, и каждый фанат мог сказать: «Я был там! Я их видел!» И одно это сделает их продажи миллионными, когда продолжится тур.

Они быстро приняли ту лавину звука, которая теперь встречала их и почти перекрывала их музыку: во многих залах, где они выступали, примитивное оборудование не предназначалось для борьбы с массовой истерией. Сперва этот крик скорее удивлял, чем раздражал их. «Какой смысл делать шоу, если они просто будут сидеть и слушать? — шутил Джон. — Мне нравится бунт». И в то же время к тому, что они стали объектами всемирного поклонения, еще предстояло привыкнуть.

Вернувшись в июльский Лондон, Джон, когда их с Синтией везли на премьеру «A Hard Day’s Night», недоумевал, отчего на улицах столько народу. «Тут что, финал Кубка?» — невинно спросил он и искренне поразился, услышав от Брайана, что вся эта толпа надеялась увидеть Beatles.

Очевидно, это было весело, и Джон веселился, как и любой из них. Это должно было быть весело, ведь каждый новый пик популярности сменялся еще более высокой вершиной. Что может быть более лестно для молодого человека, чем крики преданности девочек-подростков, когда он прилетает в аэропорт или появляется на сцене?

Когда «A Hard Day’s Night» вышел в свет, казалось, даже кинокритики склонились перед битлами в поклоне, хотя их постоянные ссылки на группу как на современных братьев Маркс[62] слегка раздражали — Джон не видел сходства, кроме нескольких шуток и того, что Харпо Маркс зачесывал волосы на лоб.

Когда он понял, что ни один из битлов не получит ни гроша от огромных кассовых сборов их фильма (каждому из них за съемки выплатили лишь фиксированную сумму в размере 8000 фунтов стерлингов), он, как и остальные, был не в восторге. Но фильм прошел в кинотеатрах по всему миру и стал потрясающим рекламным роликом для вышедшего на пластинке саундтрека, в котором все песни написали они с Полом, и пластинка эта принесла им огромные прибыли, ибо сразу же стала мировым хитом номер один.

Все шло просто прекрасно. Но Джон был реалистом. Популярность рок-звезд мимолетна. Чак Берри, Литтл Ричард, братья Эверли, даже Элвис не продавали пластинки в таких количествах, как Beatles. Такой была суть их профессии. Почему с Beatles должно быть иначе? Такая слава не может продолжаться вечно. А значит, лучше всего сохранять чувство юмора и зарабатывать как можно больше денег, прежде чем огонь погаснет.

Только когда Beatles отправились домой в Ливерпуль для участия в общественном приеме перед премьерой «A Hard Day’s Night», он начал понимать, что этот огонь, похоже, в ближайшее время не погаснет. Когда Beatles стояли на балконе ливерпульской ратуши и смотрели на океан лиц на Касл-стрит, Джон понял: как было прежде, не будет никогда.

Внизу были двести тысяч лиц: его дяди и тети, сводные сестры и кузены, друзья, бывшие подружки, одноклассники и товарищи по колледжу — все люди, с которыми он вырос. Они навсегда остались для него прежними, но в их глазах он теперь отличался. Грандиозная слава создала барьер между ним и любимыми с детства людьми и местами. Он часто думал о них, любил говорить о них, иногда о них пел. Но, хотя он всегда собирался вернуться, он нечасто будет приезжать в Ливерпуль.

И вот они, прославленные завоеватели, снова вернулись домой, в свою благодарную и ликующую страну. С каждой неделей Британия молодела, жить в ней становилось все веселее. Шла середина шестидесятых, и на улицах уже бушевала культурная революция — менялся стиль, менялся цвет, менялась поп-музыка, и столица превращалась в «свингующий Лондон» — так вскоре опишет ее американский журнал Time. Все короче становились юбки моделей; фотографы обретали звездную славу; за внимание в моде бились оп-арт и поп-арт — и Beatles воплощали собой этот исторический миг. Более того: они стали локомотивом, что тянул за собой всю кавалькаду шестидесятых, ведь их песни стали саундтреком эпохи.

И все же Брайан не мог позволить парням отдохнуть. Не прошло и двух недель, как они вернулись на телевидение, а еще спустя день отправились в тур по Великобритании на месяц. Почему Эпстайн так их истязал — безумный темп продолжался еще три года, — а бог его знает. Этого и сейчас никто не поймет. Может, по неопытности он не знал, чем еще заняться, и стремился обеспечить их непрерывное и максимальное появление на публике. И Beatles не жаловались, а между концертами даже выкроили время на сессии в студии — и успели закончить вторую пластинку и новый, четвертый в том году сингл.

Джон потом признавался, что это были его любимые годы за всю его карьеру в Beatles. Ночная жизнь рок-н-ролльного Лондона била ключом; ночные клубы — Bag O’Nails, Ad Lib, Scotch of St. James[66] — не закрывали двери до рассвета. И там, вдали от поклонников, битлы встречались и общались с музыкантами из других групп, теми же The Animals и The Rolling Stones. В течение года желтые газеты пытались создать конкуренцию между ними и хоть какой-то новой группой. Сначала то были The Dave Clark Five с их хитом «(Feeling) Glad All Over» (который лукаво прозвали как «feeling glad all over»)[67], а теперь — блюзовые The Rolling Stones. Джон любил компанию «роллингов» и их пластинки, но соперниками их не считал. У них не было соперников. «Мы были как короли джунглей. Как цезари», — говорил он.

К тому времени Ленноны съехали из Южного Кенсингтона. Да, там было удобно — но еще и просто сказочно удобно для фанатов, чей нездоровый энтузиазм ставил Синтию и маленького Джулиана в положение осажденных. Леннонам нужен был дом, но такой, где можно было держать фанатов на расстоянии.

Никто из битлов никогда еще не покупал себе дом. Лондона они почти не знали, и никто не представлял, где искать, потому они попросили совета у бухгалтеров Брайана. В итоге Джон и Синтия выбрали Кенвуд, большой особняк в стиле эпохи Тюдоров в графстве Суррей, в лесистом поместье Сент-Джордж-Хилл, недалеко от Уэйбриджа. Прошло несколько месяцев, и Ринго тоже нашел себе дом, чуть поменьше, а Джордж и Патти Бойд переехали в более современное, но не менее эксклюзивное бунгало в нескольких милях от Эшера.

Для богатого семьянина-бухгалтера, любителя гольфа, Кенвуд был бы раем земным. Но для велеречивой рок-звезды в возрасте двадцати четырех лет, наслаждавшейся быстрым и требовательным ритмом города, все обстояло иначе. Хотя Джон потратил 25 000 фунтов стерлингов на сам особняк и столько же на ремонт и установку бассейна, счастья он там не обрел — и по выходным часто мотался в Лондон тусоваться по ночным клубам. Пол выбрал лучше — купил викторианский особняк в самом сердце лондонского Сент-Джонс-Вуд, всего в нескольких минутах ходьбы от студии на Эбби-роуд.

И именно на Эбби-роуд продолжала строиться легенда Beatles. Их рождественский сингл 1964 года «I Feel Fine», веселая попсовая песенка, которую Леннон выстроил вокруг риффа и случайного фидбека любимой гитары Rickenbacker, сразу стал всемирным хитом. Удивляло то, что именно эту песню выбрали для сингла — ведь Пол уже написал «Eight Days A Week», и она ждала только выхода, а в итоге ее выпустили на новом, в остальных отношениях довольно слабом альбоме «Beatles For Sale». Beatles спорили, какую песню выбрать, и Джон просто выиграл этот спор. Впрочем, «Eight Days A Week» станет номером один в США, где Capitol Records штамповала больше синглов.

Интереснее всего была первая песня нового альбома — «No Reply». Ее написал Леннон, и она посвящена тому, как девушка, которую любит певец, не может увидеться с ним и поговорить. Джон снова принял облик страдальца. Да, страдал он всегда на загляденье.

На стадионе «Шей» в Нью-Йорке Beatles играли 15 августа 1965 года. Сперва план состоял в том, что они прилетят на вертолете и словно сойдут с небес в самый центр поля на глазах у 55 тысяч фанатов. Именно такой театральности, по мнению Брайана, заслуживали Beatles — первая в истории группа, игравшая на столь огромном стадионе. И хоть такого не допустили и на место выступления битлов пришлось транспортировать в бронированном фургоне «уэллс-фарго», тот день вошел в историю рок-н-ролла как апогей их гастрольных выступлений.

Они только что закончили двухнедельное европейское турне и теперь, в своих аккуратных костюмах, похожих на нарядную униформу игрушечных солдатиков, пробились к сцене в центре поля и в изумлении оглядывали толпу. Перед началом шоу они все нервничали, но на сцене, небольшом островке с последними достижениями музыкальных технологий, осознание того, насколько далеко они от своих слушателей, заставило их сблизиться. В такие моменты, когда их могли подвести нервы, первым всегда выступал Джон, комедиант. Клавишные не были его «коньком», и на альбомах он никогда не играл на фортепиано, но теперь, корча шутовские гримасы, накинулся на орган, когда Пол запел «I’m Down». Да, Джон знал всего пару аккордов, да, он жал на клавиши локтем — плевать. Фанаты в полусотне ярдов ничего этого не видели и не слышали. Джон должен был проявить себя как лидер группы, и лучший способ возглавить ее — развлечь других участников, явив всем то, в какой абсурд превратились концерты Beatles. «Когда вы подключаете инструменты и начинается этот ор, на вашем месте могла бы быть любая другая группа — все равно никто ничего не слышит. Какие там еще Beatles?» — вспоминал он потом о том столь любимом дне.

Некоторые поклонники — и в их числе Линда Истман, еще не встретившая Пола, своего будущего мужа, — расстроились, что вообще не услышали музыки. Но в тот день битлам было все равно. Фанаты пришли увидеть их, а не услышать, и так было повсюду, когда начался их последний тур по Северной Америке. «Разослали бы четыре манекена себя самих, и толпе бы по горло хватило, — таким было мнение Джона. — Концерты Beatles — это уже не музыка».

А вот чем были эти концерты… Глядя на тот горячечный бред, который вызывало их появление, можно было провести параллели с религиозным исступлением и политическим единением народных масс. То, что такое волнение толпы вызвала четверка юношей, певших популярные песни об эмоциональных капризах подростков, не имело прецедентов в подобном масштабе. Это был побочный продукт коммуникаций XX века. Когда фанатки кричали на концертах Элвиса — их было меньше, но вопили они с такой же силой, — это хоть можно было списать на то, что он их сексуально провоцировал со сцены, и делал это вполне намеренно. Но Beatles всегда подчеркивали, что они на концертах не демонстрируют сексуальность. Джон порой бывал смешным, Ринго был милым, Джордж и Пол выглядели романтично.

Но никто и не называл концерты Beatles сексуальными. Если секс тут и был, то призыв исходил не от них, а неизбежно охватывал их аудиторию — возбужденных подростков, охваченных гормональной бурей. Появление битлов на сцене оказывалось триггером: один крик влек за собой 10 тысяч, 50 тысяч, и зрители становились частью шоу — зрители, чьей реакцией управляли радио и телевидение, как еще никогда никем в истории мира. Beatles, битломания, их аудитория — все это были продукты своей эпохи.

К 1965 году рок-музыка развилась и изменилась до неузнаваемости — по сравнению с теми звуками, что околдовали Джона в пятидесятые годы. Для производителей гитар то был период бума. Для авторов и исполнителей песен все обстояло еще лучше. Это был как бесконечный выпускной — рок-н-ролл стал доминирующей формой популярной музыки в западном мире.

Никто не знал этого лучше, чем Леннон и Маккартни. Но соперничество теперь шло не только между ними. Соперники были повсюду, и Beatles, принявшие вызов, осенью, за четыре недели, записали несколько своих самых успешных, по мнению многих, песен для альбома «Rubber Soul».

Для Джона первой ласточкой стала «Norwegian Wood»: он еще в прошлом году начал писать эту песню о любовной интрижке, в которой, впрочем, так и не происходит ожидаемой измены. На протяжении многих лет предлагались всевозможные объяснения названия, наиболее популярным из которых было то, что оно могло указывать на национальность героини. Но, поскольку Пол также активно участвовал в создании текста и аранжировке, кажется столь же вероятным, что название просто ссылается, как предположил Пол, на деревянные панели, которыми была обшита маленькая домашняя студия в его доме в Сент-Джонс-Вуд.

Но последние строки принадлежат только Джону. Юная кокетка флиртовала с парнем, а потом отправила его спать в ванную, и разочарованный ухажер поджигает ее квартиру. Поджог был необычным сюжетом для популярной песни — то был отголосок черной комедии из нескольких его рассказов в книге «In His Own Write».

В этой записи было интересно все. По форме — ирландская народная песня, а звуки ситара — его недавно приобрел Джордж Харрисон — внесли в историю некую резкость, выразив в музыке намек на то, что совсем скоро случится нечто дерзкое и экзотическое.

Она всегда была у Джона одной из самых любимых, так же как и «Girl», в которой слышатся элементы традиционной музыки восточноевропейских евреев — и на которой Джон попросил звукорежиссера убедиться, что в записи будет хорошо слышно, как он делает вдох, прежде чем пропеть: «Girl… girl…»[75] Все молодые люди понимают, какое чувство вызывает этот вздох, и Джон потом будет рассказывать, что речь в песне идет об идеализированной девушке-мечте и этот образ не имеет отношения ни к кому из его знакомых. Еще в этой песне Beatles фоном пели скрытое «tit… tit… tit»[76], чтобы обхитрить BBC и любых других потенциальных цензоров.

Песня «In My Life» полностью и без всякого стеснения автобиографическая. Стихи родились в Кенвуде, в один прекрасный день, когда Джон думал о поездках на автобусе от дома его детства на Менлав-авеню до центра Ливерпуля и называл все места, какие только мог вспомнить. «Это было до того, как Beatles записали «Penny Lane», но в песне упоминались и Пенни-лейн, и «Земляничная поляна», и трамвайное депо», — рассказывал он позже. К сожалению, добавил он, «то была дико тоскливая автобусная песня, типа «Как я провел лето», и она вообще не сочинялась. Но потом я расслабился, и текст начал приходить. Только чистая правда. Ни психоделики, ни абракадабры…» Просто воспоминания о местах и людях, которых он знал и любил.

Пол сочинил проигрыш на маленьком меллотроне, и тот стал инструментальной вставкой, когда Джордж Мартин как-то утром пришел в студию перед тем, как туда прибыли Джон и Пол. Он сыграл этот проигрыш на электрическом пианино, а потом ускорял ленту, пока не показалось, будто звучит клавесин. Вот так кусочек музыкального барокко проделал путь на пластинку Beatles.

А потом появилась песня «Nowhere Man» — вышла как сингл и стала в Америке суперхитом. Обычно Джон, в отличие от Пола, сперва придумывал слова, а затем искал под них аккорды, и часто сочинял маленькие фрагменты песни, прежде чем решить, как их соединять. В случае с «Nowhere Man» он запомнил цепочку мыслей — песня вышла почти полностью оформленной. Даты сессии уже назначили, и: «Я сидел, пытался выдумать песню, и подумал вдруг о себе: вот я, сижу, ничего не делаю, никуда не иду… А потом пришла мысль: я — человек ниоткуда, в своей стране, которая нигде…»

Это можно было бы сказать про кого угодно — но для Джона это было про него и его тоску, которая все возрастала. «Isn’t he a bit like you and me?»[77] — пелось в песне. В своем богатом и славном поместье в Суррее он был пригородным человеком ниоткуда, с приятной пригородной женой, и чувствовал, что вокруг них — их пригородные соседи, тоже живущие нигде.

От Beatles уже явно не ждали пластинки за день или сингла за три часа. EMI была столь благодарна группе за доходы с продаж пластинок, поступавшие со всего мира, что битлам, по сути, отдали студию на Эбби-роуд как игровую площадку. Те постоянно там экспериментировали, находили чьи-то инструменты, оставленные в артистической, и гадали, как их пристроить в собственные песни.

Между тем они словно губка впитывали музыкальный и технический опыт Джорджа Мартина. Когда-то он был их боссом. Теперь — коллегой и учителем. Роли не поменялись. Его работа по-прежнему заключалась в том, чтобы приводить записи в состояние, пригодное для выпуска, и его влияние на эти записи было огромным. Он сам писал музыку, и, хотя у него не было дара к сочинительству, которым обладали Джон и Пол, он мог показать им, как выразить их дар наилучшим образом. До прошлого лета, когда записали «Yesterday», Мартин ограничивался тем, что помогал группе в рамках базовой рок-н-ролльной формулы. Но после выхода «Rubber Soul» он, как и сами битлы, прекрасно видел, что их музыкальные возможности если не бесконечны, то, конечно, намного шире, чем кому-либо из них казалось раньше.

Во время тех же сессий, когда записывали «Rubber Soul», Пол сочинил «Michelle». Несколько строк перевела на французский работавшая учительницей жена Айвена Вона, школьного друга Пола — мальчика, много лет назад познакомившего Пола с Джоном. Затем была «I’m Looking Through You», на удивление гневная песня о разрыве отношений — слышится скорее почерк Джона, — и великолепная «We Can Work It Out», имевшая столь мгновенный коммерческий успех, что ее сняли с пластинки и записали на одной из сторон следующего рождественского сингла Beatles.

Для этой песни Леннон и Маккартни вновь придумали разные части: Пол написал стихи, а Джон — мелодическую вставку, и вышел музыкальный диалог, олицетворявший двух его авторов. «Пол пришел ко мне домой, — вспоминал Джон, — с первой частью, а потом я придумал «Life is very short and there’s no time…»[78]». Как видел это Джон, Пол был оптимистом, всегда хотел со всем разобраться и все решить, а вот ему самому не терпелось, он вечно куда-то спешил.

Леннона и Маккартни принято считать командой, сочинявшей песни, но это и близко не отражает их рабочих отношений. По большей части авторские дуэты, те же Джордж и Айра Гершвины или Роджерс и Хаммерстайн, строились по принципу «композитор плюс поэт». Но и Леннон, и Маккартни были авторами песен в полной мере: оба часто писали к песне и мелодию, и стихи, прежде чем сыграть и спеть ее другому и улучшить.

Менее ясно то, сколь много Пол внес в «Day Tripper» — одну из быстрых рок-н-ролльных песен, которые Джон придумывал, когда наступало время для нового сингла. Название намекало на то, что он «путешествует» под ЛСД, а стихи были о девушке, любой, что подходила под категорию «prick-teaser» — «динамщица», — и лишь чтобы песню не запретили на радиостанциях, та стала «заманщицей» — «big teaser».

В январе, а потом и в феврале 1966 года Леннон слонялся по дому, читал, писал да виделся с соседями-битлами. Больше в Суррее он не желал видеть никого. Но когда Морин Клив из лондонской газеты Evening Standard позвонила и попросила об интервью, он немедленно пригласил ее в Кенвуд. Морин, привлекательная и умная тридцатилетняя журналистка, была его хорошей подругой — достаточно хорошей для того, чтобы он одолжил ей свою копию первого альбома Элвиса, когда понял, как мало она знает о рок-н-ролле. Если учесть, что он берег ту пластинку как сокровище, это была настоящая дружба — и, когда она забыла вернуть ее, он даже не стал ей напоминать. В тот раз она сказала ему, что скоро бросит работу, и это интервью не только окажется их последней встречей, но и повлечет необычайные последствия.

Джон провел тот день, развлекая Морин, — с сиамской кошкой в руках и с трехлетним Джулианом, неотступно топотавшим следом, он водил ее по своему особняку с ковровым покрытием и обшитыми деревом стенами. Beatles считали, что Морин безумно классная, с ее чистым произношением и провокационными вопросами, и в своей вышедшей статье та ясно выразила мысль, что особняк в стиле Тюдоров среди домов богатых биржевиков не подходит для индивидуалиста Джона Леннона. Но Джон уже и сам пришел к такому же выводу, когда показывал весь тот дорогой хлам, который нежданное богатство позволило ему покупать и тут же забывать о нем: пять телевизоров (в большинстве семей в те времена был только один); три машины; телефоны повсюду (он даже не знал номера); обитая пурпурным бархатом гостиная; «однорукий бандит» и ныне заброшенная комната с треком Scalextric для игрушечных машин.

Он всю жизнь любил читать, и теперь у него была целая комната с книжными шкафами — от серии «Этот Вильям», любимой с детства, до поспешно купленных изданий Толстого в кожаном переплете… которые он так до сих пор и не прочел, равно как и тома Свифта и Теннисона — ведь в сутках лишь двадцать четыре часа. Впрочем, Оруэлла и Олдоса Хаксли он, возможно, проглядывал.

Как и у Пола, у него тоже была собственная музыкальная комната на верхнем этаже, с шестью соединенными магнитофонами и массой других электрических игрушек, причем он мало какие из них мог запустить. В общем-то, этого стоило ожидать от любой рок-звезды, — и только когда они дошли до его «чудаковатостей», проявилась его любовь к веселому абсурду: восемь бесполезных зелененьких коробочек с мигающими красными лампочками; рыцарские доспехи; подарок от Харрисона — пара костылей: возможно, не очень умная шутка о сценических «спаззи» Джона, которые тот теперь, слава богу, прекратил, — и костюм гориллы.

Костюм гориллы?

«Я подумал, а вдруг пригодится. Но надевал его только дважды. Решил, летом нацеплю его и буду гонять на «феррари»». Еще он думал, а пусть другие битлы тоже купят костюмы горилл, и они как соберутся все вместе — ливерпульская четверка в костюмах горилл… Почему-то никто из друзей их не купил, и тогда ему пришла в голову новая идея. «Если надевать костюм без головы, то получилась бы удивительная шуба — с ногами». Затем он добавил: «Это единственный костюм, что мне подходит».

Еще была огромная Библия и распятие, которые бы впору пришлись на алтаре в католической церкви. Религия была постоянным фоном в жизни любого ливерпульского мальчишки, да и Джона сопровождала в те несколько недель, когда он был певчим в вултонском хоре, и на протяжении всей школы. В «Куорри-Бэнк» Леннон смешил друзей, рисуя мультяшного Иисуса на кресте с парой домашних тапочек под распятием, а в колледже насмешки шагнули еще дальше — он изобразил распятого Христа с эрекцией.

Религия всегда казалась ему обманом, он вечно на нее нападал, и в тот вечер, когда они болтали с Морин, высказал свои взгляды открыто. «Христианство уйдет, — заявил он. — Оно угаснет и исчезнет. Что тут спорить? Я прав. И время докажет мою правоту. Сейчас мы популярней Иисуса. Не знаю, что уйдет первым, рок-н-ролл или христианство. Иисус был ничего, но его последователи — тупые и заурядные. Это они все исказили и тем самым, на мой взгляд, испортили».

В то время, да и в тех обстоятельствах, его взгляды на христианство вовсе не казались возмутительными, и двое, двинувшись дальше по дому, вскоре перешли на другие темы. Морин, например, считала, будто он «самый ленивый человек в Англии», в чем Джона упрекала еще Мими, когда пыталась заставить его косить газон в Мендипсе. «Физически ленивый, — поправил он ее. — Я не против писать, читать, смотреть, говорить, но секс, пожалуй, единственное физическое действие, которое мне все еще не наскучило».

Три года назад, когда они встретились, он говорил, что желает лишь одного: разбогатеть. Теперь он был, по его словам, «знаменит и вечно занят… Они все говорят мне, что у меня куча денег. Но тогда я думаю, что, возможно, я их все потрачу к сорока годам, поэтому я продолжаю идти».

«Но куда?» — хотела узнать журналистка. Он стал более серьезным. Жить в Кенвуде, в этом «пряничном домике Гензеля и Гретель», — так не пойдет. «Я обрету свой настоящий дом, когда узнаю, чего хочу. Есть нечто, что я намерен сделать и должен сделать, — только не знаю, что именно. Вот потому я и занимаюсь живописью, пленками, писаниной всей этой… просто это может быть «оно». Но я лишь понимаю, что все это не для меня».

Это не для меня… Беспокойство росло.

Но если ему не хватало быть одним из Beatles, чего ему могло хватить?

Еще до начала гастролей Джон был недоволен. В те дни на американские пластинки студии Capitol Records помещалось меньше музыки, нежели на британские от студии Parlophone. А в июне на американский рынок вышла долгоиграющая грампластинка «The Beatles: Yesterday and Today» с одиннадцатью дорожками — вперемешку из «Rubber Soul» и «Revolver». Дорожки вышли отличными, но конверт, на котором битлы стояли в белых мясницких фартуках, обложившись сырым мясом, а Пол держал на плече безголовую куклу, вызвал всплеск яростного негодования, и американские ретейлеры отказались принимать ее на склад.

Да, Брайан совершил роковую ошибку, выбрав для конверта именно этот снимок. Но на этом фоне проявились и разногласия в группе. Джордж ненавидел эту фотографию. Он считал, это «грубо и глупо», а «детские куклы с отрубленными головами» вызывали у него отвращение. Джон смотрел на все совершенно иначе. Он стыдился нынешнего сладко-фальшивого облика Beatles, всех этих дутых пышных причесок, а фотографию расценил как проявление сюрреализма — и настоял на ней.

«Я бы сказал, по большей части она вышла благодаря мне… просто чтобы разрушить образ Beatles», — говорил он. Это было одно из его первых иконоборческих выступлений против Beatles. Для Брайана то был первый провал Beatles в глазах широкой публики, да еще и битлы грызлись между собой. Спустя несколько дней Capitol Records отозвала пластинку.

До недавнего времени играть вживую, на публике, было весело, и жаловались битлы редко. Но так было, пока они слышали, что играют. Теперь им это надоело. «Как будто мы четверо уродцев, которых вывозят показать народу, потрясти гривами, — а потом всё, домой, обратно в клетку», — говорил Леннон. «Такое могло прийтись по душе лишь тупицам», — позже вспомнит о том времени Харрисон.

Однако для Брайана гастроли были единственной частью карьеры Beatles, где он по-прежнему мог проявить свои умения и власть. Группа теперь пропадала в студии, они неизбежно стали ближе к Джорджу Мартину, и Брайан забеспокоился о том, что теряет на них влияние. А еще, хотя его по-прежнему считали блестящим менеджером, его беспокоило то, что битлы прознали о некоторых весьма наивных сделках, которые он провернул от их имени и на которых они уже потеряли десятки миллионов фунтов. Джордж и Пол тревожились об этом сильнее, чем Джон, но, конечно, именно Леннон намекнул на это первым.

На первый взгляд Брайан казался спокойным и уверенным в своих разнообразных проектах — он вел дела Силлы Блэк, заключал договор аренды с лондонским театром «Сэвил» в Вест-Энде, создавал собственную автомобильную компанию, делавшую роскошные автомобили для сверхбогатых, и находил время на другие группы в Мерсисайде, чтобы те не чувствовали себя обделенными. Но все держалось на Beatles, и гастроли были ему словно бальзам на душу, когда он хотя бы на несколько недель мог вырваться из Лондона и увидеть, насколько в нем нуждаются его победоносные битлы.

Вот так, пусть и неохотно, ливерпульская четверка в июне 1966 года отправилась в первый этап своего летнего тура. Первой остановкой была Германия, с концертами в Мюнхене, Эссене и Гамбурге. Они впервые возвращались в Гамбург как звезды, и все теперь было иначе. Да, они снова встретили Астрид и старых приятелей-вышибал, но «Стар Клаб» закрылся, и они едва сумели пробраться к памятным местам в квартале красных фонарей — на сей раз в окружении свиты из местных журналистов и тысяч поклонников. До недавнего времени они всегда разыгрывали перед прессой комедии, но теперь были подозрительны и вспыхивали от любой искры.

— А сколько у вас было девушек в Гамбурге? — спросил один репортер.

— Одна, может, две… А у вас? — неуверенно откликнулся Пол.

— И что значит «было»? — огрызнулся Джон.

— А что вам снится?

— Фиолетовые драконы, — ответил Джордж.

— Да мы кто, по-вашему? — рассвирепел Леннон. — Что вам снится? Да мать твою! Чувак, мы такие же, как ты, только богатые!

— А вы были бы фанатами Beatles, не будь вы сами Beatles?

— Нет, — отрезал Джон.

Они спели свои положенные двенадцать песен и улетели в Японию. То была новая, еще не покоренная территория. Но националисты с плакатами «Beatles Go Home»[84] — грозившие убить группу, в которой видели представителей западного упадка, — так разволновали японское правительство, что в отеле битлов стерегла полиция, а сами они, как обычно, коротали время за картами.

Однако суровая японская дисциплина имела один положительный побочный эффект. Отыграв пять концертов на арене «Ниппон Будокан», битлы приятно удивились: японская публика слушала вежливо и аплодировала после каждой песни. В конце каждого ряда стоял полицейский. Да и вопли еще не стали в Японии культурным признаком массового одобрения. Впервые за долгое время Beatles слышали сами себя.

Не успела мировая пресса начать охладевать к оскорбленной миссис Маркос, как Beatles снова вернулись на первые страницы газет. По крайней мере Джон — и на этот раз его фотография появлялась рядом с кострами, на которых полыхали пластинки Beatles.

Увы, беседуя с Морин Клив в феврале прошлого года, он не учел, что ее интервью могут продать для публикации в несколько изданий, что позволило малоизвестному американскому подростковому журналу под названием DATEbook поместить на обложку мысли Леннона о христианстве. Когда статью опубликовали в Великобритании, а затем во многих других странах, никто особо не возмутился. Но когда она появилась в «Библейском поясе» Соединенных Штатов, в издании, совершенно не похожем на утонченную лондонскую Evening Standard, и один диджей в Бирмингеме, штат Алабама, ради рекламного трюка зачитал цитату вслух — Леннон, мол, говорит, «битлы популярней Иисуса», — это в прямом смысле воспламенило мир.

Южные проповедники, горя гневом, обрушивались на Beatles с амвонов. В Южной Каролине Великий дракон ку-клукс-клана прибивал их пластинки к горящим крестам. Многие радиостанции наложили на их песни вето.

В Англии, готовясь лететь в Америку, Джон был сначала озадачен суматохой. Затем он разозлился. А потом разволновался. Морин Клив пришла ему на помощь и написала в Evening Standard, что Леннон «не сравнивал Beatles с Христом. Он просто заметил, что состояние христианства было настолько слабым, что Beatles были для многих известней. Он не одобрял этого, но сожалел об этом».

Не помогло. В Пенсильвании республиканский сенатор Роберт Флеминг заявил, что постарается запретить Beatles въезд в его штат. В Кливленде пастор баптистской церкви угрожал отлучить любого прихожанина, побывавшего на их концерте.

Брайан сперва даже хотел отменить тур. Миллион долларов убытка, сказали ему. Даже не думай. У Beatles, и особенно у Джона, не оставалось выбора: только отправиться в Америку, объясниться и разрешить непонимание.

Истерия толпы, создавшая битломанию, сменила полюс и подернулась гнилью. Любовь превратилась в гнев. Местные демагоги ссылались на Beatles, оправдывая нападки на молодежь, запросы которой не одобряли. Нет, в большинстве своем американцы были поражены действиями некоторых своих сограждан, что оказались столь ярыми христианскими фундаменталистами — в конце концов, Джон просто поп-певец! Но этот неосмотрительный «плевок в лицо» сделал его легкой мишенью.

Новый тур начинался в Чикаго. 11 августа, когда Beatles приземлились в аэропорту О’Хара, на Джона налетела толпа журналистов. Вечером, почти в таком же гвалте, Тони Барроу устроил более организованную пресс-конференцию. Никто из тех, кто все время путешествовал с Джоном, никогда прежде не видел его таким измученным и поверженным. Нахальное хвастовство исчезло. Он как мог объяснял, что не «нападал на религию и не принижал ее», и не говорил, будто Beatles «лучше Иисуса» или «больше Иисуса», и «не сравнивал себя с Иисусом Христом ни как с человеком, ни как с Богом, ни как бы то ни было». Просто он использовал имя Beatles как феномен, отдельный от него самого. «Если бы я сказал, что телевидение более популярно, мне, наверное, сошло бы это с рук».

— Вы считаете, вас распинают? — спросил репортер, лукаво пытаясь вложить свои слова в уста Джона.

— Нет. Я бы такого никогда не сказал, — ответил Леннон. На эту удочку он не попался.

Допрос продолжался — и продолжались объяснения. Когда на следующий день ему сказали, что диджей из Алабамы, начавший все дело, теперь требовал от Леннона извинений, тот смутился. Он подавил гнев, проглотил обиду и сказал: «Я все еще не совсем понимаю, что я сделал… Но если хотите, чтобы я извинился, если это вас осчастливит, тогда ладно, извините». Человек, которого Синтия ни разу не видела плачущим за десять лет совместной жизни, был готов разрыдаться от горечи и злости.

В конце концов концерт в Чикаго продолжился. Но допросы не прекращались. Тур пошел по другим городам — Детройт, Кливленд, Вашингтон; дальше была Канада, и наконец они прибыли в Мемфис, штат Теннесси. В этом городе страх пробирал битлов до колик: здесь могли и застрелить. Им снова грозил ку-клукс-клан. «На мне только мишени не хватает», — мрачно сказал Джон перед концертом.

Нервная дрожь била всех. Beatles вышли на сцену. Им предстояло два выступления в «Мид-Саут-колизеум». Первое прошло без инцидентов. Началось второе. Проблем пока не было. И вдруг, в самой середине концерта: «Мы были на сцене… — часто рассказывал потом Джон. — Нам грозили расправой, потом кто-то швырнул петарду… И тут как жахнет! И мы все смотрели друг на друга, потому что каждый думал, что подстрелили другого. Все было настолько плохо».

На следующий день они отправились в Цинциннати. Тур продолжался — снова стадион «Шей» в Нью-Йорке, где остались нераспроданными 11 тысяч мест; «Доджерс» в Лос-Анджелесе и, наконец, «Кэндлстик-парк» в Сан-Франциско. До этого момента никто из их ближайшего окружения не знал, что это их последние гастроли. Брайан все еще надеялся, что они передумают. Но Джону и Джорджу хватило.

Перед последним выступлением они установили на усилитель фотоаппарат с широкоугольным объективом. Ринго сыграл последнюю песню, отошел от ударной установки, поставил камеру на таймер и присоединился к остальным троим. Они повернулись спиной к залу, где было 25 тысяч фанатов, взглянули в объектив — и аппарат в последний раз запечатлел всю четверку на сцене. Вот и все. Никто не делал шокирующих публичных заявлений. Слухи пошли лишь через несколько месяцев.

Джордж с радостью прекратил бы гастроли годом раньше. Иногда он до смерти боялся толпы и иррациональной истерии, где бы ни приходилось играть. Но именно Джон возглавил бунт. «Это было чертовски унизительно, — часто говорил он позже. — Нужно унизиться в высшей мере, чтобы стать тем, во что превратились Beatles. Я этого не предвидел. Все нарастало само собой, мало-помалу, пока это безумие не поглотило нас». Он ни о чем не жалел, разве только о фанатах, которые не успели их увидеть.

Но Beatles повзрослели, детство кончилось. Тысячи живых выступлений повлияли на них до такой степени, что ливерпульская четверка часто чувствовала себя старше своих лет — да и выглядела старше. А теперь им предстояло придумать, чем заняться в жизни.

Спросите кого угодно, и вам скажут: никогда в рок-музыке не было такого года, как 1966-й. Мировые радиостанции полыхали пожаром. Mamas & The Papas с незабвенными «California Dreamin’» и «Monday, Monday»! «The Sound of Silence» от дуэта Simon & Garfunkel! The Beach Boys, выпустившие «God Only Knows» и «Good Vibrations»! И многие, многие, многие…

И по иронии судьбы именно в этот момент битлы, три года ведшие за собой музыку, будто гамельнские крысоловы, решили отдохнуть от рок-н-ролла — и, вернувшись из Америки, разошлись разными дорогами. Джордж увез Патти в Индию, остался там с Рави Шанкаром, с головой ушел в индийскую культуру и ковал себе новую личность, Пол начал сочинять музыку к британскому фильму «В интересном положении» (The Family Way), а Ринго просто взял отпуск.

У Джона был большой выбор, чем заняться. Издатели предлагали ему контракты на написание автобиографии, Национальный театр предложил адаптировать книгу «In His Own Write» для сцены, а компания поздравительных открыток положила глаз на его карикатуры. Однако он выбрал занятие, которое не требовало бы от него творческого руководства.

Во время гастролей Beatles Брайан непрестанно твердил: никаких публичных комментариев о войне во Вьетнаме — а то вдруг еще скажется на популярности! Британия тут не при делах, настаивал он, вот и держите рот на замке. Битлам это не понравилось. Вокруг все только и обсуждали эту войну. Главная злоба дня. Они-то чем хуже? Нет, было в этом что-то неправильное. Но как только они сыграли свой последний аккорд на стадионе «Кэндлстик-парк» в Сан-Франциско, запрет Брайана утратил силу. И по прибытии домой Джон всего через три дня улетел в Германию — сниматься в антивоенной черной комедии «Как я выиграл войну» (How I Won The War) у Ричарда Лестера, режиссера «A Hard Day’s Night» и «Help!». То, что между окончанием гастролей и началом съемок прошло так мало времени, было, скорее всего, связано с тем, что не Джон устанавливал график, но он всегда мчался к новой цели сломя голову. С ним ехал Нил. Джон да без приятеля?

На первый взгляд сюжет фильма, завязанный на абсурдной идее устроить поле для крикета за линиями немецких войск в североафриканской пустыне в дни Второй мировой войны, был довольно далек от темы Вьетнама. По сути, он высмеивал ура-патриотизм британских фильмов о войне, на которых выросло поколение Джона. Но в роли мушкетера Грипвида, одного из «клятой чертовой пехоты», чьей участью была неизбежная гибель в бессмысленном жертвоприношении, параллели с Вьетнамом было трудно не заметить. С этого момента он все чаще будет высказываться в поддержку антивоенных кампаний.

Еще во время работы над фильмом «Help!» Лестер польстил Леннону, назвав его самым естественным актером среди Beatles. Поэтому, хотя его роль была довольно маленькой, играл он с восторгом. Впервые в жизни он собирался притвориться кем-то помимо вожака своей банды. В военной форме, в круглых очках NHS в проволочной оправе, обрезав длинные волнистые волосы — коротко сбоку и сзади, как в сороковые, — он выглядел совершенно иначе. Когда они с Нилом отправились на выходные в Париж, он разволновался: он мог сесть в автобус! Мог бродить по блошиному рынку! Его никто не узнавал. Сколько же лет он не знал этого чувства!

Когда съемки перешли из Германии в испанскую Альмерию, Леннон снял дом вместе с актером Майклом Кроуфордом и его женой Габриэль, вдали от съемочной группы. На съемки его каждый день возили на «роллс-ройсе» — машину привезли в Испанию вместе с запасом ЛСД и других разнообразных препаратов. А то как же без них? Вскоре к нему приехали Синтия с Джулианом, Ринго и Морин.

Съемки в Испании заняли шесть недель. Все играли в «Монополию», а Джон даже стал неплохим игроком в крикет, гоняя мячи с Кроуфордом, — любопытно, что в школе он эту игру не любил. Но самыми важными оказались недели, когда он, закинув ногу на ногу, сидел в спальне с гитарой и сочинял новую песню. Эта песня получилась не сразу, совсем не так, как рождались столь многие из его ранних хитов. Леннона вдохновили кованые железные ворота у испанского особняка, где он жил, — они напомнили ему о воротах «Земляничной поляны», детского приюта рядом с их домом, прямо за углом. Он поставил «поляну» во множественное число и назвал песню «Strawberry Fields Forever»[86].

Фильм создается медленно и постепенно. Каждый день нужно очень долго ждать. Неудивительно, что задолго до конца съемок Джон решил: нет, не мое. Дик Лестер как-то спросил его, почему он сам себе не рад, и он ответил, как обычно, грубо: «Но это ведь глупо. Ну правда, разве это не скука смертная?»

Фильм «Как я выиграл войну» не оказался успешным ни с точки зрения критиков, ни коммерчески. Но был один аспект, за который Джон будет всегда благодарен — маленькие круглые очки, которые он носил в роли мушкетера Грипвида. К тому времени он уже три года пользовался контактными линзами, но это не всегда спасало, ведь у него была привычка в последний момент забывать линзы в гримерке, и тогда приходилось выходить на сцену без них. «Вы вообще можете себе это представить? Слышать весь этот грохот, играть, петь и ни черта не видеть? Это страшно», — говорил он.

Но теперь, когда его гастрольные дни кончились и начались новые, без всяких туров, он больше не гнался за красивым обликом. Пусть этим Маккартни и Харрисон занимаются. А он лучше будет походить на книжного червя и интеллектуала. И ему нравилась их форма, эта простая проволочная оправа. Такие очки ему шли, и Леннон с удовольствием носил их всю оставшуюся жизнь. Вот так из занятного, хоть и провального, фильма родилась новая мода на бабушкины очки.

В конце ноября 1966 года, после того как окончился самый долгий перерыв в карьере Beatles, в первый день возвращения на Эбби-роуд, Джон пел «Strawberry Fields Forever» под акустическую гитару. Изначально они хотели сделать новую пластинку автобиографичной. Подобные мотивы уже проскальзывали в «In My Life». Но «Strawberry Fields» была совсем другой. Симфоническая поэма, сплетенная с потоком сознания, она родилась из эффекта галлюциногенных препаратов и туманных воспоминаний детства. В равных частях.

Но что было чем порождено? «No one I know is in my tree, I mean it must be high or low»[89], — гласили строчки. О чем это? Воспоминания о реальном дереве, как те, под которыми Джон когда-то играл в прятки с Питом Шоттоном под звучащий фоном оркестр Армии спасения? Или это просто наркоманская метафора, призванная выразить, что ты всем чужой и тебя никто не может понять?

Когда его просили истолковать его тексты, он порой растекался мыслью по древу, — я сам был тому свидетелем, когда мы говорили об этой песне. «Было одно место, куда я ходил играть… в детском приюте, там были праздники в саду», — ответил он. Но смысл? «Это про меня, и у меня тогда были трудные времена». Дальше шли истории о том, как он отличался от остальных — всегда, с самого детства. «Я был самым умным и классным. Никто таким не был. Об этом я и говорил… когда сомневался, гений я или безумец». Иногда, как объяснял он в другой раз, не стоит слишком тщательно исследовать смысл песен.

Ему было важнее ощущение сна, отрыва от реальности, что порождала песня, созданная при участии всей ливерпульской четверки и Джорджа Мартина. Продюсер добавил трубы и виолончели, Пол наиграл вступительное соло флейты на меллотроне, Ринго обернул барабаны полотенцами, чтобы заглушить звук, а Джордж применил новую гитарную технику и играл слайдом. Обычно в студии Джон спешил закончить запись, в отличие от Пола, который беспокоился о каждой, даже мизерной детали аранжировки. Но сейчас он, возможно, чувствовал, что и для него, и для Beatles настал момент перемены пути; возможно, даже эпохальный момент для рок-музыки — и ему все время казалось, что с песней что-то да не так. И когда наконец все думали, что запись закончена, он едва не разбил сердце Джорджа Мартина, когда решил, что хочет начать все заново.

Новая запись ему тоже не понравилась. Он потребовал свести обе версии вместе, хоть те и были записаны в разных тональностях и с разной скоростью. Позже Мартин говорил: то была самая сложная в его жизни задача, и он справился, замедлив одну версию и ускорив другую, пока они чудесным образом не сошлись.

Много лет спустя оба встретились в Нью-Йорке, и Джон, решив подразнить продюсера, сказал:

— Эй, Мартин, как насчет заново записать все песни Beatles?

— Даже «Strawberry Fields»? — спросил тот.

— Особенно «Strawberry Fields»! — ответил Джон.

Все студии на Эбби-роуд, как и прежде, были в полном распоряжении Beatles, и для записи «Strawberry Fields Forever» потребовалось в общей сложности 55 часов.

Следующая песня, к которой они обратились, вряд ли могла отличаться сильнее. «When I’m Sixty-Four», песня Маккартни, строилась на мелодии, которую тот играл еще в дни концертов в «Кэверн», только теперь с новыми словами к шестьдесят четвертому дню рождения отца Пола. Для поклонников битла это было бы шоком: то был пастиш на песни английских мюзик-холлов тридцатых годов, который, возможно, подошел бы Джорджу Формби. Вклад Джона был минимален — ну, может быть, он добавил пару-тройку случайных строк.

У Пола были работы, которые Джон порой мог назвать слащавыми. Но в его следующей песне, «Penny Lane», ничего слащавого не было. Да, мелодия была чисто в стиле Маккартни. Но название придумал Джон за несколько месяцев до этого, когда они собирали серию образов, чтобы использовать в песне. Географически Пенни-лейн — всем известная конечная станция на окраине Ливерпуля, неподалеку от их домов. Слова были просто воспоминаниями о детстве, Джон говорил о «синих небесах окраин», под которыми они оба выросли, хотя это только в их памяти дни всегда были солнечными, — а так-то небо над Ливерпулем часто закрывали облака. «Там был банк, и трамвайное депо… и пожарные машины, если чуть спуститься…» Была и парикмахерская, а «милой медсестричкой, что маки продает с лотка», была подружка Пита Шоттона. В плане стихов то был шедевр Леннона и Маккартни, их по-настоящему совместное творение — и они были настолько в себе уверены, что даже внесли маленькую вульгарность ливерпульских парней в строчке «four of fish and finger pies»[90]. Песня была неимоверно хороша, и запись ей не уступала, а потому, когда отдел продаж EMI взмолился: «Пришлите новинку от Beatles!» — Джордж Мартин и Брайан передали ее вместе с «Strawberry Fields Forever» для сингла с двойной стороной «A», решив снять обе песни с нового альбома.

В этот момент всякая надежда на пластинку, вдохновленную Ливерпулем, была утрачена. Вместо этого Beatles стали создавать «концептуальный альбом» — понятие в то время новое, означавшее все, что душе угодно. Возможно, автобиографический элемент никогда бы и не сработал. Не смогли же они придумать сюжет несколькими годами раньше, когда пытались написать совместную пьесу. Так что и в этом проекте их мог ждать тот же самый творческий кризис. И все же это была упущенная возможность — жаль, что они даже не попытались.

Но почему выпуск «Penny Lane» и «Strawberry Fields Forever» в качестве сингла должен был исключить их появление на альбоме — это так и осталось загадкой. «Eleanor Rigby» и «Yellow Submarine» вышли и синглами, и на «Revolver». Неужели отдел продаж EMI убедил Брайана и Джорджа, что пара песен, изданных несколько месяцев тому назад, повредит продажам альбома? Джордж Мартин говорил мне, что это решение стало самой большой ошибкой в его карьере.

Запись затянулась. Миновал Новый год. Все видели, что и песни, и аранжировки, которыми их украшал Джордж Мартин, отличались от прежних творений Beatles. И, словно подсознательно подстраиваясь под эти изменения, битлы даже и выглядеть стали по-другому: все четверо отпустили усы — остальные трое присоединились к Полу, который так прикрывал верхнюю губу, разбитую после аварии на мотоцикле.

Новая тема для альбома, которая развивалась главным образом в голове Пола, состояла в том, что битлам предстояло встроить свою идентичность в духовой оркестр викторианского образца, чей стиль пребывал в непрестанном противоречии с психоделикой 1967 года. Благодаря гастрольному менеджеру Мэлу Эвансу, который случайно ослышался и решил, что ему сказали «соль и перец» — «salt and pepper», — в конце концов альбом стал известен под названием «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band»[91] — и ему предстояло стать одним из самых продаваемых альбомов в истории. Среди его достижений на сегодняшний день — 32 миллиона проданных копий, несколько премий «Грэмми», десятки призов от музыкальных журналов и масса других наград.

Стоил ли он тех похвал, что ему выпали? Это спорно. Джон всегда испытывал к этой пластинке смешанные чувства — может, потому, что не считал проект «своим», ведь именно песни Пола — «She’s Leaving Home», «Lovely Rita» и «When I’m Sixty-Four» — стали явными хитами. Но хотя он, вероятно, был прав, описывая свою песню «Good Morning Good Morning» как «непотребный хлам», то, как он использовал слоганы с рекламного плаката викторианского мюзик-холла, найденного в антикварном магазине, для «Being For The Benefit of Mr. Kite!» — это было блестяще. Кому еще такое пришло бы в голову? Кто бы мог положить это на музыку? Или создать «Lucy In The Sky With Diamonds», которую потом кто только не копировал?

Он снова замаскировал свой голос, когда пел ее, но отсылки к «Алисе в Стране чудес» указывают, что за песню, наверное, стоит сказать спасибо Мими, которая когда-то дала ему эту книгу. К сожалению, когда кто-то заметил, что первые буквы слов Lucy, Sky и Diamonds сходятся в аббревиатуру LSD, предположили, что он призывает фанатов Beatles принимать кислоту.

Все было не так. Его сын Джулиан однажды пришел домой из детского сада и показал картинку, которую там нарисовал, а когда его попросили объяснить, что это, просто сказал: «Это Люси в небе с алмазами». Люси была девочкой из его группы.

Однако Джона опережала дурная слава, и непреднамеренная связь с ЛСД стала городской легендой. Мими бы этому явно не порадовалась. В Кенвуде, когда Джон работал над этой песней, кислота явно была — скорее всего, на аптекарском пестике и ступке, в которой он хранил наркотики. Он вполне мог принимать ее, пока писал текст. Но в названии песни не было никакого тайного посыла, в чем он уверял меня спустя годы после того, как вся эта шумиха утихла и уже не имело значения, был он или нет.

Впрочем, никто не хотел верить его оправданиям — учитывая, что в песне «A Day In The Life», одной из лучших на альбоме, Джон пел прямым текстом: «I’d love to turn you on»[92], — а строку эту, кстати, на самом деле создал Пол Маккартни. Это как раз действительно была песня о кислотном трипе, чистый поток сознания, где одна строка напоминала о Таре Брауне, друге, погибшем в автокатастрофе и, возможно, под кислотой; другая была основана на заголовке из газеты Daily Mail о четырех тысячах дыр на улицах города Блэкберн в Ланкашире; а третья, об «английской армии, выигравшей войну», возможно, отсылала к фильму, в котором только что снялся Леннон. Затем, между куплетами, появлялся Пол, чей день начинался с рутинной поездки на автобусе-даблдекере… а потом альбом приближается к завершению, и целый оркестр, сорок один инструмент, играет крещендо, а потом, с чувством, дает заключительный аккорд, и затихают отголоски эха. «Словно конец света» — такое указание дал Леннон Джорджу Мартину.

Услышав это и вчитавшись в строки, BBC вынесла вердикт: запретить песню на радио.

Во многих отношениях «A Day In The Life» была прекрасной иллюстрацией работы дуэта Леннона и Маккартни как авторов, поддерживающих друг друга. «Мы так писали много раз, — пояснял Джон, — один пишет основной кусок, легкую часть, в духе «I read the news today»[93] — или как-то так. А когда стопоришься или тяжело, не продолжаешь, просто откладываешь. Потом мы встречались, я пел половину песни и вдохновлял Пола написать следующий отрывок — или наоборот». При работе над этой песней Пол явно тоже сидел на кислоте, хотя и без особого желания, столь заметного у Джона. Впрочем, даже Леннон гордился тем, что ему хватало профессионализма не принимать ЛСД в студии — кроме того случая, когда он ненароком ошибся, работая над «Getting Better».

«Я думал, что глотал простые стимуляторы — ну, чтоб не спать, но мне поплохело, — рассказывал он позже. — И я врубился, что принял ЛСД, ну и говорю остальным: «Эй, всё, я пас, дальше без меня, я так посмотрю»».

Не зная причины, по которой Джону стало плохо, Джордж Мартин решил, что битлу, вероятно, нужен свежий воздух. «Я знал, что они покуривали «травку», иногда даже в столовой в перерывах, но вот насчет серьезных вещей… — вспоминал он. — Я был настолько наивным, что вывел Джона на крышу студии — там были фанаты, ждали на улице у Эбби-роуд. Знай я, что он под ЛСД, я бы его куда угодно потащил, но только не на крышу. Там был небольшой парапет, высотою с локоть, но без перил. Уже настала ночь, ясная, звездная, и Джон подошел к краю, посмотрел на звезды и сказал: «Ты только посмотри, ну разве они не прекрасны?» Ну да, ему-то они были прекрасны, а мне-то что? Звезды как звезды».

Как обычно, почти все заслуги в работе над пластинкой достались Леннону и Маккартни. Разве что Ринго, которому доверили «With A Little Help From My Friends», немного восстанавливает равновесие и историческую справедливость в интервью для «Антологии Beatles»: «Джордж Мартин стал нашей неотъемлемой частью. Мы намешали туда струнные, духовые, клавишные… и Джордж был единственным, кто мог все это записать. Он был невероятен. Один из них (Джон или Пол) говорил: хочу, чтобы скрипки делали вот так вот «ду-ду-ди… ди-ди-ду…» — и Джордж ловил это на слух и записывал. Он стал частью группы».

«Sgt. Pepper» был необычен во всех отношениях. Харрисон расстроился, когда Джон и Пол наложили вето на его уже записанную песню «Only A Northern Song», но затем появилась «Within You Without You», которую он записал отдельно с группой индийских музыкантов. Ринго за те долгие дни и ночи, когда был не нужен, научился играть в шахматы. Впрочем, он весьма откровенно выразил мнение некоторых поклонников Beatles о пластинке, сказав: «Я в половине песен не догоняю, о чем там Джон и Пол поют».

Вечеринку по поводу выхода альбома «Sgt. Pepper» устроили в доме Брайана, на улице прямо за садами Букингемского дворца. Как далеко они все зашли! Джон, в своих маленьких круглых очках, худой, усталый, обдолбанный, в глазах немногих присутствующих журналистов отличался от саркастичного битла периода «жирного Элвиса», каким был полтора года назад, словно земля и небо. Это был новый Джон, пропитанный кислотой. Ему совершенно не сдались эти формальные вечеринки, но его жаждали видеть беспокойный менеджер и звукозаписывающая компания. И вот, хоть и без желания, он пришел.

Сейчас, если смотреть в прошлое, успех «Sgt. Pepper» кажется несомненным. Но в то время никто не был уверен, как поклонники отреагируют на такой резкий крен. Это был риск, и компания EMI, потратив за четыре с половиной месяца записи беспрецедентные 25 000 фунтов стерлингов (примерно 320 000 фунтов стерлингов в сегодняшних деньгах), и думать не хотела о том, что затраты могут не оправдаться. Они даже расщедрились на конверт и наняли поп-художника Питера Блейка и его тогдашнюю жену Дженн Хаворт, заказав коллаж из лиц знаменитостей, на фоне которого и сняли битлов — в яркой, цветастой, напыщенной карикатурно-военной форме в цветочно-хипповском антураже. Для четверки парней, которых некогда возмущала необходимость выступать в костюмах, это было немалой переменой.

Раздражительность Джона мало кого удивляла, но на праздновании выхода пластинки он был особенно сердит, потому что Пол несколькими днями ранее рассказал журналу Look, что принимал ЛСД. Леннон увидел в этом лишь то, что Маккартни «урвал заголовок» и выставил все так, будто был самым «продвинутым и отвязным» битлом, в то время как на самом деле всегда осторожничал и кислоту попробовал последним. Что, Джона правда волновали такие мелочи? Да, волновали. Ведь он считал, что именно ему, а не пай-мальчику Полу уготована роль представителя авангардной богемы. Иглы ревности не прекращали колоть.

Не то чтобы Пола это волновало — он, видимо, даже и не заметил. Джейн все еще была на гастролях, а он тем временем присмотрел очень приятную американку-интеллектуалку в блейзере и юбке и завязал с ней непринужденный разговор. Ее звали Линда Истман, она была фотографом, и он спросил, не согласится ли она дать ему свой телефонный номер в Нью-Йорке. Она согласилась.

В EMI беспокоились, что продажи «Sgt. Pepper» снизятся на фоне признаний Пола о наркотиках и запрета трех песен на BBC, но на деле все вышло с точностью до наоборот. Фанатам еще сильнее захотелось узнать, что же там — на этой «революционной пластинке».

По большей части то, что они услышали, их изумило. Время всегда играет ключевую роль в сфере развлечений, но каким-то образом, словно в процессе культурного осмоса, Beatles в очередной раз совершили магическую дистилляцию момента, превратив его в музыку, на этот раз захватив атмосферу того невероятного лета 1967 года — времени хипповских колокольчиков и ожерелий, времени, сплетенного из бедлама и наркотической одури, но пронизанного невероятным оптимизмом.

Когда пластинка вышла и битлы продолжили жить каждый сам по себе — Джон, например, заказал перекраску своего «роллс-ройса» в психоделический желтый цвет с красными розами по бокам («Святотатство!» — возмущались истинные ценители «роллс-ройсов»), а также купил для Джулиана цыганскую повозку, пусть поиграет («бельмо на глазу», сетовали соседи), — легионы воинов контркультуры выплеснулись на улицы Лондона в сандалиях, с цветами в волосах и с проповедью учения любви и жизни. Казалось, они просто ждали сигнала, который могли дать только волшебники из Beatles.

Везде, куда ни пойди, все лето звучал «Sgt. Pepper». Эти песни доносились из каждой парикмахерской, из открытых дверей бутиков, а на вечеринках больше почти ничего и не крутили.

Нет, были и другие гимны. Конечно, были. Скотт Маккензи звал всех на хипповский пикник в Сан-Франциско[94]. Самым ярким хитом года стала «A Whiter Shade of Pale»[95], снова воспламенившая интерес к Баху. Джон установил в свой «роллс-ройс» проигрыватель и прослушивал ее снова и снова. Его пленяли образы — «шестнадцать дев-весталок, уходивших на побережье», певец, блуждающий в своей колоде карт, и девушка, «чье лицо сперва казалось призрачным». Имело ли это какой-то смысл? Он не знал. Ему просто нравился ореол романтической тайны, окружавший эту песню.

Но это был всего лишь сингл. Три минуты или чуть больше — и он стихал. А «Sgt. Pepper» был альбомом — почти сорок минут музыки, меняющей настроение; музыки, которую критики почти единогласно усыпали букетами роз. Beatles, по общему мнению, создали самый авантюрный, самый блестяще исполненный рок-альбом всех времен. Что бы они сказали, звучи на пластинке еще и «Penny Lane» и «Strawberry Fields Forever», можно только гадать. Ни одна похвала так далеко не заходит.

Некоторые, и в том числе я сам, считают, что на других альбомах Beatles подборка песен была лучше и что мир, околдованный аранжировками и техническими свершениями Джорджа Мартина, услышал музыкальное и лирическое совершенство там, где его могло и не быть. Но каждый волен решать это для себя сам.

Несомненно, «Sgt. Pepper» стал для Beatles новым началом. Их второй карьере предстояло стать такой же великой, как первая, — хотя и несколько менее шумной. Миры музыки, кино, искусства, театра и моды склонились перед ними в глубоком реверансе, и группа снова оказалась в самом центре внимания широкой публики.

Но как воспринял запись сам Джон? Скажем так… противоречиво. «Если по делу, то был просто альбом под названием «Sgt. Pepper», набитый дорожками, — расскажет он позже в интервью Rolling Stone. — Вообще-то не нравятся мне некоторые куски… Те, что не получились. «A Day In The Life» мне нравится. Но она и вполовину не так хороша, как мне казалось, когда мы ее делали…»

Разумеется, Джон просто ворчал, как старый мизантроп, — он часто так делал, когда давал интервью тем, в ком видел беспрекословных фанатов Beatles. Пока Пол радовался тому, что альбом отражал дух эпохи, «ибо мы сами вписывались в настроение времени», Джон все чаще и чаще говорил о пластинке презрительно.

Когда Джордж впервые пригласил Джона на выступление Махариши Махеш Йоги, тот сперва хотел отшутиться: «Да на кой мне слушать какого-то индийского факирчика?» Но Джордж, который уже два года следовал духовному пути, был серьезно увлечен и надеялся, что святой человек даст ему мантру. Да и Джона, если отбросить шутки, йог заинтересовал. И вот трое битлов в модных кафтанах появились в отеле Hilton на лондонской Парк-лейн во второй половине дня 24 августа 1967 года вместе с Патти и разношерстной свитой разряженных контркультурщиков. Ринго был вместе с Морин, ожидавшей второго ребенка.

То, что Махариши, миниатюрный мужчина средних лет в белой одежде, с бородой, распущенными волосами и скрипучим хитрым смехом, выбрал именно этот момент, чтобы принести свое «Движение духовного возрождения» (участницей которого уже была Патти) в Лондон, причем в самый модный и дорогой отель Hilton, вовсе не было случайностью. Это говорило о проницательном маркетинге.

Тем не менее Beatles поразились, а Джона очаровала лекция по «лайт-медитации» — способу подняться над суетой мира и без особых усилий достичь чистого осознания. Верить в Бога не требовалось. Это было удобно, ибо Джон и не верил. Медитации хватит, чтобы успокоить ум. И самое главное, не было ни кроватей с гвоздями, ни необходимости часами повторять религиозные песнопения, как те монахи, которых Джон навоображал в «Tomorrow Never Knows». Техника Махариши занимала всего полчаса в день. В качестве взноса — недельный доход один раз в год. Звучало как хорошая сделка.

После того как битлы лично встретились с Махариши, все трое согласились присоединиться к гуру и его странствующей группе учеников, а на следующий день отправиться в Бангор, на северном побережье Уэльса, и посвятить августовские праздничные выходные трансцендентальному семинару. Джон уверовал мгновенно.

Битлы встретились на следующий день на Юстонском вокзале, чтобы сесть на поезд до Бангора — как группа богатых хиппи, беззаботных молодых тусовщиков, что едут весело потусоваться в выходной. С ними ехали Мик Джаггер, которого выпустили из тюрьмы после всего одной ночи в камере и апелляции, и Марианна Фэйтфулл. Брайана тоже пригласили, но он отказался: у него были другие, гораздо более мирские планы на эти выходные.

Естественно, пресса, по-видимому взбудораженная пиарщиком Махариши, примчалась узреть новообращенных. Отъезд быстро превратился в толкотню и давку, и Синтия с багажом осталась позади. Она бежала по платформе, но ей оставалось лишь смотреть, как поезд уходит прочь, а Джон кричит ей из окна вагона. Ее опять оставили за бортом, на этот раз перед толпой фотографов, она расплакалась, и те защелкали затворами камер. Ее расстроило не только то, что она не попала на поезд: тот миг оказался символическим в ее стремительно рушащемся браке.

Конечно, Нил Эспинолл отвез ее в Бангор. Она приехала туда вскоре после того, как прибыла основная группа, но Джон не утешал ее. Он раздражался. «Син, ну почему ты всегда оказываешься последней?» — отчитал ее он.

Как обычно, она проглотила обиду. Ее так долго держали вне карьеры Beatles, что она просто не знала, как бороться за свое место.

Если все казалось слишком поспешным, то только потому, что так оно и было. Едва похоронили Брайана, как все его тайны тут же оказались на слуху, и началось осознание, обсуждение планов и яростные споры о том, что делать дальше.

Но сперва обнаружились разные неприятные сюрпризы, о которых битлам никто не говорил (или они просто не удосужились узнать), например что им предстоит выплатить британскому налоговому ведомству непомерный долг. Потом оказалось, что они недополучили около ста миллионов долларов, ибо в 1964 году, когда группа впервые приехала в Америку и страну охватила битломания, Брайан ненароком подписал отказ от девяноста процентов прибыли на сделке по лицензированию прав на продажи футболок, париков, коробочек для ланчей, пуговиц, игрушек, брелоков под брендом Beatles (и всего-всего, куда можно было впихнуть этот бренд). То был невинный промах молодого человека, еще совсем недавно управлявшего магазином грампластинок в Ливерпуле и ничего не знавшего об американских массовых продажах. Опытный делец просто его надул.

Но еще сильнее их, и особенно Джона, тревожило еще одно открытие: Брайан умолчал — и, быть может, не без умысла — о том, что в их договоре о продлении сотрудничества с компанией EMI на следующие десять лет, который они подписали в предыдущем январе и в котором значилась лучшая ставка по роялти, в сделке по-прежнему оставалась NEMS, получавшая за ту же декаду 25 % дохода. Независимый юрист, возможно, предложил бы им присмотреться к этой статье, но они советовались лишь с Брайаном. «Брайан сделал кое-какие штуки… и стало ясно, что он нас облапошивал, — позже с горечью будет рассказывать Джон. — Он просто говорил: «Подпишите еще на десять лет». И кто в шоколаде? Явно не мы. Нас просто держали за яйца».

Джон снова, мягко говоря, преувеличивал. При пересмотре контрактов Брайан заключил с EMI самую лучшую сделку из всех, какие только мог, и Beatles были в выигрыше. Просто Брайан и NEMS, если учесть их вклад, были в выигрыше еще больше; равно как и Дик Джеймс в Northern Songs, получавший гораздо больше Леннона и Маккартни.

Со всеми этими новостями о состоянии дел пришлось разбираться сразу после смерти их менеджера, и это не могло не причинять боль. Но горечь превратилась в общий гнев, когда Beatles узнали о секретном соглашении Брайана с австралийцем Робертом Стигвудом — дельцом, который недавно присоединился к NEMS и привез с собой новую группу Bee Gees. Измученный запросами растущей шоу-бизнес-империи, в которой его интересовали только Beatles и Силла Блэк, Брайан согласился передать Стигвуду контрольный пакет акций компании за единовременный взнос в полмиллиона фунтов. А теперь Брайан умер, и Beatles подпадали под совместное управление Стигвуда и Клайва Эпстайна, брата Брайана, которому начхать было на шоу-бизнес, — он со спокойной душой продавал мебель в Мерсисайде.

Beatles, возможно, и расходились во взглядах, но в этом месяце им предстояло перезаключить договор с NEMS, и все как один согласились, что под управление Стигвуда они не пойдут.

Но кто, если не Стигвуд?

Они посоветовались со своими бухгалтерами и устроили собрание в доме Пола, где решились. Они сами станут своими менеджерами! Не будут они обновлять контракт с NEMS!

Да! Они создадут новую компанию, свою собственную, и сами будут контролировать свои доходы! Теперь им больше не будут платить напрямую, как было при Брайане! Сколько надо денег — столько и возьмут! Компанию назвали Apple Corps. Ей предстояло стать центром их самых разных интересов. Сотрудников наберут из друзей, их вон сколько понаехало из Ливерпуля. А главой станет Нил Эспинолл, их бывший гастрольный менеджер. Даром тот, что ли, учился на бухгалтера, когда они его переманили?

Беда, как это быстро выяснит Нил, состояла вот в чем. Битлы столь мало интересовались бизнесом и столь всецело доверяли Брайану, что никто из них не мог найти копию хоть одного подписанного ими контракта или документа. И вместо одного босса у них теперь было четверо… их же самих. Каковы шансы, что они придут к общему соглашению хоть по какому-то вопросу?

Впервые с тех пор, как Брайан пришел в их жизнь, ливерпульской четверке пришлось думать о чем-то другом, кроме музыки. Хорошие ли сделки он заключал, плохие ли, не важно. Брайан олицетворял надежность, которой всем им будет очень не хватать. В деловом смысле они осиротели. «Мы просто не были к этому готовы», — говорил Джон.

Но были они готовы или нет, за месяц возник целый рассадник компаний Apple, начиная с магазина на лондонской Бейкер-стрит, где продавали яркую психоделическую хипповскую одежду, созданную англо-голландским коллективом модельеров The Fool[99]. Директором назначили Пита Шоттона. Вскоре последовали и другие проекты.

Тем временем битлам пришлось вспомнить про свои прямые обязанности. Джон никакой инициативы не проявлял, и Пол придумал — будем снимать телефильм! Его назвали «Magical Mystery Tour»[100], и съемки начинались через две недели. Фильм был в какой-то мере основан на приключениях писателя Кена Кизи и его «Веселых проказников», которые проехали на бывшем школьном автобусе, окрашенном в психоделические цвета, по всей Америке, ловя приход под ЛСД. Пол выдал более невинную идею: его поездка будет волшебным путешествием в старом экскурсионном автобусе, как те, на которых его в детстве возили любоваться Фестивалем огней в Блэкпуле. А вместо обдолбанных хиппи с ним вместе поедут клоун, несколько чудаков, толстуха и карлик и конечно же Beatles, которые будут все время петь. Уже и несколько песен записаны!

И в понедельник 11 сентября большой роскошный желтый автобус, раскрашенный психоделическими картинками, с надписью MAGICAL MYSTERY TOUR, отправился из Лондона. Подобрав битлов по пути на запад Англии, он поехал дальше… в сопровождении целой вереницы автомобилей, что вытянулась на полмили — с журналистами, в числе которых был ваш покорный слуга, телевизионными командами и, само собой, фанатами, спешившими урвать последний кусочек веселья до конца причудливого «лета любви» в том славном 1967-м.

Пока их автобус вилял по извилистым дорогам, Джон сидел тихо — но лишь до тех пор, пока на второй день они не застряли в Девоне на узком мосту по дороге к деревушке Видекомб, славящейся своей ярмаркой, и пока Леннона не довели неотступные репортеры и фанаты, отчего он, соскочив с автобуса, сорвал с борта слова «MAGICAL MYSTERY TOUR». Даже когда Beatles только начинали гастролировать и надеялись привлечь к себе внимание, их было не столь легко опознать.

Обычно, когда звезда знает, что ее будут снимать, она пытается выглядеть привлекательно. Пол так и сделал — он изображал режиссера и носился туда-сюда в цветастой вязаной безрукавке с узором фэр-айл. А вот Джон поступил совершенно иначе, и к своему бурому в тонкую полоску костюму — «дембельской одежде» сороковых годов, — он иногда добавлял фетровую шляпу, так что больше всего походил на пройдоху-букмекера.

Идея фильма была неплоха — во всяком случае, прообраз идеи, каким он был где-то глубоко в голове у Пола, а может, и у Джона. Но у фильма не было ни сценария, ни продуманных персонажей, ни внятного сюжета, ни режиссера, ни продюсера. «Magical Mystery Tour» делался на коленке. То был прекрасный пример хипповских несбыточных грез, о чем Джордж Харрисон позже, подводя итоги, прекрасно скажет в «Антологии Beatles»: «В эпоху хиппи была одна проблема… все сидели и думали о великих идеях, но никто ничего не делал. А если делали, это почти всегда был провал. Идея была намного лучше, чем ее воплощение».

Beatles очень мало знали о создании фильмов, но очень много — о музыке. Неудивительно, что их в первую очередь интересовали песни для «Magic Mystery Tour», одна из которых, «I Am The Walrus», стала классическим хитом Леннона.

Ее форма пришла к нему тем самым летом, однажды днем, когда он сидел в своем саду с биографом Beatles Хантером Дэвисом и вдруг услышал, как в переулке неподалеку, оглашая округу двутональным воем сирены, проехала полицейская машина. Звук остался в его памяти и после того, как машина уехала. Он пошел к пианино, сыграл ноты, а затем записал их — на будущее. Строки приходили к нему несколько недель в виде литании образов, некоторые — в озарениях под ЛСД, а другие собирались воедино из воспоминаний о детских стишках. Наконец он собрал все это и принес в студию, к Джорджу Мартину, который тогда превзошел сам себя — соединил цепочку рваных мыслей с резкими изменениями темпа и экстравагантными оркестровками, подчинившими непокорные ноты. Это был их общий триумф, и Джон гордился тем, чего достиг, — даже если в этом была капелька хитринки и лукавства.

Тогда Леннон этого не признавал, но его все больше забавляло, как толковали его тексты фанаты Beatles. Прошло несколько лет, и он позволил миру проникнуть в свою тайну.

«В те дни я писал туманно, в стиле Дилана… а в его стихах можно усмотреть все что угодно, было бы желание… О прекрасных текстах песен Дилана больше говорят, чем там есть и когда-либо было. И о моих тоже… Дилану что угодно сходило с рук. Я подумал: да и я могу написать такое дерьмо. Просто сшиваешь пару-тройку образов, и зови это поэзией».

Источником вдохновения для «I Am The Walrus» было стихотворение «Морж и Плотник»[101], которое Мими читала ему в далеком детстве. Вряд ли тетушка могла вообразить, к чему приведут ее попытки познакомить юного племянника с английской литературой, приправленные ЛСД.

По иронии судьбы Джон, в отличие от «интеллигенции», которая, как он считал, переусердствовала в толковании текстов его песен, сам сделал совершенно обратное и не понял смысла изначальной истории. «Для меня то было просто классное стихотворение, — говорил он. — Мне и в голову не приходило, что Льюис Кэрролл высмеивал капитализм. Я ни на минуту не задумался, о чем там на самом деле говорится». Лишь после выхода пластинки он снова перечитал стихи и понял, что «Морж был плохим парнем, а Плотник — хорошим… Но ведь «Я — Плотник…» — это звучало бы совсем не так, правда?»

Другие люди могли видеть там глубину. Но не он. «Слова ничего не значили, — говорил он. — А люди делают столько выводов… Это просто смешно». На вопрос, что на самом деле означает его строчка «Я — человек-яйцо», он просто пожимал плечами: «Ну, могла быть «миска с пудингом». Какая разница? Это все чушь собачья».

И все же он был разочарован, когда «I Am The Walrus» на следующем сингле Beatles пошла на вторую сторону, а на первую поставили «Hello, Goodbye» Пола. Да, тяжело быть битлом, — особенно когда рядом кто-то настолько продуктивный и коммерчески мыслящий, как Пол Маккартни.

После Рождества Фредди с Полиной покинули Кенвуд, и Джон вскоре дал работникам Apple задание — найти тем квартиру в Брайтоне, подальше от любых преследований прессы. «Береги задницу, — советовал Джон отцу в письме. — В Брайтоне легионы педрил». Потом, слетав с Синтией на неделю в Марокко, Джон быстро вернулся в студию и записал новую песню — «Across the Universe». Он снова использовал двухтональную полицейскую сирену и очень этим гордился. «Это одна из моих лучших песен, — сказал он мне. — По-настоящему хорошая поэзия».

Он надеялся, что это будет следующий сингл, но другие битлы восторга не разделили и выбрали сочиненную Полом «Lady Madonna» — видимо, решили сделать ставку на старый добрый рок-н-ролл после плохого отклика на фильм «Magical Mystery Tour». Но когда на вторую сторону выбрали новую песню Джорджа «The Inner Light», Леннон сдался и предложил «Across The Universe» Всемирному фонду дикой природы для благотворительной пластинки по сбору средств. Beatles так и не смогли достойно ее записать. «Отвратно свели превосходную песню, — сетовал Джон. — Я был в такой печали!» Он будет в еще большей печали, когда Всемирный фонд дикой природы не сможет осознать, каким рогом изобилия может стать для них эта песня, — и не станет ее продвигать.

Прежде Джону не были свойственны причудливые поэтические формы — но необычной для него была и неослабевающая увлеченность Махариши. Вернувшись из Бангора, он недолго держал свой зарок от наркотиков, но, окунувшись в новую забаву, теперь стал ревностным пропагандистом трансцендентальной медитации. Медитация дает ему больше энергии — как он заявил Дэвиду Фросту в телеинтервью, — и он стал счастливей. И ему плевать, что скептически настроенная публика теперь смеется над битлами, а газетные всезнайки считают их легковерными. Он настаивал на том, что у Махариши Махеш Йоги есть ответы на все вопросы.

Подчиняясь чему-то вроде стадного инстинкта, ливерпульская четверка с женами и одной невестой — Пол и Джейн обручились на Рождество, — согласилась вылететь к йогу в Гималаи, а если точнее, в Ришикеш, в середине февраля 1968 года. Но перед этим в лондонском «Центре духовного возрождения» состоялась встреча с помощником Махариши. Синтия на нее тоже пошла. Та минута, когда они переступили порог, будет запечатлена в ее памяти на всю оставшуюся жизнь. В своей автобиографии она рассказывала об этом вот что: «Когда мы зашли в гостиную, я увидела, что в углу в кресле сидит японка, маленькая, вся в черном. Я сразу же догадалась, что это Йоко Оно, но, боже, что она здесь делает? Неужели Джон пригласил ее? Если так, то — зачем?»

Никаких объяснений не последовало. Йоко представилась, но не участвовала в беседе и сидела молча. Джон беседовал с помощником Махариши и другими битлами, а Йоко, казалось, не замечал. После встречи все стало еще более странным: Джон и Синтия отправились к своей машине, их водитель Лес Энтони открыл дверь, и Йоко прежде них забралась на сиденье. Как писала Синтия, даже Джон казался удивленным. Он спросил Йоко — может, ее подвезти? «Да, пожалуйста, — сказала та и назвала Энтони адрес возле Риджентс-парка, на Ганновер-гейт».

Они ехали в гробовом молчании. «До свидания, спасибо», — сказала Йоко, выходя из машины.

«Что это было, Джон?» — спросила Синтия, когда они поехали домой. Он сказал, что не знает, и больше ничего не объяснял. Она поняла, что его не стоит раздражать. Но казалось очевидным: он что-то недоговаривал.

Так и было: Джон не рассказывал Синтии, что несколько раз виделся с Йоко и в январе пригласил ее на Эбби-роуд, когда они записывали «Hey Bulldog». Услышанное не произвело на нее особого впечатления. «Почему вы всегда используете этот ритм? — спросила она битлов. — Почему не сделаете чего-то более сложного?» Джон смутился и, вероятно, немного разозлился. И все же раздражение не помешало ему пригласить ее в квартиру Нила, где, как он рассчитывал, они займутся сексом. Обычно, когда рок-кумир приводил девушку в квартиру, так все и случалось. Но Йоко была другой. Подход Леннона показался ей грубым, и она отвергла его.

Отказ лишь сделал ее более соблазнительной и загадочной. К следующему месяцу Леннон решил, что в Индию возьмет с собой и Синтию, и Йоко, но в последний миг растерял свой кураж. «Я не знал, как это сделать, — сказал он позже в интервью. — Вот и не сделал».

Ждала ли Йоко, что отправится в Индию, когда объявилась в «Центре духовного возрождения»? Видимо, да.

Прошло несколько дней, и Синтия наткнулась среди фанатской почты в Кенвуде на напечатанное на машинке письмо, в котором Йоко благодарила Джона за его терпение, писала, что думает о нем, и боялась, что больше никогда его не увидит. Это явно было уже не просто письмо от поклонницы, но на все расспросы Синтии Джон снова отмахнулся: мол, Йоко — это «сумасшедшая художница… которая хочет денег на всю свою авангардную хрень» — ну, или что-то вроде того.

Вряд ли Синтию это убедило. Но она уже много лет верила, что ее муж именно такой, каким она хочет его видеть.

И с такими мыслями Джон и Синтия собрали чемоданы, встретились с Джорджем и Патти в аэропорту Хитроу и отправились в Индию к Махариши, а через несколько дней за ними последовали Пол, Джейн, Ринго и Морин.

В Англии Джон мгновенно вернулся к наркотикам. Но гигантская махина, которой стали Beatles, должна была продолжать свой путь, и теперь, в отсутствие Брайана, ее главной движущей силой стали энергия Пола и его идеализм. Пол говорил мне тогда, что Apple, компания Beatles, «скорее похожа на западный коммунизм… Мы хотим создать совершенную деловую организацию… не только для нас, но и для общего блага…» И с этой целью они с Джоном стали планировать поездку в Нью-Йорк, где собирались публично объявить о своем новом предприятии.

Лед в отношениях Джона и Синтии на мгновение растаял, когда Джон на выходных сгонял в кислотный трип с Дереком Тейлором, новым пресс-секретарем битлов и примерным семьянином. Но когда Синтия спросила, может ли она поехать с ним в Нью-Йорк, холод тут же вернулся. Нет, сказал Джон, не может. Это деловая поездка, ему предстоит много работы, а еще нужно готовить новый альбом.

Так что вместо этого она приняла предложение отдохнуть две недели в Греции вместе с Дженни, сестрой Патти Бойд, Донованом и Алексом-волшебником, снова оставив Джулиана на попечении экономки Дот Джарлетт.

Когда Синтия уезжала в аэропорт, Джон лежал на кровати. «Он пребывал в том состоянии полутранса, которое я не раз уже у него наблюдала, поэтому едва повернул голову, чтобы попрощаться», — вспоминала она.

В Нью-Йорке Джон и Пол казались сверхделовыми. В костюме, чисто выбритый, Джон сидел на пресс-конференции рядом с Полом и мужественно отвечал на вопросы журналистов. «Мы хотим создать систему, где людям, желающим просто снять фильм… не нужно стоять на коленях в чьем-то там кабинете, — сказал Джон. — Нам не нужна груда золотых зубов в банковском сейфе!» В своем телеобращении он пригласил граждан США реализовывать свои творческие мечты с чеком от Apple.

Прислушалось ли нью-йоркское деловое сообщество к идеям западного коммунизма? Сомнительно. Всех просто сбила с толку эта сумасшедшая идея. Все, о чем говорили Джон и Пол, казалось совершенно непродуманным в деловом смысле — за исключением разве что Apple Records. Если их краткий визит и кончился чем хорошим, так только тем, что Пол снова повстречал фотографа Линду Истман, которая привлекла его годом раньше, на вечеринке по случаю выхода в свет пластинки «Sgt. Pepper».

Но когда после официального запуска компании был сделан следующий шаг и в лондонской андеграундной газете International Times разместили рекламу, призывавшую читателей присылать свои сценарии, песни, стихи, магнитные ленты, дизайнерские проекты одежды, изобретения, пьесы, электронику, романы и студийные записи, за несколько дней офис Apple на Уигмор-стрит был завален тысячами заявок, поданных с трепетной надеждой. Ни одна из них так никогда и не продвинулась дальше.

К тому времени Джон вернулся в Кенвуд, а Синтия еще была в Греции, и он пригласил Пита Шоттона перекантоваться. Тот уже не управлял бутиком Apple, а стал личным помощником Джона. И вот тогда, приняв ЛСД и догнавшись «косячками», они несколько часов играли вместе в студии на чердаке — записывались на магнитофон, так, хохмы ради, пока Пит не уснул. Джон так и не сомкнул глаз. На следующее утро друг нашел его в некоем волнении.

— Пит, — сказал Джон. — Хочу сказать тебе кое-что важное.

— Да?

— По ходу, я Христос.

Пит слышал странные вещи от приятеля и прежде, но ничего подобного не случалось. Но в той наркотической прострации он согласился с фантазией, подыграл и спросил: неужто человеку мало быть Джоном Ленноном?

— Да, мало, — сказал Джон и сразу решил, что должен обо всем поведать миру, а начнет с других битлов.

Пит сел за руль, и они отправились в Лондон, в офис Apple, где собрались ближайшие соратники — Пол, Джордж, Ринго, Нил и Дерек, — и Джон рассказал им о том, что осознал.

Они слушали спокойно, понимая, что Джон словил «приход», а потом согласились, что да, нужно об этом подумать. В конце концов, то был всего лишь наркоманский гон. А потом новоявленный мессия отправился обедать со своим другом Питом.

Вечером они вернулись домой — догнаться. Пит до смерти устал, но Джон все еще был на взводе и часов в десять заговорил про Йоко. «Пит, сюда бы женщину. Я позову одну, не возражаешь?» — так вспоминал Шоттон тот разговор в своих мемуарах.

Пит не возражал. И Джон позвонил Йоко. Было поздно, она была замужем, она была в Лондоне, ей пришлось бы ловить такси и ехать за двадцать миль, но она все равно приехала, а Пит дал Джону денег оплатить ее такси. Оказалось, Тони Кокс, ее муж, на несколько дней забрал их пятилетнюю дочь Кёко на юг Франции. Дот Джарлетт все еще сидела с Джулианом у себя дома.

Пит вспоминал, что Йоко казалась застенчивой и нервной, и после нескольких шутливых любезностей он ушел спать, предоставив Джону ее соблазнять. «Я не знал, что делать, — вспоминает Джон, — поэтому мы поднялись наверх, в мою студию, и я ставил ей все пленки, которые записал: весь авангард, какую-то комедийную песенку и немного электроники».

Похоже, ей понравилось то, что она услышала, ибо вскоре, приняв дозу ЛСД, они сделали совместную запись. «Мы начали в полночь, — рассказывал Джон в интервью Rolling Stone, хотя это, скорее всего, случилось намного позже, — а когда закончили, уже был рассвет», и они открыли окно, чтобы записать утренний птичий хор контрапунктом к голосу Йоко. «И тогда, на рассвете, — сказал он, — мы занялись любовью. Это было неимоверно прекрасно».

Пит встал тем утром рано и был удивлен, когда спустился вниз, а Джон сидел в халате и ел вареное яйцо. «Ну и как ночка? Повеселился?» — с пониманием спросил Пит, как делал всегда, когда его приятель проводил ночь с девушкой.

— Да, Пит. Это было невероятно, — прозвучал очень серьезный ответ. — А ты сегодня занят?

— Да нет, — ответил Пит.

— Тогда будь любезен, поезжай и найди нам с Йоко дом, — сказал Джон.

Он решил уйти от Синтии.

Несколько месяцев Джон был околдован Йоко. Теперь, когда они говорили не переставая, он узнавал, сколько у них общего, и сколько в них разного, и сколь многим в себе она была обязана своему детству, точно так же как он — своему.

Она объяснила ему, что имя «Йоко» означает «дитя того, кто за морем, вдали от дома», и хотя часть ее детских лет, так же как у него, прошла на фоне Второй мировой войны, их воспитание различалось, словно земля и небо.

Она родилась в Токио в 1933 году в семье богатых банкиров, гордившихся происхождением из древнего самурайского рода; мать ее была буддисткой, а отец — христианином. Первоначальное образование она получила дома, и гувернантка читала с ней как Библию, так и буддийские писания, а также обучала ее каллиграфии, музыке и японской культуре. Старшая из трех детей, как объяснила мне Йоко в своем первом интервью для британской газеты, она была «словно домашний зверек, которого кормят информацией». Все это, и в том числе нравственный кодекс того места и той эпохи, она ненавидела лютой ненавистью. «Бог всегда за всем наблюдал, и во всяком проступке, в каждой плохой мысли нужно было признаваться матери», — сказала она мне. По словам Йоко, мама ее была очень красивой, но далекой. Отец хотел быть концертным пианистом, но под давлением семьи ему пришлось заняться банковским делом. Вокруг царил дух подчинения догмам и правилам. Но это подчинение не распространялось на секс. Подрастая, она поняла, что у родителей свободный брак и у обоих есть любовники, с которыми она знакома. Ей это не казалось необычным. Позднее к внебрачному сексу она относилась совершенно спокойно и терпимо, без капли чувства вины.

Раннее детство Йоко, за исключением трех лет, когда ее отец управлял представительством Банка Японии в Нью-Йорке и семья присоединилась к нему, прошло по большей части в строгой культуре богатых японцев, где с нее сдували пылинки. Но, когда они вернулись в Японию в 1940 году, завершение детства совпало с войной. Отец тогда работал в банке в Ханое, а мать, спасая детей от бомб, что рушились на Токио, вывезла их в деревню. То были трудные времена, и Йоко говорила, что однажды ей пришлось выпрашивать еду. Правда ли это или небольшое приукрашивание — даже ее лучшие друзья признавали, что приукрасить она могла всегда, — неизвестно.

Когда война кончилась и Йоко вернулась в Токио, а ее отец приехал домой из Вьетнама, где более года считался пропавшим без вести в хаосе войны — так же, как отец Джона, когда ушел в море, — жизнь очень умной и волевой девочки быстро улучшилась. Вскоре Йоко вернулась в школу и, по некоторым источникам, училась в одном классе с сыном императора, принцем Ёси. Затем, после двух семестров в университете, семья поехала вслед за отцом — его снова назначили на должность в США. Они поселились в частном доме в Скарсдейле — зажиточном пригороде Нью-Йорка. В 1953 году Йоко поступила в либеральный частный Колледж Сары Лоуренс в Йонкерсе.

Интеллектуально искушенная и очень настойчивая, Йоко быстро обнаружила, что ее главные интересы лежат в сфере авангарда, и проводила в колледже все меньше времени, а в Нью-Йорке — все больше. В конце концов она бросила учебу, встретив молодого японского композитора Тоси Итиянаги, студента Джульярдской школы. Ее родители были против этих отношений, ибо семья Тоси занимала недостаточно высокое место в социальной иерархии, но пара поженилась в 1956 году — в тот год, когда Джон провалил школьные экзамены первого уровня сложности. Йоко было двадцать два и, по ее словам, в первую брачную ночь она была девственницей. Однако по словам ее биографа Джерри Хопкинса, некоторые из ее тогдашних знакомых считают это маловероятным.

Молодожены сняли лофт в Нижнем Вест-Сайде и с головой ушли в авангард. Йоко отправилась на лекции композитора-экспериментатора Джона Кейджа. Денег было впритык, да и родителей шокировал ее богемный образ жизни, поэтому она подрабатывала официанткой в ресторане макробиотической кухни или преподавала каллиграфию, и так изыскивала средства на свои ивенты[107], которые устраивала на чердаке.

На искусство Йоко сильно повлияла арт-группа Флюксус. Лидер Флюксуса, литовец Джордж Мачьюнас, — с которым у нее позже был роман, — описывал ее стиль как «смесь Спайка Джонса, гэгов, игр, водевиля, Джона Кейджа и Дюшана». Это было потешно, весело и, в стиле Йоко, «не завершено» — каждый, кто был на ее ивентах, мог стать частью происходящего. Она называла себя концептуалистом и придумывала инструкции для своих ивентов — пьесы, которые могли разыгрывать другие. Иными словами, она была скорее мыслителем, чем практиком.

Если она вообще получала какие-либо отзывы, они, как правило, были критическими, но критика и отвержение никогда ее не останавливали. Ее вера в себя была запредельной. Йоко всегда называла себя застенчивой, но ей лучше подошли бы такие характеристики, как «отчужденная» или «непробиваемая». Она была мастером саморекламы. Требовательная и чрезвычайно амбициозная, если Йоко и переживала из-за насмешек, то никогда этого не показывала. У нее всегда была мощнейшая броня.

По ее словам, у нее были романы во время брака, и в 1961 году она и Тоси, чья карьера продвигалась быстрее, разошлись. Потерпев неудачу в искусстве, лишенная каких-либо перспектив, она вернулась в Японию и устроила ивент в Токио, но снова не смогла привлечь к себе особого внимания. Вскоре после этого Йоко наглоталась снотворных и с согласия семьи и мужа оказалась в психиатрической клинике.

Однако как минимум одного человека она заинтриговала. То был американский кинорежиссер по имени Тони Кокс. Хотя они никогда не встречались, Кокс слышал об этой странной японской художнице и нашел ее в больнице. Кокс помог ее вызволить и какое-то время жил с Йоко и Тоси в Токио, но когда Йоко забеременела от Кокса, Тоси ушел. «Мой первый муж был очень добр», — говорила она. Он продолжил успешную карьеру в Японии как авангардный композитор.

После быстрого развода с Тоси Йоко вышла замуж за Кокса. Собственно, женились они дважды, и первый раз — незаконно, поскольку в то время она еще не развелась. Семья Йоко снова негодовала, но им пришлось наконец признать: их старшая дочь намерена делать все, что ей заблагорассудится.

Кёко, дочь Йоко и Кокса, родилась в Токио 8 августа 1963 года. Кокс сам принимал роды дома, после чего Йоко пришлось срочно везти в больницу. В это же самое время в Англии, в другой культурной вселенной, набирал силу ураган, который вскоре получит имя «битломания».

Роль матери не слишком пришлась Йоко по душе, ибо прервала ее работу. Так что практически всю заботу о младенце пришлось взять на себя Коксу. Он всеми силами поддерживал жену в продвижении ее искусства, но их отношения не всегда были легкими и безмятежными.

Несмотря на все ее усилия и яростную решимость, в Японии слава авангардной художницы ее так и не настигла, и в сентябре 1964 года Йоко вернулась в Нью-Йорк. Кокс и Кёко приехали к ней через несколько месяцев. До сих пор ее единственным реальным достижением была книга инструкций «Грейпфрут», которую она сама опубликовала в Японии. Из тех немногих, кто читал розданные ею экземпляры, некоторым показалось, что это просто сумасбродство шутки ради.

Самый большой фурор она произвела в Карнеги-холле, где устроила свой перформанс «Cut Piece»[108] — появилась на сцене в маленьком черном платье и приглашала зрителей, одного за другим, взять большие ножницы и отрезать по кусочку ее одежды. На это ушло немало времени, но в конце концов ее оставили в лифчике и трусах. Еще два взмаха ножниц рассекли бретельки бюстгальтера, и наконец кто-то отрезал застежку на спине. Бюстгальтер упал, Йоко прикрыла обнаженные груди. Мероприятие закончилось.

Она гордилась этим ивентом, однако же пресса молчала. В заголовки нью-йоркских газет не попал и ее следующий проект, «Bagism»[109], когда двое забирались в очень большой мешок, а зрителям оставалось лишь догадываться, что может происходить внутри. Больше всего на свете ей требовался покровитель, способный поддержать ее одержимость искусством, — кто-то по-настоящему богатый.

Затем, нежданно-негаданно, она получила приглашение на симпозиум в Лондоне под названием «Разрушение в искусстве». Кокс сперва не хотел туда ехать, но Йоко была непреклонна. Лондон был центром «свингующих шестидесятых» — культурной столицей музыки, искусства, моды, кино и театра. То был город, где ее наконец заметят и воспримут всерьез.

Вряд ли Йоко поведала Джону все эти подробности в первые недели их совместной жизни. Но, даже сделай она так, его бы это не остановило. Он был влюблен — и, как он сказал Питу, ему «наконец-то повстречался кто-то такой же чокнутый».

Казалось, Джон на миг утратил уверенность. Когда Синтия вернулась домой, проведя несколько дней у Дженни Бойд и жившего с той Алекса-волшебника, — который, по словам Син, безуспешно пытался к ней подкатить, — Йоко исчезла бесследно, и Джон вел себя как ни в чем не бывало. Когда Синтия спросила, что происходит между ним и Йоко, он ответил просто: «Ничего. Это не важно» — и избегал любых обсуждений. В ту ночь, по словам Синтии, они впервые за много месяцев занялись любовью.

Но вскоре холод вернулся. В мае у Синтии намечались семейные каникулы в Италии, в Пезаро, — с ее матерью, Джулианом, дядей и тетей. Она думала отменить их, но Джон заставил ее уехать. С учетом двух месяцев в Индии и греческих каникул, это был ее третий отпуск за квартал.

Разводы редко проходят в мире и согласии, но Джон вел себя некрасиво по любым стандартам. Он первым делом подал на Синтию в суд и потребовал развода сам, обвинив ее в измене с Роберто Бассанини, сыном владельцев отеля в Пезаро — того, где отдыхала Син. Потом отказался отвечать на ее звонки. Он просто вычеркнул из жизни и ее, и пятилетнего Джулиана.

Джон и Йоко сперва оставались в Кенвуде — Пит Шоттон так и не нашел им дом. Синтия с матерью поселились в свободной подвальной квартире Ринго на лондонской Монтегю-сквер. Но Йоко жить не могла без города, вскоре ей стало скучно на окраине, в Суррее, и они обменялись домами: Джон и Йоко перебрались на Монтегю-сквер, а Синтия с матерью и сыном вернулись в Кенвуд. Как всегда, Джон бросил большую часть своей одежды и вещей.

Скоро уехал и Пит Шоттон. Когда Джон попросил его прибраться в квартире на Монтегю — они с Йоко были слишком заняты, — Шоттон сорвался. Йоко окружал ореол надменности, и Пит не мог понять, чем она, мать ее, занята — помимо того, что весь день висит на Джоне. «Ты за кого, черт возьми, меня держишь? — орал он на Джона, о чем сам напишет позже. — Эй, я Пит Шоттон! Помнишь меня? Я не убираю твой гребаный дом! Я не нанимался стирать тебе подштанники и складывать трусы твоей девчонки! С меня хватит! Я ухожу!»

Сперва Джон настаивал на том, чтобы все переговоры о разводе вели адвокаты, но в конце концов согласился на личную встречу с Синтией в Кенвуде. Син думала, они поговорят наедине, но Джон приехал с Йоко. Оба были с головы до ног одеты в черное.

Исхудавший, напряженный, Леннон перешел прямо к делу.

— Зачем ты хотела меня видеть? — резко спросил он, словно незнакомец, и сел. Йоко села с ним рядом.

— Разве нельзя сделать все это по-другому, лучше? — спросила Синтия. — Я никогда не изменяла тебе, и ты прекрасно это знаешь.

— Ай, Син, брось это дерьмо. Тоже мне невинный цветочек, — со злостью бросил Джон, перейдя из обороны в нападение.

Он стал допрашивать ее о Бассанини и молодом американце, с которым она дружески болтала в Ришикеше. Синтии вдруг вспомнилась та свирепая ревность, которую он проявлял еще в колледже, стоило ей лишь заговорить с другим мальчиком.

В какой-то момент беседы Йоко вышла в кухню за стаканом воды, где получила гневную отповедь от матери Синтии с общим лейтмотивом: «Неужели вам ни капельки не стыдно?!» Нет, Йоко не стыдилась. Она смотрела на мир иначе.

Джон тоже смотрел иначе. Он неожиданно прервал встречу, на ходу бросил «пока» Джулиану, который весь разговор болтался на кухне, вернулся вместе с Йоко в машину, и их увезли.

Прошло несколько месяцев. Обвинение в том, что Синтия совершила измену, отозвали, и дело о разводе продолжалось на основании неоспоренной измены Джона с Йоко. До развода Леннон изъявил желание поговорить с женой лишь еще один раз — о деньгах.

«Мое последнее слово — семьдесят пять тысяч, — сказал он ей по телефону, как вспоминала Синтия. — Считай, что сорвала джек-пот, и прекрати ныть. Большего ты все равно не стоишь».

Все, кто знал Джона, знали и о том, что порой он мог быть бессердечным. Но все равно трудно понять, почему он говорил так с женщиной, которую когда-то любил до умопомрачения — ведь он знал, что, отрекаясь от нее сейчас, полностью меняет ее жизнь и перспективы.

Синтию привело в замешательство то, что ее впервые лишили той щедрости, какую Леннон обычно изливал на всех вокруг. Он никогда не волновался о деньгах. Питу Шоттону он дал денег, чтобы купить, помимо прочего, небольшой супермаркет; не особо близкий приятель по колледжу получил дом; Алексу-волшебнику Джон подарил «ягуар»; Йоко же получала все, чего душа пожелает, чтобы продвигать ее художественную карьеру. И, хотя причиной развода была неверность Джона, именно адвокаты Синтии должны были бороться за ее права. В итоге они сошлись на ста тысячах фунтов (более 1,5 млн фунтов стерлингов в наши дни), а еще столько же переходило Джулиану, когда тому исполнится двадцать один. Для Синтии в то время это была большая сумма, но для Джона — не особо значительная.

Впрочем, он лишь наполовину узаконил смену своих любовных привязанностей. Как только покончили с разводом, Джон возжелал жениться на Йоко. Но та все еще была замужем за Тони Коксом, ныне считавшим, что его оставили в дураках.

Кокс одобрял то, что Йоко преследует Джона, но лишь как мецената, ради искусства. Он не ожидал, что она сбежит с битлом — хотя, зная ее столь хорошо, он вполне мог представить такой поворот событий.

Дэн Рихтер, старый друг Йоко, работавший на Джона и Йоко с 1969 по 1973 год, в своей книге «The Dream Is Over»[113] объяснил: Кокс был уверен, что Йоко многим ему обязана. «Он вытащил ее из психбольницы в Японии, он поддерживал ее на плаву, собирал деньги для ее выставок… занимался продвижением в прессе, находил спонсоров для ее фильмов, брал кредиты в банках…» А теперь она бросила его ради богатого и знаменитого парня, который мог сделать для нее гораздо больше.

Брак Коксов всегда строился на карьере Йоко, и он, как и эта карьера, порой бывал нестабильным. Йоко сделала поистине обезоруживающее признание, заявив, что отчасти видела в Тони лишь своего агента. Впрочем, казалось, именно потеря роли агента раздражала рогоносца Кокса превыше всего.

Решением, как это часто бывает, стали деньги. У Кокса их не было, зато были очень существенные долги, в том числе неоплаченная рента за особняк на Ганновер-гейт. Джон, напротив, был невероятно богат. Все проблемы уладились словно по мановению волшебной палочки, когда Джон передал Коксу 40 000 фунтов стерлингов на погашение долгов, а также купил ему и его новой подружке авиабилеты на Виргинские острова, где тот мог быстро развестись с Йоко. Опеку над дочерью разведенная пара согласилась разделить.

В итоге замена одной жены на другую обошлась Джону примерно в 150 000 фунтов (на наши деньги чуть меньше 2,4 млн фунтов стерлингов), но для него каждый пенни из этой суммы стоил того. Он был не просто влюблен в Йоко — он был ею околдован. Не имело значения, что сотрудники Apple считали ее тираншей, и справедливо; «Бесцеремонная баба, — вспоминал кто-то из них. — Ни капли скромности». Не имело для него значения и то, что Пол и Джордж возмущались ее присутствием в студии в рабочие часы, хотя у них на то были все основания: какими бы ни были многочисленные таланты Йоко, умение понимать и создавать популярную музыку к их числу и близко не относилось.

Джона все это совершенно не волновало. Йоко в его глазах была самой умной женщиной из всех, кого он когда-либо встречал, и очень красивой — словно нечто среднее между ним и его матерью, как он писал тете Харриет и дяде Норману, и еще у них было «одинаковое чувство юмора». Это было особенно важно. На большинстве снимков тех лет Йоко выглядит мрачно. Но они с Джоном часто смеялись вместе, когда он ласково поддразнивал ее. Он видел те ее стороны, которых в упор не замечали недоброжелатели.

Добиваться того, чтобы Йоко оценили как художницу, прославлять ее гениальность, которую видел лишь он, и представлять ее всем как вторую половину собственной личности — такой к концу 1968 года стала главная цель Джона Леннона в жизни. Но как он мог это сделать? Что привлечет наибольшее внимание общественности?

И у него появилась идея. Легкоосуществимая — и не требующая особых затрат. Пригласив Тони Брэмуэлла из Apple в квартиру на Монтегю-сквер, Леннон попросил его установить освещение и камеру на штативе с механизмом задержки времени, а затем уйти, пока они с Йоко сделают несколько фотографий. А затем, в обстановке строжайшей секретности, они проявили пленку.

Результатом стали черно-белые фотографии: на одной Джон и Йоко стоят вместе, совершенно голые, лицом к камере, а на другой они же, снятые со спины, оглядываются через плечо. Эти образы и украсили обе стороны конверта их первой совместной пластинки, вышедшей под официальным названием «Unfinished Music № 1: Two Virgins»[116].

Другие битлы, персонал и друзья, увидев фотографии, только вздохнули — а вслед за этим долго качали головами и не раз посмеивались. Призадумался даже сам Джон. «Признаю, я был слегка в шоке, когда мы получили фотографии, — сказал он. — В жизни не видел свой «болт» на пластинке. Да я его даже на снимке не видел. Я подумал: «Мать честная, это что за хрен с болтом наружу?»»

Однако это того стоило, ибо «какой тут вой подняли несогласные! Это действительно снесло им крышу… Пол часами читал мне нотации и все твердил как попугай: «Нет, это правда необходимо?»». Пол видел в этих снимках еще один необъяснимый саботаж образа Beatles. Но, храня верность группе, он никогда не говорил об этом на публике.

Конечно, большинство газет сразу обвинили Йоко, но у той была своя версия, о которой она поведала мне однажды вечером на Эбби-роуд в октябре 1968 года, когда в соседней комнате Джон и Джордж Мартин сводили «Cry Baby Cry».

«Знаю, некоторые, возможно, думают: «Ах, это Йоко, девушка, снявшая «Задницы», уговорила Джона на такое», но это было не так, — сказала она. — И не думаю, что мои «Задницы» его вдохновили. Знаю, некоторые сочтут, мол, у меня фетиш. Но когда мы снимали фильм, я так стеснялась, что никогда даже не заходила в ту комнату, где шли съемки».

По правде говоря, она даже не думала, что Джон вообще смотрел ее «Задницы». «Он услышал запись моего голоса на пленке и сказал: «О, это должно стать пластинкой!» — и еще сказал, что на конверте должна быть я. Обнаженная. Не знаю, почему он так сказал. Наверное, просто подумал, что это будет эффектно. В то время он даже не знал меня близко. Но как бы там ни было, он прислал мне рисунок — там была я, обнаженная, и меня это ужасно смутило. Но когда мы решили сделать пластинку, то подумали, что должны оба быть на конверте. Обнаженными… Это так красиво. В этой фотографии нет ничего непристойного. На самом деле мы очень застенчивы и консервативны. Мы бы первыми смутились, пригласи нас кто на нудистскую вечеринку».

Реакция публики вряд ли могла удивить Джона — ну разве что свирепость, которую породила фотография, когда сэр Эдвард Локвуд, председатель правления звукозаписывающей компании, в бешенстве заявил, что EMI, с которой Джон, как один из битлов, заключил контракт, никогда в жизни не примет участия ни в выпуске, ни в распространении пластинки с таким конвертом. В отличие от Йоко Локвуд находил ее именно непристойной. Что до Мими, та была в ярости, когда прочитала, что ее племянник «выставляет себя на обозрение».

Тех, кто знал Джона, сильнее всего удивило не столько то, что он показывал себя голым, сколько то, что на обложке с ним была обнаженная Йоко. Сам он мог встречаться со многими женщинами, но в серьезных отношениях им всегда управляла сексуальная ревность.

Когда они сошлись, он заставил Йоко написать список всех мужчин, с которыми та спала прежде, а затем — как рассказывал мне — составил для нее список всех своих мимолетных увлечений вплоть до девушек в Ливерпуле, о которых даже Синтия знать не знала.

Но этим все не кончилось. «Джон хотел видеть меня рядом все время», — рассказывала Йоко. В студии на Эбби-роуд он даже заставлял ее ходить с ним в уборную. «Джон боялся, что если я останусь в студии, где много других мужчин, то могу убежать с одним из них», — шутила она. Другие предположили, что парочка во время сессий могла скрываться в уборной и по другой причине. Но все же, как бы то ни было: почему человек, по природе своей ревнивый и неуверенный, опубликовал фотографию своей обнаженной возлюбленной на весь честной мир?

И точно так же озадачивает то, как он не предвидел и не понял, насколько плохой отклик Йоко начинала вызывать среди фанатов и широкой публики. Для него, «потерянного в сиянии любви», Йоко была спасительницей. Она освободила его из тюрьмы, в которую превратились и его брак, и Beatles. Но для публики она стала воплощать в себе разрушение. И это чувство только усилилось, когда в октябре стало известно, что, хотя оба все еще состояли в браке с другими, Йоко уже была беременна от Джона.

На протяжении большей части шестидесятых Beatles сияли словно солнышко. Они были самым знаменитым экспортным продуктом Великобритании. Их любили миллионы, от мала до велика. «When I’m Sixty-Four» стала едва ли не гимном в домах престарелых, а «Yellow Submarine» разучивали по складам в детских садах. Они не были просто рок-группой — рок-групп хватало. К 1968 году они стали стержнем, вокруг которого вращалась львиная доля культурной активности эпохи, — и призмой, сквозь которую видело себя все поколение молодых англичан.

Но теперь они росли и расходились все дальше, и Джон ввел в группу странную, «таинственную, сумасшедшую, недоступную пониманию японскую леди», которая называла себя художницей, и делала что-то непонятное в мешках, и сняла фильм о задницах, и увела Джона у жены… Фанатам не нравилось то, что они читали в газетах. И им не нравилась Йоко. Но Джон был собой, и это означало только одно: теперь он защищал ее еще решительней.

Таблоидная лихорадка длилась несколько недель. У Йоко случился выкидыш. Джон в серии интервью, когда речь заходила о конверте альбома «Two Virgins», выказывал надменное отношение — мол, «я выше всего этого». «Мы намеренно не делали красивое фото, — сказал он, — и не выставляли свет, лишь бы выглядеть сексуально или приятно… Мы использовали самое прямое, самое нелестное фото, и тем показали, что мы люди… Мы действительно чувствовали себя как два девственника, потому что были влюблены…»

Что до нападок лично на него, ему было все равно. «Просто из-за кусочка обнаженного тела люди теперь думают, будто я — эксцентричный извращенец. Нет никакого позора в появлении голым… Полагаю, проблема в том, что я испортил свой образ… Люди хотят видеть меня милым и приятным. Но я в жизни таким не был. Даже в школе меня звали «ох, этот Леннон!». Никто никогда не думал, что я мягкий и пушистый».

Джон просто не был готов. Прошло всего 11 недель после того, как они закончили запись «White Album», и с тех пор он ничего не писал. Но тем не менее во второй день января 1969 года в холодной Твикенхемской киностудии Beatles репетировали перед кинокамерами песни для очередного альбома, предварительно названного «Get Back» — по новой песне Пола.

Не очень ясно, почему они так срочно вернулись на работу — ну разве что трудоголик Пол считал, что группа останется вместе, только если будет играть вместе. Возможно, лучше было бы взять отпуск на полгода, а то и год, и ждать вдохновения. Или, как здраво предложил Джордж, разойтись и делать сольные альбомы, а затем вновь собраться вместе — тогда, когда им этого по-настоящему захочется. Но с момента встречи с Брайаном Эпстайном главным в их жизни был тяжелый труд: каждый год — новый альбом, а то и два, и четыре сингла. И вот они снова возвращались к ежедневной битловской рутине. Ожидалось, что они будут яркими и креативными независимо от того, в каком они настроении, — именно такую планку они сами себе установили.

Они обсуждали всевозможные идеи на следующий год. Например, отыграть три ночи в концертном зале «Раундхаус» в лондонском Чок-фарм и чтобы BBC сняла про их концерт фильм (конечно, BBC такая идея не могла не понравиться). Затем явились сумасшедшие планы выступить на фоне египетских пирамид, или при свете факелов в римском амфитеатре в Тунисе, или на океанском лайнере… В конце концов, они же Beatles! Им можно все! «Мою душу греет мысль сделать это в дурдоме», — с кривой усмешкой бросил Джон.

Но пока что они с помощью режиссера Майкла Линдсей-Хогга собирались вновь явить себя публике живьем: пару недель порепетировать, а затем записать новый альбом прямо перед камерами — показать поклонникам, как им весело работать вместе, играть друг другу новые песни, душевно исполнять старые рок-н-ролльные номера. Проблема крылась в том, что им не было весело работать вместе. Как показали беспристрастные документальные съемки Линдсей-Хогга, беззаботные битловские деньки давно прошли.

В смонтированный фильм пробьется лишь малая доля отснятого и записанного материала, но сохранилось не менее сорока часов записей — как студийных сессий, так и разговоров в перерывах между песнями. И из них ясно видно: и Пола, и Джорджа по-прежнему чрезвычайно напрягало неизменное присутствие Йоко, вечно желавшей высказать свое мнение о том, что Beatles должны делать и чего не должны, — причем не только на сессиях звукозаписи, но и на заседаниях совета директоров. Джон всегда был самым болтливым из группы, но теперь иногда казалось, что отныне за него говорит она, а он просто слушал и кивал.

Пол буквально ходил на цыпочках, прекрасно зная, что может случиться, если он или кто-либо другой пожалуется слишком громко. «Есть только два пути, — слышим мы, как он делится мыслями с Джорджем. — Первый — сражаться, попытаться вернуть четверку битлов без Йоко и попросить ее тихо сидеть на заседаниях совета директоров. Второй — просто принять ее как данность, ведь Джон не порвет с ней ради нас. Он перегибает палку. Но он всегда перегибает палку. Если дойдет до противостояния — Йоко или Beatles, — Джон выберет Йоко, а нам просто скажет: «Ладно, увидимся». И это не в наших интересах. Лет через пятьдесят будет смешно, если люди скажут, что Йоко развалила Beatles, усевшись на усилок».

Но дело было не только в Йоко. Битлы не подготовились к записи нового альбома. Они спорили и насчет аранжировок, и насчет песен, и Джон часто жаловался, что Пол не дал ему времени написать ни одной новой песни. Позже он скажет журналистам: «То были самые жалкие сессии… Мы просто не могли начать, поймать волну… Музыка так не делается — в восемь утра, бог знает где, с какой-то левой толпой с камерами, с этими цветными прожекторами… Я все время ходил обкуренный, и мне было плевать на все…»

Ну, не совсем на все. Он был озабочен достаточно, чтобы наехать на Джорджа Мартина со словами: «Так, Джордж, на этот раз нам не нужен твой дерьмовый продакшен. Это будет честная пластинка, понял? Не хочу этих твоих перезаписей и твоего долбаного монтажа!» Это особенно уязвило Мартина, ведь именно Джон некогда настаивал на его «дерьмовом продакшене» — в первую очередь, например, на записи «Strawberry Fields Forever».

Тем не менее насчет этих сессий он был прав. Они были жалкими. И Пол, уже сочинивший для альбома три своих самых знаменитых хита — «Get Back», «Let It Be» и «The Long And Winding Road», — был явно раздражен творческим бесплодием коллеги.

— Ты что, еще ничего не написал? — слышим мы его вопрос Джону.

— Нет.

— Мы вылетим в трубу.

— Пол, я всегда лучше всего работаю, когда меня припрут к стенке. Я напишу. В воскресенье, — отвечает Джон.

— Ну, надеюсь, родишь, — отвечает Пол.

— Родишь-погодишь, был такой рокер, Сэмми-мамин-малыш, — отшучивается Джон, снова начиная играть словами.

Пол больше ничего не мог сказать. Он просто наблюдал, как Джон возвращается к Йоко. «Сдается мне, как скончался мистер Эпстайн, так между нами словно черная кошка пробежала, — весьма формально высказывает он Джорджу и Ринго. — Видно, нам нужен большой папочка, который скажет: «Ребятки, уже девять утра, пора! Оставьте девочек дома!»»

Но Джон не собирался оставлять эту девочку дома. Пол, может, и чувствовал, будто знает, как лучше для Beatles, и все еще был уверен, что «группе лучше, когда все вместе». Но Джон, ныне равнодушный к тандему Леннон — Маккартни, не слушал уже ничего.

Пол пошутил, что с нетерпением ждет, когда старый друг устроит представление «в черном мешке на той недельке», и продолжил работать — указывал другим битлам, как, по его мнению, им следует играть его песни. В конце концов переклинило Джорджа, и на съемочной площадке разразился скандал. Соло-гитарист дал всем понять: его заколебали эти «визгливые потуги» Йоко. «Все, свидимся в клубах», — сказал он остальным, вышел и поехал в Ливерпуль. Для записи альбома и съемок фильма, которые и так уже шли со скрипом, это создало серьезную проблему. Когда в прошлом году ушел Ринго, его место на время занял Пол, неплохой барабанщик. Но ни Джон, ни Пол даже думать не могли сыграть за Джорджа партии соло-гитары.

За последние несколько лет Леннон и Харрисон сблизились. И на словах Джон даже сочувствовал гитаристу, убежденному в том, что его ставят ниже двух верховных сочинителей Beatles. «Это его неизлечимая, терзающая рана, — откровенничает он с Йоко. — Только в этом году он понял, кто он на самом деле и сколько дерьма мы ему сделали». Но магнитные ленты ясно показывают: отсутствие Джорджа его не волновало. «Уйдет так уйдет, — говорит он. — Если вернется, продолжим, как будто ничего не произошло… Не вернется к понедельнику или вторнику, попросим Эрика Клэптона».

Для него концепция Beatles уже изменилась. «Не думаю, что Beatles вращаются вокруг одной четверки», — говорит он в какой-то момент, и подозревают, что рядом была одна только Йоко.

Дни на Твикенхемской студии шли своим чередом. В один из них Джон и Йоко развлекали съемочную группу, танцуя вальс, а в другой день Йоко непрестанно стонала, словно заблудший дух: «Джон… Джон… Джон… Джон», так маниакально и так настойчиво, что даже Ринго, обычно спокойный, сказал им обоим прямо в глаза: «По ходу, вы совсем кукухой поехали. Оба».

Через две недели все они были по горло сыты Твикенхемом и согласились вернуться в штаб-квартиру Apple на Сэвил-роу. Там к ним присоединился Джордж с новой песней «I, Me, Mine» и заявил: «Если вам не нравится, мне плевать». Они сказали, что песня им очень нравится и они ее непременно запишут.

Конечно запишут — вот только где? Алекс-волшебник обещал им современную, «с иголочки», студию звукозаписи и взял на нее деньги. Но он ничего не построил, ибо не знал как. Если собрать воедино все рассказы очевидцев, картина выходит такой: он поставил древний осциллятор на пару досок и приделал несколько маленьких колонок по периметру стен в подвале с отвратной звукоизоляцией. Наверное, в ту минуту даже Джон наконец-то прозрел. Это он привел Алекса-волшебника, и это его снова развели, как малыша.

По словам Харрисона, студия «была самой большой катастрофой всех времен». Алекс Мардас «расхаживал по ней в белом халате, словно какой-то аптекарь… но и понятия не имел, что делает». Джордж Мартин просто окаменел.

После такого Алекс-волшебник в Apple не задержался. Когда техники EMI с Эбби-роуд сорвали его оборудование и под руководством Мартина установили свою собственную переносную систему, Beatles вернулись к работе. По любезному приглашению Джорджа к ним присоединился клавишник Билли Престон.

Запись пластинки заняла чуть больше недели, и съемочная группа толпилась вокруг битлов в маленькой студии, но фильм больше не назывался «Get Back». Как оказалось, ему лучше подходило название одной из новых песен Пола, «Let It Be»[118]. Никто уже не говорил о том, чтобы снимать концовку в римском амфитеатре в Тунисе. Во-первых, «Ринго не поедет за границу», — сказал Пол. Во-вторых, все четверо битлов просто хотели как можно скорей закончить горький опыт. И тогда у режиссера Майкла Линдсей-Хогга появилась идея.

30 января 1969 года, вскоре после полудня, в отдел новостей газеты Evening Standard посыпались телефонные звонки. Их переводили на меня. «С крыши здания на Сэвил-роу слышен дикий грохот», — пришел первый отчет, за которым вскоре последовали звонки от взволнованных офисных работников, которые распознали в «грохоте» игру Beatles. Сообщалось, что битлы играют на крыше своего особняка XVIII века, имеющего статус архитектурного памятника, и их голоса и звуки гитар разносятся далеко за пределы Мейфэра.

Люди высовывались из офисных окон, бросали пишущие машинки, чтобы присоединиться к другим, выбегавшим из магазинов на соседней Риджент-стрит, и спешили собраться на участке тротуара у Сэвил-роу, 3, слушая, как в вышине, над ними, дают бесплатный концерт битлы. В окружении персонала и нескольких друзей Джон в меховой шубе, Джордж в накидке из каракуля, Ринго в чем-то оранжевом и Пол, отрастивший густую черную бороду, в темном костюме и белой рубашке апаш, — играли на быстро сколоченной сцене размером немногим больше, чем в клубе «Кэверн».

Они не особенно хотели играть. День выдался холодный и пасмурный, настроение у них было так себе. Но Линдсей-Хогг сумел их убедить: если полиция позволит им нарушать общественное спокойствие хотя бы полчаса, у него будет достаточно материала, чтобы закончить фильм эффектным последним рывком и положить конец всей этой несчастной затее, о которой они уже жалели. Впервые за несколько месяцев Йоко не висла на Джоне, а укрылась у дымохода. Это были Beatles, просто Beatles, и они играли вместе, как группа, — так же, как в свои самые первые дни.

Пол исполнил «Get Back» и «One After 909», Джон спел «Don’t Let Me Down», и никто из них ни о чем особенном не думал, разве что как бы побыстрее со всем разделаться. Но пленка с этим фильмом станет одним из самых запоминающихся моментов их пути. В то время никто из них этого не понимал, но они в последний раз играли вместе на публике… ну, почти на публике. «Спасибо всем большое, надеюсь, мы прошли прослушивание», — сказал Джон, когда приехала полиция и сессия завершилась. Это была самая прекрасная завершающая реплика, на какую только можно было надеяться. Они действительно прошли прослушивание. Да, он всегда находил что сказать.

Что касается их альбома, то ни битлы, ни Джордж Мартин не хотели возиться с музыкой бог знает сколько, и все пленки отдали ассистенту EMI Глину Джонсу, чтобы посмотреть, сможет ли он свести это в достойную пластинку. Спешить было некуда. Монтаж фильма, который должен выйти вместе с пластинкой, займет целый год, и кто знал, где они к этому времени окажутся?

Джону нравились журналисты, и они его тоже любили, ведь больше всего он обожал поговорить. В 1969 году между звездой и интервьюером еще не стояли баррикады из пресс-агентов, и, когда слава и успех во многом зависели от появления в газетах и журналах, мировые знаменитости с радостью шли на контакт. Джон всегда был более чем открытым и приятным собеседником для тех работников пера, которым доверял. Его фразы словно сами собой звучали как готовые газетные заголовки, и он, возможно, не всегда беспокоился о строгой точности, но его цветастые версии событий были как будто созданы для цитирования.

Именно в таком настроении он давал в Твикенхемской киностудии интервью Рэю Коулману, редактору журнала Melody Maker, которого знал с тех пор, как Beatles приехали в Лондон в 1963 году. Все началось как обычная беседа о съемках, но, когда его спросили, будто бы вскользь, доволен ли он тем, как все складывается в Apple, он просто не мог сдержаться. Он признал, что четверке музыкантов без менеджерского опыта нелегко управлять многомиллионной компанией и всеми ее ответвлениями, и финансовые проблемы были не за горами.

Джон сказал, что у битлов не было и половины тех денег, обладание которыми им приписывала молва. Для управления Apple требовался разум дельца. «То изначально был воздушный замок, — признался он. — Мы все делали неправильно… Нужна новая метла, и многим придется уйти… Если так продолжится, мы все разоримся за полгода».

По большей части это было правдой. Beatles были богаты, но деньги Apple ежедневно расточались на аттракционы небывалой щедрости и дорогие проекты, никогда не приносившие плодов. По сути, в Apple отсутствовала мощная управленческая структура, способная объяснить, как, например, новенький «мерседес» мог просто взять и исчезнуть, — да, слухи об этом ходили на Сэвил-роу в 1969 году.

С другой стороны, одно направление Apple, в котором Beatles по-настоящему разбирались, а именно — звукозаписывающая компания, оказалось чрезвычайно успешным. Хотя все пленки, присланные питавшими надежды поклонниками, отправились на свалку, но тем временем Мэри Хопкин, протеже Пола, исполнила суперхит «Those Were The Days», администратор Мэл Эванс привел группу Badfinger, а Питер Эшер заключил контракт с Джеймсом Тейлором на его первый альбом. Еще вышли пластинки группы Modern Jazz Quartet и драматическая кантата Джона Тавенера «The Whale» — предложение, исходившее, кто бы мог подумать, от Ринго. Вероятно, все, что требовалось Apple, — это снизить ожидания, сосредоточиться на музыке и нанять благоразумного и рассудительного управленца, с которым могла бы договориться четверка совладельцев компании. Но с управленцами вышла неувязка. У битлов было несколько вариантов, но все потенциальные кандидаты, к которым они обращались, уже имели хорошую работу.

И тут в Нью-Йорке человек по имени Аллен Клейн прочитал интервью Джона журналу Melody Maker, истолковал его как крик о помощи, которого давно ждал, и без промедления вылетел в Лондон.

Клейн уже был менеджером группы The Rolling Stones. Среди тех, с кем он работал, были Бобби Дарин, Сэм Кук, Конни Фрэнсис и The Dave Clark Five. Он был умным юристом и превосходным бухгалтером, и сказать, что он знаком со сферой звукозаписи, — значило бы преуменьшить его заслуги. Но в то же время нельзя утверждать, будто его повсеместно любили или хотя бы ему доверяли. Прежде он безуспешно пытался вырвать Beatles из хватки Брайана Эпстайна, а теперь, через Мика Джаггера, устроил встречу в лондонской гостинице Dorchester с Джоном… ну и конечно же с Йоко.

Джону он понравился с первого взгляда, и Леннон уверил себя, что у них есть нечто общее. Клейн, маленький, коренастый, пробивался наверх тяжелой дорогой. Он родился в Нью-Джерси. Когда ему было четыре, его мама умерла от рака — и Клейна отправили в детский дом. Окончив среднюю школу, он добровольно записался в армию США, позже воспользовался «биллем о джи-ай»[119] и отправился в университет, где изучал бухучет. Цифрами он владел мастерски и произвел впечатление на Джона, постоянно набрасывая расчеты в блокноте, лежавшем под рукой, — так он доказывал свои утверждения. Но особенно Джона поразило то, что Клейн прекрасно знал его песни.

«Он не только знал мои работы и мои стихи. Он понимал их, — сразу же стал рассказывать всем Джон. — Он знал о нас абсолютно всё, каждую чертову мелочь… Он дьявольски проницателен, и парень, который знал меня так хорошо, даже со мной не встречаясь, — вот такой человек и должен за мной присматривать».

Леннон снова поддался порыву души. Он видел в Клейне свой собственный романтизированный образ — мальчик из простой семьи, оставшийся без матери, своими усилиями поднявшийся наверх и бросивший вызов снобам из правящей верхушки. В случае Клейна вызов состоял в том, что он ставил под сомнение бухгалтерские приемы американских звукозаписывающих компаний и разрабатывал независимые схемы, способные устроить революцию в этой сфере. В Нью-Йорке у него была репутация бойца, который и правда умеет делать деньги для своих клиентов, но, возможно, слишком много берет для себя. Но это Джона не волновало. Он пообещал Клейну, что завтра же поговорит с остальными ребятами.

Он поговорил. Джордж и Ринго проявили интерес. Пол был возмущен. Он считал, что Beatles должны представлять Ли Истман, отец Линды, первоклассный музыкальный юрист, и его сын Джон Истман. Истманам не нравился Клейн, и это было взаимно. В социальном плане их разделяла пропасть.

Beatles разделились на два лагеря: в одном — Пол и Истманы; в другом — Джон, Джордж, Ринго и Клейн. И пока длилась эта битва за главенство, клин, вбитый Йоко между Ленноном и Маккартни с первых дней ее появления, входил все глубже. Обе стороны имели веские причины для неприязни. Пол не доверял Клейну и считал, что его условие о пятой части дохода Beatles теперь, когда они настолько знамениты, было просто верхом жадности. Джон же считал, что если ими станут управлять отец и брат девушки Пола, то в любом внутреннем споре у Маккартни окажется более сильная поддержка, чем у него, Ринго и Джорджа.

Да, повторим: у обеих сторон были свои аргументы. В любом разумном мире Beatles просто бы прекратили конфликт и поискали бы другого менеджера, способного уладить их проблемы, — такого, который бы устроил всех. Но мир Beatles не всегда был разумным.

В течение нескольких следующих недель Истманы и Клейн пытались работать вместе в запутанной сети противоречивых финансовых интересов и дел, в которых участвовали NEMS, Triumph Investment, Northern Songs, ATV Music, EMI; компания Клейна ABKCO Records; компания Истманов; Apple — и до кучи Британская налоговая служба. Но скоро это стало невозможно. Когда Пола на совете директоров Apple вынудили согласиться с общим решением, по которому бизнес-менеджером группы становился Клейн, от злости он заскрежетал зубами. Маккартни заявил, что Клейн мог говорить за Apple, но не за него. За него будет говорить Ли Истман.

Неудивительно, что 12 марта, когда Пол и Линда Истман сочетались браком в бюро регистрации лондонского района Мэрилебон, никого из битлов не пригласили. Он надеялся сохранить свадьбу в секрете, но какие уж тут секреты — сотни поклонников, в основном девочки и девушки, ломанулись на событие толпой.

Джон, прознавший об этом, когда ехал с Йоко навестить Мими в Сэндбэнкс, воспринял новость как вызов. Если Пол это сделал, значит, он тоже это сделает, разве что без толпы фанатов! И как только Тони Кокс дал Йоко развод, Питеру Брауну было поручено найти спокойное место для немедленного бракосочетания.

Интересно, что Джон, женившийся на Синтии лишь потому, что был вынужден, эту свою свадьбу хотел сыграть гораздо сильнее, нежели того хотела Йоко. Она ценила идею женской независимости, наслаждалась своей свободой и недвусмысленно заявляла, что первые два раза не хотела выходить замуж. И ребенка она не особо хотела, чего тоже не скрывала. Теперь дело шло к третьему браку, но Йоко гадала: а нужно ли ей это? «Мне не особенно нравилась идея снова ограничить себя одним мужчиной», — расскажет она впоследствии биографу Филипу Норману.

У Джона таких сомнений не было. И всякий раз, когда его поступки и порывистые решения того периода вызывают недоумение, на него нужно смотреть как на человека, влюбленного до одури.

Было и кое-что еще. Женитьба на Йоко, по ощущению Джона, приобщала его к авангардной интеллигенции. Синтия была посредственным иллюстратором из художественного колледжа. Йоко же в глазах Джона была то, что надо. С ней он был уже не просто рок-певцом, пусть даже из самой известной группы в мире. Он, как и она, был художником, и стал постоянно использовать это слово, когда говорил о себе.

В первые дни успеха Beatles его всегда немного смущали малолетние фанатки. Но теперь ему нравилось, что его поклонницы — студентки университетов, и он был в восторге, когда сопровождал Йоко в Кембридж на один из ее ивентов. В школе он валял дурака, развлекал толпу, наслаждался ролью классного шута, и серьезное образование, которого так желала для него Мими, пошло побоку. Теперь Йоко, художница, что училась в колледже Сары Лоуренс, интеллектуалка и эрудитка из Нью-Йорка, помогала ему продвинуться к социальному статусу, который позволял рассматривать все его чудачества как проявления гениальности. Еще бы ему не хотеть жениться на ней. Она помогала ему переизобретать себя и свою жизнь. Он начинал все с нуля.

Сначала его манила идея свадьбы на океанском лайнере, где их мог поженить капитан, но выяснилось, что нет доступных кают, и он стал продумывать церемонию бракосочетания на пароме, идущем во Францию через Ла-Манш. Это тоже было невозможно. Решение подсказал Питер Браун. Джон и Йоко могли пожениться в Гибралтаре. Расположенный на южной оконечности Пиренейского полуострова Гибралтар с 1713 года является заморской территорией Великобритании. Поскольку юридически это часть Соединенного Королевства, от них не требовалось вида на жительство и подобных документов.

И вот Йоко в коротком белом платье, большой шляпе и больших солнцезащитных очках и Джон в белом костюме и теннисных туфлях были доставлены в Гибралтар на частном самолете и направились прямо в британское консульство, где секретарь сочетал их браком. Час спустя они снова сели на самолет и улетели в Париж — город, который Джон всегда считал воплощением романтики.

«В интеллектуальном плане мы, конечно, не верим в брак. Но никто не любит лишь интеллектуально», — заявил Джон репортеру по прибытии. Йоко смотрела на это гораздо менее романтично. «Мы собираемся сделать вместе множество хеппенингов и ивентов, — сказала она, — и этот брак является одним из них. Мы планируем большой хеппенинг». И через пару дней в Париже новобрачные сели в «роллс-ройс» Джона и помчались проводить свой медовый месяц в амстердамский отель Hilton.

Сама идея медового месяца традиционно заключалась в том, что молодожены проводят первую неделю брака в постели, наслаждаясь тем, что до сих пор было запретно или, по крайней мере, совершалось тайком. Но в этом смысле «медовые дни» Джона и Йоко наступили на месяцы раньше, о чем Джон говорил так: «Мы были либо в студии, либо в постели».

Их медовый месяц в Амстердаме был совсем другим. Целую неделю пара сидела бок о бок в постели в полосатых пижамах, в ворохе цветов, посреди рисованных плакатов, провозглашавших «Постельный мир» и «Волосатый мир», — и приглашала репортеров прийти и послушать, как они поддерживают мир во всем мире.

Джон выражал это так: «Мы с Йоко решили: раз все, что мы сделаем, непременно будет в газетах, то мы используем это… для рекламы мира…» Марши и демонстрации, говорил он, подходили для тридцатых годов, но сегодня нужны иные методы. «Продавай, продавай, продавай… Хочешь мира — продавай его публике, как продают мыло». В газетах была ««война… война… война…». Так давайте изменим это — и хоть ненадолго увидим в заголовках «мир… мир… мир…»».

Это было благородное чувство, и ему было все равно, посмеются ли над ними люди. И да, насмешки не заставили себя ждать. «Мы с Йоко готовы стать клоунами на весь мир, если это пойдет на пользу», — ответил на это он.

На следующей неделе Ленноны вылетели в Вену, где по телевидению показывали фильм, режиссерами и продюсерами которого они выступили. Фильм назывался «Rape»[120] — синема верите[121], документалка, в которой съемочная команда выбирала девушку в Лондоне, вроде как наугад, и следовала за ней, снимая на камеру, как та все больше боится. Тут чувствовались отголоски того, как пресса преследовала Beatles. Но кино предсказывало появление мира, в котором слежка папарацци могла стать частью событий, способных довести женщину до смерти. Только вспомните принцессу Диану, которой 28 лет спустя предстояло погибнуть в автокатастрофе в парижском тоннеле, — за ней на бешеной скорости неслись папарацци, думавшие только о том, как не отстать от ее машины.

Фильм мог дать множество тем для дискуссий, но для его продвижения Джон и Йоко решили использовать очередное «мешкование» — они залезли в огроменный мешок, из которого на пресс-конференции отвечали на вопросы. И большую часть заголовков, что было неизбежно, захватили не фильм и не его тема, а именно мешок.

Уже привычными становились слухи о том, что некоторые комментаторы — обычно весьма разумные люди — в кулуарах интересуются, не сошел ли Джон с ума. Так озадачивали некоторые его поступки. Его облик совершенно изменился — худое, осунувшееся лицо, белые костюмы, длинные волосы, борода… Но когда однажды, во время интервью, я намекнул, что его теперь называют «полоумным Джоном», ему это понравилось. «Да, я такой и есть. Полоумный Джон».

Роль битла к тому времени стала для Джона лишь подработкой, и это хорошо показывает один факт. В конце мая 1969 года он появился в Канаде вместе с Йоко. Он хотел отправиться в США на борту корабля Queen Elizabeth[123], взяв с собой съемочную группу из двух человек. Но в Саутгемптоне, где был пришвартован корабль, ему сообщили, что его запрос на американскую визу отклонен — ибо в Великобритании он в прошлом году попал под суд за хранение наркотиков. Тогда Леннон сперва выбрал Багамские острова, из-за их близости к американскому побережью, но затем передумал и поехал устраивать свой новый «постельный протест» в Монреаль. И пока американские журналисты выстраивались в очередь, чтобы взять у него интервью, они с Йоко день за днем говорили, сидя в постели в номере 1742 в отеле Queen Elizabeth.

На протяжении 1969 года по всей Америке прокатилась волна студенческих протестов против войны во Вьетнаме, по поводу чего Джон дал, пожалуй, на удивление мягкий отклик, — мол, студентам следует вести себя ответственно и мирно в столкновениях с полицией. «Я говорю только одно: дайте миру шанс», — подведет он итог многих бесед.

Это должна быть песня, сказала Йоко. Через пару дней, когда местный канадский продюсер Андре Перри привез в его гостиничный номер магнитофон и микрофоны, эта строка и стала песней — в форме «Give Peace A Chance»[124]. Запись много времени не заняла. Им помогли: Томми Смотерс играл на второй акустической гитаре, кто-то хлопал дверью шкафа, держа постоянный ритм, и пела целая команда — диджей Мюррей «Кей», прибывший по такому случаю из Нью-Йорка, и певица Петула Кларк, были там Тимоти и Розмари Лири, разные журналисты и канадский филиал храма Радха-Кришны… в общем, объединенными усилиями восьмитактовый напев был возведен в классический гимн протеста. Джон, одетый в белую пижаму, пел прямо в постели.

Интервью с Джоном и Йоко, возможно, получили широкое освещение в прессе, но настоящим подарком, который Джон сделал движению за мир, была именно песня «Give Peace A Chance», мгновенно ставшая хитом. Она сближала людей. Ее распевали толпы на антивоенных маршах во многих странах. И не имело значения, что позже производитель пластинок, стремясь усилить звук, тайком добавил к записи больше голосов, чем было изначально; или что между припевами Джон нес какую-то белиберду; или что в ней упоминалась masturbation[125] — а в опубликованном тексте песни появилась mastication[126], ибо посыл песни было слишком важен, чтобы рисковать тем, что ее могут запретить на радио из-за шуточной отсылки к онанизму… Важно то, что песня в девяти английских словах и паре-тройке аккордов выразила единый духовный порыв миллионов людей.

Джон блестяще умел создавать чеканные лозунги и соединять их с простейшей музыкой. И «Give Peace A Chance», вышедшая как сингл Plastic Ono Band, станет его первым творением за пределами Beatles.

А ведь не собирался он этого говорить! В Торонто, беседуя с Эриком Клэптоном, он мельком упомянул, что подумывал оставить Beatles; еще он сказал Аллену Клейну — только попросил не упоминать об этом при других битлах. Но когда на встрече Пол стал излагать свои планы, Леннон просто не смог сдержаться — слова вырвались сами собой. Пол вспоминал, что в тот день он был в шоке. Из всей четверки он был самым большим фанатом Beatles. А еще он почти всю жизнь был битлом и больше ничем не занимался — ну разве что в школу ходил — и, несмотря на все тревожные сигналы в поведении Джона, в упор ничего не видел. Ринго не особо удивился, а когда сказали Джорджу, у того просто камень с души упал — наконец-то разрыв раскрылся!

Раскрылся, да не весь. Клейн настоял на том, чтобы не выносить решение Джона на публику не только до выхода «Abbey Road» — тот должен был состояться через несколько дней, — но и до следующей весны, когда предстоял выход фильма и пластинки «Let It Be». Полу это казалось отсрочкой: он хорошо знал, что Джон часто противоречил сам себе и мог передумать. Был велик шанс, что он передумает. В конце концов, кто мог бы по доброй воле уйти из Beatles? Это бессмысленно!

Но для Джона в этом был смысл. Пусть объявления и не прозвучало, но он теперь чувствовал, что уже свободен от обязанностей битла. И пока Маккартни занимался продвижением «Abbey Road» и опровергал жуткий слух «Пол мертв!», который зародился в Америке и долго муссировался в прессе, Джон вместе с ни на шаг не отходящей Йоко занял просторную студийную комнату в Apple и бросился в водоворот разнообразных, бессвязных, а порой и явно ошибочных деяний.

Например, он заказал серию литографий по своим рисункам, изображавшим их с Йоко, а еще следил за тем, как монтируют его монреальское «постельное видео» и концерт во имя мира в Торонто, а еще помог родителям человека по имени Джеймс Хэнретти. Хэнретти повесили за нашумевшее убийство на трассе А6, совершенное в 1962 году, и его родители, уверенные в невиновности сына, пришли к Джону и просили помощи в открытии нового официального расследования, чтобы обелить имя сына. Тронутый их отчаянием, Джон согласился финансировать фильм об «ужасной ошибке правосудия». В ошибках правосудия он конечно же разбирался не больше, чем первый встречный, — и фильм в итоге так никогда и не сняли. Но его слава и боевой задор начали превращать его в магнит для отчаявшихся. Он выразил это по-другому. Когда мольбы — помогите, дайте денег! — полились на него дождем, он сказал мне: «Я был цирковой блохой. А теперь я — костыль для прокаженных мира».

Роль эта подходила мальчику, «всегда встававшему на сторону слабых», как заметила Мими. Но чтобы чувствовать себя в этой роли по-настоящему свободно, Джон посчитал необходимым добровольно отречься от одной из наград, дарованных правящей элитой. То был орден кавалера Британской империи, который ему вместе с другими битлами вручила в 1965 году королева. В то время он смутился, а теперь в избавлении от награды видел способ явить грядущему миру семидесятых нового Джона Леннона.

Он отправил Леса Энтони, своего водителя, в Сэндбэнкс — забрать медаль с каминной полки Мими, — и написал короткое письмо королеве. Оно гласило:

Новый год Ленноны встречали по-семейному в арендованном фермерском доме в Ольборге на севере Дании, в компании с Тони Коксом — бывшим мужем Йоко, его новой женой Мелиндой и Кёко, о которой заботился Кокс. Должно быть, им там понравилось, хотя бы отчасти, — раз уж они провели там больше трех недель. Но позже они почти никогда не упоминали об этих новогодних каникулах, разве только рассказывали смешные истории о том, что встретили там людей, веривших в летающие тарелки.

С тех пор как они видели Кокса в последний раз, тот «обрел Бога», стал выступать против наркотиков, алкоголя и сигарет, — должно быть, тот Новый год стал для Джона более трезвым, чем обычно, — и теперь был связан с группой, называвшей себя «Предвестники». Один из «предвестников» уговорил Джона попробовать бросить курить под гипнозом, но это не сработало, как и попытка заставить Леннона вспомнить прошлую жизнь. Сработали ножницы в руках местной крестьянской девушки, которая прямо в амбаре быстро остригла длинные волосы Джона и Йоко. В мире Джона-и-Йоко то, что делал один, делал и другой. В ритуальном смысле казалось, что оба начинают новое десятилетие с чистого листа. Джон с подстриженными волосами выглядел лучше, Йоко — не очень. Это ее беспокоило.

В минувшем сентябре в Торонто Джон увлекся идеей бесплатного рок-фестиваля во имя мира, который планировался там в июле следующего года. Но когда организаторы вылетели в Данию на переговоры и Джон понял, что проект не будет совершенно бесплатным, ибо билеты будут стоить по доллару, он рассердился. «Бесплатный — значит бесплатный!» — настаивал он и теперь волновался, что некоторых устроителей влечет не мир, а прибыль. А когда «Предвестники» заговорили о том, как полетят с Джоном и Йоко на фестиваль в машине с психомоторным двигателем, а на мероприятии высадятся летающие тарелки… ему хватило. «Там один божился, будто был на летающей тарелке, — делился впечатлениями Джон улыбаясь. — Но мы все гадали… если он весь такой духовный, чего ж он такой жиртрест?»

Он отозвал свое имя из проекта, и они с Йоко вернулись в Англию с обрезанными волосами в белом полиэтиленовом пакете. Кёко осталась с отцом, Тони Коксом, — тот уже не мог отдать ее на попечение пары наркоманов.

В том датском январе, возможно, были некоторые странные моменты, но, по крайней мере, это означало, что Леннона не было в Англии, когда в Мейфэре, в Лондонской художественной галерее на Бонд-стрит, открылась выставка его литографий. Открыта она была недолго. После того как офицеры в штатском смешались с гостями на вечернем приеме с шампанским, на следующее утро пришли уже полицейские в форме, провели три часа, изучая рисунки, конфисковали восемь — в том числе один, изображавший мастурбирующую Йоко, — и предъявили владельцам галереи обвинения в соответствии с Законом о непристойных публикациях. Неудивительно, что в прессе поднялся шум, и, хотя обвинения впоследствии были сняты, вся эта суета чудесным образом подняла ценность рисунков. Первоначально они продавались по цене в 41 фунт стерлингов (100 долларов), а сегодня оцениваются на аукционах в 10 000 фунтов стерлингов (14 500 долларов) за каждый.

Джон оставался равнодушным к шумихе и к тому, что полиция «арестовала пару-тройку бумажек». «Это смешно», — сказал он. Игнорируя насмешки прессы, он решил, что пришло время для нового сингла Plastic Ono Band. Леннон назвал его «Instant Karma!», сочинил и записал за один день, пригласив в качестве соло-гитариста Джорджа Харрисона, а в качестве продюсера — Фила Спектора, старого друга Аллена Клейна. Нет, то не был классический Леннон, хотя очень похожая последовательность аккордов звучала в «All You Need Is Love». Но песня вышла веселой и разбитной, в ней слышались отзвуки пятидесятых, гулкие барабаны и бас, а припев можно было распевать хором. В США она разойдется тиражом более чем в миллион копий, и Джон будет продвигать ее в Великобритании и споет в прямом эфире на BBC-TV в шоу «Top Of The Pops»[135], а Йоко будет сидеть с завязанными глазами и вязать — смысл этого действа публика поймет не сразу.

Но в те дни не сразу поймут и то, зачем Джон отдал их с Йоко срезанные волосы Майклу де Фрейтасу в «Блэк-хаус» в обмен на окровавленные шорты, якобы принадлежавшие Мухаммеду Али. Тем из нас, кто это видел, эти шорты казались просто дичайшей фальшивкой.

Снова навис призрак героина. Йоко была беременна, и ее госпитализировали с осложнениями в частную лондонскую клинику на Харли-стрит, где Джону выделили отдельную кровать в ее палате. Однажды в субботу, во второй половине дня — я тогда как раз их навещал — появился де Фрейтас с другом. Они принесли большой чемодан, внутри которого был подарок — большой полиэтиленовый пакет, набитый марихуаной. Даже Джон был удивлен его размером.

Но тогда у де Фрейтаса были основания для благодарности. Он ждал суда по обвинению в грабеже и вымогательстве, а Джон внес за него залог. Всего пару лет тому назад де Фрейтас отсидел восемь месяцев по другому обвинению; будущее его, вероятно, выглядело туманным, и неудивительно, что через несколько месяцев он покинул «Блэк-хаус», бежал от правосудия и улетел на Тринидад.

Тогда показалось, что Джон в последний раз слышит о человеке, мечтавшем возглавить революцию под именем Майкл Икс. Но, как потом выяснилось, это был еще не конец истории.

Но для меня тот день в лондонской клинике запомнился не визитом де Фрейтаса и его приятеля, а кое-чем другим. Джон всегда был очень осторожен и никогда не признавал вслух, будто он или Йоко пробовали тяжелые наркотики, — ни перед кем вне круга людей, которые, как он знал, тоже их принимали. Я, например, об этом не знал. Так что было неожиданно, когда до появления де Фрейтаса медсестра делала Йоко инъекцию, и Джон внезапно воскликнул: «Подождите, она наркоманка!» Он боялся за Йоко, и защитный покров, который он всегда держал вокруг нее и ее репутации, был мгновенно сорван.

Один лишь его облик на фотографии, помещенной на задней обложке книги, — стальной отлив седых кудрей и ровный загар — говорил о том, что сорокашестилетний Артур Янов просто создан для карьеры психотерапевта в Западном Голливуде. Он напомнил Джону Джеффа Чандлера — и, под стать своей внешности, обладал харизмой, а может быть, даже властностью.

Они несколько раз созвонились, и Джон попал на крючок. Ему все еще был запрещен въезд в США, так что он пока не мог приехать на консультацию к Янову в Калифорнию. Но Янов понимал, что поймал крупную рыбу, и приехал к нему сам — с женой Вивиан, тоже психотерапевтом, и детьми. Он остановился в шикарной гостинице Inn On The Park на лондонской Парк-лейн, и обоих каждый день возили в Титтенхёрст-парк на сеансы. Джон с Яновом проводили их в студии звукозаписи, которая все еще строилась в задней части дома, а Йоко — в их спальне. Йоко по-прежнему делала все, что делал Джон.

По сути техника Янова заключалась в том, чтобы заставить пациентов вернуться в детство и пережить эмоциональную боль, будь то потеря, отвержение, расставание, нехватка любви или что-то еще — что, по его словам, было причиной невроза. Джон для подобной терапии был эталонным образцом. Мало того что отец его бросил, а затем, по словам Мими, попросил выбрать между ним и матерью, так еще и мать его отдала, а любимый дядя умер. Потом он пережил смерть матери, а следом, несколько лет спустя, — смерть Стюарта, лучшего друга. И еще он винил себя в том, что показал Брайану Эпстайну таблетки и наблюдал за тем, как его менеджер из-за наркотиков утрачивает власть над собственной жизнью…

Джон, конечно, много что мог рассказать Янову — и, как истинный Джон Леннон, ничего не таил. О чем он говорил? О сексе в своей жизни? О стыдливом подростковом влечении к матери, которая вела себя с ним как подружка? О барменшах и стриптизершах в Гамбурге, о групповушках битлов, о своих внебрачных связях? А когда говорил о сексе, упоминал ли он о Брайане? О своей импотенции с Синтией к концу их брака? О диких припадках ревности, о внутреннем конфликте, вызванном решением опубликовать эротические литографии Йоко? Сорок страниц в книге Янова посвящены сексу, и можно не сомневаться, что эту главу Джон прочел от корки до корки, после чего перешел к дальнейшим разделам — «Страх и гнев» и «Наркотики и зависимость». Не встречаясь с ним, Янов как будто создал готовый «Путеводитель по Джону Леннону». Неудивительно, что Джон вручил мне экземпляр книги. Как и во всех его страстных увлечениях, он жаждал делиться со всеми.

Первичная терапия в Лондоне длилась три недели, — у Янова были клиенты в Лос-Анджелесе, которыми он не мог пренебрегать дольше. Но Джон нуждался в продолжении терапии… Слава и деньги решают многое. С помощью своих адвокатов Джон смог получить кратковременную визу в США «для прохождения лечения», и в июле 1970 года они с Йоко арендовали дом в Бель-Эйр и полетели продолжать сеансы в клинике Янова в Лос-Анджелесе.

Сперва все шло хорошо, но постепенно, когда Леннонам предложили перейти к групповой терапии, блеск Янова начал тускнеть. И когда психотерапевт попросил снять групповые сеансы с участием пары на пленку, Джон отказался продолжать. Последнее, чего ему не хватало, — это записать на пленку, как он кричит до одури, корчась на полу у психотерапевта.

Как прежде Махариши, или даже как Алекс-волшебник, Янов, якобы способный исцелить его неврозы, теперь стал еще одним лжепророком, а то и просто «треплом». И, поскольку его виза и так уже закончилась, Джон — конечно же вместе с Йоко — вернулся в Англию. Янов считал, что его самому знаменитому клиенту нужны еще месяцы терапии. Джон решил: нет, с него хватит. Он получил то, что ему было нужно.

Джон умел быть благодарным и не забывать друзей. И он чувствовал, что должен сказать большое спасибо Янну Веннеру, издателю Rolling Stone, который верно и преданно его поддерживал, пока другие журналисты яростно терзали «Двух девственников» и распад Beatles. Так что в начале декабря 1970 года они с Йоко прорекламировали в Нью-Йорке свою новую пластинку — юристы усмотрели в этом повод получить еще одну краткосрочную визу в США — и дали Rolling Stone пространное интервью, в которое вошла фотосессия у юной Энни Лейбовиц. Кое-что из того, что прозвучало в тот день, он часто упоминал в личных беседах, с просьбами «только это не для печати, ладно?». Но в той долгой иконоборческой речи, опубликованной в Rolling Stone, он снял с себя все запреты.

Конечно, он, в своем духе, многое преувеличил. Даже он не мог «трахнуть миллион цыпочек»; и правда, ну неужели он искренне полагал, что «творение Йоко про задницы» было «столь же важно, как «Sgt. Pepper»»? Но таким был Джон. Когда он был настроен продать пластинку, гиперболы бурлили, и, отдавая должное Rolling Stone, стоит сказать: никогда еще ни с одной рок-группы так не срывали покровы. С присущим ему политическим прагматизмом Джон рассчитывал, что после выхода журнала увидит свои фразы на первых полосах мировых газет. И ему это удалось.

Однако у этого «выплеска» была и эгоистичная сторона. Возможно, он, развенчивая легенду о Beatles, поведал о своих гастрольных «подвигах» просто из желания очистить совесть. Но когда он рассказывал об «оргиях», о гастролях, «подобных «Сатирикону» Феллини»… он ведь говорил не только о себе — он же был там не один! И если жены и спутницы других битлов и их команды и имели сомнения насчет того, что творили в отъезде их мальчики, теперь никаких сомнений не осталось. Он хоть когда-нибудь придерживал коней? Думал о ранах, которые мог нанести? Или героин притупил его чувства, как он позже признается сам?

Если не считать визиты с Beatles, это был его первый раз в Нью-Йорке, городе, который он прозвал «местами боевой славы» Йоко, и он сразу почувствовал себя как дома, но слегка робел, когда она привела его в Гринвич-Виллидж и представила своим старым друзьям-авангардистам. В Лондоне знакомства устраивал главным образом Джон, но в Нью-Йорке путь в «продвинутое искусство» прокладывала Йоко. Как сказал их ассистент Дэн Рихтер: «Джон хотел быть крутым, хотел, чтобы с ним считались… не просто как с рок-звездой, а с чем-то большим. Йоко была его проводником, его контрамаркой… Он постоянно пытался стать более утонченным».

Один из путей к этому, как начал верить Джон, лежал в создании кинофильмов. «Задницы» Йоко вызвали мини-скандал, и теперь оба планировали сделать сиквел. Его озаглавили «Up Your Legs Forever»[142], и самая младшая подчиненная Аллена Клейна, двадцатилетняя Мэй Пэнг, связалась и со звездными друзьями пары, и с незвездными, и со всеми, с кем только могла, и попросила их встретиться в небольшой студии, где снимут их голые ноги. Она нашла 364 с половиной пары ног — Энди Уорхол, согласившись присоединиться к проекту, тем самым подвигнул на то и других, в том числе актера Джорджа Сигала, писателя Тома Вулфа, самого Клейна и кого-то с искусственной ногой. Смысл фильма так никогда и не прояснился, но он чрезвычайно веселил Джона.

Йоко была из ранних феминисток, и Джон, ныне бывший при ней (да, они поменялись ролями), все больше проявлял рвение неофита и все чаще говорил об эксплуатации женщин — и это могло бы войти в конфликт с задумкой их очередного фильма под названием «Fly»[143]. Но, очевидно, не вошло. Идея этого фильма заключалась в том, чтобы экстремально крупным планом снимать муху, ползающую по обнаженному телу молодой женщины. Они просмотрели нескольких моделей и выбрали одну, со сценическим псевдонимом Вирджиния Ласт — которая, похоже, снималась укуренной в хлам. Наверное, Йоко считала, что зрителей настолько поглотят мушиные странствия, что они поначалу и не заметят, где именно находится муха. Ну, может быть…

Съемки, насколько известно, проходили непросто. Сперва девушку обмазали медом, чтобы привлечь муху и не дать ей улететь. Не сработало. Тогда решили обрызгать насекомое угарным газом, в надежде, что муха проснется и поползет. Так тоже не вышло. Мух непрестанно меняли. И Джон, стоявший рядом с женой, всецело преданный, смотрел, как по настоянию Йоко муху посадили на большой палец девушки. Потом на грудь. Потом на…

Тут оператор, Стив Гебхардт, отступил. «Я не могу этого сделать», — сказал он. И Йоко сама посадила ее туда.

Дэн Рихтер рассказывал о съемке сцены в книге «И кончилась мечта»: «Почти целые сутки… обдолбанные мухи… ползали по голой Вирджинии Ласт… от холмов ее грудей до темной впадины лона».

Запись «Imagine» началась в почти достроенных студиях Титтенхёрст-парка в июне 1971 года. Джон и Йоко значились в качестве продюсеров наряду с Филом Спектором, который в первый же день привел к ним укуренного в хлам Денниса Хоппера, кинозвезду. Роль продюсера стала для Йоко весьма заметным продвижением, ибо ее опыт в студийной работе был минимален — впрочем, это не мешало ей указывать опытнейшим музыкантам, как тем играть. Джордж Харрисон согласился сыграть партии соло-гитары и прийти, когда потребуется. Место ударника занял Алан Уайт, которому вскоре предстояло присоединиться к Yes. Клаус Форман снова играл на басу, а на клавишных был Ники Хопкинс.

На пластинке десять дорожек, и некоторые из песен, которые Джон выбрал для своего второго сольного альбома, нельзя было назвать новинками. «Jealous Guy» была переделкой песни, сочиненной им в Индии, а «Gimme Some Truth» битлы пытались записать еще на сессиях «Let It Be». В целом пластинка являла собой сочетание стилей, и на этот раз он действительно пытался «сделать чертово варьете» — или, по крайней мере, хоть что-то популярное. Песню «Oh Yoko!» EMI даже хотели сделать синглом. Но споры разгорелись насчет двух других песен. Одной из них была «How Do You Sleep?» в стиле соул.

Отношения с Полом ухудшились несколько месяцев тому назад, когда прежний коллега-соавтор решил обратиться в Высокий суд с ходатайством о ликвидации Beatles. И еще Джон не очень хорошо воспринял несколько подколок на пластинке Пола «Ram». «Too many people going underground… too many people preaching practices»[146], — пел Пол. Да, это было глупо, но не столь уж серьезно.

А вот ответ Джона был полон злобы. Он сиял от восторга, когда играл на пианино «How Do You Sleep?» и пел ее Джорджу Харрисону. Это запечатлено в рекламном документальном фильме «Gimme Some Truth: The Making of John Lennon’s Imagine Album»[147]. «Это гадкая песня, — слышим мы его слова. — Думай гадко».

То была недобрая песня. «A pretty face may last a year or two, but pretty soon they’ll see what you can do»[148], — гласила одна строка, а в другой предполагалось, что единственная достойная песня, которую Пол написал в одиночку, — это «Yesterday». Были и другие обидные слова, и Пол, услышав такое, справедливо оскорбился. Все могло быть намного хуже, если бы Аллен Клейн не объяснил Джону, что тот рискует подставиться под очень опасное обвинение в клевете, если не изменит одну строку. И Леннон ее изменил.

Это было неприятно. А еще это раскрыло истинные цели Джона, показав, сколь сильно он продолжает завидовать и привлекательной внешности Пола, и еще сильнее — его дару сочинять мелодии. И в то же время неуместная колкость насчет Линды — что та, мол, главенствует в доме Маккартни, — была глубоко ироничной. Если у кого-то из битлов и была жена-командирша, так это у самого Леннона.

Девять лет спустя он сожалел о тексте этой песне. «Просто вырвалось, — говорил он. — На самом деле я не чувствовал такой злости… Я использовал все это для песни… и свое негодование, и уход из Beatles, и отношения с Полом». То было довольно слабое оправдание. Не стань заглавная песня с пластинки его самым коммерчески успешным произведением за всю жизнь, возможно, именно «How Do You Sleep?» запомнилась бы больше всех дорожек на пластинке. Однако песню «Imagine» ничто не могло превзойти. Литания братской любви поймала момент — и в том году, и на много лет вперед. Музыка и слова пришли быстро и были вдохновлены, как сказал Джон, «инструкциями» из книги Йоко «Грейпфрут», которые начинались со слова «представьте…».

«Представьте золотую рыбку, плывущую по небу…» — такой была одна из инструкций. Из этого Джон создал: «Imagine there’s no heaven, it’s easy if you try…»[149] Песня была, по его словам, направлена «против религии, против условностей, против капитализма, только сахарком посыпана, вот все ее и любят». Под «сахарком» он имел в виду красивую мелодию и почти церковное звучание рояля. Ее записали быстро, всего с трех дублей, и вторую версию выбрали для пластинки.

Он знал, что создал нечто особенное. Но всегда хорошо услышать мнение другого. И через несколько недель, сразу после того, как завершилась работа над пластинкой, он отвел меня в их с Йоко спальню и поставил несколько песен на ацетатной пластинке.

Он начал с «Gimme Some Truth».

— Вот это, — сказал он, — будет новый сингл.

Я попытался это скрыть, но песня меня не впечатлила. Она звучала напыщенной тирадой. Явно не хит.

— А что на другой стороне? — спросил я.

Джон перевернул ацетатную пластинку и поставил «Imagine».

— Первая сторона, — сказал я, когда все закончилось. — Несомненно.

Джон посмотрел на Йоко, сидевшую на кровати:

— Йоко, Рэй говорит, на сингл нужно отдать «Imagine».

— О, прекрасно, — сказала она. — Мне тоже нравится.

Они даже и намеком не показали, что все это время знали, какая песня окажется на первой стороне и что альбом назовут «Imagine». Видимо, Джон хотел проверить собственную правоту на ком-то, кто не участвовал в записи.

Фильм, сделанный во время сессий, удручает и заставляет краснеть от стыда: там есть инсценировки с Джоном и Йоко, которые в ковбойских шляпах и плащах бегают по саду, притворяясь, в духе попсовых видеоклипов, будто они друг друга потеряли. Но он восхитительно приоткрывает некоторые черты характера Джона — то, сколь быстро тот принимает решения, когда работает в студии; то, сколь он резок и нетерпелив, когда портачит звукорежиссер; и, напротив, насколько он терпелив, когда его прерывает Йоко.

Но в фильме есть что-то еще, что не планировалось, но в ретроспективе кажется едва ли не зловещим пророчеством. В перерыве во время записи у двери появился юный американский хиппи в дубленке — хотел поговорить с Джоном о посылах, заключенных в текстах песен Beatles. Обычно таких прогонял Мэл Эванс, выполнявший роль телохранителя, но Джон не возражал против встречи с молодым человеком.

Пленка запечатлела трогательный момент: одинокий неопрятный юноша спрашивает Джона, думал ли он о ком-то конкретном, когда писал «Carry That Weight».

Это песня Пола, пояснил Джон. Но даже если бы ее не написал Маккартни… «Я всего лишь парень, что пишет песни… Не путай песни и свою жизнь». Если песни что-то означали для других, хорошо, пускай. Но он писал только о себе, о своих чувствах и о своих переживаниях.

Юноша не смог скрыть смятения и скорби — ведь тот, кого он боготворил, только что сказал ему: зря тратишь время. Что ему было сказать в ответ?

— Голодный? — наконец спросил Леннон.

Тот что-то пробормотал, едва слышно.

— Дайте ему поесть, — сказал Джон и отвел смущенного незнакомца в свой дом.

С того момента, как они с Йоко переехали в апартаменты на семнадцатом этаже отеля St. Regis на углу Пятой авеню и 55-й улицы, Джон влюбился в Нью-Йорк. Он любил постоянный грохот города, энергию, смешение народов, архитектуру и, если в общем, — любил непрестанное биение городского сердца, где день сплетался с ночью и ни на миг не умолкал телеэфир. Леннон не раз повторит: «Живи я во времена Римской империи, так только в Риме. А где еще? Сегодня Америка — это Римская империя, а Нью-Йорк — это Рим. Я и Нью-Йорк — в едином ритме».

И с выпуском пластинки «Imagine» 9 сентября, и синглом, уже давно бывшим в плейлистах диджеев, он вдруг понял, что почти так же, как в 1964-м, когда Beatles впервые приехали в Америку, его голос снова звучит на всех радиостанциях. Это был потрясающий способ почувствовать, что в новом доме тебе рады, — и начать новую жизнь.

«Йоко «продала» мне Нью-Йорк, — скажет он позже, ударяясь в романтику. — Она была здесь бедной. Знала тут каждый дюйм. Она водила меня по улицам, паркам и площадям, мы осматривали все потайные уголки. Можно сказать, я влюбился в Нью-Йорк прямо вот так, на перекрестке».

Он снова преувеличивал. Да, они купили пару велосипедов — так, поездить по окрестностям, — но никогда не уходили далеко от лимузина. И все же он привязался к Нью-Йорку намного сильнее, чем к Лондону, и они с Йоко сразу начали утверждать себя не как рок-звезда с богемной женой, но как пара авангардных кинорежиссеров.

Из Титтенхёрст-парка начали прибывать сундуки, и дополнительные апартаменты, снятые в отеле St. Regis, стали пристанищем для газет, журналов, кип фанатских писем и плакатов, а также пленок, видеотехники, оборудования для видеомонтажа и копировального аппарата. Вскоре чета уже наняла целую команду — управлять их разнообразными проектами, и, когда Джон купался в роскоши американского гостеприимства, такие кинозвезды, как Фред Астер и Джек Пэланс, согласились мелькнуть в их фильмах. «Ты только посмотри, — сказал он мне, достав письмо из груды. — Университет в Теннесси предлагает мне шестьдесят тысяч долларов за то, чтобы я там просто поговорил. Просто поговорил! Мне даже петь не нужно. Это невероятно! И такие приглашения приходят каждый день».

Одно из таких приглашений, номинально для Йоко — хотя он знал, что на самом деле хотели видеть его, — уже было принято. В Художественном музее Эверсона в Сиракузах, на севере штата Нью-Йорк, планировали ретроспективу ее работ под названием «This Is Not Here»[150]. Однако была проблема. Большая часть искусства Йоко была в форме инструкций и хеппенингов, таких, как пресловутое «мешкование», когда несколько человек сидели и смотрели, как она забирается в мешок. Правда, у нее было несколько фильмов, но не все они подходили для широкой публики. «Задницы» еще могли бы прокатить, но вряд ли музейный худсовет дал бы зеленый свет пенису Джона в «Автопортрете». И в таком случае как лучше всего заполнить огромное музейное пространство?

Йоко говорила: «Не нужно быть художником, чтобы творить искусство… это просто расположение духа», — и именно в этом ключе и нашлось решение. Джон и Йоко отправили послания всем знаменитостям, каких знали, и пригласили их поучаствовать в качестве приглашенных художников — сделать свой вклад в выставку в рамках общей темы «фрагменты воды». Сам Джон задал тон шуткой — наполнил водой пластиковый пакет, который назвал «Мочевой пузырь Наполеона», Джордж Харрисон прислал бутылку с молоком, а Боб Дилан — экземпляр своей пластинки «Nashville Skyline» в аквариуме. Были, конечно, и некоторые из лучших творений Йоко — «Вечные часы» без стрелок и шахматы, где все фигуры были белыми и потому в них невозможно было играть.

Но в основном было много воды, и в день открытия тысячи студентов, большинство из которых, возможно, никогда в жизни не были на художественной выставке, заполнили галерею, надеясь увидеть битла. Они увидели. Джон, в свой тридцать первый день рождения, мелькал повсюду и расхваливал жену.

«Я поспорил с Йоко на тысячу долларов, что до конца этого года кто-то где-то напишет статью, в которой действительно поймет ее работы, — сказал он мне. — Я не имею в виду ту заумную хренотень, которую писали про мои пластинки те, кто их любил, но не понимал. Я о такой статье, где автор на самом деле знает, о чем говорит. Если никто этого не напишет, придется написать самому».

Я наблюдал за ним в тот день — за тем, как он спешит, все крутится среди студентов, и я видел его жалкую, слабую сторону. То больше не был Джон Леннон, знаменитый рок-певец. То был Джон, который пытается казаться интеллектуалом и ради жены едва ли не заискивает перед профессурой из Сиракузского университета, что толпилась вокруг в надежде хотя бы перехватить взгляд битла.

Лишь Йоко могла судить, оправдала ли выставка ее надежды на успех — но вероятно, нет, не оправдала. С таким количеством воды, которая выплескивалась на пол, много кто промок. А некоторые из фанатов, проникшие под видом студентов, не смогли не прихватить домой парочку экспонатов на память о том дне, когда Джон Леннон оказался в Сиракузах.

На следующий день, нацепив свою протестную каску, в сопровождении каравана телевизионщиков, радиоведущих и газетных репортеров, Джон настоял на посещении крошечной резервации индейского племени онондага, которое, как ему сказали, выступало против строительства дополнительной полосы на трассе, проходившей по их земле, — и там, скупая всю лавку деревенских сувениров, сказал удивленным жителям, что в детстве «всегда был за краснокожих», когда играл в ковбоев и индейцев в саду на заднем дворе дома на Менлав-авеню. Возможно, реплика вышла слегка покровительственной. Но, судя по воспоминаниям Мими, это было правдой.

Возможно, он и не добился того, чтобы индейцев племени онондага пригласили на шоу Дика Каветта, но его визит никому не повредил. Дополнительную полосу на трассе так никогда и не построили. Если Джон о чем и знал, так это о силе известности и славы.

На вечеринке Джон упился в хлам. Там была девушка. Он отвел ее в комнату и трахнул. И все об этом знали. В той комнате стояла кровать, куда все гости покидали пальто и куртки. Было поздно. Люди хотели домой, но не могли забрать одежду. В двух словах, как сказала мне Йоко чуть позже, когда звонила из Нью-Йорка, «было весьма неловко».

«Неловко» — не то слово, каким большинство жен предпочло бы описать такую ситуацию. Но Йоко не принадлежала к большинству жен. Она давно знала: когда Джон напивался, он начинал вести себя неразумно и иногда мог быть жестоким, и потому она всегда ограничивала количество алкоголя в их квартире. Но на той вечеринке в Ист-Виллидж наркота и пойло лились рекой. Другие гости говорили, что пытались успокоить Джона, но он нес какую-то белиберду, орал, толкался, а потом скрылся в спальне с юной дамой. Что чувствовала Йоко помимо неловкости и, вероятно, гнева, невозможно сказать. Хотя она, в отличие от многих, охотно рассказывала о таких событиях своей жизни, о каких другие, возможно, попытались бы умолчать, она редко объясняла свои эмоции. Когда я выражал сочувствие, самое большее, что она говорила, звучало так: «Иногда с Джоном очень трудно жить». Да, Синтия это знала.

Наутро Джон сгорал от стыда и каялся. Но границу он перешел. Спустя пять лет, что они провели вместе — буквально вместе, день и ночь, — миф о совершенной любви, который эти двое сотворили вокруг себя, «словно Кэти и Хитклифф»[155], как любила говорить Йоко, был разбит вдребезги.

Но что им было делать? Они не знали. Очарование богемной жизни в Гринвич-Виллидж, прежде владевшее Джоном, исчезло. Участвовал он в этом, в общем-то, по воле Йоко: этот район всегда больше импонировал ей, а не ему. Во любом случае квартира на Банк-стрит была слишком мала. И Леннон уже не хотел тусоваться с Рубином, Хоффманом и их корешами.

Поскольку сотрудники Apple разошлись по миру после прибытия в Лондон Аллена Клейна, Питер Браун, некогда бывший правой рукой Брайана Эпстайна, теперь жил в Нью-Йорке и работал на импресарио Роберта Стигвуда. Как-то раз он пригласил Джона и Йоко к себе, в квартиру на Сентрал-парк-Вест, и вид из окна привел их в восторг. Джон прямо там решил, что именно такой вид им и нужен.

В доме, где жил Питер Браун, свободных квартир не было. Но одна пустовала в расположенной по соседству «Дакоте» — огромном здании с горгульями, тяжело нависавшем над улицей, словно утес. «Дакота», особняк конца XIX века, находилась на углу Сентрал-парк-Вест и 72-й улицы, и впервые они побывали в ней полтора года назад. Дом, где их соседями могли стать Леонард Бернстайн, кинокритик Рекс Рид и актриса Глория Свенсон, где у дверей стоял охранник, способный отвадить фанатов, был одним из самых фешенебельных и безопасных зданий в Нью-Йорке. Они обосновались там в феврале 1973 года — всего через несколько недель после инцидента на вечеринке — и думали, что будут счастливы.

Они ошибались. Проблема была не в доме. Она была в них самих. Джон будет часами спать, или смотреть телевизор без звука, или вяло бренчать на гитаре, гадая, почему не способен работать как прежде. Даже Йоко теряла интерес к своим проектам — и приостановила работу над фильмом, который планировала снять вместе с Дэном Рихтером. Проблема с визами тоже не добавляла оптимизма, и — хотя это кажется невозможным, ведь Beatles заработали миллионы, — у них были проблемы с деньгами. С тех пор как Пол в 1970 году подал в суд на остальных битлов, желая разорвать их правовые отношения, совместный доход группы был заморожен в руках получателя, назначенного судом. Иными словами, все четверо получали огромные суммы роялти, но не владели этими деньгами. Конечно, Джон был богат, но до тех пор, пока не утрясут юридические разногласия — а их было много, — у него были проблемы с финансами. По крайней мере, если он хотел тратить деньги так, как нравилось ему и особенно Йоко.

Это было довольно неприятно для тех, кто привык не смотреть на ценники. Но их настоящая проблема заключалась в том, что ослепляющее сияние страсти ушло из их жизни, из их брака и из их секса. Они душили друг друга.

Они говорили о своих супружеских проблемах, о девушке на вечеринке и ненасытных сексуальных аппетитах Джона. Йоко позже сказала, что предложила ему проводить время с другими женщинами, если он того хочет. Она все понимала. Джон чувствовал, что ему нужно уйти, но он не мог идти один. У него всегда был кто-то рядом. Но с кем он пойдет? Вот, например, Мэл Эванс, верный гастрольный менеджер битлов. Джон никогда его не критиковал. Мэл теперь жил в Лос-Анджелесе. Чем не компания для Джона?

Но у Йоко была идея лучше. Как насчет Мэй? Мэй Пэнг, симпатичная девушка, бывшая в штате Аллена Клейна и ныне перешедшая к ним, в «Дакоту»? Мэй нравилась Джону, и Йоко это видела. Мэй нравилась всем. В свои двадцать два, в джинсах, футболке и больших круглых очках она всегда была энергичной, веселой, доброжелательной, ну просто умница и, как говорил Пол, «средоточие здравого смысла». Еще она прекрасно знала свое дело. А вот кем она не была, так это изысканной аристократкой из элитного частного университета — ибо росла в семье китайских иммигрантов.

Идея привела Джона в восторг, но он предоставил Йоко сделать первый шаг. В то время Джон писал песни для новой пластинки, которой предстояло получить название «Mind Games», а Йоко отрядила Мэй ему в помощь.

Затем однажды утром, как Мэй писала в своих мемуарах «Loving John»[156], Йоко пришла к ней с предложением. По воспоминаниям Мэй, их разговор, больше всего похожий на сцену из фильма, но максимально близкий к тому, что рассказала мне Йоко, звучал так: «Послушай, Мэй, мы с Джоном в разладе… Скорей всего, он начнет встречаться с другими девушками. Кто знает, с кем он будет проводить время? Я знаю, ты ему очень нравишься. Так что…»

Мэй позже напишет, что предложение ее ошеломило. У нее словно земля ушла из-под ног. Это было неправильно. Джон был ее начальником, и он был женат. Невольно она увязла в играх этой старшей, гораздо более опытной и искушенной светской пары. «Меня приучили верить, что такие мужчины, как Джон, талантливые и знаменитые, никогда не выбирают таких женщин, как я. Мы работали на таких мужчин, как Джон. У нас не было с ними романов», — говорила она.

Она отвергла саму идею. Но Йоко упорствовала. Решение свести этих двоих казалось ей логичным и благим для всех. «Ни о чем не беспокойся, — сказала Йоко помощнице. — Все хорошо. Я обо всем позабочусь».

Несколько вечеров спустя, при непрестанной поддержке Йоко, Мэй отправилась в студию с Джоном, и, когда сессия записи завершилась, позволила ему проводить себя домой и легла с ним в постель.

Йоко была в таком восторге, что вскоре после того, как пластинку Джона передали на Capitol Records, а самой Йоко нужно было на несколько дней уехать на съезд феминисток в Чикаго, она предложила Мэй на время ее отсутствия перебраться в «Дакоту». Так будет удобней и для нее, и для Джона, сказала она юной ассистентке.

На деле оказалось, что новоиспеченным любовникам удобнее было удрать в Лос-Анджелес. Джон оправдывал это тем, что собирался помочь Ринго с пластинкой. С того момента Джон и Мэй будут вместе почти полтора года.

То, что Йоко так спокойно организовала для своего мужа роман на стороне, поразило не одну только Мэй. Но для Йоко в этом не было никаких противоречий. Аристократки в Японии, да и во многих других культурах, традиционно привечали любовницу в семейном доме. Йоко, конечно, могла быть феминисткой, — но здесь она следовала давней традиции. Если ее и покоробил побег Джона и Мэй в Калифорнию, она никогда этого не признавала — и напротив, всегда говорила, что сама отправила пару в Лос-Анджелес. Так она сказала мне.

Мэй вспоминала этот эпизод иначе. Но многое из того, что случилось за те полтора года, скрыто в тумане. И все зависит от того, чьему толкованию событий и мотивов в этом странном союзе мы пожелаем поверить. Мэй считала, что гордая Йоко просто не может допустить слухов, будто муж променял ее на миленькую девочку. Люди должны были верить, что все в ее власти. Ей это было важно.

Что до Джона, ему позволили всласть порезвиться. Он сорвался с поводка. Он был женат практически всю свою взрослую жизнь. А теперь снова ощутил себя подростком — с девушкой, которая едва миновала пору ранней юности и больше всего в жизни обожала болтать и слушать рок-н-ролл.

По правде, как вскоре начала понимать Мэй, его не сняли с поводка. Когда они с Джоном начали вести «рок-н-ролльную жизнь» в Лос-Анджелесе, Йоко регулярно звонила, утром и вечером, иногда по десять раз в день, и напоминала Мэй, что ее задача — сделать Джона счастливым, позаботиться о нем и внимательно следить за тем, чтобы он не попал в беду. Именно так на это смотрела Йоко. Мэй просто делала свою работу.

Йоко говорила, что Джон тоже часто звонил ей. Что он сам обо всем этом думал? Гадал ли, какие мотивы подвигли Йоко свести их с Мэй, — кто знает? Он был в курсе, что она увлеклась гитаристом, с которым работала. Может, в глубине души она думала, что, если у них с Джоном будет открытый брак, ей тоже можно будет завести роман? Именно на это он намекнул, когда звонил Питу Шоттону, давнему другу.

Сколь бы необъяснимым и губительным для него самого ни было порой поведение Джона, его дни с Мэй вовсе не представляли собой полтора года загула. Ни в коем случае. Большую часть времени он усердно работал — сочинял, записывал и выпускал песни, и верная Мэй всегда была рядом. В заголовки попадали лишь его неистовые выходки. Когда вышла пластинка «Mind Games», на конверте которой изображен крошечный, похожий на лилипута Джон — уходящий от гигантской Йоко, лежащей на спине, точно Гулливер, — он дал интервью всем американским рок-журналам и даже снял шутливое видео для телеэфира. К сожалению, пластинка стала очередным провалом, получила справедливо плохие отзывы и, по стандартам Леннона, продавалась скромно. Однако потенциал для роста все же был. Пока Леннон ее продвигал, они сблизились с Элтоном Джоном. Оба начали свою карьеру, когда их песни издал Дик Джеймс, и оба впоследствии с ним порвали. Им было о чем поговорить.

По настоянию Мэй Леннон побывал в Диснейленде со своим сыном Джулианом, которому было уже десять и которого он ни разу не видел за два года, что жил в Америке. В гости к отцу в Нью-Йорк мальчика не приглашали, ведь его присутствие в доме Леннонов напомнило бы Йоко о потерянной дочери — она все еще не могла найти Кёко.

Работа над пластинкой «Rock’n’Roll» застопорилась, ибо внезапно исчез Фил Спектор, прихватив с собой уже записанные песни, и Джон растерялся. Он не представлял, что делать дальше. Ответ дал его друг и собутыльник Гарри Нилссон. Он тоже любил «золотую старину», и Леннон согласился выступить продюсером его пластинки — «Pussy Cats». Услышав о проекте, к ним прилетел Ринго, а следом и еще один ударник, Кит Мун.

В первый вечер записи у дверей студии, чего никто не ожидал, появились Пол и Линда. То был первый раз со времен разрыва Beatles, когда Джон и Пол были в одной комнате. И что теперь будет? Вселенский скандал? Ни в коем случае. Когда музыканты собираются вместе и разговоры смолкают или становятся неловкими, они делают то, что делают всегда. Они играют. В тот вечер, когда не было ни Ринго, ни Кита, Пол играл на ударных, а Джон подхватил гитару, и вскоре к ним присоединился Стиви Уандер, и они сыграли «джем» — «Midnight Special». Эту песню Джон и Пол не играли вместе со времен клуба «Кэверн». Лед в отношениях был сломан. В конце вечера Джон пригласил Пола и Линду навестить их в новом доме на пляже к северу от Санта-Моники, куда вместе с ними только что въехали Ринго, Нилссон и Мун. Да, и приезжайте завтра же!

Супруги Маккартни приехали, привезли с собой детей и отправились в тур по дому. Джон и Мэй показали всем свою спальню, в которой, как говорили, Мэрилин Монро развлекала то ли Роберта, то ли Джека Кеннеди, или, возможно, обоих, только в разное время, — никто не был уверен. Но Джон любил эти сплетни. После экскурсии Пол спустился к роялю и начал играть, как делал везде, где бы ни оказался. В то время он горел творческой лихорадкой — у него был успешный сингл, «Live And Let Die», и столь же успешный альбом, «Band On The Run». Если Джон и завидовал, а это, вероятно, было так, он этого не показал.

Перед уходом Пол преподнес бывшему партнеру сюрприз — отвел Джона в сторонку и сказал, что Йоко недавно была в Лондоне, где заняла место Леннона в совете директоров Apple и сказала: если муж хочет вернуться к ней, «ему придется потрудиться». Маккартни играл роль посредника между Джоном — и женщиной, которая так часто его разъяряла и поспособствовала распаду Beatles! Должно быть, Леннон подумал, что жизнь весьма иронична.

Как бы ни восхищался Джон голосом Гарри Нилссона, сессии шли не так хорошо, как он ожидал. Проблема была отчасти в том, что Гарри губил связки наркотой и пойлом и под конец начал кашлять кровью. Но дело было не только в этом. Гарри, Ринго и Кит Мун хотели каждую ночь устраивать вечеринки, и Мэй иногда казалось, что она живет в «приюте для умалишенных». Пол тоже назвал их образ жизни безумием.

Вскоре Джон начал понимать, что впереди пропасть. И раз он был продюсером пластинки, то он за нее и отвечал. «Я словно очнулся посреди всего этого и подумал: «Здесь что-то не так. Привести бы себя в порядок»». Он так и сделал, а потом отвез и Гарри, и пленки в Нью-Йорк и записал новые аранжировки.

Может, визит Пола, делавшего успешную сольную карьеру, вдохнул в Леннона дух прежнего соперничества, когда он увидел себя глазами Маккартни — старый друг, уходящий в никуда, выбрасывающий свой талант в современной стране лотофагов[157]? Или такой эффект оказали слухи о том, что Йоко задумалась о поиске адвоката по разводам?

Вернувшись в Нью-Йорк, он поселился в нескольких кварталах от «Дакоты», в отеле Pierre, куда к нему приехала Мэй. Вскоре Йоко предложила им переехать в «Дакоту» — в другие недавно освободившиеся апартаменты, — но Джон предпочел вместо этого снять квартиру для себя и Мэй на 52-й улице, в квартале Саттон-плейс.

Йоко была довольна. А когда он, ускользнув на ночь со случайной знакомой, попросил Йоко сказать Мэй, что переночует в «Дакоте», ее это позабавило. Странная выходила картина: жена лжет любовнице мужа, прикрывая его неверность любовнице.

Рождественские дни 1974 года были хорошим временем для Джона. Его выступление с Элтоном имело немалый успех, у него была хитовая пластинка и сингл на вершине чартов, он снова виделся с Полом и жил на Манхэттене, в центре города, с обожавшей его подругой. Возможно, не любил ее так сильно, как она его, но он провел с ней полтора года и, несмотря на другие увлечения, всегда быстро возвращался к ней. Их отношения, уютные, домашние, без вмешательства посторонних — Мэй всегда сама нанимала автомобили и садилась за руль, договаривалась о встречах и устраивала приемы с друзьями, — должно быть, имели массу достоинств.

Однако его жизнь была такой же сложной, как всегда: вдруг оказалось, что на нем клином сошлись четыре проблемы из прошлого. Первой был разрыв с Beatles. На ее решение ушло четыре года и пять команд юристов, но теперь, когда законники показали ему условия — они с Мэй в тот миг сидели в постели, в стиле Джона-и-Йоко, — ему требовалось время. Он должен был обо всем поразмыслить. По причинам, связанным с уплатой налогов, было важно подписать документы до конца года, но Джон не решался.

Был и второй момент, скорее благо, чем проблема: его сын Джулиан, вину перед которым он чувствовал годами, приезжал к ним с Мэй на Рождество.

Еще была Йоко. Неужели она и правда «думала, не пустить ли его обратно», как теперь сказала Мэй? Он не знал. И не знал, хочет ли обратно. Он был счастлив и не ведал такого счастья много лет.

Наконец, оставался Джордж. Тот явно счастлив не был. Он отправился в тур по сорока городам Америки, но получал плохие отзывы, и редеющая публика негодовала, не желая слушать сорок минут индийской музыки Рави Шанкара, прежде чем на сцене появлялся бывший битл. Джордж обратился к Джону за помощью — и не получил ее. И лишь когда тур достиг Нью-Йорка, в канун Рождества, Джон отправил Джорджу весточку — предлагал помочь всем чем сможет. Но было уже слишком поздно.

Разве, с горечью спрашивал Джордж, я не делал для тебя всего, о чем ты просил? Причем годами? И не поддержал ли я тебя, когда ты просил о назначении Клейна? Но где ты сам, когда ты так нужен? Негодование, долго сдерживаемое внутри, вырвалось наружу и кипело: Харрисон снова чувствовал себя «битлом второго сорта». Джон понимал это. Никто, кроме этих четверых, не мог понять, что они пережили. Это была почти семейная ссора, ибо во многом битлы были семьей. И Джордж чувствовал, что его бросили, — а потому резко сказал, что сам начал этот тур и сам его закончит.

Вечером, когда Пол, Джордж и Джон собирались встретиться в отеле Plaza и подписать документы о роспуске группы, Джон так и не появился. Он лежал в постели в своей квартире в Саттон-плейс. «Мой астролог сказал, день неподходящий, вот я и не подписал», — поведает он позже. Все в первый раз слышали о том, что у него есть астролог. Но у Йоко он был. В конце концов Леннон послал им белый воздушный шарик. Пол и Джордж были в ярости.

В таких вот расстроенных чувствах ему, должно быть, стало легче, когда он увез Мэй и Джулиана во Флориду, в Диснейленд, и там, в их спальне в отеле Polynesian, наконец-то прислушался к голосу здравого смысла и подписал соглашение о роспуске. Вот так во владениях Микки-Мауса формально завершился творческий путь группы Beatles — почти двадцать лет совместного пути и тринадцать лет официального юридического партнерства.

Напряжение схлынуло. Все были счастливы, и дома в Саттон-плейс Джон, Мэй и Джулиан встречали Рождество с елкой и подарками. Затем была поездка в Монток, и Джон показал сыну дом, который приметил, когда приезжал туда с Миком Джаггером, и подумывал купить. «Там и поселишься в будущем году», — сказал он сыну. И стало еще лучше, когда Джулиан вернулся в Лондон, а Пол и Линда пригласили Джона и Мэй, и закончился вечер в студии у Дэвида Боуи, где из джем-сейшена родилась песня «Fame»…

Однако почти сразу же возникла новая проблема, когда стало известно, что Моррис Леви — по мнению Джона, «человек с характером» — решил проявить свой характер и продавать несведенные пленки с пластинки «Rock’n’Roll», прежде присланные Джоном, задешево, через телепочту. А ведь Леннона предупреждали. Способность судить о людях никогда не была его сильной стороной.

Снова пришлось звать адвокатов, хотя на этот раз за счет Capitol Records, — ведь это была их пластинка, и это их грабил Леви. На Морриса наложили судебный запрет, и ему почти не удалось продать экземпляры своей версии альбома, названной «Roots».

Тем временем Джон, работавший в своем офисе, Lennono Music, под лейблом Capitol Records, на Шестой авеню, вместе с Мэй, приступил к финальному сведению материала. Как вспоминала позже Мэй, он с головой ушел в работу и ликовал. Еще не завершив «Rock’n’Roll», он уже подбирал материал для новой пластинки и играл Мэй новые песни. Затем позвонил Пол: он собирался записывать следующую пластинку в Новом Орлеане. Не пожелают ли Джон и Мэй составить ему компанию?

Не пожелает ли он? А может, и правда? Его снова вращал вихрь жизни, и как-то за ужином, не совладав с искушением, он рассказал о приглашении Арту Гарфанкелу. Тот считал, что Джону стоит поехать, да и песню вместе записать, если Пол того попросит. Все еще забавляясь с идеей, Джон спросил у Мэй:

— Эй, а если мы опять будем писать вместе? Я и Пол? Как тебе?

— Ты шутишь? — ответила восхищенная Мэй.

Хоть Джон к тому времени писал намного меньше писем, чем прежде, но он по-прежнему любил время от времени поддерживать связь со старыми друзьями, и в одном типичном письме Дереку Тейлору, уже давно оставившему пост пресс-атташе Apple, напечатал с нарочитыми ошибками: «Боуи пишет «Universe» («Да будет битл!»). Сабираюсь туда (по просьбе, канешна). Патом, новерное, паеду в Новый Арлеан к Мокартни».

По сей день Мэй убеждена: если бы Джон поехал к Полу в Новый Орлеан, они бы непременно начали снова работать вместе. Она была в восторге.

А потом позвонила Йоко.

Когда Джон не вернулся из «Дакоты» к десяти вечера, Мэй заволновалась и позвонила Йоко, попросив поговорить с ним. Джон спит, ответила Йоко. Лечение было очень трудным, сообщила Йоко, он позвонит завтра. Он этого не сделал. В субботу Мэй снова позвонила Йоко. Джон измотан и все еще спит, сказала та.

Наступило и прошло воскресенье. От Джона не было и слова. Картина начинала проясняться. Этого Мэй и боялась.

В понедельник утром ей нужно было идти на осмотр к дантисту. Она забронировала два приема, для себя и для Джона, и, когда вышла из кабинета, увидела его — он ждал своей очереди. Она ходила у дверей, пока он не вышел. Затем они вместе вернулись в их квартиру.

Когда они добрались туда и остались наедине, он рассказал ей то, о чем она уже догадалась. Йоко «позволила» ему сходить домой, сказал он. Он вернулся только затем, чтобы забрать пару вещей. «Никто не виноват. Просто так вышло». Затем он закурил. Похоже, лечение не сработало.

По словам Мэй, он выглядел ошеломленным и потерянным. Может, просто пытался скрыть смущение? Стыд? Чувство вины в трудный миг? Или была другая причина, к чему склонялась сама Мэй? Но этого нам уже не узнать.

— И как прошло лечение? — со слезами спросила она, глядя, как он собирает вещи.

— Ужасно, — сказал он. — Как первичная терапия… Я все время блевал. Чуть кишки не выблевал. Засыпал, а когда просыпался, они снова делали это со мной.

Удивительное дело: Джон, всегда готовый высказаться практически о любом моменте своей жизни, так никогда и не признался, что же случилось с ним на сеансе гипноза. Он ничего не рассказывал о гипнотизере, о его — или ее — квалификации и методиках. Но судя по тому, что ему стало так плохо, вероятно, гипноз строился на некой разновидности аверсивной терапии, или терапии отвращением.

Пластинка «Rock’n’Roll» была почти готова к выпуску, оставались финальные штрихи, и Мэй продолжила работу как его ассистентка, после чего они возвращались в квартиру и ложились в постель. После Джон принимал душ — и отправлялся домой к Йоко. Хоть он и сказал Мэй, что Йоко позволила ему продолжать их любовную связь, вскоре жена передумает, и его свидания с возлюбленной станут все чаще происходить украдкой. На публике Джон и Йоко предстанут как воссоединившаяся пара, очень любящая друг друга. Но вдали от «высшего света» Леннон время от времени ускользал повидаться с Мэй, еще полтора года прикрываясь визитами к другу в больницу. К Полу в Новый Орлеан он так никогда и не поехал.

С самого начала Мэй считала, что столь знаменитые мужчины, как Джон, никогда не выбирали таких женщин, как она, и не крутили с ними романов. Что ж, роман с ним у нее случился, но теперь ее просто отодвинули на второй план. С годами они виделись все реже.

Джон бросил. Вот просто бросил, и все. Нет, студент мог бросить колледж ради рок-н-ролльной группы. Это было бы модно. Но Джон перевернул все с ног на голову. Он бросил рок-н-ролл и свои две дюжины гитар ради дома и роли отца. Доктор Уинстон О’Буги, как он эксцентрично называл себя в дни «потерянного уик-энда», был изгнан, и ему на смену явился воскресший из пепла тандем Джон-и-Йоко. Леннон снова все изменил, снова начал с нуля и даже говорил о своей жизни до «Дакоты» как о «предыдущем воплощении». И естественно, вместе с новой жизнью его в самом скором времени ждали и новые безумства.

«Дорогой Рэй, — писала мне Йоко на открытке весной 1975 года. — Вам будет непросто это осознать… Джон и Йоко не просто снова вместе, у них родится малыш — в октябре!»

Это был сюрприз… и в том числе для Джона. Два года тому назад, на одной из редких встреч с Синтией, он сказал ей, что сомневается в своей способности снова стать отцом, ибо обилие наркотиков, которыми он так наслаждался, сделало его бесплодным. Оказалось, он ошибался. Но у Йоко проблемы были.

«У нее было слишком много выкидышей, — объяснит позже Джон. — В дни ее юности противозачаточных таблеток еще не было, оттого и столько выкидышей с абортами. У нее живот был, наверно, как лондонские сады Кью, — живого места не было… Но один китайский акупунктурщик в Сан-Франциско сказал: «Вы вести себя хорошо, не принимать наркотик, правильно кушать, не пить… И у вас быть ребенок…»»

Йоко облекла зачатие в романтический фантик. «Когда Джон вернулся, у нас был восхитительный секс, и я забеременела», — улыбалась она интервьюеру, а Джон уверенно называл дату — 6 февраля, через шесть дней после того, как он оставил Мэй. Как и его отец, он тоже был уверен, что знает точный момент начала жизни сына.

Спустя годы Йоко признает, что изначально не была уверена, хочет ли в свои сорок два ребенка, и подумывала об очередном аборте, — но решила не прерывать беременность, только когда увидела, насколько сильно Джон хочет снова стать отцом.

А он был в восторге. Он работал над песнями к новой пластинке и довел ее почти до середины, но, когда беременность подтвердилась, отложил их в сторону. С Джулианом он почти не почувствовал, что значит быть отцом, — рождение сына пришлось на разгар битломании. «Я уже потерял одну семью, а что я сделал? «Сержанта Пеппера»?» — пренебрежительно писал он о знаменитейшей пластинке Beatles. На этот раз все будет иначе. «Я благословлен, мне дали второй шанс», — говорил он. Никаких внешних обязательств у него не было, и Леннон бросился в отцовство с тем же пылом, какой охватывал его всегда, когда он начинал новый проект. А этот проект подразумевал, как предписывала Йоко, очищение тела от алкоголя и переход на макробиотическую диету, а также — отказ от гитары. Возникнет острая потребность припомнить, что такое рок-н-ролл, так место найдется — «черная комната» «Дакоты», где Джон хранил свой музыкальный автомат, набитый рок-н-ролльными пластинками. Впрочем, особо ему это не требовалось. Он отменил свою подписку на журнал Billboard и уже не пытался идти в ногу с поп-чартами, хотя и следил за творчеством Bee Gees, Боуи и Элтоном Джоном, а радио на кухне настроил на попсовую волну. Впрочем, именно на тех частотах он мог иногда услышать битлов.

Он вел дневник, пока был с Мэй, вдали от Йоко, — писал о своей повседневной жизни, когда «просыпался в незнакомых местах или читал в газетах о своих странных поступках, половину которых и правда совершал, а половину — никогда». Теперь они с Йоко торжественно сожгли этот дневник, вновь подтвердив свои брачные обеты, и Леннон, начавший жизнь с нуля в ожидании рождения ребенка, завел новый, болезненно личный дневник, где отмечал все, что делал или думал каждый день. Он писал, как часто желает, чтобы вся их слава исчезла в один миг, — и они могли «наслаждаться по-настоящему частной жизнью». Но он знал, что это тщетное желание, — и, безусловно, пользовался финансовыми преимуществами мировой славы. Пользовалась ими и Йоко, причем в еще большей степени. Однако он сделал все, чтобы не давать интервью следующие четыре года.

Он всегда любил писать письма, и теперь, лишившись публики, писал их десятками (точнее, печатал на машинке, ибо беспокоился, что его почерк не разобрать) — родным и друзьям, оставшимся дома, в Великобритании. В основном это была веселая болтовня, но в некоторых письмах Джон Леннон раскрывался совершенно с иной стороны, отличной от его недавнего образа для широкой публики. Он проявлял внимание к родным, просил их переслать ему свои последние фотографии и снимки их детей, а еще упрашивал Мими прислать ему старый школьный галстук. Да, он любил говорить, что оставил прошлое позади, что только настоящее и будущее имеют значение, но детство не покидало его никогда.

Его любимицей всегда была кузина Лейла. Она стала врачом и в письме распекала его за образ жизни, а он быстро написал ей ответ, где по-доброму назвал сестренку «старой калошей-командиршей» и сказал, что она, возможно, «немного наивна» в суждениях, а потом слегка поворчал насчет Мими. Он писал, что подумывает брать уроки игры на фортепиано, ведь умеет «играть лишь восемью пальцами… сам выучился, звучит паршиво… Мими никогда не давала мне поставить пианино в дом… говорила, это для простаков», — и добавлял, что тетя по-прежнему уверена, будто у него «нет таланта» и ему «просто повезло». На самом деле Мими так не считала, но шрамы от их давних перепалок, о которых знала вся семья, все еще оставались. «Она всегда жаждала всех кастрировать (хоть мужчин, хоть женщин) и положить их яйца в яблочный пирог!» — так весело он закончил свою маленькую жалобу.

А вот среди тех, кому Джон, наверное, не писал, был Майкл де Фрейтас, все еще известный газетам под «революционным» именем Майкл Икс. Однако Леннон добавил свою подпись к петиции, призывающей к помилованию, после того как в суде Тринидада де Фрейтаса признали виновным и приговорили к смертной казни за убийство. Джон, давний противник смертной казни, не оставил человека, которому когда-то доверял и который, как считал сам Леннон, мог перемениться, — но который обманул его на тысячи фунтов еще до того, как совершил убийство. Де Фрейтас не был помилован. 16 мая 1975 года его повесили в Порт-оф-Спейне.

За четыре следующих года — ну, большую их часть — Джона редко видели в свете. Да что там в свете, его и старые друзья-то не видели. Йоко проводила все больше времени в офисе, вела бизнес, а он, в теории, должен был приглядывать за Шоном. Да, он любил проводить время с ребенком, но, когда чувствовал, что это слишком тяжело, отдавал того гувернантке, которую наняла Йоко, и прятался в спальне, где читал и смотрел телевизор. Это было не в новинку: он всю свою жизнь любил целыми днями сидеть в спальне — что-то корябал, рисовал комиксы, писал рассказики или тексты песен, а иногда тихонько по старинке покуривал марихуану. Так он писал в письме Дереку Тейлору: «Сам пару лет решал, быть или не быть… Тоска зеленая. Все спрашиваю себя: сколько там слабых долей…» В новинку было то, что он редко отваживался отходить далеко от дома, разве что гулял по кварталу до японского ресторана или до кофейни La Fortuna на Коламбус-авеню. Для человека, каждый день которого прежде был заполнен до предела, этот «анабиоз» — как выразился его ассистент в «Дакоте» Фред Симен, когда рассказывал о новом образе жизни своего босса, — был непостижим. И еще он вгонял Джона в депрессию.

Бизнес его утомлял, но теперь, когда Йоко из своего офиса управляла всеми и каждым, все непрестанно крутились, вертелись, сновали вокруг… Апартаменты в «Дакоте» — а их теперь было несколько — стали центром всех его интересов: домашних, рабочих, денежных… За внимание его жены, ловя каждое ее слово, бились повара, массажисты, уборщики, акупунктурщики, бухгалтеры, юристы, строители, экстрасенсы, дизайнеры интерьеров, арт-дилеры и декораторы, а также телохранитель Шона (но не Джона).

Однако Йоко была не только управителем дел Джона. Казалось, она видела себя в роли его опекуна и стража, и за год по его возвращении стала разводным мостом меж ним и внешним миром, а потому теперь, усадив за коммутатор телефонистку — фильтровать звонки и переводить их ей, а не мужу, — именно она решала, с кем Леннон хотел говорить, а с кем не хотел.

Так проходили месяцы. Он почти не показывался в свете. Неизбежно пошли слухи о том, что он превратился в отшельника, заперся в мрачных башнях «Дакоты», не видится ни с кем, кроме Йоко и Шона, отказывается выходить поиграть с друзьями и не отвечает на их звонки. Ему казалось, это звучит глупо, но в этом была доля правды. Да, его пару раз навещали Пол и Линда; гостил Пит Шоттон, товарищ по детским забавам; но даже Мик Джаггер жаловался, что никак не может ему дозвониться, а вскоре и пытаться перестал. А тех, кто мог вернуть его на прежние бунтарские пути — например Кита Муна или Гарри Нилссона, — в его жизни больше не приветствовали. «Йоко заперла его на все замки», — говорил Мик Джаггер. Но он ошибался. Ничто не удерживало Джона в «Дакоте». Он мог выходить в любое время. Трудность заключалась в том, что после того, как он отказался от своего музыкального офиса Lennono Music в студии Capitol Records и ушел из музыки, ему нечего было делать, некуда идти и не с кем видеться. Помимо знаменитых попыток печь хлеб и просмотра с Шоном мультиков «Дамбо» — когда малыш превратился в мальчонку, — амбиции Джона испарились, как замечала Мэй на их все более редких тайных встречах.

Минует несколько лет, и он назовет те годы «временем домохозяина». Но то было просто оправдание. Он был мультимиллионером, и легион прислуги исполнил бы любое поручение по дому, только кивни или махни рукой. Там, в «Дакоте», глядя на проезжавшие по улице автомобили, он просто коротал время. Он тревожно следил за диетой — на фотоснимках видно, что он исхудал, словно больной анорексией; он уверился в том, что ФБР все еще прослушивает его звонки; он проводил свои дни, посылая помощников за книгами, пластинками и дорогой печенкой для трех его кошек. Как и Мими, он обожал своих кошек — Сашу, Мишу и Черо. Но казалось, будто он сбежал от одной жизни, которая, возможно, порой пугала его в дни «потерянного уик-энда», и не нашел подходящей альтернативы. Подобная депрессия угнетает многих профессионалов, которые слишком рано уходят на пенсию с яркой, интересной работы. Но обычно эти пенсионеры бывают несколько старше.

Йоко давно интересовалась оккультизмом, Таро и нумерологией, а из этого следовало, что вокруг астрологических прогнозов и конфигураций планет вращалась не только их с Джоном повседневная жизнь, но и весь бизнес. Трудно не представить себе, как более юный Джон Леннон, циничный ливерпулец, издевательски отвергает всё это очковтирательство, но нынешний Джон соглашался со всем, что говорила Йоко. Он что, правда верил в это? Наверное… в какой-то степени… когда хотел. Верил же он в Алекса-волшебника и в Махариши.

И снова он носил на себе отпечаток последнего сильного человека, который завладел его волей. А Йоко была сильнейшей личностью из всех, с кем он когда-либо встречался.

Его голова внезапно оказалась полна песен, и он просто влюбился в Бермудские острова — так он будет рассказывать позже. Когда туда добрался Симен, его встретил совершенно другой человек. Исчезла бледность пленника «Дакоты». Симен напишет, что Джон «лучился здоровьем и жизненной силой» и был счастливее, чем когда-либо.

Йоко осталась в Нью-Йорке, но с Сименом приехали Шон и гувернантка. Вскоре для семьи отыскался большой дом, «Вилла Андерклифф». Вежливые, спокойные туристы, регги по радио, дух беззаботного счастья — эта маленькая субтропическая британская колония идеально подходила для прорыва творческой силы, которую он так долго подавлял. И теперь, поиграв с Шоном на пляже, Джон днями и вечерами напролет, на простейшем оборудовании, купленном в местной лавке, делал демозаписи на кассеты, — музыка снова лилась рекой. Одной из первых песен стала «Borrowed Time» с аранжировкой в стиле регги.

«Это было восхитительно. Я был там, на пляже, записывал песни… просто… просто играл на гитаре и пел», — восторженно расскажет он в интервью. К счастью, на «Вилле Андерклифф» нашлось пианино, а когда из Нью-Йорка ему отправили цифровую драм-машину, стало еще лучше.

У него всегда были обрывки песен, то незавершенные, то наполовину записанные на кассетах, оставшихся в «Дакоте», и в дни романа с Мэй он сочинял песню с рабочим названием «Tennessee». И название, и первоначальный текст теперь сменились на «Watching The Wheels»[161] — ответ тем, кто считал, что он сошел с ума, сидя дома и больше не катаясь на каруселях славы. Она была ничуть не хуже, чем любая песня с альбома «Imagine». Затем появилась остроумная «Nobody Told Me», где упомянуто, как они с Мэй видели НЛО. «Beautiful Boy (Darling Boy)» — гимн родительской преданности, который любой отец или мать могут спеть своему ребенку, завершающийся печальной сентенцией «Жизнь — это то, что случается с вами, пока вы заняты другими планами»[162]. Эту мысль он придумал не сам. Он прочел ее в журнале, но заимствовал — и в сознании публики стал ее автором. Еще одна «кража» — это строки «Grow old along with me, the best is yet to be…»[163], которые он взял у поэта Роберта Браунинга[164] для песни, обычно известной как «God Bless Our Love» (или по первой строке «Grow old along with me»). Если он и крал намеренно, то по крайней мере крал у лучших, и, в отличие от песен Чака Берри, стихи Браунинга давно не подпадали под закон об авторском праве. И еще была «Woman», как будто бы виноватое «спасибо» в адрес Йоко за то, что научила его «тому, что значит успех», — но эта песня, как и все его лучшие творения, была универсальной.

В конце концов, несколько раз изменив свои планы, Йоко навестила его на Бермудах, но осталась только на выходные. Джон, как сказал мне потом Фред Симен, расстроился и рассердился. Он с нетерпением ждал ее приезда и хотел сыграть ей новые песни. Те должны были ей понравиться. Для него это было важно. Ему всегда требовалось одобрение. Но у нее были дела, и она скоро уехала. Что держало ее в Нью-Йорке все эти недели, кто ее держал — все это только домыслы и слухи. Но, как позже признал Джон, когда он как-то раз не смог ей дозвониться с Бермуд, он сел за пианино и сочинил блюзовую песню «I’m Losing You»[165]. Может, Йоко и показала, что совершенно свободна от романтических волнений и ревности, когда сама свела его с Мэй, но он-то никогда не переставал быть пленником этих чувств.

Леннон покинул Бермудские острова и вернулся в Нью-Йорк 29 июля, по расписанию, составленному Йоко в согласии с раскладами Таро. И он уже знал, как назовет свою новую пластинку — «Double Fantasy»[166], в честь желтой фрезии, которую увидел, гуляя с Шоном в ботаническом саду на Бермудах.

Сперва он планировал, что пластинка, знаменующая его возвращение, станет сольной, и у него наверняка хватило бы песен. Но Йоко убедила его, что тоже должна там быть, причем каждая ее песня должна следовать за его песнями, словно разговор. Он знал: ни одна звукозаписывающая компания такого не пожелает. Но этого хотела Йоко, поэтому в конце концов он тоже этого захотел.

Кровь была везде. Патрульная машина приехала к «Дакоте» через пару минут, — но пули нанесли непоправимые повреждения. Полицейские всё прибывали, на стрелка надели наручники, а двое офицеров занесли Джона в свою машину и помчались в ближайшую больницу имени Рузвельта. «Вы знаете, кто вы?» — спросил один из офицеров. Половина мира знала, кто он.

Врачей в реанимации уже предупредили. Те были наготове, когда Джона внесли, но никто уже не мог ничего сделать. О смерти Леннона объявили в 23:15. Официальной причиной стал шок, вызванный обильной кровопотерей. Джон просто истек кровью.

Йоко, которую отвезли в больницу на следующей полицейской машине, узнала об этом сразу. К ней в больницу вызвали Дэвида Геффена, а потом, уже одну, отвезли в «Дакоту» и пропустили в здание со служебного входа.

Новости об убийстве Джона снова и снова звучали всю ночь на радио и телеканалах, и «Дакоту» окружали толпы. В Лондоне тем временем уже настало 9 декабря. Ранним утром я отменил свой полет в Нью-Йорк и писал некролог, о котором Джон спрашивал десять лет тому назад. В тот час это казалось бессердечным, и было тяжело. Но такова работа журналиста.

Йоко потом рассказывала, как позвонила Мими и обо всем ей сообщила. Пол, привыкший отключать телефон на ночь, не знал ничего до тех пор, пока Линда не отвезла детей в школу и не вернулась обратно в их дом в Сассексе, — ей рассказали матери у школьных ворот. Синтия, когда услышала это, гостила у бывшей жены Ринго, Морин. Йоко попросила ее не ехать в Нью-Йорк. Синтия отнеслась с пониманием. Но Джулиан и Ринго поехали.

Почти все, кто был в те дни достаточно взрослым, сумеют вспомнить, где они были, когда услышали, что Леннон погиб. Дело было не просто в том, что умерла знаменитая рок-звезда. Джон был чем-то большим. Он стал символом своего времени, символом музыки, символом шестидесятых, символом людей, не скрывавших своих мыслей, символом своего поколения. В то время Америке, к сожалению, были знакомы убийства знаменитых — так погибли Джон Ф. Кеннеди, его брат Роберт, Мартин Лютер Кинг и Малкольм Икс. Но все эти убийства в той или иной мере имели политическую подоплеку. А Джон, как узнает весь мир через несколько дней, умер просто за то, что был так знаменит.

Много дней «Дакоту» осаждали тысячи фанатов. Радиостанции по всему миру играли песни Джона и Beatles. Газеты публиковали спецвыпуски. Телеканалы спешно монтировали документальные фильмы. И как часто бывает в подобных случаях, альбом «Double Fantasy» ворвался на вершины чартов, а «Imagine» выпустили повторно.

Похорон не было, не будет и надгробия. Через 36 часов после смерти тело Джона увезли на катафалке в крематорий Хартсдейл, штат Нью-Йорк, и быстро, без гостей и прощальной церемонии, предали огню. По возвращении в «Дакоту» Йоко спросила только что приехавшего Джулиана, не хочет ли тот подержать еще теплую урну с пеплом отца.

В воскресенье в Ливерпуле начались демонстрации, и хор фанатов кричал: «We love you, yeah, yeah, yeah…» То же самое творилось через дорогу от «Дакоты», в Центральном парке, в месте, ныне известном как Земляничные поляны. Фанатам прочли обращение Йоко, где та говорила, что Джон молился за всех. Сама она смотрела из окна.

Несомненно, она хотела как лучше. Конечно, тем, кто его знал, трудно представить себе Джона в молитве за человечество. Но словно откликаясь на некий общий эмоциональный запрос, его образ сразу же начали отбеливать, а память о нем канонизировать. В жизни он был шутником и бунтарем. В смерти его видели мучеником. В этом крылась ирония. С первых своих дней на мировой сцене он не скрывал, что не верит в почитание умерших звезд. «Не верю я в мертвых героев, — однажды сказал он мне, и это же повторил в интервью журналу Playboy всего за несколько недель до гибели. — Не одобряю, когда поклоняются мертвому Сиду Вишесу, или мертвому Джеймсу Дину, или мертвому Джону Уэйну… Для меня это все чушь. Я преклоняюсь перед теми, кто выживает». И он не оценил бы поклонение мертвому Джону Леннону, — но именно его и обрел.

Хотя миллионы, не знавшие его, любили его всем сердцем, — тем, кто знал его близко, он нравился далеко не всегда. Прирожденный лидер, столь легко ведомый другими, хамелеон в собственных глазах, талантливый острослов, вспыльчивый комедиант, язвительный прозорливец, гений, подвластный порывам, — он выдерживал бремя вины, сочетал морали и нотации с репликами, исполненными злобы и насмешки, был легковерен и хвастлив, настойчивость его переходила в резкость, верности он не хранил, мог всей душой отдаться мимолетной страсти или замкнуться в себе, судил обо всем откровенно и смело, ревновал, завидовал и иногда бывал жесток, но также мог быть добрым, благородным и щедрым. Конечно, он не был святым, но его любили друзья. А прежде всего — он был абсолютно уникален.

Кто же мог совершить столь безумное преступление? Только безумец. Историю о том, как Марк Чепмен в свои двадцать пять стал одним из самых одиозных убийц XX века, по-иному и не расценить. Пять лет, почти вплоть до самой своей гибели, Джон вел жизнь затворника. Но Марк Чепмен стремился к противоположному. Позже он скажет, что надеялся, убив Джона, заполучить часть его славы — той самой славы, в которой Джон часто видел лишь бремя.

Чепмен в юности был поклонником Beatles, но затем, став «возродившимся христианином», восстал против песни «Imagine» и строки «Представьте, что нет рая; попробуешь — легко…». Песня звала отказаться от насилия; она проповедовала мир, где нет ненависти, навязанной религией или политикой, и большинство слушателей именно так ее и восприняло. Но Чепмен понял песню превратно — и совершил акт абсолютного насилия над ее творцом.

Но кем был Марк Чепмен до своего злодеяния? По-видимому, в детстве он был довольно одаренным ребенком, но вскоре стал «трудным». Родился он в 1955 году в Техасе, где его отец служил военным летчиком, а рос в Джорджии, и ему было всего девять, когда в Америку пришла битломания. Он любил Beatles, а еще любил смотреть по телевизору «Волшебника страны Оз». Но в четырнадцать Чепмен стал принимать наркотики… «Все, кроме героина», — признается он позже.

Затем, в шестнадцать, он внезапно переменился, стал христианином и теперь злился на Джона Леннона, сказавшего когда-то в своем злосчастном интервью, что Beatles «популярней Иисуса».

К двадцати годам Чепмен работал в YMCA[167]. Какое-то время он провел в Бейруте, а когда в Ливане началась гражданская война, его эвакуировали в США. Он достиг успеха, работал с беженцами из Вьетнама, заботился о них и был довольно популярен — впрочем, недолго. Работа кончилась, девушка с ним рассталась — и началась депрессия. Чепмен бросил учиться и устроился на работу охранником. Стрелял он мастерски. И его преследовали мысли о самоубийстве.

Затем он снова резко изменил свою жизнь и в 1977 году отправился на Гавайи. Там он часами беседовал с сотрудниками телефона доверия, отговаривавшими его от суицида. Один раз он и впрямь пытался покончить с собой, но не вышло, и он поехал в кругосветное путешествие — сперва по странам Дальнего Востока, а следом в Индию, Иран и Швейцарию.

Вернувшись на Гавайи, Чепмен женился на Глории Абэ, американке японского происхождения, — сотруднице турфирмы, организовавшей его путешествие. И жить бы им долго и счастливо… но к лету 1980 года он все сильнее нервничал, хотел даже сменить имя на Холден Колфилд — так звали главного героя повести «Над пропастью во ржи». По крайней мере однажды он расписался как «Джон Леннон».

К тому времени, по некоторым сведениям, Чепмен порой сидел голым возле своего магнитофона и сводил воедино причины убить Джона Леннона, выискивая их в песнях Beatles, в «Волшебнике страны Оз» и «Над пропастью во ржи», и все твердил, что хочет избавить мир от людей, которых Холден Колфилд называл «фальшивками».

Он занял у тестя пять тысяч долларов, отправился в Гонолулу, совершенно законно приобрел в оружейной лавке револьвер 38-го калибра, сел на самолет, прилетел в Нью-Йорк и тщательно разведал окрестности «Дакоты» и прилегающих улиц. Но у него не было патронов, в Нью-Йорке он их купить не мог, а потому полетел в Джорджию и добыл пять экспансивных пуль с полыми наконечниками — тех, что расширяются, оказавшись в теле жертвы, и наносят максимальные повреждения.

Он вернулся в Нью-Йорк, но все еще не был уверен, что убьет именно Джона. Он думал, что Леннон может оказаться слишком сложной целью. Однако на этот случай у него был список других знаменитостей, среди которых были Джеки Кеннеди и актер Джордж Скотт.

Затем он снова передумал. По его словам, с ним говорил Бог. Джону дали отсрочку. Чепмен вернулся в Гонолулу, рассказал обо всем жене и уверил ее, что выбросил пистолет в реку.

Он солгал. 6 декабря он опять приехал в Нью-Йорк, к «Дакоте». Ту ночь он провел в общежитии YMCA и ушел на следующее утро, ибо, как он поведал позже, в соседней комнате трахались геи и его чуть не стошнило. Он снял номер в ближайшем отеле Sheraton и купил экземпляр альбома «Double Fantasy», а затем, поскольку именно это совершил в книге Сэлинджера Холден Колфилд, Чепмен позвонил в службу эскорта и вызвал в номер проститутку — так, просто поговорить. Той даже не пришлось снимать одежду, и в три часа ночи, обогатившись на 190 долларов, она уехала.

На следующее утро, прежде чем выйти за порог, он выложил старое письмо от начальника из YMCA с похвалами его работе в лагере для беженцев, и свои фотографии с вьетнамскими детьми, а за ними пристроил плакат из «Волшебника страны Оз» с Трусливым Львом и Джуди Гарленд в роли Дороти. Он делал все сознательно — хотел, чтобы все эти вещи нашли.

Потом он пошел к дому Леннонов и стал ждать — с заряженным пистолетом в кармане, с пластинкой и книжкой в руках. Днем, когда пара вышла из здания, он увидел Джона в первый раз, вложил ему в руки пластинку, и Леннон оставил на ней свою подпись.

«Я был на седьмом небе, — позже, уже в тюремной камере, скажет Чепмен. — Часть меня кричала: «Почему ты его не застрелишь?» Но я не мог пристрелить его просто так. Мне был нужен его автограф».

К тому времени, как Джон и Йоко вернулись из студии, Чепмен ждал их у «Дакоты» уже более двенадцати часов. И его время пришло. Он прицелился и выстрелил в упор.

Когда Джона увезли в больницу, Чепмен ждал, пока его арестуют. «Простите, что заставил вас волноваться, — извинялся он перед полицейскими, оказавшись в наручниках. — Не делайте мне больно. Пожалуйста, не делайте мне больно».

На момент написания этих строк, спустя тридцать восемь лет после совершенного им злодейства, он продолжает отбывать наказание в тюрьме штата Нью-Йорк Аттика.

Йоко Оно Леннон. Джон однажды описал свою жену как «самую знаменитую неизвестную художницу в мире: все знают ее имя, но никто не знает, чем она занимается». Начиная с песни «Walking On Thin Ice» — последней, спродюсированной для нее Джоном, — Йоко переключилась на танцевальную музыку. Она продолжает записывать новые композиции, и некоторые из них доходили до первого места в танцевальном хит-параде США. В 2015 году в нью-йоркском Музее современного искусства (MoMA) состоялась ретроспективная выставка ее ранних авангардных работ. После смерти Джона у Йоко начались отношения с дизайнером интерьеров Сэмом Хавадтоем, венгром по происхождению. Роман продолжался восемь лет. Замуж она больше не выходила. Утратив связь со своей дочерью Кёко в 1971 году — когда Тони Кокс, второй муж Йоко, увез восьмилетнюю девочку неведомо куда, — Йоко не видела ее до 1994 года. Потом Кёко сама связалась с ней, и теперь они поддерживают отношения.

Эта биография — итог многих десятилетий моих репортерских хроник о Beatles, и я в долгу перед многими, кто помог мне на этом пути. Среди них Пит Бест, Тони Брэмуэлл, Питер Браун, Тони Колдер, Морин Клив, Род Дэвис, Хантер Дэвис, Лил Эванс, Энтони Фосетт, Билл Хэрри, Ронни Хокинс, Фрида Келли, Марк Льюисон, Майк Маккартни, сэр Пол Маккартни, Тельма Макгауф, Барбара О’Доннелл, Йоко Оно, Мэй Пэнг, Дэн Рихтер, Фред Симен, Мими Смит, Ринго Старр и Полина Сатклифф. К сожалению, некоторых уже нет с нами, но мы все помним их с любовью: Нил Эспинолл, Тони Барроу, Рэй Коулман, Мэл Эванс, Дик Джеймс, Синтия Леннон, Линда Маккартни, сэр Джордж Мартин, Гарри Нилссон, Дерек Тейлор и конечно же Джон Леннон.

Aronowitz Al. Dylan and the Beatles. Authorhouse, Indiana, 2004.

Badman Keith. The Beatles Off The Record. Omnibus Press, 2008.

Baird Julia, Giuliano Geoffrey. John Lennon — My Brother. Grafton Books, London, 1988.

Barrow Tony. John, Paul, George, Ringo And Me. Andre Deutsch, London, 2011.

Braun Michael. Love Me Do — The Beatles’ Progress. Penguin Books, London, 1964.

Brown Peter, Gaines Steven. The Love You Make. New American Library, New York, 1983.

Burger Jeff. Lennon On Lennon. Chicago Review Press, 2017.

Coleman Ray. John Winston Lennon. Sidgwick & Jackson, London, 1984.

Idem. John Ono Lennon. Sidgwick & Jackson, London, 1985.

Connolly Ray. The Ray Connolly Beatles Archive. Plumray Books, London, 2016.

Davies Hunter. The Beatles — The Authorised Biography. William Heinemann, London, 1968.

Davies Hunter. The Quarrymen. Omnibus Press, UK, 2001.

Davies Hunter. The John Lennon Letters. Weidenfeld & Nicolson, London, 2012.

DiLello Richard. The Longest Cocktail Party. Alfred Music, USA, 2014.

Doggett Peter. You Never Give Me Your Money. The Bodley Head, London, 2009.

Epstein Brian. A Cellarful of Noise. New English Library, London, 1998.

Fawcett Anthony. One Day At A Time. New English Library, London, 1977.

Giuliano Geoffrey, Giuliano Brenda. The Lost Beatles Interviews. Virgin Books, London, 1995.

Giuliano Geoffrey. Lennon In America. Robson Books, London, 2000.

Goldman Albert. The Lives Of John Lennon. Chicago Review Press, 1988.

Graustark Barbara. The Real John Lennon // Newsweek, 1980.

Hamill Pete. Long Night’s Journey Into Day // Rolling Stone, 1975.

Harry Bill. The Encyclopaedia Of Beatles People. Blandford, London, 1997.

Henke James. Lennon Legend. Weidenfeld & Nicolson, London, 2003.

Hopkins Jerry. Yoko Ono. Sidgwick & Jackson, London, 1987.

Hutchins Chris, Thompson Peter. Elvis Meets the Beatles. Neville Ness, London, 2016.

Lennon Cynthia. A Twist Of Lennon. Star, London, 1978.

Lennon Cynthia. John. Hodder & Stoughton, London, 2005.

Lennon John. In His Own Write. Jonathan Cape, London, 1964.

Lennon Pauline. Daddy, Come Home. Angus & Robertson, London, 1990.

Lennon Yoko Ono. Grapefruit. Simon and Schuster, New York, 1970.

Lewisohn Mark. The Complete Beatles Recording Sessions. Hamlyn, 1988.

Lewisohn Mark. The Beatles — All These Years. Vol 1. Tune In. Little, Brown and Co., London, 2013.

Macdonald Ian. Revolution In The Head. Fourth Estate, London, 1994.

Miles Barry. John Lennon — In His Own Words. W. H. Allen, London, 1981.

Miles Barry. Paul McCartney — Many Years From Now. Secker and Warburg, London, 1997.

Norman Philip. John Lennon. HarperCollins, London, 2008.

Norman Philip. Paul McCartney. Weidenfeld & Nicolson, London, 2016.

O’Dell Chris, Ketcham Katherine. Miss O’Dell. Touchstone, New York, 2009.

Pang May, Edwards Henry. Loving John. Corgi Books, London, 1983.

Peebles Andy. The Lennon Tapes. BBC, London, 1981.

Richter Dan. The Dream Is Over. Quartet Books, London, 2012.

Riley Tim. Lennon. Virgin Books, 2011.

Rosen Robert. Nowhere Man. Soft Skull Press, USA, 2000.

Seaman Frederic. Living On Borrowed Time. Xanadu, 1991.

Shotton Pete, Schaffner Nicholas. John Lennon/In My Life. Gronet, London, 1983.

Spitz Bob. The Beatles — The Biography. Little, Brown and Co., New York, 2005.

Taylor Derek. As Time Goes By. Faber & Faber, London, 1973.

Taylor Derek. It Was Twenty Years Ago Today. Bantam Press, London, 1987.

The Beatles Anthology. Cassell, London, 2000.

Turner Steve. Beatles ’66 — The Revolutionary Year. Ecco, London, 2016.

Wenner Jann. Lennon Remembers. Talmy, Franklin Ltd, UK, by arrangement with Straight Arrow Publishers Inc, 1972.

Williams Allan, Marshall William. The Man Who Gave The Beatles Away. Coronet, London, 1975.

Womack Kenneth. Maximum Volume, The Life of Beatles Producer George Martin. Vol. 1. Chicago Review Press, 2017.

С мамой Джулией. Джону около 9–10 лет

Джон в форме школы «Куорри-Бэнк»

Альфред Леннон, отец Джона, 1966 год

Мэри Смит, она же тетушка Мими, в своей гостиной в Мендипсе

Beatles в клубе «Кэверн» в феврале 1961 года, на барабанах пока еще Пит Бест

Мэл Эванс увозит Beatles после концерта в разгар битломании

Одна из первых сессий Beatles в студии на Эбби-роуд с продюсером Джорджем Мартином

Аэропорт Хитроу, 7 февраля 1964 года, Beatles летят на первые гастроли в США; в кои-то веки Синтию не оставили за бортом

Октябрь 1965 года, Beatles с орденами Британской империи, врученными королевой

Вместе с Брайаном Эпстайном перед одним из последних гастрольных туров, 1966 год

Джон с пятилетним сыном Джулианом. Детская в особняке Кенвуд

Джон и Мэй Пэнг — молодая ассистентка, которой Йоко сама предложила стать любовницей Джона

«Потерянный уик-энд», Лос-Анджелес, 1973 год. Слева направо: Джон, певица Энн Мюррей, Гарри Нильссон, Элис Купер, Мики Доленц

Джон и Йоко с сыном Шоном

Сыновья Джона Джулиан и Шон в 1980 году

«Вы верно уловили наши отношения!» — сказал Леннон фотографу Энни Лейбовиц, снявшей их с Йоко для журнала Rolling Stone. Съемка состоялась за несколько часов до гибели Джона

Грамматическими школами (англ. grammar schools) в Великобритании традиционно назывались гимназии, школы с углубленной академической подготовкой (в основном по гуманитарным предметам), выпускники которых имели максимум шансов поступить в университеты. — Прим. ред

Скауз, или скаус (англ. scouse) — диалект английского языка с ярко выраженными особенностями произношения, распространенный не только в Ливерпуле, но и во всем графстве Мерсисайд. — Прим. ред.

Зд.: «Детский час» (англ.). — Здесь и далее, если не указано особо, прим. перев.

Зд.: «Не в своем уме», «Жизнь со Лайонсами» (англ.).

Зд.: «Любимые мелодии для всей семьи» (англ.).

Зд.: «Дорога к звездам» (англ.).

Национальная служба здравоохранения Великобритании (National Health Service). Речь идет о дешевых очках в круглой проволочной оправе, которые в послевоенные годы продавались в бюджетных аптеках NHS. — Прим. ред.

Strawberry Field (англ.) — земляничная поляна, или земляничное поле. — Прим. ред.

Латинский девиз обыгрывает название школы «Куорри-Бэнк»: quarry — каменоломня, карьер (англ.).

Зд.: «Шоу дураков» (англ.).

Зд.: «Хохма дня» (англ.).

Зд.: Вот и Мими по тропинке идет… (англ.).

Зд.: Семнадцать миль от Камберленд-Гэп… (англ.).

Cavern — пещера, каверна (англ.).

«I wonder who’s kissing her now», название и первая строка популярной песни, которую в 1909 г. написали Уилл М. Хайес и Фрэнк Р. Адамс.

Зд.: «Радужные парни» (англ.).

Зд.: «Джонни и лунные псы» (англ.).

Коллинз Джеки (1937–2015) — британская и американская писательница, автор популярных любовных романов.

Зд.: «Воскресный вечер в лондонском «Палладиуме»» (англ.).

«Меня ли стоит обвинить, что был несправедлив?» (англ.). Строка из песни Леннона и Маккартни «I Call Your Name» (1964).

Beat (англ.) — ритм, такт, бит.

Зд.: «Дурашки-близняшки» (англ.).

«Серебряные жуки» (англ.).

Том Паркер по прозвищу Полковник (настоящее имя Андреас Корнелис ван Кёйк, 1909–1997) — менеджер Элвиса Пресли. — Прим. ред.

Зд.: «Отрекшийся от Beatles» (англ.).

Зд.: «Не сумевший отречься от Beatles» (англ.).

Зд.: «Туса на пароме» (англ.).

Зд.: «Лицом к подросткам» (англ.).

Зд.: «За гранью» (англ.).

Зд.: «Любимые мелодии для всей семьи по обе стороны границы» (англ.).

«Прошу, склони к моим молитвам ушко» (англ.). Строка из популярной песни «Please», написанной в 1933 г., авторы — Ральф Райнер и Лео Робин.

Англ. please — это и «пожалуйста», и «порадуй», «доставь удовольствие».

«Давай, давай, давай, давай» (англ.).

«Прошу, меня порадуй — так, как я радую тебя» (англ.).

The Owl & The Pussy Cat (в переводе С. Маршака — «Кот и сова»), стихотворение английского поэта Эдварда Лира, написанное в духе «поэзии бессмыслицы».

Зд.: «Благодари счастливую звезду» (англ.).

Зд.: «Прошла и выдалась неделька» (англ.).

Зд.: «За гранью» (англ.).

Зд.: «Выбор домохозяек» (англ.).

Зд.: «Лучшее для детей» (англ.).

Зд.: «Жюри музыкального автомата» (англ.).

От англ. long play — «долгоиграющий».

Зд.: «Никогда не была королевой красоты» (англ.).

Зд.: «Вы знаете, о чем я» (англ.).

Зд.: «Раз, два, три, четыре…» (англ.)

«Когда святые пойдут маршем» (англ.) — знаменитая американская народная песня в жанре спиричуэл, джазовый стандарт, популяризирована Луи Армстронгом.

Зд.: «Джон Леннон: В моей жизни» (англ.).

Зд.: «Субботний клуб» (англ.).

BBC Light Programme — одна из радиостанций британской национальной сети телерадиовещания (BBC), существовавшая с 1945 по 1967 г. и специализировавшаяся на легкой популярной музыке.

Зд.: «Beatles запускают поп-музыку» (англ.).

«Мы любим вас, да, да, да…» (англ.).

Зд.: «Встряхнись-ка, детка… крутись и кричи…» (англ.).

«Речной рак» (англ.).

Зд.: «О, у тебя есть нечто» (англ.).

Зд.: «Хочу держать тебя за гланды» (англ.).

«Я не могу сдержать чувства, я схожу с ума» (англ.). Строка из песни Леннона и Маккартни «You Can’t Do That».

«Вечер трудного дня» (англ.).

В русском переводе Алексея Курбановского — «Пишу как пишется» (СПб.: Борей, 1991 и М.: МИФ, 2010).

«Сегодня вечером» (англ.).

В русском переводе А. Курбановского «Фрэнк — парень не промух».

Зд.: «Опыт сингулливерности мисс Анны Даффилд» (англ.).

Братья Маркс (англ. Marx Brothers) — американские комедийные актеры, пять родных братьев. Популярные фильмы с их участием выходили с 1929 по 1961 г.

Зд.: «Я торчу, я торчу, я торчу…» (англ.)

«Мне не скрыть, мне не скрыть, мне не скрыть» (англ.).

«Я неудачник и не тот, кем кажусь…» (англ.)

Зд.: «Мешок гвоздей», «Экспромт», «Скотч св. Иакова» (англ.).

Игра смыслов: название можно перевести как «(Чувство) Абсолютно счастлив»; если же убрать скобки, значение немного меняется — «Чую, радости полные штаны».

Зд.: «Не только… но также» (англ.).

Зд.: «На старт! Внимание! Марш!» (англ.).

Зд.: «Имел я девушку одну, верней, она меня имела…» (англ.).

«На помощь!» (англ.).

«Не поможете ли мне, пожалуйста, пожалуйста» (англ.).

В русском переводе Алексея Курбановского — «Испалец в колесе» (М.: Эксмо, 2003 и М.: МИФ, 2011).

«Пиквикский клуб» (англ.).

Зд.: «О, девочка… о, девочка…» (англ.).

Зд.: «Сиськи… сиськи…сиськи» (англ.).

«Разве он не похож хоть немного на нас с тобой?» (англ.).

«Жизнь коротка, и времени нет…» (англ.).

Лири Т., Метцнер Р., Олперт Р. Психоделический опыт: Руководство на основе «Тибетской книги мертвых» / Пер. с англ. Г. А. Лубочкова. Львов: Инициатива; Киев: Ника-Центр, 2003.

Зд.: «Ум отключи, расслабься и по течению плыви…» (англ.).

Зд.: «Пустота» (англ.).

«Надевает лицо, которое хранит в банке у двери» (англ.).

Ревность; аллюзия на трагедию Шекспира «Отелло», слова Яго (действие III, явл. 3, пер. П. И. Вейнберга).

«Beatles, валите домой» (англ.).

«Синие леди» — жены крупных филиппинских политиков и дельцов, своеобразная группа поддержки Имельды Маркос, получившие прозвище из-за предпочтений в одежде.

«Земляничные поляны навсегда» (англ.).

Зд.: «Задницы (Фильм № 4)» (англ.).

Йоко просила у композиторов рукописные ноты и партитуры их произведений для книги авангардного композитора Джона Кейджа «Notations» (1969). В книгу вошли ноты 269 композиторов, в том числе и текст песни Beatles «The Word» (без нот). — Прим. ред.

Зд.: «Известных мне нет в дереве моем — и быть ему высоким или низким» (англ.).

Ливерпульский сленг: а four of fish — набор из рыбы и картошки фри стоимостью в четыре пенни; finger pie — мануальная стимуляция женских гениталий.

Зд.: Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера (англ.).

Варианты перевода: «Я бы хотел завести тебя», «Мне бы только накурить тебя» (англ.).

Зд.: «Читал я новости сегодня…» (англ.).

Имеется в виду написанная Джоном Филлипсом песня «San Francisco (Be Sure To Wear Flowers In Your Hair)» — «Сан-Франциско (Не забудь вплести в волосы цветы)» (англ.), в которой романтизируется движение хиппи. — Прим. ред.

Дебютный сингл британской группы Procol Harum.

«Наш мир» (англ.).

Зд.: «Все, что тебе нужно, — это любовь, любовь, любовь» (англ.).

«Зеленые рукава», старинная английская народная песня.

Зд.: «Шут гороховый» (англ.).

Зд.: «Волшебное таинственное путешествие» (англ.).

The Walrus and The Carpenter, стихотворение из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

«Дорогая Пруденс» (англ.).

«И буду проклинать сэра Уолтера Рэли, каким же он был тупарем» (англ.). Рэли Уолтер (ок. 1554–1618) — английский государственный деятель, мореплаватель, один из первых колонизаторов Северной Америки.

«Я одинок, хочу умереть» (англ.).

Зд.: «О Махариши, что ты натворил, ты всех нас взял и надурил» (англ.).

Зд.: «Сексуальная Сэди, о да, ты все равно получишь свое» (англ.).

Ивент (от англ. event — событие) — форма современного искусства.

Зд.: «Наотрез», или «Отрежь кусок» (англ.). В название перформанса заложена игра слов: англ. piece — это не только «кусок», но и «произведение», «пьеса», «экспонат».

Зд.: «Мешкование» (англ.).

Зд.: «Я есть он, и ты есть он, и ты есть я, и мы все вместе» (англ.).

«Белый альбом» (англ.).

«Если говорите о разрушении… знайте, меня можете не считать» (англ.).

Зд.: «И кончилась мечта» (англ.).

«Эй, Джулс» (англ.).

«Ты оголяешься» (англ.).

«Неоконченная музыка № 1: Два девственника» (англ.).

Зд.: «Алхимическая свадьба» (англ.).

Варианты перевода: «Да будет так», «Так и быть», «Будь что будет» (англ.).

GI Bill, закон об оказании государственной помощи ветеранам Второй мировой войны, по которому демобилизованные военнослужащие получили право на бесплатное получение высшего образования. — Прим. ред.

Зд.: «Изнасилование» (англ.).

От фр. cinéma vérité — букв. «правдивое кино».

Зд.: «Она влезла в его голову, они выглядят, словно два гуру в женском платье» (англ.).

«Королева Елизавета» (англ.).

«Дайте миру шанс» (англ.).

Мастурбация (англ.).

Жевание (англ.).

Первая строка песни «Come Together» — «Here comes old flat-top» (зд.: «Вот идет бывалый вояка») взята из песни Чака Берри «You Can’t Catch Me» (1956). О юридических последствиях, к которым привело это заимствование, рассказывается в главе 58. — Прим. ред.

Зд.: «Сочли бы вы ее заманчивым сложенье» (англ.).

To go cold turkey (америк. сленг) — «завязать», «зашиться», резко, раз и навсегда покончить с аддикцией (с наркотиками, алкоголем и т. п.).

Зд.: «Тридцать шесть часов в этой боли кручусь, «Спаси меня снова!» — кому-то молюсь» (англ.).

«Автопортрет» (англ.).

Зд.: «Неоконченная музыка № 2: Жизнь со львами» (англ.).

В названии радиосериала «Life With The Lyons» фамилия главных героев — Lyon — на одну букву отличается от слова lion (англ., «лев»). — Прим. ред.

Зд.: «Война окончена» (англ.).

Зд.: «На вершине популярности» (англ.).

«Мама, я был у тебя, но тебя у меня не было…» (англ.).

«Герой из рабочего класса» (англ.).

«Как только родишься, тебя принижают» (англ.).

«Тетушка Салли» (англ. Aunt Sally) — традиционная английская ярмарочная игра. Палки, рейки или другие твердые предметы бросали в куклу (обычно — в виде женской головы или женской фигуры), цель игры — выбить глиняную курительную трубку, вставленную в рот куклы. — Прим. ред.

«Бог» (англ.).

Зд.: «Папочка, вернись домой» (англ.).

Зд.: «Ноги вверх навеки» (англ.).

Зд.: «Муха» (англ.).

Зд.: «Красный крот» (англ.).

The Wild One, фильм Ласло Бенедека 1953 г. На русский язык название также переводилось как «Бунтарь».

Зд.: «Слишком многие уходят в андеграунд… и в проповедники немало кто идет» (англ.).

Зд.: «Хоть чуточку правды: Как создавался альбом Джона Леннона «Imagine»» (англ.).

Зд.: «Милого личика хватит на год, а дальше увидят, к чему все идет» (англ.).

«Представьте, что нет рая; попробуешь — легко…» (англ.).

Зд.: «Это не здесь», «Этого тут нет» (англ.).

Зд.: «Папа римский курит травку» (англ.).

«Несправедливо это, Джон Синклер…» (англ.).

«Женщина — негр этого мира» (англ.).

«Если не веришь, взгляни на ту, с кем сам» (англ.).

Герои романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

Зд.: «Любить Джона» (англ.).

Лотофаги (поедатели лотоса) — в «Одиссее» Гомера народ, питающийся плодами лотоса, дарующими забвение. В европейской культуре остров лотофагов стал символом порочных удовольствий и наркотического забвения. — Прим. ред.

«Кругом все ты метишь, как уличный кот» (англ.).

«Я хочу тебя (Она так тяжела)» (англ.).

В русском переводе А. Толкачева — «Устная небопись».

Зд.: «Глядя на колеса» (англ.).

«Life is what happens to you while you’re busy making other plans».

Зд.: «Старей со мною вместе, все лучшее еще впереди…» (англ.).

С этих строк начинается поэма английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889) «Rabbi Ben Ezra». Скорее всего, Леннон услышал эту цитату в телефильме «A Love Affair: The Eleanor and Lou Gehrig Story» (1978) о бейсболисте Лу Гериге; Джон смотрел этот фильм по телевизору на Бермудах. — Прим. ред.

Зд.: «Тебя теряю» (англ.).

Зд.: «Двойная фантазия» (англ.).

Young Men’s Christian Association, христианская молодежная волонтерская организация.

«That’ll Be The Day», британский фильм 1973 г., автором сценария которого был Рэй Коннолли. Одну из ролей в фильме сыграл Ринго Старр. — Прим. ред.