Переведено специально для группы WonderlandBooK

Любое копирование без ссылки на группу и переводчиков ЗАПРЕЩЕНО!

Переводчик: Natalifi

Редактор: Shottik

Русифицированная обложка: Anastasiya Pozynych

Соглашаясь переехать к своим тёте и дяде, я не предполагала, что они проживают в чертовой дыре. Но вот я почти здесь, после самой утомительной шестичасовой автомобильной поездки в моей жизни, и уже поздно поворачивать назад.

Конечно, я сама виновата в том, что не изучила Колд-Спрингс как следует, прежде чем собрать вещи и отправится в путешествие, но мне отчаянно хотелось сбежать из города и своего изменщика бывшего, что я как-то не задумалась над этим. Потребность бежать победила здравый смысл, и я без колебаний приняла их предложение.

Сейчас, съезжая с автомагистрали на грунтовую дорогу, указанную в GPS, я сожалею, что не рассмотрела другие варианты. Я могла бы остановиться у родственников во Флориде; пляж и пальмы были бы гораздо приятнее, чем это.

«Или могла бы просто ездить по Калифорнии, живя в своей машине, пока не приду в себя».

Я бы предпочла что угодно, кроме, как находиться в трех часах езды от ближайшего города, окруженная полями, простирающимися во все стороны. Мне не хватало возвышающихся зданий, шума и атмосферы города. Для меня сельская местность слишком тиха и пуста. Моя личная версия ада.

Моя машина подпрыгивает на неровной дороге, колеса проваливаются в выбоины, грязь летит во все стороны, а я стараюсь найти какие-то плюсы в своем решении поехать в Колд-Спрингс.

«Так и какие же в этом всём плюсы?»

Я далеко от своего бывшего и это уже что-то. От него всегда были только проблемы, но я всегда старалась находить во всем нечто хорошее.

Я продолжала игнорировать все эти красные флажки, которые замечали все, кроме меня. Я простила его, когда он нарочно разбил мою машину прошлым летом, надеясь, что он все-таки любит меня, когда было очевидно обратное. Последней каплей стало его лицо, погруженное между ног моей лучшей подруги на моем же кухонном столе.

Конечно же, этого я никогда не смогу простить ни одному из них.

Когда колесо попадает в большую выбоину на дороге, машину встряхивает так сильно, что моя гора вещей ударяется в боковое стекло и картинки из недавнего прошлого исчезают. Слава Богу. Я потратила много часов, чтобы избавится от этой сцены, которая, казалось, отпечаталась на внутренней стороне моих век. Мне нужно отвлечься, чтобы не вспоминать и не думать об этом.

По крайней мере, такова моя цель.

Возможно, здесь не так много возможностей отвлечься, но я постараюсь сохранять позитивный настрой. Эта поездка — именно то, что мне нужно: начать все с чистого листа, вдали от тех, кто разбил моё сердце, с семьей, которую я не видела много лет. Надеюсь, скоро забуду о жизни, которую оставляю позади, и, возможно, даже найду здесь то, что ищу. Что бы это ни было.

Через несколько миль я въезжаю в городок, в точь, как из фильмов: маленькие витрины магазинов, выстроившиеся по обеим сторонам от центральной дороги, и единственный светофор на всю округу. Я проезжаю мимо продуктового магазина и банка, что уже неплохо. Также ловлю на себе любопытные взгляды прохожих, прогуливающихся по тротуару.

И меня это не удивляет. В этом крошеном месте, наверняка, все знают всех. Уверена, что у них есть мысленный реестр всех местных автомобилей, и моего в нем нет. Если добавить к этому набитое битком заднее сиденье и наклейки на бампере, становится ясно, что я точно не местная.

Я нажимаю на газ чуть сильнее, проносясь мимо последних зданий и въезжаю на бесконечное поле. Но уже через десять минут я подъезжаю к фермерскому дому моих тети и дяди. Он прекрасен, прямо как с открытки, с верандой и идеально белым фасадом. Округлые окна смотрят на меня как любопытные глаза, когда я глушу двигатель и нервно выхожу из машины.

Несмотря на открытое пространство, мне становится трудно дышать. Меня охватывает жуткое чувство, волосы на руках встают дыбом, по позвоночнику пробегает неприятная дрожь, и я пытаюсь это объяснить.

Возможно, это магнитные бури заставляют мои легкие сжиматься сильнее — конечно, не самая странная вещь, которую я могла бы придумать, но явно не самая логичная.

Наиболее вероятный виновник — нервы.

Я толкаю бедром дверь автомобиля, чтобы закрыть ее, и как раз в этот момент входная дверь со скрипом открывается. Тетя Марта выходит на крыльцо, ее светлые волосы лежат идеальными локонами вокруг лица, и она приветствует меня ослепительной улыбкой.

— Ну, привет, сладкая, — говорит она с южным говором, как я и запомнила. Долли Партон определенно бы одобрила.

На ней свободные джинсы, из-под которых выглядывают носки поношенных ковбойских сапог, и красный топ с длинными рукавами.

— Джон, — кричит она через плечо в дом. — Кэсс здесь!

Она не ждет своего мужа и спускается по ступенькам с раскрытыми объятиями. Я не любительница обниматься, но знаю, что здесь так принято. Мне лучше привыкнуть к объятиям, светской беседе и протяжному акценту, если собираюсь какое-то время пожить в Колд-Спрингс.

— Как дела? — спрашивает она, притягивая меня в объятия, при этом выбивая из меня воздух. Даже в сапогах на каблуках, она почти на голову ниже меня.

Тетя Марта пахнет полевыми цветами, что кажется знакомым, и, хотя я не видела тётю уже десять лет, узнавание согревает мое сердце. Она знакомое лицо в этом незнакомом месте, что успокаивает мои нервы.

Прежде чем тетя отпускает меня, дядя Джон выходит на улицу во фланелевой рубашке и джинсах, за ним следует моя кузина Эбигейл. Она очень похожа на свою мать — светлые волосы, невысокий рост и безупречно загорелая кожа, которую она наверняка получила, работая на улице все лето.

Мы, мягко говоря, не похожи, и сомневаюсь, что кто-нибудь поверит в то, что мы родственники. Я высокая, светлокожая, с копной рыжих волос и единственный намек на загар, который у меня есть, это веснушки, рассыпанные по моему лицу.

И, когда я подумала, что более неловко уже быть не может…

— Кэсси! — взвизгивает Эби, бросаясь ко мне. Как будто только вчера мы притворялись принцессами на семейном барбекю, но я знаю, что многое изменилось. Всё же я с нетерпением жду, чтобы наверстать упущенное и поговорить с кем-то близким мне по возрасту. — Мы ждали тебя только к вечеру.

Я принимаю её объятия, немного ошеломленная количеством физических контактов всего за несколько минут. На моем лице кривая ухмылка.

— Я приехала раньше, чем планировала, — объясняю.

Я думала, что встану и позавтракаю перед тем, как отправиться в путь, но не смогла ни секунды провести в квартире. Пустые комнаты навевали воспоминания о моем бывшем, и каждый раз, когда я проходила мимо кухни, на меня обрушивалась боль от его измены. Это было слишком, и мне не терпелось сбежать как можно быстрее.

— Давай достанем твои вещи и устроим тебя в комнате для гостей, — говорит дядя Джон с теплой улыбкой и кивает в сторону моей машины. — Потом мы покажем тебе всё. Как тебе такой план?

Звучит разумно, поэтому я открываю багажник. и мы приступаем к работе. К моей радости потребовалось всего пара ходок, потому что тащить багаж по лестнице на второй этаж, то еще испытание. Я была без сил, когда бросила последний чемодан на кровать.

— Тебе нравится? — спрашивает Эбигейл, огладывая комнату. — Мы с мамой сделали ремонт, когда узнали, что ты приедешь. Закончили только вчера.

Комната совсем не в моем вкусе, но я должна признать, что они проделали большую работу. Три стены выкрашены в нежно-розовый цвет, а четвертая — в белый. По всей комнате беспорядочно развешаны картины с изображением обитателей фермы, а по потолку протянута нить белых лампочек.

Кровать накрыта розовым одеялом с коровьим принтом, настолько милое, что ему место в журнале. Белый плюшевый ковер и белый комод завершали декор спальни.

— Здесь здорово. — Неважно, что это не мой стиль, ведь все это временно. Мы еще не разговаривали о том, как долго я останусь, но, думаю, не более чем на несколько месяцев. Если столько продержусь, конечно.

Это временный дом, пока я не найду что-то лучшее, что-то постоянное.

На данный момент меня всё устраивает.

— Отлично, — говорит Эбигейл, хлопая в ладоши. — Мы можем разобрать все попозже, а сейчас я покажу тебе ферму.

«Ферма». Я никогда не была на ферме, но теперь прохожу ускоренный курс в сельское хозяйство. Чудесно.

Эбигейл, возможно, и выглядит и говорит как южная красавица, но она собирает сено и гоняет на квадроцикле, как никто другой. Она успевает оказать мне округу еще до обеда, объясняя, какие работы ведутся на ферме и то, чем я должна буду помогать. Половину я вообще не понимаю, о чем она говорит, но продолжаю кивать, надеясь, что осознание придет ко мне немного позже.

Я вляпалась по самые уши, хотя ещё даже не запачкала руки.

Тетя Марта приготовила запеканку на ужин и угостила нас домашним сладким чаем — пожалуй, лучшим из всех, что я когда-либо пила, — прежде чем я пошла отдыхать. Я благодарна за возможность отдохнуть, но мое тело не спешит расслабится после долгого дня.

Я измучена поездкой, и мне нужен отдых в виде сна, но мой разум бодрствует. Я никак не могу уснуть, просто ворочаюсь. Сквозь жалюзи уже проникают лучи лунного света, падая на изножье моей кровати. И это странно беспокоит меня, потому что я до сих пор ощущаю эту тесноту и тяжесть, что и днём по приезде в это место.

Я не могу понять в чем дело, но у меня странное чувство. «Необычно».

После нескольких минут придумывания сумасшедших теорий, я все-таки решаю, что это просто смена обстановки. Я просто привыкла к шуму, суете и неуемной энергии большого города.

Здесь жутко тихо. Даже шума проезжающих машин не слышно. Очевидно, мой мозг пытается привыкнуть к новой атмосфере.

«Должно быть, так оно и есть».

Надеюсь, через несколько дней я привыкну к необычной тишине этого места и наконец смогу отдохнуть. Надеюсь, это странное чувство исчезнет.

Я ожидала, что меня разбудят на рассвете, чтобы помочь с утренними делами, но, к моему удивлению, мне разрешили проспать до завтрака. Запах жареного бекона вытаскивает меня из постели, и я быстро одеваюсь в старые джинсы и футболку. Нет смысла наряжаться, если собираюсь, как следует испачкаться и вспотеть. Не хочу портить хорошую одежду.

После завтрака я предполагаю, что мы пойдем в амбар, чтобы начать наполнять корыта водой или что-то в этом роде, но Эбигейл решительно качает головой, когда я задаю ей этот вопрос.

— Сегодня этим занимается папа, — объясняет она. — Я покажу тебе город, и нам нужно заехать на рынок.

После того, как все утро настраивала себя на физический труд, эта новость приносит облегчение. Я не переживаю о том, что на меня будут глазеть горожане или что мне придется представляться бесчисленным незнакомцам, но это точно лучше, чем работа на ферме. Кроме того, рано или поздно мне придется познакомится со всеми и ответить на их вопросы, так что почему бы и не сделать этого сразу.

— Мы можем взять мой грузовик, — говорит она, держа ключи с розовым брелоком и с пушистым помпоном.

— Грузовик? — Я не помню, чтобы видела его вчера, но, вероятно, была слишком ошеломлена, чтобы обращать на такое внимание.

— Он припаркован на заднем дворе, — Эби кивает. — Мы можем взять твою машину, но грузовиком легче управлять на грунтовых дорогах.

— Нет, нет, все в порядке. — Я качаю головой в ответ. — Только возьму свою куртку.

Порывшись в своей комнате в поисках места, куда могла кинуть свою куртку, я взяла свой мобильный телефон и бумажник на случай, если решу купить что-нибудь, пока мы в городе. У меня не так много сбережений, но их достаточно, чтобы прожить и даже баловать себя время от времени. К счастью, мои тетя и дядя разрешили мне остаться в обмен только на помощь по хозяйству, но, возможно, мне придется найти работу, на случай дополнительных расходов.

Хотя я сомневаюсь, что здесь много вариантов для поиска работы.

К тому времени, как я добираюсь до крыльца, Эбигейл подкатывает к дому на блестящем красном пикапе. Она останавливается возле ступенек и машет рукой, чтобы я к ней присоединилась.

— Красавец, — говорю я, забираясь на пассажирское сиденье. У него черный кожаный салон с хромированными деталями. «Намного лучше, чем моя побитая «Хонда».

— Спасибо. Это подарок на выпускной.

Несмотря на то, что я закончила школу всего два года назад, кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я шла по сцене за своим дипломом. Мой отец, будучи отцом-одиночкой, не мог позволить себе никаких дорогих подарков, и затем он умер вскоре после окончания учебы. Это была вереница сплошных неудач, также как и покупка моей первой машины, той, на которой мой бывший врезался в дерево, и если бы не страховая выплата, то у меня и её бы сейчас не было.

Эбигейл повезло. Надеюсь, что ей никогда не придется узнать каково это, бороться за что-то, или как редко удается получать то, чего хочешь.

— Ты в порядке? — спрашивает она, пока мы катимся по грунтовой дороге к городу.

— Со мной всё в порядке. — Это не совсем правда, но разговор во время поездки по просёлочной дороге очень напоминает клише. — Просто задумалась. Здесь всё по-другому.

— Да, так и есть. — Она кивает, соглашаясь. — Но к этому привыкаешь. Здесь нет суматохи города, и жить здесь приятно.

— Тебя это иногда пугает? — спрашиваю я, снова ощущая неприятное покалывание. Я не чувствую этого давления, когда отвлекаюсь, но, как только появляются мысли, оно сразу возвращается. Это похоже на то чувство, когда за вами наблюдают. На многие мили вокруг нет никого, поэтому этого не может быть. — Странное ощущение, от которого ты не можешь избавиться.

Я думала Эбигейл отмахнется от моих опасений, но она колеблется. Ее глаза прикованы к дороге, она теребит зубами нижнюю губу.

Что-то подсказывает мне, что она понимает, о чём я говорю, но не знаю, признается ли. Возможно, она не хочет пугать меня. Возможно, не может правильно выразить это словами.

Наконец, после долгой минуты, с ее губ срывается ответ.

— Иногда ты ощущаешь себя маленьким, когда находишься в большом месте. Словно муравей в огромном мире, и даже если ты попытаешься понять этот мир, останутся секреты, которые ты никогда не раскроешь.

Секреты. Ответ не в стиле Эбигейл, что еще больше распаляет мой интерес. Она что-то недоговаривает? Стоит ли мне беспокоится о чем-то? Пока я решаю сменить тему, но мы поговорим об этом позже. Нужно наверстать упущенные годы. Возможно, если мы проведем вместе какое-то время, она все же скажет то, о чем не хочет говорить сейчас.

— Ты думала о колледже? — Я спрашиваю первое, что приходит на ум.

Её настроение тут же меняется, уголки губ поднимаются вверх. Она явно вздохнула с облегчением и начала объяснять, что взяла годичный отпуск, чтобы помочь на ферме, и что она начнет учится на ветеринара уже следующей осенью. Я иногда киваю головой, чтобы показать, что внимательно слушаю её, хотя ее взгляд прикован к дороге. Она расслабляется только, когда мы въезжаем в город.

Первое, где мы останавливаемся — продуктовый магазин. Странно, что Эби назвала его рынком, ведь это стандартный маленький магазинчик, где есть все от свежих фруктов до консервов. После него мы переходим через дорогу, к мяснику, где забираем несколько килограмм мяса и все это оставляем в грузовике.

Перед тем, как вернуться домой, мы решили зайти в небольшую закусочную.

— Ты должна попробовать молочный коктейль Люсинды, — говорит Эбигейл, когда мы садимся в кабинку в углу. Сиденья настолько старые, что материал потрескался, а угол стеклянной столешницы сколот и заклеен клейкой лентой. — Уверяю, это будет лучшее, что ты пробовала.

Я очень сомневаюсь, что что-то превзойдет изысканные молочные коктейли из кафе Ice Box рядом с моей квартирой, но я не говорю об этом вслух. Если Эбигейл так считает, то не буду спорить. Я позволю ей поверить, что она права, но, если у меня когда-нибудь появится шанс, я отведу ее в Ice Box, чтобы доказать свою точку зрения.

Пожилая женщина в желтом платье и цветастом фартуке до колен, направляется к нам с блокнотом и ручкой с головой коровы на конце.

— Доброе утро, Эбигейл, — приветствует она с улыбкой, смотря поверх своих круглых очков. — Или точнее, полдень?

— Привет, миссис Люсинда. Это моя двоюродная сестра Кэсси. — Эби указывает на меня большим пальцем. Я неловко улыбаюсь, но она не дает мне возможности заговорить. — Она поживет с нами на некоторое время, и я хотела бы ее угостить лучшим в мире молочным коктейлем.

Лесть заставляет старушку хихикнуть.

— Два молочных коктейля, хорошо. Хочешь кусочек яблочного пирога?

Эбигейл с энтузиазмом кивает.

— Да, пожалуйста.

Люсинда поворачивается и смотрит на меня.

— А тебе, дорогая?

— Нет, спасибо, я…

— Да, мэм! Принисите и ей кусочек. — Эби перебивает меня, и на её лице умоляюще-сладкая улыбка. Я понимаю, южное гостеприимство и все такое, но я даже не люблю яблоки.

— Какого чёрта? — шиплю я, когда Люсинда удаляется через распашные двери на кухню.

— Тебе не обязательно его есть, — спешит объяснить Эби. — Я отнесу его маме, но ты не можешь отказываться от пирога миссис Люсинды.

Хмурясь, я сморю на неё в полном замешательстве.

— Конечно, могу, — возражаю я тихо, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания. — Просто можно сказать «нет». В этом нет ничего страшного.

Эбигейл медленно качает головой, смотря мне в глаза, и это злит меня. Почему она упрямится?

— Ты не можешь просто сказать «нет», — шепчет она, наклоняясь над столом. — Это первое правило жизни в Колд-Спрингс.

Теперь я просто раздражена, и чем дольше длится этот разговор, тем больше раздражаюсь.

«Городское правило». Это смешно.

— Я знаю, что тебе сложно это понять, — продолжает она, а я пытаюсь не закатывать глаза. Все понятно — это место, очевидно, сумасшедшее, как я и думала, но позволяю Эби продолжить. — Есть три правила, которым все должны следовать. И их никто никогда не нарушает.

Я не очень-то хочу услышать, что из себя представляют два других правила, думая, что они будут такими же сумасшедшими, как и отказ от яблочного пирога. Тем не менее, я поддаюсь желанию их узнать.

— Ну и какое второе правило?

Взгляд Эбигейл переходит к двери в кухню в поисках присутствия Люсинды, прежде чем она отвечает.

— Не появляйся в городе раньше полудня по воскресеньям, — говорит она, как будто это самая нормальная вещь в мире.

Это правило не имеет особого смысла и, вероятно, связано с тем, что большинство жителей в это время посещают церковь. Похоже один раз в неделю, я смогу спать сколько хочу.

— А третье? — спрашиваю я, уже более спокойно. Может быть, яблочный пирог Люсинды единственное сумасшедшее правило.

На этот раз Эбигейл бледнеет, цвет быстро слетает с ее лица. Она шумно сглатывает, ее взгляд снова быстро мечется к кухне, прежде чем она еще больше наклоняется над столом. Её голос так тих, что я едва могу разобрать ее слова, поэтому я тоже наклоняюсь вперед, пока наши лбы почти не соприкасаются.

— Я скажу это только один раз. Третье правило самое важное. — Она прочищает горло и быстро произносит. — Никогда, ни при каких обстоятельствах не вступай в контакт со Наблюдателем.

Нет, мы явно вернулись к сумасшествию.

— С кем?

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверях появляется миссис Люсинда и, пошатываясь, идет к столу, неся красный поднос с нашими заказами.

— Ну вот, девочки. Наслаждайтесь!

Несмотря на все мои попытки получить ответы, Эбигейл отказывается говорить в закусочной. Однако, чем дольше я сижу там, тем больше вопросов возникает у меня в голове. Кто такой Наблюдатель. и почему Эбигейл так смертельно боится говорить о нем?

Является ли он реальным человеком или легендой, которую эти люди придумали, чтобы объяснить паранормальную активность?

Он призрак?

Животное?

С каждой минутой я все больше нуждаюсь в ответах.

Мы выпиваем наши молочные коктейли и берем с собой куски яблочного пирога. Когда выезжаем с парковки, я снова задаю ей вопросы.

— Эби, кто, черт возьми, такой Наблюдатель?

Она напрягается, когда слышит это имя, и ждет, когда мы поедем по проселочной дороге, прежде чем заговорить. Эбигейл говорит шепотом, словно боится, что нас подслушают, хотя мы совершенно одни. Сначала, я подумала, что она просто слишком остро реагирует, но в ее глазах неподдельный страх, что заставляет мое тело покрыться мурашками.

— Это зависит от того, кого ты спросишь.

— Я спрашиваю тебя, — говорю я, пытаясь не взорваться. Её нежелание говорить испытывает мое терпение.

Она вздыхает:

— Он бродит по Колд-Спрингс. Некоторые говорят, что он демон, который оставил ад. Другие говорят, что он призрак Майкла Смита, лидера культа, который был повешен здесь несколько десятилетий назад.

«Значит, он не настоящий».

— Кто-нибудь когда-нибудь видел его? — спрашиваю я, проглатывая вертевшиеся на языке слова о нелепости этих теорий.

— Нет, но никто и не ищет встречи с ним. — Она качает головой. — Его можно услышать по ночам, кричащего и стонущего. Хуже всего в Хэллоуин, теперь никто не пугает и не угощает сладостями. Животные пропадают повсюду, также несколько человек пропали без вести.

— И ты думаешь, что за всем этим стоит Наблюдатель?

Она кивает.

— Но как ты можешь быть уверена без доказательств? — Я очень хочу развеять этот миф. Никогда не была суеверной, хотя смотрела бесчисленное количество документальных фильмов Netflix о мифах и легендах. Я не поверю во что-то, пока не увижу своими глазами, или же кто-то предоставит неопровержимые факты, а не просто какие-то слухи. — Если его никто никогда не видел…

— Я уверена, что люди видели его, — хмыкает она, — но никто не дожил, чтобы рассказать об этом.

Когда мы выезжаем из города, воздух становится тяжелее, и у меня сжимается горло. Я не боюсь. Нельзя боятся того, во что не веришь, но ужас Эби почти осязаем.

— Он просто бродит по городу?

— Он бродит по всему Колд-Спрингсу, но крики обычно доносятся со старого кукурузного поля вон там, — объясняет она и указывает в пассажирское окно. Я смотрю в указанную ею сторону и вижу лишь стебли кукурузы до самого горизонта. — Они прекратили сбор урожая много лет назад, потому что фермеры начали пропадать без вести. Они даже пытались сжечь поле, но оно выросло за ночь снова.

Мои брови поднимаются вверх, пока я рассматриваю поле, задаваясь вопросом, как оно могло вырасти за такой короткий промежуток времени. Остальное я могу объяснить наукой или обстоятельствами, но в одночасье выросшие сожженные посевы труднее объяснить.

— Интересно, — бормочу я.

— Не рассказывайте об этом маме, папе или кому-либо еще. Раз уже на то пошло, я вообще не должна было рассказывать тебе об этом, — говорит Эби. — Это плохо. Мы не должны говорить о нём, искать и тем более ходить на то кукурузное поле.

— А как насчет того, чтобы просто прогуляться по нему? — спрашиваю я, и мысль о том, чтобы съехать с дороги и направиться к полю, уже сформировалась в моей голове. — Днем это было бы не так….

— Кэсси, — обрывает меня Эби. — Это не шутка. Не вступай с ним в контакт и, тем более, не насмехайся над ним.

Я замолкаю. Спорить явно бессмысленно.

Мы сворачиваем с основной дороги, и кукурузное поле исчезает из виду. Однако эта идея уже засела в моей голову, и я обдумываю ее реализацию пока мы едем к дому. Миф о Наблюдателе явно пугает Эбигейл, но я постараюсь доказать ей, что это только городская легенда.

Никому в Колд-Спрингс бояться не придется.

Хэллоуин не за горами — чуть более двух недель — что дает мне достаточно времени для расследования и сбора информации. Эбигейл просила не поднимать эту тему, но я уверена, что смогу незаметно выведать ответы у тети Марты и дяди Джона. Если мне повезет, то, возможно, Эбигейл разоткровенничается.

Если все-таки Наблюдатель не дух, и Эбигейл заблуждается, то есть вероятность, что это просто дикое животное. Наверное, следовало бы вооружиться. Одолжит ли мне дядя Джон свой пистолет? Я обдумываю все варианты событий, пока мы подъезжаем к дому, паркуемся, и я бреду за Эбигейл внутрь дома. Мне нужно о многом подумать, но одно можно сказать точно: я все таки отправлюсь на это кукурузное поле.

Трудно чувствовать себя маленькой, когда ты почти шесть футов ростом (183 см), но, стоя у стены из кукурузы, возвышающейся на несколько футов выше меня, я все-таки чувствую себя крохотной. Потребовалось несколько дней на планирование и много храбрости, чтобы прийти сюда, и теперь, когда уже здесь, я быстро теряю веру в свой план.

Все представлялось мне простым, пока я не покинула стены дома. Но сейчас это больше походит на сюжет фильма ужасов.

Я собрала достаточно припасов, которые могут понадобится мне для этого похода, и все они основаны на шоу о выживании, которые смотрела, и поиске в интернете. Стараясь не привлекать внимания, я забила всякой всячиной свой рюкзак и убрала его на заднее сидение машины, готовясь в вылазке.

Я была очень терпеливой. Наверное, впервые в жизни, поскольку знала, что, если кто-то узнал бы о моем плане, то меня непременно попытались бы остановить. Хотя вряд ли могли сделать что-то большее, кроме как закрыть в моей комнате, просто я не хотела никого расстраивать. А они непременно расстроились бы, если бы узнали о том, что я собираюсь искать Наблюдателя.

Изгнание из дома и поиски другого места для жизни не входило в мои планы, поэтому сохранение моей миссии в секрете было крайне важно.

«Не вступай в контакт с Наблюдателем».

Предупреждение Эбигейл снова и снова крутится у меня в голове, но я его игнорирую. Наблюдатель не настоящий, поэтому нет причин для страха. Должно быть рациональное объяснение происходящему в Колд-Спрингс, и я полна решимости это выяснить. Как только докажу, что это просто заброшенное кукурузное поле, всем станет легче.

Эта мысль придаёт мне уверенности и заставляет двигаться вперёд.

Я делаю это, чтобы помочь. Уверена, что смогу это сделать. Чувствую, что обязана сделать это.

Мой разум услужливо подбрасывает воспоминание о крике, который мы слышали на крыльце несколько дней назад, будто приводя довод к тому, чтобы отказаться от этой затеи. У меня нет объяснения этому крику, но ничего подобного я больше не слышала. Ничего похожего на крики или вой животных.

«Возможно, тётя Марта была права?»

Возможно, это просто ворона пролетала мимо и напугала нас.

Покачав головой, я перестаю терять время и сбрасываю с плеча рюкзак, чтобы распределить запасы. Карманный нож и мой неоново-розовый электрошокер, отправляются в задние карманы джинс на случай чрезвычайной ситуации. Я не набралась смелости одолжить оружие у дяди Джона, и, оставалось надеяться, что оно мне не понадобится.

В рюкзаке также был плед, хотя толстовка вполне сносно защищала меня от холода, фонарик, компас и большая бутылка воды. Я даже упаковала сэндвичи, хотя и не планировал остаться здесь больше чем на пару часов. В лесу из стеблей легко заблудится, и я предпочитала рискнуть встретиться с Наблюдателем, чем умереть с голоду.

Мой мобильный здесь бесполезен, так как связь полностью отсутствует, поэтому я кладу его в рюкзак и достаю компас.

Если заблужусь, то просто пойду на северо-запад, который судя по компасу находится за моей спиной. Так найти выход не должно стать проблемой.

По крайнем мере, в теории. Возможно, есть более простые способы найти обратную дорогу, но этот показался мне логичным.

Я хихикаю, вспомнив уроки географии и мое первое знакомство с компасом на лекции мистера Уинстона. О, если бы он видел меня сейчас, возможно, гордился бы мной.

Или, возможно, он бы сказал отказаться от этого безумного плана и вернуться домой, как хорошая девочка. Я сомневаюсь, что он поддержал бы идею подразнить обитающее здесь зло.

Я отмахиваюсь от этих мыслей, застегиваю рюкзак и закидываю его на плечо. Я слишком далеко зашла, чтобы останавливаться. Нужно закончить начатое. В конце концов, мне нужно предоставить доказательство людям, чтобы помочь им.

Уже два часа дня, и солнце не в зените, Эбигейл на встрече с парнем, который ей нравится, а я сказала тете и дяде, что хочу погулять по городу.

У меня есть несколько часов, чтобы побродить здесь, не вызвав подозрения. Нужно вернуться до темноты. Этого времени должно хватить, чтобы исследовать большую часть поля.

Или, по крайней мере, какую-нибудь его часть.

Я ведь понятия не имею, насколько огромно это поле. Вероятнее, оно намного больше, чем я ожидаю.

— Мне будет что рассказать о кукурузных полях и путешествии с помощью компаса, — бормочу я. Я не была бы собой, если бы не пыталась рассуждать и искать логику в каждой ситуации. Мне нравится быть рациональной, и это мое благословение и проклятие.

Но иногда нужно брать быка за рога и нырнуть с головой в ситуацию. Именно это я планирую сделать.

Глубоко вздохнув и бросив взгляд на машину, будто вижу ее в последний раз, я делаю шаг в зеленую стену из кукурузы.

Требуется всего секунда, чтобы простор остался позади меня. Мое сердцебиение резко учащается, когда чувствую подступающую клаустрофобию. Я делаю глубокие медленные вдохи, чтобы успокоить себя. Вспоминаю жизнь в большом городе, высокую плотность населения, поездки на метро в час пик и гигантские здания, загораживающие небо.

— Не слишком отличается, — успокаиваю себя я. — Стебли, как небоскребы. С тобой все будет в порядке.

Несмотря на то, что это не одно и тоже, мысли о доме расслабляют меня, и я продолжаю идти. Сосредотачиваюсь на своих шагах, считая их количество, прислушиваюсь к шелесту листьев, касающихся моих рук, и медленно мой пульс возвращается к нормальной частоте.

В отличие от фермы, где сверчки гудят и днем и ночью, здесь устрашающе тихо. Как будто на тебе наушники, и музыка, которую ты слушаешь, внезапно умолкла. Или как закрыться в машине на пустой парковке после долгого рабочего дня, и остаться на несколько минут в тишине, прежде чем поехать домой.

Казалось, каждый звук был удален из окружения, кроме моего дыхания и шелеста листьев. Когда я останавливаюсь и задерживаю дыхание, то не слышу ничего кроме стука крови в ушах.

«Прямо, как фильме ужасов».

Я улыбаюсь этой мысли.

Несмотря на обстоятельства, эта тишина кажется мирной — слишком спокойной, для того чтобы быть похожей на историю фильма ужасов. Все-таки было излишним брать с собой нож и электрошокер, так как, похоже, я была единственным существом, которое имеет здесь пульс.

— Не забегай вперед, Касс, — бормочу я, и звук моего голоса разбавляет молчаливое разнообразие вокруг. Успокаивающе слышать, что-то знакомое. Кроме того, тут не было никого, кто мог бы подслушать и осудить меня за разговор с самой собой. — Как будто кто-то посмел бы меня осудить, находясь рядом со мной на этом кукурузном поле.

После нескольких минут ходьбы, стебли кукурузы из хаотично-растущих то тут, то там, вытягиваются в ровные шеренги с одинаковым расстоянием между рядами. Стало намного проще ориентироваться и идти просто между рядами. Все выглядит так, как я и представляла себе кукурузное поле: бесчисленные ряды восьмифутовых стеблей кукурузы, у которым не видно конца.

Это поле оказалось намного больше, чем я ожидала. Очень жаль, что фермеры перестали собирать урожай. Так много еды пропадало зря. Колд-Спрингс мог продать его и, наконец-то, позволить себе установить вышки сотовой связи или что-то еще. Даже такому провинциальному городку не помешает что-то новое.

Я продолжаю идти в течении нескольких минут, прежде чем повернуть направо и протиснувшись сквозь несколько рядов кукурузы, пойти по другому ряду. Я сворачиваю еще раз направо, иду какое-то время, сворачиваю налево и довольно быстро понимаю, что безнадежно заблудилась.

Вид не меняется независимо от того, в какую сторону я смотрю, и я начинаю чувствовать подступающую тревожность. Поднимаю голову и смотрю на небо, чтобы хоть немного успокоить нервы.

Когда я планировала эту вылазку, то подумала обо всем, даже о маловероятном, но никак не ожидала приступа клаустрофобии. Ранее я никогда не чувствовала себя настолько в ловушке. Это оказалось еще одним препятствием в моей неидеальном плане. Я остановилась на одну минуту, чтобы перевести дыхание и немного успокоится.

— Черт возьми, — шиплю я, продолжая идти. Я не уверена, сколько еще смогу двигаться вперед, прежде чем повернуть обратно. Последнее, что мне нужно, это паническая атака в глуши, если я не смогу убедить себя, что не в ловушке, и мне ничего не угрожает.

Кто знал, что можно ощущать себя в ловушке на таком открытом пространстве?

Я все же продолжаю идти, ожидая найти хоть какие-то признаки чего-то необычного. Сейчас эта затея выглядела одним сплошным разочарованием. Я не слышала и не видела ничего странного, и чем дальше я иду, тем больше убеждаюсь в том, что это просто кукурузное поле и никакого Наблюдателя здесь нет. Даже намека на его существование.

Взглянув вверх, я замечаю, что солнце опустилось ниже в небе, и это означает, что я иду довольно долго. Хотя мне казалось, что не больше получаса, но резкая разница в положении солнца, говорит об обратном. Из любопытства, я скидываю с плеча рюкзак и роюсь в нем в поисках телефона.

У меня отвисла челюсть, когда я поняла, что прошло два часа.

— Что за… — Я замолкаю, недоверчиво пялясь на экран. — Два часа?

Я понимаю, что хожу уже какое-то время, но чтобы так долго? Это кажется невероятным. Я бы устала и организм потребовал бы перерыва. Мой разум лихорадочно соображает, пытаясь вспомнить количество поворотов, которые я сделала по дороге.

Я даже не могу предположить сколько рядов кукурузы прошла. Сотни? Тысячи? Я помню лишь хаотичную смесь зеленого и коричневого.

Если я уже два часа иду в одном направлении, то самое время повернуть обратно. Четыре часа это достаточно много, чтобы тетя с дядей начали беспокоиться.

Станут ли они искать меня?

Пошлют поисковый отряд?

Я тяжело сглатываю и бросаю телефон обратно в сумку, доставая компас из кармана. И могу сказать только одно — на этом поле точно нет призраков или приведений. Причина, по которой фермеры пропали, точно не здесь, иначе я бы уже наткнулась на это.

«Или оно на меня».

Я держу компас на ладони, ожидая мгновения, пока стрелка остановится. Как только я определю, где северо-запад, то начну долгую прогулку к своей машине и вернусь на ферму прежде, чем кто-нибудь успеет забеспокоиться.

Возможно, я даже наберусь смелости и расскажу им о своем приключении, но сначала хотела бы получить больше доказательств, чтобы рассеять миф о Наблюдателе. Одна поездка в поле ничего не доказывает. Он все еще может быть где-то там.

Я жду, не отрывая глаз от компаса в руке, но стрелка не собирается останавливаться. Она продолжает медленно двигаться по кругу, словно секундная стрелка часов.

Мои внутренности скручивает от нервов, я слегка встряхиваю компас. Неизвестно, сколько лет этой штуке. Я нашла его в старом ящике стола на ферме, но раньше он был в рабочем состоянии. Я даже сверила его с GPS моего телефона, прежде чем взять. Может быть, лежа в кармане он сломался?

Я снова трясу компас, нарушая размеренное вращение указателя, но через мгновение он продолжает свое движение по кругу. Я судорожно вздыхаю, мое сердце колотится в груди. Меня охватывает паника.

Я заблудилась в этом лабиринте из растений, не имея ни малейшего понятия, как выбраться отсюда.

Я старалась сохранять спокойствие, но сил на притворство не осталось.

Я в полной жопе.

«Без паники».

«Без. Паники».

Я стараюсь сохранять спокойствие, но это легче сказать, чем сделать. Я так надеялась на компас, что не придумала запасной план. И облажалась.

Сильно облажалась.

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Дядя Джон убьет меня, если Эбигейл не опередит его, и это если тетя Марта не будет ждать меня уже на крыльце, чтобы отгрызть мне голову, как только я вернусь.

Я издаю стон.

Конечно, такое могло случится только со мной.

Выживание в дикой природе — хотя я бы не отнесла кукурузное поле к этому понятию — явно не моя сильная сторона, что заставляет меня еще больше хотеть вернуться в каменные джунгли города. Независимо от того, как сильно заблужусь в городе, как много поворотов не туда сделаю, я всегда смогу выбраться, нажав пару кнопок на своем телефоне.

Здесь у меня нет такой роскоши.

«Если я выберусь отсюда, то больше никогда не буду воспринимать интернет или GPS как нечто само собой разумеющееся».

Я молча обещаю всем богам, которые смогут меня услышать, что сделаю все, что угодно, если они починят мой компас или вытащат меня с этого проклятого поля. Но понимаю, что у меня не больше шансов на это, чем встретится с Наблюдателем. Уверена, будь я услышанной, боги просто позабавилась бы надо мной. «Надеюсь, они свалятся с облака».

— Думай, Кэсси, думай, — строго говорю я, пытаясь восстановить контроль над мыслями. Волнение ничего не решит, а только усугубит мое затруднительное положение. Мне нужно разработать план и действовать в соответствии с ним быстро, если только не планирую спать здесь между рядов кукурузы.

Я снова смотрю на небо, чтобы увидеть положение солнца. Оно спускается все ниже, почти касаясь верхушек стеблей кукурузы. Вскоре оно опустится настолько низко, что я не смогу его увидеть, и впервые, с тех пор, как мне исполнилось шесть лет, я пожалела, что не выше ростом. Если бы я была выше этих стеблей, то могла бы без проблем найти выход.

— Восходит на востоке, садится на западе, — бормочу я. Это то, что должен знать каждый. Я убеждаюсь в положении солнца еще раз и поворачиваюсь так, чтобы солнце было слева от меня.

«Северо-запад». Это направление мне нужно.

Я в последний раз проверяю компас, надеясь, что каким-то чудом стрелке удалось снова найти север, но она все еще бесцельно вращается. Ругаясь себе под нос, я прячу бесполезный предмет в карман. Мне придется использовать свой недавно придуманный план Б, чтобы выбраться отсюда.

Продвигаясь вперед, я направляюсь в обратном направлении, но делаю всего несколько шагов, прежде чем что-то нарушает тишину. Это глубокий стон, долгий и громкий, от которого у меня кровь стынет в жилах. Это, несомненно, человек.

Я замираю.

Мое сердце подпрыгивают в груди, из-за чего не могу вздохнуть. Я поворачиваю голову назад, чтобы разглядеть что-то, но ничего не вижу и не слышу, кроме шелеста листьев. Конечно, у меня нет большого опыта выращивания овощей, но я уверена, что кукуруза не стонет, а это означает, что здесь я не одинока.

Страх пронзает меня, но я остаюсь неподвижной, не в силах пошевелиться. Мой взгляд скользит по сторонам, и я тянусь к электрошокеру в заднем кармане. Из двух видов оружия, с ним мой лучший шанс на самооборону. Я нажимаю кнопку, чтобы проверить заряд, и между зубцами вспыхивает сердитая искра.

— Кто там? — кричу я и тут же жалею б этом.

Я не должна была обличать свое местонахождение. Только раскрыла свое присутствие, но, если здесь на кого-то напали, я не могу просто сбежать.

А если это Наблюдатель, то я только что нашла то, что искала.

Я не могу заставить себя пошевелиться, словно мои ноги вросли, как корни стеблей вокруг меня. Я так крепко сжимаю электрошокер, что костяшки моих пальцев белеют и их начинает сводить судорогой, но я не в силах ими пошевелить. Меня сковал ужас.

Я открываю рот, чтобы снова крикнуть, так как это единственное, что я в силах сделать, но еще один стон прерывает меня. Это снова длинный протяжный стон, но на этот раз звучит, как будто дальше от меня. Он исходит не с какой-то конкретной стороны, а будто отовсюду, и это пугает меня так, что тело начинает дрожать.

Дрожь словно пробуждает мое тело, и я, срываясь с места, бросаюсь бежать. Не останавливаюсь, чтобы подумать над тем в какую сторону рвануть, а просто бегу. Я бегу настолько быстро, насколько могу, подгоняемая чувством страха. Единственное мое желание — это убежать как можно дальше от стонущего. Где бы он ни находился.

Мое тело и легкие горят. Последний раз я бегала на уроках физкультуры. Когда закончится адреналин, я, наверно, просто рухну на землю в изнеможении, но пока хватает страха двигаться вперед. Когда я больше не могу бежать, продолжаю двигаться, хватая ртом воздух.

Солнце скрылось из виду, исчезнув за верхушками стеблей, а небо над моей головой темнеет с каждой минутой. По мере того, как угасает свет, угасает и моя надежда выбраться отсюда. Шанс остаться на ночь на кукурузном поле растет в геометрической прогрессии.

Если я буду придерживаться одного ряда кукурузы и так идти до конца ряда, то, по крайней мере, я выйду из этого лабиринта, но неизвестно, где окажусь в конечном итоге. Возможно, рядом с машиной, а возможно, в противоположной стороне без шанса вернуться домой.

Но это лучше, чем остаться здесь с неизвестной опасностью.

Я потерялась. Я не совсем одна в этом поле. У меня столько проблем, когда я разворачиваюсь, чтобы найти дорогу обратно.

— К черту мою жизнь, — бормочу я себе под нос.

Кто решил, что это хорошая идея?

Ах, да. Я.

Я такая идиотка.

Следуя между рядами кукурузы, я безрезультатно пытаюсь идти быстрым шагом. Я устала. Мне нужно остановиться и отдохнуть, но не хочу рисковать тем, что эта штука догонит меня, что бы это ни было. Когда я бежала, то не слышала, чтобы за мной что-то гналось, но это не значит, что оно не преследует меня.

Я буду идти, пока смогу двигать ногами, а потом отдохну. На данный момент я должна двигаться вперед.

Через пятнадцать минут, может быть, через час я замечаю, что стебли впереди начинают редеть. Пространство кажется светлее, а растения растут дальше друг от друга.

«Выход».

Я с трудом сдерживаю волнение, которое охватывает меня, когда подхожу к концу ряда. Я чувствую такое облегчение, что мне собственно плевать, куда выйду, лишь бы подальше от кукурузного поля.

Вздохнув с облегчением, я прохожу мимо последнего стебля кукурузы и останавливаюсь, чтобы полюбоваться своей вновь обретенной свободой, мой взгляд нетерпеливо скользит по полю передо мной. Я ищу какие-либо признаки моей синей «Хонды», понимая, что шансов на это мало. Я особо не надеялась, что мне повезет выйти в том же месте, где вошла, но через мгновение меня охватывает тошнотворное осознание.

Это не выход.

Мое сердце замирает.

Я нахожусь на большой поляне, окруженной стеблями кукурузы.

В её центре стоит одинокое пугало, привязанное к столбу. Синяя рубашка местами разорвана, руки вытянуты в стороны.

На нем синие джинсы, черные ботинки и широкополая черная шляпа на голове. Пучки сена торчат из швов его одежды, концов рукавов и из-под мешковины, из которой сделано его лицо.

Я делаю шаг вперед, изучая фигуру передо мной с головы до пят, и мне требуется на секунду больше времени, чем следовало бы, чтобы заметить пару глаз, в материале мешковины. Они темные и смотрят прямо на меня.

Какое-то мгновение я думаю, что это обман света — эти глаза выглядят слишком реальными, но потом оно моргает, и с моих губ срывается крик.

Пугало живое, и его глаза устремлены на меня.

Невероятно долгий момент потребовался моему мозгу, чтобы осознать увиденное, я подвергаю сомнению каждую унцию своего здравомыслия. Как пугало может моргать? Если только это не пугало вовсе…

Неужели я застала сцену пыток человека?

«Это место преступления?»

Поток вопросов не прекращается, пока мы с пугалом пристально смотрим друг на друга. Он обездвижен толстыми верёвками — привязан к столбу. И у меня такое чувство, что он без колебаний бросится на меня, если сможет. Все это читалось в его глазах — холодных и злых.

Лучше держаться подальше на случай, если одна из веревок порвётся.

— Пришла навестить Наблюдателя, не так ли? — От его рычания по спине пробежал холодок. Он не только моргает, этот сукин сын, но еще и может говорить.

«Он только, что назвал себя Наблюдателем?» О, черт.

Не дожидаясь ответа, он продолжает свою обличительную речь, его тон с каждым словом становится все более угрожающим.

— Пришла снова поджечь меня? Застрелить? Почему ты решила, что у тебя выйдет, когда так много людей потерпели неудачу до тебя?

— Что… — Слова не слетают с моего языка. Я понятия не имею, о чем он говорит, но, очевидно, он думает, что я пришла навредить. — Нет, я здесь не для этого.

Он усмехнулся, его лицо безо рта наклонилось на бок. Пока он рассматривал меня, я снова задумалась. Как он разговаривает?

С каждой секундой ситуация становится все более странной, но я отказывалась бежать. Я заинтригована, загипнотизирована этим человеком или существом.

Я делаю шаг вперёд.

— Нет? — усмехается он. — А зачем еще тебе приходить туда, куда не осмеливается никто больше? Ты храбрая или глупая? Склоняюсь к последнему.

Я хмурюсь, опуская глаза, мне нечего ему ответить. Я не считаю себя дурой, но все же оказалась тут, на этом кукурузное поле. Я бы хотела назвать себя храброй, но не могу. Страх сейчас леденил мою душу, сковывал тело так, что я не могу найти в себе силы, чтобы повернуться и бежать.

У меня слишком много вопросов, чтобы уйти без ответов.

— Говори, — требует он. — Если ты здесь не для того, чтобы убить меня, то скажи, чего хочешь? И, возможно, я оставлю тебя в живых.

«Оставит меня в живых?» Он вряд ли в состоянии угрожать, учитывая веревки, удерживающие его на месте, но, если я не начну отвечать в ближайшее время, это только разозлит его.

Я понимаю, что он, возможно, мой шанс выбраться с этого адского кукурузного поля. И, если хочу получить от него помощь, мне нужно склонить его на свою сторону. И, конечно, мне нужно выяснить, кто он такой и как оказался в таком положении.

— Я здесь, чтобы доказать своим родным, что Наблюдатель — это миф, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Опять пугало смеется. Даже при его ограниченной подвижности, его грудь трясется от издаваемого им смеха.

— Ты глупая девчонка, — говорит он, щелкая языком. — Разве не видишь, что я реален? Разве не слышала историй обо мне?

— Да, я слышала, но не похоже, что ты стоишь за всем, что они тебе приписывают.

— О? — Он склоняется голову в другую сторону. — Почему ты так в этом уверена?

Я вытягиваю руку, указывая на него.

— Ну, для начала, ты немного застрял. Не похоже, что ты можешь бродить по Колд-Спрингс и сеять хаос.

— Не дай себя одурачить, — огрызается он. — Я способен на большее.

Я слышу шуршание вокруг себя и оглядываюсь, ожидая, что сейчас кто-то бросится на меня из зарослей кукурузы, но не замечаю толстых, корявых лиан, пока они не обвивают мои лодыжки. Я вскрикиваю, когда они обхватывают мои ноги, царапая кожу сквозь материал джинс и устремляясь все выше.

Чертовщина.

Этого я не ожидала.

Раньше я отмахивалась от мыслей о фильмах ужасов, все это казалось мне неправдоподобным. Каким-то безумием. Чем выше лианы поднимаются, тем сильнее сдавливают мое тело.

— Пожалуйста, — умоляю я, сражаясь с растениями, чтобы развернуться и посмотреть на пугало. — Я, правда, не хотела причинить тебе вред. Я думала, что моя двоюродная сестра слишком суеверна и просто хотела показать ей, что она не права. Пожалуйста, отпусти меня.

Он хихикает, и я не могу оценить, что означает для меня его смех. Он самое человечное в нем, и это заставляет меня задуматься о том, что, возможно, под этими лохмотьями человек.

Магическое существо? Колдун? На данный момент, меня ничем нельзя удивить, но, если он человек, возможно, я смогу достучаться до его человечности. Я никогда не пыталась вести переговоры с психопатом-убийцей, но попробовать стоит.

Лучше так, чем быть задушенной сумасшедшими лианами, которые обхватывают мои колени и двигаются вверх к бедрам. Боль усиливается по мере того, как растения сжимают меня сильнее. Если так продолжится, то я вовсе потеряю сознание.

— Ты все еще веришь, что нет причин бояться меня? — Вопрос повисает в воздухе. Я с трудом могу думать, не говоря о том, чтобы отвечать. Но отрекаюсь от всех своих мыслей о нереальности Наблюдателя. Он явно настоящий и очевидно — мудак.

Жители Колд-Спрингс правы, что боятся его.

— Н-нет, — хриплю. Я уже не борюсь с хваткой лиан, они слишком сильны, настолько, что удерживают меня в вертикальном положении. Я чувствую, что на грани, и начинаю терять сознание.

По крайней мере, если я потеряю его до того, как он убьет меня, то не почувствую никакой боли.

— Ты такой злой, как они говорят, — говорю я, пока моя грудь сжимается в борьбе за воздух. — Я просто хотела доказать, что они ошибаются.

Я закрываю глаза, ожидая, что лианы поглотят меня целиком, сожмут, пока не треснут кости, но неожиданно они останавливаются. В одно мгновение хватка спадает, и я перестаю слышать их шуршание. Медленно открываю один глаз и вижу, что пугало смотрит на меня своими холодными и сердитыми глазами.

— Это они злые, — рычит он. — Они могли спасти меня, у них был шанс, но вместо этого они оставили меня гнить здесь. Превратили мое проклятие в изощренную пытку и тем не менее ожидают, что я не буду мстить. Скажи мне, девочка, так кто из нас чудовище?

Я пытаюсь переварить эту новую информацию о нем, но у меня кружится голова. Пугало было проклято. Кем? Неизвестно. Горожане пытались убить его? Пытали? Это неправильно. С другой стороны, я стою здесь опутанная лианами. Кто же из них жертва?

Это все словно ужасный сон, из которого невозможно, и, несмотря на все попытки мыслить рационально, не могу. Все это нелогично. Я словно шагнула в чертову сказку, где все катится в ад. Буду надеется, что у этой сказки счастливый конец. Никогда не любила трагедии.

Мне нужно выиграть время, нужно, чтобы пугало говорило. Мне отчаянно нужна передышка, чтобы понять, что происходит. У меня есть обрывки информации, но, если бы я знала немного больше, возможно, смогла бы связать их вместе и выпутаться как-то из этого.

— Что они с тобой сделали? — спрашиваю я, и мой голос едва громче шепота.

Несколько секунд он ничего не говорит, просто смотрит на меня со сдержанным презрением. Может быть, задается вопросом, стоит ли вообще объяснять, или, может быть, ему любопытно, поверю ли я в эту историю.

А возможно, он просто думает, как меня убить.

Он не отвечает, но захват лиан ослабевает, и они медленно отступают, оставаясь только на моих лодыжках. Кровь разливается по телу, отчего я ощущаю покалывание, бессильно падая на землю. Колени принимают на себя весь удар, и я вскрикиваю от боли.

Если я выберусь из этого ада, будет везением выйти отсюда на своих ногах.

Я убираю остатки лоз с лодыжек и, не в силах встать, остаюсь сидеть на земле и выжидательно смотрю на пугало.

— Ты хочешь знать, что со мной случилось? — спрашивает он со скептической интонацией. — Эта история не для слабонервных.

— Мало того, что считаешь меня тупой, так еще и неженкой, — выпаливаю я, прежде чем остановится. Мой сарказм в условиях опасности зашкаливает. — Я польщена.

Несмотря на двадцатифутовое расстояние между нами, я чувствую тяжесть его презрительного взгляда. Перевожу взгляд на лианы, ожидая, что они оживут и закончат начатое, но они неподвижны. После долгой паузы, пугало все-таки прерывает молчание.

— Ты забавляешь меня, девочка. Поэтому ты жива. Пока.

Слова вызывают во мне облегчение и заставляют плечи немного расслабится, но я все же не смею надеется так просто выкрутится из этой ситуации. Я все еще в ловушке и заблудилась, но, похоже, у меня есть шанс. Он счел меня забавной. Может быть юмор продлит мне жизнь.

— Ну, раз так, можешь звать меня Кэсси. — Я игриво улыбаюсь, словно пытаюсь флиртовать со смертью. — Ты предпочитаешь мистера Пугало или Наблюдателя?

Он медленно качает головой, его глаза не отрываются от моих.

— Ни то, ни другое, хотя слышал в свой адрес прозвища и похуже. Меня зовут Аттикус.

Яд в его голосе мгновенно испаряется, и он говорит более непринужденным тоном. Если бы Наблюдатель не пытался меня убить, я бы решила, что это самый захватывающий разговор в моей жизни. Однако, сейчас я могу думать только о том, как отвлечь его от желания убить меня. Если повезет, я уговорю его отпустить меня и, возможно, даже подсказать, как выбраться с этого поля. Таков план.

Мы теряем драгоценный свет, поскольку солнце продолжает садиться, и вскоре поляна погрузится во тьму. Я не горю желанием оставаться здесь в темноте.

— Так что же с тобой случилось, Аттикус? — Я прерываю молчание, ожидая его рассказа.

Я слышу его приглушенный мешковиной вздох.

— За все годы моего заточения, никто никогда не спрашивал, как меня прокляли. Обычно все верят в истории и не хотят искать правду, — говорит он с горечью в голосе. — Я был проклят женщиной, которая влюбилась в меня, но я не мог ответить ей взаимностью. Она позаботилась о том, чтобы никто не мог быть со мной.

Я ахнула. Я легко сопереживаю другим из-за своей слишком романтической натуры, и мне становится жаль Аттикуса.

— Горожане пытались убить тебя?

— Бесчисленное количество раз, — отвечает он, поднимая глаза к небу. — Они поджигали меня, рвали на части, расстреливали. Один фермер скормил меня своей лошади, но я не умру, пока чувствую боль. Это часть проклятия. Я чахну весь год, а затем восстанавливаюсь в канун Дня Всех Святых. Это замкнутый круг, и я никогда не смогу разорвать его или вырваться в одиночку.

Теперь многое становится на свои места. Пожар, который по словам Эби уничтожил поле, произошел за день до Хэллоуина, но магия восстановила его на следующий день. Фермеры, пропавшие без вести, это те, которые, по словам Аттикуса, пытались его убить.

Похоже, что слухи вокруг Наблюдателя верны, но они также упускают некоторые важные факты этой истории. Интересно, поверит ли мне Эби, если я ей все расскажу, или назовет сумасшедшей.

— Как долго ты проклят? — тихо спрашиваю я. Если история стала настолько недостоверной, включая обвинение Наблюдателя во всем странном, что происходит в Колд-Спрингс, то это должно было произойти, по крайней мере, несколько лет назад.

— Дай подумать… — Его голос смолкает, а взгляд устремляется на стебли кукурузы позади меня. — Я бы сказал, около ста лет.

«Сто лет».

Сам этот отрезок времени сложно осмыслить, но быть пойманным в ловушку столько лет просто непостижимо.

Как несправедливо.

«Как жестоко».

— Есть ли способ снять проклятие? — спрашиваю я, смотря на его неподвижную фигуру. Если я отрежу веревки от столба, сможет ли он ходить? Или же его удерживает магия?

— Да, он есть.

Я жду, надеясь, что он раскроет секрет снятия заклятия, но Наблюдатель молчит. Вместо этого минуты идут, а небо продолжает темнеть. Скоро только звезды над головой будут освещать поляну.

— Как? — спрашиваю я, желая услышать ответ. — Возможно, я могу помочь. — Не понимаю, почему я хочу помочь тому, кто грозился убить меня, но я хочу это сделать.

Аттикус снова молчит, чем распаляет моё любопытство. До этого он был очень словоохотлив, а теперь отчего-то замолк.

— Чтобы я свободно мог терроризировать город? — спрашивает он с весельем в голосе. — Ты играешь со мной, надеясь, что я выведу тебя с поля, но ты же понимаешь, что будет, если ты меня отпустишь.

«Черт».

Он меня раскусил, но не совсем.

Я хотела просто уговаривать его, пока он не отпустил меня, но, узнав его историю, решила помочь. Освободить. Аттикус не заслуживает этого наказания. И я надеюсь, что он не выместит свою многолетнюю ярость на жителей Колд-Спрингз, но уверена, что вечное противостояние утомило и его.

За и против его освобождения, ведут борьбу в моей голове. Мое решение может погубить мою семью и жителей городка, но в том же время, я все еще жива. Это решение трудное, и мой пульс учащается, пока я взвешиваю все возможные последствия, прежде чем начать говорить.

— Ты прав, — соглашаюсь я, надеясь, что он ответит честностью на мою открытость. Если я освобожу его, а Аттикус действительно отправится карать город, то мы найдем способ его остановить. А сейчас самое главное выбраться отсюда. — Я хочу, чтобы ты помог мне найти путь с поля. Сколько времени пройдет, прежде чем кто-то решит освободить тебя? Думаю, что ты нуждаешься во мне, также как и я в тебе.

Я стараюсь не паниковать, но мой голос дрожит. Мысль о том, чтобы подойти к нему, одновременно и заманчивая, и пугающая. То, как он пристально смотрит на меня, заставляет меня чувствовать себя слабой и уязвимой. Мужчина ли он в полном смысле этого слова? Он так много лет был одинок. А что, если у него на уме нечто большее?

Между моими бедрами становится жарко, а щеки начинают гореть. Неужели я сексуализирую пугало?

«Что, черт возьми, со мной не так?»

— Я не думаю, что ты монстр, каким все тебя считают, поэтому надеюсь, что ты не причинишь вреда невинным людям, — продолжаю я, пытаясь избавиться от похотливых мыслей, затуманивающих мой разум. «Блин, мне нужно потрахаться». — Я перережу эти веревки, если ты поможешь мне выбраться отсюда. Что скажешь?

Еще одна долгая пауза заставляет меня покрыться мурашками от ожидания. Я не могу поверить, что сижу здесь и торгуюсь с пугалом, обещая его освободить. Но нет смысла резать лозы, стягивающие мои лодыжки, я знаю, что он наколдует больше, прежде чем я успею убежать.

Я полностью в его власти.

— Мы заключим эту сделку, — соглашается, наконец, Аттикус. — Ты освободишься меня, а я выведу тебя с поля.

Лозы, сковывающие меня, отступают, и я неуклюже поднимаюсь на ноги. Тело все еще болит, но страх я чувствую яснее, чем боль. Он пронизывает меня до костей. Глубоко вздохнув, я медленно подхожу к Аттикусу, и мои инстинкты восстают против с каждым шагом.

Любой другой, несомненно, развернулся бы и убежал, но вот я здесь, приближаюсь к монстру. «Возможно, это признак того, что мне нужна помощь психиатра».

Я останавливаюсь в нескольких футах от него, всматриваясь в детали его фигуры. Без шляпы я сомневаюсь, что он был бы выше шести футов ростом. Его глаза почти на уровне моих глаз. Сквозь разрывы на его рубашке я вижу нечто большее, чем сено — серую плоть, и замечаю человеческие пальцы, замаскированные среди соломы, торчащие из его рукавов. Его теплые, темно-карие глаза смотрят на меня с интересом.

— Ты очень доверчива, — замечает он, когда я достаю нож из заднего кармана. Быстрым движением я открываю его и приступаю к работе, разрезая веревку вокруг одного из его запястий. — Я могу убить тебя, как только ты освободишь меня.

Я режу осторожно, чтобы не поранить его, и через секунду веревка падает на землю.

— Да, это так, — признаю я, переходя к веревке у локтя. — Но у тебя уже был шанс это сделать, и ты не стал.

Он молчит, пока я работаю, и когда вторая веревка падает на землю, он подносит руку к лицу и сгибает пальцы, как будто удивлен, что они все еще могут двигаться после стольких лет.

Я продолжаю резать веревки, время от времени бросая взгляды на его лица, и вижу, как в его глазах появляется облегчение. У него явно есть мягкая сторона, несмотря на бесконечные угрозы. И это укрепляет мое решение освободить его. Он может быть и пугало, но он не злой.

«Надеюсь».

Когда последняя веревка обрывается, я отступаю назад, чтобы дать ему пространство. Нож крепко зажат в кулаке на случай, если он попытается напасть на меня, но он слишком занят разминанием конечностей, чтобы заметить это. Он сгибает ноги, поднимает руки высоко над головой и поворачивается, словно заново разучивая движения. Я смотрю на анимированное пугало в полном восторге, чувствуя себя так, как будто попала прямо в кино.

— Это невероятное ощущение, — стонет он, глядя в небо. — Сто лет я был привязан в этому шесту. Не думал, что когда-нибудь снова смогу двигаться.

Уголки моих губ поднимаются в легкой улыбке, и его взгляд устремляется в мою сторону. Аттикус делает несколько резких шагов ко мне, сокращая дистанцию между нами. С каждым шагом солома падает на землю, медленно обнажая кожу под ней.

Мои нервы гудят от напряжения, кожа покалывает словно от электричества. Мне все труднее дышать, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Нас больше ничто не разделяет, ничто его не сдерживает, как будто я до этого уже не была в его власти. Нож в моей руке кажется совершенно бесполезным — даже если я ударю его им, он не умрет. Возможно, даже не замедлится.

Горло сжимается при мысли, что Аттикуса ничего не держит, и он может сделать со мной что угодно, а я даже не уверена, что попытаюсь его остановить.

— Спасибо, — говорит он низким и хриплым голосом. Аттикус тянется к моей свободной руке и сжимает своими холодными пальцами. — Я в долгу перед тобой, Кэсси.

Мои щеки пылают от жара, а взгляд падает на его руку, держащую мою. Его пальцы грубые и мозолистые — я предполагаю, что это из-за нахождения на открытом воздухе столько лет. От этого контакта, я чувствую неожиданную дрожь по всему телу.

— За сто лет ты первый человек, который отнёсся ко мне с добротой, — говорит он, приподнимая мой подбородок свободной рукой, чтобы встретиться взглядом. — Возможно, я никогда не смогу отплатить тебе, но сдержу свое слово — выведу тебя с кукурузного поля.

Мои губы приоткрываются, намереваясь что-то сказать, но я не могу подобрать слов. Я не была готова к его искренней признательности, не говоря уже о противоречивых эмоциях, с которыми сейчас боролась. Вероятно, я должна была чувствовать к нему отвращение или, по крайней мере, держаться на расстоянии, но ощущаю потерю, когда Аттикус отпускает меня и жестом приглашает следовать за ним.

— Скоро стемнеет, — бросает он через плечо, идя к стене из кукурузы. — Лучше поторопиться.

Взгляд на небо напоминает мне, насколько он прав: оранжевые и красные оттенки заката плавно переходят в полуночную синеву, создавая красивый градиент по всему небу. До наступления темноты осталось совсем немного, и я неохотно следую за ним.

Жаль, что мы не могли остаться на поляне еще на несколько минут, поговорить подольше. Теперь, когда свобода так близка, я не чувствую радости от ее приобретения.

Стремясь снова завязать разговор, я нагоняю его, прочищаю горло и открываю рот, но Аттикус опережает меня.

— Ты говоришь, что хотела доказать кузине, что меня не существует, — говорит он, немного замедляясь, чтобы поравняться со мной. — Почему ты не поверила ее словам?

Странный вопрос, но я понимаю его желание поговорить. После ста лет одиночества я бы тоже желала поговорить о чем угодно.

— Я недавно переехала, буквально на этой неделе, — признаюсь я. Кажется, прошло так много времени с того момента, как приехала на ферму тети и дяди. — Там, откуда я родом, никто не верит в суеверия и магию, поэтому я думала, что она заблуждается.

— Откуда ты? — спрашивает он, оглядываясь на меня.

— Шумный город в Огайо, — отвечаю я. — Много зданий, сотни тысяч людей. Слишком отличается от Колд-Спрингс.

— Ты здесь в гостях?

Я вздыхаю, вспоминая события, которые привели меня сюда.

— Я приехала сюда, чтобы отдохнуть, — отвечаю я, решив опустить рассказ о бывшем. — Мне нужно было сменить обстановку.

— Ты предпочитаешь кукурузу? — спрашивает он, игриво указывая на окружающие нас стебли.

Неожиданно для самой себя у меня вырывается смешок, и Аттикус присоединяется к веселью.

— Расскажи мне о том, что было до того, как тебя прокляли, — говорю я, чтобы сменить тему, его история явно намного интереснее моей. — Какой была твоя жизнь?

— Прошло так много времени, что детали начали забываться, — говорит он, поворачивая налево, протискиваясь через несколько рядов, прежде чем пойти между стеблей. — Мне было двадцать шесть лет, когда меня прокляли. Большинство мужчин моего возраста остепенились и завели семью, но не я. У меня было десять младших братьев и сестер, о которых нужно было заботиться. Моя работа заключалась в том, чтобы убедиться, что они накормлены.

Одиннадцать детей. Я не могу себе представить, чтобы у меня был один, а тем более целая футбольная команда, которую нужно кормить. Знаю, что это было сто лет назад, но, тем не менее, эта мысль пугает.

— Ого, — шепчу я. — Что с ними случилось?

Я оглядываюсь и вижу, как он пожимает плечами.

— Надеюсь, они все справились без меня. Джереми, следующий по старшинству, вероятно, заботился о них. По крайней мере, так я себя убеждал все эти годы.

— Я уверена, что он отлично справился со своей задачей, — заверяю я его, не в силах больше ничего сказать. У меня в горле комок при мысли о его братьях и сестрах, которые теперь определенно мертвы. Надеюсь, Джереми позаботился о них в отсутствие Аттикуса. — Что случилось с твоими родителями?

— Они умерли от воспаления легких, — отвечает он. — Мне было восемнадцать. Это было чудом, что больше никто не заразился.

Возможно, у нас не так много общего, но мы оба знаем боль от потери родителей. Я встречала не так много людей, которые могли бы понять мои чувства. Но я и Аттикус — мы прошли через это и понимаем друг друга.

— А у тебя есть братья и сестры? — спрашивает он.

Я качаю головой, хоть и понимаю, что он не может этого видеть.

— Я одна, именно поэтому и оказалась в Колд-Спрингс. У меня есть только тетя, дядя и двоюродная сестра.

— А теперь у тебя есть я, — усмехается Аттикус.

Мои щеки снова краснеют. Несмотря на то, что наши отношения зародились из-за страха и расчета, я чувствую, что нуждаюсь в большем. Нуждаюсь в большем от него, Аттикуса. Не хочу, чтобы все закончилось, как только я выйду за пределы этого поля.

— Мы что, заблудились? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Все выглядит одинаково, куда ни посмотри.

— Нет, — уверяет он. — Моя душа привязана к этому полю. Я точно могу сказать сколько там рядов и стеблей кукурузы, а также знаю, когда кто-то пересекает его границу. Обычно я кричу или стону, чтобы отпугнуть.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Ты напугал меня до чертиков, когда я здесь ходила.

— Я знаю, — он смеется, запрокидывая голову. — Ты довольно привлекательна, когда напугана.

Я краснею еще сильнее, мои щеки уже полыхают. Невероятно, но я перешла от страха за свою жизнь к желанию пообщаться с ним всего за несколько минут.

Может быть, я смогу вернуться и навестить его в ближайшее время.

«Кэсси, ты вагиной думаешь? Это же проклятое пугало, черт возьми».

Или, я постараюсь помочь снять проклятие, привязавшее его к полю.

«Стоит попробовать».

— Ты сказал, что не знаешь, как снять проклятие, — выпаливаю я. — А что, если бы я могла помочь?

— Я не могу просить тебя об этом, Кэсси. — Мешковина, повязанная вокруг его шеи, мягко царапает его горло, когда он качает головой. — Ты уже помогла мне больше, чем думаешь.

— Я не спрашивала твоего разрешения, — отвечаю я. — Понятия не имею, где искать и с кем говорить о проклятиях, но попробую. Это меньшее, что я могу сделать.

Аттикус молчит какое-то время, и я думаю, что он планирует поспорить с моим решением, но он этого не делает.

— Я никогда не смогу отплатить за такой поступок, но если это то, чего ты хочешь, я не могу тебя остановить.

— Я попробую.

Мы доходим до конца кукурузного поля, и Аттикус останавливается у последнего стебля. Какое-то мгновение он просто смотрит на пейзаж, любуясь незнакомым зрелищем. После ста лет на одной и той же поляне я бы не стала винить его, если бы он простоял здесь всю ночь.

Моя Хонда стоит в нескольких футах от меня, но на моем лице появляется гримаса. Я еще не готова уехать, но знаю, что тетя Марта и дядя Джон будут переживать.

— Кэсси, — говорит Аттикус после нескольких минут молчания.

Он тянется к моей руке и поворачивает меня лицом к себе, наши тела находятся всего в нескольких дюймах друг от друга. Я смотрю в его темные глаза под мешковиной, жар снова оживает между моими бедрами, и я опять не знаю, что сказать.

— Здравомыслящая часть меня сказала бы тебе, чтобы ты никогда не возвращалась сюда, — говорит он, смотря мне в глаза. — Если горожане узнают, то это не кончится ничем хорошим для тебя. Но эгоистичная часть меня…

Он притягивает меня еще ближе, пока моя грудь не прижимается к его груди, и я чувствую, как слабею.

— Эгоистичная часть меня просит тебя вернуться. Вечность кажется еще длиннее, когда ты проводишь ее в одиночестве, и я был бы признателен за компанию, — медленно говорит он, и его голос кажется грустным. — Хотя я пойму, если ты решишь не возвращаться.

Меня охватывает жар и чувство замешательства, но я киваю без раздумий.

— Я вернусь, Аттикус, — уверяю я его. — Обещаю.

— Тогда до следующей встречи, — говорит он загадочно, отступая. Аттикус кланяется, странный жест в этих условиях, и направляется обратно в поле. Я смотрю, как он уходит, и чувствую зарождающуюся тоску. Когда он исчезает из виду, я поворачиваюсь к своей машине, спеша вернуться на ферму, пока не наступила ночь.

Возвращаться в реальность и делать вид, что ничего не изменилось — сложно. Все осталось вроде бы по-прежнему, но я изменилась.

Я потерялась, столкнулась со смертью, подружилась с разумным пугалом, это все заставляет меня сомневаться в своем здравомыслии. Образы, связанные с Аттикусом, остаются в моих мыслях, как реалистичный сон, дразня чувства и любопытство.

Я хочу вернуться. Мне нужно снова испытать волшебство Аттикуса.

Реально ли оно?

Предупреждение Аттикуса эхом отзывается в моих мыслях в течение следующих нескольких дней, повторяясь, как сирена во время шторма. Если горожане заметят, что я слоняюсь по запретному полю, они могут провести расследование. Обнаружат Аттикуса и, конечно, попытаются убить его снова, а я не могу вынести мысли о том, что он пострадает из-за меня. Если он останется в безопасности, пока я не найду способ снять проклятие, это может быть самым безопасным вариантом для всех.

Однако с каждым днем мне становится все труднее сохранять решимость. На данный момент я держусь подальше от него, но мне все труднее бороться с желанием вернуться на поле. К Аттикусу.

Несмотря на то, что я пытаюсь сдерживать свои эмоции и притворяться, что ничего не случилось, Эбигейл замечает это. Мы проводим слишком много времени вместе, чтобы она этого не заметила.

— Что с тобой? — спрашивает она утром Хэллоуина, когда мы возвращаемся на ферму после домашних дел. — В последнее время ты кажешься такой далекой, и почти не сказала ни слова. Ты уже думаешь об отъезде?

— Пока нет, — я заставляю себя неубедительно улыбнуться. — У меня просто много мыслей.

Она приподнимает свою светлую бровь.

— Я узнаю это выражение. Держу пари, что речь идет о каком-то парне, не так ли?

Когда мысль об Аттикусе приходит мне в голову в десятый раз за это утро, моя улыбка становится искренней, и Эбигейл фыркает со смехом.

— Я так и знала, — говорит она. — Этот парень местный?

Я быстро качаю головой, не желая раскрывать свои секреты. Даже не могу придумать вымышленного парня; она знает всех в Колд-Спрингс.

— Просто парень из моего города.

— Но не твой бывший, верно? — спрашивает она.

— Нет. Никогда. — Я морщу нос, мысленно возвращаясь к Аттикусу. — Он хороший.

«Даже несмотря на то, что хотел меня убить».

— Вы общаетесь? — продолжает выпытывать она. Я должна отвечать осторожно.

— Не совсем. Я не могу ни позвонить, ни написать ему, а он предупредил меня, чтобы я держалась от него подальше. Кроме того, я понимаю, что из этого ничего не выйдет.

Эбигейл поднимается по ступенькам и останавливается, когда доходит до двери.

— Никто не говорит тебе выходить замуж, Кэсси. Повеселись. Поживите немного для себя. Если это просто свидание с его членом, то это нормально.

Я фыркаю и смеюсь.

Человек ли он? Если у него вообще член?

«Может быть, мне стоит спросить его».

— Эта улыбка на твоем лице говорит за тебя. — Эбигейл ухмыляется и продолжает идти, широко распахивая входную дверь, чтобы я последовала за ней.

Я замираю у дверей, кусая губы и думая о посещении кукурузного поля. Почему бы и нет? Всего один раз, тем более все будет проще, если Эби со мной заодно, хотя она и не совсем курсе. Несмотря на ее незнание ситуации в целом, я принимаю ее совет.

Сегодня вечером я пойду к Аттикусу.

Если кто-нибудь спросил бы меня две недели назад, как я себя ощущаю, когда раздеваюсь на кукурузном поле, в то время как пугало наблюдает за мной со стояком, я бы спросила, что они курят.

Сейчас же, стягивая толстовку с футболкой через голову и отбрасывая их в сторону, я совершенно не напугана происходящим. Наоборот, мое тело горит от желания, и я уверена в своих действиях. Именно этого я хочу.

— От тебя захватывает дух, — шепчет Аттикус, проводя пальцами по моей ключице и вниз к груди. Мои соски становятся острыми в холодном воздухе, и он дразнит один из них через кружевной синий материал моего лифчика. — Красавица, Кэсси.

Если бы мои щеки уже не пылали, я бы покраснела. Все, что говорит и делает этот человек, превращает меня в плохо соображающее и жаждущее его тело глупышку, а каждое прикосновение будоражит мое либидо, как никогда и никто прежде.

Я тянусь к пуговицам его рубашки, осторожно расстегиваю одну и поднимаю глаза на него в поисках одобрения. Если он не хочет снимать мешок, то возможно, против и остального, но Аттикус лишь кивает головой. Мои пальцы подрагивают, пока я медленно обнажаю его серовато-голубую кожу с рельефными мускулами.

— Это во время работы на ферме, — говорит он, когда мой взгляд впивается в глубокий шрам на его груди. — Едва не убил меня, но я выкарабкался.

Мой лифчик вскоре присоединяется к растущей куче сброшенной мною одежде, а после и джинсы. Мурашки бегают по моему телу, когда я предстаю перед ним почти полностью обнаженной, но это не из-за холода, а из-за того, как Аттикус пожирает меня глазами.

— Иди сюда, — тихо рычит он, притягивая меня к себе.

Его шершавые пальцы гладят мое тело, словно он рисует на мне невидимыми красками. Он прижимает меня все сильнее и утыкается в изгиб моей шеи, словно желая поцеловать. Материал царапает мою кожу, посылая мурашки, и я не могу не мечтать, чтобы он губами касался меня.

— Прикоснись ко мне, — умоляю я, нуждаясь в большем. Грохот моего сердца раздается в ушах — я желаю его так сильно, что чувствую влагу между бедер.

После ста лет целибата я думала, он набросится на меня, но Аттикус не торопится.

— Если это единственный шанс, который у меня есть с тобой в этой жизни, я хочу наслаждаться каждым моментом, — говорит он, а его пальцы опускаются вниз между моих бедер. Он мягко раздвигает мои ноги и дразнит влажные складки. — Ты мне это позволишь?

— Ммм… — промычала я, мои закрывается глаза от удовольствия, которое дарят его прикосновения. Его пальцы какое-то время скользят взад и вперед, попеременно касаясь моего клитора, а затем врываются внутрь, отчего мои колени перестают держать меня. Я вцепляюсь в плечи Аттикуса, пока его пальцы медленно входят и выходят из меня.

Я не могу сдержать стон, когда он набирает темп, и помогаю ему, потираясь бедрами об его руку.

— Так прекрасна, — его хриплый голос посылает волну дрожи по моему телу. Я двигаю бедрами сильнее, желая, чтобы его пальцы оказались глубже во мне.

— Аттикус, — шепчу я его имя, уткнувшись лицом в его плечо. Балансирую на грани оргазма. Он, должно быть, тоже чувствует это, потому что меняет положение своей руки, чтобы потереть мой клитор, и загоняет пальцы глубже.

Еще несколько секунд, и я догоняю кульминацию, за которой стремилась — взрыв удовольствия захватывает дух. Мои ноги дрожат, когда волны экстаза обрушиваются на мое тело, а Аттикус крепко обнимает меня за талию, чтобы удержать в вертикальном положении.

— Да, милая. Сделай это для меня, — шепчет мне он на ухо, пока спазмы охватывают мое тело. Через какое-то время я открываю глаза и смотрю на него, завороженная блеском возбуждения в его глазах. И думаю о том, что ждет меня с ним дальше.

— Теперь твоя очередь? — спрашиваю я и тянусь к твердой и толстой выпуклости в его штанах.

— Если ты этого хочешь, — говорит он, глядя туда, где лежит моя рука. — Но я должен предупредить, что проклятие изменило не только мое лицо. Это будет не то, чего ты ожидаешь.

Я хмурюсь, пытаясь представить, что он имеет ввиду. Сжимаю его член, и он определенно толстый, немного изогнутый и твердый… нестандартный. Я слышу тревожные звоночки в своей голове, но не позволяю страху отразится на моем лице.

— Я могу закрыть глаза, — мягко заверяю я его, а мои пальцы поглаживают его длину.

— Как хочешь милая, — говорит Аттикус. — Никому другому никогда не узнать меня в этом обличье, кроме тебя. Всё, что ты видишь и примешь во мне, принадлежит только тебе.

«Он принадлежит мне».

Не знаю почему, но эти слова приносят мне радость. Аттикус мой, даже если только на одну ночь, и я возьму от нее всё.

Он отступает и сбрасывает рубашку, расстилая ее на земле, как одеяло. Затем берет мою толстовку из кучи одежды и кладет ее рядом со своей. Это не пятизвездочный отель и даже не дешевый мотель с сомнительным интерьером, но это самая романтичная вещь, которую я могу себе представить в данный момент: лежать под звездами посреди поля, занимаясь любовью с моим пугалом.

С ухмылкой я плюхаюсь на импровизированное одеяло и жду, когда он присоединится ко мне.

Он бросает шляпу на землю и останавливается, чтобы расстегнуть штаны. Я жду, затаив дыхание, глаза становятся все шире, когда он стягивает джинсы вниз по бедрам. Они падают на землю, и он отбрасывает их, оставляя свое тело обнаженным, если не считать мешка на голове.

Мой взгляд скользит вверх и вниз по его телу, вглядываясь в его необычную серую кожу и замечая пучки сена, растущие из нее в случайных местах. Наконец, мой взгляд останавливается на его массивном стержне, и мой желудок нервно сжимается.

— О боже… — Бутылочная тыква?

Там, где должен быть человеческий пенис, была полосатая тыква, толстая у основания и с небольшим изгибом. Она была немаленького размера, как по длине, так и по обхвату, но не казалась слишком огромный, по крайней мере с моего места. Полоски напоминали вены в тусклом свете. Аттикус выжидающе смотрел на меня, ожидая реакции.

— Если ты передумала, я понимаю, — говорит он, делая шаг назад. — Я же говорил, что это не…

— Все в порядке, — отвечаю я, махнув ему рукой, чтобы он присоединился ко мне. Если я буду слишком много об этом думать, у меня сдадут нервы. Он достаточно фаллической формы, и мое тело кричит от желания. Пенис, кукуруза, тыква — неважно. Все, что имеет значение, это мое желание, чтобы он оказался во мне. — Покажи мне, на что ты способен.

Я не вижу его лица, но его прищуренные глаза говорят мне о том, что он улыбается.

— Как пожелаешь, — говорит Аттикус, опускаясь передо мной на колени. Он протискивает свое тело между моих коленей и опускает меня на землю. Его кожа холодна и местами покрыта пучками сена. Сено покалывает мою кожу, но как только он накрывает мое тело своим, я забываю об этих неудобствах.

— Если ты решишь остановится, тебе просто нужно сказать мне об этом, — уверяет Аттикус, и я чувствую головку его тыквы у моего входа.

«Черт! Это его член!»

Он подается вперед, и кончик погружается внутрь, медленно растягивая меня, пока я не стону от боли. Он больше, чем я ожидала, но это не невыносимо больно. После очередного толчка он оказывается глубже, а изгиб его члена проникает так, что я получаю вспышку волшебного удовольствия.

— Чёрт, — шиплю я, хватая его за бёдра, чтобы притянуть ближе. Если так пойдет дальше, то я отправлюсь через край после нескольких толчков. Аттикус подчиняется, двигаясь медленно, чтобы дать мне время привыкнуть, пока не доходит до толстого основания.

— Ты такая тугая, — бормочет он, медленно выходя и снова погружаясь в меня.

Я тяжело дышу, желая найти его губы, чтобы завершить момент поцелуем. Мои глаза закрываются, и я хватаю его за плечи, когда он начинает двигаться быстрее. Когда полностью привыкаю к его размеру, он яростно врывается в меня. Я не могу поверить, но мне нужно больше.

— Сильнее, — умоляю я, покачивая бедрами навстречу его толчкам.

— Да, милая. — Аттикус медленно выходит, а затем рывком погружается на всю длину, его большое основание растягивает меня до предела.

Я задыхаюсь, кусая Аттикуса за плечо, чтобы подавить всхлип, когда он погружается в меня полностью. Удовольствия и боли слишком много, и не могу удержать этот взрыв внутри себя. Я кончаю, крепко сжимая его внутри себя, и с моих губ срывается крик. Он еще несколько раз полностью погружается в меня, прежде чем его тело начинает дрожать.

— Блядь, Кэсси, — стонет он, когда оргазм захватывает и его, наполняя меня до краев теплым семенем.

Мы остаемся в объятиях друг друга в течении нескольких минут, размышляя о произошедшем. Когда его член немного расслабляется, он медленно выходит из меня, и теплый поток скользит вниз по моей заднице.

Тяжесть его тела покидает меня, когда он ложится рядом и смотрит на меня удивленными глазами. На минуту я чувствую, что нахожусь в другом мире, в котором мы можем быть вместе открыто.

К сожалению, это не так.

— Я имел в виду то, что сказал, Кэсси, — говорит он, его лицо находится всего в нескольких дюймах от моего. — Я полностью принадлежу тебе.

Я улыбаюсь ему и тянусь к мешковине, касаясь пальцами там, где предположительно должен находится его подбородок. — А я принадлежу тебе, Аттикус. Сделаю все что необходимо, чтобы быть с тобой. Если мне придется хранить наши отношения в секрете ото всех, то пусть будет так. Не хочу тебя терять.

— Ты правда готова к этому? — Он наклоняется ближе, и я представляю, как целую его. Может быть, когда-нибудь Аттикус снимет мешковину, и я с могу прижаться к нему губами. Не хочу, чтобы он прятался от меня.

— Да, — отвечаю я. — К тебе, к сену и всему остальному.

— Кэсси, я… — голос Аттикуса обрывается, и его глаза широко раскрываются от ужаса. Его рука тянется к горлу, и он отчаянно хватается за него, не говоря ни слова.

— Аттикус? — говорю я, приподнимаясь на локте, чтобы лучше его рассмотреть. — Что это? Что случилось?

Отчаянный стон вырывается из его рта, и он внезапно откидывается на спину, замерев и безучастно смотря в небо.

— Аттикус! — вскрикиваю я, бросаясь к нему, но он поднимает руку, не давая мне приближалась. Я смотрю на его руку, которая начинает пузыриться у меня на глазах.

Я не могу дышать, когда вижу, что все его тело пузыриться, словно кожа горит в невидимом огне. Аттикус закрывает глаза, и на его лице появляется гримаса боли, но он не кричит. Ему так больно, что он не в силах кричать?

— Что мне делать? — стону я, чувствуя безумный страх за него. Мы совершенно голые, находимся в глуши, и никто не придет на помощь, чтобы спасти жизнь Наблюдателю. Если даже я кому-то позвоню, меня сочтут сумасшедшей. — Аттикус, что происходит?

Глупо задавать ему вопросы, потому что он не в силах ответить, но я не могу заставить себя успокоится. Неужели он умирает прямо у меня на глазах? Или это происходит на каждый Хэллоуин?

Его кожа продолжает пузыриться, и мне кажется, что она вот-вот просто растает, но она начинает полыхать огнем. То, что начинается как маленький костер на его груди, мгновенно переходит в потрескивающее пламя, охватившее все тело, я в ужасе отступаю, чтобы не сгореть заживо. Мои полные слез глаза прикованы к этой ужасной сцене, и я не в силах отвести взгляд.

Я не понимаю и не осознаю то, что вижу перед собой. Эмоции сменяют друг друга со скоростью американских горок. Мне хочется кричать от бессилия, умолять прекратить все это, а затем ярость охватывает меня, когда я вижу, как пугало охватывает столп пламени.

В момент, когда я думаю, что сейчас все сгорит и поглотит нас обоих, пламя пропадает.

Огонь гаснет так же быстро, как и появляется, оставляя после себя невредимого Аттикуса. Только теперь он выглядит по-другому.

Не в силах устоять на ногах, я на четвереньках подползаю к нему и жадно осматриваю его тело в поисках ожогов, но не нахожу ни одного. Его кожа сменила сероватый оттенок на человеческий бледный цвет кожи, также пропали пучки сена, которые росли то тут, то там. Тыква, которая недавно вспахивала мои поля, исчезла, а на ее месте я вижу нормальный мужской член. Мой взгляд устремляется на лицо Аттикуса, скрытого обугленной мешковиной. Его глаза закрыты, но равномерные вдохи и выдохи говорят о том, что он жив.

Я поспешно тянусь к веревке на его шее и пытаюсь развязать узел. Мои пальцы дрожат слишком сильно, но мне удается развязать их через несколько минут. Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда я протягиваю руку и стаскиваю мешок с его головы, и моя челюсть отвисает.

Безупречная кожа, копна волос соломенного цвета и точеная челюсть составляют его внешность. Он прекрасен, безупречен и абсолютно человечен.

— Аттикус, — шепчу я, сжимая его руку и ожидая ответа. — Аттикус, ты меня слышишь?

Он не отвечает, и меня вновь охватывает паника. Я не знаю, что происходит, но у него есть пульс и он дышит, это самое главное.

— Очнись, — требую я, встряхивая его сильнее. Чувствую, как с каждой секундой приближаюсь к панической атаке. Я должна понять, что с ним все в порядке. Только это имеет значение.

Пожалуйста, пусть он будет в порядке. С ним должно быть все в порядке.

Спустя вечность, он пошевелился и застонал. Аттикус открывает глаза и несколько раз моргает, прежде чем повернуть голову, чтобы посмотреть на меня.

— Кэсси, — шепчет он, и его голос — самое прекрасное, что я когда-либо слышала. — Я что, загорелся?

Я смеюсь над абсурдностью его вопроса и киваю.

— Да, ты это сделал. Тебе повезло, что не сгорел дотла.

Он подносит руку к лицу и смотрит на свой изменившийся цвет кожи. Аттикус дотрагивается до своего лица, словно проверяя, все ли на месте. Когда он убеждается, что все в порядке, его теплые карие глаза широко распахиваются.

— Думаю, — говорит он, осторожно прикасаясь пальцами к губам. — Думаю, мы сняли проклятие.

Пока я пытаюсь осознать это, время словно останавливается. Я уже смирилась с нашей судьбой и готова была любить его таким, какой он есть, но, похоже, судьба распорядилась иначе. Он здесь, со мной, в человеческом обличье, и нам не нужно будет скрываться.

— Аттикус, мы сняли проклятие! — кричу я, не в силах сдержаться.

Какое бы неведомое волшебство мы ни сотворили здесь сегодня вечером, оно сделало свое дело. Мы освободили Аттикуса от века мучений, и избавили Колд-Спрингс от Наблюдателя за одну ночь.

Он пытается сесть, медленно отталкиваясь от земли, но я бросаюсь на него, и мы снова падаем на землю. Обхватывая ладонью его щеку, я прижимаюсь губами к его губам, наконец-то наслаждаясь этим ощущением, понимая, что это первый наш поцелуй из многих.