Когда Сельма сказала, что ночью видела во сне жирафа-окапи, мы были уверены, что кому-то из нас придется умереть, причем в ближайшие сутки. Почти так оно и случилось. Не сутки, а двадцать девять часов. Смерть немного запоздала, и это буквально: она вошла через дверь. Может, она потому и опоздала, что долго сомневалась, за кем прийти. До последнего мгновения выбирала.

Окапи снился Сельме три раза в жизни, и всегда после этого кто-нибудь умирал, поэтому мы твердо верили, что сон про окапи нераздельно связан со смертью. Таким образом действует наш рассудок. Он может за кратчайшее время устроить так, что самые далекие друг от друга вещи прочно связываются воедино. Кофейник и шнурки, к примеру, или стеклотара и елки.

Особенно преуспел в этом рассудок оптика. Назовешь оптику два предмета, не имеющие друг к другу никакого отношения, — и он установит между ними близкое родство. И теперь именно оптик утверждал, что последний сон про окапи никому не причинит смерти, что смерть и сон Сельмы совершенно никак не связаны. Но мы-то знали, что оптик тоже в это верил. Он-то в первую очередь.

Мой отец тоже говорил, что это совершеннейшая глупость и наша ересь происходит оттого, что мы впускаем в свою жизнь слишком мало внешнего мира. Он так всегда и говорил: «Вы должны впускать в себя побольше внешнего мира».

Он говорил это решительно и в первую очередь для ушей Сельмы, заранее.

Задним числом он говорил это куда реже.

Правда, которая наутро после сна Сельмы стремилась вырваться в последнюю минуту из оптика на волю, объективно не была ужасной правдой. У оптика не было никаких любовных похождений (как и не было вокруг никого, с кем бы ему хотелось завести любовную интрижку), он ни у кого ничего не украл и никого не обманывал, кроме разве что самого себя.

Затаенная правда оптика заключалась в том, что он любил Сельму, причем давно, не первый десяток лет. Иногда он пытался скрыть это не только от всех остальных, но и от себя самого. Но очень скоро любовь к Сельме опять выныривала из глубины; очень скоро оптик опять точно знал, куда запрятал любовь к Сельме.

Собака появилась в прошлом году в день рождения Сельмы. Мой отец подарил Сельме альбом с видами Аляски и сказал, подмигнув:

— Потом еще будет сюрприз.

Сельма никогда не была на Аляске, да она и не хотела туда.

— Спасибо, — сказала она и поставила альбом с видами на полку в гостиной, где уже стояли другие альбомы. Мой отец каждый год дарил ей альбом с видами — все ради того внешнего мира, который она, по его мнению, должна была безотлагательно впустить в себя.

От Эльсбет Сельма получила в подарок фунт кофе и баночку улиточной мази, которая — по словам Эльсбет — могла седые волосы снова превратить в белокурые. От скорбной Марлиз — две баночки шампиньонов третьего сорта, а от оптика — по ее собственному заказу — десять упаковок конфет «Mon Chéri». Сельма больше всего любила в «Mon Chéri» начинку.

— Эта начинка так расслабляет, — говорила она.

Обычно она надкусывала конфету с торца, высасывала вишню и вишневый ликер, а шоколадную скорлупку отдавала мне.

Мы спели ей Расти большая, Мартин воспользовался этим пожеланием, чтобы поднять Сельму, но у него не получилось. Мы ели пироги, и мой отец рассказывал про свой психоанализ, он любил про него рассказывать.

— Кто сказал «психоанализ»? — говорил мой отец, даже если никто не упоминал никакой психоанализ.

Психоаналитик моего отца доктор Машке вел прием в райцентре. Вскоре после того, как отец объявил, что начал посещать его сеансы — а он объявил об этом так, как другие объявляют, что женятся, — по телевизору стали показывать сериал «Место преступления», в котором фамилия у главного подозреваемого тоже была Машке. Мне не разрешалось смотреть этот сериал, я еще не доросла до возраста «Места преступления» и смотрела его тайком, через щелочку в двери гостиной.

Комиссар из «Места преступления» с самого начала подозревал, что Машке преступник. Он получил анонимную записку, в которой было написано: «Машке что-то замышляет». С тех пор как только мой отец говорил: «Я поехал к доктору Машке, пока!», я так и видела перед собой это анонимное послание комиссару, где было написано, что Машке что-то замышляет, причем нечто такое, что требовало анонимности.

Сельме было неприятно, что мой отец рассказывает про нее доктору Машке. Ему приходилось это делать, ведь матери — главные подозреваемые в психоанализе. Не только Сельме, мне тоже не нравилось, что отец рассказывает про Сельму все как есть, потому что я боялась, а вдруг Машке и на ее счет что-нибудь замышлял. Я не смогла досмотреть «Место преступления» до конца, потому что Сельма меня обнаружила и отослала обратно в постель. И только годы спустя я узнала, что Машке, объявленный главным подозреваемым, в конце «Места преступления» оказался совершенно непричастным, что он нисколько не был виноват во всем том ужасном, что произошло; Машке не посягал ни на чью жизнь. Машке вообще ничего не замышлял. Машке был, как выяснилось в конце фильма, одним из положительных героев.

И теперь, за столом, накрытым для кофе в день рождения Сельмы, когда речь шла вообще-то о конфетах «Mon Chéri» и о пьемонтской вишне, которая находилась у них внутри, и Эльсбет сказала, что эта проспиртованная вишня, собственно, происходит вовсе не из Пьемонта, выдает себя за пьемонтскую просто спьяну, мой отец спросил:

— Кто сказал «психоанализ»? — и поведал, что доктор Машке — корифей в своей области и не далее как вчера это еще раз подтвердилось. А именно: пациент, которого доктор Машке всегда принимает перед моим отцом, первые разы выходил из кабинета с глубоким отчаянием во взоре. — Я еще никогда ни в чьих глазах не видел такого глубокого отчаяния, — сказал отец. А спустя всего пару сеансов тот же самый пациент, словно избавленный от мук, выскочил из кабинета чуть ли не вприпрыжку. — Итак, да здравствует психоанализ, — сказал отец и поднял свой бокал: — И да здравствует еще раз наша юбилярша.

Скорбная Марлиз спросила:

— А в моих глазах ты видишь отчаяние?

Мой отец повернулся к ней, взял за подбородок и заглянул на минутку ей в глаза.

— Нет, — сказал он, — я вижу лишь начальную стадию краевого блефарита.

И тут на крыльце за дверью послышались шаги моей матери.

— А вот и Астрид, — сказал отец, — сейчас все свершится.

Моя мать открыла дверь в кухню и вошла с собакой. Отец вскочил, шагнул навстречу матери и спустил собаку с поводка.

Собака огляделась и потом побежала к Мартину и ко мне. Она с восторгом приветствовала нас, как будто мы были ее старинные друзья, по которым она долго скучала, а теперь внезапно снова встретила на вечеринке оглушительных сюрпризов в ее честь. Мартин взял собаку на руки и поднял ее. Таким сияющим я его еще никогда не видела.

Сельма резко встала, как будто кто-то невидимый скомандовал ей: «Встать, ать-два».

— Это была не моя идея, — сказала моя мать. — Сердечно поздравляю, Сельма.

— Что это? — спросила Эльсбет, уже принявшаяся мыть посуду, и подняла руки в резиновых перчатках, словно загораживаясь от собаки, чтобы та не прыгнула на нее. Но она все равно прыгнула.

— Помесь, — сказал отец. — В ней есть ирландский волкодав.

Ирландские волкодавы самые большие собаки на свете, все на кухне Сельмы это знали. Отец нам рассказывал. «Высота в холке девяносто сантиметров», — так он тогда говорил.

Мой отец любит отмечать высоту людей и животных. Что касается людей, он в своей оценке часто ошибался, но не позволял себя поправлять. Меня и Мартина он находил маловатыми для нашего возраста, при том что мы стандартного роста, а Сельме, превосходящей ростом всё и вся, он еще в своем детстве говорил: «Да ты маловата, мама», — когда она нагибалась к нему.

— Но в ней есть еще и пудель, — сказал отец, чтобы всех успокоить. — Я так думаю. Так что она может вырасти не такой уж и большой. — Он рассматривал собаку и выглядел довольным. — А может, — сказал он, — в ней есть и кокер-спаниель. Они не особенно умные, но характер у них дружелюбный. — Отец смягчающе посмотрел на всех по очереди, как будто это относилось и ко всем нам. — Я бы поставил на то, что она вырастет в среднюю собаку. В стандартного пуделя.

Всегда, если появляется новый человек или животное, все наперебой начинают говорить, на кого он или оно похоже. Мартин увидел в собаке молодого бурого медведя, который просто ошибочно выбрал масть и деревню. Эльсбет увидела в ней миниатюрного шотландского пони, разве что по прихоти природы лишенного копыт, оптик заподозрил в ней доселе неоткрытое наземное млекопитающее, а скорбная Марлиз вынула карманное зеркальце и внимательно разглядывала свои веки, а потом ненадолго оторвалась от него и сказала:

— Не знаю, что это, но чем-то безнадежно напоминает зиму.

И правда. Собака походила мастью на снежную слякоть, шерсть была клочковатая, размытого серого цвета, как будто в ней беспримесно был один лишь ирландский волкодав. Тело еще не выросло, но лапы были уже как у медведя, и мы все знали, что это означает.

Сельма все еще стояла навытяжку над кухонной лавкой. И долго смотрела на собаку. Потом перевела взгляд на моего отца, как будто он был магазином подарочных идей.

— Но я не просила никакую собаку, — сказала она.

— Альбом с видами Аляски ты ведь тоже не просила, — сказала Эльсбет, — а радости от него будет много.

— От собаки тоже будет много радости, вон какая она витальная, — сказал оптик, и Сельма посмотрела на Эльсбет и на оптика так, будто они были чистые кокер-спаниели без всякой примеси.

— А собака вовсе не для тебя, — сказал мой отец. — Она моя. Я купил ее сегодня утром.

Сельма выдохнула и снова села, но потом опять быстро встала, когда отец добавил:

— Но я смогу ее держать, только если ты время от времени будешь за ней присматривать.

— Время от времени — это как часто? — спросила Сельма.

— Ну, я тогда пошла, — сказала моя мать, которая так и стояла все это время в дверях. — Мне, к сожалению, надо уходить.

Моей матери всегда надо было уходить.

— Ну, сравнительно часто, — сказал отец, и все знали, что «сравнительно часто» означало всегда, когда у него приемные часы.

— Ну, тогда пока, — сказала мать.

И потом довольно долго никто больше ничего не говорил, особенно Сельма. Все сочли, что пора уходить, раз юбилярша больше ничего не говорит, кроме того, замолк и отец, а совместное молчание Сельмы и моего отца было приблизительно таких размеров, как ирландский волкодав метров двух в холке. Итак, оптик поцеловал Сельму в щеку и ушел, Эльсбет потрепала собаку, потом сняла резиновые перчатки для мытья посуды и ушла, Марлиз перестала разглядывать в карманное зеркальце якобы заметный краевой блефарит и свое якобы невидимое отчаяние и ушла, Мартин еще раз поднял собаку и ушел, а мой отец и Сельма вынесли свое витальное молчание наружу, на крыльцо дома.

Я села рядом с Сельмой на ступеньку и ела пустые шоколадные скорлупки от «Mon Chéri». Собака улеглась мне прямо на носки, я чувствовала пальцами ног, как у нее бьется сердце. Собака переутомилась. Попробуй-ка встретить сразу столько старых друзей, по которым соскучился и которых еще никогда не видел.

На лугу, у края леса появилась косуля. Сельма тут же встала, пошла к гаражу, открыла дверь и снова с грохотом ее закрыла. Был вторник, а по вторникам Пальм, отец Мартина, в сезон охоты уходил стрелять, и тогда Сельма нарочно пугала косулю, чтобы та убежала в чащу и там спаслась от Пальмова ружья.

Косуля, как и было рассчитано, испугалась и скрылась. Собака тоже встрепенулась, но не исчезла. Сельма вернулась от гаража к дому, и было непостижимо, почему нам даже сейчас не бросилось в глаза ее сходство с телеведущим Руди Карреллом. «Вот идет Руди Каррелл, — должны были мы подумать с полным правом, — вот Руди Каррелл идет от гаража прямо к нам».

Сельма снова села на крыльце, откашлялась и посмотрела на моего отца:

— А Астрид не могла бы за ней присматривать?

— Не получится, с ее-то магазином, — сказал отец, и у Сельмы был такой вид, будто ей спонтанно захотелось тоже завести свой магазин.

— Я купил ее по медицинским соображениям, — объяснил отец.

— А, так вот откуда растут ноги. Из дерьма доктора Машке, — сказала Сельма.

— Ну зачем ты так пренебрежительно, — сказал отец. — Это из-за боли.

— Какой еще боли?

— Моей, — сказал отец. — Моей закапсулированной боли.

— Но какой же именно? — спросила Сельма, и отец сказал:

— Я не знаю, она ведь закапсулирована.

А я подумала, что вообще-то в капсулах содержатся известные вещи; но, может, это справедливо только в тех случаях, когда в капсулах содержится не боль, а, наоборот, лекарство или космонавт.

Отец сказал, что доктор Машке теперь знает, как подступиться к его боли.

— Я должен экстернализировать свою боль, — взволнованно прошептал отец и посмотрел на Сельму озаренным взглядом, — поэтому собака.

— Что-что? — удивилась Сельма. Она сказала это не возмущенно, а растроганно и немножко недоверчиво, и отец начал объяснять ей, насколько важна была рекомендованная доктором Машке экстернализация боли. — Минуточку, — сказала Сельма. — Значит, собака — это боль, я правильно поняла?

— Точно, — с облегчением сказал отец. — Собака — это как бы метафора. Метафора боли.

— Боль размером со стандартного пуделя, — сказала Сельма.

Собака подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у нее были очень нежные, очень черные, очень влажные и большие. Я вдруг поняла, что собаки нам всем давно не хватало, особенно ее не хватало Мартину.

— Ты ведь можешь в часы приема давать ее взаймы Пальму, — предложила Сельма.

— Ты с ума сошла? — удивился отец.

Я посмотрела на собаку, и по ней было видно, что она совсем не годится в охотничьи собаки. У Пальма были охотничьи собаки. Они сидели во дворе на цепи, и цепь натягивалась и удерживала собак, когда они, оскалившись, бежали на меня, как только я заходила во двор за Мартином.

— Она не годится в охотничьи собаки, — сказала я, а Сельма возразила:

— Вот как раз поэтому.

Она думала, что ей меньше придется тревожиться за косуль, если рядом с Пальмом на охоте будет совершенно неподходящая, добрая собака.

Я сказала:

— Пальм не очень любит незлых собак.

Пальм любил мало чего, а то и вовсе ничего, не считая его высокопроцентных охотничьих псов и таких же высокопроцентных напитков, да и сына не любил, потому что в нем, по мнению Пальма, не было ничего высокопроцентного, Сельма это знала, все это знали.

Поскольку Сельма была такая старая, она знала Пальма еще по другим временам, по жизни до меня и до Мартина. Сельма рассказывала, что раньше Пальм — до того, как начал пить, — прекрасно разбирался в мире и его светилах. Он знал все об эллиптической орбите Луны и ее отношению к Солнцу: охотник, по мнению Пальма, должен был разбираться в освещении мира.

— Пожалуйста, можно, мы ее оставим у нас? — попросила я.

На луг снова выбежала косуля. Какая-то ненормальная. Обычно хватало одного стука гаражной двери. Сельма встала и пошла к гаражу, на сей раз она стукнула дверью дважды, и косуля скрылась.

Сельма снова села рядом с нами.

— И как же мы ее назовем? — спросила она. — Может, у доктора Машке есть мнение и на этот счет?

— Боль, — предложил отец. — Такая кличка ведь сама напрашивается.

— Слишком мало гласных, — сказала Сельма. — Боль ведь и не подзовешь как следует.

Мне непременно хотелось оставить собаку у нас, поэтому я быстро и лихорадочно соображала, как лучше всего подзывать Боль, и когда мне что-то пришло в голову и я это сказала вслух, собака вскочила и убежала. Сельма объявила, что не стоит в этом винить собаку, она бы на ее месте сама убежала после такого зова. Мы пошли в сумеречный лес и скоро нашли собаку в чаще, где она пряталась от моей клички, как косуля от ружья Пальма, потому что я сказала:

— Болечка, мы могли бы звать ее Болечка.

Если бы прошлой ночью Сельма не увидела во сне окапи, мы бы с Мартином после школы как обычно пошли на ульхек. Снова построили бы в лесу нашу хижину, которую Пальм по пьянке всегда сшибал. Это было не трудно, хижина едва держалась, и то, что ее так легко было опрокинуть, провоцировало Пальма до такой степени, что он еще и топтал наш рухнувший домик.

На полях мы обычно играли в тяжелую атлетику. Мартин был штангистом, а я публикой. Мартин находил какую-нибудь ветку, которая не так много и весила, и поднимал ее так, будто это была непомерная тяжесть. При этом он отвечал на вопросы, которых я не задавала.

— Ты, конечно, спросишь, как именно супертяжеловесу Василию Алексееву удалось в рывке взять вес в сто восемьдесят килограммов, — говорил он. — Ты можешь представить себе это приблизительно так. — Он держал ветку над головой, его узенькие плечи и худенькие руки дрожали, он замирал, задерживая воздух, чтобы так же покраснеть от натуги, как это и должно быть при поднятии тяжестей. — Его даже называли Кран из Шахт, — гордо говорил Мартин, раскланиваясь. Я аплодировала. — Наверняка ты хочешь знать, как Благою Благоеву удалось взять в рывке ровно сто восемьдесят пять кило, — говорил Мартин и потом показывал это, трясясь еще сильнее, и я хлопала в ладоши.

— Ты должна хлопать более восторженно, — находил Мартин приблизительно после четвертого представления. Я старалась хлопать более восторженно и говорила:

— Круто.

Но сегодня, после сна Сельмы, мы держались подальше от ульхека. Мы боялись, что в полях, несмотря на безоблачное небо, нас могла поразить молния — молния, которой безразлично, что ее не может быть. Мы боялись, что в лесу нам встретится что-нибудь еще более опасное, чем Пальм, какой-нибудь адский Цербер, которому безразлично, что его не бывает.

С поезда мы побежали прямиком к Сельме. На следующий после ее сна день мы надежнее чувствовали себя дома. Нам было по десять лет, мы боялись той смерти, которой не бывает, и не боялись реальной, которая приходит через дверь.

После того как Пальм уволок Мартина в дом, я побежала в цветочный магазин матери, потому что он был ближе всего в дому Пальма. Магазин назывался «Чистоцвет», мама гордилась этим названием, а отец находил его ужасным. Там пахло лилиями и еловыми ветками, потому что у мамы всегда был запас венков, она снабжала похоронными венками и цветами не только нас, но и окрестные деревни, и у нее всегда было много работы. Когда я врываюсь к маме в магазин, всегда приходится затормозить и ждать, пока она закончит начатое прежде — телефонный разговор, или нанесение надписи на ленту для похоронного венка, или выбор цветов для свадебного стола, или беседу с женой бургомистра, которой требовался букет для жены бургомистра соседней деревни.

В какой-то момент мама управлялась с этим и поворачивалась ко мне. Но было нечто такое, что все равно оставалось важнее меня, такое, с чем мама никогда не заканчивала и что продолжало занимать ее мысли, даже когда она уже поворачивалась ко мне, и этим «чем-то» был вопрос, который поселился в маме больше пяти лет тому назад.

Больше пяти лет мама раздумывала, не оставить ли ей моего отца. Она была доверху наполнена этим вопросом. Она задавала его только себе, но зато так часто и настойчиво, что не могла прийти к ответу, и у нее даже были галлюцинации из-за этого постоянного вопроса. И тогда она видела на траурной ленте венка не вечное В глубокой скорби, С искренним соболезнованием, Навеки незабвенный, а Не оставить ли мне его? в черном цвете и в обычном для траурных венков тиснении.

Не оставить ли мне его? стояло не только на траурной ленте. Оно было написано всюду. Как только мама открывала утром глаза, этот вопрос, уже выспавшийся, плясал у нее перед носом. Он кружил в чашке, когда мама размешивала молоко в первом кофе, он складывался из дыма ее сигареты. Он лежал на воротниках пальто покупательниц в ее цветочном магазине и торчал пером в их шляпах. Он был напечатан на оберточной бумаге для цветов. Он поднимался паром из кастрюли, когда мать готовила ужин.

Этот вопрос мог стать и осязаемым. Он ворочался в моей матери, как в хозяйственной сумке, где роешься в поиске ключа, он уже все перевернул в моей матери и выгреб наружу все, что ей было не нужно, а такого было много.

— Да ты меня слушаешь вообще? — спрашивала я иногда, рассказывая ей, что теперь умею узнавать время по часам и завязывать шнурки, и мама отвечала:

— Конечно, моя хорошая, я тебя слушаю, — и действительно старалась слушать, только ее вопрос был громче всего, что я ей рассказывала.

Много позже я задумывалась, а отставляла бы она этот вопрос в сторону и освобождала бы в себе место для меня, если бы не было Сельмы и оптика, если бы я не могла со всем этим обратиться к Сельме и оптику, если бы Сельма и оптик не создали этот мир?

— Так, и что стряслось, Луисхен? — спросила мать, когда я в этот раз ворвалась в ее магазин.

— Боюсь, как бы с Мартином чего не стряслось, — сказала я. — Из-за сна Сельмы и из-за Пальма.

Мама погладила меня по голове.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Да ты меня слушаешь вообще? — спросила я.

— Конечно, — сказала мама. — Знаешь, ты просто зайди к Мартину и немного ободри его. — И тут пришла покупательница из соседней деревни, а я побежала к Сельме.

Мы с Сельмой шли назад к дому. Наш дом был двухэтажный, располагался на пригорке, и за спиной у него начинался лес. Дом обветшал, и оптик был уверен, что он еще стоит лишь потому, что Сельма его нерушимо любит. Много раз уже мой отец предлагал Сельме его снести и построить новый, но Сельма и слышать об этом не хотела. Она знала, что мой отец видит в этом доме и метафору, причем метафору не чего-нибудь, а самой жизни, покосившейся жизни с угрозой обрушения.

Дом построил мой покойный дед, муж Сельмы; в том числе и прежде всего поэтому его нельзя было сносить.

Это мой дед когда-то впервые показал Сельме окапи на черно-белом снимке, который он увидел в газете. Он был так счастлив предъявить ей этого окапи, будто обнаружил его не только в газете, а вообще был первым человеком, который его открыл.

— А это еще что за существо? — спросила Сельма.

— Это окапи, дорогая, — сказал тогда дед, — и если бывает на свете такое, тогда все возможно. Даже то, что ты выйдешь за меня замуж и я построю для нас дом. Да, я, — добавил он, когда Сельма глянула на него скептически. Мой дед к тому времени хотя и отличался большой любовью, но владением ремеслами не отличался.

Его звали Генрих, как Железного Генриха в сказке про короля лягушек, но он, похоже, был не такой уж и железный, если умер задолго до моего рождения. Несмотря на это, мы с Мартином всякий раз, когда кто-нибудь говорил «Генрих», хором кричали: «Карета хрустнула!»[2], но Сельма совсем не находила это смешным.

То, что мой дед умер, я вывела сама, никто мне об этом не говорил конкретно. Сельма утверждала, что он пал на войне, и это в моих ушах звучало так, будто он споткнулся, а мой отец сказал, что он не вернулся с войны, что в моих ушах означало, будто на войне можно было при желании задержаться и подольше.

Мы с Мартином восхищались моим дедом, потому что он часто вел себя плохо, так плохо, как мы бы никогда не посмели. Эльсбет нам рассказывала, как мой дед в детстве вылетел из школы за то, что поднял на флагшток директорское пальто из верблюжьей шерсти, и как он однажды явился в школу с повязкой на голове и уверял, что не выполнил домашнее задание из-за перелома основания черепа.

— «Карета хрустнула!» — вопили мы, а мой отец иногда добавлял:

— Не карета, а дом! — но и это Сельма вовсе не находила смешным.

На самом деле полы в нижней квартире местами так прохудились, что Сельма уже не раз проваливалась. Но эти проломы Сельму нисколько не смущали, она рассказывала о них чуть ли не ностальгически. Один раз она провалилась на кухне с только что зажаренным рождественским гусем в руках — Сельма по бедра ушла под пол и зависла над подвалом, но рождественского гуся все равно не выронила, смогла удержать. Оптик помог ей выбраться и с помощью моего отца заделал дыру в полу. Но ни оптик, ни мой отец не отличались мастерством в заделывании дыр, Пальм смог бы это сделать гораздо лучше, но его никто не хотел об этом попросить.

Поскольку пол соответственно был заделан недостаточно надежно, оптик пометил места починки красной липкой лентой, чтобы их можно было обходить стороной. Оптик и в гостиной пометил то место, куда Сельма провалилась вскоре после того, как мой отец сказал:

— Я теперь хожу к психоаналитику.

Мы все обходили ненадежные места автоматически, и даже Аляска, когда ее впервые привели на кухню в день рождения Сельмы, невольно обошла стороной место, окаймленное красным.

Уже смеркалось, и Сельма опять сказала то, что повторяла сегодня целый день:

— Просто делай то, что бы ты делала, будь сегодня совершенно обычный день.

И я пошла мыть Аляску. Аляска не помещалась целиком в душевую кабинку Сельмы, поэтому мне пришлось поливать сперва ее заднюю часть, а потом переднюю, при этом остаток Аляски торчал из кабины наружу. Дверь стояла открытой, и я слышала, как Сельма говорила моему отцу:

— Все боятся моего сна.

Отец засмеялся:

— Мама, я тебя умоляю, — сказал он. — Это же чушь собачья.

Сельма достала себе коробочку «Mon Chéri».

— Может, это и чушь, — сказала она. — Но от этого не легче.

— Доктор Машке помрет со смеху, если я ему про это расскажу.

— Хорошо, что ты так развлекаешь доктора Машке.

Отец вздохнул:

— Я хотел обсудить с тобой совсем другое, — сказал он и позвал меня: — Поди-ка сюда, Луисхен, мне надо вам что-то сообщить.

Я вытерла Аляску со всех сторон, но с нее все равно еще капало. Я думала о том, что в предвечернем сериале Сельмы может начинаться словами «Мне надо вам что-то сообщить». Мы банкроты, я тебя покидаю, Мэтью не твой сын, у Вильяма клиническая смерть, мы отключаем его от аппаратуры.

Я отправилась с собакой в кухню. Отец сидел на стуле, Сельма опиралась о кухонный стол.

— С Аляски еще каплет, — заметила она.

— А вы еще помните Отто? — спросил отец.

— Конечно, — сказали мы.

Отто был почтальон, вышедший на пенсию, он умер после сна Сельмы, потому что вообще перестал двигаться.

— Дело такое, — сказал отец. — Думаю, я все брошу. То есть — может быть. Я, может быть, уеду в долгое путешествие.

— И когда ты из него вернешься? — спросила я.

— И куда уедешь? — спросила Сельма.

— Ну, куда-нибудь во внешний мир, — сказал он. — В Африку, в Азию или что-то в этом роде.

— Что-то в этом роде, — повторила Сельма. — И когда?

— Пока не знаю, — сказал отец. — Пока я только думаю над этим.

— И почему? — спросила Сельма. Это был необычный вопрос. Если кто-то говорит, что хочет поездить по миру, его обычно не спрашивают почему. Никто не должен объяснять, почему ему хочется уехать куда подальше.

— Потому что не хочу здесь гнить, — сказал он.

— Вот спасибо-то, — сказала Сельма.

С Аляски все еще капало. Я вдруг почувствовала, как устала. Как будто вышла не из ванной, а вернулась из дневного похода с очень тяжелой ношей.

Я размышляла, как мне уговорить отца остаться.

— Но ведь здесь так хорошо, — сказала я наконец. — Мы живем в великолепной симфонии из зеленого, синего и золотого.

Так говорил иногда оптик. Мы жили в живописной местности, райской, чудесной, так было написано размашистым шрифтом на почтовых открытках, которые лежали у лавочника на прилавке. Но вряд ли кто в деревне это замечал, мы перешагивали и перепрыгивали через всю эту красоту, мы оставляли ее справа и слева, но первыми бы начали жаловаться, если бы однажды эта красота куда-то исчезла. Единственным, кого иногда мучила совесть за пренебрежение красотой, был оптик. Он тогда вдруг останавливался — например, на ульхеке — и обнимал меня и Мартина за плечи.

— Вы только посмотрите, как тут невероятно красиво, — говорил он, широким жестом обводя ели, налитые колосья, обильное небо над всем этим, — великолепная симфония из зеленого, синего и золотого.

Мы смотрели на само собой разумеющиеся ели, в само собой разумеющееся небо и хотели идти дальше.

— Насладитесь же моментом, — говорил оптик, и мы смотрели на него, как мы смотрели на Эльсбет, когда она говорила: сходите же, проведайте скорбную Марлиз.

— Это верно, — сказал отец. — Но я же вернусь.

— И когда? — спросила я.

Сельма посмотрела на меня, села рядом со мной на кухонную лавку и взяла меня за руку. Я прислонилась к ее плечу, мы просто останемся с Сельмой здесь сидеть, подумала я, и будем вместе гнить.

— А если немного точнее? — спросила она. — Эти ноги растут из дерьма доктора Машке?

Отец поднял голову и пробормотал:

— Зачем же так пренебрежительно? — И по нему было видно, что он не подготовился к нашим вопросам, понадеявшись, что мы скажем: «Ну и ладно, собирайся, не пропадай, счастливого пути».

— А что говорит Астрид? — спросила Сельма. — И что будет с Аляской? Она еще даже не успела показать себя в качестве эвакуированной боли.

— О Господи, — огорчился отец, — я же сказал только, что пока раздумываю над этим.

Это была неправда, отец давно решился, но сейчас, у Сельмы за столом, он знал об этом так же мало, как мы с Сельмой, и мы тоже не знали, что Аляска теперь станет собакой Сельмы, потому что отец не может взять ее с собой в мир, ведь Аляска, по словам отца, не создана для приключений.

Мы с Сельмой сидели напротив отца на кухонной лавке и думали об одном и том же: о кабинете доктора Машке в райцентре, каким этот кабинет описал нам отец. Он был весь увешан постерами, на которых были те же ландшафты, что и на открытках перед магазином подарочных идей, то есть море, горы, холмистые дали, только больше и без изречений, потому что изречения там исходили непосредственно от доктора Машке. И еще на стене у доктора Машке висели предметы. Пока доктор Машке искал закапсулированную боль в том, что ему рассказывал мой отец, пациент смотрел на африканскую маску, на приколоченного к стене Будду, на украшенную блестками шаль, на походную фляжку из кожи, на кривую саблю.

А фирменным знаком доктора Машке, по словам отца, была черная кожаная куртка, которую он никогда не снимал во время сеанса. Кожаная куртка поскрипывала, когда доктор Машке подавался вперед в своем кресле или откидывался назад.

Теперь, за кухонным столом, мы с Сельмой были уверены, что это, собственно, доктор Машке хотел все бросить, кроме своей куртки, что это он сам хотел пуститься в мир, а ради удобства просто привил это желание моему отцу посредством каких-нибудь изречений, это он посылал отца наружу, в скрипучий мир, из-за которого мы все окажемся брошенными и должны будем гнить. И значит, это все затеял доктор Машке, с самого начала.

— И когда ты вернешься? — спросила я еще раз.

По улице мимо кухонного окна Сельмы протанцевал Фридхельм, громко распевая, что даже крохотный солнечный луч проникает ему глубоко в сердце.

— А теперь довольно об этом, — сказал отец и встал.

Он вышел из дома, подхватил Фридхельма и поехал с ним в свой лечебный кабинет. Для всякого душевного состояния — и против него тоже — у отца было подходящее средство, и он поставил Фридхельму еще один укол, от которого клонит ко сну, так неотвратимо клонит, что Фридхельм заснул прямо на кушетке и проснулся только к следующему полудню, ничего не помня, в мир, где всем долгое время было не до сна, кроме меня, впавшей в болезненный, многодневный сон.

Мы с Мартином вошли в кухню и уставились на Сельму широко раскрытыми глазами. Должно быть, вид у нас был довольно растерянный, потому что она откашлялась, глубоко вздохнула и сказала:

— Вот что, обалдевшие детки мои. Вы, наверное, сейчас не можете себе это представить, но все снова наладится. У вас у обоих очень странные отцы, но когда-нибудь все войдет в колею. Они исправятся. Можете мне поверить.

Мы ей верили. Мы верили всему, что говорила Сельма. Когда несколько лет назад на спине у Сельмы обнаружилось подозрительное родимое пятно, она, еще не получив результат обследования, отослала открытку в соседнюю деревню своей знакомой, которая за нее беспокоилась. «Все в порядке, обошлось», — написала Сельма и ведь оказалась права.

— Но ты же видела во сне окапи, — сказал Мартин, — кто-то еще успеет умереть.

Сельма вздохнула. Она посмотрела на часы, время подходило уже к половине седьмого, а каждый вечер в половине седьмого Сельма выходила прогуляться на ульхек, и так повелось еще с сотворения мира.

— Ну, я пошла, — сказала она.

— Что, и сегодня? — спросили мы, потому что боялись невозможного адского Цербера или невозможной молнии.

— Сегодня тем более надо идти, — сказала Сельма. — Мы ничему не позволим нас удержать.

На ульхеке было темно. Ветер задувал в елях, и мы с Мартином взяли Сельму за руки. Мы молчали. Мы молчали прежде всего о том, что у смерти оставалось по расчету всего восемь часов на то, чтобы сделать свое дело, я считала часы на пальцах свободной руки, а Сельма делала вид, что не замечает этого.

— А кем вы, собственно, хотите стать? — вдруг спросила она.

— Я врачом, — воскликнула я.

— О боже, — вздохнула Сельма, — ну ладно, лишь бы не психоаналитиком. А ты?

— Оптик видел в своем фороптере, что я стану тяжелоатлетом, — сказал Мартин, — и так оно и будет.

— Ясное дело, будет, — сказала Сельма.

Мартин посмотрел на нее, задрав голову.

— А ты? — спросил он.

Сельма погладила Мартина по голове.

— Буду присматривать за животными, наверное, — сказала она.

Мартин поднял палку, лежавшую поперек полевой дороги.

— Вы наверняка хотите знать, как именно Игорю Никитину удалось взять вес в сто шестьдесят пять килограммов, — сказал он.

Сельма улыбнулась.

— Непременно хотим, — сказала она.

Мартин сделал вид, что эта палка весит чудовищно много, выжал ее над своей головой и держал там, руки у него дрожали, а потом бросил ее вниз. Мы долго аплодировали, Мартин просиял и поклонился.

— А теперь идемте назад, — сказала Сельма, когда прошло тридцать минут и начал накрапывать дождь.

Мы развернулись. Обратный путь темнел перед нами.

— Давайте поиграем в Шляпу, тросточку и зонт, — сказала Сельма, — я иду последней.

Мы выстроились друг за другом.

— Шляпа, тросточка и зонт, — громко произнесли мы, — передом, задом, боком, стоп.

Мы играли весь мрачный обратный путь, пока, сами того не заметив, снова не очутились перед дверью Сельмы.

Сельма пожарила нам картошки. Потом позвонила Пальму и спросила, можно ли Мартину сегодня переночевать у нас, но это было нельзя, даже в виде исключения.

Когда спустя двадцать шесть часов после сна Сельмы начался новый день, все деревенские были живы-здоровы, в пижамах, со своими по-прежнему исправными сердцами, со своим все еще здравым рассудком, со своими поспешно написанными и лихорадочно сожженными письмами.

Они были рады-радешеньки и намеревались впредь радоваться всему и быть благодарными за то, что они еще есть. Они намеревались, например, наконец-то как следует нарадоваться игрой света, которую утреннее солнце устраивало в ветвях яблони. Наши деревенские уже не раз намеревались это сделать — когда, например, черепица, упавшая с крыши, чудом промахнулась по их черепу или не подтвердился подозрительный диагноз. Но вскоре после короткого чувства благодарности и радости случалась протечка водопровода или приходил счет за дополнительные затраты по жилью, и тут радость и благодарность быстро истончались, уже не тянуло радоваться тому, что ты есть, а начиналась злость, что наряду с тобой есть еще и дополнительные траты или протечка водопровода, и солнечные блики в ветвях яблони могли уже сворачивать свой киносеанс.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал господин Реддер.

Вообще-то он знал, что это невозможно. Дверь не закрывалась как следует, потому что дверную раму перекосило, и коричневые ковролиновые плитки, вырезанные как будто из шкуры жесткошерстной таксы, поднимались слишком высоко. Чтобы дверь хотя бы прикрыть, нужно было налечь на нее всем своим весом — так, будто снаружи напирает враг, которого ни в коем случае нельзя впускать. При том что никто сюда никогда не стремился; никто, кроме господина Реддера и меня, не рвался войти в эту затхлую, лишенную окон заднюю каморку книжного магазина.

Эта кладовка и без нас была уже полна. В ней стоял складной стол с кофейной машиной, списанные факсы и списанные кассовые аппараты, смятые, свернутые в рулон рекламные постеры, стенды и подставки.

Среди всех этих предметов лежала Аляска. Аляска была старая, гораздо старше, чем обычно могут быть собаки. Казалось, у нее было несколько жизней, и она их все прожила, не умирая в промежутках.

Господин Реддер ненавидел Аляску. Он терпеть не мог, когда мне приходилось брать ее с собой в магазин. Аляска была громоздкая и косматая, крупная и серая, и пахла она, как никогда не проветриваемая правда. Всякий раз, когда я с Аляской входила в дверь с бесконечными извинениями и объяснениями, господин Реддер молча хватал спрей рядом с кассой и опрыскивал ее спреем для помещений «Блю оушен бриз», но это мало помогало.

— Что толку опрыскивать это пропащее животное, — всегда говорил господин Реддер, опрыскав Аляску, и прогонял ее в заднюю комнату. — Это неправильное содержание животных, — говорил он, когда Аляска укладывалась среди всех этих неисправных предметов, и говорил он это с таким негодованием, как будто имел в виду содержание не Аляски, а себя самого.

Из-за Аляски вся крохотная задняя комната пропахла серой собакой и синим океаном из баночки спрея. Господин Реддер стоял рядом со мной, и как всегда, когда мы здесь стояли, было неясно, как мы вообще пробрались сюда поверх всех этих списанных предметов, и казалось, будто мы вошли не через плохо прикрытую дверь, а кто-то поставил нас туда сверху, подняв потолок великанской рукой, и долго раздумывал, куда бы нас уместить, не вынимая что-нибудь другое.

— Мне надо с вами кое-что обсудить, — сказал господин Реддер. Его дыхание пахло фиалковыми таблетками. Он постоянно сосал фиалковые таблетки — боялся несвежего дыхания. Он и перед Аляской положил фиалковую таблетку, но, когда я возразила, что это собакам не годится, Аляска к ней не притронулась. Из-за фиалковых таблеток дыхание господина Реддера пахло старым могильным венком, и я не смела ему сказать, что это тоже не назовешь свежим ароматом.

— Марлиз Кламп была здесь сегодня с утра, — сказал господин Реддер. — Она опять пожаловалась на вашу рекомендацию. Книга ей не понравилась. Было бы действительно хорошо, если бы вы лучше вникали в интересы наших покупателей.

— Но я и так вникаю, — оправдывалась я. — Марлиз никогда ничего не нравится.

— Значит, вникайте еще глубже, — сказал господин Реддер.

Его лицо было совсем близко. Брови господина Реддера, казалось, тоже были сделаны из меха жесткошерстной таксы, они топырились во все стороны, пребывая всегда в состоянии бунта.

— Иначе вы не выдержите испытательный срок, — сказал господин Реддер.

Он сказал это так, будто речь шла о жизни и смерти, и я удивилась, что именно Марлиз выпало это решать.

Марлиз уже почти не выходила из дома, а если выходила, то лишь для того, чтобы на что-нибудь пожаловаться. Она жаловалась лавочнику на невкусный полуфабрикат глубокой заморозки, который ей не понравился. Она жаловалась оптику на то, что ее очки якобы криво сидят у нее на носу. Она жаловалась в магазине подарочных идей на то, что нет никаких хороших идей, и она жаловалась господину Реддеру на мои рекомендации.

Из-за этого я на прошлой неделе позвонила Марлиз в дверь.

— Никого нет, — крикнула Марлиз изнутри.

Я обошла ее дом и заглянула в окно кухни. Там было темно, ничего не видно. Но створка окна была приоткрыта.

— Я ненадолго, Марлиз, — сказала я. — Ты не могла бы не жаловаться на меня господину Реддеру? Иначе я не выдержу испытательный срок.

Марлиз молчала.

— Что же я должна была тебе рекомендовать? — спросила я в оконную щель.

Я вспомнила тот день, когда у нас появилась Аляска и я лихорадочно подбирала для нее кличку, но нашла совсем неподходящую. Только Мартин знал, как правильно ее назвать.

— Я и дальше буду жаловаться, — сказала Марлиз. — Тебе придется с этим смириться. А сейчас уходи.

После того как в день похорон Мартина я закрыла глаза под кухонным столом Сельмы, уткнувшись в ее блузку, черную, как лента на траурных венках, я их долго потом не открывала.

В какой-то момент Сельма, обняв меня, выбралась из-под стола. Я обеими руками висела на ее шее, и она села со мной на стул. Я спала.

Пришли мои родители, присели перед Сельмой и передо мной на корточки и пытались разбудить меня шепотом. У мамы началась икота. У нее всегда начиналась икота, когда она плакала. Поскольку она отвечала за все похоронные венки в нашей местности, она же делала их и для похорон Мартина.

— Эти венки — нет, — сказала она поначалу, — эти венки я делать не буду, — но потом все-таки сделала их, ночью перед похоронами, и до самого утра во всей деревне, во всем окружающем лесу не было ни единого звука, кроме икоты моей матери и шороха ленты для венков в ее руках.

— Луиза, — шептала моя мать. — Луиза?

— Давай уложим ее на диван, — шептал мой отец.

Он пытался осторожно отцепить мои руки от шеи Сельмы, но ничего не вышло. Как только отец попытался взять меня с колен Сельмы, я вцепилась в нее еще крепче, а во сне я была на удивление сильной.

— Оставь, — сказала Сельма, — я посижу с ней здесь. Она ведь скоро проснется.

Но это оказалось не так. Я проспала трое суток. Сельма потом уверяла, что это длилось сто лет.

Поскольку я не давала себя отцепить, Сельма носила меня на себе безотрывно. Спящие десятилетки несколько тяжелее бодрствующих десятилеток, и Сельма спрашивала себя, смог бы Мартин удержать меня в воздухе спящую хотя бы минуту.

Пока Сельма не могла меня отделить, она не полагалась на свой автоматизм при огибании провальных мест на полу кухни и гостиной, а проделывала это куда осмотрительнее.

— Как бы не наступить, — бормотала она, проходя со мной вблизи красной окантовки, потому что одно дело провалиться одной и совсем другое — с кем-то на руках.

Сельма носила меня на груди, на спине или через плечо. Когда ей надо было в туалет, она стягивала с себя колготки и трусы одной рукой и балансировала со мной на коленях. Проголодавшись, она разрывала зубами пакетик с супом. Она быстро научилась развертывать «Mon Chéri» пальцами одной руки. Когда она шла спать, я лежала у нее на груди или на спине, обвив ее шею обеими руками. Сельма носила на себе три дня не только меня, но и свою черную, как траурные ленты, блузку, потому что ни переодеться, ни умыться было невозможно, пока я не отлеплюсь от нее.

Фредерик появился полгода тому назад, в тот день, когда исчезла Аляска. Сельма с вечера не закрыла дверь как следует, утром она стояла нараспашку, и Аляска убежала.

Оптик предполагал, что она убежала искать моего отца, который к тому времени почти непрерывно находился в разъездах. Сельма думала, что Аляска убежала, потому что мы слишком были заняты собой, а на нее не обращали внимания, как на какой-нибудь ландшафт.

Я была занята собой, потому что мне хватало забот с господином Реддером. Я проходила у него обучение, несмотря на телефонные советы моего отца уехать — если не в другую страну на время, то хотя бы в большой город, потому что, по его словам, только вдали становишься кем-то. Я не уехала вдаль, а удалилась всего лишь за угол, в райцентр, в однокомнатную квартиру, в книжный магазин господина Реддера.

— Ну да, — сказал мой отец по телефону, — вы не созданы для приключений, ни ты, ни Аляска.

Сельма была занята собой, потому что она начала страдать ревматизмом. Суставы у нее постепенно деформировались, особенно пальцы левой руки. Мой отец после диагноза звонил из какого-то приморского города и сказал, что Сельма должна вместо ревматизма лучше впустить в себя побольше мира; что он, дескать, говорил с доктором Машке по телефону о Сельме, и доктор Машке в своей кожаной куртке, скрип которой был слышен даже по плохой телефонной связи, сказал, что ревматизм получаешь, когда хочешь удержать вещи, которые не дают себя удерживать. Сельма переложила трубку из левой руки, которая начала деформироваться, в правую и сказала моему отцу, чтобы он унялся, наконец, со своим вечным внешним миром, и мой отец положил трубку.

Когда безоговорочно хочешь кому-нибудь позвонить и так же безоговорочно боишься этого, то вдруг замечаешь, как много есть на свете телефонов. Новенький с иголочки кнопочный телефон в гостиной Сельмы, а в квартире на втором этаже элегантный, узкий телефон моей матери. Телефон был в служебной комнате оптика, был окутанный в охотничье-зеленый бархат телефон на приставном столике Эльсбет. Был телефон в моей квартире в райцентре и телефон рядом с кассовым аппаратом в книжном магазине господина Реддера. По дороге от моей квартиры до книжного магазина стояла желтая будка с телефоном-автоматом.

— Мы-то готовы, — словно говорили все эти аппараты, — дело не в нас.

И оптик был готов. Как раз на следующий день после того, как Фредерик выломился из подлеска, он явился в книжный магазин с целым списком буддийской литературы. Ни одной книги из этого списка у нас в запасе не оказалось. Когда господин Реддер позвонил книжному оптовику, чтобы сделать заказ, и оптовик, и господин Реддер пришли в отчаяние от фамилий японских авторов. Господин Реддер выкрикивал буквы непонятных имен в трубку так, будто оптовик находился в открытом море.

Когда книги поступили, оптик сел со стопкой книг и маркером-выделителем за кухонный стол Сельмы. Он читал в высшей степени сосредоточенно и очень многое выделял маркером; при этом он то и дело бормотал:

— Сельма, говорю же тебе, все это просто чудесно.

Сельма сидела напротив оптика. Она уже заштопала чулки, заполнила квитанции и теперь клеила марки на конверты, разглаживая их указательным пальцем искривленной левой руки. Она всегда все делала так, будто в первый или в последний раз, думал оптик. И потом сказал:

— А ты знала, что нет никакого «Я»? Что так называемое «Я» это не что иное, как дверь на петлях, через которую входит и выходит дыхание?

— Сам ты дверь на петлях с румяными щеками, — сказала Сельма.

— Подыши, — сказал оптик.

— Я дышу всю мою жизнь.

— Да, но надо правильно, — сказал оптик, сделал глубокий вдох и потом выдох. — Здесь написано, что всякое просветление начинается и заканчивается очищением основы, — сказал он, — ты это знала?

— Этого я не знала, — сказала Сельма, — но я надеялась на это.

— А ты знала, что вообще-то ничто не может пропасть?

Сельма посмотрела на оптика. Потом положила последний конверт с маркой к стопке остальных и встала.

— Знаешь, мне хватает и разъяснений Пальма. Было бы хорошо, если бы ты не вел со мной просветительскую работу.

— Извини, — сказал оптик. И продолжал читать. — Только еще одно, Сельма, — сказал он минуту спустя, — совсем короткое. Послушай: Если мы на что-то смотрим, оно может исчезнуть у нас из виду, но если мы не пытаемся его видеть, это нечто не исчезнет. Я этого не понимаю. А ты понимаешь?

— Нет, — сказала Сельма, но что ей было бы кстати, если бы оптик сейчас исчез, да ведь это и не составит труда, если он так и так не имеет своего «Я», но оптик остался сидеть и продолжал делать в тексте пометки.

— Если Луиза ему позвонит, пусть непременно спросит его, что это означает, — пробормотал он, и тут я позвонила Сельме.

— Ну? Ты уже звонила ему? — спросила она.

— Разумеется, нет, — сказала я.

Я еще не позвонила Фредерику, потому что боялась войти в ступор. Всегда, когда речь идет о чем-то важном, я моментально вхожу в ступор. Из-за этого я чуть не провалила выпускной экзамен, я не смогла сдать на права с первой попытки, я вошла в такой ступор, что у меня и машина заглохла, а после собеседования в книжном магазине господин Реддер принял меня вместе с моим ступором только потому, что больше не было претендентов.

— Я решила, что позвоню лучше тебе, — сказала я Сельме. — Как дела-то?

— Хорошо, — сказала Сельма. — Но у оптика не очень. Он утверждает, что он дверь на петлях.

— Скажи ей, пусть спросит у него насчет исчезновения, — напомнил ей оптик.

— И ты должна спросить монаха, как это так, что не видишь того, чего не пытаешься видеть, — сказала Сельма. — Или что-то вроде этого.

— Так, значит, она ему еще не позвонила? — спросил оптик.

— Нет, — шепотом ответила Сельма.

— В буддизме ведь часто речь идет о том, чтобы ничего не делать, — сказал оптик.

— Я зайду сегодня вечером, — сказала я, и, когда я зашла, оптик все еще сидел за кухонным столом и читал, а Сельма орудовала толкушкой для картошки так, будто хотела доказать, что кое-что очень даже может исчезнуть.

— Ну что, похожа я на человека, говорящего без запинки? — спросила я.

— Да, — сказал оптик, который не слушал меня из-за своего чтения.

— Да, — сказала Сельма, которая не слушала меня из-за того, что толкла картошку.

— Тогда я сделаю это прямо сейчас, — сказала я. — Сейчас я ему позвоню.

— Хорошо, — сказали Сельма и оптик, не поднимая глаз от сплошь промаркированного чтения и от картошки, раздавленной до неузнаваемости.

Я пошла в гостиную, сняла трубку и стала набирать номер. Когда я дошла до половины, ко мне вбежал оптик и нажал пальцем на рычажок.

— Не делай этого, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Разница во времени, — сказал оптик. — У них там сейчас четыре часа утра.

В сентябре приехал в гости мой отец. Как всегда, он неожиданно возник на пороге, загорелый, со свалявшимися волосами, в башмаках, на подошвах которых в бороздках рельефа еще оставалась налипшая пыль африканской пустыни или монгольской степи, с рюкзаком, застарелые пятна которого происходили от снегов Арктики. Как всегда, он еще в дверях сказал:

— Мне завтра уже уезжать, — как будто это были волшебные слова, без которых его не впустят.

С тех пор как мой отец непрерывно странствовал, он носил на запястье двое наручных часов. Одни показывали время той страны, в которую он как раз въезжал, а вторые — центрально-европейское время.

— Так вы всегда со мной, — говорил он.

Он казался выше нормального роста, когда время от времени наезжал к нам, и занимал так много места, что нам приходилось тесниться, как предметам мебели, которые вдруг очутились в малогабаритной квартире. Мы постоянно натыкались друг на друга, мы забивались в углы комнаты, когда мой отец — размахивая руками и сверкая глазами — рассказывал о своих приключениях. Он рассказывал так громко, как будто ему в последние месяцы постоянно приходилось кричать, преодолевая рев песчаной бури или бушующего моря.

Аляска была вне себя от счастья видеть моего отца. Она не отходила от него и на глазах молодела. Она прыгала вокруг него и не переставая виляла хвостом. Поскольку Аляска была огромного роста, она постоянно смахивала хвостом кофейные чашки и журналы со столика у дивана, смахнула даже горшок с фиалкой с кухонного подоконника.

— Вот что значит любовь, — сказала Сельма, когда мы сметали за Аляской черепки от горшка и землю. — Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что Аляска еще подросла за последние полчаса.

— Ну? И что у вас тут происходит? — спросил отец.

Он спрашивал с интонацией сострадания, как будто осведомлялся не о нашей жизни, а о течении болезненной простуды или особо скучного собрания в правлении общины деревни, которое он прогулял.

— Как идут дела с буддистом?

— Он скоро приедет в гости, — сказала я.

— Доктор Машке готов поручиться за буддизм, — сказал отец и достал из своего рюкзака пластиковый пакет. — Что он, дескать, освобождает и все такое. Поговори с ним про буддизм, Луиза, ему наверняка будет приятно.

Он вывалил содержимое пакета на кухонный стол Сельмы, там были подарки, завернутые в арабские газеты. Сельма развернула один сверток, в нем был усеянный блестками длинный наряд.

— Как мило, — сказала она и сперва осторожно продела в этот блестящий наряд свою прическу, а потом натянула его во всю длину. Из-под сверкающего подола выглядывали ее светло-коричневые ортопедические башмаки.

Оптик получил баночку тунисского меда, а я чересседельную сумку.

— Она из настоящей верблюжьей кожи, — сказал отец.

— Как практично, — сказал оптик.

Моей матери не было дома, ее подарок лежал на кухонном столе нераспакованным.

— К Луизе приезжает гость из Японии, — сказала Сельма в октябре Эльсбет и взяла с нее зарок, что новость не распространится дальше, потому что не знала, понравится ли это мне. Но зарок Эльсбет продержался только до ее прихода в магазин.

Эльсбет занесла лавочнику Осенний сон моей матери, потому что лавочник в последнее время полюбил декорировать свой магазин мотивами времен года. Кроме того, ей понадобилась мышеловка. Лавочник как раз сортировал алкоголь на полке у кассы, чтобы держать его в поле зрения, а то близнецы из Обердорфа опять стянули у него бутылку шнапса.

— Если поджарить на сковороде кладбищенскую землю, то вор принесет украденное назад, — посоветовала ему Эльсбет. — Или просто поставь среди бутылок мышеловку. Мне, кстати, тоже нужна мышеловка.

Когда лавочник достал мышеловку и спросил у Эльсбет, как у нее дела, Эльсбет проговорилась.

— К Луизе приезжает гость из Японии, — сказала она. — Буддийский монах.

— Вот это да, — сказал лавочник, направляясь с Эльсбет к кассе. — А у них монахи соблюдают целибат?

— Даже не знаю, — сказала Эльсбет, проверяя мышеловку; это была такая мышеловка, которая бьет мышь по затылку. — Я-то вот точно соблюдаю.

— Хотелось бы знать, — сказал лавочник. — Если, конечно, Луиза в него влюблена.

— Кто, кто соблюдает целибат? — спросила внучка крестьянина Хойбеля, которая как раз вошла в магазин.

— Я, — сказала Эльсбет.

— И монах из Японии, в которого влюблена Луиза, — дополнил лавочник, пока Эльсбет подсчитывала в ладони деньги за Осенний сон.

— Должно быть, он безумной красоты мужчина, — сказала Эльсбет.

— Тогда уж он точно не соблюдает целибат, — сказала внучка Хойбеля, а Эльсбет возмущенно заметила, что это вообще никак не связано с внешностью.

— Откуда ты знаешь? — спросил лавочник. — Ты что, его видела? А его фото есть?

— К сожалению, нет, — сказала Эльсбет, — но Луиза так сказала Сельме.

Туг подошел оптик, он держал в руке пакет с замороженной рыбной запеканкой, рассчитанной ровно на одну персону, и согревающий пластырь для спины.

— Послушайте-ка сюда, — сказал он. — Если мы на что-то смотрим, оно может исчезнуть у нас из виду, но если мы не будем пытаться его увидеть, это нечто не исчезнет. Вы это понимаете?

— Это самое оригинальное оправдание для воровства в магазине, какое я когда-либо слышал, — сказал лавочник.

Эльсбет протянула мышеловку оптику.

— А ты вообще-то знал, что дохлые мыши помогают от глазных болезней? — спросила она. — Я могу приносить их тебе в магазин, если поймаю.

— Спасибо, не надо, — сказал оптик.

— Луиза любит буддиста, который живет в Японии вне целибата и через три недели приедет к нам, — сказала внучка крестьянина Хойбеля.

— На это я ничего не скажу, — сказал оптик. — Это дело Луизы. Вам больше нечего делать, кроме как вмешиваться в дела Луизы?

— Нет, — сказали лавочник и внучка крестьянина Хойбеля одновременно.

— К сожалению, — добавила Эльсбет.

Оптик вздохнул.

— Я считаю, насчет любви тут сильно преувеличено, — сказал он, — она же его почти не знает.

— А для этого и не надо знать человека, чтобы его любить, — сказала Эльсбет.

— А ты знаешь еще что-то? — спросила внучка крестьянина Хойбеля.

— Конечно, — сказал оптик, ошибочно полагая, что она хочет знать еще что-то не про буддиста, а про буддизм, и откашлялся: — Познание означает жизнь в непоколебимом безучастии.

Лавочник сунул согревающие пластыри оптика в пакет.

— Вот это очень даже походит на целибат, — сказал он.

— Ты слишком рано, — сказала я, когда мы с Фредериком стояли перед дверью моей квартиры, и это была самая глупая первая фраза из всех возможных.

— Я знаю, и мне очень жаль, — сказал Фредерик, — но кое-что сдвинулось. Ты дрожишь, — заметил он потом. — Тебя прямо-таки трясет.

— Это совершенно нормально, — сказала я. — У меня всегда так.

С двери квартиры напротив упал на пол небольшой венок из соленого теста и разбился на тысячу мелких крошек. Фредерик посмотрел на это крошево и снова перевел взгляд на меня.

— Плохо закрепили, — объяснила я.

Фредерик смотрел на меня с дружелюбием и вниманием, которое трудно было выдержать.

— Входи же, — сказала я, раскрывая перед ним дверь.

В моей крошечной прихожей лежали две коробки с вещами из врачебного кабинета моего отца. Все оборудование кабинета он распределил повсюду: несколько коробок стояли в подвале Эльсбет, несколько у меня, а большинство у Сельмы.

Аляска тоже стояла в прихожей, и там было так тесно, как будто мы втроем набились в шкаф. Фредерик попытался нагнуться к Аляске, но даже для наклона не хватило места.

— А это что такое? — спросил он, показывая на прозрачный пластиковый контейнер, стоявший на коробках.

— Это инструменты для ухо-горло-носа, — сказала я.

— А тут есть еще комната? — спросил Фредерик.

— Сюда, — указала я, подталкивая Фредерика в мое жилье.

Я попыталась взглянуть на это жилье свежим взглядом Фредерика. Раскладной диван, сверху покрывало для Аляски, стеллаж для книг, который стоял у меня еще в детской комнате, кровать, которая представляла собой матрац на подставке из реек, в углу стопка книг из нашего магазина для пробного чтения: чтобы знать, кому их рекомендовать. Фредерик посмотрел на стеллаж, быстро отвернулся и целеустремленно шагнул к небольшой фотографии на стене. Это фото было единственным предметом во всей квартире, который я не вытерла от пыли.

— Вот так всегда с гостями, — сказала как-то Сельма, — вычистишь все, а гость направляется как раз к тому месту, про которое ты забыла.

— Это Мартин, — сказала я. Нам с Мартином было на этом фото по четыре года. Сельма сфотографировала нас во время карнавала. Я была наряжена фиалкой, со слишком большой для меня шляпой Эльсбет на голове, а Мартин был земляничкой. Оптик тогда покрыл себе плечи искусственным газоном и притворялся грядкой. Он носил Мартина на руках.

— Стеллаж покосился, — сказал Фредерик, не сводя глаз с фотографии.

— Есть хочешь? — спросила я.

— Очень.

— Я тут подумала. Здесь есть японский ресторан, у них подают одно блюдо, называется Постное блюдо буддиста, и я подумала…

— Честно говоря, — сказал Фредерик, — я хочу картошку фри. Картошку фри с кетчупом.

Мы с Фредериком сидели в моей машине, лил проливной дождь, «дворники» мотались по стеклу туда и сюда.

— Я почти ничего не вижу, — сказала я.

Фредерик нагнулся ко мне и вытер стекло рукавом свой куртки. По радио пели незнакомую песню. Я вспомнила свой список, с которым ходила по деревне, и подумала, что хорошо бы исполнить больше пунктов, чем новые брюки, которые я действительно купила. Я подалась вперед, совсем близко придвинувшись к ветровому стеклу, как будто мне надо было на нем что-то прочитать. Аляска спала на заднем сиденье и находила обстановку очень уютной.

— Дыши, Луиза, — попросил Фредерик и протер еще одну смотровую дыру на стекле.

Оптик тоже повадился говорить мне про дыхание с тех пор, как начал читать буддийские книги.

— Я и так непрерывно дышу всю мою жизнь, — сказала я.

Фредерик положил ладонь мне на живот.

— Да, но нужно вот досюда, — сказал он. — Нельзя дышать все время лишь поверхностно.

Сельма была права. Я что-то перепутала. Фредерик настиг меня не как судебный исполнитель или как инфаркт, и даже мой ступор согласно предписанию оставил меня в покое. Тут действует, думала я, высокоценное Здесь и Сейчас, о котором всегда говорит оптик. Здесь была я, хотя почти вообще ничего не видела, посреди Здесь и Сейчас вместо обычных Но и Если, и я взяла руку Фредерика, и тут раздался какой-то скрежет, и я была уверена, что это лопнул обруч, свалившись с моего сердца, но то был поршень.

Они пошли нам навстречу, и Сельма раскрыла еще один зонт.

— Коничуа[9], — сказал оптик и сделал глубокий поклон, Фредерик тоже ему поклонился.

Фредерик и Сельма обменялись рукопожатием и долго смотрели при этом друг на друга.

— Как-то непохоже на то, что вы из Японии, — сказала Сельма. Скорее из Голливуда.

Оптик и я подумали о нескольких жизнях, которые есть у буддиста, поскольку то, как смотрели друг на друга Сельма и Фредерик, наводило на мысль, что хотя бы в одной из этих жизней они уже встречались, причем не походя, а потому, что вместе предотвращали гибель мира или росли в одной семье.

— Вы тоже выглядите не так, как мне представлялось, — сказал Фредерик. — Вы похожи на одного человека из телевизора. Вот только имя не припомню.

И это был момент, когда мы тоже наконец увидели сходство. Боже мой, он был прав, подумали я и оптик, и мы не могли понять, как это всю нашу сознательную жизнь нам это не бросилось в глаза.

Сельма нахмурила брови, потому что мы с оптиком смотрели на нее так, будто впервые ее видели.

— Идемте скорее в дом, — сказала она, и мы пошли в дом.

Автомобиль оптика — оранжевого цвета «пассат-комби» 1970-х годов, и его тоже можно было уже сдавать на опыты по бессмертию. Оптик на этой машине возил еще меня и Мартина в школу зимой, когда местный поезд не ходил из-за того, что пути завалило снегом, и потом еще полгода после смерти Мартина он возил меня каждый день, потому что я не могла садиться в поезд.

— И почему эта дверь не открылась на моей стороне? — спросила я оптика с заднего сиденья через два месяца после смерти Мартина.

Оптик остановился у боковой линии. Он включил аварийную мигалку и некоторое время смотрел на меня в зеркало заднего вида. Я сидела на двух подушках, чтобы ремень безопасности правильно лежал на моем плече. После смерти Мартина оптик всегда пристегивал меня на заднем сиденье.

Он повернулся ко мне:

— Ты помнишь, как я тебе объяснял ход часов и сдвиг по времени?

Я кивнула.

— И я объяснял тебе, когда писать строчными буквами, а когда прописными, и еще четыре арифметические действия. И все о лиственных и хвойных деревьях. И о животных — сухопутных и водных.

Я снова кивнула и вспомнила о том, что оптик мог найти связь между самыми разными предметами, а уж тем более объяснить четыре арифметические действия и дверь вагона в местном поезде.

— А когда ты станешь старше, — сказал оптик, — я объясню тебе еще больше. Я могу объяснить тебе строение и способ функционирования глаза, и как водить машину, и как вбивать гвоздь. Я могу объяснить тебе международное положение и показать все созвездия на небе. И я могу тебе объяснить то, чего и сам не понимаю. Если ты хочешь что-то знать, о чем я не имею понятия, то я все об этом прочитаю и смогу тебе объяснить. Я за все готов быть перед тобой в ответе, — оптик потянулся ко мне через плечо и погладил меня по щеке, — в том числе ответить и на этот вопрос.

Он вышел из машины, обошел свой «пассат» и сел рядом со мной на заднее сиденье.

— Здесь я еще никогда не сидел, — сказал он и огляделся. — А здесь ничего, довольно уютно, Луиза.

Он посмотрел на свои ладони, как будто там лежал мой вопрос; как будто он хотел рассмотреть его там со всех сторон.

— На твой вопрос нет ответа, — сказал оптик, — нигде в мире и нигде за пределами мира.

— И в Куала-Лумпуре нет? — спросила я. Там в это время как раз был мой отец.

— Даже там нет, — сказал оптик. — Если ищешь ответ на этот вопрос, это все равно, как если бы Василий Алексеев попытался взять вес в сто тысяч кило.

— Это не сможет ни один человек, — сказала я.

— Вот именно, — сказал оптик. — Это анатомически невозможно. И ответ на твой вопрос анатомически невозможен.

Он положил ладонь на мою руку, и моя рука исчезла под ладонью оптика.

— В твоей жизни будут моменты, когда ты будешь спрашивать себя, правильно ли ты поступила, — сказал он. — Это совершенно нормально. Это тоже очень тяжелый вопрос. На сто восемьдесят кило потянет, я бы сказал. Но это вопрос, на который есть ответ. Он приходит в жизни чаще всего поздно. Не знаю, будем ли еще живы я и Сельма. Поэтому я скажу тебе это сейчас: раз уж этот вопрос возник и тебе ничего не пришло в голову сразу, то вспомни о том, что ты сделала очень счастливыми твою бабушку и меня, такими счастливыми, что этого хватит на всю жизнь — и прошлую, и будущую. Чем старше я становлюсь, тем больше верю, что мы были изобретены только ради тебя. И если была сёрьезная причина нас изобрести, то эта причина — только ты.

Я прислонилась к плечу оптика, он положил щеку мне на голову. И какое-то время было слышно лишь тиканье аварийной мигалки.

— Кто-то должен отвезти меня сейчас в школу, — сказала я.

Оптик улыбнулся.

— Это, пожалуй, я, — сказал он, поцеловал меня в макушку и пересел на водительское место.

— Так много, как сегодня, мне давно уже не приходилось говорить, — сказал Фредерик.

Мы сидели на моем подоконнике и смотрели на диван и на мою кровать, где Фредерик и я прошлой ночью оба не спали.

Между нами стояла чашка с арахисом, которую Фредерик уже один раз опустошил и снова наполнил.

— Я бы еще остался, — сказал Фредерик, — но завтра мне надо уезжать.

Я посмотрела на Фредерика, и он мог ясно увидеть мое отношение к этому.

— Это плохо? — уточнил он.

Я думала об аутентичности, которая так важна в буддизме и которую я всем запретила; но она все равно нашла себе дорогу, и это не было плохо. Аутентичность, думала я, давай уже, Луиза, раз, два, три.

— Нет, — сказала я, проклятье, подумала я, — нет, это не плохо.

Книга, которая лежала поверх других на стеллаже, упала на пол, «Контур психоанализа», мне подарил ее отец.

— В твоем присутствии все падает вниз, — заметил Фредерик.

Я покосилась на него, так, как смотришь на человека, которого любишь больше, чем хотел бы это показать. Он выглядел усталым. Все мои чувства были обострены, но я делала вид, что зеваю.

— Уже поздно, — сказала я, — пойду чистить зубы.

— Иди, — сказал Фредерик, и я пошла чистить зубы. Потом вернулась и снова села рядом с ним.

— Тогда я тоже пошел чистить зубы, — сказал он.

— Иди, — сказала я, и Фредерик пошел чистить зубы, потом вернулся и сел рядом со мной.

— Мне надо еще дать Аляске ее вечернюю таблетку, — сказала я.

— Дай, — сказал Фредерик, и я пошла в кухню, где Аляска уже свернулась под столом на своей подстилке; я вдавила таблетку в ломтик ливерной колбасы, положила перед Аляской, вернулась назад и снова села рядом с Фредериком.

— А что у нее, собственно? — спросил он.

— Недостаточная функция щитовидной железы и остеопороз, — сказала я.

Я раздумывала, что бы теперь еще можно было сделать.

— Пойду еще позвоню Сельме, — сказала я. — Спрошу, по-прежнему ли у них там льет.

— Пойди, — сказал Фредерик.

И как можно быть таким красивым, думала я, и еще о том, что в буддизме ведь постоянно говорится о недеянии.

— Я, кстати, все время только и делаю, что не целую тебя, — сказала я и быстро встала, чтобы пойти к телефону.

Фредерик удержал меня, поймав за запястье.

— Теперь я больше не могу, — сказал он, взял меня за затылок и притянул к себе мое лицо, — когда-то с этим надо кончать, — и начал с этим.

Фредерик целовал меня, я целовала Фредерика, причем так, как будто мы были специально созданы именно для этого.

Фредерик стянул с себя через голову свое кимоно как слишком длинный пуловер и потом принялся расстегивать на мне платье Сельмы.

Фредерик делал это очень сосредоточенно, как будто следующие поколения могли извлечь ценные выводы из способа расстегивания. Это длилось аномально долго, как будто Фредерик должен был расстегнуть все расстояние между Германией и Японией, и это давало моему ступору возможность удобно устроиться рядом с нами на подоконнике. Из-за ступора я думала о том, что еще никогда ни перед кем не стояла такой голой, как сейчас предстану перед Фредериком, если он одолеет всю эту дистанцию расстегивания; я думала, что всегда заботилась о том, чтобы нагота не оставалась на свету, а была под покровом, и были этому причины, думала я, но, к счастью, я думала и о том, что вещи могут исчезнуть, если про них сказать.

— Я и вполовину не такая красивая, как ты, — сказала я.

Фредерик расстегнул последнюю пуговку, в самом низу платья Сельмы. Он распрямился и сгладил платье у меня с плеч.

— Ты в три раза красивее меня, — сказал он, поднял меня и уложил на кровать.

Ступор остался там, где он был, на подоконнике.

И все, что Фредерик делал теперь, он делал с такой определенностью, как будто годами изучал географическую карту моего тела, как будто в Японии на стене Фредерика висела такая карта, и он подолгу стоял перед ней и в точности запоминал на ней все пути.

А у меня не было атласа дорог тела Фредерика. Я не знала, откуда мне начать, и порхала, облетая ладонями его грудь и живот.

Фредерик поймал мои руки.

— Ничего пока не делай, — сказал он, взял меня за плечи и прижал к матрацу.

— Фредерик? — прошептала я, когда он был уже где-то далеко внизу, на внутренних сторонах, своими губами и руками, которым не приходилось искать дорогу.

— Да? — пробормотал Фредерик, как будто я не вовремя постучалась в дверь, за которой он только что сделал потрясающее открытие.

— Откуда, — сказала я, — откуда такая точность.

Фредерик поднял ко мне голову:

— Ты так говоришь, как будто я бритвенный прибор.

Он улыбнулся мне, его глаза теперь не были цианисто-кобальтовыми или бирюзовыми, а были почти черными. Я вспомнила о том, что мне оптик рассказывал в детстве о зрачках: что они расширяются в темноте и в радости.

Фредерик поднялся ко мне, он спрятал голову у меня на шее, а ладонь положил мне на грудь, за которой колотилось мое сердце, словно кто-то снаружи, кому вход был запрещен. Мое сердце не имеет ничего общего, думала я, с сердцем синего кита.

— Почему ты так спокоен? — спросила я.

Фредерик поцеловал меня и сказал:

— Я так спокоен, потому что ты такая тревожная. — Он погладил мне шею тыльной стороной ладони. — Я же сказал, тебе не надо ничего делать, — прошептал он.

— Но я же ничего и не делаю, — сказала я.

— Делаешь, — прошептал Фредерик, — ты все время думаешь.

Я повернула к нему голову, мои губы оказались у него на лбу.

— А у тебя нет никаких мыслей?

— Нет, — сказал Фредерик мне в шею и положил ладонь на впадину между моими ребрами и тазом, — сейчас нет, — пробормотал он. — Возможно, завтра какие-то мысли и появятся. — Он положил ладонь мне под пупок, и теперь пора было кончать с недеянием, и я сомкнула руки у него за спиной. — Даже об очень многом мне завтра придется подумать, — прошептал он и раздвинул мне ноги коленом, — но только не сейчас, Луиза, — прошептал Фредерик, но этого я уже не услышала.

Я проспала до светлого дня и проснулась оттого, что кто-то звонил в дверь. Фредерик исчез, только его кимоно и чемодан еще были здесь. Я заспанно побрела к двери и сняла трубку домофона.

— Спустись, пожалуйста, вниз, — попросил Фредерик. — Поможешь мне нести.

Поскольку у меня не было халата, я напялила на себя кимоно Фредерика и сбежала вниз по ступеням.

Фредерик стоял перед дверью подъезда, окруженный шестью коробками.

— Ты похожа на пригорелого пряничного человечка, — сказал он.

— А у тебя почему-то совсем нормальный вид, — сказала я, поскольку Фредерик был одет как все нормальные люди в джинсы и пуловер. Я указала на коробки: — А это что такое?

— С этим кривым стеллажом просто дело дальше не пойдет, — сказал он. — Я купил тебе новый.

Мы занесли коробки в подъезд и понесли наверх, Фредерик шел позади меня.

— А как же ты дотаранил их до дома? — спросила я.

Фредерик остановился.

— Кто несет все дары жизни только домой, тому дается просветление, — сказал он.

Я обернулась и посмотрела на него.

— Это была шутка, — сказал Фредерик. — Мебельное такси.

Наверху он посмотрел на часы:

— Мне пора, — сказал он. — Тебе придется собирать его одной.

И никто из нас тогда не знал, что я восемь лет так и не соберусь это сделать.

Хорошо подготовленный рождественский праздник в правлении общины деревни протекал без неприятностей и треволнений и состоялся во второй половине дня. Пальм почти весь праздник промолчал, хотя очень много мест из Библии так и напрашивались на толкование. За все время он только и произнес всего два слова: «За Мартина».

На каждом рождественском празднике оптик всегда поднимал под конец свой бокал.

— За Мартина, — сказала вся деревня и посмотрела вверх, на оклеенный обоями потолок, поверх которого Мартин сидел в небе на облаке, на расстоянии оклика от Господа Бога, и помахал нам. Пальм, который чокался не вином, а смородиновым соком, так нам это объяснил.

Потом оптик, Пальм и Эльсбет отправились к Сельме. Моя мать украсила Сельме всю квартиру веночками и ветками, благоухало как в лесу. Мы перепробовали все, но елка никак не хотела стоять прямо, поэтому оптик натянул садовые рукавицы и крепко держал ее, когда мы пели, он держал ее вытянутой рукой под самой верхушкой, как только что пойманного преступника, чтобы не сбежал.

Мы пели О радостное, о блаженное. Так захотел Пальм, он низким голосом громко пел о мире, который погибал. Позвонил по телефону мой отец. Он звонил из Бангладеш, мы положили трубку на столик перед диваном, и мой отец пел вместе с нами.

Когда мы спели, задули свечи, а елка стояла, прислонясь к стене, оптик вдруг объявил:

— Я должен вам кое-что сказать. Больше я не могу держать это при себе.

Сельма как раз держала в руках рождественское жаркое, а Эльсбет принесла шесть тарелок, моя мать и я, сидя рядом с Пальмом на диване, изготовились чокнуться с Сельмой яичным ликером. Мы все замерли посреди движения, сейчас он выложит то, что мы и сами давно знаем.

Сельма стояла как вкопанная со своим рождественским блюдом и выглядела так, будто сожалела, что перешагнула через опасное место, окаймленное красной чертой, а лучше было бы наступить на него и провалиться сквозь землю.

Оптик шагнул к Пальму. Пальм смотрел на него, выпучив глаза.

— Я? — спросил он.

— Да, ты, — сказал оптик.

Пальм поднялся. Очевидно, всем остальным можно было расслабиться и продолжить начатое движение.

— Вернер Пальм, — обратился к нему оптик, и руки его дрожали, — это я подпилил сваи твоей охотничьей вышки. Я хотел тебя сгубить. Я страшно раскаиваюсь.

Сельма выдохнула. Все ее тонкое тело было одним сплошным выдохом.

— Но ведь ничего же не случилось, — быстро воскликнула Эльсбет, все еще держа в руках стопку тарелок. — И было-то двенадцать лет назад.

— Все равно. — Оптик смотрел на Пальма: — Я прошу у тебя прощения.

Оптик дрожал. Мы и не знали, что он так тяжело носил это в себе.

Пальм смотрел на оптика снизу вверх, сощурив глаза, как будто хотел его расшифровать.

— Это ничего, — сказал он. — Я даже могу это понять.

Теперь выдохнул оптик, теперь его длинное, тонкое тело было одним сплошным выдохом. Несмотря на запрет прикосновений, он чуть было не обнял Пальма, но тот загородился ладонями и объявил:

— Я тоже должен вам что-то сказать.

Сельма поставила рождественское жаркое на подоконник.

— То есть я тебе должен кое-что сказать, Сельма. — Он сцепил руки за спиной.

Мы, остальные, продолжая непоколебимо рассчитывать на любовь, успели подумать, уж не свалится ли на Сельму любовь откуда не ждали, уж не окажется ли, что Пальм тайно любил ее, и что станет делать Сельма, если Пальм сейчас признается ей в любви — в конце концов, после смерти Мартина Сельма не отказывала ему ни в чем, кроме косули.

Я отставила свой яичный ликер на столик перед диваном и взяла мать за руку.

— Я хотел тебя убить, Сельма, — тихо сказал Пальм. Он смотрел себе под ноги, обутые в воскресные башмаки. — Еще до гибели Мартина. — Он коротко глянул вверх. — Из-за твоих снов. Я думал, что тогда больше никто не будет умирать.

Все уставились на Сельму. Мы не могли заранее судить, сойдет ли это ему с рук или она сейчас разом откажет ему во всем, во всей своей симпатии, во всех его толкованиях Библии. Пальм, как видно, был готов ко всему.

Она отпустила ему грех.

— Но ты же этого не сделал, — сказала она, двинувшись к Пальму.

— Я тогда и ружье уже зарядил, — прошептал он.

Сельма хотела погладить его по плечу, но, поскольку прикосновений он не терпел, она провела рукой по воздуху чуть выше его плеча.

— Хорошо, что ты меня не застрелил, — сказала она.

— Я был дурак, — сказал Пальм и всхлипнул. — Бессмертие есть лишь у Господа Бога.

— Жаркое остынет, — сказала Сельма. — Ну что, будут еще какие-нибудь покушения на убийства или мы можем наконец поесть?

— Давайте есть, — сказала моя мать. — Кстати, Петер еще на проводе.

— Ах ты, боже мой, — воскликнула Сельма и пошла к телефону.

— Я совсем ничего не понял, связь такая плохая, — сказал мой отец. — Вы уже допели до конца?

— Да, — сказала Сельма. — Все всё спели.

Всю ночь я полагала, что ни под чем таким не могу подписаться, и пытала себя, как бы мне взять ноги в руки, я была занята этим еще и на следующее утро в книжном магазине, когда расставляла заказанные книги в специальном ящике в алфавитном порядке по фамилиям покупателей. Господин Реддер потюкал пальцем мне в плечо:

— С каких это пор буква Ф идет впереди буквы А? — спросил он, и тут дверь магазина распахнулась, и ворвался оптик.

— Эльсбет попала под машину, — сказал он.

Время ненадолго замерло, когда он это сказал, а потом снова понеслось вперед. Оно неслось вместе с нами, когда Сельма, оптик и я ехали в районную больницу, и оно застопорилось и потянулось бесконечно медленно, когда мы сидели в больничном холле и ждали с бежевыми стаканчиками из кофейного автомата в руках, и никто из нас не мог держать их прямо.

То и дело мимо пробегали врачи, их шаги по линолеуму звучали как икота ребенка. То и дело мы трое вскакивали, и всякий раз оказывалось, что никто не может нам сказать ничего нового.

— Я, кстати, ничего не видела этой ночью во сне, — сказала Сельма. Тем самым отвечая на вопрос, который ни я, ни оптик не задавали вот уже несколько часов, и я подумала, что тогда не так уж это и страшно, и попыталась сама в это поверить. Это было нелегко, поскольку Эльсбет попала под автобус, маршрутный автобус в райцентре, и как же это могло быть «не так уж и страшно».

С тех пор как мой отец постоянно путешествовал, к каждому дню рождения Сельмы он дарил альбом с видами той страны, в которой в это время находился. Эти альбомы Сельма уже не ставила на полку — как раньше — не глядя; она основательно изучала их, все запоминала, она хотела представлять себе то, что видел ее сын.

Когда на ее день рождения приходили гости, Сельма садилась со своим новым альбомом в кресло, а оптик занимал на красном диване место напротив нее. Тексты в альбомах были, как правило, по-английски, а экспертом в этом считался оптик — с тех пор, как переводил для Мартина и для меня тексты песен. Он смотрел на Сельму, как она читает, или на старые ели за окном, ветви которых шевелились на ветру, который у нас тут всегда дует, и ждал. Он ждал, когда Сельма поднимет взгляд, посмотрит на оптика поверх очков и назовет ему слова, которые не знала. А он их знал.

Когда Сельма в свой семьдесят второй день рождения сидела в кресле с альбомом о Новой Зеландии на коленях, ей казалось, что предыдущий именинный альбом она распаковала всего несколько дней назад.

Вот верно говорят, думала Сельма, что время бежит тем быстрее, чем старше ты становишься, и она находила, что это устроено неумно. Сельма хотела бы, чтобы чувство времени старело вместе с ней, чтобы оно становилось все неповоротливей, но было как раз наоборот. Чувство времени Сельмы вело себя как скаковая лошадь.

— Что значит New Zealand's amazing faunal biodiversity? — спросила Сельма.

— Удивительное разнообразие видов, — сказал оптик, — по части фауны.

А внизу в деревне лавочник переставлял пакеты с долгосрочным молоком с заднего правого стеллажа на задний левый; мой отец приехал погостить и привез шарфы из генуэзского бархата; я писала Фредерику, Фредерик писал мне, а у бургомистра сбежала свинья, и оптик снова ее поймал.

В это время лиственные деревья на ульхеке убирали зелень из своих листьев, чтобы они потом смогли облететь; а вскоре после этого крыша склада лавочника треснула под снегом, который оказался тяжелым, но тем не менее, в соответствии с чувством времени Сельмы, уже через мгновение растаял; и вскоре как по мановению руки деревья на ульхеке обзавелись новыми листьями и по тому же мановению руки Сельма очутилась уже в своем семьдесят третьем дне рождения с альбомом видов Аргентины на коленях.

— Что означает untamed nature? — спросила она, и оптик сказал:

— Неприрученная природа.

Я писала Фредерику, Фредерик писал мне, мы переписывались, несмотря на мою подписку, а может, как раз поэтому, и хотя нашим письмам приходилось огибать полмира, хотя они подвергались риску технических и человеческих отказов, они исправно доходили до места, хотя и с большим сдвигом по времени. «Близнец из Обердорфа, который теперь работает на почте, сунул новорожденных котят в мешок и утопил их в Яблоневом ручье», — писала я Фредерику, а две недели спустя приходил ответ: «Топить котят — это приносит очень плохую карму».

«А не могли бы мы поговорить по телефону?» — написала я Фредерику, и он, как я и ожидала, ответил, что звонить по телефону очень хлопотно и сложно.

Хотя это было анатомически невозможно, я пыталась трансформировать любовь — пусть это будет обозримая и удобоваримая любовь; это тоже было слишком хлопотно и сложно, но оттого, что я не видела Фредерика и ни разу не говорила с ним, обозримость как-то можно было со временем себе внушить.

Оптик иногда спрашивал, как у меня дела с Фредериком.

— Мы переписываемся, — говорила я, и оптик находил, что это не ответ на его вопрос.

— Ты все-таки любишь его, — сказал он, когда я сидела на его табурете для обследования, чтобы проверить свои глаза, они постоянно болели, когда я читала слишком мелкий текст.

— Нет, — сказала я, — уже нет.

И таблица для проверки зрения упала за спиной оптика на пол; он пошел в заднюю комнату и принес другую.

— Я сделал ее специально для тебя, — сказал он.

На ней было начертано:

Я подалась вперед.

— Мне нужны очки, — сказала я.

Господин Реддер опрыскивал Аляску «Блю оушен бризом», Марлиз жаловалась лавочнику на овощи глубокой заморозки, а мой отец приехал в гости. Он стал все больше походить на Генриха. Постепенно пропорции его лица приходили в движение, словно материковые массы, и медленно складывались в лицо его отца.

— Как странно, — сказал он и взял себя за нос, — при этом я теперь гораздо старше, чем он был когда-либо.

И когда на мой двадцать пятый день рождения пирог был весь плотно утыкан свечками, оптик сказал:

— Сердечно тебя поздравляю. Радуйся, что они вообще уместились на пироге. В моем случае уже понадобилась бы половина кондитерской.

— Закрой-ка глаза, — сказала Сельма и надела мне на шею ожерелье из голубых камней.

— Камушки, кстати, цианисто-кобальтовые, — заметил оптик.

— Спасибо, — сказала я.

«Сердечно поздравляю, дорогая Луиза, — написал Фредерик. — У меня такое чувство, будто тот, кто, надеюсь, желает нам добра, посадил нас во главе одного и того же стола с двух его концов. Правда, этот стол растянулся на девять тысяч километров (при таких размерах уже можно, пожалуй, говорить о пиршественном столе), и, хотя мы не видим друг друга, я знаю, что ты сидишь напротив меня на другом его конце».

Оптик посмотрел на меня.

— Камни цианисто-кобальтовые, — напомнил он еще раз.

— Да ладно, хватит тебе, — сказала я, — я поняла.

— Что означает the impressive Greenland ice deposits? — спросила Сельма на свой следующий день рождения, и оптик сказал:

— Впечатляющие залежи льда в Гренландии.

Пальм цитировал места из Библии, оптик сводил вместе предметы, не имеющие никакой связи друг с другом (гальку и прически, апельсиновый сок и Аляску), а Марлиз заклеивала и без того непрозрачные стекла своей входной двери оберточной бумагой. Я переносила все еще нераспакованный стеллаж, который Фредерик подарил мне четыре года назад, из одного угла комнаты в другой. Дочь бургомистра и правнук крестьянина Хойбеля народили на свет шестого ребенка, а я обзавелась очками, а потом наступило полное затмение Солнца.

Еще никогда в жизни у оптика не было столько покупателей. Приезжали люди из райцентра и из деревень, в которых уже раскупили все очки для наблюдения солнечного затмения. Я помогала оптику продавать, у него из-за обилия покупателей раскраснелись щеки и осип голос. Близнец из Обердорфа, который не работал на почте, пытался перепродать свои очки за восемьдесят марок, но никто у него не купил.

Мы наблюдали солнечное затмение с ульхека. Там собралась вся деревня, бургомистр сделал групповой снимок. Когда солнце совсем скрылось, Пальм снял свои очки и смотрел без защиты в самую середину черного круга.

— Что ты делаешь, — испуганно воскликнула Сельма и закрыла Пальму глаза ладонью.

— Очки не пропускают свет, — объяснил Пальм.

— Так в этом же весь смысл, — сказала Сельма.

Поскольку ее искривленные пальцы не смыкались плотно, Пальм хорошо видел сквозь них, а потом вскоре время перешагнуло из одного тысячелетия в другое.

— Надо же, до чего я дожила, — сказала Сельма. — Но если время и дальше так побежит, то я, пожалуй, доживу и до следующего тысячелетия.

«Боюсь, как бы в новом тысячелетии не исчезла сила тяготения», — написала я Фредерику.

Мы праздновали в правлении общины деревни, оптик и лавочник беспрерывно запускали в воздух ракеты фейерверка, сверху наша деревня выглядела как корабль, терпящий бедствие, а позади дома, у туалетов, я спьяну целовала пьяного близнеца из Обердорфа, который работал на почте, я целовала его, несмотря на его плохую карму, и оттого, что от шампанского «Красная шапочка» все кружилось, но я сразу же прекратила это дело, как только он сказал:

— Луиза, да ты просто настоящая ракета фейерверка.

Сила тяготения не пострадала, ничто не стало другим, только в сериале Сельмы ту актрису, что десятилетиями играла Мелиссу, вдруг сменили на другую. Сельма ответила на это сердитым фырканьем. Потом посмотрела на меня и сказала:

— Надо уже что-то делать.

— Что? — спросила я.

— Сходи куда-нибудь с этим приятным молодым человеком, с которым ты училась в профтехучилище. Как бишь его зовут?

— Андреас, — сказала я.

Сельма спросила оптика, что означает enormous population density, и оптик сказал:

— Чрезмерная плотность населения.

Речь шла о Нью-Йорке. Оптик покупал согревающий пластырь для поясницы, поставщик катил свою покрытую серым брезентом каталку к магазину лавочника, а мой отец приехал в гости, он привез мне кривую саблю, которую я передарила господину Реддеру. Близнец из Обердорфа, который не работал на почте, поджег хутор сумасшедшего Хасселя — и его не застукали; а мы с Сельмой долго стояли под деревом у Яблоневого ручья и обсуждали, права ли была Эльсбет, что плющ вокруг древесного ствола — это заколдованный человек, карабкающийся вверх к своему избавлению, и если да, то кто бы это мог быть. Оптик говорил: жаль, что никто в нашем окружении не коллекционирует почтовые марки, у нас теперь столько великолепных марок со всего света, откуда приходят альбомы с видами, и еще от писем из Японии.

На ступенях нашего крыльца я учила кого-то из ребятишек Хойбелей завязывать шнурки, а Фридхельм женился на вдове из Дома самоуглубления; по его настойчивому желанию мы все спели у ЗАГСа О прекрасный Вестервальд, а в ходе свадьбы близнец, который работал на почте, спросил меня, не поцеловаться ли нам еще, пока он временно свободен; а зимой Пальм придумал изобретение. Он шел к Сельме со своими местами из Библии и увидел издали, как она, цепляясь за меня, спускалась по заснеженному склону от нашего дома, то и дело поскальзываясь. Пальм поглядел на это, развернулся и снова ушел. А вечером принес две терки для овощей. Он закрепил их на подошвы зимних ботинок Сельмы при помощи проволоки.

— Гениально, Пальм, — сказали мы.

«Гениально», — написал мне Фредерик две недели спустя, и мы чуть было не похлопали Пальма по плечу, но ведь он не выносил прикосновений.

— Бескрайние дали, — сказал оптик, когда Сельма со своим альбомом из Австралии сидела в кресле и спросила его, что означает vastness.

Сельма катила свой стул-каталку по ульхеку, Марлиз жаловалась на неудачную рекомендацию книг, Пальм цитировал места из Библии, а оптик осторожно спросил, не прошли ли они уже всю Библию от корки до корки.

— Давно, — сказал Пальм, — но ведь каждое место можно интерпретировать на тысячу ладов.

А однажды ночью близнец из Обердорфа, который не работал на почте, влез в книжный магазин.

Он никак не рассчитывал на то, что господин Реддер окажется на месте, что он будет стоять на коленях под кассовым столом, пытаясь подключить модем. Господин Реддер незаметно подкрался к литературе о путешествиях и задержал близнеца из Обердорфа, угрожая ему кривой саблей моего отца, пока не прибыла полиция. После этого случая господин Реддер стал гораздо уравновешеннее, и его брови, которые постоянно пребывали в волнении, тоже успокоились. Господин Реддер стал меньше ругаться, он больше не шаркал ногами вдоль стеллажей, а шагал прямо, как человек, совершивший великое.

«У тебя постоянно что-то происходит», — писал Фредерик, и я писала ему, не обзавелся ли он уже электронной почтой, тогда бы мы могли достигать друг друга моментально, а то у нас так все затягивается, и Фредерик со сдвигом во времени отвечал, что, разумеется, электронной почты у него нет и: «Я, кстати, снова и снова радуюсь, что сила тяготения все еще присутствует. И мы тоже».

Моя мать, начавшая писать стихи, заняла второе место на конкурсе лирики, который проводила районная газета, а охотничья вышка Пальма рухнула, когда Пальма на ней не было; удивительным образом подломились те сваи, которые не были подпилены оптиком. Подпиленные остались стоять навсегда, так надежно их починили Эльсбет и оптик.

Третьему ребенку Хойбелей оптик подарил альбом для марок, а бургомистр умер, у него остановилось сердце как раз в тот момент, когда он хотел закрепить венок на шесте «майского дерева» на центральной площади, и бургомистр замертво упал с лестницы.

— Только не говори мне, пожалуйста, видела ты во сне окапи или нет, — попросила Сельму жена бургомистра.

И Сельма не сказала ей.

— Что значит enchanting oasis towns? — спросила Сельма, держа на коленях альбом с видами Египта, и оптик сказал:

— Пленительные города-оазисы.

Фридхельм шел по деревне, пел и снимал шляпу перед каждым, кого встречал, оптик прятал голову в свой «Периметр» и сигнализировал точкам, что видит их, а мой отец приехал в гости, он привез мне глянцевый постер с венецианской гондолой, такой ужасный постер, что я даже подумала, что это, возможно, куплено и не в Венеции, а в магазине подарочных идей. Господин Реддер дал в кафе-мороженом интервью районной газете, он говорил за порцией Пламенного соблазна о героизме, а я ушла, чтобы Сельма успокоилась, с Андреасом из профтехучилища к итальянцу в райцентр. Потом Андреас пришел со мной в мою квартиру, а поскольку я на это не рассчитывала и заранее не прибралась, на всех стульях и на диване лежали платья и газеты. Андреас хотел сесть в углу на нераспакованный стеллаж.

— Стоп, — сказала я. — Только не сюда.

— Куда же тогда? — спросил Андреас, и я не знала, куда мне его посадить.

Аляске пришлось прооперировать бедро, ветеринар готовил нас к тому, что она может не пережить эту операцию, по той простой причине, что она теоретически не могла столько жить, сколько жила, и вечером перед операцией я написала Фредерику: «Все прошло хорошо, Аляска прекрасно выдержала операцию и уже снова хорошо себя чувствует». В день операции мой отец звонил каждые полчаса, как нарочно с Аляски, чтобы спросить, есть ли уже какие-то новости, и перестал только тогда, когда мы сказали, чтобы не занимал линию, потому что мы ждем звонка от ветеринара.

Аляска не умерла. Она начала следующую из своих бесчисленных жизней, не умирая в промежутках, и, когда я на Рождество положила перед дверью Марлиз кусок жаркого и уже было повернулась уходить, она с грохотом отомкнула свои пять замков и приоткрыла дверь на щелочку.

— Как звали того, который сказал, что всем людям лучше всегда оставаться дома? — спросила она.

— Блез Паскаль, — сказала я.

— Нет, другой.

— А, — сообразила я. — Тогда доктор Машке.

Лавочник обзавелся кофейным автоматом и вывесил на двери ажурную подложку для торта, на которой написал: Кофе с собой, но вскоре снова снял ее, потому что никто не хотел такого кофе.

— Куда же я пойду с этим кофе? — спросила жена покойного бургомистра.

В сериале Сельмы Мелисса изменила Мэтью с его сводным братом Брэдом. Такого Сельма никогда бы ей не простила. И хотя я не знала, куда мне посадить Андреаса, мы с Андреасом стали парой, так уж вышло. И вышло так, что я — сразу после того, как впервые поцеловала Андреаса, — написала Фредерику, что познакомилась с очень приятным человеком, за которого, возможно, выйду замуж, и я разозлилась, что Фредерик, который обычно отзывался на все, в следующем письме вообще не затронул Андреаса, он писал про мох на крыше, про работу на поле, про медитацию, про гостей монастыря, и только в самом конце, в самом низу на обратной стороне листка добавил: «P.S.: Ах да, прими мои поздравления, кстати».

Андреас был очень приятный человек, все это находили, у нас были общие интересы, это тоже все находили, поскольку Андреас ведь тоже занимался книжной торговлей, и если кто-то спрашивал, что теперь с Фредериком, я отвечала, что ну вот, не получилось.

— Не надо выискивать себе приключения, для которых ты не создан, — сказала я.

— Я не это имел в виду, Луиза, — сказал оптик.

После очередного приезда моего отца господин Реддер долго рассматривал стену над литературой о путешествиях. Там висели пригвожденный Будда, марокканская маска, цепочка с большим гренландитом, ковер из Лимы, табличка с номером дома из Нью-Йорка, вставленная в рамку майка с надписью Hard Rock Café Peking, кривая сабля, кельтский крест, чересседельная сумка, чилийский колдун, вызывающий дождь, постер с венецианской гондолой, диджериду.

— У нас теперь куда больше декораций для литературы о путешествиях, чем самой литературы о путешествиях, — сказал господин Реддер.

Он спросил меня, могу ли я себе представить, что возьму книжный магазин на себя, если его самого когда-нибудь не станет.

— Но вы же есть, — сказала я, и через две недели Фредерик написал мне: «А это хорошее предложение, но хочешь ли ты этого на самом деле? Я ведь думаю, что ты вообще-то создана для семи морей».

Я была на пути к книжному магазину, когда прочитала это. Я вернулась назад к себе в квартиру и написала Фредерику, что не ему судить, кто для чего создан в жизни, ведь он в конце концов полностью устранился из действительной жизни, застрял на обомшелой крыше монастыря, и легко ему оттуда вещать. Кроме того — поскольку начал он свое письмо опять с моей размытости, — я написала ему, что человек, которого здесь вообще никогда нет, не может судить о прозрачности; но еще даже не дописав, я заметила, что это неправда, ведь и за девять тысяч километров мы с Фредериком очень хорошо могли видеть друг друга, может, даже лучше, чем вблизи.

«Дорогая Луиза, хотел бы я знать, что же такое есть действительная жизнь, по твоему мнению», — ответил мне Фредерик.

— Что значит scenic and craggy? — спросила Сельма, держа на коленях альбом с видами Ирландии.

— Живописное и изрезанное ущельями, — сказал оптик, который при темноте за окном гостиной Сельмы мог видеть в стекле только себя самого, — как мое лицо.

Сельма развешивала сушиться белье с такой осторожностью, как будто делала это для следующего поколения; Марлиз ела горох прямо из баночки, ночью, когда стояла у окна и могла быть уверена, что никто ее не видит; и снова и снова кто-нибудь в деревне принимал решение впредь быть благодарнее, радоваться мелочам или просто тому, что ты есть, однако опять прорывало водопровод или приходил счет за дополнительные издержки.

Оттого, что лето было такое жаркое, Яблоневый ручей пересох. Теперь, при сухом-то русле, оптик однажды полдня прыгал через него вместе с ребятишками Хойбелей; а на мой тридцатый день рождения Андреас подарил мне купон на поездку к морю. Он предложил, чтобы потом мы вместе взяли на себя книжный магазин; что вообще-то мы могли бы и съехаться, и когда он это предложил — а мы лежали в кровати, — зазвонил телефон. Я пошла в прихожую и взяла трубку, и хотя звонок был с другого конца света, не было никакого шума, связь были прозрачная как стекло.

— Это я, — сказал Фредерик. — Поздравляю тебя с днем рождения.

Я слышала его голос впервые за восемь лет. Я закрыла глаза, и за своими веками видела Фредерика в черно-белом изображении на ульхеке, как он стоял между двумя другими черно-белыми монахами, его вообще-то светлые глаза были позади моих век очень темными, он стоял там и говорил: «Меня, кстати, зовут Фредерик».

Я была не готова к его звонку, зато мой ступор был готов. Он подготовился блестяще, за восемь-то лет.

— Спасибо, — сказала я. — Но мне сейчас не очень удобно разговаривать.

Фредерик помолчал. Потом сказал:

— Ты представить себе не можешь, насколько трудно отсюда звонить. Скажи хотя бы коротко, как ты там.

— Хорошо, — сказала я, и повисла тишина, пока Фредерик не сказал:

— Спасибо, у меня тоже все хорошо. Только постоянно хочется есть.

— Хорошо, — сказала я, и тогда Фредерик спросил, как у меня с Александром.

— С Андреасом, — поправила я, и что мне сейчас действительно придется положить трубку.

— Луиза, не будь такой вредной, — сказал он. — Я всего лишь хотел тебя услышать.

— Хорошо, — сказала я, — очень хорошо, — сказал мой ступор, и потом я положила трубку, легла рядом с Андреасом и не спала всю ночь, только потому, что Фредерик хотел меня услышать, а через две недели он написал: «Говорить по телефону оказалось сложно не только для меня».

Сельма спросила оптика, лицо которого и в самом деле было испещрено ущельями, не пора ли ему уже подумать о том, чтобы уйти на покой. У оптика же, который был почти так же стар, как Сельма, то есть почти семидесяти семи лет, все было в порядке, не хватало разве что порядочной мускулатуры на пояснице, которая могла бы разгрузить его межпозвоночные диски, и он полностью отмел ее предложение.

— Я буду работать, пока не умру, — сказал он. — Так мне лучше. Вот увидишь, Сельма: я умру, с головой погрузившись в мой «Периметр».

Именно так оно и окажется, много лет спустя, вот только Сельма этого уже не увидит — в этом он ошибся.

— Что значит merciless drought? — спросила Сельма, подняв вверх раскрытый альбом с видами Намибии.

— Беспощадная засуха, — сказал оптик, — как видишь сама.

Оптик носился со своей фразой о том, что не может исчезнуть, если его не видишь, и ему по-прежнему никто не мог ее объяснить. «Мне очень жаль, — писал Фредерик, — пожалуйста, передай оптику, что я тоже не понимаю этой фразы». Лавочник спрашивал, как у меня теперь с Фредериком, оптик в очередной раз находил, что надо бы действительно починить ненадежные места в полу квартиры Сельмы, потому что это непорядок, хотя уже десятилетия это было в порядке вещей, и потом оптик снова забывал про это; а вдова из Дома самоуглубления покинула Фридхельма, потому что ей больше нравилось быть вдовой; жена умершего бургомистра переехала в райцентр к дочери, а потом пропал третий ребенок Хойбелей.

Искали его всей деревней. Мы искали в домах, в сараях, мы искали на ульхеке. Ребенка звали Мартин, его звали Мартином в честь Мартина, и ему было десять лет.

— Нет, — сказала Сельма, когда мы допытывались, что она видела прошлой ночью во сне, — нет, совершенно точно.

Мы все не боялись обычных опасностей, а боялись самых нелепых. Мы боялись, что где-нибудь открылась дверь и вырвала из жизни ребенка Хойбелей. Но ребенок Хойбелей через три часа вернулся домой, живой и невредимый. Он прятался в бывшем коровнике покойного бургомистра, в самом углу, за отслужившим свое доильным аппаратом. Мы все много раз проходили мимо него, и ребенок в своем укрытии слышал наши панические зовы и чувствовал все наши страхи, но не осмелился выйти.

Когда Андреас однажды утром, перед тем как поехать в райцентр, поцеловал меня в лоб, это был беглый поцелуй, какими обменивались почти полностью сменившиеся актеры в сериале Сельмы, я сказала ему, что должна его покинуть. Андреас отставил свой рюкзак и посмотрел на меня, совсем не удивившись, как будто он давно этого ждал.

— И почему? — спросил он тем не менее и пересчитал планы, какие держал в уме. — Почему? — спросил он еще раз, и поскольку мне не пришло в голову ничего лучше, я сказала:

— Потому что я создана для семи морей.

Андреас взял со стола мой купон на путешествие к морю, который он мне подарил и который все еще не был использован.

— Ты не захотела поехать даже на одно море, — сказал он.

И Андреас ушел, и я не всунула ступню в дверь, когда он ее закрывал.

У меня кружилась голова. Мне редко выпадал случай принять посильное участие в такого рода разборке.

И пока я раздумывала, что мне теперь делать, в руке у меня оказался нож для завтраков, а сама я стояла перед вот уже девять лет как нараспакованным стеллажом и разрезала упаковку. Инструкция по его сборке содержала двадцать шесть пунктов и была совершенно непонятной, тем не менее я принялась за дело, и, когда я его собирала, я думала про письмо Фредерика, в котором он спрашивал, что, по моему мнению, есть действительная жизнь. Я думала про Мартина и затуманенное стекло, к которому он прислонялся, сосредоточившись и закрыв глаза, про непокорный вихор, торчавший у него на голове, не слушаясь расчески. Я думала про колпак Эльсбет для душа, похожий на гортензию, про дыхание господина Реддера, которое пахло фиалками, про старую кожу Сельмы, все больше походившую на кору дерева. Я думала про столик в кафе-мороженом Альберто, где я за мой первый бегло прочитанный «гороскоп» на упаковке сахара получила среднюю порцию Тайной любви. Я думала про Аляску, про то, как она поднимала голову, когда я выходила из комнаты, как она размышляла, стоит ли вставать и идти за мной, и чаще всего находила, что стоит. Я думала про оптика, который всю жизнь был под рукой на все случаи, я думала про Пальма, про его прежний одичалый взгляд и про то, как теперешний Пальм все кивал и молчал, кивал и молчал.

Я думала про вокзальные часы, под которыми оптик объяснял нам время и его сдвиг. Я думала обо всем времени мира, обо всех часовых поясах, с которыми имела дело, о двух наручных часах на запястье моего отца. Вот это и есть действительная жизнь, думала я, вся пространная, широкозахватная жизнь, и после семнадцатого пункта я смяла инструкцию по сборке и дальше собирала как получится, и в итоге получился стеллаж, который стоял сравнительно прямо.

По дороге в книжный магазин я зашла в кафе-мороженое.

— С чего бы это? — удивился Альберто.

— Я бы хотела очень большую любовь, — сказала я.

Альбом видов на восьмидесятый день рождения Сельмы был про Исландию, и Сельма ничего не спросила у оптика.

Оптик радовался Исландии, потому что он знал, что Сельме это понравится. Исландия была уютная, и люди там верили в нелепые вещи. Эльсбет бы это тоже понравилось.

— Что-то ты меня ни о чем не спрашиваешь, — сказал оптик.

— Да я ведь и не читаю вовсе, — сказала Сельма и улыбнулась ему: — Я слишком взволнована.

Сельма накрасила губы и зачернила ресницы тушью, у нее были румяные щеки, и она выглядела невероятно молодо.

И потом, когда внизу на улице послышались голоса первых гостей, поскольку на восьмидесятилетие пришла считай вся деревня, Сельма захлопнула книгу.

— И что? — спросил господин Реддер, когда мы с ним протиснулись за дверь в заднюю комнату книжного магазина. — Вы подумали над моим предложением?

— Нет, — сказала я. — Но вы же еще здесь.

Господин Реддер покачивался с пятки на носок.

— Ну-ну, — сказал он и посмотрел на меня очень серьезно. — Если подпилить дерево и оно подломится, тоже можно сказать: по-настоящему оно упадет лишь тогда, когда ляжет на землю. А ведь оно уже падает.

— Вы чувствуете себя не очень хорошо?

— По крайней мере, я твердой поступью двигаюсь к шестидесяти пяти, — пробормотал господин Реддер. — А там уже можно считать себя подпиленным.

Тут он был прав, но это ничего не меняло в том, что он потом зайдет и далеко за пределы шестидесяти пяти. Господин Реддер дошагает и до ста одного, причем твердой поступью, он войдет в такой возраст, что районная газета однажды спросит его, в чем секрет его неувядаемого здоровья, и господин Реддер на это скажет: «Подозреваю, что секрет — в фиалковых таблетках».

— Господин Реддер, — сказала я, — мне понадобятся несколько свободных дней.

— Опять гости из Японии?

— Нет. Но моей бабушке нездоровится.

— О. Конечно, вы можете взять эти дни. И передайте вашей бабушке привет от меня, хотя мы и не знакомы.

Оптик снова пошел к Сельме, было половина второго ночи. Немного не доходя до нашего дома, он, несмотря на темноту, краем глаза уловил какое-то движение. Он посмотрел налево, в сторону луга, по которому пробегал Яблоневый ручей. Там, вдалеке, на мостках стояла чья-то фигура. Оптик перелез через забор и направился к ней.

То был Пальм. Оптик шагнул на мостик и остановился неподалеку от него. Взгляд у Пальма был остекленелый, руки повисли плетьми. В одной руке у него была Библия, а в другой полупустая бутылка хлебной водки.

Пальм столько лет жил в трезвости, что оптик уже совсем забыл, что в пьяном виде Пальм казался выше ростом. В пьяном виде Пальм становился массивнее, тяжелели его плечи, его ладони, его лицо — всё.

Оптик осторожно протянул ему руку. Пальм отпрянул, при этом Библия выскользнула у него из пальцев и упала на мостки, на самый край. Оптик ногой подвинул ее на середину.

Ручей, который всего лишь тихо журчал, в ушах оптика производил бурлящий шум. А сегодня ночью он вообще превратился в ревущий поток. Из-за шума ручья оптик не услышал, что Пальм плакал, но он увидел это. Он увидел, что слезы текут по лицу Пальма, по его в мгновение ока побагровевшей, снова массивной опухшей роже.

Оптик глубоко вздохнул. Потом сделал шаг вперед и просунул руки под мышки Пальма. Пальм отшатнулся, но оптик крепко прижал его к себе, пренебрегая той опасностью, что Пальм мог рассыпаться в пыль от малейшего прикосновения. Здесь, сейчас, над бурлящим потоком Яблоневого ручья ему пришлось пойти на этот риск.

Пальм не рассыпался, и оптик поднял его, взвалил его тяжелую голову себе на плечо, Пальм вонял водкой и потом, всхлипывал, дрожа всем телом, и тело оптика тоже дрожало от натуги. Руки Пальма, свисавшие с оптика справа и слева, теперь поднялись и обхватили оптика, бутылка выскользнула из них и упала на мостки. Пропотевшие волосы Пальма щекотали шею оптика, плечи Пальма давили ему на нос и задрали его очки на лоб.

Почти минуту оптик удерживал Пальма на весу, потом больше не мог. Он поставил его, не выпуская из рук, и Пальм тоже не отцеплялся от него. С Пальмом в руках оптик сперва упал на колени, а лотом и вовсе рухнул.

Долго они так сидели: оптик — вытянув ноги, прислонившись к перилам мостика, и Пальм с туловищем поперек груди оптика. Пальм закрыл глаза и не шевелился. Оптик сидел криво, наполовину на Библии Пальма, это было пыткой для его межпозвоночных дисков, но у оптика не было возможности изменить положение, не потревожив при этом Пальма.

Он погладил его по голове. Бутылка хлебной водки лежала у него в ногах, он мог даже прочитать этикетку, и только по этому одному оптик заметил, что было на удивление светло, что светила луна, в траектории которой Пальм когда-то хорошо разбирался.

И тогда все перестало проходить гладко как по маслу. Сельма пришла в беспокойство и металась в своей кровати туда и сюда. Я приготовила полотенца для жаропонижающего компресса и попыталась обернуть ими икры, но она сбрасывала его, и начала писем, что все еще лежали на постели Сельмы, намокли.

Аляска сидела в ногах у кровати Сельмы. Она провожала меня глазами, когда я бегала туда-сюда, как будто у нее был ко мне важный вопрос, и она сожалела, что не может его задать.

Оптик вернулся. Я даже не заметила, какой он весь растрепанный, потому что все мое внимание уходило на Сельму, на край кровати которой мы присаживались, то и дело вскакивая, чтобы сделать еще что-нибудь ненужное. Чувство времени пропало, может, это было два часа ночи, а может, время тоже сдвинулось, вперед или назад — мы этого не знали.

Глаза у Сельмы были водянистые: возможно, цвет глаз — это первое, что теряешь. Она засыпала, снова просыпалась, вцеплялась пальцами в края кровати, как будто могла за нее удержаться. Потом она вдруг посмотрела на нас растерянно, будто не знала, кто мы такие, и сказала:

— Я хотела бы поговорить с моим сыном.

Я прикрыла рот ладонью и заплакала. Я бы все сейчас отдала за то, чтобы быть кем-то другим, секретаршей из приемной, которая могла бы тут же соединить Сельму с ее сыном.

Часа четыре, пока не забрезжило утро. Сельма металась в своей кровати туда и сюда, часа четыре она не узнавала нас, а потом все-таки узнала, и в последний момент, когда она нас узнала, она взяла мою руку, а я положила пальцы на ее запястье, на пульс, как бывало раньше. Пульс у Сельмы был учащенный, мир уходил быстро перед тем, как остановиться совсем.

Сельма положила ладонь мне на затылок и притянула мою голову к своей груди, к волглой ночной рубашке, и погладила меня по волосам.

— Ты создала мир, — прошептала я.

— Нет, — сказала Сельма, — это сделала ты, — и это было последнее, что она сказала.

Сельма стояла на ульхеке. На ней была ночная рубашка в цветочек, длиной по лодыжки, и она смотрела вниз, на свои старые ступни в траве. Она стояла именно так, как она обычно стояла с окапи в своих снах, которые означали, что скоро кто-то уйдет из близкой ей жизни. Но сейчас не было окапи, ни далеко, ни близко, были одни деревья, поля да ветер, что дул здесь всегда.

И как раз в тот момент, когда Сельма удивилась, почему ее поставили здесь одну, без окапи, кто-то вышел из-за деревьев, кто-то, не возвестивший о себе ни единым звуком, а просто выступивший из подлеска. Он подошел ближе, и, когда Сельме стало ясно, кто это, она побежала к нему со всех ног, и нисколько не удивилась тому, что могла бежать очень быстро, словно бег времени ускорился.

Потом она резко остановилась, подумав о том, что нельзя бросаться человеку в объятия по прошествии пятидесяти лет, даже если тебе этого очень хочется, потому что он ведь тогда может рассыпаться в пыль.

— Ну вот и ты, наконец-то, — сказал Генрих, — давно пора.

Волосы Генриха, которые последние десятилетия в запечатлевшемся остаточном изображении на обратной стороне век Сельмы всегда были светлыми, теперь оказались темными, как в настоящей жизни, а глаза его снова были светлыми.

— Ты теперь в цвете, — сказала Сельма, и потом, через пару мгновений молчания: — И ты такой юный.

— От этого, к сожалению, не уйдешь, — сказал Генрих.

Сельма посмотрела на себя сверху вниз.

— А я старая, — установила она.

— К счастью, — сказал Генрих и улыбнулся.

Он улыбался в точности так, как в тот день, когда оборачивался, чтобы помахать Сельме в последний, самый-самый последний раз, в тот день, когда он сказал ей, чтоб не беспокоилась, они скоро увидятся, я знаю, Сельма, я это точно знаю.

— Но это потом немного затянулось, — сказал Генрих.

Сельма подняла голову и посмотрела на ульхек, свет был какой-то серебристый, очень похоже на то, как было при затмении Солнца.

Она подступила к Генриху ближе.

— Ты мне поможешь? — спросила Сельма, которая никогда никого не просила о помощи. — Ты мне поможешь выбраться отсюда?

Она спросила это так, будто просила Генриха помочь ей снять пальто.

Генрих раскрыл объятия, и она упала в них. Она обнимала тело Генриха, оставшееся молодым, а Генрих обнял ее тело, которому перепало больше восьмидесяти лет, так крепко, как он обнимал ее раньше, и теперь Сельма чувствовала только те места своего тела, которые соприкасались с телом Генриха. Например, свое правое плечо Сельма больше не чувствовала, то самое плечо, которое у нее отнималось, когда она носила меня день и ночь после гибели Мартина. Только теперь это было по-другому. Теперь это плечо не было онемелым. Теперь этого плеча как будто не было совсем.

— Я больше не чувствую свое плечо, — сказала Сельма, уткнувшись Генриху в шею, которая пахла как раньше — мятой и немного сигаретами «Кэмел» без фильтра.

— Так полагается, — сказал Генрих, губы его приходились на ее затылок. — Так полагается, Сельма. — И его ладони гладили ее по спине, по волосам, по рукам.

Сельма дрожала. Это была какая-то неконкретная дрожь, она не знала, что и где у нее дрожит, это была просто дрожь сама по себе.

И тогда Генрих сказал то, что Сельма говорила мне, когда мне было пять лет и я слишком высоко забралась на дерево на ульхеке. Это дерево Сельме и сейчас было хорошо видно отсюда. Я не знала, как мне с него спуститься. Сельма привстала на цыпочки, подняла вверх руки и почти дотянулась до меня, когда я еще крепко цеплялась за ветку дерева.

— Отпускайся, — сказала она. — Я тебя подхвачу.

«Дорогой Фредерик, Сельма умерла», — хотела я написать, сразу же, наутро после смерти Сельмы, но после «дорогой Фредерик» я не продолжила, потому что никто не имел права это писать, никто не имел право это утверждать, пока об этом не знал мой отец.

Я считала, что будет неправильно, если отцу скажу об этом я, и что сделать это должна моя мать.

— Разумеется, — сказала моя мать, но, когда отец позвонил во второй половине дня, ее не оказалось дома, потому что она занималась организацией похорон, и мне ничего не оставалось, как быть тем человеком, кто ему об этом скажет.

Когда телефон зазвонил, я сразу представила себе отца где-то далеко, у телефона-автомата с плохой связью, в которой он ничего не сможет понять, кроме «Сельма» и «умерла».

— Это я, — сказал отец. — Хорошие новости, Луисхен: я достал билет уже на сегодня.

— Папа, — сказала я.

— Ты меня хорошо слышишь? — спросил отец. — Мне надо непременно вам кое-что рассказать.

— Я тоже должна тебе кое-что сказать.

— Представляешь, Луиза, — торжественно объявил мой отец, — я видел окапи. Настоящего окапи. Здесь, в джунглях. Это непостижимо красивое животное.

Я зажала свободной рукой рот, чтобы отец не услышал, как я плачу. Я казалась себе человеком, который видит, как падает дерево, и думает, что упавшим оно будет считаться, только когда ляжет на землю, а пока еще есть время.

— По-научному окапи называется Okapia johnstoni, по фамилии его первооткрывателя, Гарри Джонстона, — говорил мой отец, — и знаешь что? Он ведь его так и не обнаружил! Он никогда в жизни не видел окапи, видел только его части, кости черепа и шкуру. А живого окапи так никогда и не узрел.

— Папа, — сказала я сквозь пальцы, прикрывающие рот, и подумала: папа, тебе надо сейчас помолчать. Ты должен сейчас впустить в себя мир.

— Ну разве это не удивительно? — продолжал отец. — Сельма за свою жизнь перевидела больше окапи, чем перепало его первооткрывателю. Может, это именно она и открыла окапи по-настоящему, — сказал отец и засмеялся. — Кстати, как она себя чувствует? Я доберусь до вас только завтра к вечеру.

Я отняла от лица ладонь и сказала:

— Она умерла сегодня ночью.

И потом были слышны лишь шорохи, которые возникают, когда такая фраза произносится в одном месте, очень далеком от того места, где ее пришлось услышать.

— Нет, — сказал мой отец. Я услышала, как трубка выпала у него из рук, как он ее снова подхватил, я услышала тихий голос моего отца: — Но я же смогу быть только завтра вечером, — сказал он. — Завтра вечером я уже приеду.

«Дорогой Фредерик, — писала я за кухонным столом Сельмы. — Сельма умерла. Она очень хорошо к тебе относилась. Единственное, что ей в тебе не нравилось, это сдвиг по времени. Вероятно, мы правда не подходим друг другу. Это не так плохо. В окапи тоже ничто не подходит одно к другому, тем не менее это непостижимо красивое животное».

И больше я ничего не успела написать, потому что передо мной возник оптик и сказал:

— Пора.

Мы с оптиком стояли перед настенным зеркалом в прихожей Сельмы, я в черном платье, оптик в своем выходном костюме, который со временем становился все просторнее. Оптик приставил к лацкану табличку, на которой значилось Лучший продавец месяца.

— Прицепить? — спросил он и посмотрел на меня в зеркале заплаканными глазами. — Ты считаешь, это весело?

— Да, — сказала я, пытаясь стереть следы туши, которая от постоянных слез расползлась по всему лицу, — это очень весело.

— Я могу для тебя что-нибудь сделать? — спросила моя мать, когда деревня разошлась из правления общины. — Может, хочешь мороженого?

— Нет, спасибо, — сказала я. — Пойду немного прогуляюсь.

Я отправилась на край деревни, к Марлиз. Ее не было на похоронах. Я боялась, уж не случилось ли с ней чего, по своей воле даже она не решилась бы не пойти на похороны Сельмы, в этом я была уверена.

Я вошла через садовую калитку, мимо размокшей под дождем почты, вставленной между штакетинами; старательно обогнула пчелиный улей. Я даже не стала понапрасну звонить в дверь, а сразу свернула за дом, к кухонному окну, которое, как обычно, было открыто. Я заглянула внутрь. Сердце у меня тут же заколотилось, я быстро отвернулась и схватилась за сердце; успокойся, думала я, это не может быть всерьез. И потом снова заглянула внутрь.

Марлиз, в норвежском пуловере и в трусах, сидела на кухонном стуле. В руках она держала дробовик Пальма. Подбородком Марлиз опиралась на дуло.

— Марлиз, — сказала я через щелочку окна. — Ты же, надеюсь, это не всерьез?

Она ничуть не удивилась, услышав мой голос, как будто я простояла под ее окном уже несколько часов.

— Марлиз? Ты меня слышишь? И без тебя покойников хватает. Смерть в последнее время к нам зачастила. Я бы тебе настоятельно рекомендовала не кидаться ей на шею.

— Твои рекомендации всегда дерьмо, — сказала Марлиз.

Она сидела аккурат под тем крюком, на котором повесилась ее тетка, эта вечно брюзжавшая, нестерпимая личность.

— Откуда у тебя ружье Пальма?

— Пальм был пьян, — сказала она, — и спал так крепко, что я могла бы вынести все, что было в доме. А теперь иди отсюда. Пора с этим завязывать.

Марлиз коротко взглянула на меня, взгляд у нее был одичалый, как у Пальма в прежние времена.

Разумеется, подумала я. Пора с этим завязывать, если ты вечно недовольная скорбная Марлиз. Пора завязывать с тем, что ты все силы тратишь на то, чтобы никто не захотел к тебе зайти. Когда из всего, что тебя окружает, ты ничего не выбирал сам. Когда тебе ничего не нравится — ни рекомендации, ни блюда быстрой заморозки, ни идеи из магазина подарочных идей, — пора завязывать с тем, что все постоянно размыто, мутно.

Я всегда думала, что время проходит мимо Марлиз бесследно, потому что все дни Марлиз монотонны и неразличимы. Но это оказалось не так. Время проходило для нее очень даже ощутимо, но плохо было то, что оно проходило совершенно беспричинно.

Я прислонилась головой к откинутой створке окна:

— Впусти меня в дом, пожалуйста.

— Уматывай, — сказала она. — Вали отсюда.

Я вспомнила Мартина и то, что он написал мне в мой альбом со стихами. Он пролистал его до последней страницы и вывел своим старательным детским почерком: Я корешки пустил на самом кончике, чтобы никто не выпал из твоего альбомчика. Когда Эльсбет нас потом отослала к Марлиз, потому что кто-то же должен был проведать скорбную Марлиз, то Мартин показал Марлиз свою запись и добавил: «Совсем как ты, верно? Ты тоже пустила корни на самом конце деревни».

Марлиз тогда не поняла этого. Но Мартин был убежден, что Марлиз поселилась на краю деревни и просто обязана быть такой несносной, и даже специально была придумана такой, чтобы удерживать возможного преступника, который хотел напасть на нас исподтишка.

Я тогда попросила Марлиз тоже что-нибудь написать в мой поэтический альбом. Она неохотно раскрыла альбом и перелистнула запись оптика: Можно поток переплыть, можно горы взорвать, но чтобы тебя забыть — тому никогда не бывать. Перелистнула запись моего отца: Бурый медведь поселился в Сибири, в Африке львов и жирафов не счесть, дикий кабан роет землю Сицилии, а в сердце моем лишь тебе место есть. Она пролистнула запись Эльсбет: Радуйся везде, резвись в лесу и в доме, как уточка в воде, как курочка в соломе. И запись лавочника: Рвешься странствовать по свету? Но смотри не прогадай. Хорошо там, где нас нету, только дома сущий рай. И запись моей матери — не в рифму, но с чувством: Только любовь знает тайну, как становиться богаче, одаривая других. Она пролистнула запись Сельмы: Не каждый день воскресенье, не каждый день угощенье, но радость найди и в буднях, и счастье тебя не забудет. И потом, когда Марлиз, наконец, нашла чистую страницу, она вписала туда карандашом: Привет М.

— А Мартин надеялся, что ты нас всех спасешь, — тихо сказала я.

— Так и вышло, все сбылось, — рявкнула Марлиз. — Особенно для Мартина. И для Сельмы.

— Но Сельма прожила больше восьмидесяти лет.

— Она оставила меня в покое, — сказала Марлиз, и голос у нее дрогнул. Она откашлялась. — Сельма была единственная из вас, кто всегда оставлял меня в покое.

— Она и впредь будет это делать, — сказала я.

— Уходи отсюда, — тихо сказала Марлиз. И: — Я уже вижу смерть. Она идет по мою душу

И тут с меня хватило.

— О’кей, Марлиз, — сказала я, — пора завязывать. Тут ты права.

Тут у Марлиз оборвался карниз с занавесками. Он оборвался с левого края. И косо перегородил окно.

Что-то часто стали падать вещи, подумала я. Закреплены, наверно, плоховато. И я вдруг вспомнила, как Сельма спросила меня: «Ты это заметила?» — когда со стены на кухне упала сова-макраме после того, как я соврала, что моя жизнь в полном порядке.

Марлиз уставилась в окно, я думала, она смотрит из-за упавшей гардины, но это было не так.

— Ну вот же, — сказала она. — Смерть идет прямиком ко мне.

Я обернулась назад и увидела то, что видела Марлиз: через сад шел мужчина в длинном черном одеянии, он двигался прямо к нам. Я отпрянула и наткнулась на стену дома.

— Это не смерть, — сказала я. — Это Фредерик.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

— Я не вовремя? — спросил он.

— Фредерик, — сказала я.

— Точно, — сказал он и улыбнулся. — А ты теперь в очках.

— Фредерик, — опять сказала я, как будто человек становился тем реальнее, чем чаще называть его по имени.

— У меня было нехорошее предчувствие, и, когда мне позвонил оптик, я сразу же пустился в путь. — Он сказал это так, как будто пришел из соседней деревни.

— И добрался досюда, — сказала я.

— Да. Это по-прежнему не так сложно, как дозвониться по телефону. Луиза, мне очень жаль, что Сельма умерла.

Я хотела шагнуть к нему, но боялась шевельнуться, я думала, что, как только отойду на сантиметр от окна, Марлиз нажмет на спуск.

— Я должна оставаться здесь.

— Ничего ты не должна, — крикнула Марлиз.

Фредерик направился ко мне. Он выглядел так же, как и десять лет назад, новой была только сетка тонких морщинок, которая объявлялась, когда он улыбался. Я кивнула головой в сторону окна. Фредерик заглянул внутрь.

— Не заглядывать! — крикнула Марлиз. — Это все вообще не ваше дело!

— Мне кого-нибудь позвать? — испуганно прошептал Фредерик, но мне никто не приходил в голову, кроме Сельмы.

— Она этого не сделает, пока я здесь стою, — сказала я. — Поэтому я здесь стою.

— Но мы не можем оставаться здесь вечно, — сказал Фредерик, и я обрадовалась, что он сказал «мы».

Я взяла его за руку.

Красно-белая сигнальная табличка упала на рельсы на вокзале, когда я сказала там Мартину, что не верю в сон Сельмы. Таблица для проверки зрения упала со стены, когда оптик сказал: «Ты все-таки любишь его», а я ответила ему: «Нет. Уже нет».

Я глянула на Марлиз, которая позади упавшей гардины казалась перечеркнутой наискосок. Она не изменила положения, так и сидела, подперев подбородок дулом дробовика, рука вблизи спускового крючка. Марлиз не впустила бы меня, не открыла бы ни один из ее пяти замков, и она не поддалась бы на уговоры и не вышла из дома, потому что мои рекомендации всегда были дерьмо.

Марлиз надо выманить как-то по-другому, думала я, и что не надо искать себе приключений, для которых ты не создан. Я сделала глубокий вдох.

— Фредерик, — сказала я, — хорошо, что ты зашел, но момент, к сожалению, неподходящий.

Позади Марлиз упала приклеенная скотчем к стене ароматическая елочка, какие подвешивают в машинах. Она упала беззвучно.

— Что? — сказал Фредерик.

Он хотел отпустить мою руку, но я крепко ее удерживала.

— Мы ведь можем созвониться, при случае. Тебе же всегда нравилось говорить со мной по телефону, — сказала я.

Вышивка, которую Марлиз сделала в детстве для своей тети, упала на пол в своей рамочке, стекло разбилось. Марлиз коротко оглянулась, а потом снова уместила голову на дуло ружья.

Фредерик смотрел на меня, как смотрят, когда больше ничего не понимают в мире и поэтому хотели бы держаться от него подальше. Останься, думала я, не уходи, я думала это изо всех сил, а Марлиз сказала:

— Кончай болтать и уходи отсюда.

— Марлиз моя лучшая подруга, — сказала я.

На сей раз ничего не упало.

Я повторила это еще раз, более выразительно:

— Марлиз моя самая лучшая подруга, — но опять ничто не шевельнулось.

— Ты, Фредерик, невероятно назойлив, — сказала я, и сковородки, висевшие позади Марлиз над плитой, упали со стены. Марлиз обернулась, я крепко удерживала руку Фредерика. — Я твердо убеждена, что мы совсем не подходим друг другу, — сказала я, и рухнула кухонная полка Марлиз со всеми банками консервированного горошка. Марлиз бросила дробовик и вскочила, а Фредерик, который время от времени переводил взгляд с меня на Марлиз и обратно, теперь смотрел только на меня, он смотрел на меня и вздрагивал всякий раз, когда снова что-то падало, но глаз с меня больше не сводил.

— Я вообще так тебя не люблю, как никого другого в жизни, — сказала я, и подвесной шкаф с плохо помытой посудой обрушился с оглушительным грохотом. — Я хочу маленькую Тайную любовь без сливок, — сказала я, и лампа, свисавшая с потолка рядом с крюком, на котором повесилась тетка Марлиз, упала на пол, осколки стекла разлетелись по сторонам, и Марлиз, дверь которой была оснащена множеством замков, побежала к окну, распахнула его, перелезла через упавший карниз и выбралась наружу.

Вид у нее был заполошный, как будто она собралась бежать не разбирая дороги в лес, но она осталась стоять с нами в своем норвежском пуловере и трусах.

— Что это было? — спросила она, дрожа всем телом. — И почему оно сейчас прекратилось?

— Ты меня слышал, Фредерик? — спросила я.

— Да, — сказал он. Фредерик тоже был бледен. — Я и не знал, что ты меня так любишь, — сказал он. — Что так сильно.

Марлиз обвила себя руками.

— А я знала, — сказала она.

— Мне надо немного продышаться, — тихо сказал Фредерик. Он повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел прямиком через луг, в сторону леса.

Я смотрела ему вслед. Я чувствовала себя так, будто подняла такую тяжесть, которая анатомически была неподъемна.

— Идем, Марлиз, — сказала я. — Наденешь брюки. И обуешься.

— Я не пойду больше внутрь, — прошептала она. — И ты тоже не ходи.

— Хорошо, — сказала я.

Я взяла резиновые сапоги Марлиз, которые стояли на крыльце перед входом в дом.

— Влезай в них, — сказала я.

Марлиз оперлась рукой о мое плечо и всунула в сапоги босые ноги.

— Пойдем искать оптика, да? — спросила я, обняв Марлиз за плечи.

— Руки прочь, — сказала Марлиз, но все же пошла со мной.

— Сейчас найдем оптика, — сказала я, когда мы шли сквозь сумерки вдоль дороги, через луг, — а потом пойдем к Сельме, что-нибудь съедим. И ты переночуешь сегодня там. И я тоже. И Фредерик. Он наверняка скоро придет. Вот только немного успокоится. И оптик тоже может переночевать у Сельмы. Расстелем матрацы на полу в гостиной. Сельме бы это понравилось. Не знаю, хватит ли нам подушек. Мой отец будет ночевать наверху, а моя мать у Альберто. Я нажарю картошки на всех. Картошка у меня хорошо получается. А подушки можно взять диванные. Фредерик сейчас наверняка вернется. Можем и у Пальма спросить, не захочет ли он зайти. Ты любишь жареную картошку? А где, собственно, Пальм? А может, и лавочник зайдет. Тебе не холодно? Лавочник может прихватить бутылку вина. Хотя, может, это не надо из-за Пальма. Где он, собственно?

Марлиз ковыляла рядом со мной, обхватив себя руками.

— Да замолчишь ты, наконец? — спросила она.

Фредерик явился уже ночью, я ждала его на кухне.

— Где же ты был? — спросила я и даже представила себе на минутку, что он мог все это время пропадать у доктора Машке, как Аляска тогда.

— Везде, — сказал Фредерик.

Он молча съел три тарелки остывшей жареной картошки. Ничего не было слышно, кроме шагов моего отца в квартире наверху, отец удалился туда сразу после похорон. Никому, кроме Аляски, нельзя было к нему подняться, Аляска стала теперь, наконец, тем, для чего ее придумал много лет назад доктор Машке: лохматой эвакуированной болью.

— Как он там? — спрашивала я Аляску время от времени, когда она спускалась, чтобы кто-нибудь вышел с ней погулять, и Аляска тогда смотрела на меня так, будто обязалась хранить тайну.

Фредерик помыл свою тарелку, потом пошел за мной следом через холл в гостиную, а перед дверью удержал меня за запястье. Я повернулась к нему.

— Ты всегда во всем наводишь кавардак, — сказал он.

Я посмотрела на него. Он был рассержен и крепко сжимал мое запястье.

— «Всегда» — это немного слишком часто, — сказала я. — Мы видимся всего-то третий раз в жизни.

Конечно же это не имело отношения к делу. Люди, которых не видишь, могут хоть вообще ничего не делать в своей жизни, которая разыгрывается вдали от тебя, но учинять при этом беспорядок в твоей — наподобие духов, которые невидимо роняют на пол ценные вещи. Кроме того, мы с Фредериком десять лет переписывались, обмениваясь письмами хотя бы раз в неделю.

Он отпустил мою руку и открыл дверь в гостиную. Мы с оптиком обустроили там на полу лагерь из матрацев. Оптик вытянулся на диване, рядом с ним на полу лежали три матраца, на которых посередине спала Марлиз. Она вся завернулась в стеганое одеяло Сельмы, походила на гусеницу в крупный цветочек и храпела.