– От и славненько! – закинув за спину лук, один из нападавших – плосконосый дядько Микул – довольно потер руки. – Давайте-ко их на берег… Вон туда, в кусточки.

– Сделаем, дядько! – сноровисто обыскивая убитых, заверил отрок – скуластый, лупоглазый, тощий, в одних мокрых портках.

– Славно ты их, Нерод, – вытаскивая из воды труп, осклабился щекастый Корост. – Уж тако барахтался – и вправду не утоп бы!

– Да, славно, – помогая напарникам, дядько Микул покивал и подозрительно посмотрел в небо. – Светает, одначе… Пора бы и в схорон.

– Дак а зачем нам в схорон, дядечка? – разложив на мостках добычу, задумчиво вопросил отрок. – Эко их всех – и не токмо этих – скоро найдут… И нас искать будут! А мы… Вдруг да ненадежный схорон-то? Неужто о капище старом никто из местных людишек не ведает? А что, ежели…

– Приказано в капище схорониться и ждать, – дядько Микул жестко оборвал Нерода.

– А чего ждать-то, дядько? – не унимался подросток.

Худой, скуластый, с недобрым взглядом и спутанным мокрыми волосищами, он казался выходцем из какого-то потустороннего подводного мира. Себе на уме парень, чего ж… С таким ухо востро! Хорошо сделали, что его с собою на покос да к рыбакам юным не взяли – велели недалече на стороже бдить! А то б и там стал прекословить! Эх, поучить бы его ремнем – пояском наборным…

– Славный ножик! – управившись с трупами, Корост деловито осматривал добычу: две горсти серебряных монет величиной с ноготь – куны, синие из «шелка-паволоки» ленты для девичьей красы, серебряное колечко, браслетик, и вот – нож.

Попробовав остроту лезвия пальцем, парняга ойкнул – порезался, да, сунув палец в воду, ухмыльнулся:

– О-острый! Тут и буквицы… Дядько Микул, ты грамоту ведаешь?

– Я ведаю! – натянув рубаху, Нерод спокойно протянул руку. – Ну, дай, прочту!

– Ну-у…

– «Горынко-коваль» – вот что написано, – прочитав, пояснил отрок. – Видишь, буквицы – «грнк квл».

Старшой сухо покивал:

– Есть такой кузнец в Турове. Ну, что? Собирайтесь, да в схрон… Да! Этих-то подальше оттащите…

– Посейчас! Давай-ко, друже Корост, за ноги разом возьмем… Дядечка, я себе браслетик оставлю?

– Оставляй…

– И ленты…

– Гы! Ладно, пойду, погляжу лодки… думаю, утопить от греха…

Пока дядько Микул осматривал лодки, юные лиходеи быстро оттащили трупы.

– Эвон, сюда… – распорядился Нерод. Вообще он держался как старший. Да уж точно, дурнем в этой компании не был… В отличие от того же Короста.

– Сюда, сюда… во-от… Друже Корост… – оглянувшись на мостки, отрок понизил голос до шепота: – Я так мыслю: дядька-то от нас избавиться хочет. Не нужны мы ему боле…

– Да ты… Да что ты!

– Тсс! – подросток приложил палец к губам. – Что говорю – ведаю! Сам смекай – вот он мне и браслет разрешил оставить, и ленты… А ты, вон, нож заграбастал, между прочим, дорогущий… И Микул – ни слова. А ведь жаден наш дядечка, сам знаешь!

– Ну-у… – в круглой голове молодого злодея явно происходили какие-то мыслительные процессы.

Видя такое дело, юный напарник его стал ковать железо, пока горячо: зашептал на ухо, с жаром брызгая слюною:

– Третьего дня еще, Микул сказал – тебя прирезать. Мол, вдвоем легче уйти… Нож мне дал… Не хуже твоего, покажу после… А вот сейчас он тебе прикажет меня порешить… Ну, чтоб мы друг на друга пошли – а сам победителя зарежет. Тако! Что, не веришь пока? А вот увидишь… На браслет мой поспорим?

– Ну-у… я не знаю, – растерянно пробормотал щекастый.

Нерод спрятал презрительную ухмылку.

– Лучник ты славный, друже Корост. А соображаешь медленно! Так мыслю – надо нам дядечку того… Иначе – он нас, и можешь даже не спорить! Уж я таких людей повидал… да и ты тоже. Ну! Решайся же!

– Ну, порешим… а серебришко обещанное? Мы ж хозяина-то не знаем.

– Да не дождемся мы серебришка, – с досадой промолвил отрок. – Ты что, меня первый год знаешь? Я тебя хоть когда-нибудь обманул?

– Обманул! – парняга неожиданно нахмурился. – Прошлолетось, когда в Турове, в корчме, в кости играли… Забыл?

– У старого Галактиона Грека? Так это ж разве обманство? Так, пошутил, посмеялся…

– Ты-то пошутил, а я…

– Эй, вы там! Пошевеливайтесь! – с мостков донеслась команда.

– Как Микул меня прибить прикажет – так и решайся, просто кивни. И мы с тобой сразу в лодку, и в Туров. Лодка новая, большая. Продадим славно! И никто нам не нужен… Сами себе хозяева!

Ничего не ответив, Корост хмуро вышел из кустов. Нерод же задержался, выжимая порты…

– Хороша лодка! И мачта, и парус есть… Эх, жаль… Слышь, Коросте, – выбравшись из лодки на мостки, дядько Микул резко понизил голос, а потом и зашептал, оглядываясь на оставшегося в кусточках напарничка: – Парень-то этот худой… не нужен он нам боле…

Все так, как и предупреждал Нерод!

– Вдвоем нам ловчее уйти, незаметнее. Да и награду делить…

Вот оно, вот!

Вышел на мостки отрок, улыбнулся… Хорошая у него улыбка была, веселая, добрая… и глаза лучистые сделались, и на щечках – ямочки…

– Ну, сейчас и на капище… – распорядился старшой. – А то уж совсем светает!

Встретившись взглядом с напарником, парняга незаметно кивнул…

Нерод опустил веки.

– Друже Коросте! Ты ж ножик обещал показать… Ну, тот…

– Эвон – смотри…

В свете разгоравшейся зари блеснуло острое лезвие. Блеснуло – и вошло склонившемуся к лодкам старшому прямо под третье ребро!

Нерод бить умел… Правда, вот только пока что могло не хватить силенок.

– Добей! – выдернув окровавленный нож, быстро приказал отрок.

Сын поварихи тетушки Плавы, урядник – уже урядник! – Глузд нынче самолично нес службу на дальнем посту – на излучине, при впадении Горыни-реки в могучую Припять. Так сказать, обучал молодых, стражников-первогодков – Савушку и Кирьяна. Ну а кому еще такое дело доверить? Наставник Макар Глузда ценил, несмотря на то, что характер у парнишки был тот еще – суетлив безмерно, словно в детстве ежа проглотил. Всегда находил приключений на свою… гм-гм… пятую точку! Можно сказать – на ровном месте. То в речку залезет, то под дождь попадёт, то холодного молока напьется, да так, что потом неделю сипит, говорить не может. Вот и сейчас без нужды суетился – то снимет шлем, то наденет, то погладит арбалет, потом вдруг спохватиться – пощупает мешочек с болтами-стрелами – на месте ли? И это несмотря на то, что – урядник! Просто характер такой…

Невдалеке от реки, на холме, на круче, на самом краю густого смешанного леса воины Младшей стражи устроили схрон: выкопали землянку, замаскировали, не хуже, чем соседушки-невидимки «лешаки», что в землях боярина Журавля. После смерти юного Юрия и дядьки Медведя отношения с «журавлями» складывались странно: вроде б и не враждовали, но и особенной дружбы не вели.

В схроне хранилось все самое необходимое: запас стрел – арбалетных «болтов» или для лука, запасные тетивы, густо смазанные салом, пара запасных самострелов со стальными луками и прицелом, короткие метательные копья-сулицы и все такое прочее, необходимое в бою, что командир стражников, Михайла-сотник, называл непонятным словом «расходники».

Кроме того, в схроне можно было укрыться от непогоды… и от явно преобладающих по силе врагов. Ну и обычно там же отсыпались воины «отдыхающей» смены. Как раз сейчас была очередь Савушки. Правда, парень пока вовсе не собирался спать, не хотелось – ведь вот только сейчас, на рассвете, сменили прошлую стражу.

– Урядник Глузд! – тут же попросил Савушка. – Можно я с вами побуду?

– Ну, побудь, – урядник про себя хмыкнул и, велев Кирьяну во все глаза просматривать реку, с хитроватым прищуром склонил голову набок. – Стражник Савва!

– Я!

– Что нужно делать, дабы избежать одновременной стрельбы в одну и ту же цель? – подражая беспощадному тону господина сотника, с важностью вопросил Глузд.

Савушка вытянулся в струнку:

– Стрелять по очереди, перекатом с одного края на другой или с обоих краев к середине…

– Что замолк? Далее! Что делают в бою урядники?

– Пока десяток перезаряжает самострелы, урядник и младшие урядники берегут свои выстрелы на случай, если враг приблизится и может нанести ущерб десятку! – бодро отозвался отрок.

– Ну… так… – кивнув, Глузд прикрыл глаза и ехидно ухмыльнулся. – А как надлежит стрелять, если для этого надо высовываться из-за укрытия?

– Стрелять пятерками, а младшие урядники должны командовать поименно, чтобы стрелки появлялись неожиданно!

– Какие команды отдаются при стрельбе «перекатом»?

– Десяток, товсь! По такой-то цели, направление такое-то, расстояние такое-то, целься! Справа или слева по одному! Бей!

– Та-ак… Молоде-ец…

Юный урядник покивал и с подозрением глянул на испытуемого: как выражался господин сотник, «отличником боевой и политической» стражник Савушка никогда не был… и это еще мягко сказать. Тогда откуда такие познания?

– Савик! – снова прищурясь, Глузд сменил официальный тон на дворовый, дружеский. – А ну, признавайся – откуда все знаешь?

– Так ведь учил…

– Только не ври!

– Ну, это… – чуть замявшись, Савушка махнул рукой. – Третьего дня в карауле стоял, у крыльца… А господин сотник вышел посты проверить.

– Ага-а! Так ты спал, что ли?

– Что ты, Глузде! Просто задумался. Ну, песню вспоминал… ну, ту, строевую… Тверже шаг! Смелей вперед! Воевода нас ведет.

– Не песня это, а кричалка… – зажмурившись, урядник тоже припомнил слова, продолжил: – Все мы славим Господа Христа, Господа Христа, Господа Христа! Мы всегда славим Господа Христа, Господа Христа, Господа Христа! Аллилуйя!!!

– Аллилуйя! – вполголоса подхватил Савушка.

– Ну, так что? – резко оборвав кричалку, Глузд посмотрел напарнику прямо в глаза.

– Ну-у, вспоминал… – покраснев до самых ушей, глухо промямлил тот. – И господина сотника не сразу заметил. Вот и получил – два наряда и еще стрелковые наставленья учить. Уж пришлось выучить – потом в горнице господину сотнику докладывал! Ох, и красива горница-то! – Савушка неожиданно прищелкнул языком. – На полу войлок – мягко, стол большой, полки с книжицами, чашки-ложки расписные… как это… слово такое непонятное…

– Хохлома, – подсказал урядник. – Михайла наш много таких слов знает.

Михайла, а не «господин сотник». Савушка знал, что урядник Глузд был одним из немногих, кто мог иногда звать своего командира вот так, запросто, по имени. Имел право, в опасном походе в месте с Михайлой-сотником был, откуда больше половины младшей рати не вернулось.

– Тимофей Кузнечик тоже много чего непонятного знает, – Савушка вдруг прикрыл глаза, припомнил. – Про занятия в школе девичьей говорил… как-то так – физ-куль-ту-ра, вот!

– А умеет он еще больше! – покровительственно усмехнулся Глузд. – Ножи, что сами собой затачиваются, уже и немногие кузнецы могут… А еще – для арбалета прицелы! И это… летающий змей – мишень и знак кому подать…

– И библиофека еще, и мануфактура…

– Ну, это все Михайла-сотник придумал. Как и озимые… А вообще – они с Кузнечиком похожи чем-то… – Урядник задумчиво посмотрел в небо. – Оба иногда говорят по-непонятному, оба что-то такое придумывают, чего допрежь не было… обсуждают промеж собой какие-то дела…

– Да уж… Кузнечик вообще – непонятный… – согласно кивнул Савушка. – Но парень славный, да!

Тимка Кузнечик появился в Ратном недавно, и пары лет не прошло, как совсем еще юный мальчишка сбежал из земель боярина Журавля, где после исчезновения боярина стало твориться что-то не очень понятное. Кто-то что-то крутил, мутил воду, непонятно – зачем…

Тимку приняли хорошо, как родного, да он и стал родным, обретя вторую семью и крестных – воина (ныне наставника) Макара и наставницу Арину. Ну и сестрицу – Любаву, ту еще насмешницу…

– Господин урядник! Лодка! – метнувшись от реки, доложил Кирьян.

Небольшого росточка – ниже Савушки, но бойкий, храбрый, Кирьян и службу нес хорошо, и в играх был первым.

– Большая?

– Большая – на три пары весел. Но не ладья… Там один, похоже…

– Так! – быстро сообразил Глузд. – Савушка – остаешься здесь, прикрывать, если что. Кирьян – на проверку, я – в засаде. Задача ясна?

– Ага! Ой… Так точно!

Оставив Савушку на холме, у схрона, ребята быстро сбежали к реке. Звякнув кольчугою, Глузд сноровисто натянул тетиву арбалета и, наложив на ложе стрелу-болт, укрылся в прибрежных кусточках.

Кирьян же вышел на отмель…

Занимался рассвет, но солнце еще не вышло, еще пряталось за холмами, лишь первые лучи его золотили вершины деревьев и прозрачные перистые облака, пробегавшие у самого горизонта.

В большой – на три пары весел – лодке (в новгородской стороне такие называли «ошкуями») находился всего один человек – совсем еще юный отрок. Видно было, что лодка-то для него одного тяжеловата, парень едва справлялся и весь употел… или просто вымок…

– Кто таков? – грозно поведя заряженным арбалетом, вопросил Кирьян.

Несмотря на младой возраст, выглядел он, надо сказать, весьма солидно: кольчуга, меч в ножнах у пояса, там же, за поясом, – клевец, на голове – кольчужная сетка-бармица, шлемы в карауле хранились в схроне.

Снизу, из-под кольчуги, торчал подол длинной рубахи – синей, с золотистой вышивкой, узкие порты, крашенные корой дуба, заправлены в мягкие юфтевые сапожки. Богато! Ну так Михайла-сотник всегда стремился к тому, чтоб его воины босяками не выглядели. Встречали-то по одежке!

Вот и сейчас… Ну как не подчиниться столь важному воину?!

Кивнув в ответ, сидевший на веслах парнишка направил лодку к отмели. Греб он натужно – это было видно, старался, устал…

А больше в лодке никого не было, толок какой-то товар, прикрытый холстиной… Верно, в Туров, на торг, вез…

– Кто таков? Куда?

– Оселя я, из рода Никодима Рыбника, – повернув лодку бортом, обернулся отрок. – С земель боярина Журавля. В Туров, на рынок…

Хороший, видно, парнишка – улыбчивый такой, скуластый, светлые, чуть навыкате, глаза…

– Да мы тут частенько…

– Сосед, значит… Что ж ты один-то? Не тяжело? Здесь-то ладно, а на большой воде как?

– Так все на покосе ж! А там, дальше, рыбаки наши встретят…

– Ну, коли так… Удачи!

– И тебе, славный воин. Да хранит тебя Господь…

Соседей приказано было пропускать без особых вопросов. Да и что такого подозрительного было в этом одиноком мальчишке? Понятно, почему один – время такое, покосы…

– Подтолкнуть?

– Ну, если не трудно… Вот благодарствую! Спаси тя Бог!

Лодка тяжело отвалила от отмели…

Опустив арбалет, Глузд вышел из кустов.

– Из земель Журавля, в Туров, – доложил Кирьян.

– Да слышал я…

Сняв с ложа стрелу, урядник спустил тетиву самострела. То же самое проделал и Кирьян.

– Скоро и солнышко… – глянув в небо, негромко промолвил Глузд. – Хороший будет денек.

Свернув за излучину, юный лиходей Нерод ткнул веслом в холстину:

– Ану, кончай ночевать! Говорю, поднимайся, друже Корост! Я один грести буду?

– Да уж погребу! – откинув холстину, с наслаждением потянулся Корост. – Это и есть хваленая Младшая стража?

Нерод нехорошо усмехнулся:

– Коли б ты на веслах сидел – так бы легко не отделались! Молодой здоровый мужик, да в страду… Очень даже подозрительно! Сидели бы сейчас на берегу, на спрос отвечали…

Как всегда, Миша проснулся рано. Потянулся, зевнул да, резко вскочив на ноги, принялся делать зарядку. Привычка – вторая натура, чего уж…

В распахнутое окно билось яркое рассветное солнце. С улицы, с просторного двора Михайловской крепости, уже доносилось привычное:

– Раз-два… раз-два… левое плечо – вперед… Бего-ом… арш!

Свободные от службы воины Младшей стражи отправлялись на утреннюю пробежку. Потом, после завтрака, их ждала воинская учеба: силовые тренировки, бой на мечах и копьях, стрельба из арбалета в цель, боевое слаживание…

Все как всегда…

Покончив с упражнениями, Михайла вышел на двор – облился ключевой водой из колодца да, расправив плечи, крякнул – до чего ж хорошо!

Сия выстроенная недавно крепость – Михайловский городок – названа была в честь тезоименитства духовного пастыря иеромонаха Михаила, старинного Мишиного духовника, наставника и друга, в успении вошедшего в сонм праведников, где все было сделано так, как сотник того хотел, чтоб было красиво, удобно и вместе с тем величественно.

Задумал все Михайла, а выстроил – старшина плотницкой артели Кондратий Епифанович по прозвищу Сучок, мастер от Бога. Вместе с помощником, родным своим племянником Питиримом (в просторечии Пимкой, или просто – Швырком) да артельщиками-плотниками. Выстроили здания для управления – в Михайловом городке, а по сути – на выселках, в воинском лагере Младшей стражи. «Хоромы» вышли ничуть не хуже боярских, а может, даже и княжеских. Строили хорошо, с размахом, чтобы можно было совет созвать, пир устроить, да еще и о делопроизводстве, о бюрократии, думали – было где писарей посадить, и казну держать, и с возвышенного места приказы объявлять. С высокого, почти что княжеского, крыльца. Так и задумано было – на крыльце сразу видно бывает, кто из бояр к князю ближе, а кто дальше. Когда князь по каким-то торжественным случаям на крыльце восседает, то бояре на ступенях стоят – ближние повыше, остальные пониже.

В просторных сенях же устроили большие окна, не только для света, но и для воздуха, иначе на пиру так надышат, что в волоковые окошки этакий дух не пролезет! На ночь и в непогоду окна закрывали ставнями. В сенях и располагалась «прихожая», а уже следом – горница сотника, так сказать – рабочее место для всяких «бюрократных дел», с коими Михайла управлялся не один, а с целым «взводом» писцов во главе со старшим – Ильей, дальним своим родственником. Еще не успели закончить строительство нового «гнезда бюрократии», как семейство Ильи, возглавляемое его женой, с нескрываемым энтузиазмом переправило из дома в новое помещение завалы учетной документации – и пергаментные и берестяные – заляпанные чернилами письменные столы, ящики с берестой, гусиными перьями и вощанками, объемистые горшки с чернилами и еще кучу непонятно для чего нужного и неизвестно как накопившегося барахла. Всему нашлось применение, да что там говорить – еще и мало барахла оказалось, о чем постоянно нашептывал Илья, приступив к исполнению должности главы канцелярии – старшего дьяка!

Вот и сейчас Илья должен был явиться с докладом. Да уж и явился, поди, маялся, ждал в сенях…

Так и случилось! Высокий, длинноволосый и худощавый, дьяк чем-то походил на монаха… только вот монашеской кротости во взгляде его не просматривалось напрочь, а просматривалась какая-то постоянная озабоченность, въедливость даже.

– Здрав будь, господин сотник.

– И тебе не хворать, Илья!

Судя по угрюмому виду начальника канцелярии, Мишу ожидали не очень-то приятные новости… к чему он, в общем-то, привык, если можно было привыкнуть ко всякой грязи и крови. Не очень-то жаловали Ратное ближайшие соседи… и не только ближайшие! Исходили самой гнуснейшей завистью к богатству разросшегося села, к его силе, а особенно – к разным новомодным придумкам, за счет чего то богатство да сила и появились! Те же озимые, к примеру… Или – сукновальная мануфактура, бумажная мельница, пристань с просторной гостиницей и корчмою, с торговыми рядками-лавками, мастерскими… Да много чего появилось в Ратном, что вызывало не только зависть, но и самую лютую злобу. В традиционном родовом обществе именно такие чувства и вызывает все непонятное, новое… Михайла с косностью этой боролся. В Ратном – получалось… и то далеко не всегда, что уж там говорить о соседях.

Еще не так и давно половина домов в Ратном не имела печных труб и топилась по-черному. Многие даже имели земляные полы, и, входя в них, приходилось не подниматься на крыльцо, а спускаться на три-четыре ступеньки вниз, так как эти дома – а скорее, полуземлянки, – по старинному обычаю, были почти на треть заглублены в землю.

Окошки в домах служили скорее для вентиляции, чем для освещения, и либо затягивались бычьим пузырем, либо просто задвигались дощечкой.

За последнее время, правда, в Ратном много чего появилось, в том числе и роскошные, по здешним меркам, дома!

Ратное носило такое название не зря. Около ста лет назад, повелением князя Ярослава, прозванного за морем варягами Ярислейбом Скупым, а позднейшими историками – Мудрым, сюда, на границу бывших древлянских и дреговических земель, определили на жительство сотню княжеских воинов с семьями. С тех пор по первому призыву князя киевского, а позже Туровского, все способные носить оружие жители Ратного нацепляли на себя кольчуги с шеломами и садились в седла. Село было богато и многолюдно, так как по жалованной княжеской грамоте не платило никаких податей, рассчитываясь с князем за землю и привилегии воинской службой. Да и землю эту никто не мерил, как, впрочем, и лесные, рыбные, бортные и прочие угодья, которыми пользовались жители Ратного. Пользовались по праву сильного, поскольку отвоевали эти угодья с оружием в руках у местных, поощряемых на сопротивление языческими волхвами.

Ныне же, кроме всего прочего, в Ратном была выстроена самая шикарная пристань, коей, верно, не побрезговали бы и в Турове! От села к главному – грузовому – причалу шла вымощенная булыжниками дорога, вдоль которой располагались торговые рядки и склады, у самой же пристани, на самом бережку, местные богатеи выстроили в складчину постоялый двор, естественно – с корчмой, где варили пиво, медовуху и бражку не только по праздникам, но и во все иные дни, периодически, – чтобы было. Тем более что разлитое по запечатанным глиняным кувшинчикам хмельное в сезон расходилось быстро, как и горячие пирожки. Так же влет уходили «пивные» плетеные баклажки – из лыка и липы. Собственно говоря, сезонов было два – зимний и летний. Зимой реки использовались в качестве санных путей, в межсезонье же, когда только становился лед или, наоборот, в ледоход – никаких проезжих путей не имелось практически повсеместно. В свое время римляне до этих мест не дошли и дорог не построили. Еще года полтора назад Михайла задумал было своими силами вымостить-починить старый зимник в сторону Нинеиной веси и дальше, на выселки, да ратнинский воевода дед Корней на пару со старостой Аристархом вовремя отговорили юного сотника от этой дорогостоящей и пропащей затеи. И были по-своему правы: при почти полном господстве натурального хозяйства дороги как-то не очень-то и нужны. В летний сезон прибыль от продажи алкоголя, пирогов, свечек и прочего исходила лишь от торговых караванов, ладей, идущих по пути «из варяг в греки» и обратно. Караваны, конечно, в сезон появлялись периодически… но не слишком-то и часто. Соседям же здесь, в Погорынье, ни пиво-бражка, ни пирожки были как-то не очень нужны – сами пекли-варили. Правда, в голодное время меняли пирожки на свежую рыбу, сами же ратницы нынче были с хлебом – благодаря переходу на трехполье, по совету Миши.

Чу! Миша вдруг перестал шагать – кто-то стоял за неплотно прикрытой дверью. Подслушивал! Ну да – вон тень…

Сотник собрался было резко рвануть дверь… да та сама распахнулась.

– Разрешите доложить, господине? – вытянулся дежурный отрок или, как его называл Миша, – дневальный.

– Ну?

– Явился Остроухин Кирьян, из десятка рыжего Велимудра. Говорит – велено.

Михайла недовольно хмыкнул:

– Что еще за Кирьян? А-а-а! Пусть войдет… Стой! А ты давно тут – под дверью?

– Да уж постоял, – звякнув кольчугой, смущенно признался отрок. – Боялся заходить. Десятник наш предупреждал, чтоб никогда не мешали господину сотнику думать.

– Это он прав… Ладно, зови Кирьяна…

Оставив Доброгаста нести службу, сотник одернул камуфляж и неслышно зашагал по еле видимой звериной тропке. Совсем неподалеку располагался схрон… где должен быть и старшой, и бодрствующая смена – спать разрешалось только в самом разгаре дня, естественно – по очереди.

Горе-караульщиков Миша увидал сразу, едва осторожненько выбрался из зарослей жимолости и дрока. Вместо того чтобы бдительно следить за рекой, стражи что-то деловито обсуждали, разложив на травке кольчуги. Ремонтировали, что ль? Или чистили? Так на то свободное время имеется!

Ах вы ж, остолопы…

Наливаясь праведным гневом, сотник неслышно нырнул в траву, пополз – подобраться к нарушителям устава поближе!.. Где-то рядом запели птицы… Красиво так…

Ага… вот они, голубчики…

Миша резко вскочил на ноги… И ошеломленно замотал головой. На лугу-то никого не было. Никого и ничего!

Нет, ну вот – таволга примятая, одуванчики, клевер… Листочки медвежьи ушки еще не выпрямились, так и оставались примятыми. Значит, кто-то же здесь валялся – и совсем недавно. Да сотник своими глазами видел… И где ж?

– Стой, кто идет! – резко выкрикнули из разросшегося неподалеку березняка.

И тут же:

– Стой! Стрелять буду!

Совершенно с другой стороны, из густых кустов черной смородины последовал окрик!

Ну и хитрованы, однако! Однако как так? Как так-то?

– Ладога! – послушно отозвался Михайла.

– Полоцк! Доброго здравия, господин сотник.

– Так… По очереди – ко мне. Шаго-ом… арш!

Первым подошел прятавшийся в смородине плечистый парень с круглым простоватым лицом:

– Младший урядник Мекша по вашему приказанию явился!

Все как положено. Короткая кольчужка, увесистая, утыканная гвоздями дубинка, закинутый за плечо арбалет. Нож в сафьяновых ножнах, толок вместо тесака – изогнутая половецкая сабля. Уставом допускалось и такое…

Ах, как кольчуга-то блестит – глазам больно! А впрочем… что это там в кольчужном-то нарукавнике? Прям горит золотом… Так и верно же – золото! Ах, прохиндеи…

– Кто это тут в траве недавно валялся? – Михайла напустил на себя подобающую случаю строгость. – Случайно, не вы?

– Что вы, господин сотник! Мы – да в траве? Как можно! В наряде же!

Вот ведь, еще и издевается, собака! Как будто Миша своими глазами не видел!

– Да я ж вас… Да собственными очами…

– Показалось вам, господин сотник. Голову, может, напекло – жарко ведь…

– Ах, показалось? Ах, напекло? А трава-то примята почто?

– Так это… кабаны! Валялись с утра, заразы!

Нет, хоть в глаза брызги! Божья роса… Уставился честнейшим взглядом, врет в лицо начальству, нисколько при этом не стесняясь!

Ну-у… где-то, в какой-то мере – тоже молодец. Так врать, не краснея – недюжинный навык и умение требуется. Тоже в своем роде искусство. Для разведки или шпионства какого – самое оно то…

Ладненько. Посмотрим, как второй…

– Свободен, младший урядник Мекша. Напарника ко мне!

Напарничек – высоченный, худой, нескладный – с длинными волосами-патлами, напомнил Михаилу какого-то хиппи. Ему б магнитофон, клеши и группу «Шокинг блю» – «Шизгара-а!!!»

С этим сотник начал не сначала – с середины!

– Вы зачем в кольчугу золотые нитки вплели?

– Дак это… для вящего благолепия, господин сотник!

Для благолепия, ага… Этот дылда тоже, похоже, за словом в карман не лезет. Две пары в сапоге!

Ладно…

– Дружок твой, урядник, рассказал, как вы здорово от меня спрятались…

– Мы, господин сотник, не прячемся. Мы службу несем!

И этот – нахал!

Службу они несут… Еще скажи – с достоинством и честью!

– Добро! Свободен… пока…

Парень проворно скрылся в зарослях. Однако ловкий! И высокий рост не помеха.

Однако как же они…

Сотник спинным мозгом чувствовал – как-то его обхитрили. Обманули, объегорили, на кривой кобыле объехали! Хорошо хоть – не корысти ради… И ведь так и не признались! Правда, еще толком-то разговора и не было – можно ведь и пожестче… Можно – да нужно ли? Как любил говаривать в прошлой, той, жизни один знакомый отставной подполковник: «Признаются только дураки!»

Да уж, наезжать на этих оглоедов, пожалуй, не нужно. А вот вывести на чистую воду…

Отойдя к лесу, Миша уселся в тени и задумался… Как-то ведь его заметили! Кто-то подал знак? Так некому… Тогда, значит – ловушки, всякие там колокольчики, ниточки, растяжки…

Ага, ага! Это уже теплее!

А ну-ка, пройтись… Может, и найдутся ниточки… В самом прямом смысле слова!

Сотник обшарил всю поляну, весь прилегающий луг – можно сказать, на карачках обползал. И – ни одной ниточки. Ни одной… Одна рассыпанная крупа… Ну а вон крупинки – пшено… Явно из пайка. Рассыпали, ротозеи…

Стоп! А если – не ротозеи? Если специально рассыпали… Ну, точно – пшено! Птицы! То-то они и распелись… запорхали… Ну, молодцы хитрованы, ничего не скажешь! Смекалку проявили – приманили-прикормили птиц… Те и вспорхнули, встревожились, когда чужого почуяли!

– Младший урядник Мекша! Ко мне!

Колыхнулись кусты.

– Господин сотник. Младший урядник…

– Вольно, урядник… Значит, пшеном птичек прикормили?

– Ячменем, господин сотник… ой…

– Значит, так! – усмехнулся Михайла. – Наказывать вас не буду. Наоборот – за смекалку хвалю. Но! Завтра ж проведете мастер-класс для всех наших!

– Что проведем?

– Покажете, как птиц приманить-приручить… Да что куда бросать, сыпать…

Юный Лудислав из семейства Коневых – коренных, между прочим, ратнинцев – и впрямь выглядел не шибко-то презентабельно. Щупленький, небольшого росточка – любая кольчужка велика, – да и на вид ну совсем еще ребенок – дите дитем. Белобрысые лохмы, круглое лицо, нос курносый и детский, вечно восторженный взгляд. Никак не скажешь, что четырнадцатое лето пошло. Да и насчет силы… так себе… Однако ж не силой Лудислав брал – ловкостью, умом и упорством, о том Лана, как наставница в лучной стрельбе, очень даже хорошо знала.

Ну, конечно, лучники в Младшей страже все были те еще! Это ж надо с самого раннего детства тренироваться, определенные мускулы развивать. Однако же что могла, наставница Лана делала – ставила всем руки, учила основам стрельбы и разным хитрым приемам лучного боя. Не такая уж и легкая премудрость – осваивали ее далеко не все. Лудислав вот – освоил…

Лудислава и отрезанную голову Преслава похоронили здесь же, на мысу. Михайла сказал пару слов, Ермил прочел молитвы, девы даже всплакнули – все как полагается. Никто не обещал отомстить – уже отомстили, и очень даже не худо, старым богам понравилось бы.

Разбойничью ладью хотели было сжечь или утопить, но сотник все же приказал оставить ее здесь – авось кому-нибудь да сгодится. Серебро и остатки добычи поделили как полагается: треть – сотнику, две трети – на всех. Не забыли и о погибших – семьям.

По пути домой Миша устроил разбор полетов. Спрашивал, думал, анализировал. Почему так произошло? В чем причины гибели парней и пленения Ланы? Как избежать подобного в будущем?

– Мы увидели их за плесом, – пустив коня рядом, рассказывала половчанка. – Лудьку я послала предупредить. Сама ж по бережку пробиралась. Гляжу: тати на плесе пристали, выволокли из ладьи бывшую мою хозяйку… стали творить разные мерзости, потом отстали – ладьей занялись, разложили костер… Я и подумала – помогу вдове убежать! Была б кругом степь – убежали бы, скрылись – днем с огнем не найти. А с лесом-то я плохо… В лесу-то они нас и взяли… Лес! Там другие боги. Другие духи… Не как в степи! Нет воли – и Великий Тенгри не помогает.

Дева поникла головою и тяжко вздохнула. По сути – призналась в своей самонадеянности.

Все ясно – типичная ошибка планирования – без учета некоторых важных факторов, в данном случае – окружающей местности. Как говорится – гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

– Что ж, Лана, будешь тренироваться в лесу! – выслушав, резюмировал сотник. – У наставника Миронега. Что поделать, степи-то у нас нет, все леса да болота. Одно слово – дрягва.

Девчонка уныло кивнула:

– Есть, господин сотник. Похоже, и вправду – надо.

– Что скажешь о Лудьке? – чуть погодя спросил Михаил. – Как его пленили – видала?

– Нет, – половчанка дернула шеей. – Но думаю, в ватажке был кто-то местный. Или не первый раз здесь. Слишком все хорошо знали.

– Понятно… – погладив по гриве коня, угрюмо согласился сотник. – Полагаю, и с Преславом так же вышло. И виноват во всем – я!

– Да почему ж ты, господин?

– Насчет того, что места они здешние знают – должен был сообразить. Слишком уж уверенно плыли. И про волок заброшенный знали, и где коней продать…

Миша снова вздохнул:

– Осторожней надо было б. А мы – как в омут! Все быстрее, с нахрапа – резко! На удар – вот ответ… Тотчас же! Иногда это и хорошо… а ныне – вон оно как вышло. Двоих убитыми потеряли, еще раненые… хорошо хоть, легко…

– Могли и больше!

– Могли.

– Зато потом действовали славно! – смуглое личико степной красотки озарила улыбка – та самая, с кривоватыми зубками, обаятельная, непосредственная, детская… – Господин… А как ты узнал, что наши вот-вот появятся?

– Я знаю Ермила, – улыбнулся сотник. – Многому его лично учил. И знал, что нас ищут. Ну, ты бы сама-то не постаралась явиться на вопли? Хотя бы из любопытства – посмотреть… Вот и Ермил… А дальше уж – дело расчета и техники. Разбойники, к слову, тоже оказались самонадеянны – и весьма. Привыкли, что здесь для них никакой опасности нету. И поплатились.

– И поделом! – дернув шеей, Лана придержала коня…

По возвращении в Ратное Миша выкупался с дороги в реке и, едва обсохнув, отправился к возлюбленной, к Юльке. Давненько уже не навещал! И оттого чувствовал какой-то стыд, неловкость… Все какие-то дела навалились – действительно важные, но Юлька – это ведь тоже важно!

Вспыхнувшая когда-то в душе Миши любовь со временем не угасала, а наоборот – разгоралась, несмотря на то, что физической близости с Юлькой у него так еще и не случилось – томные лобзанья не в счет. Несмотря… А может быть, именно поэтому? Миша понимал – его возлюбленная не простая девушка – лекарка, знахарка, ведьма – та, кто ведает многое, и не должна променять свои знания на какую-то там любовь. Лекарки издавна жили одни, рожая дочерей… от кого – знали сами или просили найти… Просили таких же знахарок… Этакий вот чисто биологический подход к воспроизводству… Евгеника!

С другой стороны, не эта ли – пусть вынужденная – скромность так привлекала Мишу? Ведь этим Юлька была похоже на девушек времен молодости Михаила – той молодости, шестидесятых годов. Скромницы комсомолочки до свадьбы – ни-ни! Да, были в те года и такие, и много… да почти все! И вовсе не ханжество то было – мораль.

После трагической смерти матери, старой лекарки Настены, Юля с головой ударилась в работу, словно бы искала там забвения. С раннего утра отправлялась собирать лечебные травы, варила зелья, лечила, советовала, да и в Михайловском городке дел хватало – в Младшей страже вечно случались то вывихи, то переломы, а уж о ссадинах и синяках и говорить нечего, с такой мелочью к лекарке не обращались, хватало и прочего.

Эх… соскучился уже! По глазам ее, по нежным рукам, по губам… таким сладким… Даже по язвительным замечаниям, типа: ты что это, не переодевшись, приперся?

Ехать! Скорей ехать!

– Коня мне! – сотник распахнул дверь…

К вечеру явились Мекша с Федулом. Как и обещали. Выбрались без лишнего шума из чащи, ведя коней под узды и с осторожностью обходя поваленные ветром деревья. Вышли, покосились на занимающихся борьбой девчонок. Те, в узких мужских штанах и рубахах, махали ногами чуть в отдалении… Свободные от нарядов отроки глазели да восхищенно цокали языками. Девчонки не стеснялись. Пущай себе смотрят!

Вот и Мекша с Федулом…

– Ну, чего встали-то? – сотник заметил «хитрецов» еще издали, подошел, не чинясь. – И долго я доклада ждать буду?

Парни переглянулись…

– Ой!

– Разрешите доложить, господин сотник? – бросив узду, вытянулся Мекша, в этой парочке – главный. Конь его никуда не ушел, послушно прядал ушами рядом, пощипывая траву.

– Докладывай уже, – Михайла устало махнул рукою. – Только не говори, что зря смотались.

– На капище нет никого, – Мекша повел широким плечом и усмехнулся. – Одначе… кой-что нашли…

С этими словами, урядник вытащил из поясной сумы… желтенькие стеклянные осколки.

– Браслетик! – тут же опознал сотник.

Воин кивнул:

– Такой у Звениславы был… и у Ярки…

– И еще – у кучи младых дев! – подойдя, не преминула заметить Добровоя.

Лана тоже подошла, фыркнула:

– Браслетик такой на пристани не так давно на два куриных яйца меняли.

– Да ладно – на два?! – разжигая костер, обернулся юный Кирьян. – А я полдюжины отдал! Что же, выходит, обманули меня?

– Выходит, обманули, – весело прищурился Гастя – Доброгаст, – вешая над костерком котелок с водою. – Тютя ты, Кирьяне!

– Сам ты тютя! Я вот сейчас…

– А ну – цыц! – в назревающую ссору тут же вмешался Велька. – Кому говорю – отставить!

Миша спрятал улыбку – все правильно. Дело десятника – приглядывать за дисциплиной…

Вдруг подумалось – давно ли сам Велимудр был таким, как эти первогодки, Кирьян и Гастя… как Глузд. Такой же шебутной, суетливый, рассеянный… Конечно, и сейчас что-то подобное проглядывало, но не так часто, как раньше. Повзрослел Велька, стал куда как серьезней – да и при должности. Все ж куда ни кинь – десятник! Не только за себя, но и за других ответственный.

– Так! – сотник обвел притихших парней внимательным взглядом. Глянул и на девчонок…

Все застыли в немом ожидании, знали, словом «так» Михайла Фролыч обычно предварял что-то важное.

Так и правильно – куда уж важней-то?

– Вопрос! Как поступим с находкой? Проигнорируем или… возьмем в оборот?

– Господин сотник… – чуть помолчав, поднял глаза Доброгаст. – А что такое…

Докончить не успел – тут же получил подзатыльник от Мекши:

– Что, самому, что ль, не ясно?

Ну, правильно, что такое «игнорировать» – по контексту вполне можно было и догадаться. Что все и сделали… даже вот – Гастя. Только на Мекшу обиженно оглянулся да что-то про себя пробурчал.

Усевшись в кружок у костра, все высказались по очереди. Десятник Велимудр, Мекша с Федулом, Доброгаст, Кирьян… девчонки… Глузд с Реготой Сивковым несли службу, караулили на тайном посту. Смеркалось уже, скоро и ночь.

Снова еще раз выслушали разведку – Мекшу с Федулом. Где именно осколки нашли, да что там еще поблизости имелось.

– На развилке нашли, у бурелома, – не выказывая недовольства, еще раз пояснил Мекша. – Там болотце обойти надо – две тропки. И малинник недалеко – как раз можно бы срезать. Ну, путь через бурелом спрямить… Девки-то ловкие – управились… А вот браслетик, видать, зацепился.

– А из земель Журавля девки не могли прийти? – вполне резонно задался вопросом Кирьян. – Браслетиков-то таких желтеньких – полным-полно!

– Могли, – дылда Федул тоже вступил в беседу – Запросто! Им тут не то что совсем рядом, но… недалече будет.

– Однако могли и наши… – тряхнув рыжей челкой, заметил Велимудр.

Федул спокойно кивнул:

– Могли-и-и… Но там мы следов не заметили – урочище, буреломы. А капище кто-то совсем развалил. Все идолы повалены, иные сожжены.

– Так это – «журавли», – вдруг засмеялась Лана. – Костомара-вдова сказала – Глеб, староста новый, давно уже с идолищами погаными разобраться грозился!

– Как бы они с ним не разобрались, – помешивая кипящее в котле варево, прошептал про себя Гастя. Тихо так прошептал…

Да сотник услышал…

Услышал и среагировал! А как же, не дело это, когда воины кого-то там побаиваются… пусть даже и старых богов! Не дело это. Не дело!

– Что, что ты там сказал, Доброгаст?

– Так, господин сотник, говорю – со старыми богами осторожнее надоть.

– А вот это, пожалуй, правильно, – вслух рассудил Михаил. – Богов старых сила не только в них самих, но и в людях. Сильны язычники – сильны и их боги. Сильны боги – сильны язычники. Так-то!

– Верно все, господин сотник, – рыжий десятник Велимудр тоже внес свою лепту. – Вот, после мора великого, оскудела Нинеина весь, ослабела и сама волхва Нинея… А с нею и Велес ослаб! И кто теперь ему жертвы приносит? Только сама боярыня со людищи… Красава вот, к слову сказать… Заневестилась совсем дева…

Миша едва заметно вздохнул – знал, как сохла по нему юная наследница Нинеи. Не только он сам знал – знала и Юлька…

Словно отгоняя навязчивое видение, сотник тряхнул головой:

– Ну, так что, други? Завтра все же к капищу двинем…

– Тако и да! – одобрительно закивали все. – Не рассыплемся, проверим. Опять же – браслетик, ага… Пусть и «журавлевы» девы были… А может, они наших видали?

Тут Миша поступил весьма хитро, как когда-то делал Леонид Ильич Брежнев, еще в середине шестидесятых, когда только-только пришел к власти. При принятии какого-либо решения, всегда самолично обзванивал всех первых секретарей, а на заседаниях Политбюро – сперва выслушивал всех, а потом уже высказывал свое решение… обычно – то, что устраивало большинство. Вот и заработал себе славу мудрого и спокойного руководителя… это уж потом там совсем другая слава пошла…

Старое языческое святилище располагалось на пологом холме, густо поросшем смешанным лесом. Не так-то и просто оказалось подобраться к нему! Еле заметную тропу то и дело преграждали овраги да буреломы, что и говорить – то еще урочище, ходить – ноги ломать! Впрочем, ходили… Открытые-то язычники в эту пору в здешних местах редки были – все ж город рядом, Туров, а вот двоеверы – это да. Это каждый второй, не считая каждого первого. Ежели у кого в беде Иисус не помогает или, там, как-то медленно после молитвы дела идут – так не грех и на капище… Курочку в жертву принести, а лучше – черного либо белого петуха. Еще поговаривали, будто Журавлевы люди там свадьбы скрепляли. Чтоб семья крепче была, хорошо б на крови замес сделать… А для такого дела – желательно чужака найти… Вот и подстерегали перед свадьбами – никаких разбойников-татей не надо! До чего дело дошло, на Журавлиных язычников самому князю пожаловались, в Туров. Мол, пропадают людишки, а слуги идут – гнусные. Не одна жалоба была, и даже не десять… Вот и повелел князь самые строгие меры принять – а староста Глеб исполнил, приказал повалить все идолы к чертям собачьим да сжечь! Чтоб неповадно…

Теперь вот и не ясно было, какому богу – или богам – тут приносили жертвы, кого славили, кому угождали, кого боялись…

– Яриле, знамо дело, – привязывая коня, со знанием дела пояснил Велимудр. – Нинея как-то давненько обмолвилась – я слышал… Ярилу, мол, больше любят, чем Велеса, больше привечают.

– Это потому что Велес – черный бог! – Добровоя уверенно покивала. – Бог всякой нечисти загробной. А Ярила – бог светлый, солнышко! Солнышко все любят.

– Так Яриле, значит, человеческих жертв не приносили? – пробираясь по склону холма, уточнил сотник. – Раз уж он светлый да добрый…

Девушка повела плечом:

– Почему не приносили? Приносили. Это ж не от богов зависит – от людей.

Миша покачал головой: молодец, девочка! Верно подметила: не от богов все идет – от людей. Богами лишь прикрываются…

Сильно запахло гарью. На небольшой, явно рукотворной, полянке на вершине холма, тут и там валялись поверженные идолы. Полусожженные, срубленные без всякого почтения, оставленные, брошенные гнить, они с укоризной смотрели на путников едва намеченными глазами. Тут все было едва намечено – рот, борода, глаза… Одна черта – один удар топором… Дело не в идолах, а в том, кто стоит за каждым из них… Впрочем, ни от каких богов ответка Журавлиному старосте Глебу покуда не прилетала. Иначе б знали уже – все ж соседи.

Было раннее утро – вышли-то засветло. В оврагах, за буреломами, все еще струился густой туман, а вершины высоких сосен уже золотились первыми лучиками солнца. В высокой траве таяла на глазах роса, пели первые птицы, кажется, малиновки… или жаворонки… Нет! Пеночка – да… Вот вроде невзрачная совсем птичка, а как выводит – слушал бы и слушал…

Чуть ниже по склону пеночке вторил соловей, а еще дальше – жаворонки… и еще какие-то птицы пели… и даже такие, коих здесь, в лесной глухомани, и быть-то не должно!

Или – послышалось?

Миша навострил уши…

Да нет! Не послышалось. Отнюдь! Так и есть…

– Парни, вы тоже слышали?

– Петухи, господин сотник! – важно изрек Глузд. – Утро же – солнышко. Видать, деревня какая-то рядом.

– Нет тут поблизости никакой деревни, – Добровоя резко собралась, подобралась, сняв с плеча арбалет… Глянула искоса на сотника – заряжать иль еще погодить малость?

Петухи… Три черных петуха!

Для чего-то же их похитили… Кто-то…

– Заряжай! – хрипловатым шепотком скомандовал Михайла. – Рассредоточились… Затаились. Без моей команды – ни звука, ни выстрела!

– Есть, господин сотник!

Здесь же и спрятались, рассредоточились, укрылись в кустах можжевельника, в овражке, в зарослях черной смородины и малины. Отошли уже ягоды… жаль…

Ждали недолго. Не прошло и пяти минут, как за деревьями, на тропинке послышались чьи-то голоса… а вот уже и показались трое парней – худосочные, лохматые, в рванине. Один – чуть постарше других, с сивою бороденкою, в лыковых лаптях. Двое других – вообще босые, и как только не поранили ноги?

А ведь не поранили, да как ловко шли – ни один сучок под ногами не хрустнул, ни одна веточка не шелохнулась. Не всякий умеет так вот ходить – только лесной житель, охотник.

Охотники – так должны в прибытке жить! Что же эти-то? Нестриженые все, босые, в сермягах… У каждого за плечами – берестяной короб.

Чужаки! Вот они кто… Беглые холопы – изгои! Ну да, этим лишь бы к кому за помощью… Не помогла церковь, поможет Ярило! Только петухов надо в жертву… Или – не только петухов? А вот тут Добровоя права – это уже от людей зависит.

Чу!

В коробе на спине бородатого кукарекнул петух! Вот оно… ага…

– От, тут и место, – хмыкнув, старший осторожно снял короб, поставил наземь в траву, рядом с опрокинутым богом.

Остальные тут же последовали его примеру, затравленно огляделись:

– А что, брат Белослав, тут ведь святилище было? – один из молодых испытующе глянул на старшего.

Тот приосанился, тряхнул головой:

– Было… И посейчас есть! Токмо поругано, обесчещено… А мы честь ему поправим! Кровью!

– Тако, брате! – разом закивали язычники. – Тако!

Повинуясь знаку старшого, парни вытащили из коробов петухов – больших, черных!

И не лень же было тащить! Да еще живыми… Ну, захочешь сделать приятное божеству – еще и не такое притащишь… и не только петухов… А дев они, видно, припасли напоследок… Спрятали где-то, связали… Проследить бы, да… больно уж эти парни ловки! Ишь как ходят, как по сторонам зыркают… словно звери!

Старшой, похоже, что-то почуял – словно дикий тур раздраконил ноздри, вдохнул…

– Взять! – коротко приказал сотник.

Выскочили из засады отроки и девы! Полетели арканы! Малолетки попались сразу, а вот старшой увернулся было, бросился зигзагами прочь… Миша лично поразил его арбалетной стрелой. В левую ногу – как раз под сухожилие…

Беглец на бегу кувырнулся, покатился в овражек… Там его и взяли.

Всех пойманных или, как тогда говорили – «има-тых» – выстроили у леса, петухов же сунули обратно в корзины. Надо ведь вернуть хозяевам!

Связанные по рукам парни зло косились на ратников и шепотом переругивались:

– Говорил же – следы! А ты…

– А что я? Что я-то? Сами не заметили – а я виноват?

– Так-с, господа язычники! – важно потирая руки, Михайла прервал ругань. – Быстро отвечаем – где девы?

– Что еще за девы? – дернул жиденькой бороденкою Белослав. – Не знаем мы никаких девок.

– А петухов где украли?

– Нигде мы ничего не крали. Наши это петухи!

Несмотря ни на что, пленники вели себя нагло и вызывающе, совершенно ничего и никого не боясь!

Миша прекрасно понимал почему. Они же язычники! На все воля богов… Смерть? Пытки? Так что же… А умереть во славу Ярилы? Так это ж самая сладкая смерть! Что может быть лучше?

– Бэсподин сотник… – подошел позади Велимудр. – При них кой-что отыскали… Две серебряхи ромейские, два ножа… третий, говорят, потеряли… И… вот еще что…

Сунув руку за пазуху, десятник хмыкнул и вытащил наружу… синий стеклянный браслетик!

– У Маши пропавшей такой был… Ишь, позарились, гады!

Покончив с Зевотой, сотник приказал седлать лошадей – навестить вдову Костомару. С собою он прихватил дюжину воинов и Добровою – та вела жизнь свободной охотницы и делала что хотела, без всякой оглядки на старшака, Егора Унятина, давно уже махнувшего рукой на своенравную девчонку. Да и что сказать – от всех приключений Войши в роду Унятиных пока что имелись только прибытки – серебришко, кое-какие трофеи, а главное – доброе расположение господина сотника, человека в Ратном не последнего. Своеземец Егор Унятин был человеком далеко не глупым, все это прекрасно понимал и вполне трезво оценивал. А когда кое-кто в роду посмел заикнуться «о неподобающем поведении девицы» – тут же заткнул наглецу рот. Мнение же иных ратнинцев, конечно, тоже было важным, но… не важнее расположения сотника. Да и вообще, род Лисовиных в Ратном всем и рулил!

– Ратники построены, господин сотник! – заглянув в дверь, доложил десятник Ермил. – Щиты и тяжелое вооружение прикажешь брать?

– Прикажу брать, – Михайла озабоченно кивнул.

– Есть! Только это… ратники еще в тяжелом не справны…

Черт его знает, может, и дюжины против такого же количества лиходеев – мало! Может, еще кого взять? Мало ли…

– Вот еще, Ермиле… Еще возьмешь с собой Реготу Сивкова, Глузда… и Федула с Мекшой. Эти пусть вооружатся, как следует! Да… и наставницу Лану покличь. Пусть все занятия отменит.

И половчанка пригодится, а как же! Девчонка из лука бьет – как дышит. Ну и в пытках толк знает… А мало ли? Все правильно – это в той, прошлой, жизни женщин почему-то слабым полом именовали. Здесь – все сильные! А Войша с Ланой – особенно…

– Да! Кто из десятников ныне свободен?

– Так из десятников – никого, – тряхнув темною челкой, Ермил задумчиво поморгал. – Ну, и Демьян-полусотник…

– О! Как раз он-то мне и надобен. Не в службу, а в дружбу – покличь!

Демьяна Миша послал к «журавлям», к старосте Глебу. Все как полагается – с нарядной свитой на быстрых конях, с подарками. Так сказать – полуофициальный визит вежливости. От Демьяна требовалось добраться до Глеба как можно скорее, и – самое главное – предупредить, что Михайла-сотник собирается проведать Костомару-вдову. Известить, как того требовали правила приличия – Костомара-то на «журавлиных» землях жила… правда, пока что было еще не очень понятно, кому князь туровский Вячеслав пожалует земли сгинувшего боярина Журавля – ведь единственный-то наследник, юный боярич Юрий, погиб еще с год назад. Так пока толком и не решилось, кому земли – Глебу или прежнему старосте – Торону? Последний активно интриговал и как раз сейчас отправился в Туров… что выходило вовсе не худо для Мишиного визита.

Несмотря на давно сформировавшуюся привычку вставать с солнышком (в ту эпоху все так вставали), в этот раз Михайла, верно, проспал бы до обеда или уж по крайней мере часов до десяти…

Кабы не разбудили!

Стукнули в дверь…

– Господин сотник! Эй-хей, господине!

Миша едва продрал глаза, потянулся:

– А, это ты, Илья… Что-то стряслось?

– Стряслось, господине! Полонянника в порубе мертвым нашли.

– Какого еще…

– Ну, того, лиходея… Кажется, Митьшей звать.

Сон с сотника словно рукой сняло!

– Митьшу? Мертвым? А ну-ка, живо!

Быстро одевшись, Михайла выбежал из горницы, и, пробежав по еще пустынному двору, завернул к порубу У открытой двери беспомощно топтались стражи – лупоглазый отрок-первогодок и с ним начальник караула – Глузд.

– Разрешите доложить. Господин сотник! – вытянулся Глузд. – Пошел проверять и…

– А-а, – махнув рукой, Миша быстро спустился в подвал. Позади поспешали стражи. – Надеюсь, ничего тут не трогали?

– Нет, господине! Сразу к тебе.

Был, наверное, седьмой час утра или что-то около. Не то чтобы яркий рассвет – но светало. За рекою, дальним лесом, алела утренняя заря, но солнце еще не встало, еще вот-вот… Тишина стояла мертвая, даже птицы не пели – все ждали солнышка. В воздухе чувствовалась не то чтоб прохлада, скорее, промозглость, осенняя, мерзкая – в такое-то время и ощущалось, что уже – сентябрь. Пролетело лето… И хотя к полудню наступала почти что летняя жара, ночи-то стояли холодные, правда, до заморозков пока что не доходило. Не принесло бы дождей! Нехорошо бы – на ярмарке-то…

Пленник лежал на спине, на брошенной на пол соломе, раскинув в стороны руки… если б не распахнутые глаза да не искаженное гримасой лицо – словно бы спал.

И – никаких следов! По крайней мере, на первый взгляд.

Миша нагнулся: шея вроде бы целая… А вот изо рта запах… едва уловимый, и не сказать, чтоб неприятный, только… необычный, что ли… Для данной ситуации необычный. На лугу обычно так пахнет, что ли…

– Глянько, господине – в руке…

– Вижу…

В правой руке убитого был зажат – при жизни был зажат – кусок белого хлеба…

– С обеда, видать, припрятал… – прошептал позади Глузд. – Что же он – подавился, что ли?

А ведь похоже, что так! Но похоже – не значит, что именно так все и случилось. Может быть, и не так… Миша всегда во всем сомневался и знал, что все – даже, казалось бы, само собой разумеющееся – нужно тщательнейшим образом проверять. Особенно – в таком вот деле.

Подавился… это было бы слишком просто. Хотя – почему бы и нет? Всякое в жизни случается, чем черт не шутит, когда Бог спит? Так, может быть, незачем искать черную кошку там, где ее нет?

Однако…

Хлеб… Кусок как кусок – от каравая… Не слишком и черствый еще… можно сказать – свеженький.

– Глузд! – отломив кусочек, сотник протянул его отроку. – Лети к матушке своей, тетушке Плаве – она ж встает рано… Спросишь – ее ли хлеб? Такой ли у нас выпекали?

– Есть!

Вытянувшись, парнишка со всех ног бросился исполнять приказание – только его и видели!

Михайла же повернулся к часовому:

– Ты у нас кто?

– Микита Хрустов, господин сотник. Сын Хруста Медведева, что погиб…

– Помню, помню… батюшку твоего… – перебил Миша. – Так ты ничего не видел?

– Ни единой души, господин сотник! – пацан истово перекрестился.

Похоже, не врет. Но – «не видел» не значит, что никого не было. Мог ведь и не углядеть.

Сотник прекрасно себе представлял организацию караульной службы в Михайловском городке, сам ведь ее и организовывал, на основе армейского Устава гарнизонной и караульной службы…

Часовые внутреннего двора менялись каждые два часа… значит, помимо этого вот Микиты еще было двое. Плюс начальник караула – он же и разводящий – Глузд. Воротные часовые и стражники на башнях уже относились к другому караулу – внешнему, и их тоже нужно было тщательно допросить. Пока же с этим…

– Значит, Микита, в поруб ты заглянул по службе?

– Так точно, господин сотник. Как и предписано Уставом. Перед сменой караула проверял… вместе с господином урядником.

Караул сменялся… да вот-вот уже и должен бы! Значит, правильно все… Что же такое случилось ночью? Ладно… пока посмотрим здесь… Заодно – салаг поучим.

– Итак, ратник Микита… Давай, описывай все, что здесь видишь. Слева направо. Кратко, но по существу, ни одной мелочи не упуская.

Да сложно было бы упустить – подпол как подпол, или лучше сказать – подклеть по размеру сруба: аршинов десять на пять – семь на три с половиной метра. Пол земляной, на полу – солома, ну и пара окошек для циркуляции воздуха – чтоб сруб снизу не гнил, проветривался, маленькие – вот уж точно, только кошке и пролезть.

– И передать что-нить можно, – заключил отрок.

Вот это он в тему – передать… Только ведь для того часовой тут и поставлен! Для того и караул…

Чем же это пахнет-то? И запах такой… терпкий…

– А солома-то рыхлена, – приметливый парень указал рукой. – Ровно тут дрались… Аль непотребство какое учиняли… Но ведь не было никого!

– И ты ничего подозрительного не видел?

– Не видал, господин сотник. Вот ей-богу не видал!

– А сменщики твои?

– Так и они, если б что заметили – доложили б.

Тоже верно. Однако и сменщиков нужно спросить… Впрочем, нужно ли? Нужно! Крепкие молодые парни просто так, в один миг, не умирают! Этот народ вообще на тот свет не торопится.

Эх, жаль, собак на внутренний двор не выпускали, у ворот держали, на цепи. Ну, так попробуй выпусти – народу в городке много, живо кого покусают, враз!

Караульный маршрут внутренней стражи пролегал по всему двору, вокруг хором, дальше мимо конюшни и летней кухни – по заднедворью, к амбарам, порубу, и снова – к хоромам. На все про все – минут десять, вряд ли больше. Ловкому человеку достаточно… Но если считать, что узника отравили, то черт побери – ка-ак? Шприцы не изобретены еще… Насильно, что ли, яд в глотку заливали? Или… или знакомый кто? Но тогда всех кругом подозревать можно! Правда, основания для подозрений пока что какие-то зыбкие…

Пока то да се, вернулся и Глузд:

– Осмелюсь доложить, господин сотник! Не наш хлеб. Матушка сказала – мы такого хлеба не печем. Тут овес немножко добавлен… Лодейщики такой пекут иногда. И у нас, на пристани, в гостевом доме. Там посейчас народищу – у-у-у! Чистого-то жита на всех и не хватает. А у нас все как надо, вот!

– Та-ак… – Михайла покачал головой и тут же приказал Глузду после смены привести в горницу весь караул.

Как-то ведь попал в узилище чужой хлеб! Может, он и был отравлен?

– И вот еще что, Глузде… Съезди, покличь-ка сюда лекарку Юлию. Скажи, дело тайное и о-очень срочное! Без нее – никак.

Выпроводив караульных, сотник еще раз самолично осмотрел поруб, а заодно и труп. Принюхался – ну точно, запах… еле уловимый, терпкий… И рубаха в грязных коричневых пятнах… так это понятно – кровь запеклась, еще с битвы…

Юлька явилась неожиданно быстро, встала в проходе, заглянула:

– Звал, Миш?

Вся такая красивая, стройненькая, в синей «рабочей» запоне и белой полотняной рубахе с вышивкой-оберегом. Волосы – не в косу заплетены, просто перетянуты узорчатой лентой, так что сразу видать – не простая дева, ох не простая! Еще и корзинка со снадобьями в руке…

Михайла улыбнулся:

– Звал! Так видеть тебя славно… Просто как солнышко!

Девушка улыбнулась – каждой приятно, когда тебя с солнышком сравнивают.

– Я как раз к вашим шла, ссадины маслом смазать. А тут – Глузд! Налетел, словно коршун – беги, говорит, скорей. Я и… И что такое случилось-то? Ты, вижу, цел…

– Пленник у нас умер, – взяв девчонку за руку, Миша осторожно провел ее в подвал. – Эвон… Только об этом пока – тсс!

– Понимаю, не дура… – сухо кивнула Юлия. – Мне осмотреть?

– Хотелось бы… Знаешь, чтоб не думать-гадать. Если сможешь, скажи только – сам он… или…

– Или! – поджав губы, лекарка склонилась над трупом. – Солома разбросана… видать – судороги… А тут вон и земля – ногтями… Кричать уже не мог – яда много, подействовал быстро, почти сразу… Думаю – волчий корень… или болиголов. Хотя… – Юлька принюхалась, даже, не побрезговав, залезла пальцами покойнику в рот. – Запах, запах… чувствуешь, терпкий такой… Нет, не волчий корень… и не болиголов… Дурман это – вот что! Цветочки такие беленькие… Там все ядовитое – и цветки, и листья, и корень… Действует быстро – в воде можно развести. И отравили его… где-то после полуночи…

– В воде… В пиве, в бражке… – задумался Михаил.

– Да хоть в медовухе!

– В медовухе… – сотник неожиданно хохотнул. – Теперь ясно как… Что ж, будем искать – кто угостил…

– Все у тебя? – выпрямилась девчонка. – А то пора бы уже… Еще дома меня один дожидается. Приблуда скоморошья – половчонок. Хромает – ногу где-то повредил…

Все?

– Нет! Не все…

Взяв возлюбленную за руку, Миша с жаром поцеловал ее в губы! Юлька не отстранилась, наоборот, поддалась, и поцелуй вышел долгий, тягучий, страстный…

Вот только прервали, жаль…

– Господин сотник! – спустился в подвал Глузд. – Что с покойником делать? Убрать?

– Пусть пока здесь… А ночью тихонько вынести да закопать.

Может, пустить слух, что Митьша жив остался? Вдруг да убийца еще раз придет, тут-то его и… Ладно. Посмотрим, как оно все выйдет.

Проводив Юльку до казарм, молодой человек поднялся в горницу – думать. Ибо ситуация того требовала – с наскоку не решить.

Вот и думал Мишаня, прохаживаясь, как обычно, вокруг стола, благо лавок в горнице не имелось – простор, ходи – не хочу! Ходил Миша, сам с собой разговаривал:

– Ну, что скажете, сэр Майкл? Прикажете всех своих подозревать? Всех, кто оставался ночью в хоромах? Челядь, стража, еще некоторые писцы…

Однако Митьша-то здесь – чужак! И что же, вот так ночью кто-то незнакомый предложил ему выпить-закусить… протянул через окошко баклажку, краюшку хлеба… А лиходей и не отказался, не заподозрил ничего! Спасибо, мол, добрый человек… Ох, не такой простой этот Митьша, недаром атаман его для связи использовал, для вербовки – а это дело сложное, недюжинного ума да хитрости требующее. И еще – коварства. И что же, такой человек… и повелся? Так выпить захотелось, аж прям никак! Посреди ночи… с незнакомцем тутошним…

А что, если то был вовсе не незнакомец, а вовсе даже наоборот? Очень даже знакомый… сообщник! Пришел, подбодрил, угостил… да еще и обещал в самом скором времени вытащить…

Кому это надо – чужака-разбойника убивать? Тому, кто боится. Боится, что тот может узнать, опознать… Атаман! Игнат! Прожженный убийца и гнус, каких мало, нелюдь в шлеме с черной «личиной»… Что же, выходит, он смог пробраться на двор? Как? Каким образом?

Впрочем, охрана-то заточена на нападение, так сказать, крупных воинских контингентов. Одного человечка вполне могли и проворонить, тем более – ночью. Хотя тогда как он-то сориентировался в темноте?

А почему в темноте-то, сэр Майкл? Караульные факелы жгут, с ними и ходят… Однако ж факел – не фонарь и уж тем более не прожектор. Могли и не заметить, вполне… Но! Если он чужак, то каким образом он попал в крепость? Снаружи!

И не через ворота – там псы бы почуяли, вскинулись…

– Илья-а!

– Да, господин сотник? – заглянул в дверь ушлый секретарь. В нарукавниках, руки в чернилах, за левым ухом – перо. Небось, опять дебет с кредитом сводил – дело важное, без всяких шуток.

– Позови-ка мне Ладиславу с Любавой… Ну, этих, пресс-центр!

– Евдокию и Ксению… – Илья тут же припомнил христианские имена девчонок – «газетчиц», как их называл Миша… ну, или – пресс-центр. Газету выпускали, да, ну и слухи распространяли умело и быстро. Не девушки – кладезь! Несмотря на то, что уже и замужем, и родить успели… и вроде бы кто-то из них – на сносях…

– Только тайно так сделай, Илья… Пошустрее кого пошли…

– Сделаю, господин сотник!