© И. В. Макарова, 2016

© Н. С. Бондарчук, предисловие, 2016

© Киноконцерн «Мосфильм» (кадры из фильмов)

© РИА Новости

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Об этой книге мама мечтала давно. И вот наконец она появляется на свет, к ее 90-летию.

Когда я думаю о мамином детстве, представляю себе такую картину. Девятилетняя девочка в валенках, шубейке, в шапке-ушанке, с упорством бредущая ранним морозным утром по сибирским сугробам в музыкальную школу. И еще – девочка постарше, в поле, у костра, смотрящая на звездное небо, падающие звезды. Она задумала только одно – стать настоящей артисткой. И она шла к этой заветной цели всю жизнь… Очень непростую жизнь, с минутами отчаяния и… новыми взлетами.

Да, не все из задуманного осуществилось, но многие фильмы с участием моей мамы, Инны Владимировны Макаровой, на телеэкране идут до сих пор. Более того, у меня сложилось впечатление, что потребность в них выросла. Эти фильмы демонстрируются по всем каналам в праздники и будни в самое рейтинговое время. В чем их секрет? Думаю, в достоверности женских образов. Ее Варя из фильма «Дорогой мой человек», Катя из «Высоты», Дуська из «Женщин», Надя из «Девчат», Марья из «Русского поля» отражают целое поколение российских женщин. И постепенно эти картины из разряда художественных лент становятся еще и документальными свидетельствами целой эпохи. Они дарят драгоценные воспоминания о времени, которое утрачено. Времени становления нашей страны – Советского Союза – и времени всех испытаний, выпавших на долю нашего народа. В этих женских судьбах все: Великая Отечественная война, послевоенное строительство, неустроенность быта, истинность дружбы, обретение себя и, конечно, любовь! Образы, созданные Инной Макаровой, так близки нашим женщинам старшего и среднего поколения, что на творческих встречах народной артистке СССР всегда аплодируют стоя. Она стала для самых разных женщин выразителем их желаний, стремлений, любви. Именно этого так не хватает сегодняшнему кинематографу.

Да, у нее не было мужа-режиссера. Но я выросла и, неожиданно для всех, стала режиссером. Она снималась почти во всех моих фильмах: «Пошехонская старина», «Живая радуга», «Детство Бемби» и «Юность Бемби». А когда повзрослел мой сын и стал композитором, он начал писать музыку к картинам с ее участием: «Пушкин. Последняя дуэль», «Тайна Снежной королевы».

У мамы одна дочь – это я, двое внуков – Иван и Мария Бурляевы. От них – правнуки.

У Ивана и Юлии Бурляевых – Настя и Никита. У Марии и Владимира Баграмова – Тема и Даня. Причем Даня родился в воскресенье 29 мая 2016 года.

А 28 июля маме исполнится 90 лет!

Звезды помогли! Главное ее желание – стать артисткой – исполнилось! Девочка из Сибири не только сама стала артисткой, но и родила себе дочь – артистку и режиссера, а я, в свою очередь, родила ей внучку-артистку!

А дальше – посмотрим…

В фильме «Тайна Снежной королевы» мама сыграла Фею времени. Там есть такая сцена. Маленькая Герда любуется платьем Феи и говорит: «Какое красивое платье! Наверно, старинное?» – «Да, – отвечает ей Фея, – я носила такое лет сто пятьдесят назад». – «А сколько же вам лет?» – удивилась Герда. «А почему ты спрашиваешь? – Фея кокетливо поправила себе локоны. – Мне столько лет, сколько я захочу». И превратилась в молодую…

Но это в сказке. Сегодня мама все больше вспоминает прошлое. Тех, кого рядом уже нет, но они становятся как бы ближе к ней. Признается мне: «Часто вижу твоего папку. Как он меня в пальто свое завернул и понес на руках».

А сама, даже лежа в постели, читает стихи своей любимой поэтессы Елизаветы Стюарт.

Трудно сказать, что наталкивает людей на выбор профессии. Призвание? Окружение? Случай?

Иногда всё вместе, иногда что-то одно. Первое мое осознанное движение к будущей профессии произошло в Новосибирске, в четвертом классе.

Зимой, когда идешь в школу, совсем темно, все завалено снегом, а в классе тепло, и сразу же, отогревшись, начинаешь клевать носом. На первом уроке, пока в окнах еще черно, ребята сонные, сидят смирно. И каждое новое утро похоже на вчерашнее. Но одно утро я запомнила на всю жизнь.

Директором нашей школы был Алексей Александрович Покровский, учитель географии. Человек уже немолодой, увлеченный, как я теперь понимаю, своей высокой миссией воспитателя, а кроме того – учитель, который сумел привить ученикам любовь к своему предмету на всю жизнь.

Так вот, однажды на первом уроке открывается дверь, входит директор и ведет за руку нашего одноклассника, десятилетнего Мирошу Бучина. Мироша одет в нарядный бархатный костюм с большим белым бантом на груди. У нас от такого великолепия рты пораскрывались. Но самое грандиозное было впереди. Алексей Александрович, извинившись перед учителем, обратился к нам со словами, которые звучали для нас как сказка, как чудо. Мироша только что вернулся из Москвы, куда его возили на смотр юных талантов. И там он занял первое место за чтение басни и еще чего-то! И в доказательство Алексей Александрович показал нам роскошную грамоту.

А я-то и не заметила, что Мироша уезжал! Как это бывает, живешь своей жизнью, смотришь себе на валенки утром и вечером, когда идешь в школу и из школы, тянешь свой портфель по снегу, ленишься помаленьку и не видишь, что вокруг делается. Люди-то на что способны! И не кто-нибудь, а вот наш Мироша Бучин!

Алексей Александрович рассказал нам про Демосфена. Про его силу воли, как он учился ораторскому искусству, имея физический недостаток: у него дергалось плечо. И чтобы плечо не подергивалось во время речи, Демосфен подвешивал меч острием вниз: когда плечо дергалось, меч колол его. Благодаря своему упорству Демосфен избавился от недостатка и стал великим оратором.

Так и наш Мироша! Талантом, а еще больше трудом, силой воли и упорством добился он такого почета! Алексей Александрович призывал нас не лениться, не спать на уроках, учиться хорошо, всего добиваться! Я помню его вдохновенную позу, наш Алексей Александрович был действительно взволнован.

Потом он взял Мирошу за руку и повел в следующий класс, чтобы все знали и сами убедились в Мирошиных успехах, предоставив каждому из нас переваривать все виденное и слышанное по собственному усмотрению.

Вот это да! А что же я-то? Сижу и зарываю талант в землю. Ведь у меня тоже есть кое-какой сценический опыт. Дело в том, что несколько раз меня возили в Мариинск. Там был большой дом с высоким крыльцом недалеко от соборной площади, где по утрам шумел базар и весело звонили колокола торжественной белой церкви. Очень интересно было заглядывать в ее мерцающую, пахнущую воском темноту.

За нашими огородами и просторной баней еще чьи-то огороды, потом поле и золотоносная река Кия с прекрасными песчаными берегами и пляжами, славившимися по всей Сибири.

В большом доме жили мои бабушка и дедушка по отцу. Летом к ним съезжались взрослые сыновья и дочери с детьми. Приезжали по гостить и мы с сестренкой, иногда с папой и мамой. У дедушки – Степана Родионовича – была оборудована в проходной комнате мастерская. Переселившийся с братом в Си бирь на «земли» из Вятской губернии еще в конце XIX века, дедушка продолжал традицию знаменитых гармонных мастеров. Поэтому по всему дому разносились короткие музыкальные звуки настраиваемой гармони. У деда был прекрасный слух. Из Тисуля, с золотых приисков, ехали люди за музыкой к Степану Родионовичу. Кроме гармони дедушка прекрасно играл на гитаре и мандолине, эти инструменты всегда висели у него на стене в мастерской.

Если бы сейчас искали у нас для съемки доброго дедушку, то мой был бы уже и одет как надо. Я помню его в синей в белый горошек косоворотке, подпоясанной тоненьким ремешком. Дедушка носил очки в металлической оправе.

Именно здесь, на высоком крыльце дедушкиного дома, я и дала свое первое представление. Было мне тогда лет шесть, но я уже побывала в нашем новосибирском ТЮЗе. Видела Дон Кихота, которого играл мой однофамилец, тогда еще совсем юный Василий Макаров, видела пьесу «Клад».

Задача была одна: собрать, усадить, а потом удержать зрителя на местах любыми средствами. Правда, спешить людям было некуда, но попытки к бегству наметились еще до начала представления.

Помогали мне двоюродные сестрички и братишка Боб. Крыльцо выходило не на улицу, а во двор. Стулья выносились из дома и ставились перед крыльцом, и сидели на них почти все взрослые обитатели дома. А народ у нас был театральный.

О папе и маме говорить нечего – они работали в новосибирском радиокомитете, были литераторами, и наша семья даже жила в так называемом писательском доме.

Мама – Анна Ивановна Герман – была литературным редактором и собкором, работала заведующей литчастью в ТЮЗе, а потом в «Красном факеле», знаменитом сибирском театре.

Папа – Владимир Степанович Макаров, обладавший редким по тембру голосом, был диктором. Публиковались его поэмы, стихи. В 1934 году он стал членом Союза писателей. Я храню его билет с факсимиле Максима Горького.

Один дядя был неплохой художник, любимая изящная тетя Аня, тогда еще совсем молодой врач, была театралкой, а самый старший из братьев Макаровых, дядя Петя, очень высокий, с «чеховской» бородкой, впоследствии очень напоминавший мне Станиславского в роли Астрова, долгое время руководил драматическим коллективом на прииске Берикуль. Так что было перед кем показаться.

Собрали мы порядочную аудиторию. Давалась пьеса, вернее фрагмент из пьесы, «Клад». На крыльцо я затащила огромный куст полыни, за который пряталась. Когда началось действие, одна из девочек крикнула: «Птаха, ты где?» Я из-за полыни кричала: «Ау, я здесь!» И так несколько раз, пока в первом ряду на стуле не остался один дедушка по причине безмерной своей доброты.

Но лиха беда начало. Я поняла, что одним «искусством» неблагодарную публику не удержишь, нужен буфет! Решение было принято. Из ягод мы сделали морс. Как известно, в буфетах из напитков ничего вкуснее лимонада или, на худой конец, морса нет. В огороде мы нарвали репы, огурцов, моркови и тоже – в буфет. Самое главное было написать цену на все, а писать мы уже умели, и объявление, что в такой-то день и час будет концерт с буфетом уже не на крыльце, а у амбара, там можно было открывать и закрывать ворота, как занавес. И стулья устанавливались перед этим «занавесом».

Вначале зрителям предлагалось зайти в буфет, где мы довольно бойко торговали, так как папа и его молодые братья просто откупались от нас пятаками и убегали.

Первые два номера были нам известны: открывая концерт, я читала стихотворение, затем я танцевала матросский танец «Яблочко». Остальная программа составлялась по ходу дела. Как всегда, не хватило одного дня для общего прогона. Собственно, ни одного прогона не было. Мы слишком были увлечены организационной частью. Я объявила следующий номер – «балет с пением». И шепотом быстро объяснила девочкам, что надо делать. Открыли занавес – и пожалуйста: «Где вьются над озером лозы, где яркое солнце печет, танцуют и пляшут стрекозы, веселый ведут хоровод!..»

Задача моя была махать руками, изображая стрекозу, петь и еще держать своих партнерш, чтобы они не убегали со сцены из-за незнания текста и того, что надо делать. Когда закрылись, а потом снова открылись ворота, я увидела на скамейке четырехлетнего Боба, которого мы за бестолковость вытолкнули из-за кулис в самом начале концерта. Даже терпеливый дедушка не выдержал наших длительных закрываний и открываний занавеса. Не от искусства же он сбежал в самом-то деле!

Все это я вспомнила после сообщения директора о грандиозном успехе нашего одноклассника. Ах, как взбудоражил Алексей Александрович в то памятное утро все мои творческие силы, дремавшие вместе со мной на уроках!

Результатом этого неожиданного успеха Мироши было создание в нашей школе драматического кружка. И первой моей ролью, сыгранной на сцене, была бессловесная роль поповны в инсценировке «Сказки о попе и о работнике его Балде», поставленной к пушкинским дням. Меня очень беспокоил кокошник на голове, я все боялась, как бы он не свалился на одно ухо, потом на другое, когда поповна печалилась.

Потом мне дали уже ответственную роль девчонки Паньки в пьесе «Кухаркины дети», эту пьеску мы показывали где-то на смотре (видно, нас упорно продвигали по лестнице славы!). Перед этим ответственным смотром, решив, что раз мы очень волнуемся, то надо выпить валерьянки, мы с девочками тайно забрались в буфетный закуток. Имея смутное представление о том, как пьют валерьянку, я на всякий случай хлебнула четверть стакана – чтобы лучше подействовала. Очень подозрительно приглядывалась, почти принюхивалась к нам буфетчица, когда мы с большим достоинством проходили мимо нее.

Но ни о каком успокоении и речи быть не могло. Наоборот, я ошалела – и на спектакле с таким самозабвением и грохотом била по ходу действия посуду, что после этого показа в школе за мной прочно утвердилось – «артистка»!

Тупик Потанинской улицы, где мы тогда жили, был необычайно интересным для меня местом. От центра города нашу улицу отделял глубокий овраг, вдоль которого стояли дома; с двух его сторон, постепенно сужаясь, тоже стояли дома, образуя большой треугольник, поросший травой, машины туда почти не заезжали, и улицей целиком владели ребята. Недалеко от нашей улицы было старое заброшенное татарское кладбище – место наших постоянных игр, а еще дальше – большое действующее кладбище с церковью. Здесь, под молодыми березами, вскоре пришлось хоронить моего тридцатичетырехлетнего отца. Пустяк – крошка попала не в то горло, острый абсцесс, а затем гангрена, омертвление легкого. Случилось это в Улан-Удэ. Папа был в командировке, участвовал в создании радиокомитета. Во время строительных работ он уже вещал на радио. Был автором, редактором и диктором. Приехал домой тяжелобольным. Помню, как бросилась к нему, когда он вошел. Помню его в больнице, он был в сознании, даже пытался улыбнуться. Когда мы ушли, через 15 минут его не стало. Тогда еще не было антибиотиков и современной хирургии. Уже в наше время мой муж Михаил Перельман делал много таких операций, и люди продолжали жить…

Дел летом было по горло. Утром – полить свои георгины и астры. Бабушка Ирина Самсоновна всегда выделяла нам с сестрой по грядке, чтобы мы сами за ними ухаживали. Увлечение это осталось на всю жизнь. В школе я всегда была в юннатских кружках. До посинения переливала в школьных аквариумах с обычными пескарями ледяную воду, даже записалась в цветоводческий кружок Детской технической станции. Но на посещение ее времени не хватало. Увлечение театром оказалось сильнее.

Летом, если мы не уезжали куда-нибудь, то пропадали на улице. Любимыми играми бы ли «сыщики-разбойники» и лапта. Но главная игра – в театр. Опять забота о зрителе, если его не было, я играла для двух-трех девочек. Больше всего я любила убегать в огороды и на меже, между двумя участками, где воздух напоен резким запахом помидорной и картофельной ботвы, паслена, изображала любимого героя из репертуара ТЮЗа.

Новосибирский ТЮЗ был создан учениками знаменитого тогда режиссера Брянцева – Е. Агароновой и Н. Михайловым, приехавшими из Ленинграда.

Если в ТЮЗе шла «Красная Шапочка» с чудесной З. Булгаковой, я долго потом прыгала и изображала зайца. Если «Синяя птица», я училась лаять, потому что больше всех персонажей любила Пса за его доброту и верность. В спектакле «Шел солдат с фронта» мне очень нравилась роль Любаши, которая по ходу действия сходила с ума. Однажды в лопухах я проиграла перед девочками эту Любашу, текст сочиняла на ходу, говорила, что придет в голову, и никак не могла остановиться. Одна из девочек, с опаской подойдя ко мне, сказала: «Ты так хохотала, так хохотала… Просто сумасшедшая!»

На следующий год после кончины папы мама поступила в Литературный институт на заочное отделение. Каждую весну она ездила в Москву на сессию. Адрес – Тверской бульвар, 25, Литературный институт им. Горького – помню с детства. В 1940 году мама окончила Литературный институт, а осенью вышел ее роман «Возвращение». И когда я бывала в Сибири, ко мне всегда подходили ее читатели…

Одно из самых красивых зданий Новосибирска – Дом Ленина. В саду за этим зданием есть памятник – из гранитной скалы вздымается рука с факелом. Воздвигнут памятник подпольщикам Ново-Николаевска – так прежде назывался Новосибирск – героям революции, расстрелянным в декабре девятнадцатого года отступавшими колчаковцами. Построен дом после смерти Ленина на средства жителей города. Тогда были выпущены билеты стоимостью, равной стоимости одного кирпича, и так, буквально по кирпичику, был выстроен дом, в котором позднее разместились радиокомитет, Театр юного зрителя и Дом художественного воспитания детей. В ДХВД были разные кружки, в числе других – два драматических. Приемные экзамены – их надо было держать, как при поступлении в настоящее театральное учебное заведение, – проходили осенью. И вот однажды я решила туда пойти. Меня прослушали и неожиданно включили в состав старшей группы, хотя по годам я должна была заниматься в младшей.

В этой группе занимались совсем взрослые юноши и девушки. Руководила ею Валентина Викторовна Петухова. Талантливая актриса, много игравшая на сценах Томска. Уйдя с профессиональной сцены, она вела драматический кружок, оказавшись вдохновенным и энергичным педагогом.

Мы занимались в большом зале с высокими окнами, сценой, с палками вдоль стен – станками для занятий хореографией. Да, у нас были и танец, и ритмика. И, главное, занятия по мастерству. Сколько было разговоров о Станиславском, о нашем русском театре. Мы любили этот мир репетиций, мир литературы и музыки. Мы играли в нашей студии Лермонтова, Островского, Гольдони, Мольера, Шекспира.

В кружке уже были свои традиции, рассказывали о старших кружковцах, которых я не застала, так как они поступили в столичные театральные институты. Эти ребята вошли уже в иную, взрослую, жизнь.

Какое счастье было вечером бежать в нашу студию. В валенках, в ушанке, а поверх бабушка заворачивала меня в огромную шаль, оставляя маленькую щелочку для глаз. А под шалью, на груди – книжка и тетрадка с ролью. И невозможно было пропустить ни одной репетиции: казалось, пропущу все самое главное, лучшее в жизни… И я бежала по темным, заваленным сугробами улицам в студию. Ах, как я хотела играть по-серьезному, по-настоящему!

На распределение ролей «Двенадцатой ночи» пришли почти все кружковцы. Какими они представлялись мне опытными, умными, блестящими артистами! Если среди взрослых людей разница в четыре-пять лет не очень заметна, то когда тебе тринадцать и все старше тебя, их авторитет завораживает.

Валентина Викторовна зачитывает состав исполнителей.

Себастьян – Борис Сухов. Конечно же, он! Стройный, светловолосый, интеллигентный. Он уже играл Ромео. Мальволио – Дима Мелик, легкий в движениях, хотя и плотноватый, с умными, темными, озорными глазами. Сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко-Стольниц, сэр Тоби – Изя Зильберштейн. Шут – очень важная и трудная роль – Леня Чевашев. Виола – Нина Мамаева. Конечно, кто же еще! Нина сыграла в кружке уже несколько ролей. Она была звездой ДХВД. Первое время я старалась подражать ей. Мария – и вдруг я слышу: Макарова. Я замерла. Я буду играть вместе с ними! С этими замечательными людьми!

Наконец наступил день премьеры. Все важно, все волнует – декольте длинного платья и запах грима, новенькие, пахнущие клеем и краской декорации и световые эффекты! А какие все красивые! В гриме, в роскошных костюмах. Я уж не говорю о герцоге – В. Орлове, или Себастьяне, но вот Леня Чевашев, высокий, пластичный…

Здесь мне хочется остановиться и процитировать фронтовое письмо Леонида Чевашева. «…И воспрянуло в памяти многое из моментов пребывания моего в ДХВД. Вдруг что-то новое, сильное захотелось испытать в жизни, это – хотя бы один день пожить на сцене с порывами шекспировской любви».

Но это будет потом, а пока Леня напевает песенку шута и как-то мягко, по-кошачьи, двигается. Зал переполнен. Спектакль идет с подъемом. Приближается мой выход. На сцене буйствует сэр Тоби – Изя Зильберштейн, отплясывает сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко, важ ничает Мальволио – Дима Мелик. Я выбегаю: «Что за кошачий концерт вы тут развели?» – и от волнения забываю текст. Я стою, в ужасе молчу и ни одной строчки не помню!

В антракте, за кулисами, пробегая мимо, Марат крикнул: «Ты что?! Брось реветь, ведь все идет хорошо!» Этого мне было достаточно. Слезы я утерла. И когда выходили на поклон, я была уже счастлива! Да разве я одна! Мы все были счастливы.

Это была весна 1941 года…

Много-много лет спустя я побывала в своем с детства родном краю – с концертами объездила весь Кузбасс. Была в Тайге, но немногое смогла увидеть, не сразу все вспомнилось, ведь увезли меня из Тайги в раннем детстве… Но вдруг увидела кедры! И как же бросилась к старому кедру, знала же, что он помнит время, когда мама моя была молоденькой, а дедушка работал на станции.

Мамин отец – Иоганн (но все его звали Иваном) Михайлович – был ссыльным поляком, и я долгое время не знала, что он мой родной дедушка, от меня это скрывали. В Сибирь целая группа ссыльных поляков попала за какое-то восстание, мой дедушка участвовал в нем совсем молодым. Там он встретил мою бабушку, которая была переселенкой из-под Бронниц, и, чтобы жениться, принял православие, на этом настоял священник. Жили они в городе Тайга Кемеровской области, где, собственно, я и родилась. Дедушка был достаточно образованным, корни его родословной, рассказывали мне, уходят в Австрию. В его доме было много вещей, выписанных из Варшавы, – зингеровская машинка, рожок для обуви…

Потом я приезжала в Тайгу еще раз. Конечно, была в Мариинске, где жил мой дедушка, куда меня маленькой привозили на лето. Там на высоком крыльце дедушкиного дома я когда-то дала первое представление. И теперь, в свой приезд, опять выступала с концертом. Перед его началом мы искали дедушкин дом. Я не помнила ни названия улицы, ни номера дома, но смогла точно указать, куда надо идти. Мы шли по улице, а дома все нет и нет. Я чувствовала, что цель уже рядом, но меня торопили – скорее на концерт, ждут зрители, надо выполнять программу. А когда уже выходила на сцену, кто-то шепнул мне – нашли! После концерта мы поехали к дому – стоит, как новенький. Нынешний хозяин его отреставрировал. И соседи, припоминая старину, подтвердили: «Да, здесь жил гармонный мастер». Какое тогда, в моем детстве, было безмятежное, счастливое время…

Но наступило лето 1941 года с его каникулами и перерывом в работе студии. Все казалось серым и неинтересным в сравнении с нашим репетиционным залом, со спектаклями. Я слонялась, как сонная муха, по дому, только выезды за город, на Обь, всегда приносили радость.

В тот день мы с девочками из нашего двора решили поехать в сосновый парк на берегу Оби. Купались, ели мороженое, смотрели на проходящие пароходы, на небо, на людей. Видели, как группы отдыхающих собирались у репродуктора, прикрепленного к сосне. Помню, одна девочка спросила, что это передают. А мы все были так заняты собой, как это бывает у подростков, что опять ничего не поняли. Я ответила: «A-а, опять какая-нибудь нота!» И снова купаться.

Обратно возвращались моторкой, потом – трамваем. Всюду было много народа. И мы опять ничего не поняли. Приехали домой уже вечером. Вошла мама и сказала: «Ну вот и все с вашим ученьем и со всем на свете. Война!»

Конечно, тайком от мамы я была в райкоме комсомола. Очень робко вошла в прокуренную комнату. Какой-то человек с усталым лицом спросил: «Тебе чего?» Я ответила: «На фронт». Как видно, ему надоели эти посещения! И огрызнуться нельзя. Я не уходила. Тогда он сказал: «Ладно, приходи завтра, вот тут надо подежурить, полы помыть».

Я удалилась. Какое непонимание! Человек на фронт просится, а ему – подежурить, полы помыть!

Побежала в студию. Оказывается, там полно событий. Из отпусков все вернулись. Многие кружковцы мобилизованы, приходили прощаться.

Понимала ли я тогда весь страшный смысл слова «война»? Нет, конечно, нет. Разве я могла себе представить то чудовищное, что с каждым днем, месяцем, годом раскрывалось для людей в этом грозном понятии.

В самом начале войны за окном нашего дома я услышала молодые голоса проходивших солдат:

Но разве думала я, что вместе со взрослыми в первые дни войны уйдут на смертный бой сыновья наших сибирских писателей – Миша Пушкарев, Миша Коптелов – ребята, с которыми мы совсем недавно ходили на елку, получали подарки. Уйдут и не вернутся… Многие выпускники нашей школы, недавние старшеклассники, на которых мы заглядывались, уважали и горди лись, если они удостаивали нас вниманием, тоже уйдут и тоже не вернутся. Какими неприступными казались они в школе, всезнающими, взрослыми, и какими неожиданно близкими и родными стали эти мальчики, когда с посерьезневшими лицами и трогательными улыбками – мол, все в порядке – шли они к военным эшелонам.

Разве могла я себе представить, что в смертельный бой с этой фашистской ордой уйдут почти все исполнители «Двенадцатой ночи»? Что с фронта они будут писать удивительные письма, а Валентина Викторовна перед репетициями в холодном зале будет читать их нам?

Письма будут написаны между боями и заданиями: «…с которого не надеялся вернуться живым…»; или: «…здесь побывал в таких переделках, что, как вспомнишь, волосы дыбом становятся…»; или: «…я нахожусь все время на передовой, в нескольких метрах от врагов и даже бываю у них в тылу…»

И в каждом письме убежденность в победе и мечта о театре, о творчестве.

Мы не знали тогда, что все наши мальчики в тяжелую минуту проявят поразительную силу и величие духа! Что Марат Бондаренко-Стольниц напишет такое письмо:

«Напишите, где ребята?.. Все ли живы-здоровы? Что играют? О чем думают? Я знаю, что мы боремся за лучшее будущее. Я, если надо, жизнь отдам за то, чтобы мои друзья говорили со сцены словами Шекспира и Мольера, Горького и Чехова. Но умирать мне не хочется. Я еще хочу вылезти из-под стола Органом, хочу еще раз станцевать танец Эндрю Эгюйчика и хочу переиграть все возможные и невозможные роли. Надеюсь, что это удастся и сбудется, а если нет, то пусть на моей могиле напишут: “Он любил искусство больше самого себя, а Родину – больше искусства”. Всегда Ваш Марат Бондаренко. 1942 год».

Марат был очень тяжело ранен, контужен и погиб.

А от Димы Мелика не будет писем. Он не успеет их написать. В первые же месяцы войны под Ленинградом наш Дима подхватит знамя и побежит вперед! Он ведь всегда был такой легкий в движении! Так и погибнет Дмитрий Мелик со знаменем в руках!

Как выразить вам благодарность, ребята, вечную, неизбывную боль душевную… Сколько мы видели потом могил молодых ребят, и на нашей и на чужой земле! И каждый раз, когда я читаю надписи на солдатских могилах – год рождения 1923, 1924, 1925, – я думаю: это все вы, наши старшие ребята, и каждый раз сжимается горло. И ничего нет более святого и трагичного, чем ваша оборвавшаяся юность!

Многие стали известными героями, большинство не успело ими стать, но перед нами, живыми, все вы – герои. Своей жизнью вы защитили нашу. И вы победили…

Оставшиеся студийцы под руководством Валентины Викторовны в августе должны были поехать в колхоз убирать свеклу, играть перед колхозниками. А пока репетиции. Надо срочно готовить новый репертуар, удобный для исполнения в любых условиях.

По каким-то причинам в то лето наша студия не выехала в колхоз, а поехала я со школой в один из совхозов, где мы окучивали картошку и пропалывали свеклу.

Когда вернулись из совхоза поздней осенью, жизнь в Новосибирске изменилась. Начали прибывать эвакуированные, целые организации, заводы, театры. За год до войны мы переехали с Потанинской улицы на улицу Челюскинцев, в так называемый Дом писателей. У нас была трехкомнатная квартира, и вначале мы приютили харьковчан, потом у нас жили ленинградцы, потом москвичи.

Приходили мамины московские знакомые, рассказывали о воздушных налетах, бомбежках, о трудном пути в эвакуацию – рассказы тревожные, но интересные. Многие ругали себя за наивность: не взяли с собой кто электрическую плитку, кто – тонкие чулки. Считали, если едут в Сибирь, все это не пригодится.

В городе стали появляться первые госпитали. В нашей студии тоже наметились перемены. Ушли на фронт наши лучшие, самые способные ребята, но появились новые, из числа эвакуированных.

Работа студии заметно оживилась. Вскоре состоялся первый выезд в госпиталь, где был большой просмотровый зал, и даже со сценой. Поэтому повезли «Тартюфа», где я играла Дорину. В этом госпитале преимущественно лечились ранения лица, восстанавливались челюсти, носы. Много обожженных лиц у раненых танкистов.

Я старалась не смотреть в зал. А зал был переполнен. Большинство раненых ходячие. Сцена без занавеса. С одной стороны сцены и всего зала – большие окна, выходившие во двор. Была поздняя осень, но на дворе тепло, и кое-где окна открыли.

Я любила веселую Дорину. В каком-то эпизоде я подскочила к окну… и вздрогнула. За окном, плотно прижавшись к стеклу, стояли и смотрели на меня маски. Неживые лица с любопытными молодыми глазами. Они увидели мое оцепенение, и одна маска мне подмигнула, мол, не тушуйся, и изобразила что-то вроде улыбки. Розоватая, натянутая кожа лица почти не двигалась…

Как нас ждали раненые! Помню обожженные, забинтованные лица – что под повязками, подумать страшно, а глаза юные, страстные. Когда спектакль кончался, кричали: «Не уходи!» Годы спустя я рассказывала об этом Никите Михалкову, он был заворожен. И отголоски моей истории, возможно, слышны в финале его «Предстояния».

Принимали нас в госпиталях всегда радостно. Иногда приходилось пробираться к игровой площадке между носилками, на которых лежали больные, так что вместо первых сидячих мест были лежачие. Вскоре мы привыкли к раненым, не пугались вида искалеченных, хотелось доставить им как можно больше радости. Не знаю, хорошо или плохо мы играли. Но играли искренне, с большой отдачей, за что получали аплодисменты благодарной аудитории, а те, кому нечем было аплодировать, стучали ногами.

В Новосибирск были эвакуированы из Ле нинграда Пушкинский театр, филармония, ТЮЗ. К нам в школу приходил Соллертинский со своими изумительными лекциями по искусству. Я старалась не пропускать их и купила абонемент в филармонию. Удивительно, как точно показывал его И. Андроников в своих устных рассказах.

Руководители нашей студии тоже не растерялись, и на репетициях стали появляться выдающиеся мастера сцены. Были у нас Корчагина-Александровская, Юрьев, Николай Симонов. С Симоновым я даже репетировала Марину Мнишек!

Разумеется, перед приходом такого артиста мы особенно тщательно убирали свой зал. Ведь мы ждали не просто знаменитого артиста Николая Симонова. К нам приходил сам Петр Первый. Это было впервые, когда я почувствовала феноменальную силу кинематографа. Волновались ужасно. В этот вечер была назначена репетиция сцены у фонтана. Участвовали я и Женя Шурыгин. Николай Константинович прошел через весь зал, разделся, поздоровался с Валентиной Викторовной и сел с нею рядом. Сказал: «Продолжайте».

Начинал сцену Димитрий, то есть Женька. Дрожащим от волнения голосом он заговорил:

– Вот и фонтан, она сюда придет… – Вплоть до моей реплики:

– Царевич! – Но произнести ее я не успела. Симонов соскочил со стула, занял Женькино место и начал сцену снова. Все ближе и ближе к моему выходу, наконец:

– Но что-то вдруг мелькнуло… Шорох… Тише…

– Царевич! – Произношу я и в своих валенках бесшумно появляюсь на сцене.

Самозванец еще не видит Марину. Он только произносит как бы про себя:

– Она! Вся кровь во мне остановилась.

– Димитрий! Вы? – Все еще не узнаю я, кто это там стоит ко мне спиной.

– Волшебный сладкий голос! – И вдруг Димитрий разворачивается ко мне и во всю мощь симоновского темперамента и особенного симоновского голоса почти кричит:

– Ты ль наконец? Тебя ли вижу я, одну, со мной, под сенью тихой ночи?

Косички мои поднялись дыбом, но я не сдаюсь и продолжаю сцену:

– Часы бегут, и дорого мне время. Я здесь тебе назначила свиданье не для того, чтоб слушать нежны речи любовника…

Вот так. Знай наших! Мы доиграли сцену до конца. Потом Николай Константинович рассказывал о съемках «Петра Первого». Несколько раз повторял: «Читайте больше!»

Наверное, во время репетиции Симонов был поражен обликом своей партнерши – полтора метра ростом, в валенках, с торчащими косичками, – но он, мастер, ничем не выдал удивления. Прощаясь, Николай Константинович погладил меня по голове и сказал: «Надо поступать в театральный институт…» И не просто сказал – с нажимом. Я и прежде была уверена в правильном выборе будущей профессии, а уж после того как меня благословил сам Симонов, – сомнения вообще улетучились.

Во второе военное лето, в 1942 году, наша студия выехала в один из колхозов Кулунды. Поселились в брошенном, с заколоченными окнами доме. Окна открыли, помыли. Посредине дома стояла большая русская печь. В ней Валентина Викторовна со старшими девочками готовили еду. Убирали в поле турнепс. Вечерами репетировали прямо во дворе или играли перед кол хозниками, где-нибудь на полевом стане, среди костров. Костры были единственным освещением.

Возвращались в Новосибирск в конце августа. До станции добирались на волах. Весь наш реквизит, костюмы, гитары погрузили на арбу, сами расположились на двух других и ехали так всю ночь. Вначале ребята играли на гитаре, пели. Какой-то пастух спросил: «Кто такие, цыгане, что ли?» Мне это понравилось очень.

Провести ночь под открытым небом было мне не в диковинку, и, глядя на звездное августовское небо, я вспоминала, как мама ездила в командировку на Алтай, в горную Шорию, и взяла меня с собой.

Западнее отрогов Саян есть Салаирский кряж. И есть там гора Петушок. Странное это место. На вершине горы в тайге вдруг болота, валуны.

Здесь пролегал единственный путь на старинный, екатерининских времен, золотой рудник Спасский, туда и направлялась мама по заданию краевой газеты и журнала «Сибирские огни».

В большом очерке «В верховьях Кондомы» она писала:

«О таинственном и страшном Разломе те, кто бывал на нем, отправляющихся в рудник Спасск впервые предупреждают еще в Бийске. “Да что там? Выбита дорога, болотистость, крупные подъемы?” – допытываются новички.

Люди бывалые таинственно бросают: “Увидите”.

Склоны гор настолько круты, что местами даже верховая лошадь с трудом их одолевает. Запряженных коней пустая телега стаскивает вниз. От заимки, где обычно ночуют транспорты, осматривают упряжь, кормят овсом коней и часто меняют телеги на вьюки, вздыбился Петушок – веселая гора, с вершины которой в последний раз видны синеющие холмы Солтона. За Петушком начинается четырнадцативерстный подъем на Разлом. Вечная, никогда не просыхающая грязь, весной и осенью жирно лоснится сплошной, местами доходящей до брюха лошадей, цепкой трясиной. Через догнивающие стволы свалившихся деревьев лезут измученные лошади. Не посильный подъем выматывает одинаково и коней и людей. На вершине горы наиболее гиблые места выстланы кое-где деревянным настилом».

На перевале пришлось нам с мамой заночевать. Спали на земле, где вначале развели костер, нагрели землю, потом забросали сосновыми ветками, застелили одеялом и так спали. Но ночью мама меня разбудила и перенесла все на другое место. Опасно было на прежнем – рядом сосна поскрипывала, а у основания ее в огромном стволе чернела яма – это такой способ костры разводить: поджигают с одной стороны сосну, она снизу обгорит, затем в образовавшемся дупле разводят огонь. Следующий путник снова разжигает костер в этом же дупле – так легче, ведь кругом сырость, болотистая земля. И в конце концов сосна рухнет.

В эту же ночь произошло такое событие: лошадь наша ушла. И разыскивать ее отправился наш возчик. Остались мы с мамой в тайге вдвоем. Ночью слышали, как зверь какой-то вокруг ходил, но к костру не решался подойти.

Сидим мы, осенняя тайга гудит. И вдруг, как в песне, бродяга с сумой на плечах. Идет и жует сухой гриб. Я обрадовалась живому человеку, а вот мама испугалась. Но ничего, накормила она его чем-то из наших припасов, посидел он у костра и ушел, а мы опять вдвоем остались, пока не появились люди с лошадью…

И еще вспоминается: степь, вдали невысокие горы, мы на телеге, запряженной парой лошадей. С нами ямщик и еще двое людей – муж и жена. Прохладно. Луна. Едем мимо кладбища, я в полудреме с подозрением слежу за крестами… проехали. Вдали на одном из холмов огонек. До него далеко, решено ночевать в степи. Лошадей стреножили, они всю ночь позванивают где-то рядом, а мы спим под телегой. Когда читаю «Степь» Чехова, всегда вспоминаю ту ночь. И у Гоголя «Вий» читаю, а вижу то кладбище, как туман ходил и казалось, кресты шевелятся…

Мама в начале июля 1942 года уехала к белорусским партизанам. Вот что об этом писала газета «Советская Сибирь»: «Вчера утром из Новосибирска выехала делегация бывших партизан-сибиряков, среди которых тт. Загуменный, Решетников, Замураев, Макеев и писательница Анна Герман. Делегацию возглавляет бывший командир партизанского корпуса И. В. Громов».

Везли они подарки белорусским партизанам, несколько тысяч рюкзаков с полным комплектом всего, что нужно для жизни в лесах. Участники Гражданской войны, руководители партизанского движения в Сибири ехали к партизанам Белоруссии обмениваться опытом. Мама никогда не была партизанкой. Ее включили в делегацию как журналистку.

Чем закончится эта поездка, я еще не знала. Сестра Нина тоже на полевых работах. Все в разных местах. Время для нашей страны было тревожное. Новым смыслом наполнилось слово «Сталинград». Немецкая авиация бомбила Сталинград, гибли мирные жители. Сибирские части шли в район Сталинграда, возвращались эшелоны раненых. Говорили – там все горит…

А пока мы работали на полях, выступали перед ранеными, учились, в Краснодоне, за линией огненного кольца, начала действовать «Молодая гвардия». Но об этом я еще ничего не знала.

Не знала я и того, что на следующее лето, закончив десятый класс, я получу аттестат и в то время, как мама опять уедет на фронт, будет совсем близко от Ростова и Краснодона, а именно в Четвертом гвардейском минометном полку, я пошлю документы и заявление в институт кино.

Но это будет потом, а пока мы возвращались с нашим драматическим кружком домой из колхоза, поскрипывала арба.

Я смотрела на редкие костры, на звездное августовское небо. Когда какая-нибудь звезда вдруг срывалась и падала, оставляя за собой короткий и четкий след, загадывала всегда одно: стану ли я актрисой? И звезды подтверждали это, ведь в августе всегда звездопад.

Как, откуда пришла ко мне мысль поступить именно во ВГИК, я не помню. Я знала, что буду актрисой, но почему – киноактрисой? Кино было для меня чем-то далеким, чужим, не то что театр. Рядом был эвакуированный Ленинградский институт театрального искусства, где уже училась наша кружковка Нина Мамаева, и, казалось бы, что же лучше? Но нет. Я знала, что ВГИК эвакуирован в Алма-Ату, а это уже интересно.

Мне пришлось посетить в облисполкоме какого-то начальника, просить пропуск. Война, и чтобы попасть из одной республики в другую, нужно было что-то вроде визы. Полных лет тогда мне было шестнадцать. Я рано закончила школу. Косички, которые я заплетала, делали меня совсем школьницей. Добрый человек в облисполкоме попытался отговорить меня, мол, знаешь, как там трудно, в кино, да война! Но я твердо смотрела ему в глаза, и визу мне дали.

Мое путешествие во взрослую, самостоятельную жизнь началось в мягком вагоне скорого поезда 28 июля 1943 года.

Это звучит фантастически. Ведь прошло только двадцать пять суток с той ночи, когда огненный шквал наших орудий возвестил о начале одного из величайших сражений Отечественной войны в районе Курской дуги. А вот даже институт кино делал первый свой набор на все факультеты после пере рыва, вызванного началом войны.

Мама, только что вернувшаяся с фронта, успела меня проводить.

Алма-Ата военных лет. Там находился весь цвет кинематографа. Снимались и выходили на экраны фильмы.

На алма-атинском вокзале меня огорчило одно обстоятельство – надо было пройти санпропускник. Юг. Огромное скопление людей. Санпропускники были одной из необходимых мер по борьбе с тифом. Позднее я узнала, что такие прекрасные артисты как Блинов, Софья Магарил погибли от тифа, хотя настоящих эпидемий все-таки удалось избежать.

Но, видно, кто-то из обслуживающего персонала увидел, что девочка едет из дома, чистая, и дал мне справку, не пропустив через пахнувшую хлоркой баню.

Когда я пошла с чемоданчиком по алма-атинским улицам, с их прохладными арыками по сторонам, с изумительной панорамой гор, оживленной толпой, настроение у меня поднялось, и, добравшись до здания института, я была в том боевом и целеустремленном настроении, которое у меня часто возникает перед ответственным делом или сложной сценой, которую предстоит играть.

Явилась я во ВГИК без вызова, не выслала фотографию и приехала раньше начала экзаменов на целый месяц. Но я была не одинока. Уже слетались первые ласточки, желавшие стать киноактрисами. Именно в этот день, когда я приехала, должны были прослушиваться семь девочек, ожидавших уже несколько недель экзаменов. Педагоги мудро решили, что лучше сразу отправить всех по домам, чем еще целый месяц томить в ожидании экзаменов.

Меня включили в этот просмотр, до которого оставалось два часа. Дали мне матрас, сказали – отдохни до экзамена. Я послушно легла отдыхать. А за печкой сидели женщины, сторожихи или уборщицы, и, не обращая на меня внимания, говорили, что несутся отовсюду дурехи, в такое-то время. Кому они нужны? Артистов и так хватает. Вот сегодня еще одна «артистка» приехала.

Даже на это, предварительное, прослушивание пришли видные кинорежиссеры, актеры, педагоги. Ведь шел первый после всех потрясений набор будущих кинематографистов. Я помню за экзаменационным столом Рошаля, Бибикова, Пыжову. Прослушивали внимательно и, собрав нас всех после прослушивания, усадили рядком на длинной скамейке.

Я сидела последней. И каждой терпеливо объяснили, почему ей не стоит ждать экзаменов, а лучше ехать домой. Когда дошли до меня, сказали: «А вот вам, девочка, мы советуем остаться».

Чем я заинтересовала комиссию?

Репертуар, правда, у меня был обширный: на первом показе я читала «Песню о Соколе», монолог Сони из «Дяди Вани» и еще что-то. А на следующем, уже настоящем экзамене – прозу Тургенева и стихи. Когда меня спросили, пою ли я, сказала, что нет, не пою. Немедленно мне предложили сыграть этюд: вы знаменитая певица, приехали из Парижа в Москву, и вот – первый концерт! Аудитория, где проходил экзамен, была переполнена. После того как объяснили условия этюда, зрительный зал дружно зааплодировал, встречая «знаменитую» певицу. «Парижанка» раскланялась и вдруг откуда-то появившимся басом запела:

На заключительном конкурсе я решила поразить комиссию и прочесть монолог Лауренсии из «Овечьего источника». Я представляла, с каким темпераментом можно произнести в конце:

Но разве все бывает так, как ждешь? В середине монолога я услышала: спасибо, спасибо!.. Эх, так и не увидели они меня с лучшей стороны! Но это было на последнем, конкурсном, прослушивании, а пока меня поселили в очень большой аудитории второго этажа и сказали, что здесь будет временное общежитие для всех девушек, поступающих во ВГИК.

Необычное случилось в эти дни. Я очень любила читать книги про театр из домашней библиотеки, наизусть пересказывала куски из Станиславского, Немировича-Данченко. Был любимый поэтический сборник – «С тобой и без тебя», военные стихи Симонова, посвященные Валентине Серовой. Я ее боготворила. И вдруг вижу ее на вступительном экзамене. Валентина подсела ко мне, наклонилась: «Нам с вами когда-нибудь будет очень трудно…» Почему я тогда привлекла ее внимание? А потом, когда ее бросил Константин Симонов, она бедствовала и часто звонила мне…

Алма-Ата расположена среди гор. А на склонах гор и у их подножья яблоневые сады со знаменитым сортом апорт. Раза два мы ходили на сбор яблок, за что с нами расплачивались все тем же апортом. И удивительный базар. Огромные возы яблок, большие светлые сливы, кукурузные початки. Для меня, сибирячки, все необычно, ярко.

Весь август, почти каждый день, в комнату приезжали новенькие. Здесь были девушки из Сибири, с Урала, но большинство – харьковчанки, киевлянки, полтавчанки из числа эвакуированных. Настроение у всех было приподнятое, несмотря на волнение из-за предстоящего конкурса. В августе наши войска осво бодили Белгород, Харьков, а ведь у многих девушек из нашей комнаты оставались родные или знакомые в этих городах, воспоминания о проведенном в них детстве, школьных годах.

В Москву ехала уже не в мягком, а на третьей полке жесткого вагона. И то нас с Идой сумели втолкнуть с большим трудом провожавшие нас кружковцы, вещи подавали в окно. Поезда шли переполненными. Посадка была ужасной. Вещей взять пришлось много, везти и постели и продукты. Все, что могли дать нам дома. Очень плакала Идина мама. Да и Ида всплакнула. Моя мама держалась, я тоже. Нам повезло – мы заняли третьи полки, а это считалось роскошью, там можно было спать.

Навстречу нам шли санитарные поезда с ранеными, обгоняли наш поезд эшелоны с зачехленными и открытыми орудиями, автомашинами, танками, боеприпасами, воинские поезда с солдатами. Только они ехали на фронт, а мы – учиться. В нашем вагоне молодые офицеры в новеньких мундирах тоже ехали на фронт. Они были веселые, оживленные. Им было интересно и радовало, что вот девчонки уже едут в Москву учиться. Настроение у всех было отличное. Каждый день Ю. Левитан говорил о новых освобожденных городах. Я стала привыкать к затемненным станциям. У нас ведь в Сибири затемнения не было во все время войны. В один из последних вечеров нашего путешествия проехали мимо разрушенной станции, с черными печными трубами. Увидели мы и воронки вдоль полотна.

Рано утром по радио объявили: «Наш поезд прибывает в столицу нашей Родины – город Москву»; зазвучала мелодия «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». Это удивило, взволновало и обрадовало. Москва! Ярославский вокзал. Вещи сдали в камеру хранения и налегке – в метро. Почему-то очень меня рассмешил эскалатор. И всю дорогу, пока мы ехали до площади Революции, я не могла удержаться от смеха.

Площадь Революции показалась мне безлюдной, пустынной. Очень мало людей, а у нас в Новосибирске и в Алма-Ате всюду толпа. Сели в троллейбус. Долго ехали до ВСХВ. Увидели по дороге развалины дома, разрушенного бомбой. Тогда в Москве их можно было встретить довольно много.

Через площадь шли пешком, она казалась еще больше, чем сейчас, ведь деревьев не было. Были аэростаты. Они мне казались очень надежными. Девушки в военной форме каждое утро опускали их, и по всей Москве, вдоль улиц, бульваров и в парках, можно было видеть эти огромные надутые колбасы на канатах.

Во ВГИКе нас ждали новости. Оказывается, в Москве тоже проводили набор на актерский факультет, параллельно с алма-атинским. Таким образом, на первый курс было зачислено пятьдесят человек. И руководить этим курсом будет Сергей Аполлинариевич Герасимов.

Первый курс. 1943–1944 годы… Вот что я писала тогда домой.

3 февраля 1944 года. Москва

…29 января у нас было мастерство не в институте, а в городе на Красной площади, возле Кремля, был Герасимов и Тамара Макарова, ну и декан, и ассистент. Смотрели наши этюды…

15 июля 1944 года. Москва

…Все экзамены сдала. А экспедиция так задерживается, что я хочу отказаться. На дрова никто не посылает. Вызова не надо. Так что, может быть, двадцать пятого буду дома!!!..

7 октября 1944 года. Москва

…Мы сейчас просто не узнаем институт. У нас такие педагоги! По литературе!!! Есть русская и западная. Изумительные профессора! А сколько движения!!! Говорят, будет дополнительное питание, не знаю как… У нас, значит, движение, ритмика, танец, физкультура! Очень интересно заниматься, только много – по восемь часов в день. Скоро будет медосмотр. Я себя чувствую и во время и после занятий хорошо…

Тра-ля-ля, тра-ля-ля, ура! Хорошо жить будем! Сейчас с танца, поэтому поется даже на санитарии…

31 декабря 1944 года. Москва

…Через полчаса Новый год! Что-то готовит нам 1945 год?!

Я сижу в нашей комнате, убранной, чистой, теплой, светлой, в углу стоит елка. Пишу на столе, по-праздничному накрытом. Встречает все общежитие по комнатам. Значит, нас четверо. А елка! Вот потеха. Сегодня ночью на Лосиновскую улицу выползли с топором за плечами три тени и направились в лесок. Там, при очень напряженной и таинственной обстановке, елка была приобретена. Сейчас зашел Женя (Олесин муж) и сказал, что через десять минут!!!

14 ноября 1945 года. Москва

…Позавчера был мой показ Настасьи Филипповны в «Идиоте». Целых четыре часа сам Сергей Аполлинариевич работал. Было так интересно, что просто описать нельзя. И главное, Сергей Аполлинариевич сказал, что у меня эта роль не только получится, но и отлично получится, то есть ему очень понравилось, и что каждый понедельник он будет работать с этим отрывком.

Это играла, говорят, с блеском Ермолова! Так на то она и была Ермолова!!!

17 февраля 1946 года. Москва

…Сегодня было мастерство, и как интересно-то!!! Собственно, ничего еще не показывали, но Сергей Аполлинариевич говорил! И о чем? А ну, догадайтесь-ка!

За каникулы произошло в нашей судьбе очень много, то есть утвердили по всем инстанциям, что фадеевская «Молодая гвардия» будет ставиться в кино и… нами, то есть ее отдали нам. На днях приезжает сам Фадеев, и нас с ним Сергей Аполлинариевич познакомит. Это будет наша дипломная работа, подготовительная работа начнется уже нынче, а летом наши «режиссеры» поедут искать место для съемок. Все это будет происходить параллельно с академическими работами, причем ведь главное, так это то, что фильм идет на экраны, с утверждением новой школы и т. д. Это все очень интересно, ново, грандиозно. И в связи с этим показ на сцене Театра киноактера, который будет в конце этого месяца или начале марта. Страшно-то!!!

Очень сейчас все увлечены работой. А я ведь «Гвардию»-то еще не читала, тогда дома не удосужилась. Но ничего. У нас ее размножат на машинках. Да, и еще: моего «Идиота» увеличили, и будет еще четыре сцены. Вот как!!!

23 сентября 1946 года. Москва

…Приезжаю. Поднимаюсь на наш этаж, ну, шум, гам. И что же бы Вы думали?

Меня заждались, сегодня решили отправить телеграмму, работа стоит, скоро прибудет Сергей Аполлинариевич, а работа не может начаться, так как я – Любка во всех отрывках и единственная претендентка!

На меня сразу набросились несколько режиссеров. Во всех сценах у меня роль.

По институту нельзя пройти, отовсюду – «премьерша» или «Любка Шевцова» несется!

О том, что я буду делать Любку, знают все театральные студии Москвы. Прямо сегодня уже репетировали! Сейчас буду учить текст.

Вот какие новости, мамочка!..

17 декабря 1946 года. Москва

…Я уже репетировала с новым Олегом. Очень способный и похож. Он тоже сибиряк, вернее уралец из Свердловска. Я смотрела уже рабочий сценарий. В первой серии и появляюсь только четыре раза, но хорошие появления, и кончаться серия будет на клятве!

Скорее бы Сергей Аполлинариевич вторую серию прочел. На этой неделе, кажется, будет готова. Вчера была репетиция: Шульга и Валько в тюрьме, после той битвы у майстера, когда они исповедовались друг другу. Вот здорово! Хвыля с Сережкой нашим так рвут! Я не помню, писала ли Вам, что Валько делает Сергей Бондарчук, тот, что играл с Клавой Рудольфа в «Бовари»? Он не уступает Хвыле.

Вы писали о новом платье к Новому году? Не надо совсем, мне есть во что одеться. Вы лучше себе что-нибудь сделайте…

Мне тогда не давал покоя образ моей героини. А тут в Краснодон ехать надо, и самое страшное было прикоснуться к судьбе Любы Шевцовой. Все думала, как я буду в глаза смотреть ее родителям? Это же так больно все ворошить, так страшно… Просто ночами не спала от переживаний.

Но уже в день нашего приезда в Краснодон я вместе с режиссерами-студентами пошла в дом к Ефросинье Мироновне Шевцовой – матери Любы. До мельчайших деталей помню эту первую встречу с ней. Я очень волновалась. А Ефросинья Мироновна долю минуты смотрела на меня, потом подошла, обняла и поцеловала. И я заплакала.

Спасла меня мудрая мама Любы… Они с мужем встретили меня в палисадничке – действительно как родную. Отец Любки Григорий Ильич тоже тепло принял меня. Он воевал, был тяжело ранен, долго лежал в госпитале и вернулся домой только в 1946 году, когда роман Фадеева о молодогвардейцах уже вышел в свет.

Они провели меня в дом, посадили под портрет казненной дочери, стали чаем поить, расспрашивать о моем житье-бытье. Никакой материнской ревности, даже намека на ревность не было.

То, что Ефросинья Мироновна так хорошо встретила, меня окрылило. Она многое мне рассказывала. Рассказала, как Люба до войны, купаясь за городом на речке Каменке, однажды решила измерить глубину затопленной шахты-бездонки и с камнем на голове прыгнула в ту самую бездонку. Рассказала, как вывели Любу из стен тюрьмы и она, скинув с себя кофточку, бросила ее женщинам, крикнув: «Вам еще пригодится, носите, а мне уже не надо». Это последние слова, которые наши люди слышали от Любы Шевцовой… Отчаянный был у нее характер.

Я потом свой проверить решила и тоже полезла к шахте. Внизу озерцо под обрывом, метров десять. Стою, качаюсь. Шурф не вижу под водой. Герасимов кричит: «Не смей!» Но я шагнула. Хорошо вошла. А вода все холоднее, сердце замерло! Выберусь или затянет… Задрыгала ногами – выплыла. Вижу, Нонна Мордюкова с обрыва сходу за мной!

Теперь не скажу, что роль Любы была для меня трудной. Я внутренне была готова к такой работе. К тому же рядом были Сергей Аполлинариевич Герасимов и Тамара Федоровна Макарова, они актеров, как птенцов, держали под крылом.

И Ефросинья Мироновна поддержала меня. Она по-матерински отнеслась ко мне, когда узнала, что за мной ухаживает Сергей Бондарчук, очень переживала, как за дочку. Говорила: «Девочка моя, а он тебя не обидит? Смотри, какой он чернявый, на цыгана похож…» Даже отговаривала меня от замужества. Все твердила: «Не ходи за него, не ходи! Знаю эту казацкую породу – любить-то он тебя любит, но от баб его отбоя не жди!»

23 октября 1947 года. Новосибирск

…Международные отношения портятся катастрофически, и у всех тяжело на душе. Ну, прежде смерти не следует умирать. Надо жить, и жить хорошо, по возможности бодро.

Все здесь, и мы в том числе, сгораем от нетерпения скорее увидеть картину. Хоть бы дали там информацию в газетах, что картина просматривается, а то неприятное впечатление производит молчание. Министерство ваше опять ругнули за плохую работу. Это досадно, что, там не знают разве, что на выпуске несколько больших работ? Довженко ведь тоже заканчивает.

Сейчас читаю «Исповедь» Руссо. Первый раз читала эту книгу в свои восемнадцать лет. Долгие годы была под сильным ее впечатлением. А сейчас уже не то восприятие. Многое совсем неприемлемо в теперешнем моем состоянии…

7 февраля 1949 года. Москва

…Мы все еще в старой квартире. Дом наш огородили забором для сломки. А у меня есть уже что ждать. Савченко при всех сказал, что в Киеве будет сниматься комедия, где у меня главная роль с пением и танцами. Сейчас сценарий дописывают.

У Ляли Шагаловой сын – Генка, она сейчас пополнела и похорошела…

В необычное положение я попала из-за того, что сыграла комсомолку Любу в фильме «Молодая гвардия». Был Советский Союз, моя героиня – образец для подражания всем советским девушкам, а я сама – даже не комсомолка.

Я была индивидуалисткой и не могла принять ту общественную жизнь, которой жили комсомольцы. Не тянуло меня в эту организацию. Только когда объявили войну, вместо школы ноги сами принесли меня в райком комсомола – проситься на фронт. Да в райкоме не до меня было, я ушла и не вернулась – зачем мне комсомол, я на войну шла записываться.

Но после «Молодой гвардии» мне прямо сказали, что не быть комсомолкой просто неприлично. Это было, когда я уже играла в Театре-студии киноактера. Друзья, коллеги тоже поддержали, говорили: неудобно, надо вступить. И Сергей Бондарчук начал готовить меня в Союз молодежи. Вместе с мужем мы читали передовицы в газетах, изучали партийные документы. Сережа специально бегал, собирал газеты – мы всех комсомольских «лумумб» назубок затвердили. Но наши старания не пригодились – на бюро комсомола, увидев, что к ним пришла сама Любка Шевцова, ребята вскочили, завопили: «Берем!» Меня ни о чем не стали спрашивать и единогласно приняли в члены ВЛКСМ. Смешно получилось! Вот такие плоды популярности.

Но это к слову, так сказать, характеристика эпохи. Я-то другим жила – ролями в кино и театре, семейными заботами – мне было 24 года, к тому времени я уже родила Наташу. И если с работой складывалось как нельзя лучше, то в семье дела обстояли совсем неоднозначно. В отношениях с Сергеем появилось много мелких трещинок, а срастались они тяжело.

Первые, слабые «звоночки» зазвучали еще до замужества, но я была девчонкой, опыта никакого, да и с Сергеем мы были тогда едва знакомы.

Однажды во ВГИКе закончилась очередная репетиция – удачная, и я, лихо скатившись по перилам, с маху чуть не налетела на Сергея. Он у лестницы стоял с потерянным видом. Тревожно стало, я схватила его за плечи: «Что случилось?» Протянул мне телеграмму: «Вот…»

Прочитала: «У тебя родился сын. Женя» – и облегченно вздохнула: слава богу, никто не умер, не заболел. А он мне: «Инна, что делать?» И отчаяние в голосе. Я почувствовала, как начинаю раздуваться от гордости: он просит у меня совета! Приосанилась и серьезно изрекла:

– Как «что»? Надо послать ответную телеграмму с поздравлениями!

В ответ «зачем?» и глаза круглые.

– Зачем, зачем… У нее же молоко может пропасть!

Наверное, я смогла поразить его своей «взрослой рассудительностью», но на самом деле была бесхитростной маленькой дурочкой. Тогда единственное, что имело для меня значение, – большому, умному, доброму Сереже потребовался мой совет и помощь.

Первый раз Бондарчук влюбился, когда ему было девятнадцать лет. Это произошло за два года до войны. Он учился тогда в театральном училище в Ростове-на-Дону и полюбил дочь прокурора. Ее звали Евгения Белоусова. О ней речь впереди, здесь скажу лишь, что потом Бондарчук ушел на фронт, а после демобилизации уже не поехал в Ростов, не вернулся к ней. Отправился в Москву, поступил во ВГИК, на курс Сергея Герасимова и Тамары Федоровны, то есть на наш курс. Там Сергей встретил меня.

Но на этом история с Белоусовой не окончилась. Позже мне сказали, что сразу после демобилизации она навестила Бондарчука в Москве, провела с ним ночь и родила сына Алексея как раз в то время, когда наши отношения с Сергеем начали складываться. А когда Евгения узнала о том, что отец ее ребенка женился, она предприняла все возможное, чтобы вернуть его. После нашей свадьбы подала на Бондарчука в суд, пытаясь доказать, что он не имел права жениться на другой женщине, поскольку до этого несколько лет жил с ней и у нее от него есть несовершеннолетний сын. За спиной у Белоусовой стоял влиятельный папа, и дело неприятно завертелось.

Не знаю, может быть, я как-то предчувствовала эти неприятности… Еще в Краснодоне, когда Сергей настаивал на том, чтобы мы расписались, я все тянула. Не понимала, зачем спешить с регистрацией, если все и так про нас все знают. Был у меня верный аргумент против похода в загс – отсутствие паспорта. Вместо него было временное удостоверение, с которым еще в 1943 году я поехала поступать во ВГИК. Бумажный листок совсем истрепался на сгибах, и Сергей его постоянно чинил, подклеивал. Чтобы получить паспорт, нужна была прописка, а для нее, в свою очередь, требовалось постоянное жилье, но его как раз не предвиделось.

Моя мама Анна Ивановна Герман тоже не очень понимала, зачем мне так рано выходить замуж. Но потом познакомилась с Сергеем, и сомнения у нее отпали.

Отношения у нас с Сергеем сложились очень искренние и доверительные. Он был старше меня, поэтому относился ко мне не только как муж, но и по-отечески. Заботился, переживал. Я тоже во многом относилась к Сереже как к отцу, потому что сама рано потеряла отца. Бондарчук был старше меня не столько возрастом, сколько жизненным опытом – он прошел войну и прекрасно видел, какая я на самом деле. До сих пор странно, что из всех студенток ВГИКа, где одна была красивее другой, он выбрал именно меня, девчонку. Может быть, потому, что ему хотелось заботиться обо мне. И ухаживал мягко, но настойчиво.

При первых встречах Сережа каждый вечер провожал меня до дома – точнее, до комнаты, которую я снимала. От его жилья это было очень далеко, современный молодой человек сказал бы, наверное: «Зачем каждый день тащиться в такую даль?!» А Сергей так трогательно ко мне относился, мне и в голову не приходило, что это не навечно. И он точно знал, что я ему доверяю, как доверяла бы своему отцу.

У нас было много общего: мы вместе учились, вместе снимались. Наконец свадьбу сыграли. Верней, никакой свадьбы не было, поскольку за душой у нас не было ни гроша, – студенты. Но вот вышла «Молодая гвардия». Мы окончили ВГИК, и нас с Бондарчуком зачислили в Театр-студию киноактера, дали по небольшой ставке. Это было спасением, потому что в конце сороковых по всей стране снималось пять-шесть фильмов в год. Сам Сталин дал такое распоряжение: «Лучше меньше, да лучше». Сергею роли в кино вообще не предлагали, меня иногда приглашали, и если такое случалось, он искренне радовался.

Наконец мы поселились в крохотной комнатенке, в коммунальной полуподвальной квартире, где из мебели лишь табуретки, стол, кровать и железная печка, да крысы, сновавшие по дому даже днем. Тогда «звоночек» прозвучал еще раз.

В театре я была занята в нескольких спектаклях. Как-то после репетиции отправилась домой, а вахтер вслед рапортует:

– Тут ваш мальчик был, Бондарчук его забрал.

– Какой мальчик?

– Маленький.

Открыла дверь комнаты – на кровати сидят Сережа и мальчуган около двух лет. Оказалось, из Ростова-на-Дону приехала Евгения Белоусова, оставила сына Алешу в театре на вахте и куда-то исчезла. Алеша мне понравился, он был очень похож на отца – смышленый, не плаксивый. Сразу пошел ко мне на руки и принялся с любопытством разглядывать.

Я умыла его, накормила, уложила спать, и Алеша прожил у нас несколько дней. Вдруг поздно вечером в комнату ввалилась толпа каких-то теток во главе с Белоусовой. Кричат:

– Кто отец?! Где он?! А эта девчонка, – и пальцами в меня тычут, – что здесь делает?!

Но сзади кто-то уже зашипел предостерегающе:

– Вы что? Это же Инна Макарова!

– Да?.. Ну ладно, пусть остается.

Выяснилось, что Евгения ходила по разным инстанциям и писала жалобы: мол, Бондарчук знать не желает родного сына, не платит денег на его содержание. И я возмутилась:

– Что за глупости?! Сергей никогда не отказывался от Алеши! Если бы Евгения хоть раз обратилась за помощью, она бы ее получила. Кто-то может объяснить, в чем загвоздка?

– В документах, их подписать надо.

Сергей подписал, где показала активистка, Белоусова забрала сына и уехала.

Она привозила ребенка для того, чтобы доказать: Алеша – сын Сергея. Мальчик был вылитый Сережа, сомнений у меня не было никаких. Когда заставили обстоятельства, именно я уговорила Сергея со мной развестись, чтобы у ребенка была его фамилия, – в те времена было такое правило: усыновить даже собственных детей можно было, только женившись на их матери. Об Алеше следовало позаботиться, чтобы у него была фамилия, – и другого способа, кроме нашего развода, наверное, не было.

А я за недолгую, примерно с неделю, заботу об Алеше успела полюбить ребенка и после того как простилась с ним, уже захотела своего.

Да и быт у нас начал налаживаться. В 1949 году расселили аварийный дом, где мы жили. Нам, как я уже рассказывала, дали однокомнатную квартиру на четвертом этаже в доме № 4 на Песчаной улице. Я получила ордер, когда Сергей находился на съемках в Киеве, и поехала к нему специально, чтобы показать ключ от нашей квартиры. Радость была огромная.

В Киеве Бондарчук снимался в фильме «Та рас Шевченко». Ему наконец предложили работу в кино – главную роль. После этой картины, а не после «Молодой гвардии», он стал по-настоящему знаменит. «Тарас Шевченко» вышел на экраны, и вскоре Сергей тоже стал лауреатом Сталинской премии.

Пока он был в Киеве, а я в Москве, мы писали друг другу через день, и в каждом письме я читала, как он соскучился, с каким нетерпением ждет моего приезда. И вот билет до Киева у меня в одном кармане, ключ от нового дома – в другом. Я думала, умру от счастья! Как заживем теперь, ведь даже на собственную комнату в коммуналке не слишком рассчитывала, а тут – отдельная квартира! Чужих углов больше не будет, теперь я смогу прописаться, получить паспорт – и мы снова нормально зарегистрируемся.

В этом несказанном счастье мы вместе провели неделю, и в Москву я возвращалась уже не одна – с Наташей под сердцем. Это правда, что все в жизни случается вовремя: едва получили квартиру – Бог тут же послал ребеночка. О своей беременности я сообщила Сергею в очередном письме из Москвы и получила в ответ четыре листа сплошных восторгов.

Трудное ли у меня было счастье с Бондарчуком? Нет, наоборот. Наверное, трудно было бы, если бы я была взрослой. Я же была восторженным ребенком. Звала его «папка». А он относился ко мне как к своей драгоценности. Помню, зимой морозно было, Сергей меня в пальто свое закутывал и на руках нес до трамвая. У меня не было с ним трудного счастья. Нет…

Роды – памятный момент в жизни любой женщины. Рожала я в правительственной клинике – а где еще лауреату Сталинской премии?! Когда собрались с Сергеем туда, натянули на меня по примете какое-то ветхое пальто, чтобы чужие люди беременную не видели, не поняли, куда иду. На месте определили меня в палату, и начались схватки. Я в голос: «А-а-а!», а сама слышу – шумят за дверью: «Нельзя, нельзя!» Меня отпустило. Опять схватки, опять кричу, а там: «Нельзя, нельзя!» Это Сережа рвался ко мне. Его держали за полы, не пускали. Разве тогда я могла представить, что сама скажу: «Мы обязаны расстаться!»

10 мая 1950 года у нас появилось пополнение – родилась Наташа, наша девочка. Прямо из роддома мы привезли дочку на новую квартиру.

Дочке был месяц-полтора, когда Сергея вызвали на съемки фильма «Кавалер Золотой Звезды». Не успел он добраться до места – станицы Зеленчукская, что в Карачаево-Черкесии, – тут же прислал письмо с требованием, чтобы я немедленно приехала. А как я смогу? Как брошу ребенка? Но его не устроили мои сомнения: «Приезжай с дочкой!» Легкое дело – отправиться с грудным ребенком в киноэкспедицию в горы! Однако Бондарчук настаивал, и моя мама, наняв для Наташи кормилицу-армянку, меня отпустила. Я пробыла в Карачаево-Черкесии всего несколько дней. Муж носился со мной как с писаной торбой: перезнакомил со всей съемочной группой, представил режиссеру Юлию Райзману: «Это моя жена!» – и чуть не задохнулся от гордости. А когда Райзман, пожимая мне руку, сказал: «Вы такая беленькая, тоненькая – будто не из этой жизни…», Сергей за комплимент готов был, кажется, его расцеловать.

Дочери не исполнилось и года, когда я вернулась в театр, одно за другим последовали предложения сняться в кино. Роли были не большие, но интересные. Все было прекрасно: дом, семья, любимая работа.

Но история с Евгенией Белоусовой окончилась совсем не благополучно. Сергей давно расстался с этой женщиной и не хотел, не мог с ней жить. Мы были крепкой счастливой семьей, и вдруг, как гром среди ясного неба, – повестка в суд Ростова-на-Дону. Развод Бондарчука с первой женой не был оформлен, поскольку сам брак оставался под вопросом: документы в загсе не сохранились, официальное свидетельство Евгения порвала, зато собрала показания свидетелей их якобы свадьбы. По всему выходило, что Бондарчук – двоеженец. И мы поехали в Ростов на суды.

Та сторона постоянно скрывалась, затягивая процесс, а я выглядела эдакой злодейкой-разлучницей. И это было вдвойне трудно, ведь меня узнавали после «Молодой гвардии». Но Сергей говорил, что не может без меня, просил быть рядом, хотя с ним находился близкий друг. Останавливались мы у его друзей, у Станислава Чекана, на квартире у родителей его жены – чудесных людей, актеров. В разговорах они все время спрашивали друг друга: «Яшенька, когда это было, до большевиков или после?» Рассказывали, что большевики появились в Ростове как-то особенно четко и внятно. Как в сказке: прямо на уровне окна возникли их буденновки…

На меня судебный процесс произвел самое гнетущее впечатление. Для того чтобы развестись с Евгенией Белоусовой, Сергей Бондарчук должен был сначала развестись со мной. Потребовалось аннулировать все браки – сначала наш, потом их. Лишь после этого мы с Сергеем могли бы опять расписаться. И ростовский суд легко вынес решение в пользу Бело усовой: брак Бондарчука с Макаровой был расторгнут, Алеша получил законную фамилию. А с другим браком вышла заминка… в несколько лет! Белоусова не хотела мириться с тем, что возврат к семейной жизни с Бондарчуком для нее невозможен, или другие мысли вынашивала, могу только догадываться…

Когда наконец вожделенная бумажка об их разводе оказалась у нас на руках, мы с Сергеем тут же пошли в загс и снова расписались. Только случилось это лишь в 1955 году. Я вторично стала женой собственного мужа, а в 1957-м мы уже с ним расстались. Официально развелись тоже гораздо позже – он не хотел, тянул с нашим разводом.

Во время ростовского бракоразводного кошмара столько всего накопилось, что, теперь думаю, расставание с Сергеем уже было неизбежным. Только мы еще не знали этого, и боролись, и старались быть счастливыми.

Мы по-прежнему часами могли обсуждать роли, сценарии. Помню, лежа в постели, читали «Попрыгунью» Чехова. Вернее, читала я, Сергей слушал и плакал. Именно в такие минуты мне чаще всего вспоминались его слова: «Ближе тебя у меня никого не было и никогда не будет…» Мы действительно были одним целым: одно и то же делало нас счастливыми, одно и то же печалило и трогало.

Хотя в Бондарчука всегда был кто-нибудь влюблен, я к этому привыкла и воспринимала как данность. Чем популярнее он становился, тем больше вокруг вилось женщин, но ни в одной из них я не чувствовала соперницу.

В 1953 году шли съемки фильма «Возвращение Василия Бортникова» Всеволода Пудовкина. Мне повезло, что я снималась у такого выдающегося кинорежиссера, – Пудовкин был человек огромной культуры и эрудиции. Но тогда произошел неловкий случай.

У Пудовкина мы снимались в деревне Маркино Горьковской области, а Бондарчук в Белгороде-Днестровском под Одессой – у Ромма, в фильме «Адмирал Ушаков». Вдруг получаю телеграмму, что Сергей приезжает, еду встречать его на станцию и вижу – вышагивает с чемоданчиком по шпалам: поезд остановился где-то в неурочном месте.

В такую даль Сергей специально приехал повидаться со мной. Собралась вся киногруппа: «Бондарчук приехал! Лично!» Он уже был очень знаменит. А после его отъезда ко мне подошла одна известная актриса и с неприкрытой ненавистью произнесла: «Твоему народного дали?» Тут я испугалась и в первый раз поймала себя на мысли: «Вот что это такое – быть женой Бондарчука!»

Зависть… Мало того что молодой, красивый, талантливый – он еще и народный! А ведь время послевоенное – мужчин было очень мало, и женщины начали за ним настоящую охоту. Правда, он не давал особых поводов для ревности. И держался до тех пор, пока в 1955 году я не уехала в Болгарию, а сам он не отправился в Крым на съемки «Отелло».

В 1954 году Бондарчук много снимался, работал над главными ролями сразу в трех филь мах: у Самсонова в «Попрыгунье» по Чехову он играл Дымова, у Фридриха Эрмлера в «Неоконченной повести» – кораблестроителя Ершова, у Сергея Юткевича – Отелло в фильме по трагедии Шекспира.

В «Неоконченной повести» партнершей Бондарчука была Элина Быстрицкая. Но с ней отношения у Сергея не сложились. А вот с Ириной Скобцевой – Дездемоной в «Отелло» – вышло наоборот: он влюбился в двадцатисемилетнюю дебютантку. Перед этим его увлечением, когда мы вновь ненадолго встретились после очередной разлуки из-за съемок, он как раз говорил мне: «Ну, наконец-то ты догадалась, что нам нельзя расставаться». И когда снимали «Отелло», Бондарчук хотел, чтобы я была с ним на этих съемках. Он присылал мне телеграммы. Приходил Андрей Попов – дивный человек и хороший актер, он играл Яго – и говорил: «Инночка, поезжайте к Сереже, он вас очень ждет». Но я так устала от бесконечных поездок, так хотела увидеть Наташу, которая оставалась с моей мамой… А Сережа вот-вот вернется – через две-три недели, и мы опять будем вместе… Однако получилось по-другому.

Я была первой советской актрисой, которой сделали предложение иностранные режиссеры – поехать в Болгарию, сниматься в фильме «Димитровградцы». Конечно, я согласилась. Мы там работали с Борисом Чирковым – очень популярным еще с довоенных пор. И съемки продолжались несколько месяцев. В то же время получили развитие отношения Бондарчука с Ириной Скобцевой.

Скорее всего, его заинтересовала ее начитанность. Скобцева училась в МГУ, считалась там одной из первых красавиц. В университете она познакомилась с Алексеем Аджубеем – тем самым, который станет потом зятем Никиты Сергеевича Хрущева, – и стала его гражданской женой. В 1952 году они вместе подали документы в Школу-студию МХАТ, но во время учебы у них что-то не заладилось, и они расстались. Аджубей из студии ушел, а Скобцева ее окончила.

Она училась на одном курсе с Игорем Квашой, Галиной Волчек, Леонидом Броневым – хороший курс. И когда в 1954 году Юткевич задумал снимать «Отелло», его ассистент пригласил Скобцеву на эпизодическую роль Бьянки. Однако режиссер увидел в ней Дездемону.

Сергей позднее говорил, что с Ириной Константиновной они познакомились при весьма живописных, почти романтических обстоятельствах. Однажды Скобцева отдыхала в Доме творчества художников. Там художник Ефанов написал ее портрет и вскоре выставил его в Академии художеств. На выставку приехала Ирина Скобцева, там же портретом заинтересовался Сергей Бондарчук – он не случайно остановился перед ним, потому что сам всегда рисовал и тоже писал портреты. Возле картины они и встретились. Еще несколько раз встречались на студии Горького, а затем работа соединила их в «Отелло». Вот так…

По характеру Сергей бывал тяжелый, как валун. В такие минуты я его дразнила: «Цобцобе…» И сама я с ним становилась тяжелая. Однажды, когда он находился рядом, у меня возникло ощущение, что меня придавили каменной плитой. Порой с ним было очень-очень трудно.

Когда меня утвердили на главную роль в фильме «Высота», Сергей очень радовался. Твердил: «Сценарий прекрасный! Это будет здорово! Это твой уровень!» И я уехала на съемки в Днепродзержинск, а он – в Киев, где начиналась работа над фильмом «Иван Франко». Спустя время я узнала, что и в этой картине вместе с Бондарчуком опять снималась Скобцева.

Через годы я прочла в воспоминаниях Клары Лучко о том, что он приходил к ним, влюбленный в Ирину Скобцеву, и говорил: «Что мне делать? Я никогда не расстанусь с семьей, с Наташей. Вот если бы она сама мне собрала чемодан…» А тогда я этого не знала. Я узнала об этом гораздо позже.

После возвращения в Москву из Днепродзержинска на мое имя чуть ли не ежедневно стали приходить анонимки, где сообщалось, что Бондарчук мне изменяет. О подметных письмах я ничего не говорила Сергею до тех пор, пока и ему не пришла анонимка. На меня. Мол, у вашей жены были отношения с актером киногруппы фильма «Высота» таким-то… Сергей пришел в бешенство и молчать не стал:

– Что это?!

Я старалась быть спокойной:

– Сережа, в нашей группе нет актера с такой фамилией!

Он не поверил. Тогда я позвонила на студию, позвала ассистента режиссера, объяснила ситуацию и протянула трубку Бондарчуку:

– Убедись, что человека с названной в письме фамилией не существует!

Сергей досадливо поморщился и махнул рукой: дескать, понял я, понял! Я вроде и простила его недоверие и эту обиду, но сомнение в душе засело и начало расти: после всего этого сможет ли наша жизнь быть по-прежнему безоблачной и счастливой?

Мы как-то еще держались, но семьи уже не было… Меня пригласили сниматься в фильме «Дорогой мой человек» по сценарию Юрия Германа – Сергей очень хотел, чтобы я снималась в этой картине. Мне предстояло поехать в Ленинград, до отъезда оставалось меньше недели, и однажды утром я вдруг проснулась с мыслью: «Все, больше так продолжаться не может! Мы снова расстаемся почти на полгода. За это время рядом с Сергеем обязательно по явится женщина, которая захочет прибрать его к рукам. Не та, так другая!»

Передо мной встал выбор: либо бросить сниматься и ездить за ним в экспедиции, готовить, обихаживать, жить его жизнью, либо расстаться и сохранить себя, свое достоинство и призвание, свою профессию. На минуту представила, что трачу всю себя на то, чтобы удержать мужа, – и передернулась от ужаса. А Сергей? Разве одобрил бы он мой уход из профессии? Разве принял бы такую жертву? Нет!

Мы сидели рядом. Казалось, слова, которые сорвались у меня с языка, были продиктованы кем-то свыше: «Сережа, мы должны расстаться…» Сказала – и упала на тахту, даже сознание потеряла на несколько мгновений. Когда пришла в себя, Бондарчук стоял ко мне спиной, опершись руками о стол. Его плечи ходили ходуном. Он рыдал.

У Бондарчука был очень тяжелый характер по отношению к близким людям. Еще он очень переживал всегда за всех и за все, что делал, вообще был сентиментальным. Однако деспотичным человеком он не был. Его слезы – это действительно слезы отчаяния: он понимал, что расставания не миновать, но как теперь жить без семьи, как вообще жить после этого? И ушел он не сразу.

Позже, когда «Высота» вышла, успех был большой, в том числе международный. Фильм отправили на фестиваль в Карловы Вары и с ним нашу делегацию. Я тоже собиралась, но перед поездкой за границу в те годы всех актеров приглашали «на ковер» к начальникам. Была комиссия, меня поздравляли с картиной, а потом спросили:

– Скажите, пожалуйста, а как ваша семейная жизнь?

– Я объявила Сергею Федоровичу, что жить вместе с ним не буду.

И один из партийных чиновников вкрадчиво так:

– Инна Владимировна, мы все очень вас просим – верните его, пожалуйста, обратно.

Я ответила на это:

– Если бы вы знали, о чем просите. Меня несколько лет преследуют анонимками!

Все откровенно рассказала, что мне постоянно звонят неизвестные люди, говорят, что муж мне изменяет и всякие другие гадости, что я устала жить под гнетом. И чиновник посоветовал:

– Выключите тогда телефон, не получайте почту, потерпите – они успокоятся и оставят его в покое.

Не оставили. Нас все-таки довели до разрыва…

Последние дни до моего отъезда в Ленинград прошли в тягостном молчании. Сергей не оправдывался, ничего не обещал, не просил прощения. Мне изнуряющие выяснения отношений тоже ненавистны. Было безумно жалко и его, и себя, и нашу прошлую счастливую жизнь. Но о том, чтобы пойти на попятную, не могло быть и речи. Я саму себя спасала! От сомнений, страданий, душевной сумятицы, от призрака той женщины, которой бы стала, если бы оставила свою профессию, предала свое дело, свою Варю – героиню из фильма «Дорогой мой человек», которую еще надо воплотить на экране.

Я собиралась ехать на вокзал, когда раздался телефонный звонок от Алексея Баталова, моего партнера по фильму:

– Ты когда уезжаешь?

– Сегодня.

– А я через неделю. Счастливого тебе пути! А Сережа где?

– Дома.

– Это хорошо.

– Ничего хорошего в этом нет! – резко ответила я и повесила трубку. Развернулась на сто восемьдесят градусов – посмотрела стоявшему у окна Сергею в глаза:

– Собери в чемодан все, что тебе нужно, и уходи. Только ключи оставь.

Бондарчук молча протянул ключи. Я взяла их, подхватила собранный накануне чемодан и выскочила из квартиры. Сережа потом всю жизнь помнил, что инициатором разрыва была я, и давал понять, что сам никогда бы не ушел. И после разрыва он вел себя достойно, из нашего дома отправился не к женщине, а к друзьям – супругам Толе Чемодурову и Кларе Румяновой. Жил у них долго – несколько недель.

На «Ленфильме» во время съемок картины «Дорогой мой человек» все удивлялись: «Не может быть, что они разошлись! Она какая-то очень веселая». Но мне, правда, без Бондарчука было легче. Я могла спокойно работать, не задаваясь бесконечно вопросами: где он сейчас?

В этом фильме была роль и для Сергея. Но он решил как режиссер делать свою первую картину «Судьба человека». Перед ним тоже стоял выбор – либо творчество, либо семья.

Какая особенная перекличка: «Дорогой мой человек» – «Судьба человека»… Я всегда ему доверяла как самому родному человеку и требовала больше, чем от мужа. И, конечно, он понял тогда, что этот разрыв окончательный. В последующие годы, когда Бондарчук заходил ко мне в гости или мы где-нибудь сталкивались, он первым делом спрашивал: «Ты как?» Будто хотел лишний раз убедиться, что мне без него хорошо.

Моя жизнь в кино, наверное, складывалась удачней. Исполнилась моя детская мечта. Еще девчонкой, глядя на звездное августовское небо, я загадала желание: «Хочу быть артисткой». Оно сбылось. Сейчас даже трудно представить – как девочка, которая родилась в поселке Тайга, в Сибири, смогла поступить во ВГИК где-то в далекой Алма-Ате, да еще в разгаре самой страшной войны. Учеба в Москве, небывалый успех «Молодой гвардии», государственные награды, всеобщее внимание.

Потом было несколько небольших, но довольно ярких ролей в кино – в то время, пока моего мужа Сергея Бондарчука, чрезвычайно талантливого человека, еще никуда особенно не приглашали.

После «Молодой гвардии» в драме «Сельский врач», которую снимал Сергей Герасимов, мне досталась небольшая роль выпускницы медицинского института Татьяны. Она по распределению приехала в село Горячие Ключи – доказать свою профессиональную состоятельность. Роль получилась веселая, немного трагикомичная, но все-таки ближе к комедийной. Это был характер, который я потом развила в фильме «Высота». Были заметные картины «Возвращение Василия Бортникова», «Дело Румянцева». В последнем я сыграла лишь эпизод. Фильм снимал замечательный кинорежиссер Иосиф Хейфиц. Тогда на съемках я встретилась с Алексеем Баталовым – с ним мы позже играли главные роли в фильме «Дорогой мой человек». Особняком стоят «Димитровградцы», потому что советские актеры, и я в их числе, впервые снялись в иностранном фильме.

Как все-таки хорошо, что фильмы наши, снятые в советское время, до сих пор идут на экранах телевидения, причем по всем каналам. Люди их смотрят сегодня, вспоминают нашу жизнь в прошлом. Возможно, радуются. Радуются тому, что мы не предали нашу жизнь – ту, в Советском Союзе. Ничего нельзя вычеркивать из жизни. Она полноценна только тогда, когда в ней есть добрая память о прошлом, деятельная любовь настоящего и ростки будущего. Хочется, чтобы сегодня теснее смыкалось все лучшее, что было тогда, и что есть, и что будет завтра.

Иногда на экранах появляется картина «Дорогой мой человек». Сценарий Юрий Герман, автор знаменитой книги «Дело, которому ты служишь», написал для нас с Алексеем Баталовым. До съемок я читала этот роман и с материалом была знакома. Согласиться на съемки меня подтолкнула возможность пожить в Ленинграде. В Москве остались дочь, мама, сложные, почти разорванные отношения с мужем, а тут опять съемки – возможность уйти в интересную работу, отвлечься от своих тягостных мыслей и переживаний. И я действительно зажила новой ролью. Очень хорошо помню эпизод в больнице, когда моя героиня произносит: «Нашла, нашла!» Как его играть, я решила в гостинице, спускаясь по лестнице в буфет, и даже там была еще в образе. В голове снова и снова прокручивалось: «Нашла, нашла!»

Эти съемки подарили мне знакомство с удивительным человеком – Юрием Павловичем Германом. Сегодня мало кто может рассказать, каким он был в работе, на съемочной площадке, в личном общении. Да, это была необыкновенная фигура в литературном и кинематографическом мире – автор десятков произведений, успешный, уважаемый сценарист. И главное – человек большой души.

Главную мужскую роль играл Алексей Баталов. На площадке мне с ним работалось очень хорошо – мы понимали друг друга с полуслова. Актер необыкновенного дарования, Алексей Баталов мягкий и в то же время интеллигентный. Таких образов, какой он создал, тогда на экране практически не было. Это потом появился Иннокентий Смоктуновский и «Девять дней одного года», где они опять же вместе с Баталовым играли ученых. А в картине «Дорогой мой человек» впервые на экране была советская интеллигенция. Но не только на экране, Баталов такой и в жизни – не будет поступаться своей совестью.

Из-за такой бескомпромиссности Алеша однажды попал в немилость к начальству, и Юрий Герман спас его от больших неприятностей. Приближалось столетие со дня рождения Ленина – фильмы должны были выходить один за другим, но артистов на роль вождя не хватало. Кто-то из ассистентов режиссера предложил Баталову сыграть Ленина. Алеша отказался. Вечером он сидел в Комарове на даче у Хейфица. Вдруг раздался звонок от Германа: «Вся студия гудит: ты отказался играть Ленина. Будут обсуждать на парткоме. Сиди на даче три дня, не подходи к телефону, я все улажу». На заседании парткома действительно обсуждали, как Баталов отказался играть Ленина. Тогда Герман встал и заявил: «Я хочу сказать об уровне ассистентов режиссера. Идет по коридору Баталов – смешной, почти комический, характерный артист. И какая-то, извините меня, дура предлагает сыграть ему Ленина». Вот так Юрий Павлович все повернул в пользу Баталова, и актер без потерь вышел из «комаровского подполья».

Моя героиня Варя тоже была интеллигентом в лучшем понимании этого слова, так, как понимаем его мы – русские. Это не просто умный и хорошо образованный профессионал, но обязательно человек глубоко чувствующий, готовый на большие поступки, на любовь до самоотречения и борющийся с собой и обстоятельствами ради этой любви. Я очень старалась, чтобы моя Варя была именно такой на экране. Это мой любимый образ.

Когда мы играли в фильме с Алексеем Баталовым, многие приписывали нам роман. Смотреть со стороны – так посылы вроде бы были. У меня разладились отношения с Бондарчуком, у Алеши наметились семейные неприятности. Но между нами была только дружба.

Баталов расстался с первой женой всего несколькими месяцами позже, чем мы с Сергеем. Из-за того, что мы работали вместе с Алешей, его драма развивалась у меня на глазах. Помню, я смотрела на него и удивлялась: Баталов женат, у него маленький ребенок, а держится как холостой. Мало того, как неопытный мальчишка. Однажды мы выехали за город, где снималась известная сцена на крыше с голубями. В автобусе Алексей подсаживался то к одной девушке, то к другой, и у всех спрашивал: «Расскажите мне что-нибудь про любовь». Его постоянно распирало от каких-то волнений и чувств. Кажется, он был уже влюблен в цирковую артистку Гитану.

Потом я собралась на несколько дней из Ленинграда в Москву, и Баталов через меня передал небольшой подарок жене Ирине. Я созвонилась с ней, она пришла встречать меня на перрон. Из нашего короткого разговора выяснилось, что Ира от Алеши давно ушла, и если он об этом не знает, то лишь потому, что весь в работе, редко бывает дома и вообще мало интересуется семьей.

Вот и вышло, что во время съемок и после выхода картины, где мы играли влюбленных, многие считали, что Макарова и Баталов – идеальная пара, но никакого романа не было. Мы остались дружны как люди и уважаем друг друга как актеры.

Фильм «Дорогой мой человек» отчасти проецирует то, что произошло со мной на самом деле: я только что рассталась с мужем – моя героиня Варя тоже расстается с героем Баталова. Потом они встречаются уже во время войны, когда он делает ей операцию, вынимает осколки из головы. На этот эпизод я еще на съемках получила необычный отклик.

Там один врач работал консультантом. Он видел, как я играю, как на крупном плане в нужный момент у меня мгновенно потекли слезы: «Зачем ты тогда так навсегда, насовсем спрыгнул с трамвая?» Я шла после съемки, спускалась по лестнице, а консультант – мне навстречу:

– Инна Владимировна, вот как вы так можете – сразу заплакать? Я потрясен!

А я в ответ:

– Посмотрите, у меня коленки до сих пор дрожат.

То есть такой момент искреннего проживания, сопереживания своему герою – чего он стоит играющему человеку!

И все же этот фильм мог стать поводом для романа. Каждый день на съемки приезжал сын Юрия Павловича Германа – будущий режиссер Алексей Герман-старший. Ему было тогда всего лет двадцать или еще меньше. Он не отходил от меня, говорил что-то высокое об искусстве. Однажды появился на площадке весь ухоженный, причесанный. Я не удержалась и спросила:

– Почему ты сегодня при таком параде?

А он:

– Мама сказала: «Причешись, потому что ты идешь к Инне».

А ведь я никем ему не была.

Я бывала в гостях у Юрия Германа и, конечно, встречала там Алешу – он еще учился в институте. И он не упускал возможности встретиться со мной, даже заглядывал в зоопарк, где я обучалась верховой езде. Однажды лошадь испугалась львов и тигров и понесла. Если бы не успели закрыть ворота, я бы точно разбилась. По-моему, Алексей тогда испугался больше меня… Потом случилось – он приехал ко мне в Малеевку и торжественно попросил руки и сердца. Я не ожидала, рассмеялась, явно обескуражила его. Но Алексей продолжал появляться. Он был очень хороший, имел серьезные намерения, но между нами была разница в десять или двенадцать лет, и, конечно, от необдуманных шагов меня удержала его молодость. Что говорить, живя с Сергеем Бондарчуком, взрослым и сильным мужчиной, я привыкла, чтобы меня опекали. Разумеется, рассчитывать на это с юным Алексеем Германом не приходилось.

Многие считают, что самый пик моей популярности связан с фильмом «Высота» режиссера Александра Зархи. Я сыграла там главную роль Кати – яркую, характерную – и хорошо, говорят, сыграла. В ней было как раз то, что хотят сделать на съемочной площадке все актеры. В жизни я встречала таких девчонок и догадывалась, как поведет себя героиня в той или иной ситуации. По сюжету надо было в себе победить вульгарность, вырасти из сорванца, то есть перековаться, стать другим человеком – зрелым, думающим, ответственным, что всегда интересно. И все это через любовь, которую моя героиня встретила в монтажнике Николае – его блестяще сыграл Николай Рыбников.

Коля был замечательный, талантливый, музыкальный. Мы с ним решили все трюки выполнять самостоятельно – мне казалось, что дублерша может не так прыгнуть, не так повернуться. Николай в самых опасных сценах тоже снимался сам. Только один раз, опасаясь за его жизнь, сцену «общий спуск с высоты» сделал каскадер. Был опасный эпизод, где герой Рыбникова пролетает с колосниковой площадки мимо меня, – Коля выполнил его сам. Один раз прыгнул, подошел ко мне и говорит: «Ты представляешь, забыл надеть рукавицы, ободрал все руки». А тут команда: «Дубль два». И он прямо с ободранными руками, правда, уже в рукавицах, начал спускаться по лестнице из металлических скоб. Мне тоже было непросто – на большой высоте, куда меня забрасывали, я танцевала на одной дощечке и пела.

Конечно, риск был. Но я считаю, что наши с Николаем действия нельзя назвать отчаянными или безрассудными. Мы не отчаянные ребята, как тогда утверждали журналисты. Это наша профессия – не мы такие, а те люди, которых мы играли. Их нельзя иначе играть. И мы снимались с удовольствием, полностью выкладываясь на площадке.

К тому времени Рыбников был очень известным актером, но в нем не было никакого зазнайства. Работалось с ним легко, тем более что (хоть и в разное время) учились мы у одних педагогов – Сергея Герасимова и Тамары Макаровой, – и это помогало нам в работе.

Чудесный Коля Рыбников, как он пел «Не кочегары мы, не плотники»! Впервые эту свою песню нам исполнил сам Родион Щедрин у себя дома, когда мы были у него в гостях. Потом мы с Колей долго дружили, встречались как родные. После его ухода я подхватила эстафету и на концертах тоже пою «Не кочегары мы, не плотники». И зал всегда подпевает.

Моя Катя была немного смешная и нелепая в своем стремлении выглядеть модно. В жизни я абсолютно на нее не похожа. Но я актриса и на экране должна жить в предлагаемых режиссером обстоятельствах. Быть веселой в кино – тоже моя работа. На самом деле, в отличие от той моей героини, я всегда была серьезным, спокойным человеком. Когда снимали «Вы соту», я тоже была известной, хотела вы глядеть посолидней и старалась одеваться по-настоящему модно. Но с одеждой было сложно! Приличный наряд можно было купить только за границей или заказать в Доме моделей на Кузнецком Мосту. Если делегация актеров выезжала за границу, на имя директора Дома моделей составлялось письмо за подписью важного чиновника из министерства, для нас подбирали подходящие платья из уже сшитых для манекенщиц туалетов и продавали с хорошей скидкой. Кое-что делали на заказ. У меня были вещи, которые пошил сам Слава Зайцев, – но это позже, когда он стал главным художником Дома моделей. Главное – раздобыть хорошую ткань, и в этом нам помогали загранпоездки. Но чтобы пойти и купить в магазине красивое модное платье или костюм, такого в то время не было. Зато было много другого хорошего – мы жили богатой духовной жизнью.

Однако хорошие платья были нужны уже тогда, ведь мне предстояла поездка в Чехословакию: «Высота» получила всенародную славу – на X Международном кинофестивале в Карловых Варах в 1957 году эта лента завоевала главную премию, «Хрустальный глобус». Это была моя первая международная награда.

Картину действительно с восторгом встретили советские и зарубежные зрители. Даже в Америке, когда я была там, все спрашивали именно о «Высоте», их очень занимало, почему моя героиня – не слишком-то положительная особа. В Америке меня очень много фотографировали… Она мне понравилась. Как и Европа, Африка, Азия – те места, где мне потом довелось побывать.

Фильмы «Высота» и «Дорогой мой человек» очень прибавили мне популярности. Теперь крупные роли я играла не только у своего учителя Сергея Герасимова, но и у других выдающихся режиссеров – у Зархи, у Хейфица. Потом меня часто спрашивали, чем отличалась их работа со мной. Сейчас могу точно ответить – почти ничем. Они вполне доверяли мне как актрисе. Творческих установок не давали, исключительно технические указания: куда пойти, что сделать.

Оба фильма стали известными за рубежом, их признавали лучшими во многих странах. Уже после их выхода я объездила полмира. Меня везде принимали хорошо. И в Советском Союзе мне доверяли, знали, что могу выкрутиться из любых непредвиденных ситуаций. Однажды в Шотландии, на кинофестивале в Эдинбурге, нас поселили в шикарный отель «Каледония». Но товарищи захотели перебраться в пансион подешевле, чтобы сэкономить командировочные, и меня заставили переехать. Пришлось отказать капиталистам. На следующее утро газеты пестрели такими заголовками: «Инна говорит “нет” пятизвездочному отелю!». До меня «нет» Западу говорил только Молотов.

В Эдинбурге меня в гости позвал лично мэр города и за чаем спросил: «Вы знаете, что о вас пишет “Daily Mail”? Что вам, такой большой звезде, из дорогого пятизвездочного отеля пришлось переехать в совсем скромную гостиницу». Я кое-как говорила по-английски и призналась про командировочные, что денег, выданных на родине, не хватило на оплату дорогой гостиницы и мне действительно пришлось переехать в другое место. Конечно, к нам было пристальное, очень сложное внимание, и все приходилось учитывать: и отношение к Советскому Союзу, и к нам, к нашим фильмам. Случай вышел памятный, запомнился сам Эдинбург – дивный город. Мне понравились его люди, мы даже сдружились.

Правда, недоброжелателей тоже хватало. Однажды в Венгрии на открытии программы советских фильмов объявили гимн СССР. Мы, как полагается, встали, но зазвучала растянутая фонограмма. Ничего, вытерпели, дослушали как ни в чем не бывало. И номера в гостинице, где нас поселили, не закрывались. Я на ночь на всякий случай привязала веревку между кроватью и дверной ручкой – дернут, почувствую. Всю ночь под окнами бродил какой-то тип. Мрачноватая была атмосфера. Но в других местах ничего подобного больше не повторялось.

При расставании мы с Сергеем не выясняли отношений, не делили горшки и жилплощадь. Было не до этого: разрушалась жизнь, а мы любили друг друга. Но я отчетливо понимала, что возврата к прошлому нет. Словом, его инициативой была наша женитьба, а моей – наш развод.

Бондарчук долго мучился от чувства вины передо мной и нашей дочерью, особенно, наверное, перед Наташей – он всегда очень трепетно относился к ней, много заботился.

Наташе не исполнилось и года, когда я вернулась в театр, тут же одно за другим последовали предложения сняться в кино. Роли были небольшие, но интересные. Я так уставала на репетициях и съемках, что едва хватало сил добраться до дома. Там были свои дела, свои хлопоты – вместе с мамой, которая целый день хлопотала вокруг внучки и на кухне. Если Сергей был дома, то по вечерам ложился на тахту, сажал дочку себе на живот и вслух читал сказки, а та, как завороженная, слушала. Ночами укладывал меня к стенке, а сам ложился с краю – рядом с детской кроваткой. Вскакивал, когда Наташа начинала кряхтеть: пеленал, поил из бутылочки, укачивал. И домашний спектакль «Муха-Цокотуха» он поставил для Наташи, задействовав всех, даже мою маму.

Дочь пошла в первый класс, когда мы с Сергеем уже расстались. Я была на съемках, он сам проводил Наташу в школу. Тогда и потом препятствовать их встречам, разговорам мне и в голову не приходило.

Однажды он приехал к нам на дачу, увиделся с Наташкой, взял рубанок – Сергей всегда любил мастерить что-то руками, сделал верстак. Пошел в дождь, и под дождем он стал делать садовый столик, скамейки. Потом уехал.

Вот как много лет спустя Наташа написала об этом в своей книге «Единственные дни»:

«Лил дождь. Бабушка, боясь грозы, не позволила нам включить свет, и мы сидели с мамой в сумерках, прислушиваясь, как тоненькой струйкой, дребеденя, льется вода в бочку. Я сидела у окна и смотрела на мокрый сад. С детства любила дождь и особенно воздух после дождя. Вдыхаю, впитываю его в себя во всю полноту легких, и мной овладевает такое пьянящее и прекрасное чувство, что, кажется, можно подняться вместе с ветерком – сначала над травой… потом выше к вершинам берез, и еще выше… Мама о чем-то тихо говорила с бабушкой, и я, выждав момент, когда на меня не обращали внимания, незаметно вышла на террасу и настежь открыла окно. Лицо сразу сделалось мокрым от мелких капелек, и я стала усиленно дышать грозой.

Молнии полыхали совсем рядом, но наслаждение было так велико, что оно уничтожило страх перед грозой. На террасе еще слышнее был дождь, стучавший по крыше, хлопавший по лужам в саду, все звуки слились для меня в стройную и прекрасную мелодию, я даже начала в такт ей раскачиваться, взмахивая руками, как крыльями.

Скрипнула калитка, вошел какой-то человек с чемоданом. Несмотря на то, что дождь лил как из ведра, он не спешил к дому, старательно прикрыл калитку, прошел несколько шагов и остановился напротив моего окна. Наши взгляды встретились, из-за сетки дождя на меня смотрели глаза отца. Он вглядывался в мое лицо, потом невесело подмигнул и вошел в дом.

– Вернулся, – тихонько торжествовала ба бушка, – с чемоданишком сбежал.

Отец действительно был похож на беженца, похудевший, даже почерневший от щетины на щеках.

Дождь поутих, и на полчаса выглянуло вечернее рыжее солнце. Отец взял столярные инструменты, вышел во двор и стал мастерить садовый столик, но прежде под березой соорудил себе верстак, на котором стал тесать еловые доски. Доски были мокроватые и от этого благоухали еще больше. Я вдыхала свежий еловый аромат и даже пробовала сосать еловые стружки. В последний раз солнечные лучи брызнули в мокрый сад и осветили и наш дом, и белый, только что срубленный верстак, и черную кудрявую голову отца, и мое мокрое и счастливое лицо. Медленно погасли веселые огоньки, все погрузилось в темноту. Снова стал накрапывать дождик, и хрипло заворчал гром. Отец в полутьме продолжал мастерить столик в саду, долго сквозь сон я слышала стук молотка. На другой день он уехал в город.

И после этого отца я не видела в течение пяти лет!»

Со мной Сергей виделся, но я честно считала, что ребенку будет трудно встречаться с отцом наездами, а затем снова и снова прощаться с ним. Думаю, он внутренне соглашался со мной и не настаивал на этих встречах, хотя звонил регулярно, спрашивал беспокойно: «Как там Наташа?» Он боялся встреч с ней и тосковал. Я понимала, что ему очень тяжело. Поэтому, когда Сергей спрашивал о Наташе, я отвечала, что она в школе, – и это действительно было так.

Однажды, правда, не выдержал, попросился навестить Наташу, я и ответила: «Ну что спрашивать, приходи завтра и увидишь и ее и Алешу». – «Хорошо, приду. А ты как?» – «Ну, придешь и поговорим».

Похоже складывались его отношения с сыном от первого брака. В тринадцать лет Алеша приехал к отцу – повидаться с ним, посоветоваться. Он оканчивал школу, выбирал, что делать дальше. Пришел к Ирине Константиновне Скобцевой, та сказала, что Сергея нет дома, и Алеша остался на улице. Тогда он пришел ко мне, жил у нас какое-то время и потом все равно встретился с отцом. Встреча была хорошая. Бондарчук принял сына, каким тот был – со всем его своеобразием. Алексей до сих пор живет в Ростове. Он очень похож на отца.

Сергей долго не подавал на развод. Эта не определенность повлияла на его отношения с Ириной Константиновной. Когда фильм «Отелло» вышел в прокат – в феврале 1956 года – их не хотели выпускать вдвоем за границу на премьерные показы и тоже вызывали на беседы в ЦК КПСС, именно потому, что Бондарчук официально был женат на мне. Но успех у «Отелло» был огромный. В Каннах и Дамаске фильм был удостоен призов, в Каннах Ирина еще получила приз за красоту, и вопреки советским правилам им разрешили ездить вместе по всему миру. Они уже не расставались после «Отелло», а у нас внутренний разрыв давно произошел.

Надо отдать Сергею должное – он выбрал творчество и такую удобную жену, которая постоянно сопровождала бы его и опекала. И Скобцева опекала его всю жизнь, ездила с ним во все поездки.

А нам, конечно, пришлось оформить развод официально.

…Я собиралась на встречу со зрителями – как раз вышла «Женитьба Бальзаминова» – и вдруг получаю повестку. Пришла в суд, а там уйма народу: всем хочется посмотреть, как Бондарчук с Макаровой разводятся! Сережа спросил: «Как дела?» – «Твоими молитвами. Можно было и без меня все сделать». На разводе меня спросили: «Почему вы так легко расстаетесь с мужем? Ведь у вас ребенок». Я ответила: «Это совсем не легко». И было видно, что мое признание задело Сергея за живое. Все меня пытали насчет алиментов: «Сколько вам надо?» – «Да не знаю! Сколько положено, столько и присудите». Не выдержала я этой казенной показухи и ушла из зала суда.

После развода без судов тоже не обошлось. Помимо двухкомнатной квартиры был у нас земельный участок, где я на свои средства построила домик. Сергей сказал: «Давай я дарственную подпишу на дачу?» Из гордости я возмутилась: «Я построила, а ты мне ее подаришь?» Чтобы вопрос больше не возникал, подала в суд и переписала дачу на себя. Через годы мой внук Ваня перестроил дом, и это любимое место нашей семьи.

Впрочем, никакие неприятности уже не могли ухудшить наших отношений – Бондарчук навсегда остался неотъемлемой частью моей жизни. Как мужчина он перестал меня интересовать с той минуты, когда я предложила расстаться. Но у нас была дочь, общие взгляды на творчество. Сергей бесконечно доверял моему мнению, моему чутью.

В очередной раз мы встретились, когда я вернулась из поездки в Германию. В Западном Берлине нам показали фильм Кинга Видора «Война и мир», который мне не очень понравился – за исключением Одри Хепберн в роли Наташи Ростовой. Я делилась впечатлениями, Сергей сидел, подавшись вперед и впившись в меня глазами, – ловил каждое слово. Он не мог от меня оторваться. Мне подумалось тогда: что это он так?

Позже мы встретились снова, и он признался:

– Я буду снимать «Войну и мир».

– А сценарий кто писать будет?

– Я.

– Ты с ума сошел? Роман такой огромный. Еще сам собираешься играть.

И Бондарчук пригласил к работе над сценарием Василия Соловьева. Вдвоем и писали.

В своих творческих намерениях, в работе Сергей был очень твердым, не жалел даже близких людей – никому не давал поблажек.

Вот Вадим Иванович Юсов бок о бок с Бондарчуком проработал оператором не один день и сделал не одну картину. Дважды Юсов чуть не погиб. На съемках фильма «Они сражались за Родину» идущий на его камеру танк только чудом не покалечил самого оператора. В Мексике на съемках первой части дилогии «Красные колокола» он мог бы сгореть заживо. Спасло опять-таки чудо.

Бондарчук обожал Юсова. Но однажды показал, кто хозяин на съемочной площадке. Но как! Был небольшой грешок в жизни Вадима – очень уж выпить любил. Бондарчук заставил его «завязать» за один день. В Ленинграде в день съемок сцены штурма Зимнего дворца Юсов пришел на площадку гладко выбритым, но сильно порезанным. И начал объяснять Бондарчуку свое видение кадра. Бондарчук внимательно выслушал, принюхался и сказал: «Именно так и будем снимать. Только за камеру встанет ваш ассистент». С того дня Юсов капли в рот не брал.

«Война и мир» Бондарчука и фильм «Женщины» с моим участием вышли на экраны почти одновременно. Вскоре в журнале «Искусство кино» появилось сообщение, что картина «Женщины» собрала денег больше, чем две первые серии киноэпопеи по роману Толстого. А польский «Экран» провел опрос своих читателей на тему, чей проход лучше: мой в «Женщинах» с чемоданом на голове или Софи Лорен в фильме «Развод по-итальянски». Я победила! Мнение Сергея об этой работе я узнала от заместителя директора «Мосфильма»: «Бондарчук, посмотрев “Женщин”, сказал одно слово: “Талантище!”»

Наташа уже училась во ВГИКе, когда мы с ней и мамой переехали в новую трехкомнатную квартиру. Дочка собиралась замуж и очень хотела видеть на свадьбе отца. Но Бондарчук уезжал в Италию на съемки «Ватерлоо», потому на торжестве быть не мог. Пришел поздравить перед отъездом, загодя. Я провела экскурсию по комнатам, остановилась у окна, сказала:

– Ты знаешь, я просто счастлива, что подоконник низкий. Помнишь, как в нашей квартире мы прыгали, чтобы достать до форточки?

Сергей усмехнулся:

– Как мало тебе для счастья надо.

Хотела сказать в ответ что-то хлесткое, но встретилась с ним взглядом и… осеклась. Такие печальные были у Сережи глаза.

К лучшим фильмам с моим участием могу теперь, без всякого сомнения, отнести картину «Девчата», которая вышла в 1961 году. А когда шли съемки, сомнения были, да еще какие. Но всенародная любовь к «Девчатам» примирила меня с ролью моей героини Нади – ей по сюжету досталась очень несправедливая судьба.

Этот полнометражный фильм по одноименной повести Бориса Бедного снял режиссер Юрий Чулюкин. Получилась добрая, искренняя, веселая комедия. Там для нас, актрис, были приготовлены прекрасные характеры. Изначально повесть не была комедийной, но Чулюкин стремился сделать фильм живым – он очень много привнес в него, создав по жанру комедию.

Надо сказать, съемочной группе и актерскому составу пришлось работать в тяжелых условиях. На «Мосфильме» устроили настоящий «лесоповал». В павильонах был выстроен целый поселок. На съемочной площадке высадили более трехсот деревьев. Мы даже на улицу не выходили, постоянно снимались там. Но для достоверности этого мало – некоторые эпизоды пришлось делать в естественных условиях, на Северном Урале. Там здорово нам досталось, ведь температура зимой опускалась до минус пятидесяти градусов. Другая часть картины снималась не зимой в таежной глубинке, а летом в маленьком поселке Оленино Тверской области – жара, август, а мы в ватных тулупах и шапках-ушанках.

Сюжет у фильма простой. Местный красавец, заветная мечта всех девчонок поселка Илья Ковригин, поспоривший вечером в клубе с Тосей, заключает с приятелями пари, что в течение недели сможет влюбить в себя эту строптивую девчонку. Разумеется, история наполнена комическими ситуациями, но в итоге отношения пигалицы-поварихи и красавца-лесоруба приобретают определенное значение…

В «Девчатах» лучше всего прорисованы именно женские образы. Многие актрисы видели в них себя, поэтому борьба развернулась за каждую роль, а самая отчаянная – за роль главной героини Тоси Кислицыной. Например, ей хотела быть жена Чулюкина Наталья Кустинская. Но она, кстати, даже не узнала, что фильм уже начали снимать, поэтому устроила мужу грандиозный скандал. Режиссер выдержал, и правильно сделал, ведь Тося – совсем девчонка, а характер сложный – юная актриса его не сыграет, а опытная – уже не та фактура. Но маленькая и хрупкая Надежда Румянцева идеально подходила на эту роль, хотя, надо сказать, ей тогда уже тридцать один год исполнился. Ее зрители любили по фильмам «Королева бензоколонки», «Неподдающиеся».

Что касается главной мужской роли – Ильи Ковригина, то пробовался актер Юрий Саранцев, но все-таки остановились на Николае Рыбникове. А он хотел, чтобы снималась его жена, Алла Ларионова. Коля тоже был невероятно популярен – уже вышли «Весна на Заречной улице», «Высота». И здесь – и в фильме, и в реальности – столкнулись два характера, потому что Наде Румянцевой совсем не понравились его претензии на лидерство. Она заявила, что фильм называется «Девчата», значит, главными героинями являются женщины, а не мужчины, и быстро поставила Рыбникова на место.

Яркий конфликт получился. Баталии между Николаем Рыбниковым и Надеждой Румянцевой разгорались легендарные. Из-за споров на съемочной площадке Чулюкин даже переснимал некоторые сцены – Рыбников никак не мог изобразить нежные чувства к Румянцевой. Но они оба справились, и роли в «Девчатах» для обоих стали одними из лучших. А разногласия только пошли фильму на пользу, потому что по сюжету герои тоже не сразу нашли общий язык.

На роль Надежды утвердили меня. За нее боролись и Валентина Талызина, и Маргарита Криницына, но все-таки роль поручили мне. Моя героиня как бы смирилась со своей участью выйти замуж без любви за Ксан Ксаныча, мужчину, намного старше ее и, по правде, не слишком симпатичного.

В фильме снялись и другие великолепные актрисы, например, Люсьена Овчинникова. Но она играла как бы самое себя. На роль роковой красавицы Анфисы изначально пробовалась Клара Лучко, но потом остановились на Светлане Дружининой. И она с удовольствием приняла приглашение. Роль Анфисы навсегда стала для нее одной из самых любимых. Мы подружились со Светланой, играя вместе в «Девчатах». Она постоянно интересуется моей судьбой, мы встречались на ток-шоу у Малахова именно потому, что фильм стал культовым, его с удовольствием смотрят и сейчас. И Светлана Дружинина хотела продолжить его, настолько ей полюбился сюжет, – но не сложилось.

Многие думают, что «Старый клен» – это народная песня. Совсем не так! Музыку к «Девчатам» написала Александра Пахмутова. «Старый клен» и «Хорошие девчата» написаны ей специально для этого фильма, они пользуются огромной популярностью до сих пор. В картине песню «Старый клен» замечательно исполнили Люсьена Овчинникова и Николай Погодин.

Фильм вышел в 1961 году, зрители были в полном восторге. Он стал лидером проката, его посмотрело огромное количество людей. Через год на Международном кинофестивале в Маль-дель-Плата, в Аргентине, с этим фильмом Надежда Румянцева получила приз «За лучшее исполнение женской роли». В зарубежной прессе Надю назвали «Чарли Чаплин в юбке», настолько она понравилась иностранным зрителям. А в Советском Союзе «Девчатам» присвоили только третью категорию. Почему? Непонятно!

Еще надо объяснить, почему я сама, сыграв в этом фильме одну из главных героинь, не сразу приняла его, хотя зрителям он очень понравился. Потому что полноценной роли в этой картине у меня все-таки не получилось. Дело в том, что фильм – комедийный, а роль Нади – драматическая. Режиссер, чтобы сохранить жанр, в последний момент решил вырезать важнейшую сцену с моим участием, в которой Надя раскрывает свой настоящий характер. Ну не может она быть с Ксан Ксанычем! Она должна бросить и бросает этого прижимистого, меркантильного, мелковатого человека. Только с этой сценой становится понятно все, что я играла в картине, – та настороженность к нему, та ее нерешительность, неотзывчивость, когда он предлагает Наде внести какие-то вещи в почти достроенную квартиру. Ведь всем видно, что они не пара. Но в фильме эта линия до конца не доведена.

Я убеждала Чулюкина, что моя Надя должна расстаться со своим престарелым женихом, что это важно, потому что нельзя без любви замуж выходить, даже если в девках засиделась. И режиссер снял нужный эпизод, только в конечный вариант фильма его не включили – он как бы портил общее радостное настроение. Эпизод такой: по фильму в последней сцене комендант, которого сыграл Пуговкин, обращается к Илье и Тосе со словами: «Батюшки, уже и днем сидят! Зря сидите – жилплощадей в этом году не предвидится». А по книге Илья с Тосей сидят «на камчатке» не днем, а вечером, за ними наблюдает Надя, слышит, о чем они говорят, и решает непременно бросить Ксан Ксаныча, потому что хочет испытать и почувствовать то же, что и Тося. В фильме этого не случилось. Я расстроилась, обиделась за мою Надю и даже не ходила на премьеру, о чем теперь жалею. Вот так вышло, что, с одной стороны, «Девчата» – важная для меня картина, а с другой, вспоминая о ней, я всегда испытываю чувство неудовлетворения. Но главное, что фильм получился необычайно добрым и милым, неспроста его называют фильмом на все времена…

Как бы хорошо ни играл актер, его усилий мало для того, чтобы фильм состоялся, чтобы пришел успех. Жаль, что для зрителей работа сценаристов, режиссеров, операторов, гримеров, всех других членов киногруппы остается за кадром, ведь в ней много интересного. Но зрителя прежде всего увлекает игра актера, вернее актерского ансамбля.

Для меня – для актрисы – тоже важно, чтобы партнеры по съемочной площадке были мастерами своего дела. Я всегда говорю о своих ролях, если в картине заняты другие талантливые актеры, такие роли запоминаются на всю жизнь. С огромной теплотой вспоминаю, как мне довелось работать с Мордюковой, Рыбниковым, Вициным и Урбанским. Это все мои потрясающие партнеры.

Например, с Евгением Урбанским я сыграла в «Большой руде» Василия Ордынского, снятой по знаменитой повести Георгия Владимова. Урбанский в работе был едким, критиковал меня за пение, цеплялся. И вдруг – в последний съемочный день я разгримировалась, вышла к группе – а он перегородил путь, схватил, поднял: «До чего прекрасно тебя обнимать!» Я не ожидала, затрепыхалась: «Дурак, дурак!» Он – огромный – осторожненько опустил меня на пол, а на следующей картине погиб. Вот такая память…

Был в семидесятых годах такой фильм «Еще не вечер», где мы снимались вместе с Кириллом Лавровым. Эту картину на производственную тему снимали в Горьком (теперь Нижний Новгород), и забавно получилось – за хорошо сыгранную роль начальницы цеха я даже получила звание «Почетный рабочий цеха гидроузлов» Горьковского автомобильного завода.

У меня случилось много интересных встреч и хороших ролей, но так вышло, что по-настоящему любимых фильмов с моим участием у меня нет – все они по-своему и по-разному дороги. Конечно, выделяю роли в «Молодой гвардии», в фильме «Дорогой мой человек» – они стали судьбоносными. Есть еще одна роль – не слишком большая, но яркая, которая запомнилась участием в замечательном актерском ансамбле, – в «Женитьбе Бальзаминова».

Все сошлось в этом фильме: его снимал прекрасный кинорежиссер Константин Воинов, подобрался великолепный творческий состав – Вицин, Мордюкова, Быков, Смирнова, Крючков, Румянцева – что не роль, то имя, а еще прекрасный Суздаль, который, собственно, послужил основой и декорацией нашего фильма.

Фильм поставили по мотивам трилогии Островского: «Праздничный сон – до обеда», «Свои собаки грызутся, чужая не приставай», «За чем пойдешь, то и найдешь». В нем мелкий московский чиновник Бальзаминов, которого блестяще сыграл мой друг актер Георгий Вицин, мечтает жениться, и обязательно на богатой. В этом его стремлении масса неожиданных коллизий, забавных ситуаций, в которых оказывается герой, пытающийся найти невесту. Самое интересное, что Вицину пришлось играть двадцатилетнего Мишу, главного героя, в свои сорок шесть лет. Он даже шутил, что играет не в фильме «Женитьба Бальзаминова», а в фильме «Женитьба набальзамированного».

Необычную роль исполнила Людмила Шагалова. Чтобы стать матерью Бальзаминова, она пожертвовала своей природой, ведь Людочка была тогда еще достаточно молода, но согласилась играть старушку. Не всякая актриса на это пойдет, а Шагалова сыграла просто блестяще и показала себя великолепной комедийной актрисой.

Лидия Смирнова сыграла сваху – разбитную, умную, хитрую – это одна из ее лучших ролей. Великолепна, осаниста, монументальна купчиха Нонны Мордюковой.

Екатерина Савинова – служанка Бальзаминовых, она вообще была гениальной актрисой, которая – так печально сложилась ее судьба – недооценена в нашем кинематографе. К чудесным драматическим, комедийным способностям у нее был уникальный дар – сильный народный голос. В своей роли Савинова настолько органична, что не восхищаться ею просто нельзя.

Жанна Прохоренко и Людмила Гурченко удачно изобразили манерных и глупеньких институток. Николай Крючков – дядю институтки, выжигу-помещика, любителя выпить, но такого, что из породы «мозги не пропьешь».

Забавно смотрелся миниатюрный Ролан Быков в роли гусарского офицера. Мы с Надеждой Румянцевой сыграли купеческих дочек, Раиску и Анфиску. Замечательные небольшие роли были у больших мастериц комедийного эпизода Тамары Носовой и Татьяны Конюховой.

Такой вот состав сумел подобрать и соединить Константин Воинов. Отличную ленту снял оператор Георгий Куприянов, музыку под стать настроению фильма создал Борис Чайковский. То есть вышел великолепный ансамбль создателей фильма – и в кадре, и за кадром.

Отлично помню, премьера «Женитьбы Бальзаминова» состоялась 25 марта 1965 года. Успех у зрителей был выдающийся, и опять же странно – эта картина тоже получила всего лишь третью прокатную категорию. Кто определял эти категории в Госкино? Что этими категориями оценивали? Не знаю… По достоинству картину оценил наш народ – он этот фильм любит до сих пор.

Одновременно с нами в Суздале снимался «Андрей Рублев» Тарковского и экранизировалась пушкинская повесть «Выстрел». Думаю, старинный город тем и приглянулся кинематографистам, что сохранил свое сердце, свои храмы, свою необыкновенную «русскость». Сам прекрасный древний Суздаль исполнил мощнейшую роль в нашем фильме. Во время съемок я не так обращала на это внимание, иное дело – когда увидела картину. Меня потряс вид старых церквей, торговых рядов, улочек, домиков, в том числе был настоящий дом Бальзаминова, вся эта особая воздушность города. Если бы снимали в павильонах – была бы совершенно другая картина. А тут такие сочные, кустодиевские краски! В них восседает, как на троне, Нонна Мордюкова в красном платье, а рядом Лида Смирнова в синем платье – на фоне церквей. И прическа у Нонны в виде купола, и эта грандиозность ее восседания, и преглупейшая фраза: «Теперь мне гораздо веселее стало». Сколько таких фраз после фильма ушло в народ. И музыку Борис Чайковский написал какую-то действительно цветистую, очень витиеватую и очень русскую – с колокольными перезвонами. И все это сплетено режиссером как мозаика русского быта… И только третья категория!

Картина так дорога мне до сих пор, потому что Воинов и все актеры сумели задеть какую-то невидимую струну в русских душах – искреннюю, честную, чуть дурашливую. Вот и сегодня «Женитьба Бальзаминова» не проходит по телевизору незаметно, обязательно собирает зрителя. Наши роли Анфиски и Раиски, наш плясовой «сидроль» до сих пор вызывают улыбки! В этом фильме я в первый раз танцевала канкан. Второй раз пришлось танцевать в фильме «Безответная любовь», где я играла роль актрисы.

Потом я много раз возвращалась в Суздаль. Там до сих пор интересуются: «А где находился дом Бальзаминовых?» Сколько лет назад это было, а любители кино все продолжают искать памятные места там, где мы снимали. Дом существует поныне, в самом центре, на улице Старой, под номером 13. Ничем особенным от других не отличается. Только голубятни больше нет – той, которую кинематографисты построили специально для декорации. Зато сохранился двор, на нем где-нибудь в тени ставили раскладушку, на которой любил после съемок полежать Вицин. На самом деле Вицин был совсем иным человеком, чем большинство сыгранных им персонажей. Он был очень тихим, интеллигентным, занимался йогой и любил Шопенгауэра.

Недавно на этом знаменитом доме появилась памятная доска, которая гласит, что именно здесь в 1964 году проходили съемки фильма «Женитьба Бальзаминова». У дома есть хозяйка – Садкова, которая помнит, как заключался договор на аренду дома, двора и амбара. Потом еще пристраивали голубятню, а голубей набирали у местных мальчишек. Все актеры тогда общались с местными жителями – особенно отзывчивой была Екатерина Савинова.

Работа над фильмом была непростой. Как-то после очередного дубля Лидия Смирнова подошла к лошади, обняла ее за шею и сказала: «Эх, милая, у нас с тобой одна судьба: лошадь гоняют, и артистку гоняют…» Лиде особенно доставалось – Воинов был ее мужем и, конечно, на съемочной площадке требовал от жены полной отдачи.

Когда снимали фильм, никаких туристических комплексов в Суздале еще не было, никаких «интеротелей» – город был первозданным. Была паршивенькая трехэтажная гостиница с одним туалетом на этаже, мы все жили в ней. Зато на рынке продавались крынки со сметаной и молоком, земляника, черника. Мы выходили на маленькие балкончики гостиницы и смотрели, выпытывая – бабы пришли с обычным молоком или с топленым, а может, со сливками. В гостинице жили очень тесно – мужчины втроем в одном номере: Воинов с Вициным и с оператором. Рядом Шагалова с Конюховой. Я жила с Румянцевой. Сами варили себе на плитках еду.

На съемках были занятные перевоплощения. Когда Воинов предложил Шагаловой играть маменьку героя, эта хорошенькая, кудрявая, беловолосая, с большими голубыми глазами наша «Валя Борц» из «Молодой гвардии» стала старушкой. Ей сделали морщины. Для роли свахи Лиде Смирновой тоже очень долго искали грим: нос подтянули кверху, заставили надеть рыжий парик, сделали красные глазки от пристрастия к винишку.

А как нелегко актрисам было осваивать кринолин! Меня научила с ним обращаться еще Тамара Федоровна Макарова, объяснив, как это может быть важно, – она в свое время оконфузилась, когда играла Нину в «Маскараде»: села на кринолин, и юбка взлетела на лицо. Так всегда выходит, если сесть на него неправильно, юбка поднимается и накрывает тебя с головой.

Волосы нам укладывала знаменитый мастер, истинный профессионал, Мария Ивановна из МХАТа. Это был удивительно творческий человек, золотые ручки! У нее хватало терпения тратить на наши головы по три часа. А голов-то несколько! Именно она придумала Мордюковой куполообразную прическу.

Особая тема – как все искали свою манеру речи, и я тоже, поскольку моя героиня – такая восторженная девица в пару к Ролану Быкову. Он маленький, а я по сравнению с ним большая – когда он меня выкрадывает, надо было трепыхаться на его руках, как курочка, и кудахтать от восторга. А восторг привычный, потому что Анфиску уже не раз выкрадывали, но она все равно возвращается домой после очередного «похищения», на что Раиска ей намекает.

Это редчайший фильм, именно ансамблевый, поскольку там все – важные герои, второстепенных нет. Проходная, неточно сыгранная роль все бы испортила. Актеры это понимали и, так как жили все вместе, ходили на съемки друг к другу – в разные эпизоды. Воинов того и добивался: чтобы все знали, что делают другие, чтобы все существовали в единой атмосфере. Он словно бы объединил разных актеров в одну семью, в которой было единство взглядов, вкусов, идей. Этой атмосфере вполне соответствовала странноватая бытовая реальность: заброшенные церкви, в которых почему-то хранили бочки с селедкой, кривые, покосившиеся суздальские дома и бесконечное количество каких-то досужих старушек.

Конечно, чтобы воссоздать эпоху, весь город тоже «загримировали». Водрузили вывески с буквой «ять» на торговых рядах, чайных, сапожных палатках, убрали столбы с проводами. Извозчик, нищий, собака – все было как в XIX веке. Потом, когда я смотрела уже готовый фильм, мне особенно понравилась сцена, где Вицин пляшет знаменитую полечку. Та музыка теперь часто звучит по радио, узнаваемая и любимая. Танец, конечно, придумал сам Воинов. В рубашке нараспашку, в дикую жару, он показывал Георгию Вицину, как надо танцевать. А первоначально в пьесе Бальзаминов всего-то и сказал: «Если бы я был царь» – больше ничего. Воинов же эту фразу обратил в целую сцену.

Он и Мордюковой показывал, как ей целовать Вицина возле забора – брать за плечи, потом жадно, в губы: «Чтобы он ко мне… каждый день…» И об забор – хрясь! Чтобы у Вицина голова встряхивалась. У Нонны не сразу получилось, она очень злилась. Но Воинов упорно настаивал на своем. Уже подали команду: «Семнадцатый дубль, еще раз!» – тогда позволяли себе семнадцать дублей, хотя на пленку снимали, на цветную, дорогую, а на нее был серьезный лимит. И все равно: «Семнадцатый дубль, еще раз!» Если нужно, Константин сделал бы тридцатый дубль, но своего добился бы. Мордюкова вскипела: «Ну и ладно, сейчас как возьму и точно скопирую его интонацию!» И один в один произнесла: «Чтобы он ко мне… каждый день…» Воинов на радостях как закричит: «Нонночка, миленькая, молодец, прекрасно! Сняли!» Он умел добиваться своего, вообще довольно жестоким был на съемках. И это правильно: актер всегда требует режиссера, причем хорошего.

Когда фильм вышел, режиссер Швейцер сказал, что это уже классика. Это действительно классика. Это правда талантливо! Поэтому все любят «Женитьбу Бальзаминова». Картина получилась и смешной, и грустной, но очень современной. Был это не тот Островский – монументальный, обличающий, которого привыкли видеть в советское время, а совсем другой – куда более человечный. Еще мне дорого, что сейчас в музее на Мосфильме хранятся наши костюмы из фильма, в том числе мой костюм и Нади Румянцевой – Анфискин и Раискин. Когда там бываю, рукой проведу и поглажу.

Великолепный актерский состав подобрался еще в одном фильме с моим участием – это «Женщины» режиссера Павла Любимова. Фильм совсем иной – внутренне драматический, но тоже не без юмора. Любимов снимал его по сценарию Будимира Метальникова на Киностудии имени Горького вместе с оператором Василием Дульцевым, а музыку написал Ян Френкель.

Я сыграла Дусю, Евдокию Кузину. Галина Яцкина – Альку, а замечательная Нина Сазонова – Катю, Екатерину Тимофеевну Беднову, председателя фабкома. В «Женщинах» отлично играл Виталий Соломин. В других ролях снимались Надежда Федосова, Виктор Мизин, Ва лентина Владимирова.

Это картина о трех одиноких женщинах – работницах мебельной фабрики, их сложной судьбе. С ними происходит то, что часто бывает с людьми, – жизнь гнет всех, но кого-то сгибает, а кто-то не сдается и выходит победителем.

В фильме появилось много крылатых выражений. Я, например, говорю: «Возьму-ка я из детдома мальчишечку, а?» А Нина Сазонова мне в ответ: «Тебе мальчишечку-то лет под тридцать надо!» Или в том же духе, в самом начале фильма, где я еще молоденькую играла, на танцевальной площадке я произношу другую запоминающуюся фразу: «Эй, вы, студентки, разбирайте своих рахитиков!»

Или знаменитый мой проход вдоль дороги с чемоданом. И ведь уже знали мы, когда снимали, что это будет интересно! Специально мне сшили обтягивающее платье, на голову поставили огромный чемодан, и я иду, а водитель рядом едет и мне что-то говорит, говорит. Я отвечаю: «Видишь, девушки мучаются, тело молодое надрывают». И водитель с придыханием: «Такое надорвешь!»

«Женщин» снимали по одноименной и очень хорошей повести Ирины Велембовской. Она в 1960-х годах только начинала профессиональную литературную деятельность. Для Павла Любимова этот фильм тоже стал дебютом на большом экране – незадолго до того он выпустился с режиссерского факультета ВГИКа. Съемки «городских» эпизодов делали в Ярославле, мы там и жили. А «сельские» сцены снимали в деревне Итларь под Рязанью. Получился очень русский материал – большая часть съемок на Волге, роскошная натура. А для меня картина еще запомнилась удовольствием работать с Ниной Сазоновой. Очень русская актриса! Самобытная, войну прошла, из окружения вышла чудом, притворившись пастушкой… Я за ней много наблюдала, что-то брала от нее и невольно подтягивалась к ее профессиональному уровню.

Успех у картины получился оглушительный. В советском прокате в 1966 году «Женщины» собрали у экранов 36,6 миллиона зрителей, заняв шестое место по посещаемости кинотеатров. Фильм украсила замечательная песня Яна Френкеля «Любовь – кольцо» на стихи Михаила Танича: «Нагадал мне попугай счастье по билетику…» Ее распевали потом в народе все, она в исполнении Нины Бродской стала талисманом картины. «Вальс расставания» спели дуэтом Нина Сазонова и Петр Любешкин. Нина Сазонова замечательно пела.

Перед фильмом, познакомившись со сценарием, я очень захотела получить роль Дуси Кузиной – специально для кинопроб подготовила массу реквизита, несколько костюмов, чтобы произвести впечатление на режиссера. И, в общем, не зря. Роль действительно удалась. А после моего прохода с чемоданом на голове иностранная пресса наперебой писала, что советская актриса переиграла и Мэрилин Монро, и саму Софи Лорен (в «Разводе по-итальянски») вместе взятых.

По нынешним временам фильм мог бы пользоваться еще большей популярностью, так как в его первоначальном варианте была очень откровенная сцена с участием Галины Яцкиной, но в то время строгая советская цензура эпизод не пропустила, и в прокат картина вышла без него. Впрочем, и без того зрительский успех был очень велик.

Есть еще один фильм, где очень остро прозвучала важная для меня русская тема, она так и называлась – «Русское поле». В ней мне и Нонне Мордюковой, с которой мы всю жизнь очень дружили, посчастливилось сыграть мощные характеры обыкновенных русских баб, которые своими спинами войну выиграли и страну вытянули, которые своих мужиков, как могли, и в бедах и в радостях подпирали, и детей растили, и хлеб.

В свое время я посещала курсы механиков, научилась водить комбайн и трактор – и с этой профессией встретилась в фильме «Русское поле». Я всегда ощущаю и землю, и небо, и деревья, и людей. И технику – правда, терпеть ее не могу. Конечно, водила автомобиль, но мне это было ужасно противно, и водила я очень медленно.

Во время съемок «Русского поля» мы с Нонной жили в неказистой гостинице в Ярославле. На дворе 1971 год, время «дефицитное», и мы вечерами что-то беспрерывно вязали. А Мордюкова была блистательная рассказчица – между делом о чем-то рассказывала, и от ее баек я просто каталась от смеха по полу. А сама картина вышла нешуточная.

Ох и тяжелые съемки были… Как мы прыгали с трактора на трактор в Волге, а вода ледяная, выше пояса. Мордюкова едва не опрокинулась на тракторе в реку, все переволновались. Режиссер дал нам с Нонной по стакану вонючей самогонки – чуть мы не задохнулись от этой гадости. Но без того, может, и не справились бы, а все выполнили просто беспрекословно. И картина получилась настоящей. Действительно русское поле… Там есть всё. Вся Россия.

Тогда я, наверное, об этом не думала, но потом пришло – мы-то на камеру мучились, пусть тяжело, да недолго. А как же все наши бабы, изо дня в день, из года в год? Без просвета и без продыху, а порой и без самогонки этой гадкой… Из чего они силы черпали? Из каких таких кладовых? Из сердец своих, из душ глубоких, из любви, из жажды жить по-человечески!

В «Русском поле» по сюжету героиня Нонны хоронила сына, которого играл ее настоящий сын Володя, и сцена похорон вышла уж очень натуральная. По-другому играть Мордюкова и не умела. В том была еще и жесткость режиссера Николая Москаленко. Но разве можно заставлять мать хоронить своего сына, пусть и в картине?! Какая-то жуткая репетиция действительности. Помню, тогда вся съемочная группа напряглась и насторожилась. Насторожились все, кроме Нонны. Странно, но ее бесконечно чуткое сердце ничего так и не почувствовало – через 20 лет, в 1990 году, Нонна Мордюкова пережила похороны сына в реальной жизни: 40-летний Владимир Тихонов внезапно скончался от сердечной недостаточности.

Не знаю, может быть, и к самой смерти наши русские женщины по-особенному относятся…

Нонна позвонила мне за неделю до своей смерти: «Инна, хочешь посмеяться?» Оказалось, ей еще при жизни в городе Ейске, где она провела свои юношеские годы, установили памятник и даже пригласили на его открытие. Конечно, организаторы события не догадывались, что жить Мордюковой оставалось считаные дни. Еще на той же улице стоит памятник Сергею Бондарчуку, на котором в малоприметном месте написано: «И. Макарова». Вот родные Мордюковой и рассказывали, что проходившие мимо казачки меня за глаза нахваливали, мол, вот это да, вот это молодец Макарова! Да я-то ни при чем! Просто автор памятника Сергею Бондарчуку – скульптор Ирина Макарова.

Я люблю жизнь за многое. Это же Божий дар. А вот о смерти стараюсь не думать. Но ведь других такие мысли посещают! Еще одна моя близкая подруга, актриса Лида Смирнова, много говорила на эту тему. Лида была очень своеобразным человеком – жила нараспашку – и очень одиноким. О жизни, о своих желаниях и поступках она говорила: «Я даже не задумываюсь, стыдно это или не стыдно; если мне надо, я это сделаю…» Книжку ее воспоминаний до конца я дочитать так и не смогла. Хотя книжка честная, может, даже излишне откровенная. Лида даже про все капитанские каюты очень подробно рассказала… Да, она была такая – и нет, не такая. Как-то она мне сказала: «Инка, а ты мне в гробу губы-то подмажь». И пойми ее – в шутку или всерьез? Как разобрать, когда она играла, когда действительно страдала? Однажды пришла поздравлять меня с каким-то юбилеем на сцену Театра киноактера, случайно задела провод, упала и плашмя растянулась передо мной. И что же? Встает и говорит: «Инна, вот видишь, как я для тебя распласталась по сцене!» Я ее тоже очень любила.

Вот такие они – наши великие актрисы. А не были бы они великими, так и не смогли бы играть русских женщин – великих по внутреннему достоинству своему.

Мне было тридцать, когда мы разошлись с Сергеем Бондарчуком. И больше десяти лет после этого я была свободна. Не потому, что искала замену Бондарчуку и не находила, не потому, что мерила мужчин его масштабом, но никто к таким «параметрам» даже приблизиться не мог… А шестидесятые – расцвет советского кино. Я без конца снималась, часто выезжала за границу, для романов и замужества просто не хватало времени. Зато поклонников было хоть отбавляй – случалось, и на черных правительственных машинах меня преследовали. Один большой чиновник все заезжал, все намекал – без толку.

Однажды на официальном приеме рядом сидел Иван Козловский. Комплиментами сы пал, приглашал куда-то. Но я домой уехала. Вскоре звонок: «Поедемте вместе…» Говорю: «Нет». И тогда он запел романс. Я трубку ладонью зажала и шепотом позвала маму: «Скорее, скорее, Козловский поет!» Когда он смолк, я сказала: «Простите!» – и повесила трубку.

Трудно актерам с семейной жизнью. И времени на нее слишком мало, да и соблазнов на стороне слишком много. Впрочем, соблазны – это про кого угодно, но не про меня. Даже свое сорокалетие – в отличие от большинства незамужних женщин – я встретила совершенно спокойно. Я действительно слишком долго отходила от развода с Сергеем и согласилась бы на новые отношения, лишь встретив совершенно особенного мужчину.

Но получилось, что судьба всю жизнь понемногу сближала нас. Это я о моем втором муже – Михаиле Израилевиче Перельмане, с которым вместе мы прожили сорок лет.

Как мы познакомились? Это было уже очень давно, удивительная история. Да и знакомством тогда это нельзя было назвать.

Еще девочкой во время войны с нашим театральным кружком я выступала в госпитале, где работал отец Михаила. Сам Михаил тогда был студентом, учился на втором курсе – на хирурга, начинал оперировать. Это все – в Новосибирске. Но тогда мы не успели познакомиться, только видели друг друга – не более. Разъехались: я в Алма-Ату, потом в Москву, он – в Ярославль. Там с ним случались удивительные вещи. Однажды он проспал бомбежку. Полдома рухнуло, а Михаил даже не заметил. В окрестностях города был лагерь для проштрафившихся начальников. Одному стало плохо, попросили прислать врача – отправился Миша, сделал операцию. Много позже этот спасенный им человек бывал у нас в гостях и рассказывал, как после войны приехал в Москву и на каком-то медосмотре доктора очень заинтересовались его шрамом, выспрашивали, кто и когда делал операцию. Оказалось, в тот раз, спасая человека, Перельман первым в мире прооперировал боталлов проток.

Наше настоящее знакомство с Михаилом произошло в Москве, когда заболела мама. Я обратилась к врачам за помощью, за хорошим специалистом, и случайно нас свели с ним, потому что хирург замечательный.

У мамы случился инфаркт, и я в панике принялась обзванивать знакомых, прося совета. Одна из подруг порекомендовала обратиться к Михаилу Перельману: «Сам он гениальный хирург-пульмонолог, делает уникальные операции на легких и обязательно поможет найти хорошего кардиолога». Мне дали его адрес, в назначенное время мы встретились для разговора у него в кабинете – вряд ли в тот момент Миша узнал во мне актрису. Его не очень интересовало кино, и на мою просьбу он откликнулся просто потому, что привык помогать людям.

Здороваясь, Михаил пожал мне руку, и я сразу отметила, какая у него крепкая, сухая ладонь. Потом обратила внимание на взгляд – умный и внимательный. «Расскажите-ка все по порядку. Да не волнуйтесь так, пожалуйста. Мы постараемся вашей маме помочь». Я сразу ему поверила и успокоилась. К концу разговора мне казалось, что мы знакомы сто лет и что надежнее человека я в своей жизни еще не встречала.

С мамой вопрос решился моментально – ее направили в санаторий для сердечников, и это было спасение. Благодаря Мише мама еще пожила, помогала нам растить сына Наташи, своего правнука Ванечку.

При встрече Перельман вдруг спросил и про меня: «А у вас что? Что-то волнует? Недомогаете?» Я рассказала о бронхиальной астме, о том, что иногда задыхаюсь. Он посоветовал мне специалиста, меня вылечили, на время болезнь отступила. Он поставил меня на ноги, когда я приехала из Сирии с камнем в почках, – очень вовремя, перед съемками в «Русском поле». Так наши отношения стали дружескими, а вскоре вышло, что Миша попал в автоаварию. Он заехал ко мне домой, рассказал о случившемся. И внезапно сказал: «Даже не понимаю, почему я сюда пришел…» Так и остался на всю жизнь, до конца своих дней.

Никакой свадьбы мы не устраивали – просто стали жить вместе, и всё. И оба очень старались, чтобы уход Михаила из прежней семьи не стал ударом для его сыновей. Миша был женат до меня, его первая жена – фронтовичка, патологоанатом. Когда он приехал в Москву из Ярославля, снял у нее комнату, потом женился не по любви. Я ее никогда не видела, но мне казалось, что она все понимала.

Миша любил меня чрезвычайно, и я его тоже. Каждое лето еще до перестройки он возил меня в правительственный санаторий «Нижняя Ореанда», понимая, как это важно для моего здоровья. Но всякий раз маялся: «Ой, вновь необходимо идти к Чазову» (министр здравоохранения в те годы лично подписывал такие путевки).

Жизнь у Перельмана была вполне подвижническая – он известный хирург, академик, создал Научно-исследовательский институт фтизиопульмонологии. Был типичным трудоголиком, всегда много оперировал и домой возвращался выжатым от усталости. Даже в последние годы жизни он не уходил на покой, заведовал кафедрой в институте, преподавал, консультировал в ведущих российских клиниках. Очень талантливый! Когда понадобилось, он легко освоил компьютер, а я так и не решилась – страшно уйти в Интернет навсегда, лучше книжки читать… Всегда в работе, в заботах, Миша еще успевал вести по жизни меня. С ним было легко, это были те отношения, в которых я так нуждалась.

Ради Михаила я тоже изменилась. В молодости была плохой хозяйкой – просто из-за кино, театра у меня не было времени на готовку и уборку, поэтому мне всегда помогала моя мама, которая, когда родилась Наташа, из Сибири сразу приехала на помощь ко мне в Москву. Но вот я вышла замуж во второй раз, и многое решилось по-другому: я уже меньше снималась в кино, и появилось свободное время для домашних дел. Ради мужа я приучила себя быть «жаворонком», чтобы по утрам провожать его на работу.

В молодости я иногда засматривалась – идет пара пожилых людей. Это так красиво. Гармония. И в моей жизни это случилось с Михаилом. Он подарил мне счастье!

Перельман никогда не ревновал меня к Бондарчуку – он был очень умным, тактичным. А Сергея даже лечил. Смотрел его анализы, понимал, что рак желудка, советовал: «Сережа, надо срочно оперироваться». Но Бондарчук же никого не слушал – в критический момент взял и уехал за границу на съемки. Тогда в его жизни уже очень многое критично сошлось.

На Пятом съезде кинематографистов Сергею устроили настоящую травлю. Я сидела в конце зала, но флюиды ненависти от гонителей и хулителей Бондарчука, выступавших с трибуны, долетали до самых последних рядов. На съезде все было спланировано.

Тех, кто пытался его защищать, – Никиту Михалкова, Владимира Наумова – заглушали свистом и улюлюканьем. Недалеко от меня, как по команде, вдруг завизжала какая-то баба, даже не закричала – завыла, затопала толстыми, обтянутыми в черные колготки ногами. На нее, не выдержав, рявкнул режиссер Михаил Туманишвили: «Молчать!» Пустое! Была там тетка, которая явно командовала залом. И я пришла от этого в ужас. Спросила у охранника в дверях: «Что происходит?» Он в ответ: «Я давно здесь и ничего подобного никогда не видел…»

Что я могла сделать? В антракте подошла к Михалкову и поклонилась в пояс: «Спасибо, Никита, что защищал моего бывшего мужа!» И он мне вернул поклон.

Сергея сместили с поста председателя Союза кинематографистов, и он как-то сразу стал сдавать. Перельман часто ездил консультировать в ЦКБ, и в начале девяностых годов ему там показали историю болезни Бондарчука. Миша вечером вернулся домой, и у нас состоялся такой разговор:

– Бондарчуку нужна срочная операция.

– Насколько срочная?

– Настолько, насколько возможно.

– Почему же не делают?!

– Говорят, не готовы анализы, но по-моему, дело в чем-то другом.

Спустя несколько дней выяснилось, в чем именно. Сергей выписался из больницы и улетел в Италию, где вот-вот должны были начаться съемки «Тихого Дона». Нарушение контракта грозило огромными штрафами. Когда он вернулся, было слишком поздно. Через какое-то время от одного итальянца, его звали Анжело де Дженти – он вместе с Сергеем работал на картине, я узнала, что у него был точно такой же диагноз – рак желудка. В Италии он возил Сергея на консультацию к своему врачу.

– Ты видишь, какой я! – потом говорил мне итальянец. – Мне сделали операцию.

– А почему Сереже не сделали?

Он грустно так на меня посмотрел и сказал:

– Не знаю.

На самом деле все упиралось в деньги.

В середине октября 1994 года Миша позвонил мне из ЦКБ:

– Инна, тут Бондарчук стоит у моего кабинета. Он совсем слабый – не представляю, как смог встать с кровати и добраться сюда из своего отделения. Позвать его?

В голове пронеслось: «А что я ему скажу? Расспрашивать о здоровье, утешать – глупо…» Не смогла, не решилась и до сих пор мучаюсь вопросом: должна ли я была поговорить с ним в последний раз, узнать, что он хотел сказать?

– Не надо, Миша, не зови. Сам с ним побеседуй, спроси, не нужно ли чего.

Но когда Михаил выглянул в коридор, Сергея там уже не было. Через неделю позвонила Наташа – она была в Киеве на съемках: «Мама, я только что говорила с Аленой. Отца больше нет».

Я не была на похоронах. Потом ходила к нему на Новодевичье кладбище, одна. Там же похоронили их с Ириной Скобцевой дочь Алену…

Мой второй муж очень хорошо знал, что такое жизнь и смерть. Всех, кого спасти не удавалось, Миша оплакивал. За Сергея он тоже переживал… И за меня…

Однажды утром, в марте 2013 года, он, как обычно, ушел на работу, а когда стемнело, позвонил:

– Инна, я в ЦКБ.

– Ты что там делаешь?

А он невпопад:

– Инна, у тебя такая интересная профессия… Работай. Я пойду.

Я поняла, записала палату, наутро обещала прийти, и он положил трубку. Я давно догадывалась, что муж болен. Но Михаил вида не подавал.

На следующий день, пока собиралась, вошли дочь, зять, внук, мой врач. Говорят: «Миши не стало».

Так из моей жизни ушли мои главные мужчины…

В 1975 году я получила предложение сразу от трех режиссеров сниматься в фильме «Пошехонская старина». Первым из них был Николай Бурляев, вторым – Игорь Хуциев, а третьим – моя дочь Наталья Бондарчук.

Да, мой первый муж был замечательным режиссером, но не моим. И можно сказать, что у меня не было мужа-режиссера, как у многих актрис, которых мужья охотно снимали в своих фильмах, делая знаменитыми. Но у меня есть дочь-режиссер.

Оканчивая ВГИК, три молодых режиссера решили снимать свою первую – дипломную – работу по роману Салтыкова-Щедрина «Пошехонская старина». В каждой семье есть излюбленные присказки, свои особые словечки. В нашем доме всегда можно было услышать фразу: «Маменька, для какого декольте сегодня шею мыть – для малого или для большого?» Честно, это любимейший роман в нашей семье, и я подсказала эту идею Наталье и ее мужу Коле Бурляеву. Правда, они сами выбирали новеллы.

Актерский состав для диплома подобрался потрясающий. Я играла хозяйку дома. В других ролях снимались Эраст Павлович Гарин, Светлана Крючкова, Лия Ахеджакова, Мария Виноградова, Лев Дуров, Виктор Мамаев, Мария Сапожникова, Константин Снетков, Сергей Васильев, Ольга Гуськова, Володя Белов, Валерий Козинец, Марина Титова, Геннадий Юхтин. Операторами были Евгений Гуслинский и Виктор Эпштейн, композитор – Юрий Буцко, художники – Ипполит Новодережкин и Александр Толкачев. То есть такой звездный ансамбль получился – а картина-то у молодых режиссеров первая!

Она составлена из трех новелл. Каждой новеллой один из будущих режиссеров защищал сценарий. Это, во-первых, «Бессчастная Матренка», режиссер и сценарист Наталья Бондарчук; кстати, тогда Наташа сразу стала и режиссировать, и сниматься, и писать, что очень сложно. Во-вторых, «Братец Федос», режиссер и сценарист Игорь Хуциев. В-третьих, «Ванька Каин», режиссер и сценарист Николай Бурляев. А художественным руководителем стал замечательный Лев Арнштам. И это очень важно, что из огромного романа были выбраны всего только три небольшие новеллы.

На съемочной площадке фильм собрал практически всю нашу семью, потому что в то время мужем Наташи был Николай Бурляев, а от имени Салтыкова-Щедрина текст читал Сергей Бондарчук – мой бывший муж. Он делал это потрясающе – несмотря на то, что режиссеры были дипломанты, практически еще студенты, Бондарчук работал с ними честно, как говорят, «до пота».

В небольшом павильоне была воссоздана вся усадьба Салтыкова-Щедрина – ведь это роман биографический, о его детстве. И другой такой картины о нем, кстати, нет. Все делалось к 150-летию со дня рождения писателя, но даже большой юбилей не гарантировал выхода фильма на экраны – все-таки сатира, пусть и вековой давности, всегда пугает чиновников.

Для успеха важно было правильно написать сценарий – так, чтобы главного не упустить из подлинной «Пошехонской старины» – последнего произведения великого русского писателя. Весь роман – грандиозное историческое полотно безвозвратно ушедшей эпохи. По словам самого Салтыкова-Щедрина, в произведении он ставил себе задачу восстановления «характеристических черт» жизни помещичьей усадьбы. Это своеобразная энциклопедия помещичьей жизни и крепостного права. Там главная тема, главная идея в том, что крепостное право проникло во все слои общества, что господа тоже не свободны от этого крепостничества. Именно так я играла помещицу. Она по-своему деспотична и по-своему трагична – трагична потому, что в помещичьем доме живут безвольные люди, то есть люди, у которых отняли волю, саму возможность жизненного самоопределения.

Показательно, что фильм «Пошехонская старина» так и не был подписан Ждановым, в то время ректором ВГИКа, потому что чиновник просто боялся. Вспоминается замечательная фраза: «Но нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали».

Многие боялись, потому что из текстов, произнесенных в фильме, разные аллюзии возникали. Боялись, даже невзирая на то, что фильм, выпущенный «Мосфильмом» в январе 1977 года, вышел замечательный.

Новелла Коли Бурляева получила высшую премию на фестивале короткометражных фильмов в Оберхаузене – сам режиссер сыграл там Ваньку Каина. В новелле у моей дочери выделены две важные линии: бессчастная Матренка в исполнении самой Наташи и Нади́н, которую сыграла Светлана Крючкова, – это одна из ее первых и любимых ролей.

Но самым потрясающим было общение с Эрастом Павловичем Гариным. Для него это была последняя картина, он снимался уже глубоким стариком, с одним стеклянным глазом, и плохо видел. Но великий артист обладал таким юмором, так хорошо дружил со всем коллективом! В фильме была сцена, где Гарин должен залезть в бочку с водой и из нее говорить, – об этом ему никак не решались сообщить Наташа и Коля; ванн-то в XIX веке, во времена Салтыкова-Щедрина, не было, мылись в бочках. И вдруг Эраст Павлович сам спросил: «А в бочке-то когда сниматься будем?» То есть настоящий актер, без всяких претензий – надо работать, значит работаем.

Теперь же я наблюдаю немало молодых артистов, которые пишут райдеры, какого цвета туалетную бумагу им подать, – это, наверное, от величия. А в мое время большие, по-настоящему великие артисты никаких райдеров не писали. И снимались при необходимости в тяжелых условиях.

Вот и в «Пошехонской старине» в маленьком павильончике Ипполиту Новодережкину и Александру Толкачеву пришлось строить очень маленькую декорацию. Там было жарко и душно, все, конечно, страдали от этого. Но разве кто-нибудь пожаловался? Нет. Работа есть работа, причем творческая. Поэтому все играли с огромным наслаждением. А кроме прочего, ведь играли-то Салтыкова-Щедрина! Мне нравится моя роль в этом фильме, я с огромным удовольствием снималась у нашей молодежи.

Следующая главная роль была у меня в картине «Безответная любовь» моего племянника – режиссера Андрея Малюкова, сына моей сестры. «Мосфильм» выпустил эту картину в мае 1980 года. Для меня фильм интересен еще и тем, что я впервые приняла участие в написании сценария вместе с Татьяной Дубровиной и Андреем. Собственно говоря, я и нашла материал для фильма – одноименный рассказ Горького. В фильме подобралась хорошая творческая команда: оператор Ральф Келли, композитор Юрий Саульский, художник Татьяна Лапшина. В фильме вместе со мной снялись замечательные актеры – Леонид Марков, Игорь Ливанов, Михай Волонтир, Владимир Сошальский, Леонид Куравлев, Валентина Новикова и другие.

Эта драма, экранизация по мотивам рассказа Максима Горького и воспоминаний русских актеров, о судьбе провинциальной актрисы Ларисы Добрыниной. Фильм очень своеобразный. С первых кадров зритель попадает в мир губернской провинции начала ХХ века – мир, очень правдиво показанный: бедный, тягостный по своей атмосфере и в то же время какой-то напряженный, живущий словно в ожидании неизбежных и очень серьезных перемен. Он населен странными людьми, умными, но порой глубоко несчастными чудаками. Его обитатели – нищие философы, фабриканты, купцы, унылая интеллигенция.

Сердцевину фильма в действующих лицах составляют актрисы и актеры провинциального театра. Вообще, если вглядеться, мир старого провинциального русского театра бесконечно интересен и трогателен. Конечно, не мы первые и не мы последние зацепили этот специфический мирок. Его много раз показывали во всех жанрах – в комедии, драме, водевиле, оперетте. В нашем фильме моя героиня Лариса Добрынина стремится посвятить себя высокому искусству, но театральный быт заставляет ее заниматься чепухой. У актрисы чистая душа, она сторонится житейских дрязг. Но жизнь втягивает Добрынину в свои омуты, делает невольной причиной смерти любящего ее человека. Эта безответная и трагическая любовь бумерангом ударяет по Ларисе, и актриса тоже узнает, что значит безответно любить.

С началом 1980-х годов я все чаще снималась в фильмах моей дочери. К этому времени очень выросло ее профессиональное мастерство и одновременно в творчестве оформилось стремление снимать детское кино и кинополотна о классиках отечественной культуры. Конечно, в ее работах нашлись роли и для меня, все-таки Наташа – мой любимый режиссер.

В 1982 году я снялась у нее в детском фильме «Живая радуга» о школьной жизни. На съемках я впервые увидела дочь Сергея Бондарчука и Ирины Скобцевой Алену, с которой мы прежде не встречались, – на меня смотрели очень знакомые карие глаза. На одной фотографии к кинопробам я даже приняла ее за свою Наташу, так они были похожи.

Потом снимали фильмы «Детство Бемби» и «Юность Бемби» – в той сказочной сюжетной линии, которая произвела на меня впечатление еще во время учебы во ВГИКе, на показах мировых киношедевров – среди них был известный американский мультфильм. Наташу тоже с детства увлекла история олененка, поэтому она решила перенести ее на отечественные киноэкраны, чтобы через образы зверей рассказать детям о важных вещах – о жизни и смерти, о любви и заботе, чтобы показать красоту и хрупкость окружающего мира. И роль оленихи Неттлы очень пришлась мне по вкусу.

В советскую эпоху моим последним фильмом стала драма «Сороковой день», вышедшая в 1988 году. Потом началось кинематографическое затишье 1990-х – вернее, кинематографическое безвременье, эпоха агрессивной «киночернухи». Мне иногда предлагали роли, но в том, что предлагали, я не могла себе позволить участвовать. Когда присылали сценарии странных сериалов, я прочитывала первые две странички, а остальные папочки в мусоропровод выбрасывала. И в следующий раз я согласилась сниматься лишь в 2005 году в небольшой роли в сериале «Звезда эпохи» – о Валентине Серовой, которая была моим кумиром, которую я знала лично и уважаю до сих пор.

Другим исключением из этих грустных правил стал сериал «Заколдованный участок». Передо мной там стояла любопытная задача – сыграть деревенскую жительницу со своеобразным прозвищем «Акупация». Почему ее так звали – я, правда, так и не поняла, но в результате получилась смешная старушка. Съемки под Тарусой проходили – такая красота, такой воздух! И актеры замечательные. Там я впервые встретилась с молодой талантливой актрисой Анной Снаткиной, и мы подружились.

Был еще двадцатисерийный фильм Вячеслава Никифорова «Капитанские дети», где мне предложили очень необычную роль: моя героиня – воспоминание. Ее уже нет, но каждый из персонажей сериала рассказывает эпизоды, связанные с ее жизнью, и она как бы воскресает на экране.

Но главные роли в XXI веке мне снова подарила моя дочь Наталья. По собственному сценарию она поставила фильм «Пушкин. Последняя дуэль». Я играла там удивительную личность – Екатерину Загряжскую, тетушку Натальи Николаевны Пушкиной. Многие считают, что те бесподобные туалеты, в которых Наталья Николаевна изображена на портретах, – это подарки Пушкина и что он разорился из-за них. На самом деле это не так! Именно Екатерина Загряжская дарила жене Пушкина роскошные платья, в которых Наталья появлялась на балах. Загряжская очень переживала за судьбу своей любимейшей Наташеньки и за Александра Сергеевича. Мне посчастливилось сыграть ее в прекрасном ансамбле с Сергеем Безруковым – он блестящий актер – и Анной Снаткиной, которая после совместных съемок в нескольких фильмах стала для меня любимой молодой актрисой – она очень серьезно и вдумчиво относится к своей профессии. Так что сниматься в этом фильме вместе с ними было наслаждением.

Наконец в 2014 году Наталья Бондарчук приступила к работе над киносказкой «Тайна Снежной королевы» по Андерсену. У меня там одна из главных ролей – Феи времени, вместо Феи цветов, как в оригинале у Андерсена. Когда в картине Герда обращается ко мне: «А сколько же вам лет?», я с гордостью отвечаю: «А почему ты спрашиваешь? Мне столько лет, сколько я захочу!» И превращаюсь в молодую.

Я с таким нетерпением ждала, когда картина будет готова. И вот в марте 2016 года – кинотеатр «Космос» и полный зал ребятишек! Я сижу вместе с моей Машенькой, моей внученькой, которая ждет еще одного моего правнука или правнучку, и держусь за ее руку. А на экране «Тайна Снежной королевы»…

Фильм мне очень понравился, до этого я видела лишь некоторые эпизоды, но особое счастье – послушать дыхание зала, услышать, как дети реагируют на увиденное, как всхлипывают в конце картины и как смеются.

Вот такая премьера была у меня накануне юбилея. Оказывается, зрители меня не забывают. И я чувствую себя настоящей Феей времени, потому что актрисе столько лет, сколько ее героиням на киноэкране.

Очень многое в жизни случается совсем не так, как нам хотелось бы, – и в большом, и в малом…

Течение жизни часто получает какое-то странное направление, но от этого никуда не денешься. Вот была у нас в стране «перестройка», а обернулась она «переломкой» – переломалось все что можно и что нельзя. Как тогда было к этому относиться? Каждый решал самостоятельно. Мне было важно сохранить то, что было прекрасного в предыдущей жизни. А ведь было много хорошего.

Но просто так ничего не бывает, ничего не бывает случайного, хотя любая революция, на мой взгляд, – вещь сомнительная. Она неизбежно происходит там, где накопилась какая-то энергия, возможно даже отрицательная. И «перестройка» не могла обойтись без потерь. Мы все копили отрицательную энергию и все в ответе за то, как она выплеснулась. И это было действительно страшно.

Мы, актеры, в то время, когда все переломалось, были в ужасе и так же печально жили, как и все люди в стране, без работы. Но сильные боролись, и мне выпало счастье все-таки быть востребованной. Я смогла сориентироваться в пагубные 1990-е годы, когда все производство фильмов встало, не растерялась и нашла себя в этом мире – все время работала. Другой вопрос, что меня, слава богу, приглашали на выступления. Однажды мой концерт прошел даже в Лужниках. Народу столько – глазами не охватишь! После благодарили. А у меня никогда не было страха перед зрителем. Один он или их тысячи – все равно надо работать. Поэтому постепенно набрался концертный репертуар. И я все время куда-то ездила, где-то бывала, например на Севере. Меня приглашали в Сургут, в Ханты-Мансийск, я летала на вертолете на Медвежий, где качают нефть.

Еще девочкой, школьницей, когда в Новосибирске во время войны открылся Большой оперный театр – а там гигантский зрительный зал, – на 8 Марта я выходила на сцену и читала какое-то приветствие мамам. Уже тогда меня это нисколько не пугало. Для меня живое общение со зрителем – это все.

Я люблю читать стихи, что-то рассказывать, играть, потому что все это было со мной с детства, всем этим полна была моя юность. Всегда вспоминаю наших ребят из театрального кружка – тех, что ушли на фронт. Как они замечательно играли в «Двенадцатой ночи» до войны – кто Мальволио, кто Шута, кто Герцога. Потом они писали нам дивные письма с фронта, и наш педагог Валентина Викторовна читала нам их. Эти письма находятся в музее Новосибирска. Почти все ребята погибли, а я их забыть не могу. И во время войны, играя в госпиталях, получается, что мы, оставшиеся, играли как бы в их память и уже тогда учились сохранять что-то прекрасное из такого еще недалекого, но уже прошлого. Наверное, тогда жизнь исподволь готовила меня к работе в кино, к концертам, к живому общению со многими и многими людьми.

У меня было желание стать актрисой и сильная интуиция, вера в то, что все непременно получится. Ох, как любили меня цыганки: когда ехала поступать во ВГИК, я сунула одной ладошку, она мельком глянула, фыркнула: «Ты будешь при хлебном деле!» Она мне это нагадала или на самом деле увидела судьбу, начертанную в линиях на руке?

И вот принесли мне популярность и «Молодая гвардия», и «Высота», и другие фильмы, а вместе с ней очень большую ответственность – любовь зрителей надо оправдывать. Поэтому мне пришлось часто ездить по стране и проводить творческие вечера, ведь людям хотелось больше узнать обо мне и моих героинях. Жизнь моя была просто перенасыщена гастролями и выступлениями, уже тогда я сама составляла себе концертную программу.

Киносъемки пришлось совмещать с работой в Театре-студии киноактера. И вдруг он закрылся – просто так, после аншлагов и конной милиции на премьерах, когда его худруками были Сергей Аполлинариевич Герасимов и Михаил Ильич Ромм. Почему-то люди наверху решили, что такой театр не нужен. Это было, конечно, ЧП! Да, потом его снова открыли, но вышло уже что-то совсем другое… Тоже своего рода «перестройка», и совсем не к лучшему.

Приглашали меня в академические театры. Первый раз в театр позвала Алла Константиновна Тарасова – через Герасимова сказала, как окончу институт, сразу чтобы шла к ним в Художественный, но Герасимов возразил, мол, я нужна кинематографу. А в Малом я даже начинала репетировать. Меня туда Михаил Царев пригласил, а направил Андрей Гончаров. Но кино снова перевесило – я уехала на съемки. И все время было так: в шестидесятые годы я очень активно снималась, да и в семидесятые, и в восьмидесятые, а когда прошли тяжелые девяностые, еще и в новом веке. Вот и сыграла я за всю творческую деятельность более чем в 50 картинах. И довелось мне поработать со многими выдающимися личностями мира кино – актерами, режиссерами, операторами, художниками и композиторами. Жизнь в профессии прожила интересную, что говорить, и это примиряет меня с разными неприятностями, которые выпадают на долю каждого человека. И что там всякие «перестройки»! Сколько мы их уже пережили, сколько еще переживем!

В нашей семье с детства было принято много работать. Много работали мои папа и мама. Что касается моего мужа Михаила Перельмана – он просто был образцом для нас.

Я тоже не позволяла себе лениться и до сих пор выступаю перед зрителями: читаю Пушкина, Бунина, Паустовского, Чехова, Астафьева. И дочь Наташу так же воспитала, она тоже много трудится. Снявшись в нескольких ее картинах, могу сказать, что с ней работать легко и приятно, она умный, талантливый человек. Мы живем в непростые времена, и надо иметь силы для победы над негативными эмоциями. По этому трудиться необходимо – в труде их переживать некогда. Если много работаешь, не остается времени предаваться унынию.

Когда наша дочь Наташенька снималась в «Солярисе» у Андрея Тарковского, ей было 18–19 лет. А она играла Хари – «матрицу» женщины, уже очень многое пережившей и выстрадавшей. Во время съемок казалось, что на нее воздействовала какая-то мощная сила. И не то чтобы девочка растерялась – она целиком подчинилась новому эмоциональному потоку. Я чувствовала: ей было сложно. После школы Сергея Герасимова она шагнула в другую вселенную. А у Тарковского я замечала нотки скепсиса в адрес Герасимова – не напрямую, конечно, однако у него было принципиально иное восприятие мира. По-своему Андрей Тарковский был искренний, у него так сложилась жизнь. Но для Наташи уже в юности Хари стала первой главной ролью. И все время какие-то слезы были связаны с ней, какое-то давление на психику… Как актриса, понимая, насколько богатый материал достался дочери, я радовалась тому, что она получила такую замечательную роль. А как мать я всерьез боялась за ее здоровье.

Но Наташа выдержала – помогла ей в этом наша закалка. И после окончания актерского факультета ВГИКа моя дочь пошла на режиссерский факультет Сергея Герасимова и Тамары Макаровой, а потом продолжала работать во ВГИКе педагогом в мастерской Сергея Аполлинариевича и Тамары Федоровны. И когда ее любимого учителя не стало, Наташа бесконечно переживала об этом.

Работая с такими разными мастерами – с Герасимовым, с Тарковским, она многое сумела впитать от них и, наверное, в себе тоже примирила связанные с ними противоречия. Нашла силы для того, чтобы наладить общение с еще одним мастером – Сергеем Бондарчуком, своим отцом.

Теплые и тесные отношения с ним у Наташи сложились, когда она училась на старших курсах ВГИКа, в мастерской Герасимова и Макаровой. Сергей был на премьере институтского спектакля «Красное и черное», читал, как я уже упоминала, закадровый текст в фильме «Пошехонская старина». Он очень радовался ее успеху в картине Тарковского «Солярис».

Смерть Сергея сблизила всех его детей. На похоронах они были все: и Наташа, и Федя с Аленой, даже Алеша прилетел из Ростова. Необходимо отдать должное Ирине Скобцевой: она была рядом с Сережей до конца и похоронила его. А я на похороны не пошла.

Иногда ловлю себя на мысли: «А ведь если бы мы с Сергеем не расстались – Федора и Алены не было бы…» Так что жизнь все правильно рассудила и устроила. Талант отца передался всем детям и внукам.

Незадолго до ухода Алены, о болезни которой я ничего не знала, по телевизору показали фильм «Янтарные крылья», и я отметила простоту и искренность созданного ею образа. Алена вначале внешне напоминала мою Наташу. Последний раз я видела ее как раз на Наташином юбилее в 2000 году и отметила, что она стала походить на маму, а та ведь красавица. Алена как-то необычно посмотрела и вдруг поцеловала меня. Больше мы не виделись. Ее неожиданная, ранняя смерть стала для меня личной драмой.

Что может быть для матери страшнее, чем потерять ребенка? Тяжелее испытание трудно придумать. Но у Ирины Константиновны остался сын, растут внуки и правнучка. А значит есть для кого жить.

Несколько лет назад я ездила в Ейск, где прошла вся юность Сергея Бондарчука. Считается, что это его родина, но родился он в Белозерске, потом жил в Таганроге, а потом действительно долгое время находился в Ейске, где учился в школе, делал свой первый театр. В нем сам играл главные роли и почему-то очень любил изображать стариков. В Ейске похоронены его родители – Федор и Татьяна Бондарчуки, его младшая сестра Тамара Бондарчук. В городе Сергею, о чем я писала ранее, установили замечательный памятник: он изображен молодым, но в режиссерском кресле, с четками, которые носил в последние годы жизни, рядом лежит его солдатская шинель. Вышло, что этот образ охватил всю жизнь Сергея Бондарчука, все ее этапы.

Напротив стоит памятник моей подруге Нонне Мордюковой. Они с Сергеем учились в одной школе и теперь стоят друг против друга. И я о себе думаю, что с Мордюковой буду рядом. Как-то даже сказала ей: «Мы с тобой недалеко друг от друга будем».

Многие актрисы знают, что семейная жизнь и актерская профессия, тем более режиссерская, несовместимые понятия. Очень сложно соединить творчество и быт, почти невозможно участвовать в съемках и налаживать семейные отношения. Поэтому так много разводов именно среди актеров. И моя дочь не избежала этой участи. Я вместе с Наташей переживала ее разрыв с Николаем Бурляевым. Когда они расставались, у меня дома жил Ванечка, мой внук… Но оказалось, что Наташе и Николаю удалось сохранить очень хорошие отношения. Они даже шутят, что после развода их отношения не ухудшились, а улучшились.

Бурляев устраивает кинофестиваль «Золотой витязь», я тоже была его участницей. Коля чтит память Сергея Бондарчука – на «Золотом витязе» он учредил премию имени Бондарчука за достижения в кинематографе. Интересно, что к фестивалю мой внук Ванечка, у которого еще в детстве открылся композиторский дар, написал реквием. Под эту музыку на экране идут кадры с актерами, уже ушедшими из жизни, – почти все они не просто мои знакомые, это мои товарищи по искусству, мои друзья.

Я очень люблю моих внуков – и Ванечку, и Машеньку, они мне подарили уже четырех правнуков – Настю, Никиту, Тему и Данечку, который только что родился (вот она – «тайна Снежной королевы»). В жизни я счастливая мама, счастливая бабушка и уже прабабушка. Хотя, честно говоря, не чувствую себя прабабушкой, на покой не хочу и остаюсь в строю – до сих пор выступаю, снимаюсь, пишу. Словом, продолжаю работать. Стараюсь бывать на фестивалях, выступаю со стихами Елизаветы Стюарт, сибирской поэтессы, маминой подруги. Увлеклась прозой. Читаю «Благосклонное участие» Бунина и рассказы Паустовского.

Очень интересуюсь новостями. Мне бесконечно жалко, что Россия и Украина в ссоре друг с другом. Но мириться как раз нельзя с тем, что сейчас происходит на Украине! Россия бы потеряла лицо, если бы четко не показала свою позицию. Моя жизнь в кино, в актерской профессии началась на востоке Украины, когда там едва закончилась страшная война. И как чудовищно, что там опять идут бои. В Краснодоне даже уничтожили памятник молодогвардейцам, а незадолго до этих ужасных событий мне оттуда орден привезли – я, сыграв Любку Шевцову, стала почетным жителем Краснодона. И теперь неужели они там забыли «Молодую гвардию»? Неужели хотят забыть Великую Отечественную войну, ее настоящих героев и для того так перевирают нашу общую историю? Для меня это дико, бессовестно, очень трагично!

Мне очень обидно за Сирию. Я была там, это одна из красивейших восточных стран, а ее так исковеркали, искромсали. Жаль Пальмиру – жемчужину арабского Востока, и сейчас маленькая радость, что ее наконец освободили, что всем миром собираются восстанавливать ее древние памятники. А сколько там страдающих людей? Ведь показывают глаза несчастных детей, измученных матерей, мужчин – растерянных из-за того, что не могут уберечь свои семьи от войны, и в отчаянии тоже берущихся за оружие. Им нужна помощь! Мой муж Михаил Перельман свою жизнь посвятил тому, чтобы уберечь людей от болезней, чтобы спасти, вылечить тех, кому можно помочь, – и во время войны, и во время мира.

Когда думаю о будущем, хочу, чтобы у моих внуков и правнуков был мир, потому что война – это страшное горе, которое еще в юности пережило мое поколение. Я не хочу, чтобы Наташа или мои внуки или правнуки переживали то, что пережил наш народ в Великую Отечественную войну. Мы – дети, обожженные войной, – знаем, как это страшно. Я не воевала, но ощущала тот грозный ужас, в котором долгие годы жила моя страна. Война прошла через мое сердце, через мой характер, через те роли, которые я играла. Поэтому главное вижу в одном – сохранить мир, сохранить нашу культуру. У нас культура тысячелетняя, ее нельзя предавать. Наша страна и наша культура – главное завоевание наших предков. Это только кажется, что при переходе из девятнадцатого века в век двадцатый одну культуру поломали, а другую – социалистическую – так и не сформировали. Если присмотреться внимательно, преемственность есть, и они – это одно, наше, русское, родное. Поэтому, любя свою культуру, надо любить свою родину, любить свою семью и делать все возможное, чтобы сохранить мир.

Жизнь есть жизнь. В ней много отрицательных эмоций, но поддаваться им, пока есть возможность, нельзя. Противоречия… Кругом противоречия – никуда от них не денешься. В новом веке их ничуть не меньше, чем в прошедшем. А я иногда ориентируюсь в прошедшем веке легче, чем в настоящем. И не люблю определения «прошлый»: прошлый – это девятнадцатый век. А прошедший – это наш век, жизнь-то моя в основном там прошла, в двадцатом.

Я верующий человек, с детства. Сестру Нину крестили еще в Тайге, где мы родились, а меня не успели. Семья переехала в Новосибирск, была на виду, и старшим многое приходилось утаивать. Помню, зажигая новогоднюю елку, папа задергивал занавески. Сергей Бондарчук тоже был религиозен. С ним в Киеве мы посещали Владимирский собор, Лавру, пещеры. И все равно разошлись, оказались не готовы к тому, что предложила нам жизнь. Уже через годы муж Наташи Коля Бурляев привел меня креститься в храм Малого Вознесения на Большой Никитской, напротив Консерватории. Я пошла туда, понимая, что многое в жизни надо исправлять, но все-таки не злом. Когда думаю об этом, молюсь: дай Бог дожить до следующего сериала или фильма, до концерта, где буду со сцены что-то говорить, делать – «и чувства добрые» лирой пробуждать. Это то, что умею, в чем мое призвание и жизненная необходимость. И в ответ на выступления неизменно ощущаю то драгоценное доверие зрительного зала, которое рождается, наверное, подлинным дыханием самого времени.

Незаметно прошли годы и десятилетия. Я научилась смиряться перед неизбежностью потерь и благодарю судьбу за то доброе, что было и есть в моей жизни. Сергей Герасимов незадолго до своего ухода подарил мне свою книгу и оставил в ней такую запись: «Дорогой Инне на память о самых светлых страницах жизни!»

Пять лет назад, на свое 85-летие, я получила от президента России телеграмму: «Вы по праву можете гордиться коллекцией своих ролей». Наверное, их и правда получилась целая коллекция, и, конечно, есть в ней роли, которые мне особенно дороги.

Скоро мне девяносто лет. На свой день рождения уеду на дачу – там мне хорошо. А уж кто приедет меня поздравить – не знаю. Всем буду рада! Внуки, наверное, приедут и правнуки – с ними я не чувствую себя одинокой. Еще буду читать, очень люблю читать, всегда любила. И люблю кинематограф! Поэтому знаю, чего еще хочу от жизни. Работы интересной хочу, ведь я актриса! И с этим уже ничего не поделаешь.

1945 – Это было в Донбассе (реж. Л. Луков) – партизанка

1948 – Молодая гвардия (реж. С. Герасимов) – Любовь Шевцова

1951 – Сельский врач (реж. С. Герасимов) – Баранова

1952 – Возвращение Василия Бортникова (реж. В. Пудовкин) – Фроська Блинова

1955 – Дело Румянцева (реж. И. Хейфиц) – Нонна Снегирева

1956 – Димитровградцы (реж. Н. Корабов, Д. Мундров) – Людмила Кузнецова

1957 – Высота (реж. А. Зархи) – Катя

1958 – Наш корреспондент (реж. А. Граник) – Клаша Винокурова

1958 – Дорогой мой человек (реж. И. Хейфиц) – Варвара

1961 – Девчата (реж. Ю. Чулюкин) – Надя

1961 – Братья Комаровы (реж. А. Вехотко) – Комарова, мама

1964 – Молодожен (реж. В. Исаков) – Варя, жена Василия

1964 – Палата (реж. Г. Натансон) – Зина

1964 – Большая руда (реж. В. Ордынский) – Тамара, жена Пронякина

1964 – Женитьба Бальзаминова (реж. К. Воинов) – Анфиса

1965 – Они не пройдут (реж. З. Кюн) – Софья Якимова

1966 – Женщины (реж. П. Любимов) – Дуся Кузина

1966 – Маленький беглец (реж. Э. Бочаров) – Клава

1968 – Новенькая (реж. П. Любимов) – Анна Антоновна Васильцова

1968 – Урок литературы (реж. А. Коренев) – завуч Вера Петровна

1969 – Преступление и наказание (реж. Л. Кулиджанов) – Настасья Филипповна

1970 – Вас вызывает Таймыр (реж. А. Коренев) – Елизавета Михайловна Кирпичникова

1970 – Любовь Яровая (реж. В. Фетин) – Дунька

1971 – Русское поле (реж. Н. Москаленко) – Мария Сергеевна Соловьева

1972 – Инженер Прончатов (реж. В. Назаров) – Капитолина Алексеевна

1973 – Друзья мои – мама Павлика Киселева

1973 – Неисправимый лгун (реж. В. Азаров) – Зина Тютюрина

1974 – Еще не вечер (реж. Н. Розанцев) – Инна Викторовна Ковалева

1975 – Невеста с севера (реж. Г. Оганесян) – Наталья

1975 – Пошехонская старина (реж. Н. Бондарчук, Н. Бурляев, И. Хуциев) – Анна Затрапезная

1976 – Мое дело (реж. Л. Марягин) – Зоя Демьяновна

1979 – Безответная любовь (реж. А. Малюков) – Лариса Антоновна Добрынина

1981 – Контрольная по специальности (реж. Б. Шадурский) – Инна Федотовна

1982 – Живая радуга (реж. Н. Бондарчук) – Людмила Петровна

1982 – Печники (реж. В. Храмов) – Зоя

1984 – Мертвые души (реж. М. Швейцер) – губернаторша

1985 – Детство Бемби (реж. Н. Бондарчук) – Неттла

1986 – Юность Бемби (реж. Н. Бондарчук) – Неттла

1986 – Лермонтов (реж. Н. Бурляев) – Бабушка

1987 – Ссуда на брак (реж. К. Воинов) – Анна Казначеева

1988 – Сороковой день (реж. О. Ерышев) – Ирина Семеновна

1996 – Кафе «Клубничка» (реж. Ю. Беленький) – дама

2005 – Звезда эпохи (реж. Ю. Кара) – врач

2006 – Заколдованный участок (реж. А. Баранов) – «Акупация»

2006 – Капитанские дети (реж. В. Никифоров) – Эмилия Павловна Гринева

2006 – Большая любовь (реж. Д. Фикс) – Софья Михайловна

2006 – Коллекция (реж. Г. Жихаревич) – эпизод

2006 – Пушкин. Последняя дуэль (реж. Н. Бондарчук) – Екатерина Загряжская

2007 – Одна любовь души моей (реж. Н. Бондарчук) – Екатерина Загряжская

2007 – Оплачено смертью (реж. Д. Брусникин) – Швецова

2007 – Срочно в номер (реж. В. Басов-младший) – Ушакова

2016 – Тайна Снежной королевы (реж. Н. Бондарчук) – Фея времени