Настоящее издание печатается с разрешения

Folio Literary Management, LLC.

Дизайн обложки Дмитрия Агапонова

Перевод с английского Виктории Зариповой

© 2015 by John Donohue and J. T. Molloy

© В. М. Зарипова, перевод с английского, 2023

© Издательство АСТ, 2023

Как-то в ноябре 1967 года мы коротали студеный вечер «У Дока Фиддлера». В излюбленном нашем пабе в Инвуде, на Манхэттене, на Шерман-авеню, 264, что на перекрестке с Ишам-стрит. За стойкой там трудился Джордж Линч, хотя все мы величали его Полковником. Почетное прозвище, ведь в армии он дослужился лишь до рядового первого класса. Зато, что касается патриотизма и военной истории, – тут он был большим энтузиастом.

В свое время Полковник реквизировал пустырь на углу и водрузил там здоровенный флагшток – вроде тех, что можно увидеть в Центральном парке или перед каким-нибудь правительственным зданием. Он, кстати, все еще там. Каждое утро Полковник торжественно поднимал звездно-полосатый флаг и спускал его на закате. А на День поминовения[1] и День независимости[2] устраивал шествия по Шерман-авеню и выжимал все свои связи, чтобы придать парадам необходимую внушительность. Он уломал Билла Ленахена, командира резерва Корпуса морской пехоты в форте Шайлер (сейчас в этой старой крепости прошлого века на Трогс-Нек[3] устроились музей и Морской колледж Университета штата Нью-Йорк), на полном серьезе командировать для участия в маршах морских пехотинцев. Теперь же, когда шла война во Вьетнаме и множество наших мальчишек тянули там солдатскую лямку, эти его усилия стали еще более упорными.

Это именно по просьбе Полковника Финбар Дивайн, башнеподобный мужик, который жил выше по улице и был тамбурмажором оркестра волынщиков и барабанщиков Изумрудного союза Департамента полиции Нью-Йорка[4], шествовал в меховой гусарской шапке с перьями во главе парадного клина музыкантов в килтах, подбрасывая и вонзая в небо тамбуршток. Отец Кевин, брат Финбара и настоятель в приходе Доброго Пастыря, собирал священников, монахинь и детей из католической школы. А третий из братьев Дивайн служил аж в Федеральном бюро расследований, однако Полковник и его каким-то образом убедил сколотить отряд из агентов ФБР, которые маршировали вместе со всеми, забыв о всякой секретности. Полковник был восхитителен в своей одержимости.

Парней, вернувшихся с войны, он привечал по-королевски. «У Дока Фиддлера» за выпивку с них не брали ни цента. А в доме за углом, что мы прозвали «казармами», он соорудил в своей комнате двухъярусную кровать из списанных армейских излишков: на одной койке спал сам, а другую держал для любого солдата, который нуждался в ночлеге по дороге домой.

За своей стойкой в пабе он был царь и бог. Он слушал вас и посмеивался. И сам мог рассказать какую-нибудь байку, не хуже вашего ирландского дедушки, – на дюжину разных голосов, ни разу не сбившись, и вдобавок с такой концовкой, что можно со смеху помереть. Но если надо, он вспоминал о суровости и тех, кто в его вахту распоясывался и вел себя по-свински, быстренько вышвыривали за борт.

Последние новостные сводки о Вьетнаме ужасно огорчали Полковника. Антивоенные поначалу протесты становились все больше… как бы это сказать… антисолдатскими, что ли. Их мишенью был уже не только и не столько президент Линдон Б. Джонсон, который лишь обострил конфликт, доставшийся ему в наследство от Кеннеди, и увеличил наши войска с 16 тысяч до полумиллиона. И даже не генерал Уильям Уэстморленд, командующий вооруженными силами США во Вьетнаме и просивший задействовать еще больше солдат. Протестующие нацелились теперь на самих призывников. И на ветеранов, вернувшихся домой из ада, который они не могли описать словами. Нам говорили, что, когда наши инвудские мальчишки приходили в призывной пункт на Уайтхолл-стрит – а многие были еще столь зелены, что их провожали отцы или старшие братья, – их там встречали пикетчики с плакатами «Солдаты Армии США – убийцы!».

Все это как раз показывали в новостях, на телевизионном экране над барной стойкой, и Полковник не скрывал своего отвращения.

– Вы хоть представляете себе, как это деморализует? Они там выполняют свой долг! – рычал он. – Мы просто обязаны что-то для них сделать!

– Верно! – заорали все.

– Показать, что мы их поддерживаем!

– Твоя правда! – грянули голоса еще громче.

– Кому-то надо смотаться в ‘Нам[5], отыскать там наших соседских парней и выставить каждому по пиву!

– Точняк! Погоди-ка… Что?!

– Вы меня слышали! Доставим-ка им отличное пиво и новости из дома. Э-э… приободрим наших, так-то! Пусть они знают, что мы рядом – на каждом шагу!

Полковник скрестил руки на стойке и пристально посмотрел мне в глаза.

– Вот что, Чики, – сказал он, – не одолжишь свою моряцкую карточку?

Это прозвучало скорее как приказ, чем как просьба.

Я тогда служил в торговом флоте и ходил на танкерах и других гражданских судах. Поступил туда после четырех лет в Корпусе морской пехоты США, в начале шестидесятых.

И моряцкая карточка у меня была – называлась «удостоверение Z», нечто вроде военного билета. На ней красовалась фотография и годы службы. Такие выдавались береговой охраной США и заменяли собой паспорт. В моей вдобавок значилось, что я могу обращаться с боеприпасами, потому что у меня остался военный допуск.

– И зачем это она тебе понадобилась? – спросил я.

– Проберусь на один из тех кораблей, что таскаются во Вьетнам, – ответил он, – и приволоку выпивку нашим ребятам.

Во время войны гражданские не могли вот так запросто слетать из Штатов во Вьетнам без армейского пропуска. Не то чтобы кто-нибудь вообще мечтал провести весенний отпуск в живописных окрестностях Дананга[6], но все же…

Однако Полковник никак не мог «одолжить» мою моряцкую карточку, чтобы уплыть в зону боевых действий. Во-первых, он знать ничего не знал о нашем моряцком деле. А во-вторых, спутать нас было бы трудно. Возьмите лет десять разницы в возрасте да прибавьте мою рыжую шевелюру – нечего и думать. Кроме того, сама идея была диковатой, разве нет?

Я уставился на него, пытаясь понять, серьезно ли он говорит.

Ей-богу, серьезней не бывает.

К концу 1967 года Инвуд успел похоронить уже двадцать восемь ребят – чьих-то друзей и братьев. Всех забрал Вьетнам. И на похороны сходились люди со всей округи, знали они того мальчишку или нет. По меньшей мере половину призвали сразу после средней школы, лет в восемнадцать или даже семнадцать. В семнадцать еще требовалось разрешение от родителей, будто для школьной экскурсии – эдакой воскресной прогулки в девять тысяч миль, с которой они, правда, могли никогда не вернуться. Среди парней, поступивших в колледж, многих призвали сразу после выпуска, а другие считались в резерве вплоть до двадцати шести.

В Инвуде как-то не было семейных врачей, стряпавших справки о нервном расстройстве или там плоскостопии. Не водилось и умников, играющих в бесконечные отсрочки по учебе, вроде будущего вице-президента Дика Чейни, который накопил аж четыре таких в колледже плюс еще одну – про запас. Да и до канадской границы от нас, прямо скажем, не сразу добежишь.

Взять Майка Морроу, нашего общего с Полковником друга. Майка накрыло минометным огнем в бою при деревушке Сом-Бо[7]. Ему едва исполнилось двадцать два, когда его рота и три других из 1-й пехотной дивизии угодили в засаду в так называемой зоне высадки X-Ray, где им пришлось иметь дело с двумя тысячами бойцов Вьетконга[8]. Что ж, кровавый счет, как отрапортовало правительство: они потеряли 222 человека, мы – 39, а дома как раз стартовало «Лето любви»[9]. А с двадцатитрехлетним Джонни Кнофом мы расстались 1 ноября 1966-го. Его убили в День всех святых, когда его мать молилась за него в церкви.

Был еще Томми Миноуг, который ушел добровольцем в девятнадцать лет и один месяц, – чтобы героически погибнуть в марте 67-го, когда ему стукнуло двадцать. Эту смерть было особенно трудно принять. Каким бы там храбрецом Томми ни был, для нас он оставался добродушным ребенком. Парнем он рос крепким, но и в мыслях не держал поизмываться над теми, кто слабее, – наоборот, вечно переживал, что кому-то рядом не хватает внимания. Чуть не силком тащил ребят, с которыми никто больше не водился, в уличные спортивные команды в Инвуд-Хилл-парке. Мы дружили с его старшим братом Джеком и тремя другими, так что он и сам был нам, считайте, за младшего. В те годы, когда в иных семьях насчитывалось по четверо, шестеро или даже по десять детей, младшие братья всегда вязались за старшими, а что до нас – так мы присматривали сразу за всеми.

Вот что за парнем он был. Как-то раз летом его папаша, Джон Миноуг по прозвищу С-Одного-Хука, спросил своего друга Дэнни Линча из бассейна Мирамар[10], нет ли у того работы для Томми, чтобы мальчишка не шатался где попало на каникулах. Как-никак десять долгих жарких недель без ежедневной школьной муштры. Линч извинился – вакансий у него не было, так что, уходя, мистер Миноуг выглядел озабоченным.

Линч окликнул его:

– Слушай-ка! Может, Томми будет просто приходить и помогать? А раз такое дело – пусть хотя бы купается бесплатно.

Мистер Миноуг пошел на это. И Томми тоже – и трудился, словно бобр на плотине, ни дня не бездельничал. Местный спасатель, Энди Розенцвейг, рассказывал, как однажды явился владелец бассейна и наткнулся на Томми, когда тот подметал, складывал полотенца и таскал шезлонги. Хозяин спросил:

– Ого! И сколько мы платим этому пацану?

На что Линч ответил:

– Вообще ничего.

– Ну так начинай платить, – скомандовал хозяин. – Сегодня же.

Так что даже боссы ценили в нем эту его добросовестность.

Томми распределился во второй батальон 35-го пехотного полка и стал там взводным медбратом. Вскоре их перебросили в провинцию Контум, что в Центральном нагорье, на границе с Лаосом, и спустя несколько дней после Дня святого Патрика его подразделение окружила тысяча северовьетнамских солдат, просочившихся через границу. В десять раз превосходя наших в численности, враг разметал их в течение каких-то минут. На поле боя остался командир роты, капитан Рональд Рыковски, уже тяжело раненный, и наш Томми пробежал сотню футов под градом пуль, сам заработав несколько, чтобы накрыть капитана собой. Забыв о собственных ранах, он позаботился сперва о командирских – и спас-таки тому жизнь. А следом и радисту, которого нашел рядом. Затем Томми подобрал у кого-то из павших пулемет и присоединился к тем, что остались в живых, чтобы дать отпор северовьетнамцам и прикрыть раненых. По приказу капитана радист вызвал поддержку с воздуха, но к тому времени, когда она прибыла, двадцать два человека были убиты и сорок семь тяжело ранены. Для самого же Томми все было кончено.

Трое его братьев, Джек, Дональд и Кевин, позже создали секцию имени Томаса Ф. Миноуга в Ирландском клубе, и теперь десятки людей встречаются там, чтобы почтить его память. Я до сих пор не понимаю, почему Томми не наградили медалью Почета[11], вручаемой президентом от имени Конгресса за исключительную доблесть.

Вот таких парней мы теряли. Они были так молоды! Восемнадцать лет, девятнадцать, редко больше двадцати… В морской пехоте, куда я сам попал в свои семнадцать, меня сочли старым уже в двадцать шесть; они сослались именно на возраст как на причину, когда отказали мне в восстановлении в 1967-м.

В те времена люди не поддерживали войска так, как это принято сегодня. Страна не спешила благодарить их за то, что они делали: это была непопулярная война, и американцы каждый вечер наблюдали ее жестокость в телевизионных новостях. Но молодые солдаты исполняли свой долг. Я не утверждаю, что каждый парень был одержим желанием драться с вьетнамцами. Однако в нашей тесной общине и в то время, если страна звала вас бороться с тем, что наши лидеры называли «распространением коммунизма», вы просто шли, куда скажут. Вы не думали ни о чем другом, кроме долга. В Инвуде вы взрослели под строки «Знамени, усыпанного звездами»[12], звучавшие в конце каждой воскресной мессы; вы причащались и пели Agnus Dei[13], который сливался с национальным гимном в своего рода попурри. Ваш патриотизм был тесно сплетен с вашей верой, словно и то и другое выкроено из одной священной ткани.

Ребята же, которые служить не хотели, разъезжались сами. И я поступил бы точно так же, разделяй я с ними их взгляды. Зачем наживать врагов среди людей, с которыми ты вырос, из-за споров вокруг президента Джонсона, генерала Уэстморленда или министра обороны Роберта Макнамары? Если на то пошло, врагами-то были они, а не соседи по кварталу. Вот почему у нас, в Инвуде, не случалось протестов.

С другой стороны, ну набреду я на митингующих в Центральном парке, ну даже поору на них в ответ вместе с прочими – что это даст? Ровно ничего. А делать что-то было нужно. Сам прослужив в морской пехоте, я отлично понимал, что парням во Вьетнаме будет чертовски обидно узнавать обо всех этих распрях от зеленых новобранцев или из писем от домашних.

Для нас люди, марширующие здесь с красно-желтым флагом Северного Вьетнама, пока другие ребята там умирали, были предателями. Как бы мы ни относились к войне, такие выходки мы считали неправильными. Нам еще только предстояло встретить среди протестующих собственных братьев и сестер, а затем и вернувшихся с фронта ветеранов. Но сегодня, вместо того чтобы идти куда-то и лаяться там с демонстрантами, Полковник намеревался открыть личное контрнаступление и десантироваться прямиком во Вьетнам, чтобы снабдить наших парней на передовой позитивным домашним настроем.

– Поддержим их! – заорал он в который раз.

Я, в общем, чувствовал то же самое, хотя путешествовать для этого за океан казалось мне слегка экстремальным. Я, понятно, не мог «одолжить» Полковнику свою моряцкую карточку. С другой стороны, я и сам уже какое-то время «загорал». Дел у меня особо не было, я просто тусовался и дул пиво с приятелями, в то время как наши друзья там умирали, или были ранены, или находились в опасности.

Я подумал, что у меня есть документы, чтобы пробраться во Вьетнам как гражданское лицо. И времени в достатке. Глядишь, я и сам могу сделать это. Нет, сказал я себе, я обязан сделать это – вот что! Пусть какая-нибудь шишка в погонах и завернет меня обратно, но я должен хотя бы попытаться. Я просто должен – и все.

– Черт с тобой, Джордж, – сказал я. – Волоки сюда список парней и номера их частей. В другой раз, как буду там, я поставлю каждому по пиву!

Это было, прямо скажем, легкомысленно, но именно так все и началось.

Когда я на следующий день явился в паб, то обнаружил, что новости уже расползлись. Люди, стар и млад, потянулись к нам с письмами и адресами полевой почты частей, где служили их сыновья и братья. Когда вам нужно было послать весточку солдату во Вьетнам, вы указывали только номер части, а Тихоокеанский почтовый офис в Сан-Франциско делал все остальное – армия, флот, ВВС или морпехи находили адресата сами. Никто не хотел подбросить врагу шпаргалку, вывались вдруг мешок с письмами где-нибудь по пути из вертолета. Но люди все равно называли мне диковинные места, где я должен был отыскать их мальчиков: Пхук Лонг, Биньди́нь, Плейку, Лам Донг. В ошеломлении я записывал их все и распихивал драгоценные листки по карманам.

Среди всего этого гама я увидел миссис Коллинз, замявшуюся в дверях. С ней был ее сын, Билли-Хохотун. Раз начав смеяться, он уже не мог остановиться, даже если рядом торчала какая-нибудь монахиня или коп с сердитым взглядом, – отсюда и прозвище. Единственными людьми, которые называли его Уильямом или Билли, были его родители и замещающие учителя. Мы с Хохотуном крепко дружили еще со школы, так что я отлично знал миссис Коллинз, как и то, что она раньше и ногой не ступала в этот паб.

Однако сейчас ее младший, Томас, был во Вьетнаме. Она отыскала меня взглядом, подошла и сказала со своим переливчатым провинциальным акцентом:

– Билли говорит, ты собираешься навестить моего Томми! Благослови тебя Бог, Чики! Скажи Томми, как сильно я по нему скучаю. И еще скажи, что я молюсь за него каждый божий день.

Она обняла меня и постаралась вручить сотню долларов мелкими купюрами – чтобы отдать сыну, или купить ему на них выпивку, или просто потратить на всякую дорожную всячину. Но я знал, что в ту же секунду, как я возьму эти деньги, обратного пути не будет. В холодном трезвом свете дня я впервые серьезно задумался, на что, черт возьми, подписался прошлой ночью. И отказался от ее сотни. Это связало бы меня серьезными обязательствами, а я все же не хотел быть убитым в поисках Томми Коллинза во Вьетнаме.

– Миссис Коллинз, – ответил я, – просто дайте мне номер его части, и я его найду. А когда найду, то скажу, как сильно вы его любите.

– Миссис Коллинз! – взревел Полковник. – Чики об этом позаботится! Уж он-то все сделает! Выпьем за Чики!

– За Чики! – подхватила толпа, в которой я, однако, приметил пару-тройку скептических взглядов.

Полковник плеснул мне еще пива, и вот я пил, составляя список, во главе которого поставил Томми Коллинза, а разный люд пододвигался ко мне с рассказами о том, кто и где служит. Старина Макфадден дал армейские координаты своего брата Джоуи. Брат Рича Рейнольдса, второго лейтенанта морской пехоты, сообщил его последнее известное местонахождение. А Эд О’Хэллоран знал, где искать Кевина Маклуна. Мы с Кевином, помню, брали напрокат «Виннебаго»[14] и с парой других парней отправлялись из бара «Чамберз» в Инвуде на футбольные матчи «Нью-Йорк Джайентс»[15] – на их домашний стадион, который они тогда делили с «Янкиз»[16], а иногда и вовсе за сотни миль. Кевин уже отслужил один срок в морской пехоте во Вьетнаме и вернулся туда опять – гражданским консультантом, – помогая оснащать вертолеты новыми средствами радиоэлектронной защиты или чем-то в таком роде.

– Рик Дагган! Найди Рика! – крикнул кто-то. – Его побросало по фронтам!

Никто точно не знал, на какой линии фронта в данный момент находился Рик, так что я решил спросить у его родителей. Рик вырос в том же здании, что и я, в конце Симэн-авеню. Его старик был единственным республиканцем по соседству, а моя тетка верховодила в демократическом клубе, и оба вечно шутили по этому поводу. Я отлично знал Рика. Как и Томми, он принадлежал к той бесшабашной малышне, которая таскалась за нами, когда мы ныряли с высоких утесов Спьютен Дуйвил[17] в мутные гудзонские воды или просто кутили где попало. Рик служил в 1-й воздушной кавалерийской дивизии с девятнадцати лет. Я собирался навестить его родителей на следующий день и спросить, где его искать. Я слышал, его бабка как-то раз уже отправляла ему бутылку виски, спрятанную, чтоб не разбилась, в буханку «Волшебного хлеба»[18].

Разумеется, я хотел найти и своего хорошего приятеля Бобби Паппаса, с которым мы провернули пару не совсем законных делишек. Его отец работает барменом в конце квартала – у него и справлюсь, нет ли каких-нибудь зацепок. Бобби было уже около двадцати пяти, он был женат и даже ребенком успел обзавестись. И он уже отслужил свое в Инженерном корпусе Армии США, но его все равно призвали, потому что Линдон Джонсон отменил мандат Кеннеди, по которому женатые отцы были освобождены от службы. Я считал это несправедливым.

Я сделал последний глоток и направился к двери. Денег за выпивку Полковник с меня не взял и закричал:

– Боже, благослови Чики! И благослови Америку!

А некоторые парни голосили вслед:

– Точно!

Или:

– Вперед, Чики!

Как будто Полковник отдал мне приказ и я отправлялся на задание.

Была только одна проблема. Я все еще сомневался, что смогу это сделать.

На следующий день я отправился во дворец Национального морского профсоюза на углу Седьмой и Тринадцатой. Эту могучую организацию основал в 1936 году бесстрашный боцман по имени Джозеф Большой Джо Карран. Министр торговли при президенте Франклине Рузвельте обвинил его в мятеже, после того как тот сагитировал моряков с океанского лайнера «Калифорния» не отдавать швартовы, пока месячное жалованье не будет повышено на 5 долларов. Забастовка тогда прокатилась по всему Восточному побережью, и Карран стал президентом профсоюза. Но Большой Джо добился не только 40-часовой рабочей недели и льгот. Чтобы покончить с коррупцией при заполнении вакансий и сохранить рабочую спайку, он создал для нас открытую биржу труда. НМП (теперь он называется Международный союз моряков Северной Америки) сослужил очень добрую службу и мне, и многим другим морякам.

Профсоюз выстроил три современных здания в районе Челси на северо-западе Нижнего Манхэттена, в том числе похожую на корабль штаб-квартиру, в которой я сейчас находился, и Дом моряка с сотней гигантских окон-иллюминаторов, бассейном, тренажерными залами и аудиториями. Теперь это Морской отель.

В шестидесятых Нью-Йорк все еще оставался процветающим морским портом. В зале для найма была доска с указанием, какие корабли находятся в порту и какие на них открыты вакансии: кочегар, моторист, боцман, матрос, смазчик и так далее. Если вы обретались на берегу и были готовы вернуться в море, вы спускались в биржевой зал и садились там с другими моряками, а портовый профсоюзный делегат выкрикивал названия кораблей и пункты их назначения. К примеру:

– «Манхэттен»! В Залив!

Это один из нефтеналивных танкеров, что принадлежали греческому судоходному магнату Ставросу Ниархосу. Он возвращался в Персидский залив за черным золотом.

Или так:

– «Аламеда»! Каботаж!

«Аламеда» была торговцем, обходившим порты по всему Восточному побережью США. Других подробностей там не сообщали. В те дни газеты печатали, какие корабли стоят в порту. Скажем, если бы прозвучало что-нибудь вроде «Линии Мура и Мак-Кормака!» (или попросту «Мурмак», как мы их называли) – это значило, что судно, отвалив от пирса на Двадцать третьей улице в Бруклине, с высокой вероятностью направлялось в Южную Америку.

Выбрав этот маршрут, вы могли уйти в плавание в тот же день и не появляться тут месяца четыре. Это большой кусок суши со множеством портов. Перед тем как идти дальше, может потребоваться неделя, чтобы разгрузиться и заправить четыре или пять танков с горючим. Вот почему вы всегда будете знать, когда судно уходит, но не когда оно возвращается. В Штатах корабль забирает один груз в Бруклине, останавливается в Филадельфии, чтобы добавить другой, а затем направляется в Балтимор, Норфолк, Чарльстон, Саванну. После этого он сходит за границу и будет еще разгружаться и загружаться вдоль восточного побережья Южной Америки, пока не вернется обратно в старые добрые США, где вы и получите расчет наличными.

Внезапно я услыхал слово «Виктори», выпрямился и навострил уши.

– «Дрейк Виктори!» – повторил чей-то голос.

Я сразу решил, что это судно, скорее всего, идет во Вьетнам. Крупные и быстроходные грузовые транспорты типа «Виктори»[19] служили еще во Вторую мировую, затем числились в резерве и на консервации, а теперь были приведены в порядок, хорошенько смазаны и возвращены в строй во Вьетнаме, перевозя все, от танков до речных барж. Я вскочил.

– На пирсе! – добавили они.

Это значило, что корабль вот-вот должен отчалить. Я зашагал в глубину зала. На «Дрейк Виктори» не хватало одного моториста, но у судна был плотный график, и оно собиралось уйти с неполным экипажем. А я как раз владел нужной квалификацией – смазчика из той «чумазой банды», что трудится в машинном отделении под палубой, – поэтому тут же и швырнул свою карточку в общую кучу. У меня был стаж, я дольше всех прошлялся на берегу – так что они взяли меня как миленькие. И велели топать с биржи прямиком на борт. Никаких тебе долгих задушевных прощаний.

У меня не оставалось времени даже заскочить домой. На всякий случай я захватил с собой спортивную сумку, поэтому помчался на Четырнадцатую улицу, купил там бритву, носки – лишь самое необходимое, – бросил их в сумку и поспешил в центр города к автовокзалу администрации порта, чтобы успеть на автобус. «Дрейк Виктори» был пришвартован в нескольких милях к югу от Статен-Айленда, в Леонардо, штат Нью-Джерси, где пирс длиной в милю вонзался в залив Раритан тремя причальными дамбами.

Едва я прибыл, как издалека увидел свою красавицу – все 455 футов корпуса роскошно сверкали на солнце. Я наполнился гордостью, глядя на этот корабль. Всего за двадцать один месяц во время Второй мировой американцы построили на шести верфях 531 транспортник такого типа. С их заостренным носом с наклонным форштевнем и круглой ложкообразной кормой, а также мощными паровыми турбинами, которые дали им втрое больше лошадиных сил, чем у устаревшей «Либерти», быстроходные «Виктори» имели куда больше шансов оставить с носом немецкие подлодки. То было жестокое состязание, и мы потеряли в нем 2825 транспортов, включая 138 кораблей предыдущей модели.

Рядом с причалом был бар. Я на всех парах влетел туда и потребовал целый ящик пива, а когда сообщил бармену, куда это пиво везу, тот сделал мне хорошую скидку. Я попросил у него Pabst Blue Ribbon, Schaefer, Schlitz, Piels, Ballantine и Rheingold – короче говоря, все нью-йоркские марки. По-моему, со времен Гражданской войны американский солдат никогда не оказывался так далеко от любимого пива. Дважды смотавшись во Вьетнам, я был убежден, что смогу пополнить свои запасы на месте чем-то хорошо известным, вроде «Будвайзера» или «Миллера», однако мне, понятное дело, хотелось привезти ребятам что-нибудь из родных краев. И я уж точно не собирался проделывать весь этот путь, чтобы купить им местное сайгонское пойло. Сейчас-то пиво там варят приличное, но во время войны одна бутылка могла пахнуть уксусом, другая – формальдегидом, а третья – смердеть не хуже гарлемской водички. Везло обычно эдак раз на четвертый, так что приходилось заказывать целую батарею.

Какой-то докер увидел, как я несусь с ящиком, и предложил подбросить меня на своем погрузчике. Тут я приметил на причале телефон-автомат.

– Выручил, приятель! Не возражаешь, если я быстренько позвоню?

Он сказал:

– Валяй. – И остановился подождать.

Я опустил в щель десятицентовик и набрал номер родителей в Нью-Джерси, куда они переехали из Инвуда, чтобы быть поближе к двум отцовским работам. Они ведь понятия не имели, что я ухожу в море. Потянулось четыре гудка, и я уже успел испугаться, что никого не застану, когда услышал мамин голос:

– Алло!

– Ма, привет, это я, Чики!

– Чики! С тобой все в порядке?

– Да, мам! Все отлично, но я сейчас снова в рейс. Просто звоню сказать «Пока!».

– Куда это ты собрался?

– Хм-м… в Азию. Знаешь, мам, я тут пойду на расчудесной старой «Виктори» времен Второй мировой, как в те деньки, когда служил морпехом. Скажи папе – ему это понравится. Ее зафрахтовал ВМФ.

– И чего бы тебе не подождать до Дня благодарения, Чики? Я тут делаю грибной фарш.

– Это мой любимый? Ну так отложи немного в холодильник, ма! Я съем, когда вернусь, с индюшачьей ножкой. А сейчас не могу, море зовет.

– Ну, будь осторожен, Чики. Не делай там глупостей и почаще отправляй нам открытки.

– Хорошо, мам! И ты себя береги! Я буду дома быстрее, чем ты успеешь сказать Go raibh an ghaoth go brách ag do chúl!

На старом добром гэльском это значит «Попутного тебе ветра!». Мама рассмеялась, и у меня потеплело на сердце.

Я так и не решился сказать, куда именно отплываю. Бывало, я и раньше звонил ей с пирса в последнюю минуту, но сейчас все было как-то по-другому – впервые я боялся по-настоящему. Прежде, заходя во Вьетнам, я, как и все моряки, не совался дальше портового района. А на этот раз придется. И я не знал, с чем там встречусь. Это чувство длилось две-три минуты, но это был тот единственный раз, когда я подумал, что могу не увидеть родителей снова. Да, мне было страшно. Но я знал, что должен попробовать.

Я запрыгнул в погрузчик, и мы рванули с места. «Дрейк Виктори» уже почти отчаливала – я взлетел на палубу в последний момент. Взревел гудок, и мы вышли в море, держа курс на юг, к Панамскому каналу.

Ну, подумалось мне, вот я и в пути. И если даже у меня ничего не выйдет, то никто хотя бы не скажет, что я не пытался.

Транспорты с боеприпасами не похожи на круизные лайнеры. Они не останавливаются в Майами или Канкуне[20]. Далеко в океане, за границами территориальных вод, они идут параллельно берегу, держась вдали от оживленных городских гаваней. Вы ведь не захотите швартовать корабль, набитый бомбами, в большом порту: пусть уж взрывается где-нибудь в море – там катастрофа, по крайней мере, не омрачится ненужными жертвами на суше или соседних судах. Мы покинули Штаты, прошли примерно двадцать пять морских миль и взяли курс на юг.

Максимальная скорость транспорта – около семнадцати узлов при хорошем волнении, мы же делали тринадцать (на суше это примерно пятнадцать миль в час). Нам потребовалось пять дней, чтобы добраться до порта Колон на атлантическом конце Панамского канала. Здесь «Дрейк Виктори» наняла лоцмана, который провел нас по сорокавосьмимильному искусственному водному пути до Бальбоа на тихоокеанском побережье, где мы взяли топливо. Со своими габаритами и водоизмещением наша «Виктори» едва ли могла претендовать на стандарты «Панамакс»[21], она была раза в два меньше, и мы с восторгом наблюдали, как она, будто лезвие, проходит сквозь шлюзы шириной 110 футов. Прошло больше суток, и капитан отпустил нас на берег.

Некоторые из нас сели на поезд, раскрашенный в попугайские цвета, который идет параллельно каналу через перешеек в сторону Бальбоа. Именно эти холмы пересек, оставив за спиной Испанский Мэйн, знаменитый пират сэр Фрэнсис Дрейк – чтобы вскарабкаться на дерево на вершине и стать первым англичанином, увидевшим Тихий океан. Полагаю, в его честь и назвали «Дрейк Виктори». Вскоре он принялся грабить испанские корабли, груженные их собственной добычей: тоннами золотых и серебряных слитков. От Дрейка же пошло и капитанское самодержавие на корабле: однажды невзлюбив своего второго помощника, аристократа, имевшего к тому же связи при дворе Елизаветы Английской, он попросту обвинил того в колдовстве и обезглавил. Вот почему я не люблю морских капитанов: чересчур уж много у них власти.

Позже мне и самому довелось поработать землекопом, но даже в те дни я был поражен тем, чего добились рабочие Панамского канала, орудуя лишь лопатами, динамитом да несколькими паровыми экскаваторами начала XX века. Им пришлось прорубиться сквозь скалистую гору на Континентальном водоразделе и построить дамбу, чтобы отвести озеро. Я где-то читал, что они выкопали в двадцать пять раз больше, чем восемьдесят лет спустя другие проходчики, роя тоннель под Ла-Маншем, соединивший берега Франции и Англии.

Морской профсоюз требовал, чтобы нам, сходящим на берег, выдавали на руки не менее половины жалования. Экономика США была тогда на пике, так что доллары пользовались в Панаме большой популярностью, и мы провели в Бальбоа отличную ночь. Я веселился так, словно вышел в плавание в последний раз, и, положа руку на сердце, не мог прогнать чувство, что так оно и есть. Меня утешало лишь то, что я не был женат и не завел детей. Все же мысли о смерти меньше грызут, когда ты молод и ни к кому толком не привязан.

Затем мы вернулись на борт, чтобы продолжить месячный поход через Тихий океан. Большую часть пути мы шли вдоль экватора, хотя это и отняло лишнее время. Но с нашим грузом боеприпасов мы должны были держаться подальше от судоходных путей, и за все эти дни мы не повстречали ни корабля, ни самолета, ни даже острова.

Как я и говорил, нашу «Виктори» лишь недавно отряхнули от нафталина, так что полной команды на ней не было, считай, со времен Второй мировой. Но на борту оказались несколько мужиков, служивших еще в сороковые: их вызвали из отставки, чтобы показать нам, молодым, как обращаться с этими красавицами. Кое-кто из них потерял друзей, пережив торпедную атаку немецких субмарин и спасшись на плотах и шлюпках, – чаще у берегов Европы или Азии, но, случалось, даже и США. Подводные лодки отправили на дно 175 коммерческих транспортов из морских портов Вирджинии, Флориды, Луизианы, Северной Каролины и других штатов Западного побережья – эти корабли фрахтовались, чтобы снабжать фронт продовольствием, техникой и боеприпасами. И оказалось, что у моряков торгового флота в ту войну процент живых потерь был даже выше, чем у военных, – 9521 душа, если верить морскому историку-энтузиасту Тони Городски. Но никакого официального признания это тогда не получило, так что торговым морякам пришлось судиться, чтобы спустя 40 лет, уже в 1988-м, вырвать наконец из Администрации по делам ветеранов полагающиеся им льготы за участие в войне.

Корабль наш был стопроцентно мужским мирком, все просто, никаких тебе политесов. Поэтому с первого же профсоюзного собрания ребята решили расставить все точки над i и, кстати, избрали меня председателем. Это было легко: никто больше не хотел заполнять бланки. С годами я понял, что капитаны стараются не связываться с профсоюзными делегатами – боятся жалоб, исков и прочих каверз, тянущих за собой бюрократические тяжбы. Я решил, что это поможет мне улизнуть с корабля, когда мы доберемся до Вьетнама, чтобы спокойно заняться тем, чем собирался.

Как новоиспеченный корабельный профсоюзный босс, я сразу заявил, что так называемая «чумазая банда» содержит в порядке машинное отделение и его окрестности, а о чистоте офицерских кают, матросского полубака и главной палубы пусть заботятся стюарды.

Но у нас в команде были ребята, которые в одиночку занимали четырехкоечные кубрики, потому как во время Второй мировой «Виктори» брала на борт по семьдесят человек, а нынче нас было всего-то двадцать три. Понятно, что такое разделение труда не понравилось корабельному коку, который и командовал стюардами. Это был крупный парень, ростом примерно шесть футов четыре дюйма, с поварским колпаком на курчавой шевелюре.

– С чего это мои парни должны убирать за стаей палубных обезьян?!

С этим вопросом мы разобрались, но все равно во время плавания между нами нет-нет да и пробегала черная кошка из-за того, кому шкурить, кому красить, а кому заниматься другой подобной работой.

Затем, одним погожим утром, когда мы были примерно в тысяче миль от берега, те из нас, кто не занимался двигателями, высыпали на палубу, чтобы полюбоваться восхитительно голубым небом. Там не было ни самолета – и ни корабля на горизонте. Мы шли в одиночестве посреди Тихого океана, как вдруг из одного из носовых люков повалил дым. Люк этот был прямоугольной деревянной рамой размером с автомобиль, закрытой брезентом, чтобы дождь и морская вода не лились под палубу, – и теперь он горел.

– Огонь! – крикнул кто-то.

Вопрос: что горит? Это мог тлеть сам брезент, а может, дым рвался откуда-то изнутри. Мы сгрудились на палубе корабля, набитого десятью тысячами тонн боеприпасов. Если огонь перекинется на трюм, нас разнесет в пух и прах. Капитан, главный механик, боцман и палубная команда со всех ног бросились к огню, чтобы тушить его вместе. Никто уже не спрашивал, его ли это обязанность. Нужно было бороться с пламенем здесь и сейчас, что мы и сделали. И потом, весь остаток пути, тоже помогали друг другу.

Целыми днями я возился с паровым двигателем Ленца[22] мощностью 8500 лошадиных сил, смазывая его огромное колесо и прочую машинерию, пока наш корабль неторопливо скользил вдоль земного пояса. Время шло в ритме волн. В торговом флоте парни выбирают суровую долю, и зачастую одинокую. Некоторые, может, и поступают на флот, чтобы кого-то забыть, вроде того как другие вербуются во Французский Иностранный легион. Но прежде всего моряк любит море. Вы должны любить его едва ли не больше, чем «нормальную» сухопутную семейную жизнь, потому что чаще всего вы уходите в море очень-очень надолго.

Смотреть здесь особо не на что, разве что изредка покажется кит или мелькнет еще чей-нибудь плавник по правому или левому борту. Но в основном унылый дневной гул перебивается лишь командой о конце смены: четыре рабочих часа, затем восемь часов отдыха и снова четыре часа работы – и так день за днем, неделя за неделей. Если повезет, выпадала добавочная вахта, и вы всегда соглашались, ведь обычное месячное жалованье было всего-то 300 долларов (или, по нынешним ценам, около 2218 до налогообложения), а сверхурочные давали приличную надбавку. В этом рейсе я частенько работал в две смены, но не ради наличных: матросы, с которыми я менялся часами, прикроют меня, когда я отправлюсь на берег. Время от времени мы играли в рамми[23] или блэкджек, а иногда я поднимался на палубу и размышлял о том, что ждет меня впереди, уставившись на пустой горизонт.

Раз, болтаясь на палубе, я вдруг вспомнил о Японии – возможно потому, что ходил туда однажды на военном транспорте «Хью Гэффи»[24], когда служил в морской пехоте. Армия напоминает лотерею, и куда тебя отправят – никогда не угадаешь, все зависит от того, мирное это время или военное. Некоторые всю Вторую мировую войну проторчали в Малибу, штат Калифорния. Другие оказались на секретной базе ВВС на Галапагосах, в экзотическом раю, где Чарльз Дарвин изучал гигантских морских черепах и корпел над своей теорией эволюции. Мой брат Билли, который записался в морпехи за год до меня, прослужил три года в Северной Каролине. А я пробыл пять месяцев в филиппинских джунглях и в кубинском Гуантанамо – до войны во Вьетнаме.

Что касается Японии, то мне выпала счастливая карта. Там я влюбился в красивую девушку по имени Митико, и это подтолкнуло меня выучить язык и познакомиться с азиатской культурой. Теперь эти знания пригодятся мне и во Вьетнаме.

Только я погрузился в сладкие мысли о Митико, как раздался чей-то крик: «Земля!» – и все на свете вылетело у меня из головы. Каждый свободный матрос на «Виктори» карабкался повыше, чтобы посмотреть своими глазами. Вот он, берег – ни пальм, ни хижин еще не разглядеть, но это точно суша. Темно-зеленая полоска холмов – там, где небо встречается с морем.

– Видать, Филиппины? – сказал кто-то задумчиво.

Похоже, он был прав, ведь несколько дней спустя, 19 января 1968 года, после восьми недель плавания, мы бросили якорь во вьетнамской гавани Куинён в Южно-Китайском море.

Где-то там были ребята из моего района, и пришло время их найти.

Нам не сказали, где мы швартуемся, – из соображений безопасности. В начале XV века в порту Куинён бросала якоря флотилия адмирала Чжэн Хэ, евнуха при династии Мин, – армада кораблей, груженных драгоценными камнями, золотом, фарфором и даже жирафами, на пути домой из очередной заморской экспедиции, предпринятой по императорскому указу. В наши дни это провинциальный центр, в четырехстах милях к северо-востоку от Сайгона, и главное сокровище здесь нынче – нефть. Куинён – основной пункт переброски горючего с океанских судов в гигантские топливные цистерны, видневшиеся на склоне холма.

Какой же мишенью для вражеских диверсантов-саперов, подплывавших под корпус со взрывчаткой, были эти корабли! И работа Томми Коллинза как военного полицейского была в том, чтобы охранять их. Груз наш перемещался судовыми кранами в гавани на баржи, а нам, морякам, запрещалось сходить на берег. Я, однако, надеялся, что мой план сработает и что капитан сделает исключение персонально для меня.

Я не очень-то жалую капитанов. Вообще не люблю авторитеты, но капитанов – особенно. Я бы и словом с ними не перекинулся, не будь в том необходимости. Те, под чьим началом я служил, обычно больше напоминали деспотичного капитана Мортона, которого сыграл Джеймс Кэгни в фильме «Мистер Робертс»[25], чем благородного Ричарда Филлипса в исполнении Тома Хэнкса[26].

Как-то раз мы выгружались в бухте Камрань[27], когда один из наших подхватил желтуху. Этого парня в береговой госпиталь капитан не отпустил. Зато пару часов спустя, когда капитанский доберман-пинчер поранил лапку, провалившись в люк, он же скомандовал спустить на воду шлюпку с парой матросов, чтобы доставить пса к ветеринару.

Собираясь навестить свою животину, он собрал нас на палубе.

– Вперед, за работу! Выгружайте всю древесину, что мы приволокли, вон в те военные грузовики на другом конце пирса, – распорядился кэп, мрачный как туча. – И если вы думаете, что после этого можете расслабиться, то черта с два. Как опустошите трюм, вылижите мне его до блеска!

И был таков.

Конечно, первое, чем мы занялись, – это отправили нашего больного парня на госпитальный причал, на береговую базу.

Затем мы выгрузили пятьдесят лишних матрасов, что нашлись на нашей здоровенной посудине. Я тут узнал, что мальчишки-летчики дрыхнут на своей базе на раскладных койках и, поди, ерзают там и ворочаются в духоте. Мы с ребятами потолковали об этом и решили, что раз команда у нас сокращенная, то вроде как эти запасные матрасы нам ни к чему, и лучше спрячем-ка мы их, прямо в упаковке, под досками на тех самых военных грузовиках, которые нам велено нагружать. Покуда мы не вернемся домой, сам капитан пропажу не обнаружит, зато уж судовладелец в порту приписки – наверняка. Но мы-то к тому моменту все уже спишемся на берег, вот пускай и отдувается.

Справедливости ради, я тоже не всегда был пай-мальчиком для своих капитанов. Была у меня привычка хорошенько оттянуться, когда мы заходили в порт, и насладиться всем, что предлагал незнакомый город. В конце концов, не в этом ли главная прелесть путешествий по миру? И случалось, признаюсь, что меня доставляли на корабль с полицейским эскортом. Как тогда, в Дурбане, в ЮАР, когда шестеро копов защелкнули на мне наручники за то, что я выпивал в негритянском баре. Ну так я вам скажу, что и танцевать в том кабаке было куда веселее, чем в каком-нибудь их апартеидовском ночном клубе «только для белых».

На этот раз я не был даже уверен, что нам, матросам, разрешат сойти на берег в обычное увольнение. Это был военный порт, я уже бывал в таких и видел, как разгружают опасные грузы – кранами на баржи, посередине гавани, пока ты тоскливо таращишься на берег. Если и сегодня будет так, я хотя бы надеялся, что, раз уж я избранный председатель судовой профсоюзной ячейки, капитан, может, и согласится смотреть в другую сторону. Мне кровь из носу надо было высадиться во Вьетнаме.

Что я еще приметил – так это то, что капитанам обычно наплевать на все, кроме рейсового задания, и необходимости сделать все как надо. И они терпеть не могут, когда во время работы кто-то дергает их по всяким пустякам.

Так что, едва мы бросили якорь, я сразу направился к кэпу. Встретил он меня настороженно: за все плавание мы ни с ним двух слов друг другу не сказали.

– Капитан?

– Чего тебе, Донохью? Я тут немного занят, если ты не заметил.

– Ну, сэр, я не знаю, в курсе ли вы, но у меня здесь, в Наме, служит сводный брат…

– С какой стати мне это знать?

– Ну да, вообще-то так, конечно, сэр, но как бы там ни было, у меня тут скверные семейные новости, которые я бы хотел сообщить ему лично, раз уж он тут в такой обстановке, и…

– Что ты мне голову морочишь, Донохью! Скажи прямо – намылился в бордель, разве нет?

– Не-не-не, капитан! Дела дома на самом деле невеселые, и мне нужно лично увидеться с братом, с глазу на глаз, пока не стало слишком поздно.

Я не хотел углубляться в это вранье и рассказывать историю о больной матери или еще что-нибудь в таком роде, чтобы ненароком не накаркать настоящую беду. И сводного брата я тоже выдумал – на случай, если капитан вздумает искать кого-нибудь с моей фамилией.

Но, конечно же, все, что его заботило, – это дело.

– А как быть с машинным отделением? – набычился он.

Машинное отделение нуждалось в лишних руках, хоть мы и стояли на якоре. Но я уже обменялся девятью вахтами, чтобы меня подменили во время отлучки.

– Без проблем, капитан! Я договорился с парнями на следующие три дня.

Я думал, что именно столько времени займет все дело. Наивно…

Он молчал, казалось, целую вечность. Наконец выдавил:

– Ладно, Донохью. Но для тебя же лучше быть здесь, на палубе, к 8 утра в понедельник, понял?

– Да, сэр! Спасибо, сэр!

– И кстати, не дай себя подстрелить, Донохью. Не хочу потом всей этой бумажной волокиты.

Верно, если бы меня ухлопали на берегу, капитану пришлось бы многое объяснять. Но я уже дважды бывал во Вьетнаме, и в те времена там было примерно так же опасно, как в Бронксе, – если не совать нос куда не следует. Я прикидывал, что на все про все уйдет два-три дня.

Спустившись к огромному рефрижератору, я покопался глубоко в его недрах. Там было припрятано пиво, которое я привез из Нью-Йорка. Почти ящик старых добрых американских сортов – отличный старт! Я переложил все в рюкзак вместе с бритвой и парой носков. Лодка-такси перевезла меня через гавань.

Эта же лодка высадила несколько человек из военной полиции для охраны «Дрейк Виктори» и теперь переправляла второй отряд на следующее грузовое судно в гавани. Военные полицейские в Куинёне патрулировали город и стерегли лагеря для пленных на суше. Но они также охраняли грузовые суда от абордажных сампанов – небольших крытых плоскодонных лодок, набитых парнями с автоматами. Или от таких инцидентов, как со старым «Кардом»[28] – охотником, потопившим одиннадцать нацистских подлодок во время Второй мировой, – который и сам сел на дно в гавани Сайгона в 1964 году, получив тридцатифутовую пробоину после взрыва магнитной мины и потеряв при этом погибшими пять человек экипажа.

На касках у этих ребят я приметил узнаваемую желто-зеленую эмблему с мечом и топориками – 127-й полк военной полиции. Такая же должна быть и у нашего Томми Коллинза.

Как только мы устроились в лодке, я спросил:

– Кто-нибудь из вас, парни, знает Коллинза? – тут я подумал, что это слишком распространенная фамилия, и добавил: – Тома Коллинза из Нью-Йорка?

– Ясно, знаем, – откликнулся один из них. – Тем более что мы его смена. Он на вон том корабле, прямо по курсу.

Мне показали на еще один сухогруз под нашим флагом.

Вот так удача! Может, потянуть ее за хвост еще разок?

– Эй, а мне с вами можно?

– Да без проблем.

Подплываем мы к тому сухогрузу, и, как сказано у поэта[29], «вдруг вижу я, вижу: ну точно как в сказке» – на палубе стоит и ждет смены Томми Коллинз собственной персоной.

– Эй, Коллинз! – заорал я снизу. – Томми!

Томми вытаращил глаза, глядя на нашу лодку.

– Чики?! – Он слетел вниз по трапу и схватил меня за плечи, словно не веря, что я – это я.

Он теперь выглядел крупнее и сильнее, чем я его помнил, и всем своим видом выражал изумление.

– Чики! Охренеть, ты что, шутишь?! Какими судьбами? Ты что, совсем псих? Какого черта ты здесь забыл?

Я выдернул из сумки пивную банку и вручил ему:

– Это тебе от Полковника и от меня, и вообще от всех наших из «Дока Фиддлера». Мы там, понимаешь, сидели и думали, что хорошо бы кто-нибудь метнулся сюда и поставил вам выпивку – ну, за то, что вы тут делаете для всех нас. Так что вот он я!

Тут я вспомнил миссис Коллинз, которая тогда пришла ко мне в бар.

– А, да! Еще твоя мама просила, чтобы ты ей написал, как ты тут и все ли с тобой в порядке.

Томми запрокинул голову и расхохотался. Он, как всегда, смотрел на вещи с юмором. Наша лодка отчалила, и я сказал ему:

– Давай, мужик. Пей, пока холодное.

Томми вскрыл банку и вылакал свое пиво чуть ли не одним глотком. Я подумал: может, он все еще в шоке, потому что Томми вдруг прищурился, оглядел меня с ног до головы и опять зашелся в смехе.

– Что это за хрень ты на себя напялил? – спросил он. – Белые джинсы и рубашка в клеточку… Ты что, в гольф-клуб собрался?

Он был прав. Я выделялся своим нарядом. Что называется, с корабля на бал, ну или скромнее – из машинного отделения на палубу. Но я как-то не прикидывал гардероб для тропического сафари во Вьетнаме.

Лодка довезла нас до берега, и мы с Томми отправились в его лагерь – в открытом джипе по шумным улочкам Куинёна. Я увидел заросшие руины знаменитых башен Тхап Дой Чам, украшенные гротескными изображениями Гаруды – наполовину птицы, наполовину человека, – которые много веков назад высекли индусы, правившие в этих краях, прежде чем уступить свое место конфуцианским императорам.

Неподалеку девушки в светлых пижамах свободного покроя занимались боевыми единоборствами, демонстрируя сногсшибательное акробатическое мастерство. Они практиковали форму самообороны, которая тренирует женщин противостоять гораздо более крупному противнику. В другом дворике мужчины в пижамах черного цвета отрабатывали приемы борьбы с оружием – вроде тех, что в фильмах с Брюсом Ли. У них были палаши, копья, грабли, молоты, цепные кнуты и даже вилы. Лучше бы им не встречаться в схватке с теми девушками, решил я.

На базе соседи Томми по казарме не могли поверить, что я притащился во Вьетнам только для того, чтобы поставить ему выпивку.

– Так оно и есть, ребята, – заявил я им. – И для вас, кстати, тоже найдется!

Деньги за сверхурочные вахты жгли мне карманы.

Дежурство никому из них сегодня не грозило, так что мы всей компанией попрыгали в пару джипов и помчались обратно в город. Дорога была запружена мотоциклами и мопедами, а поскольку светофоров здесь не водилось, тут и там беспрерывно крякали автомобильные гудки. Сквозь эту какофонию мы продрались к одному бару, где тоже было шумно, но на свой лад. Это было место, где в красном мигающем свете стробоскопов под американскую музыку танцевали хорошенькие девушки в традиционных шелковых платьях аозай, правда, хорошенько укороченных – до длины мини-юбки. Динамики здесь ревели не хуже двигателей бомбардировщика Б-52.

Мы оккупировали один столик, и несколько красоток тут же облепили его, бросая любопытные взгляды на загадочного типа в окружении шестерых военных полицейских.

– Может, угостишь нас сайгонским чаем? – предложила одна из них нашему Томми.

Сайгонским чаем тут называлась всего лишь обыкновенная, разбавленная водой фруктовая смесь Kool-Aid – единственный напиток, который им разрешалось пить на работе, чтобы не пьянеть, и который они продавали по четыре бакса за стакан. Такова была цена за их компанию, так что я расплатился за этот самый сайгонский чай, чтобы угостить леди. Парни, понятное дело, предпочли пиво и виски.

Забавнее всего, что там, дома, многим из ребят это спиртное и не продали бы – ну разве что в Нью-Йорке, Флориде да еще в паре южных штатов. Вдобавок, до принятия в 1971 году 26-й поправки к Конституции, федеральное правительство полагало этих молодых людей недостаточно взрослыми, чтобы голосовать. Зато вполне созревшими, чтобы умереть за свою страну.

Вскоре они уже заливались смехом, когда мы с Томми рассказывали, как плавали голышом в Спьютен-Дуйвиле и подшучивали над туристами с прогулочных катеров Кольцевой экскурсионной линии. В свою очередь, мы услышали от ребят кучу историй о далеких городах, из которых те были родом. В армии вы встретите фермеров и парней из гетто, серферов и фабричных рабочих, учителей и водителей грузовиков от Детройта до Ист-Хабкапа, штат Айдахо. Иной раз диву даешься, как велика Америка.

Девушки вовсю флиртовали, но этой ночью мы были настроены скорее на невинную попойку. В баре мы засиделись до самого закрытия и той же шумной бандой вернулись на базу, в казармы, – с целым ящиком выпивки, которую прихватили навынос.

По соседству с нашим был разбит южнокорейский лагерь. Южная Корея тогда была самым большим союзником США, отправив на эту войну 320 тысяч солдат. Несмотря на поздний час, парни из ЮКР были на плацу, тренировались – да, снова боевые единоборства. Они занимались ими всерьез. В 1964 году во Вьетнаме на каждые 140 южнокорейских солдат приходилось по 10 инструкторов тхэквондо.

Мы молча наблюдали за ними, прихлебывая выпивку, как вдруг Томми сказал:

– Эй, Чики! А не спеть ли нам, а? Какую-нибудь старую песенку из тех, что мы горланили в парке!

В парке Инвуд-Хилл мы, бывало, подолгу сидели на ступеньках, пили пиво, и пели, и рассказывали друг другу всякие байки, и в этом была какая-то магическая красота момента – единение с друзьями и отрицание одиночества. В Ирландии это называется «кутить»[30]. И вот мы затеяли то же самое здесь, устроившись рядом с казармами, болтая и распевая ирландские песни:

И еще:

Там было до черта куплетов, так что под конец даже парни с Миссисипи принялись нам подпевать. Думаю, мы порядком расшумелись, потому что откуда ни возьмись выскочил вдруг молоденький лейтенант и заорал на Томми и остальных:

– Что еще здесь творится, рядовые?!

Парни вытянулись в струнку, как положено, а я остался сидеть.

Не знаю, что на меня нашло, но я заявил ему властным голосом:

– Лейтенант! На каком основании вы допрашиваете этих людей?! Сегодня ночью они при исполнении специального задания, так что советую вам вернуться в вашу казарму!

Он дернулся было в мою сторону с таким свирепым видом, словно собирался разорвать меня на куски. Но внезапно притих, повернулся на каблуках и скрылся с глаз, словно его и не было.

– Хрена себе! – воскликнул изумленный Томми.

Это был первый из многих случаев, когда офицеры во Вьетнаме вели себя со мной столь же осторожно, и вначале я никак не мог взять в толк почему. Пока однажды кто-то не просветил меня:

– Приятель, ты не въезжаешь? Они думают, что ты из ЦРУ! Потому что кому еще, мать твою, придет в голову разгуливать по линии фронта в джинсах и клетчатой рубашечке!

Вслед за своими предшественниками из УСС[31] во время Второй мировой войны оперативники ЦРУ находились во Вьетнаме с начала пятидесятых, когда страну еще контролировала Франция, что хорошо описано у Грэма Грина[32] в «Тихом американце». Французы в конце концов ушли, потерпев разгромное поражение от войск северовьетнамского генерала Во Нгуен Зяпа[33] в битве при Дьенбьенфу в 1954 году. Но ЦРУ осталось и развернуло тайную операцию, настраивая вьетнамцев против коммунистов. Эту миссию возглавил не кто иной, как мастер психологической войны ЦРУ Эдвард Лэнсдейл[34], которого и считают прототипом главного героя в «Тихом американце». В 1968 году вездесущие агенты ЦРУ были неотъемлемым элементом почти любой военной операции США во Вьетнаме. Я не то чтобы пытался намеренно выдавать себя перед офицерами за одного из них, но сам по себе этот эффект очень поможет мне в ближайшие дни.

Впрочем, мы и вправду загуляли, пора было закругляться: ребятам, может, оставалось пару часов на сон. Томми выделил мне спальный мешок, так что я переночевал в их казарме. Мне, однако, показалось, что едва я сомкнул глаза, как уже услышал побудку.

Утром я сказал:

– Ладно, Томми, пора мне отчаливать. Нужно навестить Рика Даггана на севере.

Однако все, что я знал о Рике, – это то, что он обретался где-то в Анкхе[35], в Центральном нагорье.

– И как ты, черт тебя возьми, собираешься туда добираться?

– Об этом не беспокойся, – махнул я рукой.

Томми не знал, что вчера в баре я познакомился с одним техасцем и кое о чем с ним договорился.

– Кстати, не хочешь со мной?

– Э, приятель, я-то только за! – сказал Томми и поволок меня к старшине, который держал свою контору в здоровенном сборном ангаре из гофрированного железа.

– Сэр, – сказал я старшине, – я тут собираюсь навестить Центральное нагорье, чтобы поискать сводного брата, для которого у меня срочные новости из дома. Томас Коллинз предложил сопровождать меня на правах старого друга семьи.

Старшина окинул эдаким сердитым взглядом с ног до головы сначала меня, затем Томми и снова меня – и прорычал:

– Единственное, что Коллинз будет куда-нибудь сопровождать, – так это собственную задницу обратно в порт, в караул. А вы катитесь-ка отсюда подобру-поздорову, не знаю уж куда вас там черти занесут в этой вашей увеселительной прогулке. Вы вообще в курсе, что здесь по стране никто никуда без предписания не шляется? Вот вам пропуск с базы, и благодарите бога за это. Свободны!

Мы вышли оттуда в расстроенных чувствах, особенно Томми, которому было обидно, что он пропустит вечеринку с Риком на севере. Но вскоре к нему, как обычно, вернулось веселое настроение:

– Эй, ну мы хотя бы попытались, а, Чики?

– Ну! Тем более мы ж не хотим, чтобы эти вьетконговские подрывники узнали, что лучший военный полицейский Куинёна – в увольнении.

Это заставило его улыбнуться. Я крепко обнял его и зашагал к шоссе, где голоснул одному из проезжавших мимо грузовиков компании «Ханджинские перевозки», которая таскала боеприпасы в расположение частей по контракту с Армией США. Водители там были гражданские, корейцы – отчаянно смелые ребята.

– Пока, Чики! – заорал Томми, и другие парни, с которыми мы всю ночь тусовались, замахали руками.

– Увидимся дома, Томми! – крикнул я в ответ.

Я молился, чтобы так оно и было. И в то же время чувствовал оптимизм, потому что нашел Томми мгновенно, на что уж никак не надеялся. Было ли это удачей или божественным промыслом, не берусь сказать, но какой-то добрый свет пролился тогда на нас.

Прошлой ночью в баре мы с Томми выпивали со здоровенным сержантом из Техаса, мундир которого был украшен нашивкой с черной лошадиной головой на желтом фоне – эмблемой 1-й кавалерийской дивизии. Рикки Дагган служил именно в ней, в роте «Браво». Эта дивизия и в самом деле была конной – где-то до середины Второй мировой войны, но в наше время кавалеристы уже пересели на вертолеты – 600 машин. Самое большое вертолетное подразделение в мире.

Я тогда поинтересовался у сержанта:

– Случайно не знаешь, где сейчас рота «Браво»?

– Да-апустим, знаю, – ответил тот. – В горах, а что?

– Ну, там мой сводный братишка, вот я и пытаюсь до него добраться.

Тут этот техасец и выдает этим своим тягучим южным акцентом:

– Ну, так впере-ед, двигай с на-ами. У нас свой самолет.

В 1-й кавалерийской были собственные транспортники, так что они не особо зависели от центрального командования. Нетрудно догадаться. Сержант как раз был старшим механиком. Я заявил, что мне уже приходилось летать на огромных четырехмоторных C-130 «Геркулес», способных поднять до 20 тонн груза, – когда я сам служил морпехом. Но сейчас я никто, и предписания у меня нет.

Выяснилось, что этому техасцу на предписания наплевать.

– Ска-азал же, валяй с нами, завтра мы везем почту. Встретимся на ВПП, и я тебя па-адброшу. Ноль-восемьсот, не опоздай!

Это означало быть на аэродроме в восемь утра. Не так-то просто после сумасшедшей ночки с Томми Коллинзом и остальными. К счастью, тот шофер из «Ханджинских перевозок» торопился со своим грузом туда же и всю дорогу только и делал, что жал на газ.

Мы были на ВПП ровно в восемь. Там, однако, не на что было смотреть, кроме нескольких деревянных времянок с гофрированными крышами, укрытий из мешков с песком и палаток. Скромные декорации для величаво сверкавшего на солнце «Грумман Альбатрос». Самолет-амфибия – испытанная рабочая лошадка ВВС, армии, флота и береговой охраны в их поисковых и спасательных операциях. Рядом с фюзеляжем, на бетонной полосе, уже ждал техасец. В утреннем свете он показался мне даже крупнее, чем вчера за барным столиком.

– Гляди-ка, мать твою! – воскликнул он. – Не опоздал! Ра-аз так, приятель, давай на борт!

С ним отправлялись еще несколько парней, и я среди них. Поразительная удача! «Альбатрос» оторвался от взлетной полосы. Это был первый раз, когда я наблюдал Вьетнам с воздуха. Поодаль от Куинёна возвышалась исполинская статуя Будды, созерцавшего свою беспокойную землю. Отсюда эти холмы под лесным одеялом казались такими безмятежными! Но я знал, сколько бед прячется внизу, в спутанных зарослях. Бао Нинь[36], вьетнамский романист, сражавшийся в рядах северных повстанцев, позднее напишет в своей «Скорби войны»: люди верили, что джунгли кишат призраками всех погибших там, под кронами, – вьетнамцев ли, американцев – всех.

Мы пролетели около сорока миль на северо-запад, в направлении Центрального нагорья, и вскоре приземлились в Анкхе, провинция Зялай. Спустившись по трапу, я от души поблагодарил техасца. Экипаж побросал на бетон мешки с почтой, и машина снова взмыла в воздух.

Я осмотрелся и увидел вокруг до смешного мало людей. Роты «Браво» здесь уже не было. Пара ребят, собиравших почтовые мешки, пояснили мне, что ее перебросили еще спозаранку – поближе к демилитаризованной зоне на границе с Северным Вьетнамом. Бойцы 1-й кавалерийской мотались туда и сюда на своих вертолетах, так что у меня не было ни одного шанса нагнать их даже на джипе, не то что на своих двоих. Демилитаризованная зона – это примерно 200 миль на север, на 17-й параллели, парни уже могли быть где угодно. Впрочем, как мне сказали, сержант интендантского отделения и еще несколько человек все еще пакуют какие-то ротные пожитки примерно в миле вверх по дороге. Я поднялся туда и нашел этого сержанта, похоже, кадровика, лет сорока.

– Не знаете Рика Даггана?

– А кто спрашивает? – буркнул он.

– Я его сводный брат, – заявил я, что было почти правдой, если широко смотреть на братские узы. – Мне надо его найти. Знаете, где он?

– Типа того.

– Он ведь был здесь?

– Типа того.

Создавалось впечатление, что этот мужик еще в раннем детстве успел повидать все, что нужно повидать. И почти ничего из увиденного ему не понравилось.

– А сейчас где, не подскажете?

– На севере, с остальной ротой.

– А конкретнее?

– Знать не знаю. Просто на севере.

Тут он, видимо, заметил, что я совсем пал духом, и смягчился:

– Лан, черт с тобой. Черкни своему братцу письмо – и днем он его прочтет.

– Вы только что сами сказали, что понятия не имеете, где он, а теперь – что днем он прочтет мое письмо?

– Ясен пень, прочтет! – рявкнул сержант с таким возмущением, будто я сморозил полную чушь. – Раз есть почтовый рейс в «тыща-триста».

– Э-э… – осторожно поинтересовался я. – А сам я не могу попасть на этот самый «тыща-триста»?

Он уставился на меня с каменной физиономией и сказал:

– Один черт, ты уже здесь.

Я решил, что это скорее да, чем нет. На часах сейчас было «тыща-двести». Не сказать, чтобы у меня оставалось много времени.

Я зашагал обратно в Анкхе, торопясь поспеть на аэродром к почтовому самолету. Грязная дорога, которую обступали джунгли, была совершенно пуста: для гражданских ее перекрыли, а военные к этому времени уже успели вывезти основную часть снаряжения. Ни одной попутки. Наконец я услышал шум мотора, повернулся и увидел джип. Я помахал рукой.

В машине сидели трое – водитель в цивильном комбинезоне и еще двое в форме. Водитель притормозил чуть впереди меня и позвал, даже не повернув головы:

– Полезай!

Я запрыгнул в кузов.

– У нас тут срочное дело в деревне, мужик, – сказал этот добрый самаритянин, крутя баранку. – Но есть хорошее правило: не бросай своих. Тебе вообще куда?

– На север, – ответил я. – Ищу тут кое-кого.

– Хорошенькое ты выбрал место для поисков.

Я открыл было рот, чтобы пояснить, как вдруг парень повернул голову, взглянул на меня – и так резко ударил по тормозам, что аж колодки взвизгнули.

– Господи Иисусе! Чики! Чики, мать твою, Донохью! Какого черта?!

– Кевин?!

Поверить нельзя! Передо мной за баранкой сидел не кто иной, как Кевин Маклун, родная душа! Ведь и он тоже был в моем списке, но я еще даже и не искал его!

– Черт, тебя-то как сюда занесло? – оглушенно спросил Кевин.

– Ну, так-то я искал тебя. То есть не только тебя – и Рикки тоже, и Бобби, и Томми, и Джои, и Ричи. И других парней. Я приволок вам пива из Нью-Йорка, потому что мы дома хотим, чтобы вы знали – Инвуд с вами!

Двое солдат на заднем сиденье переглянулись с выпученными глазами. Кевин еще долго тряс головой, не веря себе:

– Вау! Так это хренов пивной забег, что ли?!

К счастью, у меня в сумке еще хватало банок нью-йоркского разлива, чтобы поделиться с ними и оставить про запас для Рика Даггана и тех, кто окажется рядом с ним, когда я его найду. Не говоря о Бобби, Джои или Ричи.

– Э-э, Чики! – взял быка за рога Кевин. – Валяй! Чем я могу помочь?

Я начал с того, что с удовольствием оттянулся бы с ним хоть до самого утра, но эдак я никогда не обойду всех парней из списка вовремя, чтобы вернуться на сухогруз.

– Можешь подкинуть меня до аэродрома – на всех парах?

– Считай, что сделано! – ответил он, выжимая газ.

Я вручил по банке ему и тем двум парням в кузове, которые назвались Джимом и Тони, и извинился:

– Простите, ребят, тепловатое.

– Да пофиг! – отмахнулся Джим, вскрывая одну для Кевина, другую для себя. – Обожаю этот звук! Пш-ш-ш!

Передав Кевину его банку, он сделал длинный глоток из своей, жмурясь от удовольствия. Тони тем временем уже вылакал свою порцию.

– М-м-м… Давненько я «Рейнгольд» не пробовал. Год, не меньше!

Маклун тоже наслаждался пивом, не отрывая одну руку от баранки:

– Кого-нибудь тут волнует, что водила пьет за рулем? – задал он риторический вопрос.

Кевин прослужил четыре года в вертолетной эскадрилье HMM-261 Корпуса морской пехоты, иначе известной как «Бешеные Быки». Начал он в шестьдесят третьем, в Дананге, еще при живом Кеннеди – в те времена военное присутствие США во Вьетнаме, можно сказать, едва стартовало. «Бешеные Быки» были третьим по счету подразделением морпехов, переброшенным сюда, – всего 250 человек, включая пилотов. Они тогда делили брошенную базу Французского Иностранного легиона с двумя отделениями «зеленых беретов» и парой-тройкой сотен южновьетнамских солдат. Там еще были горцы-монтаньяры[37], которые ревностно учились военному делу у американского спецназа, несмотря на то что их соседи-вьетнамцы обращались с ними как с грязью, считая за дикарей. Кевин вспомнил, что монтаньяры впервые пришли на базу в набедренных повязках, суеверно отказывались от консервированных пайков и предпочитали охотиться с отравленными стрелами на лесных обезьян. Ну или уламывали пилотов слетать в их горную деревню за свиньей или курами. Сами по себе они были отчаянными бойцами, хотя время от времени вождь племени объявлял, что пришел час пить полынную настойку из общего котла. Кевин сказал, что по вкусу она была как анисовка, но била по мозгам не хуже абсента, который обожали «эти шизанутые французские художники». Такие обряды выбивали монтаньяров из строя на один-два дня, но потом они снова сражались, как тигры.

Сам Маклун, как я уже упоминал, демобилизовался где-то год назад, но, учитывая свое отличное знакомство с вертолетами, решил остаться в качестве частного контрактора – специалиста по электронной начинке.

– Вьетконг тут подделывался под наши частоты в FM-диапазоне, – объяснил он, – чтобы сбивать с толку пилотов. Якобы кто-то из наших на земле срочно запрашивает вертушку. Так что мы с ребятами ставим шифраторы на каждую бортовую радиостанцию.

Последний отрезок пути привел нас на вершину крутого холма, и, увидев оттуда аэродром, я испытал настоящее облегчение. Обещанный почтовый двухмоторник стоял на взлетной полосе. Да и дружище Кевин не стал просто высаживать меня у периметра, а проводил к пилоту.

– Не подбросите меня на север?

– Не возражаю, – ответил пилот. – Только сходите в штаб и покажите им свое предписание.

– У меня его нет, – признался я.

Он пристально разглядывал меня около минуты, затем хмыкнул:

– Ясно. Но пусть они хотя бы внесут вас в список пассажиров.

Короче, я отправился в этот штаб, который оказался всего лишь сборным бараком, посреди которого за раскладным столом сидел солдат. В той же самой резко-повелительной манере, которая вчера выручила меня в Куинёне, я заявил ему:

– Меня интересует рейс в «тысяча-триста». Есть у вас такой?

– Так точно, сэр!

– Хорошо. Внесите мою фамилию в список пассажиров. Джон Донохью. Запишите… – я сделал многозначительную паузу, – «Гражданский».

Он нахмурился, соображая что-то про себя, затем кивнул и так и сделал.

Я вернулся к Кевину, которого оставил у самолета. Там уже собралось около дюжины солдат и несколько офицеров, ожидавших посадки. Немного спустя явился другой штабной со списком и принялся читать имена. Вначале он выкрикнул было офицеров. Затем спохватился:

– Минутку. У нас тут, кажется, «гражданский»?

Я нервно сглотнул.

– Донохью?

– Он самый.

– Добро пожаловать на борт, сэр!

Как будто я был пассажиром бизнес-класса. Офигеть!

Я повернулся к Кевину. Тот посмотрел мне в глаза и сказал:

– Честное слово, Чики, за все эти годы я еще ни разу не видел ни одного военного, ни тем более гражданского, кто бы забирался в наши джунгли без прямого приказа. Самые конченые укурки – и те предпочитают отсиживаться в Чиангмае, в Таиланде. А ты вот так запросто взял и решил прошвырнуться по Вьетнаму, просто чтобы навестить кого-то. Храни тебя бог!

Мы пожали друг другу руки.

– Спасибо, чувак! Увидимся дома!

Сказав так, я зашагал к самолету, всей душой надеясь, как было и вчера с Томми, что это мое прощальное пожелание сбудется. Я желал, чтобы оно сбылось вообще для всех и каждого.

В самолете я устроился в одном из посадочных кресел, висевших вдоль бортов, оставляя центр фюзеляжа свободным для груза. Мы оторвались от земли и взяли курс на север. Я был в восторге: прошло меньше суток, а я уже отыскал двоих из своего списка. Все срастается! Теперь я точно найду Рика, думал я, и быстро. В конце концов, у меня не так много времени.

Рядом со мной сидели двое мальчишек-солдат. Мы разговорились или, скорее, раскричались – под оглушающий рев двигателей. Впрочем, спрашивал по большей части я. Они возвращались в часть после ранения.

– Не слышали, где рота «Браво»?

– Мы сами как раз оттуда, – ответил один из них, тот, что пообщительней.

– Я ищу парня по имени Рик Дагган.

– Сержанта Даггана? – уточнил он.

– Его самого.

– Ну да, он в нашей роте.

– Я его друг по дому, – прокричал я, похлопав по тяжелой сумке. – Привез тут ему пивка!

После встречи с Маклуном у меня все еще оставалось с десяток банок, которые я прихватил из Нью-Йорка. Плюс я докупил кое-что из американских сортов для себя в Куинёне. Было чертовски жарко, и меня мучила жажда. Но наш домашний запас я берег для парней.

Услышав про пиво, эти двое мальчишек переглянулись и повели себя по-разному. Тот, что говорил со мной, помедлил и рассмеялся. Он находил все это забавным. А второй, помоложе, замкнулся и отвернулся. Я понял, что он хотел бы держаться от меня подальше. Черт возьми, будь его воля, он пересел бы в другой ряд – или вообще в другой самолет. Похоже, я казался ему ходячей проблемой – для любого, кто окажется рядом. Видит бог, он был не прав. По крайней мере, в отношении себя.

– Вы вообще в курсе, парни, куда конкретно вас везут?

– Не, – ответил разговорчивый, – они нам никогда не говорят.

– Ладно. Надеюсь хотя бы, что вы не против моей компании.

– Еще как против! – откликнулся второй. – Идите своей дорогой, сэр. Джек, кончай с ним трепаться.

Это еще больше развеселило Джека. Я даже подумал, не поделиться ли с ним пивом. Но и второго парня винить мне было не за что. Кто угодно бы на его месте осторожничал. Встретишь вот так в военном самолете мужика – в джинсах и клетчатой рубашке, нестриженого, небритого, который уже слегка пованивает после суток в тропиках без душа. Поди разберись, что за бродяга.

Подозрительному солдатику было от силы лет восемнадцать, а ведь он уже успел поваляться в госпитале после ранения – и вот снова держит путь в джунгли. Он, может, все детство провел в такой сельской глуши, где коров было больше, чем людей, и до сих пор толком не поймет, что тут на хрен творится. Про себя я пожелал ему вернуться в свой маленький городок живым и здоровым.

Самолет приземлился в Фубае, где тогда была главная военная авиабаза на побережье, в десяти милях южнее древней вьетнамской столицы Хюэ.

В 1965-м Уэстморленд велел тысяче морских пехотинцев нарыть песка и набить им тысячи мешков, чтобы развернуть на этом месте свой лагерь. Они это сделали за месяц. В этот момент уважаемый четырехзвездный генерал, который до Вьетнама успел повоевать на фронтах Второй мировой и Корейской, передумал – и распорядился перебросить морпехов выше, на базы Контхиен и Камло, почти вплотную к демилитаризованной зоне. Уэстморленд правильно рассуждал, что его противник, северокорейский генерал Во Нгуен Зяп, намерен захватить северные провинции, и поэтому – в разрез с мнением высшего командования Корпуса – отправил батальон кожаных воротников[38] на еще более удаленную базу Кхешань, где потом и развернулась драматическая битва[39]. С другой стороны, в уже готовом Фубае расположились сухопутные войска, и это в дальнейшем дало морпехам повод шутить, что они вот так, за здорово живешь, отгрохали тут для джи-ай[40] курорт не хуже Акапулько.

Выйдя из самолета, я направился-таки за моими солдатиками, держась чуть поодаль, футах в двадцати-тридцати. Вместе с парой других бойцов они забрались в БМП, и, как только машина тронулась, я, уже не скрываясь, догнал ее, с размаху хлопнув ладонью по броне. Взвизгнули тормоза – я прыгнул в кузов. Устроившись, я постучал дважды. Международный свод сигналов для автостопщиков: один раз – «стой», два – «поехали».

Парни уставились на меня, как на привидение, – за исключением Джека, который, наоборот, заговорщически подмигнул. Пока БМП ползла по холмам, я снова подумал о том, до чего же красивое место Вьетнам. Тут все почти как у нас, в Больших Дымящихся Горах[41]. Хотя, понятно, и жарче. Высоченный вечнозеленый лес. Важные удоды с королевскими хохолками, дронго[42] в своих разбойничьих масках и голубые зимородки носятся и трещат на сто голосов среди тиковых стволов высотой с корабельные мачты. Хлебные деревья гнутся под тяжестью стофунтовых плодов. Запах от них, правда, так себе, но выручают пышные заросли жасмина, цветущего вдоль дороги. Я почти было растворился в этой умиротворяющей красоте, как вдруг услышал крик лесного филина. Он звучит пугающе, словно женщина зовет на помощь где-то в глубине джунглей. Не просто так вьетнамцы считают встречу с этой птицей дурным знамением.

Я и сам не заметил, как наша БМП остановилась у сельской церквушки, построенной еще при французах. Больше вокруг не было ни одной постройки, если не считать старого кладбища. Видать, из-за него эту зону высадки и назвали «Могильный камень». Шестнадцать или восемнадцать вертолетов дремали неподалеку, на склоне холма. Это были те, что прилетели утром.

Джек посоветовал мне двигать с ними – на одной из этих машин, которая до заката должна была перебросить парней глубже, в зону высадки «Джейн», где и стояла теперь рота «Браво». Я решил, что не упущу этот шанс.

Я направился в штабную палатку, увидел капрала за столиком и, как это теперь вошло у меня в привычку, сразу перешел на командный тон:

– Вертушка в зону высадки «Джейн», «тыща-восемьсот»! Есть такая?

Он посмотрел на меня озадаченно, но отрапортовал:

– Так точно, сэр!

– Прекрасно! Внесите меня в список.

– Эм-м… Разрешите узнать ваше звание, сэр?

– Гражданский.

– Гражданский, сэр? Боюсь, вам следует решить это с майором.

Майор, о котором он говорил, как раз входил в палатку в сопровождении еще одного офицера. Капрал дождался, пока те закончат разговор, и объяснил ситуацию. Повернувшись ко мне, майор уточнил:

– Значит, это вам надо в зону высадки «Джейн»? Откуда вы?

– С юга, – напустил я тумана. – Мне надо кое с кем встретиться.

И это сработало.

– Ясненько… – сказал майор, бросив на меня эдакий понимающий взгляд.

Вот как действует «эффект ЦРУ» – чистая магия!

– Ясненько, – повторил майор. – Хорошо. Капрал, внесите мистера Донохью в список.

– Вы уже обедали? – спросил меня майор, и я признался, что нет. Тогда он весьма любезно приобнял меня за плечо и отвел в столовую, где мы уселись за один столик.

За едой мы поболтали о всяких местных делах. С непривычки трудно было поверить, что целый майор вот так запросто ведет светские беседы со мной, простым парнем, который и в лучшие-то свои годы в морпехах не выслужился выше рядового. Зато уж в деле развешивания лапши по ушам я, как оказалось, был как минимум генералом. Выбрав момент, майор наклонился ко мне и спросил с самой доверительной интонацией:

– Может, поделитесь, что у вас за задание? Ну хоть в двух словах.

– О, разумеется, – говорю я. – Видите ли, у меня там сводный брат, в этой вашей роте «Браво». Так вот, я просто привез ему пивка из дома.

Услышав это, он прыснул и покачал головой:

– Да уж, вы, ребята из Сайгона, все такие. Слова в простоте не скажете.

Тем временем стукнуло шесть часов вечера, или же, на местном жаргоне, «тысяча-восемьсот». Пришлось распрощаться с любопытным майором – со всей признательностью – и направиться к вертолету.

Я забрался в вертушку в компании с двумя моими новыми знакомыми, возвращавшимися после госпиталя. Это был Белл UH-1, «Ирокез» или, как его еще называли, «Хьюи», – тяжело вооруженная машина с двумя пулеметами по бортам. За все мои годы в морской пехоте я летал на вертолете только раз, да и то в больничку – после небольшой автомобильной аварии на тренировочной базе Вьекес в Пуэрто-Рико. На заре времен санитарная эвакуация и была почти единственной задачей для вертолетов. Несмотря на то что армия заказала свои первые «Сикорски» аж в 1941 году и даже применяла их в Бирме три года спустя, спасая сбитых летчиков. В крупных делах военные в те годы все еще полагались на парашютный десант. В Корее вертолеты стали использовать уже побойчее – для разведки, снабжения и все той же эвакуации раненых, спросите у любого фаната «М.А.S.H.»[43]. Первые пробные высадки вертолетного десанта состоялись лишь здесь. Сам Джими Хендрикс, когда еще недавно тянул лямку в ВДВ, прыгал со старым добрым парашютом в Форте Кэмпбелл – пока армия, наконец, не предпочла от него избавиться, вышвырнув на гражданку по «уважительным причинам». Один из его командиров потом заявил, что «мозги у него набекрень, только о своей гитаре и думает – какая уж тут служба»[44]. Впрочем, в этих краях Джими, конечно, не был. Во Вьетнаме вообще была предпринята лишь одна действительно крупная парашютная операция, «Джанкшн-Сити» в 1967-м, когда наше командование выбросило 845 десантников над джунглями, где они потом восемьдесят два дня искали штаб-квартиру Вьетконга. В остальном это была уже самая настоящая вертолетная война – первая в истории. Двенадцать тысяч машин и сорок тысяч пилотов, не считая наших союзников из Королевских ВВС Австралии, – весь этот флот барражировал над страной, высаживая или, наоборот, забирая солдат из таких мест, куда раньше могли добраться только парашютисты.

На «Хьюи» тут принято летать, держа бортовые створки распахнутыми, и, признаюсь честно, мне стало не по себе, когда мы взяли курс на Хайланг, что в провинции Куангчи. Это ведь всего в часе пути от демилитаризованной зоны, так что земля там, внизу, была уже отнюдь не дружественная.

Еще одна неприятная особенность вертолетов, с которой мне пришлось познакомиться, – это то, что ветер задувает воздух снаружи внутрь. А я, как назло, пустил газы, так что экипаж и джи-ай, с которыми я делил кабину, чуть не задохнулись. Во всяком случае, носы они морщили очень выразительно. В какой-то момент пилот выключил двигатель и проорал:

– Так, все! Это уже ни в какие ворота. Все на хрен за борт!

Машина натурально начала падать. Я с ужасом представил себе, что еще полминуты – и мы разобьемся в самом сердце вражеской территории. Тут оба пилота переглянулись, расхохотались и перезапустили мотор. Наша вертушка выровнялась, устремляясь вверх. Ни хрена себе шуточки у них!

К моменту нашего прибытия в зону высадки «Джейн» в Куангчи уже вечерело. Вертолет сел в пустом холмистом поле, где присутствие человека выдавал разве что флагшток с ветроуказателем, который воткнули, обозначив место для безопасной посадки. Едва мы попрыгали на землю, как вертушка тут же взмыла в воздух, шумя лопастями, и скрылась из виду. Зато неизвестно откуда явились бойцы со своим старшиной.

– Так, а это еще что за тип?! – сразу зарычал старшина.

Тот мальчишка-солдат, которому я не понравился еще в самолете, нашел наконец начальственные уши для своего нытья:

– Да я вообще не знаю, кто это! Он просто преследует нас, сэр!

Главнее этого старшины здесь и сейчас никого не было. У кого шеврон толще, тот и командир, это понятно. Так что пришлось мне объясняться с ним, пытаясь растолковать, кто я, откуда и зачем. К счастью, с чувством юмора у старшины было все в порядке.

– Ну-ну, – понимающе ухмыльнулся он – Дагган-то сейчас в дозоре.

Затем он повернулся к своему радисту и приказал:

– Эй, парень. Вызови мне Даггана.

И, пока тот возился с полевым телефоном, ткнул пальцем куда-то:

– Спрячься-ка покамест тут. Ну, живее!

Я увидел довольно глубокую яму – одиночный окоп, отрытый для защиты от вражеского огня, – и прыгнул в нее. Сверху на меня накинули плащ-палатку.

– RV12845, вернуться в периметр! – услышал я, притаившись в окопе. – RV12845! В периметр!

У каждого бойца на передовой есть свой списочный позывной, потому что если противник слушает радиоперехват, то, узнав чье-то имя, может потом использовать его в своих целях.

Я ждал, скрючившись под брезентом. Передовое охранение было в двухстах ярдах где-то впереди – поди добеги! Так что я начал тревожиться за Даггана: не хватало еще, чтобы его из-за меня подстрелили! Но вскоре услышал знакомый голос и облегченно улыбнулся.

– Вызывали, сэр? – спросил Рик. – Вы хотели меня видеть?

– Не я, – ответил сержант, – а этот вот мужик!

Оп-па! Тут они сдирают плащ-палатку с окопа, и я выскакиваю на свет божий, как черт из табакерки.

Дагган слегка оторопел. Даже заоглядывался растерянно – не розыгрыш ли это.

– Чики? Чики, мать твою! Ты тут какого черта забыл?!

– Да так, пивка тебе подбросить, – заявил я.

– Кончай заливать! Нет, серьезно, откуда ты свалился и зачем?

– Серьезно, – говорю я, – так и есть. Просто заскочил в гости с выпивкой.

Старшина и остальные хохотали вокруг нас как помешанные.

– Погоди, ты вообще с кем тут? – спросил Рик, все еще не веря и таращась на меня, как на призрака.

– С кем? Да ни с кем, сам по себе. Теперь вот с тобой!

Тут старшина на минуту посерьезнел:

– Так, Дагган! Валите-ка оба отсюда, нечего тут околачиваться.

– И что мне с ним делать, сэр?!

– А мне почем знать? Он же твой приятель! Забирай его – и марш обратно в дозор!

Рик оглядел меня и сказал:

– Накинь-ка мою плащ-палатку. Разгуливать тут в этом твоем наряде – все равно что бегать с плакатом «Здрасьте, я из Нью-Йорка, пристрелите меня».

Этот Рик выглядел возмужавшим по сравнению с тем, которого я запомнил, – неудивительно, ведь у него за плечами уже пара дюжин вылазок и засад. Дома у него хватало связей, чтобы получить какую-нибудь канцелярскую должность, вместо того чтобы торчать в окопах на передовой. Но он ими не воспользовался.

Сгустились сумерки. Я вертел головой в поисках хоть какого-нибудь домишки – вокруг не было ничего. Куда мы шагаем и что нас ждет? Мы покинули периметр. Начертите в воображении большой круг, внутри которого ночует почти вся рота. Ярдах в двухстах по всей границе – дозорные патрули, дюжина или больше ребят, которые не смыкают глаз до рассвета, чтобы враг, задумай он напасть, нарвался вначале на них.

Когда мы добрались до переднего края, один из тех, кто сидел в засаде, ошеломленно спросил у Даггана:

– Это еще что за хрен с горы?

– Веришь или нет, просто мой сосед по улице. Приехал навестить.

Они посмотрели друг на друга, затем на меня, потом кто-то сказал:

– Погоди-ка, дядя. Я не понял. Хочешь сказать, ты здесь быть не обязан, но все равно приперся?!

– Имеешь в виду, не сбежал ли он часом из психушки? – ответил за меня Рик. – Расслабься, парень приехал, чтобы нас поддержать и все такое.

Снова игра в гляделки.

– Что гораздо лучше, – добавил Рик, – он притаранил нам пивка.

– Ура! – раздался хор веселых голосов.

– Хорошие новости, ага. А плохие – что ни один из вас не притронется к банке, пока мы в засаде. И это приказ!

Впрочем, они приняли это без возражений.

Меня сразу же закидали вопросами. Что дома? Правду ли говорят, что Винс Ломбарди[45] бросает карьеру футбольного тренера? Укоротились ли юбки у девчонок? Будет ли еще одно «Лето любви» в этом году? Как там насчет беспорядков и протестуют ли по-прежнему? Вышел ли уже новый альбом Airplane?[46] У всех ли уже дома цветные телевизоры? Довелось ли мне водить «Мустанг»?[47] И главное: когда закончится война?

Я отвечал им как мог.

Разговоров хватило на всю ночь. Ребята тоже рассказывали нам с Риком истории из родных мест. Обо всем подряд: от двухголовых овечек до акул, что отгрызают куски от досок для серфинга, или тачек с низким клиренсом. А мы, в свою очередь, болтали о родном Нью-Йорке.

– Эй, а правду говорит сержант Дагган, что у вас там был мужик, который заехал на своем «Фольксвагене» в бар и потом выехал через боковые двери?

– Ну, на самом деле в бар-ресторан, но да – точняк. Старина Пит Макги, а дело было в «Бикфордс»[48]. У них там такие крутящиеся двойные двери по обе стороны. Так он, значит, заехал за завтраком навынос.

– А то, что вы с сержантом ныряли с девяностофутового обрыва в какую-то городскую речку, и надо было быстро доплыть до берега, чтобы не попасть в сливной поток с дерьмом?

– Ручей Спьютен Дуйвил, ага.

– Вау! – сказал кто-то из мальчишек. – Сержант Дагган, мы, при всем уважении, не особо-то верили в эти ваши байки. Но уж тепе-ерь…

Я подумал: странно – на несколько минут мы все забыли, где находимся и что вокруг нас война. И почувствовал, что смертельно устал.

– Где бы мне поспать?

– В окопе, где еще… Хочешь – со мной, хочешь – с ним, – указал Рик на одного из парней. – Тут у нас без удобств, на земле.

Мальчишки разбились по парам и тоже попрыгали в окопы. У кого-то нашелся для меня надувной матрас, а другой парень, из Детройта, сунул мне пистолет 45-го калибра.

– Зачем он мне?

– Ну, если всерьез попрут, будет хоть шанс завалить врага. Или себя – это уж тебе решать.

Ага, спасибо! Мне решать. Я вернул ему пушку. Я уже четыре года как снял форму и больше боялся подстрелить кого-нибудь из них. Со мной такое уже случалось, когда мы с Фокси Мораном были подростками и палили шутки ради из ружья в парке. Никому не пожелаешь.

Этот разговор тем не менее вернул меня в реальность, и, пока они между собой решали, кому дежурить в ближайшие пару часов, а кому спать, я вообще не мог сомкнуть глаз. Рику выпало отдыхать, и я спросил его:

– Как тут вообще на хрен можно уснуть?

– Ну, когда твоя очередь, ты просто спишь – и точка. Встал в семь, потом топаешь восемь миль по гребаным джунглям, потом роешь себе окоп, и когда приходит ночь – спишь как миленький. Нужно давать себе отдых. Потому что тут между тобой и врагом нет ничего, кроме москитов. И пиявок. И дождя.

Остальные захихикали, но через пару минут Рик действительно дрых без задних ног. Я же моргал и таращился в темноту, как сова.

Где-то в середине ночи один из парней подполз к Рику и потряс его за плечо, шепча:

– Сержант Дагган! Сержант! Где прицел «Старлайт»?

Это был ночной прицел, который усиливал лунный и звездный свет и даже тусклое мерцание неба в тридцать тысяч раз. Жутко дорогой – думаю, каждый обходился войскам в пару тысяч долларов и поэтому на отделение в лучшем случае приходился в единственном экземпляре. Рик что-то пробормотал, но парень настойчиво шептал ему:

– Сержант Дагган, просыпайтесь. Нам нужен «Старлайт»!

– Вечно вам что-то мерещится, – сонно откликнулся Рик, поворачиваясь на другой бок. – Дай-мн-пс-спт…

– Да вы поймите, сэр! – уже почти в полной голос убеждал солдат. – У нас тут движение по периметру!

Рик встрепенулся, как по щелчку, и мгновенно извлек откуда-то прицел. Парень повесил его себе на плечо – чересчур громоздкая штука, чтобы сержант сам таскался с ним туда-сюда, – и принялся изучать джунгли через объектив.

Дагган прошептал мне:

– Северовьетнамцы, понимаешь, зашевелились. Там где-то.

Он вроде как пытался ободрить меня: типа без проблем, ерунда какая, такое тут каждую ночь.

– Скорее всего, они просто проползут себе мимо. Но если атакуют и мы начнем отступать, то вихляй отсюда, – он ткнул пальцем в темноту за нашими спинами. – Вихляй в том направлении. Не волнуйся, я тебе скажу, если что. Да, и возьми-ка вот это.

С этими словами он вручил мне M79, ручной гранатомет – единственное, что сейчас было у него под рукой, кроме винтовки. Итак, северовьетнамцы или проходят мимо, или, что хуже, идут прямо на нас. Хорошенькое дело! Кого-кого, а этих ребят в моем пивном списке точно не было. Я еще раз задумался, не сглупил ли, вообще подписавшись на все это.

Парень с прицелом сосредоточился на том участке джунглей, где, как ему казалось, он видел движение.

– Да, это они, – подтвердил он.

Рик велел радисту связаться с тылом и запросить освещение.

Не прошло и минуты – бабах, вж-ж-ж-ж-ж! Мы услышали, как минометы выплюнули в небо осветительные снаряды. Но вместо того чтобы пролететь над нашим окопом и залить светом джунгли впереди, один из них упал прямо рядом с нами. Бум! Спасибо, Господи, что хоть не взорвался и не выдал наше расположение.

Следующий сработал как положено, разгоревшись ярким факелом над верхушками деревьев. В его свете мы разглядели минимум четырех вражеских солдат в плоских тропических шлемах на самом краю рощи.

– Ага, вот и они, – сказал Рик.

Северовьетнамцы открыли автоматный огонь, наши ответили. Я вжался в землю в своем окопе и внутренне приготовился бежать в тыл через поле, как заяц. Перестрелка все не прекращалась.

Наконец воцарилась тишина. Парень со «Старлайтом» еще раз оглядел через него опушку:

– Движения нет.

– Ты как, приятель? – заботливо спросил меня Рик.

– Да вроде ничего. Спасибо.

Но, должен сознаться, меня хорошо так потряхивало.

Остаток ночи все провели без сна, на ногах, молясь, я думаю, о рассвете. Который и пришел в свой час. Тогда Рик поднял отделение и прочесал опушку, держа на прицеле каждый куст. Через какое-то время они вернулись к окопам, чтобы подобрать меня. Не знаю, что они там нашли, в джунглях, но назад, в расположение роты, мы шли молча. Ребята просто шагали, погруженные в себя. Без драм и лишних разговоров. Они уже навидались тут всякого, а Рик, пожалуй, больше всех. За месяц до этого он попал в окружение в Центральном нагорье, бой длился шесть дней, и драться пришлось с целым полком. У врага были русские и китайские автоматы, частота стрельбы – тысяча выстрелов в минуту. Рота Даггана из сотни человек потеряла двадцать пять, включая командира его взвода. Он и сам получил осколочное ранение, которое залечил, не вылезая из окопов. А вскоре ему с парнями предстояло идти еще дальше – на реку Бан-Хай, что прямо у границы с Северным Вьетнамом.

Я пытался держать хвост пистолетом и спросил как ни в чем ни бывало:

– Ну, что у нас на завтрак?

Увы, это был всего лишь полевой рацион: одна банка бобов и другая – фрикаделек. Еще мне вручили открывашку P-38, которую называли так потому, что требовалось ровно 38 оборотов, чтобы вскрыть эти консервы. Рик поделился со мной кружкой и пакетиком растворимого кофе. Просто добавь воды, ага. Отличный завтрак. По-вьетнамски.

Пока я жевал, меня облаяла пара собак – немецкая овчарка и доберман. Псы во Вьетнаме никогда не давали мне прохода, но я на них не злился. Их ведь натаскивали на чужаков, а я таким и был.

Рюкзак Рика весил, должно быть, уже фунтов 60, но он все равно таскал с собой все письма, написанные ему матерью и бабушкой, и каждый выпуск «Инвудского вестника», который ежемесячно рассылали всем нашим ребятам семь соседских девушек. Там было все о доме: кто с кем обручился, какая команда по софтболу заняла первое место, поэмы типа «Я люблю солдата», местные конкурсы ресторанных вывесок или сочинений на такие темы, как «Все дороги ведут в Инвуд». Плюс разные новости – вроде того, что наш квартал выставил аж шестьсот человек на ежегодный первомайский парад в честь Дня верности на Пятой авеню. Пробежав глазами один выпуск, я увидел, что и Полковник тут как тут, причем себе он явно не изменяет. Если верить сопроводительному письму, он честно хотел послать каждому по бутылке скотча, да вот беда – те не влезли в конверты. Поэтому что он делает? Правильно, вымачивает в виски десятки картонных подставок под пиво и рассылает их с инструкциями «прикладывать к языку каждые два часа».

За ограждениями мне стало попадаться все больше офицеров. То и дело приходилось останавливаться и объяснять им, какого черта я тут делаю. Я, как обычно, честно говорил, что просто привез соседским мальчишкам пиво, а они бросали на меня сердитые взгляды и отмахивались: «Ага, конечно!» И шагали себе дальше: еще один агент под прикрытием вертится на передовой, большая новость! Им сейчас было явно не до того, чтобы теребить Сайгон и проверять каждого встречного. Они объявили бойцам, что роту перебрасывают в долину Ашау, в провинцию Тхыатхьен-Хюэ в Южном Вьетнаме. Это стратегический пункт на самой границе с Лаосом. Там, рядом, пролегает Тропа Хо Ши Мина[49], по которой в страну контрабандой перебрасывают артиллерию и боеприпасы для Вьетконга. С севера на юг, отделяя одну страну от другой, тянется 1300-километровая горная гряда. Граница – хуже чем рыхлая. Как и та, что на юге, с Камбоджей.

Наши войска не забирались в Ашау с 1966-го, когда 4 батальона северян, по меньшей мере две тысячи солдат, окружили и уничтожили лагерь спецназа, весь гарнизон которого состоял из семнадцати зеленых беретов, пары сотен южновьетнамских добровольцев и горстки монтаньяр. Пятеро спецназовцев в тот день погибли и двенадцать были ранены, включая будущего кавалера медали Почета старшину Бенни Эдкинса, которому в какой-то чертов момент пришлось вести бой чуть ли не в одиночку, прикрывая нашу эвакуацию[50]. То еще местечко!

Рик и его отделение восприняли эту новость безо всякого нытья. Ребята просто закинули на плечи свои M16 и отправились в очередной патруль. И меня с собой прихватили. Мы прошагали не одну тропинку, но никого, слава богу, не встретили. Тут и там вставали холмы, украшенные каскадами рисовых полей переливчатого ярко-зеленого оттенка. Я сказал Даггану, что эта страна похожа на Ирландию. Было уже жарко, и мы встали на минуту под каким-то деревом, чтобы напиться из фляг. Я нашел поблизости камень и собирался уже присесть, как Рик крикнул мне:

– Не-не, Чики! Не вздумай! Это засохшее слоновье дерьмо.

Оказывается, полуголодные солдаты северян таскают свою артиллерию на слонах, как воины Ганнибала две тысячи лет назад, да еще умудряются и нас при этом поколачивать. Вот с какими людьми мы воюем. Впоследствии и Макнамара[51], да и сам президент Джонсон пришли к точно таким же выводам, у себя в Белом доме – за месяц до того, как первый подал в отставку, а второй отказался переизбираться но новый срок[52]. Они-то ушли. А мы остались.

Как я и сказал выше, мы никого не встретили в этом патруле, так что без приключений вернулись в расположение роты. Рик отправился к начальству с рапортом, а я остался рядом с радистом, который таскал с собой чертову уйму аппаратуры для радиоперехвата. В отделении был еще штатный переводчик, американец вьетнамского происхождения. К нам подошел молодой солдатик, устроился рядом и тоже принялся слушать разноголосицу на чужом языке:

– Эй, это что еще за хрень?

– Северовьетнамцы, – ответил переводчик.

– И что они там болтают? – нервно спросил мальчишка.

– Обсуждают снабжение.

– А какого черта они делают это по нашему радио?!

– Это не наше радио, – сказал переводчик. – Это эфир, радиоволны, чувак, понял? Они в воздухе, а воздух тут один на всех. А теперь заткнись и дай мне послушать, что они там трещат про чертовых слонов!

Дагган с ребятами вычистили оружие, проверили ботинки и сделали еще сто других дел, готовясь к той неизвестности, которая их ждала. Затем мы сели в кружок и продолжили обычную болтовню. Тут Рик вспомнил:

– Кстати, что ты там говорил насчет пива? Сейчас как раз самое время.

Я порылся в сумке и вытащил оттуда все банки, что были, оставив только пару про запас.

– Вот! Держите, ребята. Тепленькое.

Раздалось шипение открывающихся банок, и все до единого зажмурили глаза, сделав первый за долгое время глоток. Кто знает, может, они в этот момент видели своих подружек. Или пляж у себя дома.

– М-м-м, – выдохнул Рик. – Тепленькое, да. Но в самый раз!

Мы еще поговорили на сон грядущий и устроились на ночлег там же, где сидели, в чистом поле. В сегодняшний сторожевой дозор ушли другие. Вместо подушки Рик подложил под голову каску.

Разбудили нас рокот вертолетов, лай собак и какофония птичьих трелей. Стояло раннее утро, проснувшийся лагерь жил своей обычной жизнью. Этой ночью нас никто не тревожил.

Рик отвел меня в сторонку и произнес с некоторым нажимом:

– Слушай, Чики, мы выдвигаемся. Тебе с нами нельзя. А если б и было можно, поверь, ты бы сам не захотел. Давай серьезно – ты ведь не наш ротный талисман в конце концов.

Он был прав, конечно. Чем я мог помочь, околачиваясь с ними, особенно там, куда им предстояло идти? В моем списке были и другие ребята, которых надо было успеть навестить, а времени оставалось уже всего ничего.

– Надо бы найти тебе вертушку, – сказал мой друг.

Я попрощался с его парнями и пожелал им удачи. Я все же надеялся, что принес им сюда что-то еще, кроме пива. Мы направились к посадочной полосе, где стоял могучий боинг CH-47 «Чинук»[53], из которого как раз в эту минуту выгружали снаряжение и джип.

Рик подошел к какому-то уоррент-офицеру[54] и спросил:

– У нас нет вертушки, которая уходит на юг?

– Вот этот красавец отправляется сразу, как мы покончим с разгрузкой, но на восток – на аэродром в Куангчи.

Рик повернулся ко мне:

– Ну, Чики, нищие не выбирают.

– Спасибо, мужик, – сказал я. – Все нормально. Доберусь оттуда.

Мы нашли пилота, который был в кабине, и Дагган попросил его:

– У меня тут гражданский, надо бы вывезти его отсюда куда подальше и как можно быстрее. Подбросите?

– Не вопрос, – махнул мне рукой пилот. Валяй, мол, запрыгивай.

– Ну, похоже, пора прощаться, – сказал мне Рик. – Не хочу, чтобы ты думал, что я гоню тебя отсюда в три шеи, нет. То, что ты вообще заявился сюда… Это нереально круто! И напоминает, что дома на самом деле есть люди, которые думают о нас.

Мы пожали друг другу руки, и я мысленно помолился за него. Я помахал ему от двери и прокричал сквозь рев винтов:

– Держись, Рики! Увидимся на районе!

Рик рассмеялся и выставил большой палец вверх, глядя как отрывается от земли тяжелая туша «Чинука».

Я был единственным пассажиром этого двухмоторного гиганта. «Боинг» родил настоящего небесного першерона, которому ничего не стоило взвалить на себя четыре с половиной тонны груза и нести его со скоростью 196 миль в час на огромной высоте, при сорокаградусной жаре. Вертолет доставлял на поле боя артиллерию и транспорт, как этот джип для роты Даггана, так, словно это были игрушечные машинки «Матчбокс»[55]. Однажды, в дни эвакуации Сайгона в апреле 1975-го, такая же машина возьмет на борт 147 беженцев.

Не долетев до аэродрома, пилот выбрал ближайшее пустующее поле и посадил там «Чинук»:

– Извини, приятель, ближе подбросить не могу.

По виду это была обычная крестьянская пашня. Ни лагеря, ни вообще ничего, за исключением случайной груды мешков с песком. Деваться некуда, но я понимал летчика. Он сидел за штурвалом вертолета, за который армия США заплатила огромные деньги, и у него, понятное дело, была своя работа. Прежде чем высадить меня, он повисел над дорогой, чтобы я разглядел ее сверху.

Я надеялся, что так или иначе смогу найти другую попутную вертушку или самолет. Мы с капитаном договорились на трое суток отпуска, а ведь я уже потратил на свое предприятие четверо. Как бы я ни хотел позависать с Томми, Кевином или Риком, были еще ребята, до которых предстояло добраться. Оглядевшись, я поспешил в ту сторону, куда указал мне пилот, – на восток. Вскоре я услышал шум мотора. Это был джип с парой морпехов. Они сбавили скорость, чтобы окинуть меня взглядом, но не остановились – думаю, их отпугнула моя грязная одежда и вообще растрепанный вид. После суток в окопах неудивительно.

– Эй, ребята! Вы не на аэродром Куангчи часом?! – прокричал я им вслед.

Заскрипели тормоза.

– Ты что, говоришь по-английски?! – пораженно спросил один из них.

– На каком же еще мне языке говорить, если я из Нью-Йорка!

Шофер сказал:

– Извини, чувак. Мы подумали, может, ты француз. Из этих твердолобых колонов, которые отказываются валить отсюда нахрен. Запрыгивай!

Колонами называли французских переселенцев колониальной эпохи.

Я залез в кузов, и через несколько минут мы были на КПП. Я уже видел взлетную полосу за оградой из колючей проволоки. Двое морпехов сторожили ворота. Один из них поднял руку, остановив наш джип, и, бросив на меня взгляд, потребовал:

– Будьте добры ваши документы, сэр!

Парням, что меня подобрали, неприятности были явно ни к чему:

– Слушай, мы просто должны закинуть почту на тот самолет, и все.

Капрал на воротах сказал мне:

– Сэр, выйдите из машины, пожалуйста!

Куда деваться, я спрыгнул на землю. Капрал махнул рукой, пропуская джип за ограду, и повернулся ко мне. Я показал ему мою моряцкую карточку и не забыл упомянуть, что и сам служил в морской пехоте. Я даже вспомнил свой списочный номер и номер своей винтовки. Все морпехи это помнят всю жизнь. Но это не произвело на капрала никакого впечатления:

– Но теперь-то вы гражданский, не так ли, сэр?

– Каюсь.

– В таком случае мои извинения, сэр, но впустить я вас не могу. У меня приказ не допускать гражданских.

– Слушайте, я думаю, в приказе-то говорилось о вьетнамцах. Я похож на вьетнамца?

– Мне это не уточняли, сэр.

– Но вряд ли речь шла именно обо мне.

– Не знаю, сэр.

Я препирался с ним еще минут десять, пытаясь втолковать, что ближайший рейс, похоже, вот-вот уйдет и я не могу ждать еще одну ночь. Бесполезно. Раз так, решил я, познакомься-ка с моим «альтер-эго», и рявкнул:

– Позовите дежурного офицера! Я поговорю с ним. Я обязан попасть на тот самолет – и я попаду на него. Нет? Тогда я сам пойду в штабную палатку и найду того, кто решает эти вопросы!

С этими словами я прошел мимо него.

– Стоять! – крикнул капрал.

Я не был уверен, что он не пристрелит меня. В конце концов, это был морпех, у него был приказ, а все морпехи понимают приказы буквально. Тем не менее стрелять он не стал, но все же велел одному из подчиненных отвести меня в палатку, что тот и сделал, всю дорогу держа свою M16 наизготовку, как если бы конвоировал не пойми кого. Впрочем, я и был не пойми кто, по крайней мере пока. В штабной палатке нашелся сержант, который объяснил мне, что они прямо сейчас загружают последний на сегодня самолет.

– Куда он летит?

– На авиабазу Пху-Кат.

Не было необходимости уточнять, на юге ли эта база. Мы уже были так далеко на севере, как только можно, – чуть ли не на коленках у Хо Ши Мина.

– Мне нужно место на борту!

Он повертел мою моряцкую карточку, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Ну, раз нужно, то нужно, сэр.

В отличие от капрала, он не стал со мной препираться. Впрочем, и того не в чем винить: как бывший морпех, я не мог не отдать ему должное. Парень был тверд как кремень в том, что касалось исполнения приказов!

Как бы там ни было, я без приключений поднялся на борт самолета.

Солнце уже садилось, когда мы приземлились в Пху-Кате. Это была главная авиабаза США, которую возводили под защитой «Тигриной дивизии» южнокорейского правительства. Вьетконг мешал стройке изо всех сил, подбрасывая мины-ловушки или расстреливая строителей из снайперских засад. Здесь погибли много американских солдат. Нынче, как это случилось почти со всем нашим военным наследством, это просто большой гражданский аэропорт, один из самых красивых в стране, а в те годы там базировалось 37-е тактическое авиакрыло.

Пху-Кат расположен в семнадцати милях северо-западнее Куинёна, где стояла на якоре моя «Дрейк Виктори» и куда мне кровь из носу нужно было попасть – не важно, справился я со своим делом или нет. Было уже не видно ни зги, когда я зашагал к шоссе.

– Куда это вы, черт побери? – крикнул мне офицер, который наблюдал за разгрузкой самолета.

– В Куинён, а что?

– В Куинён?! Да вы совсем рехнулись, ночь на дворе! Идите в казарму, там вам дадут койку.

Я так и сделал, но уснуть все равно не смог. Я давно пропустил все сроки своего увольнения. Скоро будет среда, а я ведь обещал капитану быть на борту в понедельник. А если корабль уйдет без меня?! Черт с ним, со сном, я решил пойти ночью. У самых ворот авиабазы меня подобрал еще один грузовик из «Ханджинских перевозок», но высадил у развилки, не проехав и мили: нам надо было в разные стороны. Я спрыгнул из кабины и пошел пешком, надеясь, что меня рано или поздно нагонит еще какая-нибудь попутка.

Еще около мили я шлепал по грязи, посреди леса. Темень стояла хоть глаз выколи, если не считать скудного лунного света – в небе висел узкий серп месяца. И ни одной машины – ни джипа, ни грузовика. Кто-то ухал в зарослях так, что я каждый раз буквально подпрыгивал. Еще через полмили мне попался первый человек, мальчик лет пяти. Он играл с мячом прямо посреди дороги, бросая его и ловя, когда тот подпрыгивал. Он был совершенно один, и я, пытаясь выглядеть дружелюбно, сказал ему:

– Син чао! Привет!

Он мне не ответил. Он просто стоял там и не сводил с меня глаз.

Вдруг я услышал чей-то тревожный крик и затем быструю скороговорку на вьетнамском. На дорогу выскочила женщина, похоже, его мать. Она бросила на меня короткий взгляд, подхватила ребенка и побежала куда-то, где можно было разглядеть очертания маленькой хижины. Мне уже никогда не забыть той гримасы ужаса, что на минуту исказила ее лицо. И того, что именно я был тому причиной.

Тот офицер на аэродроме ничего не сказал мне о расстояниях – он просто волновался, не попаду ли я в беду. Я решил, что зашел слишком далеко. Может быть, я уже шагаю по вьетконговской земле, поди пойми. Я не знал, что мне делать: продолжить этот идиотизм и топать вперед или повернуть назад, что уже тоже казалось мне не особо хорошей идеей. Слава богу, в эту минуту откуда ни возьмись на дороге появился БМП. Он двигался мне навстречу, пустой, не считая шофера-корейца, все из тех же «Ханджинских перевозок». Да уж, яйца у этих ребят стальные!

По-английски шофер не говорил, и я попробовал на нем свой японский. Так или иначе, что-то из моей тарабарщины он понял. Наконец я спросил:

– Пху-Кат?

– Дайдзёбу! – ответил он. По-японски это все равно что наше окей.

– Аригато! Спасибо!

Парень ехал куда-то еще, но сделал крюк, подбросив меня обратно, до ворот авиабазы, – еще один случай человеческой отзывчивости корейцев, да и других встреченных мной незнакомцев, которые помогли мне в путешествии.

Часовой у ворот спросил меня:

– Вы еще, вашу мать, откуда?

– А вы меня уже забыли? Я же был тут недавно. Пытался вот добраться до Куинёна на своих двоих.

– Вы вообще в своем уме?! Ночью шоссе так и кишит «чарли»!

Так тут называли Вьетконг – по аббревиатуре VC, «Виктор-Чарли».

В казарме я спал урывками и с первыми лучами солнца был на ногах.

Из авиабазы отправлялся конвой, прямо в Куинён, и я договорился с кем-то из водителей. При свете дня я еще раз посмотрел на дорогу, по которой шел ночью, и признал, что тот часовой был прав. Нужно было и впрямь рехнуться, чтобы так рисковать. Тут были сотни мест для засады: маленькие деревянные мосты, укрытия из мешков с песком и все прочее, чего я не заметил впотьмах. Попадись я только в руки вьетконговцев живым, я бы проторчал следующие пять лет у них в каком-нибудь лагере в джунглях. Или хуже. Я потом видел наших военнопленных, когда они выходили из самолетов в 1973-м, после обмена. Я и правда, прогулялся этой ночью по самому краю.

Куинён бурлил, как всегда. У меня не было ни минутки, чтобы забежать к Томми в казармы и попрощаться, но по дороге я все искал его взглядом на улицах. Напрасно. Конвой наш шел сразу в порт – и это была хорошая новость. А плохая заключалась в том, что моего сухогруза там уже и след простыл.

Я отправился к капитану порта, офицеру береговой охраны США, о котором говорили, что мужик он суровый. И вы скоро поймете почему. Береговая охрана отвечала за безопасность двухтысячемильного вьетнамского побережья. Восемь тысяч моряков на двадцати шести патрульных катерах, пробороздили за эту войну в общей сложности более четырех миллионов морских миль и проинспектировали 280 тысяч судов. Годом ранее эту флотилию усилили пять сторожевых корветов, включая «Вайнону» и «Миннетонку», которые прежде базировались на Гавайях, в Перл-Харборе, и которым предстояло выполнить во Вьетнаме шесть тысяч боевых походов.

Я сказал капитану порта, что служу машинистом на «Дрейк Виктори» и что ушел в увольнение, чтобы увидеться со сводным братом. И вот моего сухогруза больше нет – сушите, как говорится, весла.

Он объяснил, что капитана поставили в известность о возможной атаке и он принял решение ускорить разгрузку и валить отсюда с первым приливом. Обычно такая работа занимает дней шесть, но на «Дрейк Виктори» управились шустрее. Теперь они держат курс домой, в США, со стоянкой в Маниле, на Филиппинах. Что до меня, то капитан предупредил портовое начальство, что один из матросов не вернулся из увольнения.

– Но я-то как раз вернулся!

– Полагаете, целый корабль обязан торчать в гавани и ждать персонально вас? – сухо возразил он мне.

Да, худшее, что может случиться с моряком, – это отстать от своего корабля. Особенно во время войны.

Меня, понятно, здорово угнетало, что я так и не успел повстречаться со всеми ребятами из списка, и особенно с моим лучшим другом Бобби Паппасом, который вроде как был сейчас где-то на юго-западе, на базе в Лонг-Бинь, в 375 милях отсюда. Но торговые корабли не возвращаются за своими отставшими матросами, так что придется мне забыть обо всем и как-то догонять «Дрейк Виктори» самому.

– Ладно, посмотрим, – сказал капитан порта. – Может, вы и ухитритесь их перехватить. Я позвоню в Сайгон, чтобы они выдали вам разрешение вылететь туда и уже там получить визу на выезд из страны.

Как-то чересчур сложно.

– Почему нельзя поехать в Сайгон прямо сейчас?

– Потому что никто шляется по Вьетнаму без разрешений! – рявкнул он.

Эх, знал бы он, сколько раз я уже нарушил это правило…

– Слушайте, – рискнул я, – а давайте-ка я отправлюсь в наше посольство в Сайгоне сам и попробую ускорить это дело? Если капитан не стал ждать меня здесь, вряд ли он будет делать это на Филиппинах.

– Сколько раз повторять! Вы не можете просто взять и поехать в Сайгон, когда вам заблагорассудится! Когда выкинете эти фантазии из головы, отдайте эту бумагу дежурному офицеру в казармах, и вам предоставят койку.

С этими словами он выдал мне предписание. Я поблагодарил его от всей души, но ринулся, конечно, вовсе не в казармы, а на базу военной полиции, на поиски Томми Коллинза. И мне повезло: он как раз вернулся с дежурства.

– Ба, кого я вижу! – сказал он.

– Ага, и я рад встрече. Жаль, не могу отпраздновать. Я отстал от корабля.

– Иди ты?!

– Серьезно. И мне сейчас кровь из носу нужно успеть в Сайгон, чтобы найти там какой-нибудь рейс до Манилы.

– Понятно. Чем я могу помочь?

– Да чем тут поможешь, чувак… Я просто забежал сказать «пока-пока». Это мой косяк, и исправлять его придется самому. Я забрался слишком далеко на север.

– Как там наши? Как Рикки?

– С ним все в норме. Правда, при мне там была небольшая перестрелка. Зато по пути я нашел нашего Кевина Маклуна. Они там оба примерно в одной заднице.

– Да уж, как говорится, одним выстрелом двух зайцев… Единственное, стрельбы хотелось бы поменьше. Ей-богу, носиться под пулями, особенно в этом твоем наряде, Чики… – он сочувственно покачал головой и засмеялся. – Кстати, хочешь, организую постирушку, пока ты здесь? Да тебе и самому бы не мешало помыться как следует.

Он был прав, я уже явно созрел для хорошей санитарной обработки. Но времени на это не оставалось.

– Некогда, я пулей на аэродром, Томми! Мы с тобой, Бобби и Джоуи еще поднимем стаканы за мир – там, дома. Оглянуться не успеешь!

Мы пожали друг другу руки и обнялись. На прощание я еще разок напомнил, чтобы он почаще писал матери, и побежал.

Я добрался до того самого аэродрома, откуда вылетал на север еще пару дней назад. Спасибо тому техасцу, который взял меня на борт! Может, и сейчас я найду кого-нибудь столь же добросердечного, кто подбросит меня на юг?

Взлетные полосы были гораздо оживленнее сегодня, чем в прошлый раз. Теперь тут было не протолкнуться от «Хьюи», «Чинуков» и разных самолетов. Наверняка какой-то из них вылетает в Сайгон! Чем черт не шутит? Я приметил какого-то летчика, который ходил туда-сюда с бумагами, и спросил:

– Не знаете, нет ближайшего рейса на юг? Мне очень нужно в столицу, в посольство!

Зря я упомянул посольство, брови у этого парня сразу поползли вверх.

– Могу я взглянуть на ваши документы, сэр?

Вокруг нас собралось уже несколько человек.

– У меня их нет.

Тот техасец из 1-й кавалерийской располагал собственным бортом и был сам себе хозяин. А с этим офицером я вернулся в страну бюрократов.

– Я моряк торгового флота, – добавил я.

Его подозрительность можно было понять, хотя в прибрежных городах во время войны кто только не шатается: военные моряки, южновьетнамцы, корейцы, австралийцы, гражданские техники, французские колоны и даже бизнесмены из Европы. Но какого лешего матросу торгового флота, грязному и оборванному, как бродяга, понадобилось на военном аэродроме?

– Что-то я не вижу здесь вашего корабля, сэр.

– Правильно. Вот я как раз и хочу на него вернуться!

– Ну, на самолет-то без бумаг я вас все равно не пущу.

Я уже хотел заорать на него, но взял себя в руки, сделал глубокий вдох и осмотрелся вокруг. На другом конце взлетной полосы виднелась еще одна штабная палатка, вокруг которой была своя суета. Люди входили и выходили, и среди них было много пилотов в оранжевых жилетах. Я отыскал уоррент-офицера с эмблемой ВВС на рукаве, у которого в руках был перечень пассажиров или что-то в таком роде. Если вам нужен кто-нибудь, кто что-то решает, ищите парня со списками. Со своей седой шевелюрой, он выглядел так, словно прошел огонь, воду и медные трубы. Я задал ему тот же вопрос: нет ли борта на Сайгон?

Он посмотрел на меня несколько обескураженно:

– Ну, допустим, есть. А кто спрашивает?

– Я моряк торгового флота. Мой сухогруз в Сайгоне, а я застрял здесь, в увольнении, искал сводного брата. Мне нужно вернуться, чтобы успеть на борт, пока корабль еще в порту.

– Что еще за хрень ты мне тут рассказываешь? Шутишь, что ли?!

Я подумал, что мои выдумки лежат не так уж далеко от правды.

– Нет, сэр. Так оно и сесть.

– И где ты искал своего брата? На болотах? Посмотри на себя!

Что верно, то верно. Приятного впечатления я не производил.

– Ладно, черт с тобой, – сказал он. – Дай мне минуту.

И скрылся в палатке. Его не было довольно долго, но я терпеливо ждал. Наконец он вернулся. Думаю, я сумел его разжалобить, потому что он отвел меня в сторонку и тихо спросил:

– Видишь тот самолет?

Это был царственно лоснящийся на солнце роскошный двухмоторный «Бичкрафт Дюк» – одна из тех игрушек, что покупают себе богачи.

– Ага. Обалдеть!

– Это как раз мой, – продолжил он так же негромко. – Короче, жди здесь, пока я не поднимусь на борт. Когда я вот так махну рукой – не говоря ни слова, мчись к трапу и лезь в салон. Сядь где-нибудь в уголке и сиди тихо, как мышь. Ни с кем из пассажиров не говори. Понятно?

– Ясное дело. Спасибо, мужик!

Экипаж поднялся на борт, а за ним группа каких-то гражданских, самого важного вида. Последним по трапу взошел командир экипажа, пилот, с которым я говорил. Он повернулся, чтобы подать мне сигнал. Я нырнул в салон, выбрал самое скромное местечко, пристегнул ремень и затих. Он задраил дверь и запустил двигатели. Спас мою задницу, что и говорить! Полет займет от силы час, а пешком или автостопом я добирался бы до Сайгона полдня. И шансы догнать «Дрейк Виктори» были бы никакие.

Некоторое время мы летели вдоль камбоджийской границы, и я думал, не прячутся ли там сейчас внизу вьетконговцы, среди этих холмов, укрытых лесным одеялом. Они напоминали мне родные края, горы Катскилл[56] в Нью-Йорке. В своей ностальгической полудреме я едва не проворонил момент, когда мой спаситель передал штурвал второму пилоту, чтобы обойти салон и перекинуться двумя-тремя словами с пассажирами, которые оказались какими-то попами. Затем он направился ко мне, наклонился над креслом и сказал вполголоса:

– Не служи я сам в торговом флоте во Вторую мировую, приятель, послал бы тебя на три буквы, и дело с концом.

– Мужик, спасибо, правда!

– И вот что… Когда прилетим в Сайгон, будь добр, сделай мне встречное одолжение.

– Все, что смогу!

– Сходи в душ.

В Сайгоне я еще раз поблагодарил пилота, но отправился не в баню, а в американское консульство – на первой же армейской попутке через весь этот шумный, густонаселенный город, в котором тогда жили почти два миллиона человек. Время поджимало.

Сайгон – место не менее оживленное, чем Манхэттен. Улица Тчу-До, или проспект Независимости, – та же Таймс-Сквер, разве что вместо желтых такси проезжая часть кишит велосипедами и мопедами, на которых кто только не путешествует: солдаты с винтовками, матери с младенцами и прочий люд с самым диковинным скарбом, прикрученным к рулю, – лестницами, цыплятами в клетках, крабовыми ловушками и громадными корзинами овощей. По дороге наткнешься то на старуху с коричневыми от бетеля зубами, то на буддийских монахов в шафрановых рясах, торопящихся в пагоды, то на мясника, который занял полтротуара, разложив свой товар на циновке и отмахиваясь от бродячих собак. Уличные торговцы тут продают все на свете, от певчих птиц до гробов. Мы проехали мимо восхитительного храма, украшенного ладьями-драконами и другими символами мореходства. Должно быть, он был посвящен какой-то древней морской богине. Хотел бы я заглянуть внутрь!

Посольство Соединенных Штатов вместе с консульством размещалось в новом здании, построенном на пальмовом бульваре Тонг-Нху, по соседству с французским и британским. Старое здание снесли три года назад, после атаки с применением набитой взрывчаткой машины. Тогда погибли 23 человека, включая совсем молодую женщину из ЦРУ. А теперь тут высится современная шестиэтажка, похожая на неприступную крепость, разве что рва не хватает.

Оказавшись внутри, я изрядно побродил между столами, пока не нашел чиновника, который мог мне помочь. Мало того, оказалось, что у него на руках была уже целая папка с делом о пропавшем моряке. Наш капитан уведомлял береговую охрану в Куинёне, что меня все еще ждут на борту, если, конечно, я успею их нагнать. Ура! Но этот бюрократ моего оптимизма не разделял. Про себя я уже успел назвать его Хеллером, в честь автора «Уловки 22»[57], романа, в котором как раз и показан весь абсурд войны и армейской канцелярщины.

– Паспорт, пожалуйста!

– Но у меня только моряцкая карточка. А паспорта и не было никогда. Я как-то до сих пор обходился, а я ведь наш шарик раза три обошел, не меньше.

– Это очень мило, мистер Донохью, но сейчас-то мы с вами во Вьетнаме и вокруг кипит война – на тот случай, если вы не заметили. Чтобы покинуть страну, вам нужна выездная виза, а чтобы получить выездную визу, вам нужен паспорт.

– Эй, секундочку! В каком смысле выездная виза? Я думал, большинство стран требуют, наоборот, въездную визу. Вьетнамцы что, боятся, что без визы все отсюда разбегутся к чертовой матери, что ли?

– Мы здесь гости, мистер Донохью, и не вправе задавать вопросы. Короче говоря, вон за той дверью вам оформят паспорт.

– А, отлично! Спасибо!

– Но не сегодня. И даже не завтра. Может, даже вообще не на этой неделе. Сейчас вам нужно сделать фото и заполнить заявление по форме. Затем ваши документы поступят в обработку и пройдут проверку. И только когда – и если – вы получите на руки свой паспорт, мы поможем вам приступить к получению выездной визы.

– Но вы сами только что сказали, что мой капитан ждет меня на корабле, если я успею его догнать. Как, черт побери, я должен это сделать, просиживая здесь штаны и заполняя какие-то формы?!

– Прошу прощения, дружище, но этот процесс занимает какое-то время, – ответил мой Хеллер. – Мы тут немного заняты.

Впрочем, у него в душе нашлось немного места и для жалости.

– Как у вас с деньгами?

Я вытащил из кармана свои вьетнамские пиастры и пересчитал их.

– На наши что-то около пятерки баксов.

– Подождите минутку, – сказал он и заполнил очередную справку. Затем порылся среди бумаг на столе и извлек откуда-то визитную карточку.

– Вот, свяжитесь с этим человеком. Это агент тех судоходных компаний, которые исполняют военные заказы. Вручите ему этот документ. Консульство США подтверждает вашу личность и историю, как бы нелепо она ни звучала. Вам нужны средства на еду, крышу над головой и какие-то еще повседневные расходы. У нас тут тоже, знаете ли, не приют для моряков-потеряшек.

– Ну хоть примерно скажите, сколько времени на все это уйдет!

– Сколько надо, – отрезал он.

Я глубоко вздохнул и взял эту визитку. Судя по ней, судовой агент был каким-то французом. Затем мне пришлось еще битый час просидеть за дверью, на которую мне указали, в ожидании фотографа. К этому времени у меня уже отросла борода, да и выглядел я отнюдь не улыбчиво. Хорошо будет, если я сам себя узнаю на снимке. Затем я отправился домой к французу. Судя по зданию, посредничество в международных поставках для армии США дает отличный доход. Роскошный особняк с парадным крыльцом на набережную. Внутри – куча слуг и вышколенный личный секретарь-вьетнамец по имени мистер Мин, который общался с боссом исключительно по-французски. Сам агент был худощавый осанистый джентльмен пенсионных уже лет.

Кресла мне не предложили. Так что я просто стоял поодаль и мялся, пока он читал справку из консульства, щурясь на нее сквозь очки.

– Ждите здесь! – пролаял он и вышел, шаркая, в увешанное люстрами фойе, за которым, сквозь резные двери, виднелась домашняя библиотека. Назад дедушка вернулся с наличными – примерно сорок долларов. Более-менее хватит на три горячих обеда и ночлег, если не шиковать. Все, что от меня требовалось, – это приходить сюда за очередными суточными, которые полагались мне как члену экипажа торгового судна, вынужденному ждать в зарубежном порту. И я буду получать их, пока все не уладится, – требование железное и касается всех судоходных компаний. Вот вам одна из причин, почему я всю жизнь состоял в профсоюзе, который бьется за наши матросские права, даже если случай выбрасывает нас на берег. Никто не оставит тебя в беде! И спасибо за это надо сказать в первую очередь Большому Джо Каррану, о котором я писал. Господи, благослови морской профсоюз!

Что ж, по крайней мере хоть какой-то просвет во всей этой безнадеге.

Вскоре я убедился, что жизнь в Сайгоне – не из дешевых. Я, однако, нашел корейский отель, номер в котором обходился примерно в четверть того, что обычно платят американцы. Это сэкономило бы мне некоторую сумму на пару приличных ужинов с пивом. Отель этот стоял в квартале Тёлон, который был чем-то вроде сайгонского Чайна-тауна: там проживали около полумиллиона этнических китайцев. Жаль, что к тому времени власти закрыли «Тёлон Гран Монд», одно из крупнейших казино в Юго-Восточной Азии, – вероятно, потому что его контролировали банды речных пиратов. Может, пираты пожадничали и отрезали столичным чиновникам недостаточно большой кусок пирога? Но в переулках все еще прятались игорные заведения поскромнее – вроде «Ло Тьен» («Счастливое небо») или «Хай Тьен» («Морское небо»). Поговаривали, что в них захаживают даже генералы, чтобы сыграть партию в блэкджек.

Я пошел в этот отель и сказал пожилому человеку у стойки:

– Как поживаете, сэр?

Я обратился к нему на простеньком японском, который, как вы помните, выучил в морской пехоте. Большинство корейцев в возрасте говорит на нем, потому что Корея с 1910 года и до конца Второй мировой была аннексирована Японией и японцы запрещали им общаться на родном языке.

– Генки-дес, аригато! – сказал он. – Спасибо, хорошо!

Цены меня вполне устраивали. Мне ведь не требовался теннисный корт и спа-салон, так что я зарегистрировался. Первое, что я сделал, когда бросил сумку в номере, – это выполнил, наконец, свое обещание тому пилоту и принял хороший душ. Смены белья у меня не было, так что я просто постирал то, что было на мне, хорошенько выжал и развесил его сушиться на солнце. Каждый день я начинал с визита к французскому агенту, получал свои наличные, а затем шел в консульство – проведать моего нового приятеля Хеллера. Как там мой паспорт? Так прошло дня четыре, а «Дрейк Виктори» уплывала все дальше и дальше. Я умолял его:

– Послушайте, я был в трех кругосветках, и мне ни разу не понадобился паспорт! Я пять месяцев проторчал в морпехах на Филиппинах, на Субик Бэй! Я знаю эти места как свои пять пальцев! Почему вы не хотите просто воткнуть меня в какой-нибудь военный самолет до авиабазы Кларк на острове Лусон? А оттуда уж я до Манилы сам доберусь, не переживайте! Вы же так и так каждый божий день туда летаете, таскаете парней оттуда сюда и обратно!

Напрасно. Хеллер просто не хотел подходить к этому делу творчески.

Наконец, мой паспорт был готов. Пустая книжечка, в то же время полная обещаний, проштампованная 26 января 1968 года, ровно неделю спустя после того, как я сюда явился. И с фото, с которого смотрит какой-то угрюмый тип.

Но недолго я радовался, ибо Хеллер напомнил мне, что это еще полдела. Теперь мне следовало отнести мой паспорт во вьетнамский Госдепартамент и заявиться там на получение выездной визы. И это обойдется в кругленькую сумму. Хеллер сказал, что вьетнамского чиновника, который за это отвечает, придется подмазать. Обычно он берет 9000 пиастров за решение, то есть около 900 баксов.

– Вы же знаете, что все мои суточные – это 40 долларов! Где я, мать вашу, возьму эти девять сотен?!

– Не волнуйтесь, – успокоил меня Хеллер. – Мы их вам одолжим.

Ему явно не впервой было решать такие вопросы. Я подписал «заем».

Тогда Хеллер достал из ящика стола металлическую коробку, в которой были деньги, отсчитал сколько нужно и запечатал их в конверт. Но мне его не дал. Он кликнул какого-то молодого клерка, вручил ему деньги и велел пойти со мной.

В южновьетнамском Госдепе нам пришлось отстоять очередь, которая тянулась, петляя от окошка к окошку, через все здание. Ей богу, я чувствовал себя героем «Касабланки»[58] – вроде тех, кому приходилось целыми днями ждать, ждать и ждать разрешения на выезд из вишистского Марокко, чтобы убежать от нацистов. Мне, конечно, было легче, чем им: со мной был парень из нашего консульства. Но даже с его помощью хождение по кабинетам и заполнение бумаг заняло больше двух часов. Наконец мы остались с глазу на глаз с тем чинушей, которого надо было «подмазать».

Парень из консульства провернул все сам, мне даже к конверту не дали прикоснуться. Не думаю, что он или Хеллер были в доле – просто они боялись доверить мне такую сумму. Но все же сама мысль о том, что мое правительство попустительствует вьетнамской коррупции во время войны, заставила меня хорошенько задуматься о налогоплательщиках там, дома, которые фактически и выложили эти 900 долларов, чтобы Дядя Сэм мог смазать для меня нужные шестеренки.

Я сунул этому чиновнику мой новенький паспорт, которой, к некоторой моей обиде, его почти не заинтересовал. Зато деньги он пересчитал тщательно. Вообразите себе это! Сидит себе вьетнамский взяточник и шелестит купюрами на глазах у консульского сотрудника США. Потом он сделал какую-то метку в моем заявлении и заявил:

– Мы уведомим ваше Консульство, когда ваша виза будет готова.

Видали? За девять-то сотен он мог бы, пожалуй, пошевелить задницей и организовать все это здесь и сейчас! Но нет, сиди и жди теперь. А мой сухогруз тем временем уже где-то посреди Тихого океана, на полпути к США.

Нужно было поискать какую-то работу. Я уже пожил здесь и худо-бедно разобрался, как сократить расходы, но поди разбери, сколько это продлится, а 40 долларов в сутки – не та сумма, которая внушает уверенность. Я узнал, что в консульстве работы нет. Но я умел смешивать напитки и поэтому решил походить по вьетнамским забегаловкам и поспрашивать у управляющих, не нужен ли кому бармен. По каким-то причинам их это веселило. Все до единого только и делали, что хохотали надо мной, и переубедить их было невозможно.

Тем временем я задумался над своим списком. Там ведь были парни, до которых я пока не добрался. Например Ричард Рейнольдс, младший лейтенант в морской пехоте. Или Джои Макфадден, что позже, в 1974-м, сломает ногу, упав с двадцатифутовой вышки на стадионе Шей, в Квинсе, где он обслуживал электронное табло. Его тогда нашел стонущим сам Таг Макгро[59]. Старину Джои я никак не мог пропустить. Бобби Паппас тоже был где-то тут, на большой оружейной базе в Лонг-Бинь. К нему с пятьюдесятью тысячами других парней на это Рождество приезжали в гости Боб Хоуп[60], Барбара МакНейр[61] и Рэкел Уэлш[62]. Думаю, со стороны правительства не очень-то честно было призывать Бобби, женатого парня с ребенком, который до того уже отслужил свое в инженерных войсках. Другие на его месте, может, и отболтались бы, но он не стал – и пошел во Вьетнам. Я очень хотел навестить его и передать привет от наших. Но мне вменялось в обязанность ежедневно регистрироваться в консульстве, так что я не мог сдвинуться с места.

Бродя по Сайгону в поисках работы, я познакомился с его пестрыми красками. Когда я служил в Японии, там тоже все выглядело экзотическим, но несло на себе печать цивилизации. Однако пестрота Сайгона военного времени была хаотичной, свойственной больше третьему миру. Шумели уличные рынки, где вы могли купить все на свете – от шелковых платьев до прессованной утки по-руански, – и тут же висели рядами клетки с диковинными лесными птицами. Французы за сто лет своего незваного владычества, от Наполеона III в 1858-м и до последнего эвакуированного легионера в 1956-м, успели застроить город в колониальном стиле. Дома, особняки и церкви в белой штукатурке прятались под пальмовыми колоннадами. Кусочек Парижа, погруженный в тропики.

В память о Париже был возведен и «Дворец Континенталь», напоминающий изысканный свадебный торт, которым нынче, говорят, владеет сын какого-то корсиканского мафиози. Я пару раз заходил туда, чтобы опрокинуть стаканчик и поглазеть на номер, где Грэм Грин писал своего «Тихого американца». Но мой оборванный вид, конечно, собирал сердитые взгляды. Смотрелся я даже намного хуже американских журналистов, зависавших в местном баре. В «Континентале» жили, в основном, респектабельные колоны и разные шишки, слетевшиеся во Вьетнам поживиться на военных заказах. Пришлось мне поискать место попроще.

Вот «Каравелла» оказалась как раз по мне. Это был австралийский отель, и охранялся он австралийскими морпехами, потому что «осси»[63] разместили там свое посольство. Австралия была нашим союзником, держа во Вьетнаме 7500 солдат на постоянной основе и пропустив через эту войну в общем и целом около 60 тысяч человек. Служили здесь и три с половиной тысячи новозеландцев.

В «Каравелле» предпочитали проводить время все наши американские кузены: австралийцы, новозеландцы, канадцы, ирландцы и британцы – короче, люди, способные найти веселое местечко даже посреди преисподней. С крыши отеля открывался отличный вид, и там тоже был бар, где любили собираться журналисты, освещавшие ход войны. В «Каравелле» в 1965-м жил и работал Морли Сейфер[64], иностранный корреспондент Си-Би-Эс[65]. Именно он сделал репортаж о морских пехотинцах, которым приказали сжечь деревушку Кам-Нье. Репортаж вышел в «Вечерних новостях» с Уолтером Кронкайтом[66]. Рассказывают, утром президент Джонсон позвонил главе Си-Би-Эс Фрэнку Стэнтону[67] и заявил ему: «Вы, ребята, вчера нагадили на американский флаг!» Затем он распорядился начать расследование, чтобы установить, не связан ли Сейфер с коммунистами. Когда ему доложили, что тот никакой не коммунист, а всего лишь канадец, Джонсон якобы буркнул: «Ну вот! Я так и чувствовал, что с этим парнем что-то не в порядке!»

Опасаясь террористов, большинство сайгонских гостиниц предпочитали держать питейные заведения на крышах, но бар в «Каравелле» был лучшим! Я полюбил это место – с его толпами журналистов и беженцев изо всех уголков страны, с его дымящимися косяками и пивом и бесконечным потоком историй.

Наконец наступил день, когда клерк в консульстве, пробежав пальцем по списку, сказал:

– Донохью, Джон? Да, ваша выездная виза готова.

– Хвала Господу!

– Это хорошие новости…

– Что значит «хорошие новости»? А какие тогда плохие?

– Ну, ваш корабль ушел из Манилы.

– Какой сюрприз! – не сдержал я сарказма. – Кто бы мог подумать!

Однако, продолжил клерк, есть другой корабль, который сейчас там же, и его капитан согласен взять меня на борт. Есть и утренний рейс в Манилу с авиабазы Таншоннят[68] – в среду, 31 января 1968. То есть завтра.

– Если у вас намечена вечеринка, то пейте поменьше, – предупредил он меня. – Утром на дорогах будут пробки. Сегодня ведь Новый год по китайскому лунному календарю, если вы не в курсе.

О, еще бы я был не в курсе! В «Каравелле» всю неделю только об этом и говорили. По-вьетнамски этот праздник называется Тет и отмечается намного шире, чем у нас. Местные жители возвращаются в свои деревни, встречаются с родственниками и поминают предков. Среди журналистов ходил слух, что Хо Ши Мин и генерал Зяп обратились к Джонсону с просьбой о перемирии на эти недели, и президент дал согласие. Якобы он уже приказал прекратить бомбардировки Севера.

Я поблагодарил клерка и поспешил в южновьетнамский Госдеп за визой.

– Донохью! – окликнул он меня.

– А?

– С Новым годом, мужик!

Что ж, у меня был паспорт, и в нем наконец красовалась виза. Я почувствовал, что впервые за долгое время дела приходят в порядок, и отправился на улицу Тчу-До, чтобы это отпраздновать. Заприметив бар, где раньше вроде не был, я заглянул внутрь через витрину, чтобы решить, хочу ли я туда. И что я вижу? Там, на табурете у стойки, словно в старые добрые времена, сидит Джонни Джексон (назовем его так) – моряк, с которым я плавал раньше. Вот с кем я всегда обожал тусоваться! Он знал, наверное, каждое злачное местечко в каждом порту. Он был постарше меня, а значит, и повидал больше.

Я вошел в заведение и хлопнул его по плечу:

– Ваше удостоверение, матрос!

Джонни полез было в карман, но затем обернулся и уставился на меня, выкатив глаза.

– Чики?! – рассмеялся он и покачал головой.

– Джонни! Как ты, мужик?

– Ты откуда, Чики? С какой посудины?

– Ни с какой, я на приколе.

– На приколе в Сайгоне?!

– Ну, это длинная история, а мне бы сейчас горло смочить.

Мы просидели с ним пару часов, травя байки. Джонни теперь служил на «Лаймоне», корабле-рефрижераторе, который таскал замороженные припасы для армии. Все, от черники до стейков.

– Эй, Джонни, – сказал я, – а может, махнем сейчас к тебе? Нанесем визит вежливости, так сказать.

Белоснежное судно, спущенное со стапелей в 1945-м, под самый конец войны, нависало над флотилией речных сампанов[69], как айсберг. Во время долгого пути через Тихий океан «Лаймон» бережно хранил во льду семь тысяч тонн продуктов. Это был один из кораблей Великого белого флота «Юнайтед Фрут Компани». В мирное время он доставлял в Штаты бананы из Центральной Америки, а теперь был зафрахтован ВМФ США в качестве корабля Службы морского снабжения.

Вьетнамская служба безопасности пропустила меня на пирс, а патруль военной полиции разрешил подняться с Джонни на борт, после того как я показал им свою моряцкую карточку. Гостеприимный Джонни отвел меня в трюм, к холодильникам, и распахнул один. Там было все, что только можно себе вообразить: лобстеры, гамбургеры, мороженое. Понятия не имею, для кого это изобилие предназначалось, – надеюсь лишь, что не исключительно для офицеров. Затем он пригласил меня на шикарный ужин, приготовленный из деликатесов, что перевозил «Лаймон». За столом собрались и другие моряки, которые по-братски посочувствовали моим приключениям. Наскоро пустив шляпу по кругу, они собрали мне сотню долларов наличными и поделились свежей одеждой, хотя, положа руку на сердце, мне бы и этих лобстеров с пивом хватило за глаза. Но мы с ними были в одном профсоюзе. Такое не забудешь!

Джонни отвел меня в сторонку и сказал:

– Глянь-ка на небо, приятель.

– А что там? Южный Крест? – спросил я, имея в виду созвездие, которое с незапамятных времен любой моряк искал на небе как благой знак.

– Нет, мужик, Луна! Там вон, смотри! – указал он.

– Да это же просто месяц! И тот еле видно.

– Именно. А завтра и его не будет. Знаешь, что это значит здесь, в Наме?

– Нет.

– Это же китайский Сочельник! Ну, как у нас дома, в Чайна-тауне. Они считают новый год с молодого месяца и в такие ночи возносят молитвы своим прапрадедам и прапрабабкам, загадывают желания. Называется Тет. Они объявили перемирие, чувак! Время для хорошей вечеринки! Слушай, – продолжил он, – у меня тут есть подружка, с которой я вижусь каждый раз, как захожу в Сайгон. У нее небольшой танцклуб на юге. Я сейчас к ней, давай со мной! Местечко – огонь! Я поспрашиваю парней, кто-нибудь наверняка одолжит тебе вечерний прикид.

Я, конечно, боялся прозевать утренний рейс, но сытный ужин и лишние деньги в кармане здорово меня приободрили. Я подумал, что успею оттянуться без особых проблем, и махнул рукой:

– Почему нет? Я тоже не прочь загадать пару желаний!

Мы наняли двух ребят на мотороллерах, чтобы те отвезли нас в танцклуб ниже по реке. Это оказался домик, построенный на сваях над водой, – наполовину из дерева, наполовину из бамбука. Тростниковую крышу подсвечивали праздничные гирлянды. Неожиданно, но внутри крутили пластинку «Ширэлс»[70], так что до нас долетала мелодия «Солдатик мой»[71]. Увидев нас, подружка Джонни выскочила наружу и бросилась ему на шею. Джонни удивил меня, защебетав с ней по-французски. Они обменялись какими-то пустяшными нежностями, затем она перешла на ломаный английский:

– Ты привезти мне американские пластинки, Джонни?

– Конечно, детка. Самые свежие!

Джонни преподнес ей стопку виниловых «сорокапяток» и опять, обняв за талию, принялся шептать ей что-то на ухо. Она хихикала.

Настоящего музыкального автомата тут не было, зато стоял переносной проигрыватель в футляре бирюзового цвета. Хозяйка перетасовала стопку пластинок и взвизгнула от радости, когда наткнулась на «Соул мэн» от «Сэм-энд-Дейв»[72]. Джимми с подружкой, как и почти все здешние дамы, пустились в пляс, а я направился к стойке, где сидели несколько парней, и заказал себе пиво. Отсюда можно было вдоволь полюбоваться барышнями в их цветных шелковых аозай. Это такие легкие женские рубахи с длинным разрезом сбоку, которые носятся поверх брюк. У нас дома на девушек, которые осмеливались надеть брюки, до сих пор смотрели косо, не допускали их к занятиям в школе, строго запрещали такое в армии и не приветствовали в офисах. А здесь это привычный женский наряд, полуплатье. Я как-то спросил об аозай мистера Мина, секретаря того судового агента, к которому ходил за суточными, и он рассказал мне такую историю:

– Все началось в XVII веке. Один из князей династии Нгуен[73], под властью которой был Юг, повелел, чтобы каждый придворный – женщина или мужчина – носил шелковую рубаху поверх штанов. Аозай. Сам князь был крепкий мужчина, в полном расцвете сил, и имел уже шестнадцать сыновей. Он желал, чтобы его двор отличался от двора его заклятых врагов, князей Чинь[74], которые правили землями на север от Ханоя. Как видите, даже в те времена нашу хрупкую страну раздирали междоусобицы. Там, на севере, и мужчины, и женщины носили рубахи поверх юбок. Князь Нгуен хотел для себя чего-то нового. Кроме того, это подчеркивало статус. В школе нас учили, что французский король Людовик XIV завел похожую моду для собственных придворных. Дамы и кавалеры должны были носить каблуки красного цвета. Это свидетельствовало, что дворяне возвышаются над прочими сословиями и не утруждают себя низкими занятиями – ведь никому не придет в голову месить грязь в поле в подобной обуви. То же самое было и с аозай, потому что на пошив платья уходило много дорогого шелка, который в те времена могли себе позволить лишь аристократы. И они таскали на себе эти груды шелка, не обращая внимания ни на тяжесть, ни на летнюю жару. Они скорее взмокли бы как свиньи, лишь бы не выглядеть бедняками.

Он посмеялся и добавил:

– Но как бы там ни было, если позволите так сказать, я нахожу этот наряд очень чувственным, глядя на стройных женщин – в шелках, струящихся от шеи до лодыжек. У нас есть поговорка: «Аозай все скрывает, но ничего не прячет».

И сегодня, наблюдая за танцующими девушками, я понял, о чем он тогда толковал. Они были еще совсем юными, вряд какой-нибудь стукнуло хотя бы двадцать пять. Они пышно начесывали и взбивали волосы, чтобы походить на певичек из «Супримс»[75], и некоторые казались писаными красавицами – если не замечать легкий оттенок грусти в глазах. Я задавал себе вопрос: где сейчас их отцы и братья? А бойфренды? Не в окопах ли? Я знал, конечно, что они тут ради денег, но все же молодость брала свое, и им, мне кажется, тоже хотелось украсть у войны минутку веселья.

Звонко грянули духовые – вступление к «Респект» Ареты Франклин[76], и ко мне подошла молодая женщина в голубом аозае. Она слегка прихрамывала.

– Купите мне сайгонский чай, сэр?

– Конечно, почему нет? Бармен, сайгонский чай даме, пожалуйста.

Напиток этот, как вы помните, безалкогольный, но она опрокинула его в рот так, словно это был виски-шот. Кто знает, может, в честь Нового года туда и добавили немного спиртного.

– Danse avec moi![77] – воскликнула она, взяв меня за руку.

Я смущенно улыбнулся. Заметив это, она прищурилась и подергала меня за локон на шевелюре:

– Хм-м… Волос длинный, рыжий. Не солдат. Австралиец?

– Не про меня честь.

– Ирландец?

– Предки ирландцы. Я им тоже вроде как поклоняюсь. Я американец, но давно уже не солдат.

– Окей, Рыжий! Танцуй со мной!

Я протянул ей руку, и мы вышли на танцпол, где я продемонстрировал свои самые зажигательные па в бибопе[78]. Она веселилась, повторяя их за мной. Сменили пластинку, и мы услышали демонический баритон Джима Моррисона[79]: «Знаешь, все было б неправдой, знаешь, я был бы лжецом…» Бибоп под такое уже не подходит, так что я притянул мою Леди-в-голубом поближе, и мы принялись покачиваться в медленном ритме.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Тао, – сказала она, – Персиковый Цвет.

– Никогда не видел, как цветет персик.

– Ну, посмотри, – отвела она в сторону полу своего аозая. Длинный шрам тянулся по ее бедру. Поверх него было вытатуирована ветка абрикоса, обвитая нежно-розовыми цветками.

– Какая прелесть! – сказал я, не спрашивая откуда взялся этот шрам, и кто его нанес. Это могла быть наша шрапнель. Или вьетконговская.

– Да, мы считаем цветок персика прекраснейшим на свете. Их приносят на алтари предков вместе с пятью самыми лакомыми фруктами. Особенно на праздник Тет, чтобы наши любимые, которых уже нет с нами, снова могли наслаждаться красотой.

Она помолчала минуту и добавила задумчиво:

– Раньше здесь было много красоты.

Я заглянул в ее карие глаза. И вспомнил одну строчку из поэмы Андре Бретона[80], французского поэта-сюрреалиста, которую я читал в школе и которая отложилась в памяти: «Ее глаза как древо, что под топором, из этих глаз испил бы я в темнице». Мне казалось, я понимал ее. Я ведь и сам не так давно, на наш Новый год, тянул вместе со всеми старинную Auld Lang Syne[81].

– Тет – это ведь Новый год, так?

– Да, – рассеяно ответила она, думая о чем-то своем.

– И который он сейчас? По вашему счету.

– Будет 4847-й. Мы очень древний народ.

– Ого! Наш календарь вдвое короче, а уж Америка-то – и вовсе ребенок по сравнению с вами. На наш Новый год мы пьем шампанское и поем, вспоминая старых друзей и знакомых. А вы?

– А мы вспоминаем наших прадедушек и прабабушек и дарим детям новую одежду и немного денег в красных конвертиках. Красный – это самый новогодний цвет, потому что зверь Ньянь[82], который пожирает детей, боится его больше всего на свете и никогда не подходит близко. Понимаешь, Рыжий, почему я выбрала тебя? Увидев твои волосы, он будет держаться подальше.

– Похоже, он вроде нашего бугимена. Правда, тот пугает детей не только по праздникам. Вы даете друг другу новогодние обеты?

– Запреты? – косо посмотрела она на меня.

– Да нет… Обеты. Обещания, что станете лучше в следующем году, что измените что-то в жизни. Правда, все это забывается ко Дню святого Патрика.

– А-а, это тот день, когда вы все собираетесь и смотрите салюты?

– Нет, на День святого Патрика у нас уличные парады. А фейерверки мы пускаем на День независимости, 4 июля. В честь освобождения страны от британской короны.

– Это как День Взятия Бастилии?

– Вроде того. Только французы свергли собственного короля, а мы тогда дрались с колониальными правителями, британцами.

– Угу… – сказала она, и мы с ней как-то неловко замолчали.

– Скажи-ка, Рыжий, – рискнула она нарушить паузу, – как так получается, что и французы, и вы, американцы, гордитесь своими революциями и тем, как завоевали независимость, но не даете делать то же самое другим людям? Мы тут, во Вьетнаме, тоже деремся за свободу. Мы делаем это с тех времен, когда Иисус еще живым ходил по земле.

На мгновение я засомневался: не вьетконговская ли она Мата Хари? Та красавица-танцовщица, что шпионила в Париже на немцев во время Первой мировой… Впрочем, я все равно не знал никаких секретов, а значит, не мог бы их выболтать, даже если бы захотел.

– Знаешь, – ответил я, – я не думаю, что свобода – это когда ты маршируешь под дудку Москвы или там Пекина.

– Так и они хотят надеть на нас хомут не меньше вашего. Каждый хочет. Мы маленькая страна, а вы все такие большие, такие богатые! Чего вы от нас хотите? Я иногда думаю: может, вы знаете что-то о нашей земле, чего мы сами не знаем? Может, в наших холмах зарыты золото, рубины и бриллианты? Я не въезжаю, что вам от нас надо. Не въезжаю… Так ведь у вас говорят?

Должен признать, в ней проснулась какая-то дерзость. А может быть, это играла та капля спиртного, которую добавили в сайгонский чай… Я хотел было углубиться в теорию домино, сказав, что если в лапы к коммунистам попадет Вьетнам, то за ним последуют Камбоджа, Таиланд, Малайзия и Бирма. А там дело дойдет и до Индии с Австралией. Но почему-то не стал.

– Эй, красавица, все-таки нынче канун Нового года! К черту политику! Скажи лучше, что вы загадываете в полночь.

– Мы просим у богов здоровья, достатка и удачи…

– Мне бы сейчас удача не помешала.

– А если ты не женат, мы говорим тебе: «Chúc mau chóng tìm được người yêu», – продолжила она и захохотала, как ненормальная.

– Ого! Звучит многообещающе. И что это значит?

– Этого я тебе не скажу, – прыснула она.

– Да ладно тебе! Я куплю тебе еще сайгонского чая.

– Окей! Это значит «Найди новую любовь в новом году», – сообщила она, продолжая хихикать.

Затем она взяла меня за руку и отвела к бамбуковым перилам, откуда мы стали любоваться рекой. Месяц своим ярким ногтем взрезал черные воды, а дорога казалась отсюда угольным пятном. Тысячи вишневых фейерверков рассыпались в ночи.

– Тет. Он почти наступил.

– Раз так, – сказал я, – давай праздновать!

Прошло всего ничего времени, и Джонни вышел из комнаты, где уединялся со своей подружкой. Ему пора было на корабль. Мне тоже стоило поторопиться, если я хотел успеть на мой утренний рейс до Манилы, хотя у меня и было в запасе несколько часов. Да, надо закругляться: бармен с помощником уже нетерпеливо посматривают в нашу сторону.

– Эх, – пожалел я их, – вот кто пропустил праздник.

– Ничего они не пропустили, – отозвался Джонни. – Мы с тобой и есть их новогодний подарок. Мы не солдаты. Они знают, что торговые моряки платят долларами, которые на черном рынке стоят в пять-десять раз дороже. Поэтому, кстати, и «чарли» редко нападают на таких, как мы.

Он легко договорился с парнями, чтобы те подбросили нас до Сайгона. Похоже, они и правда были благодарны нам за эту вечеринку. Пришло время прощаться. Я не хотел обещать Тао всякую чушь вроде того, что мы увидимся снова. Может, останься я в стране, у нас что-то и вышло бы – но мне пора было сматывать удочки. Вместо этого я сказал ей:

– Я хочу пожелать тебе здоровья и удачи. И, как в Ирландии говорят, на каждую бурю – по радуге, на каждую слезинку – по улыбке, на каждый вздох – по песне, и ответ – на каждую молитву!

Тао смотрела на меня так, словно давно привыкла к прощаниям.

– Chúc mau chóng tìm được người yêu, – она грустно улыбнулась.

– И тебе!

Мы с Джонни спустились по ветхим ступенькам и запрыгнули на заднее сиденье мотоциклов. Бармен с помощником высадили нас на перекрестке. Отсюда Джонни предстояло идти на пристань, а мне – в квартал Тёлон, сайгонский Чайна-таун.

Джонни действительно сделал со мной то, что вся королевская конница и вся королевская рать не смогли сделать с Шалтаем-Болтаем. Он собрал меня! Вот теперь я был готов по-настоящему отчалить из Вьетнама. Я неловко обнял его на прощанье.

– Увидимся дома, а?

– Точняк, приятель! – ответил он.

И каждый зашагал своей дорогой. Я бросил еще один взгляд на небо. Бледный серп месяца, последний в уходящем году, исчез.

Чем ближе к Сайгону, тем оглушительнее становятся фейерверки. Нгуен Ван Тхьеу[83], нынешний президент Южного Вьетнама, отменил многолетний запрет на них, и накануне уличные рынки буквально ломились от изобилия шутих и петард. Длинными красными гирляндами они свисали вдоль карнизов в ожидании заветного часа и теперь грохотали в ночи целыми оркестрами на миллион разных голосов. Любопытно, задумался я, здешние мальчишки тоже швыряют хлопушки в мусорные баки, как мы в Нью-Йорке, чтобы шуму было побольше?

В вестибюле отеля вокруг стойки были развешаны красные и золотые конверты. Видимо, портье сделал это в надежде на новогодние чаевые. Я хлопнул по звонку, и он явился, протирая глаза, откуда-то из задней комнаты. Жаль было его будить, но я хотел заранее расплатиться по счету и напомнить ему, что он должен отвезти меня в консульство до рассвета, чтобы я успел найти какую-нибудь военную попутку до авиабазы Таншоннят. Он вроде должен был помнить об этом. Я попросил его разбудить меня в пять утра и понадеялся, что мне хватит пары оставшихся часов, чтобы немного выспаться. Сам вылет был в одиннадцать, но рисковать не хотелось.

Я заметил, что пыльный алтарь Будды в углу теперь сверкал как новый и был заботливо украшен фруктами и цветами.

– Тао? – спросил я, показав на персиковые бутоны.

– Тао, – кивнул он удивленно.

У себя в номере я быстро побросал в сумку свои шмотки, благо их было всего ничего. Затем без сил рухнул в кровать. Выяснилось, однако, что я зря беспокоился о будильнике. Эти уличные «бум-бум-бум» ревели так, что сна не было ни в одном глазу – только проворочался битый час на простынях. Сайгонцы обожают свои новогодние фейерверки, чего уж тут говорить!

В какой-то момент что-то так садануло в окно, что стекло разлетелось осколками по всему полу. Я услышал снаружи чей-то крик.

Какого черта?! Если так и дальше пойдет, то в этом новогоднем хаосе пробки будут просто убийственные. Нет, нужно убираться – и чем раньше, тем лучше. Я схватил сумку и бросился по лестнице в вестибюль. На часах было чуть больше четырех. Внизу оказалось пусто. Я встал у стойки и позвал:

– Папа-сан! Папа-сан! Доку ико но?! Ты где там? Мне надо в консульство, и прямо сейчас! Плачу два счетчика!

Портье выскочил откуда-то, пригибаясь у стойки. Он кричал мне что-то по-корейски, и каким-то образом я догадался, что он просит меня быть потише, что в наших обстоятельствах звучало несколько иронично. Затем он решил перейти на французский:

– Beaucoup VC![84]

Что еще за Beaucoup VC? По-французски beaucoup значит «много». Или как мы говорим у нас в Нью-Йорке, когда поднимаем хороший куш в карточной игре: да это целое «буу-куу» баксов! О чем он? По дороге в отель я вообще никого не встретил, не то что VC, то есть вьетконговцев. Может, его напугала та дюжина голосов, что я слышал из окна номера? Я продолжал уговаривать его как мог. Махнув на все рукой, я посулил ему каждый доллар, остававшийся в карманах.

Он был как в лихорадке. Создавалось впечатление, что он сделал бы все на свете, чтобы от меня избавиться, но, наконец, прокричал по-японски, чтобы я шел за ним. Мы выбежали наружу и забрались в его машину. Портье выжал газ, и автомобиль пулей понесся по улицам – на спидометре было миль, наверное, девяносто. Я, конечно, спешил в консульство, но не настолько же! Однако Папа-сан явно был в какой-то панике. Вместо главной дороги он сворачивал в странные переулки, так что я стал опасаться, что мы никуда не попадем. Какого дьявола?! Я посмотрел вверх и по сторонам и никого не увидел. И вдруг до меня дошло. Весь новогодний хмель вылетел из головы. Никого на улицах – ни машин, ни полночных гуляк. Ни даже кошек. Зато над головой рокотали вертолеты.

Портье ударил по тормозам.

Въезд на перекресток с четырех сторон перекрывало заграждение из проволочной спирали. Тут что-то было явно не так, но все же не настолько, чтобы я отказался от своего намерения попасть в консульство.

Папа-сан вырулил было на тротуар, пытаясь объехать препятствие, как вдруг нашу машину окружили копы. Это была Национальная полиция. Люди прозвали этих ребят «белыми мышами» – за их форменные рубашки и отчасти в знак неуважения, которое те заслужили. Около десятка их стояло вокруг нас, тыча автоматами в окна и крича что-то по-вьетнамски.

– Окей! Окей! – заорал я в ответ. – Полегче, парни, без нервов!

Не хватало вдобавок получить пулю от своих же.

У меня оставалось еще с полсотни долларов. Я отсчитал сорок восемь и вручил портье. И добавил на ломаном корейском, который худо-бедно успел выучить:

– Пока, Папа-сан! Спасибо за все. Дальше я сам.

Я понятия не имел, что тут вообще, мать вашу, творится. Но оставался в каком-то нелепом убеждении, что стоит мне так или иначе добраться до консульства, как все проблемы решатся сами собой. Я поймаю попутку на авиабазу и через пару часов уже буду смотреть на все сверху вниз из самолета – счастливый пассажир на пути в Манилу, где его ждет корабль домой. Я просто боялся поглядеть в глаза реальности, чего уж там.

Я вышел из машины и принялся повторять снова и снова:

– Американское посольство! Американское посольство!

И это сработало. Может, местные копы решили, что я там работаю. Но, скорее всего, им было просто некогда со мной возиться. Как бы там ни было, они расступились и пропустили меня. Я пошел вдоль набережной, пока не добрался до отеля «Мажестик». Это было очень красивое, еще французское здание в старом колониальном стиле. С его крыши открывался отличный вид на деревенский пейзаж по ту сторону реки – пестрые заплатки полей и хижины под тростниковыми крышами. Это всегда напоминало мне о родных местах, где тоже есть нечто подобное: густо поросшие лесом утесы Палисейдс в Нью-Джерси, с которых можно любоваться мегаполисом на другом берегу Гудзона.

Но сегодня здесь уже не было никакой идиллии. Вооруженные люди в гражданском сгрудились у отеля, говоря между собой по-английски. Наконец-то я встретил американцев.

– Что здесь, черт возьми, творится?

– Beaucoup VC, мужик, – ответил мне кто-то.

Так. Теперь и наши несут эту тарабарщину.

– Ни фига не понял!

– Вьетконг прорвался в Сайгон пару часов назад, – сказал другой. – Взяли половину Тёлона. Они ведут бои повсюду, хотят овладеть городом.

– Что за чушь?! Слушайте, мне надо в посольство, – нелепо настаивал я, все еще не веря в услышанное. Какие бои? Это просто шум от фейерверков!

– «Чарли» захватили посольство! – рявнули на меня. – Очнись уже! Там сейчас морпехи и военная полиция, пытаются его отбить!

Вьетконговские боевики захватили наше посольство? Как такое вообще может быть?

В этот момент возле нас со скрежетом затормозили три БМП, из которых высыпался десяток американских коммандос, обвешанных оружием не хуже Рэмбо. Целый чертов арсенал! Они быстро осмотрелись и вывели из машины какого-то важного дядьку, чтобы проводить его в отель. Лица я не разглядел, но сейчас я думаю, что это был наш посол Эллсуорт Банкер[85]. Сами спецназовцы выглядели так, словно прорывались сюда с боями.

Следом я услышал стрельбу со стороны штаб-квартиры ВМФ Южного Вьетнама, которая стояла через дорогу, и затем еще откуда-то, из-за реки. Я побежал к проспекту Тчу-До. Он теперь стал похож на декорации к тому фильму с Гарри Беллафонте – «Мир, плоть и дьявол»[86], про конец света. Никого вокруг, ни единой души! Никакого признака жизни. Разве что испуганно шевельнется где-нибудь наверху занавеска. Я решил, что, если мне удастся пробежать пять кварталов вниз, к нашему посольству, я буду в безопасности. Я никак не мог поверить, что «чарли» могли вот так запросто ворваться в него. Чушь! Я надеялся, что там все же найдется какой-то вооруженный транспорт до авиабазы. Но я понятия не имел, кто может прятаться за дверями прямо здесь, поэтому шел медленно, стараясь держаться ближе к домам и оштукатуренным оградам.

Я оказался недалеко от отеля «Бринкс», на время войны превращенного в общежитие для неженатых офицеров. Раньше это было веселое местечко, пока Вьетконг не устроил там взрыв на Сочельник в 1964-м, убив двоих и ранив еще шестьдесят человек, отмечавших праздник. Теперь гостиницу превратили в настоящую крепость. Вокруг здания стояло несколько бронетранспортеров, у парадного входа громоздились баррикады из мешков с песком, и военные полицейские, вооруженные до зубов, охраняли периметр.

– Вьетконг что, уже и сюда добрался?! – спросил я одного из солдат.

– Нет, но они взяли посольство. И аэродром Таншоннят. А прямо сейчас штурмуют Президентский дворец. Они сейчас в каждом долбаном городе в стране, мужик!

Они взяли Таншоннят?! Тот самый, где генерал Уэстморленд держал весь свой огромный Штаб командования по оказанию военной помощи Вьетнаму, который даже называют «Пентагон-Восток»?.. Я живо представил себе жалкую горстку вьетконговцев, которые врываются на авиабазу, где с ними быстро расправляется дежурный караул. Как же мало я знал тогда! Вьетконг отправил туда три полнокровных батальона, которых с большими потерями сдерживали небольшой отряд из нашего 716-го батальона военной полиции и две роты армии Южного Вьетнама, пока к аэродрому не прорвались танки 25-й пехотной дивизии.

– Вам лучше уйти отсюда, сэр, – сказал солдат.

Я и сам был не прочь убраться подальше, но уж точно не по приказу.

– Давайте-ка кое-что проясним, – заявил я. – Вы утверждаете, что Вьетконг вторгся в Сайгон, а здесь я вижу аванпост Армии США. Я гражданин США, и вы мне говорите уходить отсюда? Куда же, вашу мать, я еще должен идти?!

Я всегда полагал, что американская армия для того и существует, чтобы охранять прежде всего и именно американских граждан.

– Мне очень жаль, сэр, но здесь вам оставаться нельзя. У меня приказ.

– Спасибо, – зло сказал я, – этого я уже наслушался.

В ту ночь Сайгон атаковали несколько тысяч партизан, входивших в 84-тысячную группировку сил Северовьетнамской армии и Вьетконга, которая одновременно вторглась в сотни городов и ключевых военных расположений в Южном Вьетнаме. Это положило начало тому, что впоследствии станут называть «Новогодним» или «Тетским наступлением»[87]. Операция была срежиссирована генералом Зяпом вместе с его советником по тылу Ле Зуаном[88], которые воспользовались простодушным согласием Линдона Джонсона на новогоднее перемирие. Вероломство в чистом виде.

Месяцем ранее Соединенные Штаты решили, что безопасность самого Сайгона можно спокойно доверить силам Южновьетнамской национальной полиции. К тому времени она считалась достаточно обученной. И генерал Зяп, похоже, увидел в этом уязвимость. Он полагал, что если его армия и Вьетконг смогут захватить такие стратегические пункты, как Посольство США, Президентский дворец, радиостанцию и авиабазу, то жители Сайгона и других атакованных городов восстанут и присоединятся к нему. В самом худшем случае простые американцы получат невеселую картинку в вечерних новостях.

Целых три месяца враг завозил в города оружие и боеприпасы, пряча их в грузовиках с овощами, а накануне туда же просочились и солдаты под видом простых крестьян, которые якобы шли в родные деревни, чтобы отпраздновать Новый год. Ведь именно для этого и объявлялось пятидневное перемирие, не так ли?

Они нарушили слово и напали на Сайгон и главные базы и аэродромы США Чулай, Фубай и Таншоннят, а также на наши объекты в Анкхе и Виньлонге. Военное командование, конечно, получало разведданные о том, что что-то назревает, но здорово недооценило масштабы. За два первых месяца нового года, с 29 января по 31 марта, погибли 3895 американских и 4954 южновьетнамских военнослужащих, а также 214 солдат союзников и 14 300 гражданских. СВА и Вьетконг потеряли 59 373 человека.

Многие американцы задавались потом вопросом, как десятки тысяч повстанцев смогли прокрасться в Южный Вьетнам со всей своей артиллерией и амуницией и застать наших военачальников врасплох. Отчасти тут виновата география. Вьетнам на карте напоминает собачью кость или гантель, массивные Север и Юг отделены друг от друга длинной и узкой перемычкой, местами шириной всего в тридцать километров. Западнее лежат Лаос и Камбоджа, которые, в общем, повторяют ту же форму. Все, что нужно было северовьетнамцам, – это пробраться через джунгли Тропой Хо Ши Мина, пересечь две соседние страны с севера на юг, следуя вдоль границы, и затем опять проникнуть во Вьетнам с запада.

Другая причина нашей растерянности: никто из руководства не верил, что местные вообще способны осквернить военными действиями столь глубоко почитаемый в стране праздник, как Тет. Генерал Уэстморленд называл его «вьетнамским Рождеством, Днем благодарения и Четвертым июля в одном флаконе».

Восемь батальонов СВА захватили Хюэ, древнюю имперскую столицу, и морские пехотинцы вместе с армейскими подразделениями потратили затем целых двадцать пять дней, чтобы выбить их оттуда. Два батальона вторглись в Буонметхуот[89], другие два – в Куинён, где служил Томми Коллинз, а еще два атаковали Нячанг[90]. Три батальона попытались взять штурмом Контум[91], еще три – авиабазу Таншоннят под Сайгоном, где размещалась штаб-квартира самого Уэстморленда и где 716-й и 92-й батальоны военной полиции смогли отразить атаку в ходе семичасового сражения. Большинство этих городов наши войска возьмут обратно в ближайшие дни или даже часы, но в таких местах, как Хюэ, Далат[92], Плейку[93] и некоторых других, бои продлятся еще несколько недель. Семь батальонов Армии США были переброшены в Сайгон.

Надежды генерала Зяпа на восстание так и не оправдались, но в чем мы ему проиграли – так это в пропаганде, причем с первого же дня. Наше собственное посольство и личный штаб Уэстморленда предстали перед нами уязвимыми, осажденными врагом, и этот момент стал точкой отсчета для роста недоверия к Белому дому и бравурным рапортам генералов. Антивоенные настроения начали распространяться как чума.

Изгнанный из «Бринкса», я продолжил красться вдоль бульвара Тонг-Нху к посольству, прижимаясь к стенам домов. Я решил быть поближе, когда мы отобьем здание обратно, что, разумеется, произойдет с минуты на минуту. Я понятия не имел, как там на самом деле мало наших солдат и в каком капкане они оказались.

Вот, наконец, за рядами консульств ниже по бульвару показалась уже знакомая шестиэтажка – новое здание, открытое в сентябре. Оно было похоже на гигантскую терку для сыра, окруженную восьмифутовой стеной из железобетона. Я был всего в двух кварталах, и звуки перестрелки стали громче. Над моей головой рассекали воздух лопасти вертолета. Я увидел вооруженных американцев в штатском, которые жестами велели мне держаться моей стороны улицы.

Вот как все начиналось. Около трех часов утра у боковых ворот комплекса затормозило такси, в котором сидели вьетконговские коммандос. Из своих АК-47 они обстреляли двух молодых ребят, военных полицейских, охранявших вход. Специалист четвертого класса (СП4)[94] Чарльз Л. Дэниел из Дарема, Северная Каролина, и капрал Уильям Сибаст из Олбани, штат Нью-Йорк, захлопнув створки, открыли ответный огонь. Дэниел успел крикнуть по радио:

– Они прорываются! Они прорываются! Нам нужна помощь!

Сегодня некоторые, включая и меня, думают, что бдительность охраны усыпил шофер, который до этого долго работал в посольстве и имел пропуск. Никто не подозревал в нем вьетконговского агента.

Военные позже рассказали прессе, что партизаны из отлично обученного вьетконговского саперного батальона «Ц-10» повыпрыгивали из грузовика и в мгновение ока взорвали стену рядом с воротами, проделав в ней трехфутовую дыру. Первым в нее пролез командир отряда Нгуен Ван Сау. Он был тут же застрелен Сибастом и Дэниелом, причем такая же участь постигла и его заместителя, который шел прямо за ним. По крайней мере, именно на этой версии настаивало наше командование.

Остальные семнадцать вьетконговцев, вооруженные автоматами, стали штурмовать двор посольства. Двадцатилетний Сибаст и двадцатитрехлетний Дэниел героически погибли, пытаясь сдержать их на открытой местности.

В это время сержант морской пехоты Рональд У. Харпер из Кэмбриджа, Миннесота, которому тоже едва стукнуло двадцать, патрулировал периметр. Услышав пальбу и помня о гражданских, которые оставались в здании, он пробежал через двор в вестибюль посольства, чтобы запереть на засов тяжелые деревянные двери. В вестибюле Харпер столкнулся с Джорджем Заураником, своим сверстником, морпехом, – тот уже вызывал подкрепление по радио.

Спустя всего несколько мгновений противотанковая ракета пробила стену и взорвалась внутри. Заураник из Юнионтауна, штат Пенсильвания, был тяжело ранен в голову и грудь. Взрыв также уничтожил его рацию. Еще две ракеты пролетели через вестибюль. Харпер бросился к сослуживцу, чтобы оказать тому первую помощь, когда один из саперов швырнул через оконную решетку гранату. Она ухнула рядом с морпехами, проделав дыру в мраморном полу.

Двое патрульных из военной полиции, откликнувшиеся на радиосигнал о помощи, поспешили к воротам. Двадцатичетырехлетний сержант Джонни Б. Томас из Детройта и двадцатилетний специалист четвертого класса Оуэн Мебуст из Линвуда, Калифорния, попали в засаду и были убиты шквальным огнем из русских калашниковых.

Вьетконговцы перерезали телефонную линию, так что сержант Харпер остался без связи – и фактически единственным защитником периметра. У него был револьвер 38-го калибра, дробовик и пистолет-пулемет «Беретта» М12 плюс какое-то количество боеприпасов. Он слышал вражеские голоса, но не имел ни малейшего представления о том, сколько их там, снаружи. Несколькими этажами выше находились трое агентов ЦРУ и еще пять человек, но те были вооружены лишь пистолетами. Харпер имел все основания думать, что умрет здесь, в вестибюле, однако твердо решил не покидать позицию и не дать «чарли» ворваться внутрь.

Вот что я имею в виду, когда толкую о капкане. Как оказалось, пять рот Северовьетнамской армии атаковали тринадцать городов на юге еще накануне ночью – раньше намеченного, потому что пользовались устаревшим календарем. И, хотя наши штабные шишки что-то почуяли и даже кое-где привели войска в повышенную готовность, они добавили лишь одного лишнего морпеха к охране посольства, так что тех стало трое. Серьезный гарнизон! Они поставили сержанта Руди Сото из Сельмы, штат Калифорния, сторожить крышу, вооружив его пистолетом и винтовкой М16, которую заклинило через минуту после атаки. Что касается здания консульства, в которое я привык захаживать все эти дни, то мудрые начальники посчитали, что для его обороны вообще достаточно одного-единственного бойца.

У Руди Сото на его крыше была хотя бы рабочая рация, но поскольку он не получал откликов ни от Харпера, ни от Заураника, то решил, что с ними все кончено. Что мог сделать двадцатипятилетний сержант с одним пистолетом с высоты в шесть этажей, пока семнадцать боевиков разбегались по двору?

Тем временем майор Гилель Шварц и другие пилоты из 101-й десантной дивизии пытались посадить свои вертушки на площадку на крыше, но этому мешал непрерывный пулеметный огонь. В какой-то момент майору все же удалось опуститься и забрать раненого Заураника, которого вынесли наверх. После этого он сразу увел машину обратно, пока другие кружили в воздухе. Именно их я и слышал, когда двигался вдоль улицы, перебегая от одной пальмы к другой. Некоторые стволы достигали футов трех в обхвате – бульвар прятался под густым лиственным навесом, что твои Елисейские поля, только тропические. Спасибо Господу за это наследие французского колониализма!

Я подергал несколько дверных ручек. Ворота и двери Информационного агентства США – на моей стороне улицы – все оказались крепко заперты. В боковых улочках тоже не было ни единой души и никакого движения – ни мотоциклов, ни велосипедов. Люди попрятались по своим домам или там, где их застал этот хаос. Сайгонская полиция быстро оцепила главные перекрестки спиральными заграждениями. А вот копы, охранявшие окрестности самого посольского квартала, как говорят, не захотели соединиться с нашими военными, которые примчались на своих БТР, чтобы подобрать их. Вместо этого они затихарились в одном из ближайших домов, пока все не кончится.

Я добежал до следующего угла – теперь до посольства оставался всего один квартал. Вдруг посреди боковой улицы, по правую руку, открылось зрелище, которое заставило меня остановиться. Там стоял лимузин «Рено» – самого роскошного вида, кабы не мертвец на заднем сиденье. Другой парень – похоже, шофер – распростерся рядом, на мостовой, вниз лицом. Вокруг его головы, напоминая нимб, растеклась лужа крови.

Около перекрестка я вновь притаился за первым же деревом. Светало. Военные полицейские и люди в гражданском продолжали стрельбу по консульскому дворику с моей стороны бульвара. Над головой нарезали круги вертолеты. Из-за утренних сумерек и без связи с посольством наши не могли знать наверняка, сколько вьетконговских коммандос еще штурмует здание и сколько уже проникло внутрь, если им вообще это удалось. Кроме того, было до сих пор непонятно, где сейчас сами защитники, – быть может, кто-то еще ведет бой снаружи? Никому не хотелось по ошибке подстрелись своих.

Позднее я читал в «Нью-Йорк Таймс» и других газетах, что старший сержант Джеймс Конрад Маршалл из Монровилля, штат Алабама, – морпех, который едва отпраздновал совершеннолетие, – вынужден был оборонять отдельно стоящее здание нашего консульства в одиночку. Засев на крыше, он отчаянно отстреливался от атакующих, пока не был убит вьетконговским снайпером выстрелом в горло. Маршалл стал первым в истории морским пехотинцем США, погибшим при защите посольства.

С рассветом капитан военной полиции вместе с Полом Хили – лихим двадцатилетним парнем, воспитанным на бостонских улицах, – повел других солдат на выручку осажденным. Хили дослуживал во Вьетнаме последние сутки – в буквальном смысле. Другие на его месте, пожалуй, держались бы подальше от таких дел, но только не этот мальчишка! Вначале он попытался протаранить ворота на своем джипе. Не вышло. Тогда он выскочил из автомобиля и под вражеским огнем подбежал к створкам, чтобы шестью выстрелами разбить засов, а затем забрался на крышу машины и принялся обстреливать вьетконговцев поверх стены. Тут и другие военные полицейские попрыгали внутрь двора.

Вооруженный своей М16 и двумя пистолетами, 45-го и 38-го калибров, Хили продолжил бой, используя деревья как укрытие. В какой-то момент один из ближайших к нему «чарли» бросил в Хили гранату китайского производства, которая ударила его по ноге и упала рядом. Парень каким-то образом успел нырнуть за спину бросавшего, так что в результате граната убила самого боевика, а Хили отделался лишь шрапнельным осколком в руку. С тремя оставшимися патронами в обойме он закричал своим:

– Эй, теперь, если кто сунется ко мне без боеприпасов, убью!

Очередной сапер-вьетконговец выбежал из-за здания, и Хили застрелил его. Уличные инстинкты подсказывали парню, что где один – там и другие. Так оно и оказалось. За углом прятались еще трое, с которыми ему пришлось иметь дело.

Военные полицейские знали, что в особняке на территории посольства находится еще пара невооруженных человек: координатор миссии, полковник в отставке Джордж Якобсон, и другой сотрудник аппарата. Эти люди попали в ловушку. Как позже свидетельствовал Якобсон, Хили вместе с каким-то морским пехотинцем устремились к зданию буквально под градом пуль. У дверей они заметили пару окровавленных сандалий и ворвались внутрь, ведя огонь бок о бок. Притаившийся внизу вьетконговец ранил второго морпеха в пах, но Хили сумел отволочь парня в укрытие.

Затем он взглянул наверх и увидел полковника в окне второго этажа. «Я понял, что у Якобсона нет вообще ничего, – рассказывал он позже писателю Рону Штейнману. – Я выскочил наружу, достал свой сорок пятый и швырнул ему снизу. Попытки с десятой все же добросил».

Пистолет оказался у полковника в руках очень вовремя. Едва он отвернулся от окна, как столкнулся лицом к лицу с «чарли», который стал палить в него, но промахнулся. Якобсон выстрелил из пистолета Хили и убил нападавшего.

Тем временем одна из армейских вертушек опустилась на крышу посольства. Я видел это сам. Через несколько минут машина снова поднялась в воздух, чтобы освободить посадочную площадку для следующей. С бульвара было не разглядеть, что именно там творится, но я предположил, что это высаживается десант. Позже это подтвердилось. Семь вертолетов наконец смогли выбросить на крышу парашютистов из роты «С» 502-го полка, которые спустились внутрь здания и нашли в комнате спецсвязи тех самых, вооруженных лишь пистолетами, церэушников и других дипломатов.

Вдруг тротуар под ногами задрожал. Откуда-то из боковой улочки с ревом вырвался один из наших танков. Я наблюдал, как его башня поворачивается… Бабах! Пушка выплевывает снаряд, который пробивает дыру в стене посольства. Что за нелепое зрелище – американский танк стреляет по американской же дипломатической миссии?! Притом когда с военной точки зрения в этом уже нет абсолютно никакого смысла… Уверен, здесь не обошлось без приказа сверху. Шишки в больших погонах настаивали на версии, что вьетконговцы якобы сами минировали стену, чтобы прорваться внутрь. Ну, пожалуйста, вот вам и дыра! На кого-то же надо списать собственное ротозейство с решением не усиливать охрану, в то время как вторжение по сути началось за целые сутки до этого. И начальство прекрасно знало об этом! Шофер такси, работавший в посольстве, скорее всего, попросту расстрелял охрану у ворот, которая пропустила знакомую машину, и дал партизанам войти.

Донесся чей-то приказ:

– Прекратить огонь! – И пальба вокруг здания затихла.

Через некоторое время двор посольства уже кишел людьми: морпехами, военными полицейскими, десантниками и гражданскими. Я не хотел им мешать, поэтому повернул за угол, на улицу Мак Динь Чи, куда выходили ворота для автотранспорта.

На тротуаре, прямо рядом с боковыми воротами, лежали тела двоих погибших военных полицейских, которые охраняли их товарищи. Я остановился, чтобы прочитать молитву.

У клумб вокруг деревьев я увидел десять или двенадцать мертвых вьетконговцев в черных одеждах с красными нарукавными повязками. Остальные убитые боевики были одеты в форму Южновьетнамской армии.

Кто-то из работавших в посольстве сказал мне, что двое нападавших имели при себе служебные пропуска. Один якобы много лет был личным шофером самого Эллсуорта Банкера. Сколько же разведданных он успел передать своим, колеся по Сайгону с американским послом на заднем сиденье? Кое-кто говорит, что весь план и заключался в том, чтобы захватить секретные документы в здании и передать их генералу Зяпу: вот, мол, что агенты ЦРУ сторожили на одном из верхних этажей.

Потребовалось всего девятнадцать партизан, чтобы захватить наше посольство в три часа ночи и удерживать его до девяти утра, прежде чем войска смогли отбить здание. Семнадцать нападавших были убиты, двое взяты в плен.

Я смотрел на тела на земле и думал: неужели эти люди надеялись, что им удастся осуществить все это и одержать победу? Конечно, нет. Они знали, что идут на смерть. Ведь никаких же шансов! Днем раньше, днем позже – но все кончилось бы именно так, как сейчас. Посольство осталось бы нашим. Только они были бы мертвы. Какой-то идиотизм! Но если их цель заключалась в том, чтобы послать нам сигнал, чтобы разбудить нас – тогда они преуспели. Общественность в США была шокирована тем, что дипломатическая миссия в Сайгоне, в столице страны, оказалась столь уязвимой перед атакой Вьетконга и СВА во время их «Тетского наступления». Эти парни в их черных пижамах погибли ради пропагандистского триумфа генерала Зяпа, который дожил до глубокой старости, мирно скончавшись в возрасте 102 лет.

Теперь на всей территории посольства толпилась куча людей, тут царила настоящая неразбериха, так что я решил войти внутрь. В бетонном фасаде здания зияли три пробоины от советских противотанковых ракет, дыры были и в заборе вокруг двора – похоже, что от выстрелов из базуки. На подъездной аллее я приметил еще пять или шесть трупов. Северовьетнамцы. При всей своей худобе они выглядели удивительно сильными. Многие – не старше наших парней.

Конечно, я не застал внутри посольства вчерашних скучных клерков, которые, сложив на столе руки, дожидались бы меня, чтобы помочь в моем веселом путешествии домой, – теперь все было перевернуто с ног на голову. Тут пахло войной, и те же люди пытались лихорадочно ответить на вопрос: «Как, вашу мать, это вообще могло случиться?!»

Я подошел к одному из них, смутно знакомому:

– Сколько их тут было? Кто-то вообще проник внутрь?

– Девятнадцать, – ответил он. – Нет, ни один не вошел. Парашютисты высадились на крыше и прочесали этаж за этажом. Они нашли только восьмерых наших – одного под кроватью.

– Один морпех в вестибюле сдерживал их всю ночь, – продолжил этот мужик. – Его напарника тяжело ранили в самом начале. Другой, тоже в одиночку, защищал консульство – с той крыши. Убит… Слушай, мне надо идти, сам Уэстморленд едет сюда.

Морская пехота США! Ведь и я не так давно был одним из них.

Никто не останавливал меня и не спрашивал ни о чем, пока я бродил по зданию. Я сливался с толпой. Вокруг вообще сновало много вооруженных людей в гражданском. ЦРУ, разумеется… Внезапно я увидел моего старого приятеля, Хеллера. Только теперь это был не «бюрократ Хеллер», а «Хеллер-герой». Вот кто мне поможет! На этот раз он не был прилизан и щегольски одет, как обычно. Наоборот, выглядел так, словно только что пробежал марафонскую дистанцию.

– О нет! – воскликнул он, столкнувшись со мной.

– Хеллер! Черт, хорошо, что я вас нашел!

– Донохью! Какого дьявола вы тут забыли?!

– А вы уже не помните? Вы обещали мне утренний рейс Таншоннят – Манила. Есть какой-нибудь транспорт на авиабазу?

Он посмотрел на меня как на психбольного. Кто его знает, может, я таким и стал после всего сегодняшнего.

– Они уже в Таншонняте, мужик! Ты что, не понимаешь? Забудь про свою Манилу и вообще про свой сухогруз. Топай обратно в отель!

– Не могу!

– Слушай, я тебя не спрашиваю, можешь или нет. Просто вали обратно!

– Мой отель в Тёлоне, – напомнил я.

– Стой! Что?! Нет, в Тёлон тебе уже нельзя, там «чарли».

Он отвернулся и пошел было прочь, но вдруг остановился, вздохнув:

– Ладно, погоди минуту.

Схватив со стола какой-то бланк, он быстро черкнул на нем несколько слов и сунул мне.

– Вот, держи. Пойдешь с этим в любой из больших отелей на Тчу-До и отдашь консьержу.

Я посмотрел на бумагу, на которой красовалась печать Соединенных Штатов. Это был гостиничный ваучер с пометкой «за счет Посольства США», выписанный на мое имя, – сегодняшним днем, но с открытой датой выезда.

– Господи, мужик! – сказал я. – Не знаю, как тебя благодарить!

– Просто убирайся отсюда, – буркнул он и отправился по своим делам.

Одновременно со мной из посольства вышли двое молодых людей в гражданском. Я спросил у них:

– Эй, ребята, вы случайно не на колесах?

– Ага, – ответил рассеянно один из них. – Подвезти?

Я рассудил, что раз дорога в мою старую гостиницу, к Папа-сану, мне заказана, а в ту же «Каравеллу» соваться нет смысла, потому что австралийцы наверняка забаррикадировались там за стальными дверями, то не попытать ли счастья в старом колониальном «Дворце Континенталь»? По дороге сюда мне показалось, что он вроде как открыт и взят под надежную охрану. Заодно, если придет охота помолиться, поблизости есть прекрасная базилика Нотр-Дам-де-Сайгон[95].

– Ну, если вам во «Дворец», я был бы очень не против.

– Туда мы и едем. Прыгай в машину.

Я плюхнулся на заднее сиденье. Парень, который сел за баранку, сказал своему приятелю:

– Может, захватим еще пушки?

Что ж, тот вернулся в консульство и пару минут спустя явился с тремя пистолетами 45-го калибра, портупеями с кобурами и запасными обоймами. Он дал оружие водителю и мне. Я взял. Некогда было объяснять им, кто я и что я, тем более ребята, видать, были из все того же ЦРУ. Мы вообще не перемолвились ни словом, просто нацепили свою сбрую, после чего водитель рванул с места, словно за нами черти гнались. Он так и не отнимал ногу от педали газа всю дорогу. Мы проскочили лимузин «Рено», который я видел раньше. Тела лежали там же. Я бросил взгляд на окна домов. Некоторые были полуоткрыты, оттуда выглядывали испуганные лица жильцов.

Мы пулей промчались через Тчу-До, пропустив поворот к отелю. Когда машина свернула на следующем перекрестке, я сказал:

– Э-э, ребят, а мы разве не во «Дворец» двигаем?

– Ну а куда ж еще! – бросил водитель, снова вращая руль.

Тут до меня дошло наконец, какой именно дворец он имеет в виду. И это была вовсе не гостиница. Это был Президентский дворец, вьетнамский Белый дом! Не успел я опомниться, как у меня в ушах зазвенело. Тарарах! Ракета вонзилась в джип, который несся впереди – единственную вообще машину в поле зрения, кроме нашей. Джип подкинуло в воздух, человеческие фигурки посыпались из него во все стороны.

В ту же секунду мои попутчики, как по команде, вывалились из кабины и бросились в разные стороны. Я сам, пригнув голову, едва успел выпрыгнуть из катящейся без управления машины, и побежал к одной из толстенных пальм. Кругом раздавалась нешуточная пальба, но какой-то южнокорейский солдат – здоровенный, как Джон Уэйн, – появился из ниоткуда и ринулся к взорванному джипу. Он подхватил одного из раненых и с ним на руках побежал вдоль квартала, где нырнул в какую-то дверь в стене. Позже я узнал, что там была резиденция корейского посла. За остальными он не вернулся – те уже не двигались.

Я посмотрел через плечо, чтобы понять, откуда ведется стрельба. Вьетконговцы засели в железобетонном каркасе строящегося здания, высотой этажей в пять. У них были автоматы и базуки, они пускали ракеты в охрану Президентского дворца, которая отвечала им огнем. Как оказалось, там было тринадцать саперов-партизан, включая одну женщину, которых до этого вытеснили из дворцового парка, так что они забились на стройплощадку. Я заметил нишу в цементной стене позади и побежал туда, чтобы втиснуться в нее.

Ярдах в тридцати впереди на тротуаре лежал совсем молодой военный полицейский. Ей богу, большой ребенок с круглым детским лицом. Я решился проверить, что с ним. Но как? А ну как дворцовая охрана примет меня за врага и всадит пулю? Тем не менее не оставлять же его вот так! Я пригнулся и стал медленно-медленно ползти вдоль стены, как вдруг услышал голос, от которого буквально подпрыгнул:

– Назад! – прохрипел кто-то. – Забудь про него. Он мертв, я уже проверил.

Я осмотрелся и увидел его. Незнакомый мужик лежал на проезжей части, раненый. Он был в штатском, однако сжимал в руке пистолет. Тем же сорванным голосом он просипел мне:

– Я в порядке, в порядке. Стой где стоишь.

Я прыгнул обратно в свою нишу. Отсюда виднелись дворцовые ворота, за которыми можно было разглядеть южновьетнамских военных и копов из Национальной полиции в их приметных белых рубашках. Они о чем-то жарко спорили с несколькими офицерами Армии США.

Тут земля вздрогнула, и три американских танка прокатились по улице. Южнокорейские военные и наши офицеры побежали им навстречу. Затем они снова принялись орать друг на друга. Тем временем американские солдаты под вражеским огнем добрались до раненого в штатском. Меня они не заметили, я был футах в двадцати дальше по улице. Зато я разобрался, в чем причина перебранки. Наши офицеры собирались взорвать стену, в нише которой я прятался, поскольку хотели атаковать вьетконговцев, а южновьетнамцы и копы требовали от них, чтобы те убирались отсюда к черту. Мол, месяц назад безопасность города была возложена на местные власти, вот и прекрасно! Они сами в состоянии защитить и дворец, и президента Тьхеу, без посторонней помощи. Да уж, ребята, решил я про себя, та еще вам предстоит работенка!

Американский лейтенант в ярости рявкнул на южновьетнамцев:

– Не нужна наша помощь?! Отлично! Тогда ковыряйтесь тут сами, а мы поищем, кому она нужна!

Он помахал водителям танков, и те поползли дальше вдоль квартала. За ними тронулись джипы, набитые ранеными, среди которых я увидел мужика, предупреждавшего меня оставаться на месте. Их повезли, как я затем узнал, в 17-й полевой госпиталь, хотя тот и сам был под обстрелом. Убитые остались лежать там, где их застигла смерть.

Вначале я подумал, не отправиться ли с ними, но потом сказал себе: нет, это не для меня. Во-первых, дел у них и так было по горло, и какого же черта им вдобавок возиться со мной? А во-вторых, так или иначе, но они двигались навстречу «чарли», а я, наоборот, старался убежать подальше.

Показалась толпа южновьетнамских полицейских с М16 в руках, которые меня тоже проглядели. С ними был какой-то американец – советник, скорее всего, потому что он носил наш полицейский значок. Наши копы, шерифы и дорожные патрульные нанимались сюда консультантами с пятидесятых годов – обучать местную полицию и все в таком роде. Президент Кеннеди расширил штат американских советников после того, как в июне 1963-го Нго Динь Ню[96], младший брат тогдашнего президента Нго Динь Зьема[97], командуя своими полувоенными эскадронами смерти, спровоцировал инцидент с расстрелом мирной буддийской демонстрации против засилья католической церкви. В тот день погибли восемь женщин и детей[98]. В знак протеста буддийский монах Тхить Куанг Дык[99] сжег себя на одном из сайгонских перекрестков. Мадам Ню[100], высокомерная жена президентского брата, презрительно отозвалась об этом как о «еще одном барбекю», а люди ее мужа выкрали обугленное сердце святого из буддийской пагоды. Три месяца спустя и сам Нго Динь Ню, и его старший брат Зьем были убиты[101] – всего за несколько недель до выстрелов в Кеннеди.

Американский советник, стоя прямо напротив меня, орал на сайгонских копов. Судя по акценту, он приехал откуда-то со Среднего Запада, может, из Миннесоты или из Висконсина. Его переводчик растолковал подчиненным, что тот требует приставить лестницу к карнизу строящегося здания.

– Мы сейчас просто заберемся наверх и вышибем их оттуда к чертовой матери! – шумел советник.

Я сам, хоть и не понимал ни слова по-вьетнамски, без переводчика видел, что идея собравшимся явно не по душе. Они прямо-таки ощетинились от страха. Да уж, и правда «белые мыши», нечего сказать.

– Ну! Да что за хрень с вами творится?! Надо зачистить этот дом!

Они не двигались.

– Забросаем верхние этажи дымовыми шашками и вперед! Оставшиеся прикроют нас снизу. Вперед, мать вашу!

Переводчик тараторил вслед за ним с той же задушевной интонацией и, должно быть, в тех же выражениях, но «белые мыши» просто стояли и трясли головами. Наконец терпение у советника лопнуло и он прорычал:

– К черту! Тащите хренову лестницу, я сам все сделаю!

Эта идея понравилась «мышам» заметно больше. Они шустро сбегали во дворцовый парк и вернулись с раздвижной лестницей. Дело вроде сдвинулось, но вьетконговцы стали стрелять прицельно, уже по ним. «Белые мыши» бросили несколько дымовых гранат, и тут уж все вокруг превратилось в настоящий фейерверк от пальбы и дыма, но американский советник бегом взлетел по лестнице и добрался-таки до стены.

Не прошло и секунды, как – бум! – он мешком слетел обратно и ударился о землю. Похоже, он был оглушен или без сознания, но, слава богу, жив, потому что сайгонские копы подхватили его и бросились наутек вниз по улице. Они свалили тело в какой-то в кузов пикапа, попрыгали туда же и унеслись ко всем чертям под грохот выстрелов.

После этого из дворцового парка уже никто не показывал носа на улицу. Я простоял в своей нише целую вечность, и целую вечность же длилась эта перестрелка между охраной дворца и засевшими на стройплощадке «чарли». Часов пятнадцать, не меньше. Между прочим, самого президента Тьхеу там и не было, он вообще провел все новогодние праздники в тишине и покое, в доме своей тещи в дельте Меконга, в полутора часах езды от города. Может, ему просто повезло. А может, везение тут вообще ни при чем.

Солнце клонилось к закату. Что происходит в городе? Сколько сейчас в нем вьетконговцев и что им удалось захватить? Ни малейшей догадки, да и откуда мне знать.

Я начал ползти вдоль стены, подальше от дворца. Добрался до какой-то двери, подергал ручку – заперто. То же самое и домом дальше. Точно гусеница, я продолжил свое путешествие до перекрестка, обогнул угол, и лишь здесь мне улыбнулась удача: я наткнулся на настежь распахнутую дверь в парадную. Обычное многоквартирное здание. Внутри, в вестибюле, ни единой души. Я хотел запереть за собой наружную дверь, но замок оказался сломан. К счастью, тут оказалась пара дверей, и вторая захлопнулась как надо.

В самой парадной было темно – хоть глаз выколи, но выключатель я так и не нашел. Я просто уселся рядом с лестничным пролетом и стал ждать, глядя в темноту. Я ждал и ждал, сам не зная чего. За всю ночь никто не вошел сюда и никто не вышел из квартир – похоже, дом был вообще пуст, все разбежались. Насколько я мог слышать, то же безлюдье царило и на улице. Ни машины, ни прохожего. На поясе у меня все еще висел пистолет 45-го калибра с полным магазином, и я решил, что, если кому-нибудь придет в голову сунуться сюда снаружи, я пристрелю его без колебаний.

Знаете, поезжайте в Нью-Йорк и поспрашивайте там обо мне. Каждый вам скажет, что парень я компанейский. «Чики? Чики знает всех», – заявят вам (или что-нибудь в таком духе). Я легко завожу новых знакомых, хотя у меня, хвала Господу, хватает и настоящих друзей.

Но здесь, сейчас, перед лицом всех этих смертей, я первый раз в жизни был в растерянности. В этом бардаке не было ни единого человека, которого бы я знал, и, что еще хуже, никто не знал меня. Наши военные не могли мне помочь, и я не мог их за это винить – у них своих проблем было выше крыши. На их месте я и сам бы не знал, что со мной делать. Что касается сайгонских копов, то на них тоже было глупо надеяться: они тут занимались спасением своей страны, кто я для них? Не с кем было даже перекинуться парой слов. Я был один-одинешенек, и это новое для меня чувство мне совсем не нравилось.

Черт его знает, что со мной творилось. Может, я просто впал в полусон, или меня мутило от голода, или я помешался от всего этого. Но после нескольких часов в одиночестве мой усталый ум принялся блуждать среди далеких видений и звуков…

– Чики, хорош! Ну дай еще пару яиц!

– Отвянь, Хохотун. Снайпер из тебя никакой – как вообще можно было промахнуться по катеру Кольцевой линии? К тому же у меня и так всего четыре осталось.

– Ну не жмотничай! Дай хоть одно!

Мы с Хохотуном оседлали синие перекрестные балки эстакады моста Генри-Гудзон и занимаемся прицельным яйцеметанием по круизным катерам, которые скользят под нами, по Спьютен Дуйвил. Внутри стальной арки над течением прохладнее, чем там, наверху, где вовсю шпарит жаркое июньское солнце. Хохотун наконец посылает яйцо какому-то дядьке точно в центр шляпы. Тот, понятно, зол как черт – ого, какая жестикуляция! Такое грех не отпраздновать! Цепляясь за железо, как обезьяны, мы перебираемся к утесам на той стороне реки, откуда начинается Бронкс. Пройдет какое-то время, и приливное течение повернет обратно к Инвуду, тогда мы сможем вплавь добраться домой, молясь, правда, чтобы этот момент не совпал с очистным сбросом – иначе придется лихорадочно нырять под вонючую струю.

– Вы как хотите, а я лично буду прыгать с большого К, – кричит Рикки Дагган. Громадная буква К – в честь Колумбийского университета – нарисована голубой краской на самом высоком, девяностофутовом утесе, нависающем над рекой.

– Эй, я тоже! – подхватывает Томми Коллинз.

– Обалдел?! – ору я в ответ. – Только не в мою вахту! Укокошишься, и мне тоже не жить – сначала меня прикончит твоя мамаша, а потом и моя.

Я сам карабкаюсь на «Верзилу», как мы его между собой называем. Бросаю один долгий взгляд на Палисейдс, где отец день напролет торгует хот-догами в парке развлечений – перед ночной сменой на карандашной фабрике «Фабер» в Энглвуде[102]. Еще отсюда виден Манхэттен и, конечно, наш любимый Инвуд-Хилл-парк в пышном убранстве из диких деревьев. Вот в такой же чаще, под священным тюльпановым деревом, делавары и продали свой остров[103] Петеру Минёйту, губернатору Новых Нидерландов. Подо мной вьется чистый от лодок речной поток. Поза Тарзана, толчок ногой, кувырок – и я наконец лечу, и лечу, и лечу вниз, навстречу прохладному всплеску! Темнота.

Я встрепенулся.

Спасительная свежесть ручья, в которую я окунулся, обернулась ничем. Я сидел все там же – в проклятой парадной в центре Сайгона, и воздух вокруг меня был горяч, словно в русской бане в Нижнем Ист-Сайде. Я подошел к дверям и прислушался. Где-то неподалеку – может, в паре кварталов отсюда – все еще стреляли. Я принялся мерить вестибюль шагами.

– Эй, парень! Хватит там скакать, как воробей! Поди-ка сюда!

Я бросаю подметать полы в Демократическом клубе на Дайкман-стрит, которым управляла моя тетка, и пулей лечу к столу, где наш судья играет в покер с другими политическими заправилами, такими же здешними завсегдатаями.

– Чики, сбегай к Бенни и принеси мне сигару, а? Хотя нет, лучше две! Я так чувствую, игра-то нам предстоит до-олгая! – И все понимающе хохочут.

Я знаю, что говорят они не о том, как «стрит-флеш» бьет «фулл-хаус». И в ходу сейчас совсем другие колоды. Они толкуют о том, как протолкнуть своих кандидатов на ближайшие выборы или как наградить местных стряпчих и судей за то, что те вытащили из передряги кого-нибудь из их родственников.

– Ага, и захвати там новую колоду карт, Чики.

– И крем-соду.

– И батончик «Кларка»[104], малыш.

– И «Пепси».

– Эх, жаль, пива ему не продадут! – Еще один взрыв смеха.

– Что ж, раз мы тут выдвигаем О’Коннела, так пусть он протащит законопроект, чтоб детям отпускали пиво, если есть записка от родителей!

Хохот становится громче.

– Может, ему прямо на этой платформе и избираться? А что? Это даст море голосов! – Теперь они просто захлебываются от смеха.

Они суют мне целый ворох разных купюр, зная, что у меня ни цента не пропадет. Судья вручает мне целую десятку, и я доволен – он всегда щедр на чаевые.

Я распахиваю дверь – субботний дневной свет льется в темноту клуба – и мчусь на угол, к магазинчику Бенни. Я беру сигары «Маканадо»[105], колоду «Байсикл»[106] в синей обложке и прочее, бегу обратно, в клуб, и раздаю им покупки и сдачу. А когда дело доходит до судьи, слышу заветные слова:

– Оставь себе, Чики.

– Огромное спасибо, Ваша честь! – говорю я так, словно стою у него в суде, и все вокруг снова заливаются смехом, который эхом гудит в темноте, пока зычный теткин голос не перекрывает его:

– Пора домой, Чики! Твоя мама волнуется. Пора домой! Пора домой!

Я проснулся от грез и сказал себе: хватит! Сейчас не время и не место плавать по волнам воспоминаний. Если уж вьетконговцы справляют малую нужду на клумбах нашего посольства, то что говорить об остальном городе… Они везде! Соберись!

Я сел на пол и прислонился к стене, напрасно таращась во мрак, откуда не доносилось ни звука. И задумался.

Я ведь десять раз сегодня мог расстаться с жизнью. Там, у посольства – за деревом, например. Чем я отличался от тех, других? И что было бы с моей семьей, когда они бы об этом узнали? Еще я подумал о том, что, может, оно так и случилось, хотя я, конечно, не помнил, чтобы меня ранило или что-то в таком роде. Я погрузился в себя, обратившись к своему религиозному воспитанию, и стал всерьез размышлять: а не чистилище ли меня окружает?

В церковной школе нам рассказывали замысловатые истории о Небесах и Преисподней, и о Лимбе, что между ними. Лимб – это место для некрещеных младенцев и разных праведников, которым не повезло стать католиками, так что я всегда воображал себе Авраама Линкольна[107], плавающего там в пустоте в окружении голопузых ангелочков. Никто никогда не объяснял мне, как оно должно выглядеть на самом деле, чистилище.

Может, оно похоже на то, что происходит сейчас со мной? На место, где не с кем поговорить. Там, где я вырос, каждый знал каждого, а я знал всех. Я и квартала бы не прошел, чтобы не перекинуться парой слов с кем-то знакомым. Даже здесь, среди войны, я там и сям натыкался на старых приятелей. Но сейчас, – быть может, в первый раз в жизни – я так надолго остался совершенно один… Словно я умер.

Это был страх неизвестности. Страх перед тем, что ждет по ту сторону двери. Может быть, там вьетконговец, собирающийся ворваться внутрь? Я готовился и к такому развитию событий.

И все же это было неподходящее время, чтобы изводить себя страхами. В такой ситуации вам следует держать себя в руках. Что я имею в виду? В первую очередь, не делать глупостей. Например, не выбегать на середину улицы с криками: «Эй, есть тут кто-нибудь?!» Потому что там и впрямь может быть кто-нибудь, и этот кто-нибудь вам не понравится.

Прошло еще бог весть сколько времени, пока солнечный луч не начал просачиваться в дверную щель и не разбудил паучка, шмыгнувшего сквозь нее. Я рискнул выглянуть на улицу. Она оказалась тихой и пустой, поэтому я, слегка пошатываясь, побрел к проспекту Тчу-До. Где-то далеко в городе еще слышалась пальба, и целый флот вертолетов бороздил небо. Большинство сайгонских копов были теперь неизвестно где, но это не имело значения, потому что уличное движение почти умерло, если не считать нескольких робких пешеходов.

Я просто брел себе и брел, сам не зная куда, забыв обо всем. И о своем манильском сухогрузе тем более – ведь я только недавно не мог решить, жив ли я вообще или мертв.

– Ба, Чики! – вдруг окликнул меня кто-то.

Я присмотрелся. Это был Мартин, один из гостеприимных моряков с рефрижератора «Лаймон».

– Э-э… – сказал я. – Привет, чувак… Ты живой?

– В смысле? Что за хрень ты несешь?

– В смысле… хочешь сказать, мы оба живы?

– Чики, с тобой все нормально? – спросил Мартин с таким выражением лица, как будто он застал меня в смирительной рубашке. – Ну-ка, вот что… Пойдем-ка со мной на «Лаймон», найдем там Джонни.

Счастье захлестнуло меня.

– Ты первый знакомый мужик, которого я встретил за этот день! Я рад, что мы живы!

– Конечно, мы живы! – воскликнул он и хлопнул меня по спине, чтобы успокоить. Он снова предложил мне вернуться с ним на «Лаймон». Я поблагодарил его и попросил передать привет старине Джонни. Но меня ждал собственный путь.

К этому моменту я почти не сомневался, что манильский сухогруз уже отчалил, так что мне оставалось найти какую-нибудь берлогу и обдумать план Б. Я свернул в ближайший квартал и наткнулся на полицейского, который стоял посреди улицы. Я спросил у него, что сейчас творится в Тёлоне, где остался мой отель, и он ответил, что там все еще идут бои за каждый дом и вьетконговцы обстреливают район с ипподрома Футхо, который они захватили. Многие дома уже разрушены, и эдак от района вообще ничего не останется – последняя страница тысячелетнего китайского засилья, тем более грустная, что Тёлон разрушают ракеты китайского же производства.

– Вьетконг пока удерживает большую часть домов, – сказал он на почти безупречном английском.

– Мне нужна какая-нибудь гостиница, – вздохнул я, и этот коп посмотрел на меня скептически, как на незадачливого туриста, который пропустил сезон.

Пришлось в двух словах рассказать ему свою историю и показать ваучер из посольства. Он понимающе кивнул и показал на здание через дорогу.

– Видите этот дом? Это как раз гостиница. Владелец – мой отец.

Теперь мне пришло в голову, что он, наверное, сам и поставил себя на этот пост посреди дороги, чтобы охранять свое семейство. Гостиница оказалась так себе, знаете, из тех, где вам с подружкой сдадут комнату на пару часов. Но мне это было безразлично. Все, что мне требовалось, – это пересидеть где-нибудь ночь-другую, пока наконец не отчалю отсюда.

– А работы не найдется? – спросил я, и он вытаращился на меня.

Не сговариваясь, мы оба принялись хохотать посреди пустынной улицы. Это был первый смех, который я слышал за последние дни, да и он, я думаю, тоже. Его звали Ньонг, и мы стали друзьями. Я вручил ему ваучер, он провел меня в дом, его папаша выдал мне ключи от номера, где я взбил подушку и рухнул на кровать без сил – я ведь так и не смог толком выспаться в том вестибюле. Мертвым сон не нужен.

Армия США полностью восстановила контроль над посольством в течение шести часов, а силы Южного Вьетнама уже наутро отбили у Вьетконга Президентский дворец. Но боевики все еще оставались в некоторых городах по всей стране, в аэропорту под Сайгоном и в разных районах столицы. В следующие дни город оставался почти парализованным. Там и сям вспыхивали перестрелки, улицы наводнились беженцами. Невывезенный мусор громоздился целыми холмами.

Но хуже всего было то, что город стал голодать. Прекратились грузовые перевозки, закрылся порт. Ходили слухи, что грузчики сочувствуют коммунистам и поэтому, мол, объявили фальшивую забастовку, отказываясь разгружать продовольствие.

Словом, настоящая блокада. У папаши Ньонга в его гостиничке было шаром покати, так что я там только ночевал, а днем предпринимал фуражные вылазки в большие отели, которые обслуживали западную прессу. В баре на крыше «Каравеллы» я нашел и еду, и родственные души. Однако «Тетское наступление» продлилось весь февраль, и вскоре еда закончилась и там. Все, чем могла меня теперь порадовать «Каравелла», был рис с горсткой овощей, в котором иногда попадались креветки.

Порт, как я уже сказал, не работал, и поэтому рефрижератор «Лаймон», корабль Джонни, все еще стоял неразгруженный, до краев полный замороженными свиными ребрышками и ветчиной. Думая об этом, я начал наяву грезить о гамбургерах, как Уимпи из мультфильмов про Попая[108], который тоже был на них помешан. В конечном счете я не выдержал и побрел к закрытому порту, ибо, перефразируя Вилли Саттона[109], харчи были именно там.

Доки бдительно охранялись, но я с самым повседневным видом помахал моей моряцкой карточкой и просочился без малейших помех. Полицейские в белых рубашках бросили взгляд на документ, затем на меня, и пожалуйста – проходи.

Я добрался до корабля и спросил Джонни. Он вышел к сходням и окинул меня с ног до головы самым придирчивым взглядом.

– Ты как, здоров, Чики?

Похоже, тот матрос, с которым я столкнулся на улице, сделал вывод, что у меня не все дома, и поделился им с товарищами.

– Не, я в порядке, в порядке! Проголодался вот только.

Джонни отвел меня вниз, прямо на камбуз, где мы пировали в прошлый раз, и ребята снова угостили меня от всей души. Там были и жареные цыплята, и кукуруза в початках, и запеченные томаты. Никогда раньше я не думал, что еда может быть такой вкусной. Закрома у них ломились от изобилия, и они просто сидели вокруг меня и довольными глазами смотрели, как я уплетаю за обе щеки. Все равно им больше нечем было заняться, потому что на сушу их не отпускали. Капитан отдал такой приказ не зря: пару лет назад два моряка с сухогруза «Экспресс Балтимор» сошли в Дананге, чтобы найти своего капитана, и пропустили отплытие. Назад они так и не вернулись. А буквально накануне молодой матрос с торговца «Коламбия Банкер» по имени Майкл С. Миллер был застрелен прямо перед нашим посольством. В тот самый день, когда и я околачивался там, прячась за пальмами. Может быть, именно его тело я видел среди прочих в тех военных джипах, черт его знает.

Впрочем, Джонни и другие матросы, торча здесь взаперти, тоже рисковали ничуть не меньше: «Лаймон» и сам был большой мишенью в своем доке. В 1966-м, в августе, другой такой же сухогруз, «Батон Руж», подорвался на мине, когда шел по реке Лонг-Тау в Сайгон из Южно-Китайского моря. Пробоина в борту получилась сорок пять футов шириной. В машинном отделении погибли семеро мотористов.

Я развлекал парней как мог и, наконец, горячо поблагодарив всех, собрался в гостиницу. Подумав, я спросил:

– Слушайте, в Сайгоне со жратвой совсем худо. Магазины на замке, да и в отелях тоже нечем поживиться. Можно я захвачу немного вашей вкуснятины для ребят в «Каравелле»?

– Да без проблем! – сказали мне.

В конце концов, чего им было жалеть? «Лаймон» доверху нагружен тоннами продуктов, и парни знали, что, если эта заварушка затянется, им придется тащить все это обратно в Манилу. Так что они без разговоров набили здоровенную брезентовую сумку бургерами, куриными тушками и кукурузой, вручили ее мне и провели к сходням так, чтобы старпом не заметил. Пост охраны в порту к этому времени тоже сменился, и я показал караульным свой новенький паспорт. Вот так я и побывал в порту. На входе меня пропустили по моряцкой карточке, а на выходе – по паспорту с печатью «Посольство США».

Явившись в бар «Каравеллы», я сразу направился к менеджеру, сжимая в руках свою сумку с контрабандой.

– Пойдем-ка на кухню, – пригласил я его, ухмыляясь.

Там я вывалил содержимое на железный стол и услышал в ответ вопль радости. Меня назвали Сантой с мешком подарков. Повара с барменом устроили настоящую кучу-малу, разгребая припасы, и мигом принялись все это готовить – не для гостей, для себя. Они тоже в последнее время питались одним святым духом. Я предупредил их, что если в «Каравелле» появятся ребята с «Лаймона», то выпивка для них – за счет заведения.

Снаружи, в баре, журналисты качали головами, слушая президента Тхьеу с его заявлением о военном призыве девятнадцати- и двадцатилетних. Им было жалко этих вьетнамских детей, точно так же, как и американских, и при этом они отчетливо понимали, что это лишь фикция. Местные власти давно уже загребали в войска молодежь, точно так же, как и наши, – с 1965-го.

Изо дня в день я ходил в наше консульство, чтобы узнать, нет ли какой-нибудь посудины, которая отвезет меня в Штаты. Я даже готов был работать без жалованья, просто в качестве оплаты за проезд. Но ничего не двигалось. Сходил я и к тому французскому агенту, но его уже и след простыл. Его породистый слуга, мистер Мин, сообщил мне, что хозяин отбыл в деревню. Интересно, подумал я, где эта деревня? На Бали или во Франции? Я поболтал с мистером Мином, который производил впечатление культурного человека, и тот даже расщедрился на небольшое пособие – авансом на пару дней.

Я возвращался на «Лаймон» снова и снова и тусовался там с парнями, которые скучали в своей ловушке. Я сообщал им новости снаружи и рассказывал о поварах в «Каравелле», которые на разные лады жарят и парят их подарки. Один даже обучался этому делу в Париже. Наслушавшись меня, ребята щедро нагружали мой мешок съестным, будто рождественские эльфы, и выдумывали всякие хитрости, чтобы протащить меня с этим рогом изобилия мимо капитана. Им нравилось делать что-то полезное, вместо того чтобы просто сидеть сиднем.

Вскоре я стал таскать еду и разным новым друзьям, вроде Ньонга и его папаши, который сдавал мне комнатку в своем крошечном отеле. Те, в свою очередь, начали приглашать на эти пирушки родственников с детьми, а там подтянулись и соседи со своими карапузами. Никогда не забуду радость на детских лицах, когда им насыпали полные тарелки овощей. В следующий раз, как пойду на «Лаймон», не забыть бы побросать в сумку разных сладостей.

В самые душные ночи, когда нас одолевала бессонница, мы с Ньонгом садились на крыльце, чтобы немного перекусить, и часами толковали о всяком разном. О политике. Он рассказал мне об истории Вьетнама и о китайском владычестве, которое длилось 1800 лет[110].

О вторжении Кублай-хана[111] в XIII столетии и о том, как в те же годы путешественник Марко Поло[112] дивился на полностью татуированных мужчин и женщин в королевстве Тонгкин[113]. Ньонг сказал, что люди столетиями восставали против захватчиков – как, например, сестры Чынг[114], Чак и Ни, которые в 40 году от Рождества Христова возглавили восьмидесятитысячную армию повстанцев. Думаю, они были вроде Жанны д’Арк в двух экземплярах.

Мы, американцы, пришли на землю, объятую тысячелетней враждой, столь же древней, как и на Ближнем Востоке. И вот теперь уже Китай снабжает северовьетнамцев истребителями «Шеньян J-6»[115], советскими пулеметами, винтовками Тип-56[116] и гранатами «Чиком»[117]. Зато когда я рассказал Ньонгу, что сам Хо Ши Мин, как и я, вкалывал в молодости матросом и даже жил у нас, в Бруклине, в начале века[118], тот мне не поверил.

Вскоре я стал выносить с «Лаймона» уже по две брезентовых сумки. Я рассказал матросам, что даже гостиничные повара теперь откладывают свою собственную дневную порцию, чтобы накормить детей дома, и ребята удвоили мою ношу. В «Каравелле» питалось все больше и больше народу, по мере того как ширились слухи о местном секретном продовольственном складе. Чтобы накормить эти толпы, повара стали мастерски растягивать запасы, которые я им доставлял, добавляя к ним рис и овощи, которые выращивали на крыше. Словом, сплошные библейские чудеса с хлебами и рыбами.

Как-то раз мне пришлось потчевать одного завсегдатая «Каравеллы» по имени Бен. Про себя я называл его Бен-Гур[119]. Он был на четверть русским, на четверть – евреем, на четверть – азиатом, и на четверть – индейцем. Настоящий гражданин мира. При этом он болтал на семи языках. Идеальное сочетание, чтобы вести бизнес по всему свету. Бен был большой шишкой в компании, которая поставляла компьютеры в Южный Вьетнам – за счет американских налогоплательщиков, – и обладал многими связями в Сайгоне. Подобно тому как мне пришлось подкупать чиновника в местном Госдепе, чтобы получить выездную визу, Бену выпала доля умасливать здешних бюрократов, чтобы те приняли в подарок наши компьютеры стоимостью в миллионы долларов.

Впрочем, Бена это не возмущало, он привык раздавать взятки по всему миру. Цена сделки, разводил он руками. Меня же здорово бесило, что мы еще и платить должны за то, чтобы они взяли наши подарки, да вдобавок помогать им сражаться с врагом. Так что я позаботился о том, чтобы Бен получил свою долю вкуснятины, которую я приволок с «Каравеллы». И когда он наконец отведал лобстера в сливочном масле, клянусь – его глаза наполнились слезами. Ну а уж коли я снабжаю едой кухню, то и пью с кем хочу бесплатно. Вот мы с ним и сидели здесь, болтали о том о сем и смотрели на вертолеты, что кружат над шпилями Нотр-Дам и над старой Сайгонской оперой. Вдалеке нет-нет да и раздавалась какая-то пальба, а один раз мы даже услышали Б-52, который сбрасывал куда-то бомбы. Дивное такое местечко, чтобы наблюдать за войной.

Глядя на горизонт, я думал о друзьях, которые были сейчас где-то там, где шли ожесточенные бои. Рикки и его товарищей из роты «Браво», из 1-й кавалерийской, послали атаковать новую северовьетнамскую базу в холмах, и это было только начало его пути. Кевин в составе Американской дивизии[120] отправился в Чулай, который целый месяц подвергался непрерывным ракетным атакам Вьетконга. Я все еще понятия не имел, где теперь Ричи Рейнольдс или Джои Макфадден. Томми Коллинз был в Куинёне, когда противник взорвал часть склада боеприпасов и захватил радиостанцию и железнодорожное депо. Повсюду шли уличные бои.

Позже Томми рассказал мне:

– За недели до этого самого Тета «мама-сан» в деревнях твердили нам: Beaucoup VC, Beaucoup VC! Мол, много вьетконговцев. Видели их там и сям. Мы доложили в разведку, но нас отфутболили, сказали, что информация «не подтверждается». В первую же ночь наступления они расстреляли наш патруль. Затем убили мэра и вождя племени.

В те времена во вьетнамских деревнях еще были вожди – вроде тех, что снимались в «Тихом американце» в 1958-м, вместе с Оди Мёрфи, реальным героем Второй мировой, который стал голливудской звездой[121].

127-й полк военной полиции, в котором служил Томми, и 93-й батальон получили приказ выбить противника, и один из его товарищей погиб, пытаясь выманить из засады снайпера. Самого Томми направили охранять лагерь для военнопленных, бывший, конечно, весьма заманчивой целью для Вьетконга, так что подразделение Томми здорово потрепало.

Что и говорить, меня не покидала тревога за моих друзей и соседей и за их сослуживцев, с которыми я успел познакомиться в путешествии по этой земле, истерзанной войной.

Как-то вечером в «Каравеллу» пожаловал офицер береговой охраны, судя по виду, в поисках выпивки. На рукаве – аж три нашивки под золотым щитом[122]. Важная шишка. Держался он вполне начальственно, но был чем-то здорово озабочен. Позже я собрал кое-какие сведения, и мне стало понятно, в чем была причина. Он отвечал за безопасность всех кораблей, что сейчас находились в подвешенном состоянии и которую неделю торчали на реке неразгруженными из-за забастовки докеров – вроде того же «Лаймона» или транспорта с боеприпасами «Турист». Эти сухогрузы и так всегда находились в зоне риска, пока стояли так близко к городскому берегу, а сейчас, во время вражеского наступления, опасность еще выросла. Всего этого он мне, понятно, не говорил, однако обмолвился, что это его первая кружка пива с самого начала Тета. С трудом верилось, что я вот так запросто пью с целым лейтенант-коммандером береговой охраны. Воистину подлинная демократия обитает в барах.

После часа болтовни о войне и море он наконец догадался спросить меня, что я вообще делаю посреди этого восхитительного бардака.

– Ну-у, лейтенант-коммандер…

– Зови меня Фрэнк.

– Ну-у, Фрэнк, я тут, понимаете, ищу какую-нибудь работу.

– Да ну? А что у тебя за специальность?

– Вообще я моторист-смазчик, но если говорить о машинном отделении, то справлюсь с любым делом.

– А допуск к спецперевозкам есть?

– Есть!

Я понял, что завоевал его доверие, когда он сказал:

– Пожалуй, у меня есть для тебя работенка. В Куинёне.

Куинён! Там, где я сошел на берег. Там, где встретил Томми Коллинза. Коммандер сказал, что город сейчас снабжается энергией с одного из танкеров береговой охраны – серии Т2, из тех, что строились еще во Вторую мировую и были рабочими лошадками для всего флота, перевозя по шесть миллионов галлонов топлива. Теперь ему нашлось новое применение – в качестве своего рода плавучей электростанции, при этом с него же заправляется и флотилия катеров. Кто-то из мотористов серьезно заболел, парня эвакуировали в госпиталь и, похоже, надолго. Так что работа моя – пока танкер стоит в порту и пока не уйдет за новым грузом топлива, вероятно, в Манилу. Затем все по новой[123].

– Наконец-то! – воскликнул я. – Я в деле!

Я живо представил себе, как от души потусуюсь с Томми Коллинзом до самого увольнения.

– Ты хорошо подумал? – спросил коммандер. – Дельце-то рискованное. Плавучая цистерна с нефтью в Южно-Китайском море, да в наших краях – то еще местечко.

– Без проблем! У меня там как раз приятель в военной полиции, и он хорошо знает свою работу.

– Не уверен еще, понравится ли тебе жалованье… – покосился на меня мой новый знакомый, ухмыляясь от уха до уха.

– Ну, если по профсоюзным нормам, то все в порядке.

– Да немного побольше, – говорит он мне. – Две тысячи пятьсот долларов в месяц.

Тут я чуть пивом не поперхнулся.

– Две пятьсот?!

Поверить невозможно! На «Дрейк Виктори» я зарабатывал триста.

– Ах да, чуть не забыл. Налогами не облагается, – заявил он все с тем же хитрым выражением. Видать, ему нравилось наблюдать за моей реакцией. – Надбавка за вредность, – объяснил он. – Ты ведь подписываешься сидеть на самой большой бочке с порохом во Вьетнаме целых восемнадцать месяцев.

Я подумал над его словами. Но эдак с минуту, не больше. Затем я умножил две с половиной тысячи долларов на восемнадцать. Сорок пять кусков! По нынешним деньгам это тысяч триста. С такой кучей бабок можно начать жизнь по-новому. Купить, скажем, небольшой ресторанчик…

– Но куда деваться, – добавил он, – не оставлять же без моториста танкер с шестью миллионами галлонов нефти в трюме.

Понятное дело. Одна из наших обязанностей – следить за перегревом генераторов. На большинстве судов их по два, а на танкере серии Т2 – десять, и каждый по 10 тысяч ампер-вольт. Настоящая морская электростанция, как я и сказал.

– Ладно, – сказал он, – найди меня завтра в штабе в «ноль-восемьсот», и мы с ними свяжемся. И сразу перекинем тебя на авиабазу Куинён.

Я рассыпался в благодарностях, попрощался со стариной Бен-Гуром и поскорее отправился домой, чтобы хорошенько выспаться перед утренней встречей. Я был взволнован, обдумывая эту новую возможность остаться во Вьетнаме подольше.

На следующий день, в семь утра, я уже околачивался около пирса. Фрэнк появился несколько минут спустя. Он был уже весь в заботах, разговаривая на ходу с каким-то матросом, но заметил меня и остановился.

– А, Донохью! – воскликнул он. – Отлично! Давай-ка сразу все и решим, а то у меня дел невпроворот. Так, соедините меня по защищенному каналу с Куинёном. Дайте командира отделения береговой охраны.

Радиооператор сказал:

– Так точно, сэр! – И сел за аппарат: – «Моби Дик» вызывает «Мэрримак»! «Мэрримак»?

– Это «Мэрримак», – ответили ему. – Здесь дежурный мичман.

– Соединение установлено, сэр.

Коммандер взял микрофон.

– Мичман? Дайте мне капитана! У меня тут нашелся новый моторист на «Здоровяка». Отправляю его воздухом сегодня.

На том конце линии повисла тишина, затем раздался напряженный голос мичмана:

– «Моби Дик»! Не отправляйте моториста. «Моби Дик»! Повторяю, не отправляйте моториста.

– Какого черта? – спросил коммандер.

– «Чарли» все еще удерживают аэродром, сэр! «Чарли» на ВПП!

Коммандер помолчал, раздраженно двигая челюстью, затем буркнул:

– Принято, «Мэрримак».

Он был зол. Повернувшись ко мне, он сказал:

– Извини, Донохью, сегодня не срастается. Я должен идти.

На самом деле он сделал мне большое одолжение. Отправь он меня туда сегодня, как обещал, я запросто оказался бы в плену у Вьетконга, причем в лучшем случае. И вдвойне хорошо, что я не стал даже пытаться искать способ добраться туда самостоятельно – теперь-то я уже поднабрался ума.

Так что вся эта фантастическая гора бабок, которую я себе навоображал, разлетелась, как большой клуб дыма, словно «чарли» подорвали ее ракетой. С другой стороны, может, сама по себе идея зависнуть на целых полтора года на нефтяном танкере во Вьетнаме была не так уж и хороша?

Одной февральской ночью я засиделся в баре допоздна. Я уже слышал, как австралийские морпехи опускают тяжелые стальные жалюзи, запирая вход в «Каравеллу». Это была массивная штука – она полностью перекрывала двери в здание. Сейчас у нас в Бронксе такие можно увидеть сплошь и рядом, а в те времена это было для меня в диковинку. Понятно, что морпехам не очень-то нравилось открывать эту штуку снова для запоздавших гостей. Я пожелал спокойной ночи Бен-Гуру и рванул к лифту. Еле успел проскочить.

– Ты бы лучше остался тут, приятель, – сказал мне один из морпехов. – Думаю, они бы нашли тебе комнату. Ну или хотя бы просто прикорни в вестибюле на диванчике.

Войска США и Южного Вьетнама еще не полностью вернули контроль над Сайгоном. Там и сям Б-52 сбрасывали пятисотфунтовые бомбы, и «чарли» время от времени предпринимали свои вылазки в разных районах, особенно по ночам.

В тот день как раз разгорелись очередные бои. Выстрелы раздавались по всему городу, и в окрестностях аэродрома Таншоннят. В принципе, все, что от меня требовалось, – это добежать до своего клоповника прямо за углом. И чего я не переехал с этим посольским ваучером в «Каравеллу»? Впрочем, каждый день я ждал, что ситуация изменится и я так или иначе отправлюсь домой, а потом еще эта замануха с работой на танкере… Да, и с другой стороны, я ведь был почти единственным постояльцем у папаши Ньонга, с которым я теперь дружил. Так что пусть уж заработают на мне.

Было уже за полночь. Я решил пройти переулком, пересекающим улицу Тчу-До. Там, как я слышал, где-то прячется уютный кабачок. Вот и проверим.

Не прошел я и десяти ярдов, как заметил какую-то суету слева, у дверей. Мне показалось, кто-то замер и ждет, как в засаде. Разглядел я и оружие. Блеск на кончике ствола ни с чем не спутаешь. Я остановился как вкопанный. Если повернусь и побегу – еще выстрелит в спину! Затем я сообразил, что, судя по высоте ствола, росту в нем точно больше шести футов, а значит, вряд ли это вьетнамец.

Я бросил взгляд вниз и увидел ботинок. Здоровенный, армейского типа. Похоже, это был наш парень, или австралиец, или новозеландец – «киви». Я направился на середину переулка, чтобы он тоже мог четко меня рассмотреть. Я решил, что играть с ним в прятки – глупая идея, пусть он сам меня заметит. В темноте крякнула переносная радиостанция, я услышал голоса и понял, что другие ребята из его взвода сторожат на крыше: судя по всему, они устроили тут для кого-то мышеловку, а я-то точно этой мышью быть не хотел.

Так что я направился вдоль по улице прогулочным шагом, насвистывая что-то под нос. Около самых дверей меня окликнули:

– Стоять!

Это был молодой солдатик с М16.

– Эй, приятель, – сказал я, – как дела? Что это ты тут забыл?

– Что я тут забыл? – переспросил он скептически. – Это ты, черт возьми, что тут забыл, дядя?!

– Да так, решил пропустить пару кружек пива. Я слышал, тут где-то есть укромное местечко.

– Ты в своем уме? – громко прошептал он. – Пропустить пару кружек? Город кишмя кишит «чарли», а он шлендает по улице как ни в чем не бывало!

– Слушай, ну жажда замучила! Здесь должен быть хороший паб где-то в конце переулка.

– Ничего здесь нет. Все закрыто во всем квартале, – буркнул он.

Однако я его явно заинтриговал. Что еще за бар такой, что его посреди ночи, наплевав на военную обстановку, ищет какой-то свалившийся с луны американец? Так что дальше мы пошли вдвоем, но винтовку свою он держал наготове, стволом вверх. Этому парню было, наверное, лет восемнадцать или девятнадцать, как Томми Коллинзу.

Мы дошли до перекрестка, и вот вам, пожалуйста, – уютный ресторанчик в колониальном стиле, который выглядит так, словно его сюда доставили прямо из Парижа и сбросили на парашюте. Стоит как новенький, хотя вся его французская клиентура давно разбежалась. Впрочем, он и правда оказался наглухо заперт.

– Слушай, дядя, – тихо сказал солдат, – я не знаю, кто ты и что ты тут забыл, но лучше бы тебе валить отсюда прямо сейчас. Где ты живешь?

– Прямо за углом.

– Окей, тогда давай закругляйся и иди спать.

Так я и сделал. И, поворачивая за угол, оглянулся посмотреть на него еще раз. Он так и стоял там со своей М16, прикрывая меня. В ту ночь я благополучно вернулся домой. И пожелал ему того же самого: вернуться домой живым.

На следующий день, когда я принес в «Каравеллу» очередной мешок с провизией, я собрал небольшой митинг среди клиентов с одним требованием: не закрывать бар после полуночи! Если уж нам суждено попасть в ловушку в этом отеле, так пусть уж хотя бы спиртное будет под рукой. Еще не хватало расстаться с жизнью в его поисках!

Бои продолжались в главных городах и вокруг стратегических военных баз, самые ожесточенные – в Кхешани и Хюэ, где на переднем крае оказались морпехи.

Я переживал за Ричарда Рейнольдса, второго лейтенанта морской пехоты США, который был в моем списке и о котором наверняка сейчас болело сердце у всей его многочисленной инвудской родни. Где он теперь?

Наверное, в Кхешани, ключевом нашем расположении рядом с Тропой Хо Ши Мина, на границе с Лаосом. Там сейчас жарко, пять тысяч «кожаных воротников» со своим армейским подкреплением отрезаны и окружены двадцатитысячным отрядом северовьетнамцев. Президент Джонсон приказал удерживать Кхешань «любой ценой», что стало серьезным просчетом[124] за десять дней до «Тетского наступления» – это отлично показано в фильме Стэнли Кубрика «Цельнометаллическая оболочка»[125] и описано в «Репортажах» Майкла Герра[126].

Ричи мог быть и в Хюэ, старой имперской столице на Ароматной реке[127], в тридцати милях к югу от демилитаризованной зоны недалеко от Фубай, где три батальона морской пехоты США и южновьетнамские солдаты тоже сидели в осаде, сражаясь с десятью батальонами вьетконговцев и СВА, пока части 1-й кавалерийской с боями пробивались к ним на помощь[128].

Вначале пилотам было запрещено бомбить древнюю цитадель[129], которая со своими ста шестьюдесятью дворцами и храмами была сродни Запретному городу в Китае. Солдаты генерала Зяпа использовали ее как крепость, делая вылазки от дома к дому и казня гражданских. Политики не хотели, чтобы авиаудары превратили исторический памятник во второй Дрезден. В последние месяцы Второй мировой 1200 бомбардировщиков, наших и британских, сровняли этот старинный немецкий город с землей. В те дни была полностью разрушена знаменитая своим великолепным куполом Фрауэнкирхе[130] и огромное множество других достопримечательностей эпохи барокко. В пожарах от зажигательных бомб расстались с жизнями 25 000 человек – восемьдесят процентов города потонули в этом огненном шторме. Курт Воннегут[131], сидевший в то время в немецком плену, был одним их тех, кто разбирал завалы и хоронил погибших. По воспоминаниям об этом ужасе он написал один из своих самых сильных романов «Бойня № 5»[132]. Я все же надеялся, что наши подкрепления успеют в Кхешань и Хюэ и с Ричи все будет в порядке, где бы он ни находился. Переживал я и за Джои Макфаддена, тот был рядовым в пехоте. Но где он сейчас и что с ним – об этом я тоже не имел ни малейшего представления.

Зато я хорошо знал, где Бобби Паппас – на просторной базе Лонг-Бинь, всего лишь в часе езды от Сайгона, рядом с городком Бьенхоа[133]. Наши силы держали под контролем главную дорогу, тянущуюся на северо-восток, по ней теперь сновали вереницы военных машин, покидая столицу или возвращаясь назад. Я подумал, что это шанс повидаться со стариной Бобби. Дома мы с ним, бывало, проворачивали разные делишки. Кого-кого, а уж его-то я просто обязан был крепко обнять и угостить нашим нью-йоркским пивом.

Понятно, что вот так запросто мне до него не добраться. Бобби был специалистом по связи в Лонг-Бинь, а на этой базе держали главные запасы вооружения для всей армии – крупнейший в мире военный склад. Год назад вьетконговские саперы ухитрились подорвать там пятьдесят тысяч 155-миллиметровых снарядов, и затем два месяца ушло на то, чтобы бережно откопать те, что не сдетонировали. Так что база бдительно охранялась, а уж теперь-то, во время «Тетского наступления», особенно.

Я зашел к судовому агенту и переговорил с его секретарем, мистером Мином. Меня, мол, не будет пару дней. К тому времени мы с ним уже хорошо подружились, так что он закрыл глаза на правила и выдал мне трехдневное содержание авансом.

На дороге я поймал попутку на северо-восток, и, когда мы прибыли на базу, я поразился ее величине. Здесь квартировали пятьдесят тысяч солдат, не говоря о штабах снабжения во главе с генералами. На базе были свои магазины и рестораны, бассейн размером с олимпийский, теннисные корты и поле для гольфа, боулинг, учебные классы, театры и ночные клубы. Как я уже говорил, сам Боб Хоуп наведывался сюда с новогодними гастролями, развлекая ребят, пока генерал Уэстморленд, посол Банкер и вице-президент Южного Вьетнама Нгуен Као Ки наслаждались обществом Рэкел Уэлш, танцующей фруг[134].

Я направился к территории складов, которые располагались на удалении от жилых комплексов и казарм на тот случай, если что-нибудь произойдет. У них тут была артиллерия, и горы снарядов, и расставленные рядами минометы всех калибров. В общем, пирамиды пиротехники. На КПП стояла усиленная охрана. Я показал военным полицейским мою карточку моряка и новехонький паспорт и заявил, что ищу Бобби Паппаса, моего сводного брата.

– Да ну? – сказал один солдат. – Раз так, расскажи-ка нам одну из ваших нью-йоркских баек. А то твой Паппас – мастак вешать нам лапшу на уши.

– Типа той, про одного психа, который ходил за нами по пятам? И как он однажды увязался за нами в супермаркет на Дайкман-стрит, а мы сунули ему в руки пакет с нарубленной говядиной? И как он носился потом с этим пакетом над головой по рядам и орал как оглашенный: «Говяжья шейка, говяжья шейка!»? Мы его потом так и прозвали – Говяжья Шейка.

Они выпучили глаза и переглянулись. Затем один кивнул:

– Ладно, запрыгивай в джип. Я тебя подброшу.

Когда мы подъехали к поземному бункеру связи, он сказал ребятам на входе, что я сводный брат Бобби и хочу, дескать, его проведать, пока мой корабль стоит в порту. Тогда меня провели вниз. Бобби сидел там с двумя другими связистами и возился с оборудованием.

Я сказал как ни в чем не бывало:

– Эй, привет, чувак!

Бобби повернулся и оторопел:

– Чики?!

Целую минуту он таращился на меня, не веря своим глазам.

– Какого черта ты тут делаешь?!

Видок у него нынче был подтянутый, военный.

– Да вот пришел тебя повидать, мужик! – стиснул я его в объятиях. – И пивка тебе приволок из дома. Мы там собрались и решили напомнить вам, что Инвуд вас любит. И ценит то, что вы тут делаете.

Я порылся в сумке и извлек из нее несколько банок отличного пива. Одну вручил Бобби, другие – остальным парням.

– Я понимаю, что это так, чисто символически. У вас тут, поди, и своего хватает.

– Хватает, но таких-то сортов нет. Ну и в любом случае мы собирались пропустить по стаканчику после смены. Дай только закончить тут.

Я посидел рядом, пока он трудился над своей аппаратурой, и мы с ним обменялись новостями. Я рассказал, как поживают его жена и ребенок, и папа, и разные приятели в Нью-Йорке. Потом о себе. Как я застрял в Сайгоне прямо в день «Тетского наступления», и что со мной было. И как я искал остальных, и как меня везде принимали за церэушника. Затем явилась смена, и Бобби с ребятами сдали им вахту.

– Пошли, – сказал он. – Но вначале заглянем ко мне в палатку, я дам тебе запасной комплект униформы.

Мы так и сделали, а потом Бобби даже отвел меня в военный магазин. Я был тут единственным гражданским, и ему не хотелось объяснять каждому встречному-поперечному, кто я и что тут делаю.

– Эй, у вас не найдется армейской куртки для моего приятеля? Он аж из самого Нью-Йорка приехал меня проведать.

– Без проблем, сержант, – сказал капрал за стойкой. – Имя?

– Чики Донохью, – проговорил Бобби по складам. Парень через трафарет оттиснул мою фамилию на именной нашивке.

– А что указать справа? Не «Армия США» же.

Бобби окинул меня взглядом и рассмеялся:

– Печатай «Гражданский».

Я натянул обновку.

– Ну, как ты вообще тут, мужик? – спросил я у него.

– Ну как… Надеюсь, они отправят меня домой как раз ко дню, когда сын научится говорить «папа».

– Да, Джонсон, конечно, подсунул всем свинью, когда отменил обещание Кеннеди не призывать молодых отцов. Но ты хотя бы сидишь тут, на базе.

– Эй, я даже благодарен за это, – сказал Бобби. – Но я бы соврал тебе, если бы сказал, что не боюсь всей этой груды оружия под боком. Тут же две тысячи двести акров, и с трех сторон – сплошные джунгли. У нас чего только нет: снаряды для гаубиц, ракеты, сигнальные выстрелы, ручные гранаты, минометы – ящики и ящики разной снаряги. Тридцать две вышки по периметру. И патрули, конечно. Высматривают саперов-диверсантов, чтобы те не проделали дыру в сетке и не подорвали тут все к чертям. «Чарли» спят и видят, как бы это провернуть. Все, что нужно, – это пустить одну ракету по какой-нибудь груде взрывчатки. Они уже дважды выкидывали такой фокус.

Он показал куда-то вдаль:

– А там, милях в шести, авиабаза Бьенхоа, которая тоже для них лакомый кусок. На ней развернуто третье тактическое авиакрыло, а значит, полным-полно самолетов на взлетке. Кроме того, там же тебе и 145-й вертолетный батальон, и морпехи, и моряки. Все новые части вначале распределяют туда. В общем, мишень не хуже нашей.

Я покачал головой. Он спросил, не проголодался ли я.

– Пошли-ка в наш офицерский клуб, – решил он. Бобби, конечно, был сержантом, но его, как призывника, туда вообще-то не должны были пускать.

– Они прознали, что на гражданке я работал барменом в Нью-Йорке. Так что, когда у них очередная вечеринка, они зовут меня присматривать за стойкой и все такое – за чаевые. Ну и разрешают обедать время от времени. Креветки с пивом, согласись, лучше, чем солдатский паек. Давай посмотрим, может, они и сейчас нас пустят. Случай-то особый.

Нас и правда пустили. Мы уселись за барной стойкой, среди других офицеров, включая его собственного командира. Через какое-то время я вроде как освоился и, забыв обо всем, мы с Бобби начали пересыпать беседу такими словечками, какие только в подворотне услышишь. Офицерам это явно пришлось не по душе.

– Чики, – сообразил Паппас, – давай-ка следить за языком. Мой командир – набожный мормон. Он даже носит их храмовое нижнее белье под кителем. В эдакую жару! Мужик-то он ничего и ко всем нам хорошо относится, но вот крепкой ругани терпеть не может. Раз наш комроты сообщил ему, что хочет произвести меня в сержанты, так он мне, значит, и говорит: «Паппас, из всех сквернословов, что я встречал, тебе нет равных. Ко всему вдобавок ты же еще и воинственный парень. Так что из тебя получится хороший сержант. Я твою кандидатуру одобряю».

Тут, как по мановению волшебной палочки, около нас нарисовался этот самый офицер.

– Сержант Паппас! Вижу, ваш собутыльник бранится не хуже вас.

Он уставился на мою нашивку:

– Чик Донохью… Гражданский?

Бобби поспешил вмешаться:

– Сэр, это мой старый друг, он заехал навестить меня, пока его корабль в порту. Он был в нашем посольстве, когда мы отбивали его обратно.

Офицер пододвинул стул и уселся рядом. Теперь ему хотелось знать все военные подробности дела, как действовали наши силы, – короче говоря, все, что я мог сообщить как свидетель. Вопросы сыпались один за другим, и про наши с Бобби непарламентские выражения было тут же забыто.

– Сэр, по всему видно, война почти что кончена, – рискнул я сказать. – Эта атака была, похоже, последним северовьетнамским козырем. Пора бы им уже садиться за стол переговоров и заключать мир.

Ему это понравилось, хотя по правде я и сам себе не верил, да и говорил я большей частью для Бобби, чтобы поднять тому настроение. Я ведь знал, как он ждет момента, когда сможет вернуться к семье.

На ночь я устроился на свободной койке, и весь следующий день мы с Бобби протусовались вместе, в его бункере связи. Вечером мы отправились в обычный бар для рядового состава и посидели там с его друзьями по лагерю. Они тоже были сержантами – один из Фресно, Калифорния, другой откуда-то из Небраски.

– Дай-ка спрошу кое-что, Чики, – сказал этот, из Небраски. – Признайся честно, наш Паппас – просто болтун или он правда из мафии? Потому что в эти его сказки поверить невозможно.

– Какие сказки? – не понял я.

– Типа того, что вы раз пустили переночевать какого-то чувака, которого уже отовсюду прогнали. И этому типу ночью стало жарко, и он повыбивал вам все стекла и застудил квартиру, так что вы с Бобби пошли в бар согреться, а когда вернулись, там уже была пожарная команда, потому что он так замерз, что вздумал развести костер.

– Стопроцентная правда, – кивнул я. – Это был Джимбо. Псих, конечно, но с мафией точно не путался. В мафии, я помню, был Микки.

Мы рассказали еще много разных историй, пока пиво лилось рекой, и вдоволь посмеялись над каждой. Я остался в казармах еще на пару ночей, но, так или иначе, пришло время возвращаться в Сайгон.

– Вот что, Бобби, – сказал я ему. – Если только твой командир не хочет дать мне работенку на два с половиной куска, как тот коммандер из береговой охраны, или не намерен отправить меня домой на личном самолете генерала Уэстморленда, то пора мне отчаливать. Надо разрулить дела в Сайгоне, да и у тебя тут своих забот невпроворот.

Он кивнул:

– Да, чувак. Я тоже возвращаюсь домой через пару месяцев, и мы с тобой пересечемся в Нью-Йорке и тогда хорошенько отпразднуем у Полковника с Джимбо и Говяжьей Шейкой!

– Договорились! – сказал я, пожимая протянутую руку. Затем я схватил его за плечи и крепко обнял на прощание.

– Увидимся! У «Дока Фиддлера»!

Вечером того же дня, как я расстался с Бобби Паппасом, я пошел в бар в «Каравелле». Здесь, как обычно, толпились репортеры, бизнесмены, офицеры и разная случайная публика, застрявшая в Сайгоне, вроде меня или Бен-Гура.

Большинство журналистов ворчало на официальные ежедневные пресс-релизы военных из «Рекс-Отеля», которые все теперь дружно называли «пятичасовой лапшой». Нас с Бен-Гуром они тоже держали в курсе событий, сообщая главные новости в своем кратком пересказе, – не скажу, что до конца объективном, но все же… Особенно их бесили четверги, когда пресс-секретарь давал сводки об убитых и раненых, и всякий раз у него выходило, что СВА и Вьетконг потеряли куда больше нашего и что мы якобы «ведем в счете» и «выигрываем».

Уэстморленд тоже сильно потерял в их глазах, особенно после того, как явился в только что освобожденное посольство «в своем отглаженном, с иголочки, мундире» – буквально так это и прозвучало в репортаже Эй-Би-Си с Доном Нортом[135]. Командующий, похоже, угадал момент – прибыл пару минут спустя после того, как наши отчаянные ребята, морпехи и военные полицейские, отбили здание, и ровно за минуту до налетевшей прессы, перед которой тут же выступил с заявлением, что «планы врага пошли прахом».

Кто-то из репортеров в баре буркнул:

– Уэстморленд требует пополнение, еще двести шесть тысяч мальчишек! И это в то время, как в Сенате идут слушания о том, имел ли вообще место инцидент в Тонкинском заливе, из-за которого все и завертелось.

2 августа 1964 года американский эсминец «Мэддокс» патрулировал в международных водах, неподалеку от побережья Северного Вьетнама, рядом с островом Хон Мё, когда к нему стали приближаться три северовьетнамских торпедных катера типа Р-4[136] под командой трех офицеров – родных братьев. Капитан Джон Дж. Геррик на «Мэддоксе» велел сделать предупредительный выстрел. Катера ответили торпедной атакой и открыли пулеметный огонь. Тогда в бой вступили четыре палубных истребителя F-8 «Крусайдер» с находящегося в заливе авианосца «Тикондерога», которые и отогнали катера. Десять северовьетнамских моряков были ранены, четверо погибли, «Мэддокс» же отделался единственной пулевой пробоиной. Через два дня, 4 августа, в штормовую погоду, операторы радаров и сонаров на эсминце рапортовали о признаках новой атаки. Эти предполагаемые цели были обстреляны. Капитан Геррик позднее доложил в Вашингтон, что сигналы на радарах, вероятно, были вызваны волнением на море и плохой видимостью, а не чужими кораблями. Однако этого оказалось достаточно для Линдона Джонсона и Конгресса США, чтобы за следующие пять дней принять резолюцию по Тонкинскому заливу, дающую президенту право использовать военную силу, и уже в феврале 1965-го начать ковровые бомбардировки Северного Вьетнама в рамках операции «Раскаты грома»[137].

Другой журналист добавил:

– Уэстморленд и Джонсон все еще верят, что «Тетское наступление» – это как бы обманный ход, чтобы отвлечь их от базы Кхешань на севере! Да ведь все ровно наоборот! Но президент только и твердит, что Кхешань может стать его личным Дьенбьенфу, а об этом, мол, даже думать нельзя!

Дьенбьенфу – это местечко, около которого вьетнамские коммунисты под руководством Хо Ши Мина одержали решительную победу над французскими войсками в далеком 1954-м. Поражение в той войне, что теперь называется Первой Индокитайской[138], заставило французов уйти из Вьетнама, Лаоса и Камбоджи после почти ста лет колониального владычества. А сам Вьетнам оказался разделенным по 17-й параллели на международной конференции в Женеве. Север страны достался красным, вот почему мы теперь на юге.

– Они что, серьезно считают, что генерал Зяп атаковал полстраны только для того, чтобы отвлечь их внимание от небольшой базы на границе?!

Это была еще чья-то реплика, на которую у меня не нашлось бы ответа.

Журналисты, освещавшие Вьетнам, смогли завоевать больше влияния, чем было, пожалуй, у самого Эдварда Марроу[139] во время Второй мировой. Обозреватели по праву стали называть эту войну «телевизионной», ведь все решала скорость, с которой новости попадали в печать или в эфир. Агентства вроде «Ассошиэйтед Пресс» и крупнейшие газеты в считаные мгновения получали по телетайпу самые горячие репортажи. Съемочные бригады сайгонского бюро Эн-Би-Си передавали киноматериал с самолетами медицинской службы, которые эвакуировали раненых на авиабазу Йокота в Японии в шести часах лета отсюда, а их коллеги в Токио арендовали время на спутнике связи – и вот уже на следующие сутки в вечерних телевыпусках мелькали живые впечатляющие кадры штурма посольства США или других новогодних боев.

Они все спорили и спорили друг с другом, как вдруг где-то милях в двадцати на северо-востоке от нас раздался чудовищный взрыв. Сила его была такой, что люди, которые в этот момент находились на улице, потом клялись, будто земля дрожала под каблуками. Ударной волной встряхнуло целый городок, Бьенхоа, что лежал в шести милях от нас. Ночное небо стало оранжевым, и в нем поднялось огромное грибовидное облако, как от атомной бомбы. Некоторые из наших солдат именно так и подумали – что Северный Вьетнам обзавелся ядерным оружием. Затем, как по цепи, загромыхали новые взрывы. Бабах! Бабах! Тарарах! Все громче и громче, по мере того как срабатывали переносные ранцевые мины вьетконговских саперов, поднимая на воздух груды наших боеприпасов. И с каждым новым взрывом я все больше и больше убеждался, что это грохочет в Лонг-Бинь и что там, где-то посреди этого ада, сейчас Бобби Паппас.

Журналисты бросились наружу в попытках разузнать, что происходит, а я стал молиться. Господи, только бы Бобби был в своем бункере под землей! Но как он, да и другие ребята смогут не пострадать рядом с таким пожарищем, я не знал. Я обязан был вернуться туда и проверить, что с ним. Жив ли? Сейчас ночь, добраться туда невозможно. Я вернулся в отель, но уснуть не мог. Мне следовало решить, что делать в самом худшем случае. Я мог по крайней мере привезти его тело домой, в Нью-Йорк. И еще – как я сообщу об этом его жене? Иисусе, у них же маленький ребенок! Дерьмовая ночь.

С первыми лучами солнца я нашел конвой, который помчался прямо в Лонг-Бинь по шоссе 1А, построенному еще французами. Протяженная трасса длиной в 1400 миль, которая берет начало на крайнем юге страны, в городке Намкань, и бежит до самого Китая. Пока мы ехали, я видел толпы беженцев, спешащих на юг, и военные грузовики и санитарные машины, торопящиеся в обратном направлении. Помимо Лонг-Бинь, вьетконговцы атаковали авиабазу Бьенхоа и взорвали там цистерны с топливом, обстреляв их из минометов.

Как и рассказывал Бобби, база в Бьенхоа была большой и стратегически важной. Третье тактическое авиакрыло, 145-й авиабатальон, а еще флотские и морпехи. Одних только сверхзвуковых истребителей F-100 «Супер Сейбр» там насчитывалось более пятисот, не говоря о прочих самолетах и вертолетах «Хьюи» и AH-1 «Кобра», расставленных рядами на бетонном поле. Генерал Зяп знал, что одним ударом по базе может парализовать нашу воздушную поддержку сражающимся на земле частям и возможность бомбардировки Северного Вьетнама. Ходили слухи, что он лично руководил «Тетским наступлением» из какой-то церквушки неподалеку, а поскольку база обслуживала, кроме наших ВВС, еще и южновьетнамские, это должно было доставить ему особое удовольствие.

Вертолетчики смогли поднять свои машины в воздух и теперь вели бой с окопавшимися по периметру авиабазы «чарли», а вот пилотам самолетов не так повезло: вся взлетка оказалась засыпана кусками шрапнели и разными обломками, так что им вначале пришлось расчищать ее под огнем вместе с солдатами, и только после этого F-100 смогли взлететь, развернуться над базой и отбомбиться по противнику. Похоже, это стало первым случаем в истории, когда пилоты ВВС США разносили с воздуха собственный аэродром.

Мы прибыли в Лонг-Бинь, и грузовик затормозил у ворот. Среди солдат мне на глаза попался один парень, с которым мы тусовались буквально вчера. С ним все было в порядке, и я впервые почувствовал облегчение. Я решил, что это хороший знак.

База Лонг-Бинь, где размещались войска, простиралась по одну сторону шоссе, а склады с боеприпасами – по другую. Я пересек дорогу весь на нервах, еще не зная, что меня ждет. Внутри царила настоящая разруха. Целые акры территории были засыпаны осколками и здоровенными неразорвавшимися снарядами. Они выглядели жутковато, словно груды чьих-то тел. Спиральные заграждения свисали, как порванные в клочья праздничные гирлянды, а полуразрушенные здания вокруг стояли черные от сажи. Повсюду суетились солдаты, восстанавливая поваленные сторожевые вышки. Бункер связи был в самом центре этого хаоса. Я спустился внутрь и – как забыть такое зрелище! – застал там Паппаса, на котором не было ни единой царапины. Он и еще двое или трое парней пережили взрывы под землей. Вместо того чтобы улыбнуться или обняться, он вытаращился на меня и разразился проклятиями:

– Ага, гребаный ты сукин сын! Значит, война, по-твоему, кончилась?! Ну так посмотри вокруг! Это что, мать твою, выглядит как конец войны?!

Я был так счастлив видеть его живым! Злой на меня, как сатана? Так это даже лучше. Значит, он в норме! Это мой Бобби, подумал я, и с ним все будет окей.

– Чувак, – сказал я ему, – ты что, шуток не понимаешь?

Он потряс головой и рассмеялся.

Я верил, что мы выигрываем войну, только потому, что так изо дня в день твердили все наши лидеры. Я просто хотел, чтобы Бобби был спокоен по этому поводу. Нам говорили, что «чарли» выдохлись, но вот, поглядите: они по всей стране, повыскакивали, как черт из табакерки! Тет перевернул все с ног на голову.

На самом деле Бобби был так же рад нашей встрече, как и я. Он раскрыл мне кое-какие подробности того, что тут случилось.

– Около трех утра мне приспичило покурить, так что я вышел из бункера. Смотрю в небо, а там ракеты! Летят в нашу сторону – зрелище как звездопад. Они, похоже, попали в какую-то цистерну с топливом или кучу боеприпасов, потому что я видел пару здоровенных огненных шаров. Тут я говорю себе: «Э, парень, по всему видать, мы следующие!» Две таких же дуры попали куда-то в наш склад, но все обошлось, ничего не сдетонировало.

Он перевел дух и продолжил:

– Мы получили предупреждение по радио, что хранилище боеприпасов в Лонг-Бинь и авиабаза Бьенхоа с полуночи переводятся в состояние повышенной готовности. Второй степени готовности, не первой. У них были разведданные, что ожидается что-то серьезное, но они даже не предполагали, что настолько. Сам понимаешь, все же настраивались на перемирие, когда Зяп перешел в организованное наступление по всей стране. Все пошло кувырком, и никто ни к чему не был готов. У нас ведь здесь в основном вспомогательный персонал. Специалисты по вооружению, пилоты, автомеханики из гаража, повара, строители, медики в госпитале. И на всех нас – всего лишь маленькая группа реагирования из 52-го пехотного. Плюс у 576-го батальона арттехснабжения есть свое отделение прикрытия, тридцать два человека. Эта вот горстка ребят и вышла за периметр, чтобы принять бой. Я знаю, потому что координировал артиллерийскую поддержку им отсюда, из бункера связи. Вьетконг подорвал тонны боеприпасов здесь, на складах. Не знаю – на миллионы долларов, наверное. Часть сдетонировала от ракет, другая от мин, которые они протащили внутрь. Считается, одной 122-миллиметровой ракеты хватает на штабель снарядов. Ты сам видел, как у нас их укладывают, каждый занимает по пол футбольного поля. Ну и цепная реакция… А все, что не разорвалось, то разлетелось по всей базе. Мы тут строим обваловку вокруг каждого штабеля – восемь-десять футов высотой, так что при взрыве волна идет вверх. Меньше жертв вокруг. Но одна ракета попала в гору осветительных мин, те, конечно, рванули, как фейерверк, а потом попадали вокруг и подожгли остальное. Всюду огонь. У нас в пожарной команде всего восемь человек – представь, как им было тяжело справляться с этим! Но ребята шли и тушили, хотя обстрел продолжался все время. Мины, ракеты летели из-за периметра. Я уж не говорю о снайперах.

– Как с потерями? – спросил я.

– Потери, конечно, есть. «Чарли» зарядили ракетой прямо в один из офицерских бараков. Четверо офицеров убиты. Был бы и пятый – капеллан. Но он вышел оттуда буквально за тридцать секунд до попадания. Единственный, кто уцелел…

Бобби замолчал. Он знал большинство этих людей.

– Я сам был на КП – хорошо эдак под землей. Он сложен из контейнеров из толстого металла, каждый четыре на восемь футов, и по шесть таких в ряд. Помимо этого, там есть еще бункер из мешков с песком, больше семи футов глубиной – это максимальный предел для их 122-миллиметровок. Вот почему я тут с тобой говорю.

И тут, как будто до него только что дошло, он спросил:

– А какого вообще черта ты тут делаешь-то?

– Ну, я вернулся в Сайгон. Потом увидел эти всполохи в ночи. Я спросил у одного военного полицейского, что это, а тот и говорит: «Они взорвали Лонг-Бинь». Понятно – я сразу сюда, проверить, как ты.

В эту минуту заговорило радио:

– Партизаны лезут через ограждение. Партизаны лезут через ограждение.

– Черт, мать твою! – всполошился я. – Дай мне оружие!

– Чтобы стрелять в макак? – спросил Бобби.

– В смысле?

Я не сразу понял его, решил: может, «чарли» переоделись макаками? Нынешний-то, 1968-й – Год Обезьяны по китайскому календарю. Кто его знает, что у них на уме! Я принялся оглядываться вокруг в поисках винтовки.

– На, – предложил Бобби, – возьми мою пушку. Штык-нож дать?

– Сержант, – вмешался один из солдат у рации, – похоже, ваш приятель не расслышал. Не «партизаны» лезут через ограждение. Обезьяны, сэр.

– А тут у вас водятся обезьяны? – оторопел я.

– Конечно, – ответили мне. – Здесь тебе и гиббоны, и макаки. А еще такие забавные пигатриксы с красно-сине-желтой шерстью. Некоторые – довольно рослые, можно даже принять за гориллу. У нас тут целый выводок поселился прямо за периметром, вечно забираются на сетку. Видать, взрывы их напугали, или, может, просто проголодались.

Я вздохнул с облегчением, а Бобби вдруг спросил нарочито тревожно:

– Эй, Клайд, ты ж не думаешь, что это Батутут?

Клайд выдержал драматическую паузу и сказал:

– Все может быть, сержант. Вроде ребята говорили, что натыкались на чьи-то здоровенные следы недавно.

Э-э, нет, парни, дважды меня на эту удочку не поймаешь! Я уже слыхал эту местную байку. Батутут – это такой вьетнамский снежный человек, только с рыжей шерстью.

– Так, Паппас, теперь уже ты должен мне пиво!

Мы втроем рассмеялись и вышли наружу, где уже стоял вечер. Ни макак, ни гиббонов, ни даже пигатриксов я не увидел. Зато офицерский бар был открыт, и нас снова пустили туда опрокинуть по стаканчику. Я чувствовал, что у меня гора свалилась с плеч, потому что Бобби был цел. Я даже подумал, не остаться ли здесь опять на ночь, но вспомнил о делах в Сайгоне.

– Окей, приятель, – попрощался я с ним второй раз. – Как там они говорят в кино: дубль два? Значит, увидимся «У Дока Фиддлера» еще до того, как ты успеешь произнести «Ирландские квартиры – нью-йоркские трактиры»!

Бобби повторил за мной, ломая язык, словно уже хорошо нализался:

– Ньютракские иртиры, квартландские йорктиры!

– Вот это по-инвудски!

– Чики, – сказал Паппас, – спасибо тебе, что навестил в тот раз и особенно – в этот! Спасибо, что вам там не наплевать на нас!

– Slan abhaile[140], – кивнул я.

– Эй, я вообще-то грек! Забыл? Кончай свои ирландские штучки!

– Ладно. Тогда счастливой дороги домой!

Мы обнялись, и я похлопал его по спине.

Мне еще надо было успеть отметиться в консульстве, чтобы тамошние чиновники не списали меня как пропавшего без вести и не вышвырнули мое дело в корзину для бумаг.

Я поймал попутку – джип с солдатами, которые направлялись в Сайгон. Путь в город тянулся все больше по сельской местности – поля да поля. Пейзаж навевал дрему, и я уже натурально клевал носом, как вдруг откуда-то из-за высокого кустарника раздался тяжелый грохот: б-бум! А следом за ним: вж-ж-ж! Мина пролетела буквально у нас над головами, футах в четырех или пяти! Водитель вдавил педаль газа, и джип понесся как бешеный. В ушах у меня еще долго звенело, но они хотя бы остались целы, как и башка между ними.

Слава богу, еще раз повторил я про себя, что Бобби уцелел! И Томми Коллинз, который сторожит свой лагерь для военнопленных под Куинёном. И Рик, и Кевин, и Ричи, и Джои! Спаси их всех, Создатель! И старину Джонни с «Лаймона», и других парней, с которыми я познакомился в Сайгоне.

Когда мы въехали в город, я попросил остановить у базилики Нотр-Дам. Я вошел внутрь, зажег несколько свечей и прошептал несколько молитв. Это был красивый собор – с белоснежными оштукатуренными арками, с витражами, на которых были изображены святые. Каждый кирпичик и каждая черепица привезены из Франции. Меня впервые за долгие дни охватило настоящее умиротворение. Наверное, и буддийские монахи ощущают нечто в этом роде, когда пять раз в день возжигают благовония у придорожных алтарей.

Лонг-Бинь еще долго будут забрасывать минами и ракетами, и снайперы с пулеметчиками будут выбирать новые цели, затаившись в густых джунглях. Бобби Паппас переживет все это. А многие – нет.

Тревога за друзей не покидала меня. Каждый божий день журналисты в «Каравелле» снабжали нас новостями, нечто вроде брифинга «для своих».

Так мы узнали, что для встречи с генералом Уэстморлендом во Вьетнам прилетел генерал Эрл Уиллер[141], глава Комитета начальников штабов. Уиллер сказал, что они обсуждали мобилизацию новых резервов для вторжения в Камбоджу и Лаос, и Уэстморленд настаивает на 200 тысячах человек. При Уэстморленде наш здешний контингент вообще увеличился с 16 тысяч в 1963-м аж до 536 тысяч в 1968-м, и ожидалось, что к будущему году это число доползет до 543 тысяч. Уиллер, с его слов, обещал подумать. По возвращении в Вашингтон он доложил президенту, что, судя по всему, тяжелые потери не сделали Север слабее и что тот крайне далек от истощения и капитуляции.

Тем временем Кларк Клиффорд[142], который побывал советником и у Кеннеди, и у Джонсона, сменил Макнамару на посту министра обороны, и наши друзья-репортеры сообщили, что президент попросил его хорошенько «изучить ситуацию». Клиффорд провел трехдневные закрытые консультации с главами штабов, задал им кучу вопросов, и ответы ему не понравились. Он открыл это совещание, будучи вполне оптимистом, а закрыл его уже с твердым намерением поскорее прийти к перемирию с «папашей Хо». Позже Клиффорд признался: «Мы вообще не могли выиграть… но все, чем мы занимались, – это только напрасно тратили и тратили жизни наших людей». В итоге он отказал Уэстморленду в его проекте грандиозной мобилизации и уговорил Джонсона снизить интенсивность бомбардировок Северного Вьетнама вдвое. Из-за этого в 1968-м многие стали толковать о мире. Но пока большие шишки спорили да рядились – что ждало простых парней, которые сражались в Хюэ, Кхешани и прочих местах? Впрочем, журналисты сказали, что мы смогли отбить уже 120 городов и военных расположений, захваченных северовьетнамцами после нового года.

Я обивал пороги нашего консульства, но шанса выбраться отсюда так и не было. Между делом я решил похлопотать за нового знакомого – назовем его Педро Менчу, – который оказался еще одним моряком, застрявшим в Сайгоне. Я наткнулся на него, бродящего по городу, и пригласил в наш Клуб беженцев в «Каравелле». Сам он был из Гватемалы, у которой во Вьетнаме не оказалось даже посольства. Кроме того, его страна вообще была по уши в собственной гражданской войне – где уж тут надеяться на помощь за океаном. Тихий такой и скромный парень. Вначале он рассказал нам о тех зверствах, что творились у него на родине, и как власти охотятся за левыми активистами и коренными майя, а следом простодушно пригласил туда же в гости, чтобы полюбоваться великолепием древних руин.

Бен-Гур сразу дал ему прозвище Менчу[143] за его мягкий характер. Трудно поверить, но он оказался на берегу потому, что организовал на своем корабле забастовку среди матросов. Капитан, понятно, назвал это «мятежом» и первое, что сделал, приведя судно в порт, – это сунул взятку местным копам, чтобы те упрятали Менчу за решетку. Однако все обошлось, полицейские взяли деньги и вывели нашего гватемальца с корабля, но на берегу отпустили на все четыре стороны. Видать, решили, что это слишком – кормить еще одного постояльца в тюрьме, когда самим жрать нечего.

С тех пор Менчу мыкался по Сайгону в поисках хоть какой-то работы. Я думаю, раз капитан обвинил его в мятеже, никаких профсоюзных суточных, как мне, ему не полагалось – живи как знаешь. Он происходил из народа киче, потомков майя, живущих в нагорьях, и поэтому был для местных вьетнамцев в диковинку. Конечно, среди наших солдат здесь насчитывалось аж 170 тысяч латиноамериканцев, но ведь Менчу не носил формы. Может, они считали, что это какой-нибудь заблудившийся кубинец? Те ведь давно были союзниками Северного Вьетнама, их военные советники торчали в Лаосе, вдоль Тропы Хо Ши Мина. Сенатор от Аризоны Джон Маккейн[144], служивший летчиком во время войны и проведший шесть тяжелейших лет в северовьетнамском плену, рассказывал, что хуже всех вели себя с американскими заключенными именно кубинцы. Они были самыми жестокими палачами в знаменитой тюрьме Хоало, которую наши военнопленные с горькой иронией назвали «Ханой Хилтон».

Менчу сказал, что хотел бы записаться в Армию США: он слышал, что так можно заработать американское гражданство. Но тут, в Сайгоне, на каждом углу, увы, не висят плакаты «Вступай в ряды!», хотя это было бы забавно. Так что я подумал и отвел его в отель «Бринкс» – вдруг там попадется какой-никакой офицер-вербовщик? Но военные смотрели на нас как на сумасшедших. Что за идиот пытается завербоваться в армию, когда вокруг такое творится? Это все равно что просить стакан воды на тонущем судне. Наконец кто-то предложил нам попытать счастья на авиабазе Таншоннят. Что ж, мы поймали попутный грузовик и прыгнули в кузов.

Но когда мы добрались, то обнаружили, что южновьетнамские копы на тамошнем КПП тоже не в восторге от Менчу. Они прищурились, разглядывая его физиономию, а затем закричали что-то на своем языке. Догадываюсь, это было нечто вроде «Выйти, мать вашу, из машины!». Их там было двенадцать злых мужиков с пистолетами и винтовками, и они целились нам в головы. Менчу в ответ только трясся от страха, что делало ситуацию еще хуже.

Я говорю:

– Окей! Окей! Давайте потише! Мы выходим!

Мы вылезли из кузова, пока копы держали нас на прицеле. Шофер, что нас привез, видимо, решил, что ему все это неинтересно – и был таков, только пыль из-под колес видна.

Я постарался выглядеть как можно более убедительным:

– Эй, ребята, мы не хотим создавать проблемы. Мы тогда зайдем в другой раз, хорошо? Когда вы не будете так заняты.

Я помахал рукой и остановил другую машину, которая направлялась в Сайгон, и спросил молодого бойца за баранкой, не подбросит ли он нас. Тот бросил взгляд на Менчу, затем на «белых мышей», затем встретился со мной глазами, оценил все и, приняв правильное решение, кивнул:

– Не вопрос. Залезайте.

Что мы и сделали, все еще под дулами автоматов. Он тут же дал по газам. Боже, храни этого парня!

Когда мы вернулись в город, я пошел с Менчу уже в наше консульство и нашел там своего старого приятеля, Хеллера. Я попросил помочь, на что тот только вздохнул:

– Эх, Донохью, я с тобой-то не знаю, что делать!

Но прогонять нас не стал. Я оставил их вдвоем, и, думаю, мой Хеллер не бросил этого парня. Насколько я знаю, Менчу в конце концов записался в армию и даже дослужился там до старшины.

Сражения все еще бушевали в Хюэ, Кхешани, Чулае и других опорных пунктах, когда первое знамение мирной жизни явилось в Сайгоне. В один прекрасный день я заметил гостеприимно распахнутые двери ОООВС[145].

В просторном вестибюле было пусто, но это меня не удивило. Трудно ожидать, чтобы в такое время солдатам давали увольнение. Бесстрашные волонтеры ОООВС, которые прибыли сюда, чтобы помогать нашим бойцам, пришли в восторг при виде посетителя – они явно устали от безделья.

Я спросил их, нельзя ли воспользоваться их коротковолновой станцией. В те годы, когда о мобильниках никто слыхом не слыхивал, позвонить домой можно было только так. Вы устанавливали связь с кем-то из радиолюбителей в Штатах, а тот уже дозванивался до нужного номера и соединял вас. Это были тихие герои. Они тратили часы и часы своего законного отдыха, бывало, глубоко за полночь, на то, чтобы мальчишка-солдат мог впервые за долгие месяцы услышать материнский голос. Или поговорить с женой. Чтобы он мог закрыть глаза и на минуту вернуться к нормальной жизни. Часто приходилось ждать, и долго, и парни выстраивались в длинные очереди к аппарату, но никто не жаловался, потому что оно того стоило. Я надеялся, что и мне позволят связаться с семьей, хоть я и не ношу форму. И был прав.

Один из волонтеров сел за передатчик, и, когда он повертел тумблер, это скрипучее эхо из динамиков заставило мое сердце забиться чаще.

– Сан-Франциско! Прием! Прием! Вызывает Сайгонское бюро ОООВС. Сан-Франциско, здесь Сайгон!

– Привет, Сайгон! Здесь Брайан из Сан-Франциско. Прием хороший!

– Можете помочь со звонком в Нью-Йорк?

– Да, соединяю! Удачи и «семьдесят три»!

«Семьдесят три» на радиожаргоне значит «Наилучшие пожелания». Я занял кресло оператора, сжимая в руке микрофон. У нас с Нью-Йорком одиннадцать часов разницы – значит, дома сейчас четыре утра. Обычно, если вам звонят глубокой ночью, вы снимаете трубку и бурчите: «Какого черта, кто это?!»

– Алло? – услышал я папин голос сквозь шумы и эхо. Звук был неровный с резкими перепадами.

– Привет, пап!

Несколько секунд динамики молчали.

– Чики?! Откуда ты звонишь?!

– Из Сайгона.

– Из Сайгона?! Так значит, Полковник не болтал? Поверить не могу! Тебя тут все обыскались. Зачем, черт побери, ты забрался во Вьетнам?!

И вот, наконец, главный аргумент, который должен меня добить:

– Ты хоть представляешь, что с матерью творится?!

Еще бы! Я словно вернулся лет на пятнадцать назад, когда звонил им с Рокуэй Бич, если задерживался там допоздна. Я слышал, как папа говорит с мамой, и через минуту она взяла трубку. Мама всегда мама, и первое, что я услышал, было:

– Ты как там, Чики? Ты хорошо питаешься?

– Я в порядке, мам! И еды у меня хватает…

Я помолчал. В горле у меня запершило. Я три месяца не подавал о себе весточки, но она не сказала мне ни слова упрека. Папину ругань я тоже хорошо понимал – это был его способ высказать свою мужскую, отцовскую тревогу. Я ведь и правда свалял дурака, что там говорить. Я должен был подумать о том, что с ними будет, когда они узнают то, что знала половина квартала.

– Чики?

– Я здесь, мам.

– Когда ты вернешься домой?

– Скоро, мам… Скоро!

Морская пехота не брала добровольцев, а старине Хеллеру все никак не удавалось найти для меня местечко на каком-нибудь огромном «Геркулесе», который вывез бы меня отсюда в Штаты вместе с солдатами, летчиками и моряками, живыми и мертвыми.

Французский судовой агент все еще жил «в деревне» и явно не желал возвращаться в Сайгон, пока все не кончится. Поэтому я по-прежнему имел удовольствие общаться с его секретарем мистером Мином. Мы говорили о его семье и друзьях. Он был превосходно образован, учился в школе-пансионе во Франции, как, между прочим, и сам Хо Ши Мин. Но, учитывая его службу иностранцам, вряд ли мог рассчитывать на хороший исход, если бы Северный Вьетнам взял верх. Тут было о чем тревожиться, и я, кстати, впервые заметил, как он горбится. Но думал он, как выяснилось, не о себе. Это стало ясно, когда я однажды пришел к нему с небольшим свертком с продуктами.

– Будьте добры, – сказал мистер Мин, – отнесите это в зоопарк.

– В зоопарк?! – растерялся я.

В ту первую ночь Тет вьетконговцы рассыпались по Сайгону, превратив в засады городские кладбища, парки, ипподром и, как сказал мне мистер Мин, зоопарк. Оттуда они делали свои вылазки. У них даже была сеть многоярусных подземных тоннелей или катакомб протяженностью в семьдесят пять миль в уезде Кути[146], где они складировали оружие, боеприпасы, еду и медикаменты. Они могли прятаться там неделями, дыша затхлым воздухом в компании крыс и скорпионов. Выкуривать их оттуда приходилось нашим и австралийским солдатам, которых стали называть «тоннельными крысами». Вооруженные лишь пистолетами, ножами и фонариками, они спускались на веревках в этот лабиринт, где их ждали ямы-ловушки, растяжки и притаившиеся в кромешной тьме «чарли».

Мистер Мин узнал, что один отряд вьетконговцев прополз как раз по этим тоннелям и захватил зоопарк. Отличный плацдарм для атак по городу – пятьдесят акров ботанических садов прямо у реки, которые не стережет ни одна живая душа, кроме, может, обезьян. Первым делом «чарли» расправились со смотрителями, а значит, животные остались запертыми в своих клетках и брошенными на произвол судьбы.

Некоторые жители Сайгона ходили туда и видели голодающих зверей. Людям и самим есть было нечего, но они все же выкроили какую-то толику из своих скудных запасов, чтобы покормить обитателей зоопарка. Они верили в реинкарнацию и в то, что между нами и животными нет особенной разницы. В своем буддистском благочестии эти же взгляды разделял и мистер Мин:

– Будда говорил, что на всякое животное стоит смотреть как на одного из наших предков. Быть может, в прошлой жизни этот человек совершил нечто, что определило его перерождение в слона? Животные живут в своем царстве, но чувствуют то же, что и мы. Но возможность Просветления есть у каждого, и, если его достигнуть, можно вновь родиться человеком. Вот почему заботиться о животных – это наш человеческий долг.

Что ж, раз мистер Мин так переживает по этому поводу, решил я, то стоит сходить в зоопарк и осмотреться, хотя у меня, конечно, оставались еще некормленые люди. Я отобрал из своего свертка то, что могло пролежать день-другой и не испортиться, и спрятал это в ящик с цветами в его саду, чтобы вручить ему в следующий раз. Затем я направился в зоопарк, прикупив по пути у уличных торговцев пару пакетов с арахисом.

Чудесные кованые ворота, сто лет назад поставленные французами на входе в зоопарк, были распахнуты настежь. За ними простирался сад, полный увядших орхидей. Из-под древесных крон разносились режущие ухо крики. Это были попугаи, висящие на ветках вверх ногами. Впереди я увидел слонов. Их кожа обвисла, они вяло поводили ушами, стоя на самой жаре. Белые тигры и леопарды ходили из угла в угол в своих вольерах. В других клетках бесились обезьяны. Я заметил пожилую леди, которая пыталась накормить крокодила, просовывая через прутья длинный багет. Крокодил чуть не откусил ей руку. Другая женщина угощала мартышек рисовыми колобками. Не знаю, едят ли те рис в обычное время, но сейчас они просто сходили с ума от лакомства.

Вьетнамские власти не могли накормить людей, что уж толковать о животных. Люди, что пришли сюда, наверное, делились со зверями половиной своих припасов. То же самое происходило в Берлине и Будапеште во Вторую мировую. Человеческая доброта проявляется в самых неожиданных случаях.

Я отправился на «Лаймон» к Джонни и на этот раз захватил с собой не одну, а две громадных сумки. Я собирался устроить два пира. Один – для тех, кто ждет меня в «Каравелле», а другой – для обитателей зоопарка. История о том, что там творится, возмутила парней, и они бросились к холодильникам, спрашивая друг друга:

– А обезьяны вообще едят свиные ребрышки? А кукурузу?

– Должно быть, едят, мы же с ними одной породы.

– Эй, говори-ка за себя, приятель!

К тому моменту, как я покинул судно, опустилась ночь. Я и по трапу-то еле спустился под тяжестью двух мешков с гостинцами, а ведь мне предстояло вначале как-то доковылять до зоопарка. Нет, пешком я все это не донесу.

У конца причала, где начиналась проезжая часть, я поставил мешки на землю и помахал рукой. Остановился какой-то парень на огромном мотоцикле. То что надо! На таких драндулетах в Сайгоне возят все на свете: от клеток с бойцовыми петухами до бабушек с целым выводком внучат. Парень повесил мешки на раму перед собой, а я оседлал машину позади. Мотоцикл сорвался с места. Мы понеслись по улице Тчу-До с такой скоростью, что уши заложило, и я вначале не понял к чему такая спешка. Затем раздались выстрелы.

Мотоциклиста задело пулей, он потерял управление. Мы проехали по асфальту боком, затем машина перевернулась и остановилась, придавив нас обоих. У парня весь бок был – сплошная рваная рана, и нога рассечена до самой кости. Вся рубашка пропиталась кровью, пули продырявили его в нескольких местах. Я и сам размазывал кровь по исцарапанной физиономии, но все же мне повезло значительно больше, чем бедняге.

Прошло несколько минут, мы лежали как живые мишени. Я хотел было встать, но боялся, что стрелок может снова открыть огонь. Наконец появились прохожие и отволокли нас на тротуар. Послышались сирены. Прибыла карета скорой помощи, нечто вроде джипа с открытым верхом. Машину украшали белые кресты на красном поле – флаг Швейцарии, откуда, кстати, и пошла Организация Красного Креста. Двое швейцарцев-санитаров выскочили из скорой помощи с носилками, уложили на них мотоциклиста и перенесли его в кузов. Затем они вернулись ко мне.

– Не надо. Со мной все окей, – покачал я головой. – Позаботьтесь о нем.

Они сказали с немецким акцентом, что отвезут его в 17-й полевой госпиталь, который недавно отбили у Вьетконга. Затем сунули мне в руки флакон с перекисью водорода, упаковку бинтов и сорвались с места.

Я огляделся. Разбитый вдребезги мотоцикл уже исчез, как и одна из моих сумок. Вторая валялась рядом, тоже кем-то распотрошенная, от содержимого остался только замороженный горошек, рассыпанный по улице. Может, в этом и было все дело, и в нас стреляли никакие не повстанцы, а обычные грабители. В любом случае чем быстрее я отсюда уберусь, тем лучше.

Я захромал к особняку французского агента. Завсегдатаям «Каравеллы» и обитателям зоопарка придется поголодать до завтра. Мистер Мин открыл двери и чуть не отпрыгнул при виде меня. Немудрено: я выглядел словно пришелец из ада.

– Это я, Донохью, – успокоил я его.

Он выглянул за дверь и осмотрелся. Затем взял меня под локоть и ввел внутрь. Раньше-то я не заглядывал дальше приемной, а теперь мистер Мин проводил меня в ванную, через весь особняк. Я только рот разевал, глядя на всю эту обстановку. Резная мебель из красного дерева, картины маслом, зеркала в золоченых рамах, шелковые шторы, восточные ковры… Жилище не хуже, чем у какой-нибудь светской львицы с Пятой авеню. Похоже, домик принадлежал судоходному агентству и передавался из поколения в поколение с колониальных времен.

Мистер Мин помог мне умыться. Раковина там была с золотым краном. Я вытаращился на пару унитазов, стоявших бок о бок.

– А это еще, черт возьми, зачем? Чтобы хозяин с хозяйкой держались за руки, пока справляют нужду?

Он расхохотался:

– Это биде. Неужели вы биде никогда не видели?

– Нет, у нас в Инвуде таких чудес не водится.

Я более-менее почистил перышки. Осталась пара глубоких царапин, но он обработал их антисептиком и перевязал мне ногу и руку. Одежду придется выбросить, но я хотя бы остался жив-здоров.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – сказал мистер Мин успокаивающе.

Мы прошли длинным коридором, заставленным книжными полками, и оказались на кухне, которая была больше, чем некоторые квартиры, где мне доводилось обитать.

– Хотите супа?

В эти дни с провизией было все еще туго, и я понял, что горячий суп – это все, что он может предложить. Не забыть бы ему сказать, чтобы утром проверил ящик с цветами.

– Нет, спасибо. Я не голоден. Вот пива я бы выпил, если у вас найдется.

Пиво нашлось. Французское Biere de Noel, купленное, скорее всего, на Рождество. И бельгийское Saint-Feuillien. На этикетке было написано, что оно названо в честь ирландского монаха по имени Фойлан, который некогда, аж в VII веке, путешествовал в бельгийских лесах, проповедуя Христову веру. К сожалению, местные жители откликнулись на это не так, как хотелось, и отрубили брату Фойлану голову. Я решил, что раз уж бельгийские пивовары помнят о нашем святом, то мне сам бог велел, и, сделав глоток, сел за стол.

Мин печально посмотрел на меня и сказал:

– Скоро вы отправитесь домой.

– Я ведь так и намеревался, мистер Мин. Вы сами знаете.

– Нет, я имею в виду вас вообще. Американцев. Французы нас бросили, а теперь, наверное, и вы поступите так же. Неужели на эту несчастную землю никогда не придет мир? Знаете, у нас, вьетнамцев, есть свой Шекспир. Нгуен Зу[147]. Он писал – метафорически, конечно:

Не думаю, что старый мистер Мин боялся за себя, несмотря на то что он не ждал ничего хорошего от победы северян. Он сотрудничал с нами и с французами, но мне кажется, что его мечтой был по-настоящему независимый и демократический Вьетнам. Страна, в которой он хотел бы родиться в новой реинкарнации. Должно быть, события последних дней пошатнули эту мечту.

– Мистер Мин, посмотрите на Сайгонский мост, что мы построили. На шоссе. На аэропорт. На жилые дома, на офисы, на всю эту красоту! Неужели вы думаете, правительство США плюнет на миллионы долларов налогоплательщиков и вот так, за здорово живешь, швырнет благоустроенные города на разграбление Хо Ши Мину?

Я выпалил это, сам не очень-то веря в собственные слова. Просто чтобы его приободрить. Я хотел домой. И я хотел, чтобы вернулись домой все наши морпехи и солдаты. И все остальные, кого я здесь встретил. Бен-Гур и Менчу. И австралийцы. И южновьетнамцы. И военные репортеры. Я просто хотел, чтобы каждый из них однажды пришел к родному порогу живым и здоровым. Slan abhaile! Счастливого нам пути к домашнему очагу, где бы тот ни был!

Раз я все равно потерял всю провизию, припасенную для «Каравеллы», я решил денек отлежаться в своей берлоге. Тем более что выглядел не очень-то подходяще для светских вечеринок. Когда я более или менее пришел в себя – взял две новые сумки и пошел в порт. На этот раз обошлось без приключений. Я благополучно разнес гостинцы мистеру Мину и папаше Ньонга и заглянул в зоопарк. Последним пунктом маршрута был, как обычно, бар в отеле. И, как обычно, там толпились журналисты с полными пригоршнями новостей.

Глядя на этих людей, понимаешь, насколько они погружены в свое дело. Словно рождены для этого. Многие из них рисковали жизнью, чтобы добыть какой-нибудь ценный кадр или сделать живой репортаж из центра событий. И на этот раз сведения, которыми они обменивались, были не из приятных.

Февраль начался с того, что начальник южновьетнамской Национальной полиции генерал Нгуен Нгок Лоан публично и собственноручно расстрелял вьетконговца-военнопленного Нгуена Ван Лема. На открытой Сайгонской улице, под объективами телекамер. Он пустил парню пулю в голову, и снимок этой казни, случайно сделанный фотографом «Ассошиэйтед-Пресс» Эдди Адамсом, сам по себе прозвучал во всем мире как выстрел, принеся Адамсу Пулитцеровскую премию и заставив многих американцев иначе смотреть на эту войну[149].

Ведущий новостных выпусков Cи-Би-Эс Уолтер Кронкайт, в свое время начинавший как военный репортер на полях Второй мировой, прилетел во Вьетнам, чтобы своими глазами увидеть последствия «Тетского наступления». Тут он повстречался со своим старым знакомым – генералом Крейтоном Абрамсом[150], с которым жизнь свела его в такой же боевой обстановке четверть века назад. Абрамс сказал ему следующее: «Нам не победить в этой чертовой войне, и мы обязаны найти достойный выход из ситуации».

Кронкайт вышел в эфир вечером 27 февраля 1968 года со словами: «Мне как журналисту стало очевидно, что единственным разумным выходом сейчас становятся переговоры, и мы должны вступить в эти переговоры не с позиции победителей, а как порядочные люди, которые достойно выполняли свое обещание защищать демократию и приложили к этому все усилия, какие смогли». Этот выпуск смотрел и Линдон Джонсон. Советник президента Билл Мойерс, бывший в тот вечер рядом с ним, стал свидетелем его горестного признания: «Потеряв Кронкайта, я потерял каждого среднего американца». Месяцем позже президент объявит о своем решении не баллотироваться на новый срок.

Тем временем бои продолжались еще недели и недели: в Кхешани, Хюэ, на окраинах Сайгона и в других частях страны. Только с 11 по 17 февраля погибли 543 и были ранены 2547 американских солдат, сделав эти семь дней самыми кровопролитными за всю историю войны. А еще пятью днями позже вышло заявление Системы воинского учета США о новой волне мобилизации, которая должна была добавить к полумиллионному контингенту наших войск во Вьетнаме еще 48 000 мальчишек.

29 февраля, словно нарочно выбрав эту дату в високосном году, подал в отставку Макнамара, обеспечив себе персональный выход из войны, одним из разжигателей которой он стал. Забавно, что, спускаясь для официальной церемонии в Белом доме, они с Джонсоном, тоже собиравшимся на покой, на двенадцать минут застряли в кабине лифта. В этом было нечто символическое. Они-то в конце концов сумели выбраться из ловушки. А 536 100 наших парней оставались там, куда эти же самые люди их и загнали.

Впрочем, и я тоже был в капкане. Приближался март, а вместе с ним и День святого Патрика[151]. Вряд ли здесь, в Сайгоне, будет парад в его честь, а я не привык пропускать такие события. Все выглядело так, словно мне отсюда так скоро не отчалить.

Корабли на речной стоянке – легкая добыча для Вьетконга. Удивительно ли, что однажды ночью они решили поохотиться и обстреляли «Лаймон» со стариной Джонни и другими моими друзьями на борту и «Турист», который стоял ниже по течению. Считалось, что «Турист» выбрал безопасную стоянку в притоке реки Сайгон, рядом с Катлай[152]. Тем не менее все, что нужно было диверсантам, чтобы ударить по нему с берега, – это русский ручной гранатомет РПГ-7 или, возможно, грузовик с дальнобойной гаубицей, каким-то образом миновавший полицейские посты.

Что бы там они ни использовали, они попали по «Туристу» девять раз. И ничего не достигли – хотя кое-кто из команды получил легкие ранения, – потому что главный груз, боеприпасы, остался невредим. Вообразите себе, что это могло быть. Второй Лонг-Бинь!

На «Лаймоне» тоже не обошлось без повреждений, и кое-кто был ранен. К счастью, не Джонни. Однако это стало последней каплей для капитана.

– С меня хватит! Отчаливаем отсюда к чертовой матери! – заревел он так, что на берегу стало слышно.

Гражданские капитаны, даже действуя по контракту с армией, были куда свободнее в своих решениях, чем иные адмиралы. Самая большая военная шишка – все же часть большой системы, а капитан торгового флота, просто по факту своего звания, – царь и бог на корабле, особенно в открытом море. Теперь Джонни и другие матросы на «Лаймоне» могли в полной мере оценить эту разницу.

Капитан позвонил в береговую охрану – вполне может быть, тому же самому коммандеру, что пытался помочь мне с работой, – и якобы с порога заявил, что ему все равно, какие силы тот разыщет для немедленной разгрузки корабля: портовых грузчиков, армию или собственную бабушку.

– Если «Лаймон» не разгрузят в течение трех дней, я ухожу в Манилу со всем этим провиантом!

А запасов на этом морском холодильнике оставалось еще очень и очень много, несмотря на всю ту деятельность, которую я развел, чтобы прокормить половину Сайгона.

На следующее утро у причала выстроилась цепочка из сотни грузчиков. Видимо, они решили, что прервать забастовку будет лучшим решением, чем потерять работу. Под бдительной охраной военной полиции США эти парни приступили к делу. Никогда в жизни я не видел таких доходяг! Надеюсь, они «уронили с трапа» что-нибудь и для себя.

Однако в то самое утро, когда «Лаймон» готов был покинуть Сайгон, кэп получил неприятные новости. Один из мотористов, которого ранило во время обстрела, все еще валялся в госпитале, и врачи пока запрещали ему двигаться. Я понял это как знак свыше. Мне было искренне жаль парня, прикованного к койке, – что тут говорить, ведь он оказался в том же положении, что и я, да еще и не по своей воле. Но я был мотористом и членом профсоюза, а на корабле открылась вакансия! Я бросился в порт. По нашим правилам, капитан не мог отказать мне под предлогом, что корабль снимается с якоря «сию минуту». Я пошел к капитану вместе с Джонни и попросился на должность. Капитан начал с того, что попытался мне отказать. Дескать, он справится с тем штатом, что уже на борту, если парни поработают за сверхурочные. Но Джонни сунул ему под нос свод профсоюзных правил. Кэп нахмурился, читая, пока я нервничал и кусал губу. Наконец он выдавил:

– Ладно, черт с вами. Быть на борту в «ноль-восемьсот»!

И добавил многозначительно:

– «Лаймон» больше никого ждать не будет.

Было семь вечера, у меня оставалось еще целых тринадцать часов.

– Гляди не опоздай! – серьезно предупредил меня Джонни.

Я собрался было в город, но остановился на палубе и задумался. У меня не было лишних вещей, и я ничего не должен был за постой. Конечно, Сайгон полон был людей, с которыми мне хотелось попрощаться. Австралийцы, Бен-Гур, журналисты из «Каравеллы». Мой молодой друг – полицейский Ньонг. И мистер Мин. Да тот же Хеллер из консульства. Его стоило поблагодарить. Все они так или иначе помогали мне и поддерживали – кто как мог.

А Тао? «Персиковый Цвет»! Я ведь пообещал ей, что, если все уляжется, мы вместе съездим на Фукуок – остров, где якобы зарыты сокровища капитана Кидда[153]. Что непременно куплю ей тамошнего щенка-риджбека[154], одного из этих синеязыких созданий с перепонками на лапах, что способны охотиться вплавь и даже взбираться по деревьям и чуять запахи за целую милю.

Но больше всего напоследок я хотел бы повидаться с Томми Коллинзом и Риком Дагганом. С Кевином Маклуном. С Бобби Паппасом. И с теми парнями из моего списка, которых я не успел отыскать и о которых думал не переставая.

Но капитан сказал, что «Лаймон» никого ждать не станет. А что, если он вообще решит отдать якоря раньше времени? А если меня что-то задержит в городе? Стоя здесь, на борту, я размышлял. И чем больше думал, тем больше во мне зрело намерение вообще не ступать на берег до тех пор, пока мы не пришвартуемся в Штатах. Поэтому я отыскал себе укромное местечко на палубе и тихо помолился за всех, о ком вспомнил, надеясь, что они будут в порядке.

Мы отчалили в восемь часов утра. Я смотрел на Сайгон, пока очертания города не растаяли вдалеке. Затем я спустился в машинное отделение, где меня ждала новая работа. Спустя столько дней я снова был в Южно-Китайском море на пути домой. В старые добрые Штаты.

В бухте Субик на Филиппинах, мы сделали остановку для дозаправки. Дальше простирался лишь Тихий океан. Никогда в жизни я не был счастливее, чем теперь, в своем жарком машинном отделении.

После трех недель плавания мы бросили якорь в Сиэтле, и мне кажется, я первым сбежал по трапу, чтобы поцеловать землю.

Мне выдали жалованье. Почти две тысячи баксов. Джонни тоже получил свое, плюс ему полагалась особая надбавка за нахождение на борту под обстрелом. Он планировал остаться на корабле и вернуться во Вьетнам снова.

Я – нет. Меня ждал Нью-Йорк. Мы с Джонни пожали друг другу руки и обнялись. Сколько людей, включая меня, и даже животных голодало бы во время заварушки в Сайгоне без этого парня!

Я направился в пригород и в первом же гипермаркете, который попался на глаза, «Джей-Си-Пенни»[155], купил все самое необходимое: носки, белье и рубашку, пиджак с парой ботинок. Я попросил продавца срезать ценники и переоделся прямо в примерочной, выбросив свое старье в урну. Затем я направился к ближайшей крупной гостинице, где была стоянка такси, и попросил водителя отвезти меня в аэропорт.

– На какую линию?

– На любую в Нью-Йорк, – ответил я.

Он отвез меня к терминалу «Американ Эйрлайнз», где я взял билет. Не знаю уж почему – может, из-за того, что борт был полупустой, – мне досталось место в салоне первого класса. Рядом со мной уселся какой-то мужик средних лет в хорошем костюме. Он спросил, куда я держу путь, и я ответил ему:

– Домой. Просто домой.

Мне кажется, мой возраст и только что купленная одежда навели его на какую-то мысль, и он поинтересовался, не из Вьетнама ли я.

– Угадали, – сказал я и добавил: – Нет, я не служил. Всего-навсего навещал друзей… В общем, длинная история.

– Нам лететь шесть часов, – пожал он плечами, – я весь внимание. И как насчет выпить?

Он заказал коктейль, один из тех, что разносят на борту, и я решил, что возьму себе то же самое. Это был «Манхэттен», раньше я его не пробовал. Но осушил целых четыре бокала, пока закончил свою историю. Затем в какой-то момент в иллюминаторах показались небоскребы Нью-Йорк Сити, и на глаза у меня навернулись слезы. Небоскребы высились над землей, словно грозя облакам. Я не мог дождаться той минуты, когда сойду с самолета в аэропорту Кеннеди.

Я попрощался с бизнесменом из соседнего кресла и поймал такси:

– В Инвуд, на Манхэттен. Точнее, к «Доку Фиддлеру» на углу Шерман и Ишам.

Был уже глубокий вечер, когда я доехал до места, и городской центр на том берегу Ист-Ривер сверкал и переливался, как россыпь кристаллов. Я был счастлив. Я вернулся домой и, вспоминая о тех, кто остался во Вьетнаме, пожелал им того же самого. Я отправился туда, чтобы сказать им, что мы помним о них, и, конечно, этот поступок был на грани безумия. Так говорили многие. И вот сейчас я стою у порога нашего паба, где все и начиналось.

Я вошел. Внутри яблоку было негде упасть. Кто-то заметил меня:

– Чики?! Это Чики!

У стойки встрепенулся Джордж Линч. Наш Полковник.

– Чики! Чики, мать твою! Ты живой!

– Ага, – сказал я, – живой… Как Томми, и Рик, и Кевин, и Бобби.

Они обступили меня, и тут началось такое веселье, что я мигом забыл о том, какой глупостью с моей стороны было подписаться на все это. Полковник, который вообще не пил за стойкой, нацедил себе целую кружку и поднял ее в воздух:

– За Чики! За Чики и за то, что он сделал! За то, что отвез нашим парням пиво вместе с нашим уважением и гордостью! И любовью, черт меня возьми!

Было еще много тостов и теплых слов. И много историй. Я заметил у них над баром карту, на которой кто-то следил за моими приключениями, отмечая мой маршрут по письмам Рика и других парней. Наконец, когда прошло уже достаточно времени, они предложили подбросить меня домой. Но я попросил отвезти меня к родителям, в Нью-Джерси.

Было чертовски поздно, и я звонил и звонил в дверь, пока наконец не послышались отцовские шаги.

– Чики?! Боже мой, Кэтрин! Это Чики!

Навстречу выбежала мама в ночном халате и со слезами бросилась мне на шею. Она долго обнимала меня, прежде чем сказать:

– Чики! Пообещай мне, что ты больше никогда туда не поедешь!

– Конечно, мам, – поклялся я. – Конечно. Я обещаю.

И это была самая простая и чистосердечная клятва из всех, что я дал.

По возвращении в Нью-Йорк я стал смотреть на Вьетнам иначе, чем раньше. Я думал о двадцатилетних ребятах и их разрушенных семьях и о том эгоизме и просчетах власть предержащих, которые к этому привели. Мыслей и чувств было так много, что лишь спустя долгое время я смог привести их в порядок.

Проболтавшись на берегу пару месяцев, я снова отправился в море, чтобы продолжить карьеру торгового моряка. Я сходил на каботажном танкере от побережья Мексиканского залива до Новой Англии и обратно. Постоянный контракт я не подписывал – корабль не заходил в иностранные порты, – так что я мог уволиться в любое время. И, когда мы пришли в Новый Орлеан, я так и поступил.

В Новом Орлеане я вновь попытался осмыслить все, но, как я ни любил этот город, он питался теми же новостями, что и Нью-Йорк. Война и протесты против нее так же господствовали в эфире.

Студенческие демонстрации против войны одна за другой потрясали университетские кампусы по всей стране. Репортажи об этом шли сплошной чередой и приносили тревогу. А когда я искал новости с полей сражений, то находил их лишь на последних страницах газет или в ночных телевыпусках. Пресса и телевидение перестали рассказывать нам о патриотизме солдат или, наоборот, о падении воинского духа. Вместо этого акцент сместился на то, как широко распространились среди парней наркотики.

Оставались, правда, сводки потерь. Нам представляли число погибших с обеих сторон, словно речь шла о футбольном матче. Враг потерял убитыми 346 человек, а мы «всего лишь» 25. Как будто мы ведем счет в какой-то игре, а не складываем на алтарь молодые жизни. Наши или чужие. Некрологи превратились в нечто наподобие коротких рекламных объявлений. В самом лучшем случае вам сообщали имя, возраст и школу, которую окончил солдат. Был ли он единственным ребенком в семье? Подающим надежды ученым? Будущей звездой бейсбола? Молодым отцом? Умел ли подбодрить товарищей веселой шуткой в самый мрачный момент? Кто он? Его убили в самом начале жизни. И ведь не то, чтобы американцы сознательно вычеркивали их из памяти, – у нас просто не было за что зацепиться мыслью.

Даже в наши дни у столь многих из 58 307 имен (включая 8 женских) на мемориальном сайте Фонда ветеранов Вьетнама нет личной истории. А там, где еще теплятся поминальные свечи, их огонь поддерживают руки родных и друзей.

Меня мучил вопрос, а стоило ли оно того? Он вгрызался в мое сознание и переворачивал мое представление о самом себе. Я решил съездить на родину предков, в Ирландию, в графство Корк, где выросла и откуда перебралась в США моя бабушка Абина Донохью. Это было в конце девятнадцатого века. Здешние зеленые поля, взбегающие на холмы, подарят покой моему сердцу и помогут взглянуть на мир за границами соседнего квартала. На мир целиком. И тут в «ящике» не особо говорят о Вьетнамской войне.

Зато много и обстоятельно говорят об Ирландских «событиях». В этом была своего рода ирония. Я застал своих родственников в том же настроении, что и вьетнамцев, значительная часть которых была полна решимости раз и навсегда положить конец любой иноземной оккупации, начиная с I века до Рождества Христова. Китай, затем Франция, затем – уже во Вторую Мировую – Япония. Ведь в те годы Хо Ши Мин и его повстанцы были нашими союзниками в борьбе с общим врагом, и для чего? Чтобы после капитуляции Токио вернуться под власть французов? А теперь эстафета владычества над этой полоской суши досталась уже и нам самим.

Оккупация Ирландии длилась девятьсот лет, хотя завоеватель был один. Англичане отбирали у моих предков их земли и право голоса и запрещали им исповедовать свою веру. Они обрекли ирландских детей на Великий Голод[156]. И вот сегодня, в конце шестидесятых, это долгое религиозное и политическое противостояние снова накалилось[157]. Мои родственники обсуждали лишь это и почти не касались других тем, поэтому трудно было избежать сравнений и перестать спрашивать себя: в чем же разница?

Разница, конечно, была. Ирландцы не исповедовали коммунизм. Но ведь сегодня, уже в наши дни, мы видим на прилавках магазинов товары с лейблами «Сделано во Вьетнаме». Черт возьми, мы даже занимаем деньги у китайских миллиардеров. Мы ослабили кубинское эмбарго. Во всем мире осталось лишь пять стран, провозглашающих себя коммунистическими, но, за исключением Северной Кореи, от самой идеи там осталась только этикетка. Все они влились в мировую рыночную экономику, и многие – мирным путем.

Что во многом побудило меня отправиться во Вьетнам, так это зрелище антивоенных протестов в Центральном Парке, направленных против моих друзей и соседей, что тянули там нелегкую солдатскую лямку. Я ведь и сам был морпехом и служил вдалеке от родины и представлял себе, что должны чувствовать наши парни, когда они получают известия о происходящем дома из писем или от новобранцев. И как, возвращаясь оттуда, они лицом к лицу сталкиваются с недоверием и травлей.

Я не мог отделаться от чувства, что эти протесты по своей сути антиамериканские. Скажу больше, я считал протестующих предателями. Я имею в виду, что они злоупотребляли своими правами, не собираясь за них платить. Существует ли хоть еще одна страна в мире, которая позволяла бы своим гражданам протестовать против собственной сражающейся армии, размахивая вражеским флагом? Они вешали на лояльных американцев ярлык «убийцы», и это в то время, когда наши солдаты рисковали и жертвовали своими жизнями, помогая союзникам и повторяя опыт отцов, делавших то же самое четверть века назад во время Второй Мировой. Для меня это было как нож в спину.

Однако, когда я сам побывал там, я увидел, насколько истинная картина противоречит официальным рапортам военного командования и Вашингтона. Стоя у нашего посольства, я был свидетелем, как буквально горстка отчаянных ребят защищала и затем отбивала здание у врага. Сражаясь и погибая. И как уже позже, когда вокруг стало безопасно, генерал Уэстморленд водил прессу по территории, делая свои заявления в духе: «планы врага пошли прахом». Я тогда впервые и всерьез усомнился в том, что говорит нам правительство.

Если Уэстморленд знал о «вражеских планах» (а именно так оно и было, ведь Вьетконг по ошибке атаковал целых пять городов аж за двадцать четыре часа до начала общего наступления), то какого же черта этот генерал оставил всего шесть человек для защиты посольства? Или, взять его собственную штаб-квартиру в Таншоннят, как так получилось, что враг смог накопить там силы, намного превосходящие гарнизон военной полиции? И почему вообще ни в одном из 120 городов, подвергшихся нападению, боеспособные войска не были заранее приведены в состояние полной готовности, если было известно, что половина южновьетнамской армии распущена по домам для встречи Нового года? В ту безлунную ночь расстались с жизнями 246 американских ребят – самые кровавые сутки за всю войну.

Уэстморленд продолжал требовать все больше и больше пополнений, а южновьетнамский президент Тхьеу даже не приступил к проекту мобилизации собственных восемнадцати-девятнадцатилетних парней, как это сделали у нас. Местные вообще всячески уклонялись от службы, особенно богатые. Вместо этого США отправили во Вьетнам молодого отца, Бобби Паппаса, и лишь для того, чтобы увидеть, как в один миг погибли в своем бараке сразу четверо его офицеров. А Томми Коллинз, который потерял близкого друга, погибшего во время «Наступления Тет» от последствий применения «Эйджент Оранж», ядовитого дефолианта, что мы распыляли над джунглями? А Кевин Маклун и все те дни, что он проторчал под адским ракетным и минометным обстрелом в Чулай, к югу от Дананга, вместе с Американской дивизией? А Рикки Дагган? Он прибыл во Вьетнам в девятнадцать лет. Высадился из самолета Четвертого июля. В общей сложности прошел через 153 боевых эпизода, включая тот, в Центральном Нагорье, где его отряд, оставшись в окружении, шесть дней сражался с целым полком СВА, вооруженным русскими и китайскими скорострельными пулеметами. А после «Наступления Тет» Линдон Джонсон с Уэстморлендом бросили его в это проклятое Ашау и затем в Кхешань.

Естественно, Уэстморленд хотел пополнений. Ему позарез требовалось как можно больше мальчишек вроде Томми Миноуга, который закрыл своим телом командира и радиста с единственной уцелевшей рацией, чтобы те могли вызвать поддержку и спасти остатки взвода. Томми не было и двадцати одного года.

Постепенно я стал понимать протестующих. Они пытались остановить это безумие, пусть даже выступая без особого почтения. Да, они отказывались признавать наших парней настоящими патриотами, исполняющими свой долг перед страной и близкими. Да, они не желали видеть в них героев. Но ведь и мы, в свою очередь, не замечали, что они тоже любят свою страну и что весь их гнев направлен на правительство. Они хотели лишь одного, чтобы больше ни один наш мальчик не отдавал свою жизнь за чужие амбиции. И после того, как я сам побывал во Вьетнаме, я стал твердо соглашаться с ними.

И вот что я еще вынес из своего путешествия туда. Я перестал доверять властям – любым властям. Большинство политиков служит лишь собственным интересам. Это знание поможет мне в будущем, когда я сам стану представлять интересы Профсоюза землепроходчиков и других строителей и отстаивать сохранение рабочих мест и улучшение законодательства, имея дело с разными чиновниками в самом Нью-Йорке, в нашем штате и даже в Вашингтоне. Я не могу вернуть наших погибших мальчиков, но я по крайней мере буду стараться облегчить жизнь их братьям и сестрам. И, надеюсь, принесу хоть немного добра.

Черный солдатский юмор во время войны нашел отражение в надписях на касках или гравировках на зажигалках «Зиппо». Что-нибудь вроде: «Когда я умру, то попаду прямо в Рай, потому что во Вьетнаме я уже побывал».

Распрощавшись с Чики, его друзья спустились прямиком в новый круг ада, где бушевало «Наступление Тет». И до самого возвращения домой он не знал ничего о том, что с ними происходило.

В его пивном списке был Ричард (Ричи) Рейнольдс-младший, но им так и не довелось свидеться, потому что этот юный второй лейтенант был убит буквально на следующий день после того, как сам Чики сошел на берег. Со слов его младшего брата, двадцатитрехлетний офицер, служивший в роте «А» 3-й дивизии морской пехоты, вел свой взвод на помощь разведывательному отряду, который окружили триста северовьетнамских солдат. Это было рядом с городом Донгха, далеко на севере. Рейнольдс и еще двенадцать человек, что были вместе с ним на бронетранспортере-амфибии, погибли от пулеметного огня, но разведотряд был спасен.

Не повстречался Чики и с Джои Макфадденом, но причины здесь были не столь драматичны. Джои комиссовали и отправили в США после того, как он дважды подхватил малярию. Это не редкость в пропитанных муссонными дождями джунглях, где некуда деться от москитов – так поступали со всеми солдатами. Брат Джои, Стив, сказал, что тот вернулся домой глубокой ночью и не стал будить ни мать, ни сестер. «Мы потихоньку прошли в его комнату, – вспоминал Стив, – И он стал рассказывать обо всем. В ту ночь мы проговорили несколько часов подряд. И больше он никогда не вспоминал о войне». Позже братья открыли знаменитый нью-йоркский салун «Макфадден», который, к слову, станет одним из мест действия в бродвейской пьесе Норы Эфрон «Счастливчик» с Томом Хэнксом[158].

Кевин Маклун, отставной морпех, вернувшийся во Вьетнам как частный инженер-подрядчик по обслуживанию вертолетов, рассказывал:

– «Наступление Тет» началось через несколько дней после нашей с Чики встречи, и сразу же все пошло кувырком. У него, должно быть, были большие проблемы с передвижением по стране, потому что позакрывались все дороги. Гражданский доступ, особенно на военные объекты, был ограничен еще где-то около месяца. Удар пришелся по всей стране. Мы были в бункере, когда на наше расположение обрушилось пятнадцать-двадцать минометных снарядов. В тот момент я спросил себя: «Какого черта я вообще вернулся во Вьетнам?» Парень, который приехал вместе со мной, плюнул на все и вернулся домой на следующий день. Я его не виню, он, наверное, думал, что будет тихо трудиться в ангаре. Потом все завертелось. Нашу 1-ю кавалерийскую перебросили на север и на восток. Мы сами переехали в Чулай и присоединилась к Американской дивизии, на тамошней авиабазе. Это был настоящий балаган. Нам пришлось туго, мы обслуживали все их самолеты и вертолеты.

– Чулай каждые несколько дней обстреливали ракетами и из минометов. Минометный огонь пережить можно. Калибр у них был 60 и 81 миллиметр. Большой калибр мог наделать дел, а с маленьким им приходилось подходить ближе, чтобы нанести какой-то урон. Что пугало, так это ракеты. Чувствуется, даже если вы в бункере. Один этот мерзкий звук чего стоит. Мы теряли людей.

– В Чулай у нас были C-130-е[159], истребители F4[160] и штурмовики A4-D, «Скайхок»[161], одноместные бомбовозы, которые «Макдоннел-Дуглас» строил специально для морской пехоты. Скорость 670 миль в час, а боевая нагрузка аж как у «летающей крепости» B-17 из Второй Мировой. Ну еще вертолеты «Хьюи». В общем, набор неподвижных мишеней.

– Так что Чулай был закрыт, и нас никуда не выпускали, – продолжал он, – А там рядом потрясающие пляжи. Все эти места, Чайна-Бич, Хойан, Дананг – просто красота! Когда все кончилось, мы, конечно, отправились купаться.

– Затем они направили нас в Нячанг[162] и Фуиеп[163] ставить шифраторы на радиостанции, и еще на Рэд-Бич[164] в Дананге. Это были самые жестокие месяцы за всю войну. Наступление Тет. Очень много людей погибло. Да, мы нанесли больше потерь, чем получили, но это ничего значило. Мы вроде как «вели в счете», но цифры все равно были ужасные. Я потерял двоюродного брата и еще многих, кого знал. И не я один. Еще хуже было то, как это освещалось дома. Никто вообще не понимал, что происходит на самом деле. Уэстморленд твердил одно, а телекамеры показывали совсем другое.

К 1969-му Маклун и его коллеги оборудовали шифраторами «каждый Хьюи во Вьетнаме», а еще через два года он, наконец, вернулся домой.

– Сестра как раз выходила замуж, и она сказала, что никогда не простит мне, если не я поведу ее к алтарю.

Маклун вернулся к работе в «Вестингауз Электрик» и «Фуджи Тек» и вскоре сам сыграл свадьбу со своей нынешней супругой Марго, которую, по его словам, «знал всю свою жизнь». Сегодня у них уже пара внуков, Карла и Алексис. Вернувшись в Лонг-Бич, он снова встретился с Чики, и два этих несгибаемых болельщика «Джайентс», как и в прежние времена, посещали каждую игру, даже выездную. Путешествуя на арендованном «Виннебаго» от одного дальнего стадиона до другого, они хотя бы были уверены, что самую большую опасность на дорогах представляют для них разве что болельщики команды противника. Сегодня Маклун много и жадно читает, поддерживает форму, играя в теннис и катаясь на велосипеде, и наслаждается жизнью перелетной птицы со своей женой в Юпитере, штат Флорида.

Томми Коллинз, молодой военный полицейский, которого Чики нашел в Куинёне, рассказал о том, что он застал по возвращении домой:

– Нам вообще не сказали, чего ждать и что за настроения у людей. Мы едва сели в аэропорту, а нам кричат: «Детоубийцы!» А когда я уже оказался в нашем квартале, у какой-то колымаги рядом хлопнул глушитель – так я и упал носом в грязь на автомате. И потом еще долго не мог привыкнуть к тому, где я и что со мной происходит.

Коллинз прошел отборочные тесты в Департамент полиции Нью-Йорка и до сих пор отлично помнит день, когда получил распределение: 30 июня 1969-го, в 32-й участок в Гарлеме. Семидесятые были трудным временем, 22 коллеги Коллинза по участку получили огнестрельные или ножевые ранения, пятеро из них погибли. Двое напарников, Джои Пьячентини и Уэверли Джонс, афроамериканец, были застрелены в спину членами Черной освободительной армии[165]. По ним выпустили пятнадцать пуль. Коллинза во время службы спасали то ли уличные инстинкты, то ли опыт Вьетнама. Как бы там ни было, уже через три года он вырос в звании, сменив серебряную кокарду на золотую.

– Похоже, у меня все в порядке с чутьем, – шутит он.

Он получил назначение инструктором в Полицейскую академию Нью-Йорк-сити, в пилотную программу по подготовке женщин-патрульных, среди которых встретил свою будущую жену, восхитительную Сьюзан Окьендо, и вот уже 29 лет как они счастливо живут вместе.

После работы в отделе по борьбе с наркотиками Коллинз стал одним из детективов, которым поручили формирование нового подразделения, занятого противодействием профессиональной преступности. Здесь они имели дело с людьми, уже не раз обвиненными в убийствах, вооруженных ограблениях и тому подобных злодеяниях. Коллинзу пришлось работать над печально известным делом о похищении «Короля смокингов», владельца одного из крупнейших ателье, которого вымогатели продержали в яме 12 дней.

– Я люблю свою работу, – говорит Коллинз. – Если б я мог продолжать, то делал бы ее и дальше.

Коллинз и Сьюзан вышли в отставку, но не сидят сложа руки. Томми трудится в тренировочном лагере «Миннесота Твинс»[166], а Сьюзан работает на «Бостон Ред Сокс»[167], и они изо всех сил стараются не спорить по поводу своих любимых команд. На зиму они переезжают во Флориду, в Форт Майерс.

После того, как Чики расстался с Риком Дагганом у демилитаризованной зоны, тому еще пришлось поучаствовать в ожесточенных боях. Всего во время службы на его долю пришлось 153 вооруженных столкновения с врагом, одно из которых длилось шесть дней – и за ранение в нем Дагган был награжден «Пурпурным сердцем». Другие награды ждали его впереди. Однако лучшим оружием Рики была его неиссякаемая смекалка.

1-ю кавалерийскую дивизию перебросили ближе к Куангчи, в зону высадки «Шэрон», вскоре после его встречи с Чики. В их задачу входило блокировать подступы к городу и контратаковать северовьетнамскую базу, развернутую в десяти милях западнее, на холме. Бои в самом Куангчи длились с двух часов утра первого новогоднего дня и до полудня следующего, однако им потребовалось еще десять суток, чтобы полностью изгнать врага из города, в который накануне вторгся целый батальон СВА. Это было одно из ключевых сражений за время «Наступления Тет».

Дагган вспоминает:

– В зоне высадки «Шэрон» нам поручили охрану периметра. У нас получилось прервать вражеское снабжение боеприпасами. Затем нас снова перебросили – на этот раз в низину, и там мы еще день или два вели бой на побережье.

Именно в это время Даггана отозвали домой.

– Мы еще не вернулись в расположение, как мне пришла весть из дома. Отец лежал при смерти, – говорит он, – я должен был немедленно лететь домой, чтобы попрощаться с ним. Армия вроде как и сама предоставляет такую возможность, а тут еще и Красный Крест вмешался. Так что они выдернули меня оттуда и отправили в Камрань, а через двенадцать часов я уже был в самолете с шестью гробами и двумя другими ребятами, которые тоже летели в Окинаву. Оттуда взяли курс на Аляску. На Аляске была метель, а мы втроем сидели на борту в своем обычном полевом камуфляже и чуть не замерзли, пока шла дозаправка. Затем была база ВВС в Довере, штат Делавэр, и оттуда уже автобусом я добрался до Нью-Йорка. Брат встретил меня на автовокзале в Манхэттене, и, слава богу, он захватил с собой пальто.

– Мы поехали сразу в госпиталь, а я-то все еще был чумазый после джунглей, и пришлось мне завернуть в уборную и там буквально соскабливать с себя грязь, прежде чем повидаться с отцом. К счастью, с ним все обошлось! Ну я хотя бы переночевал дома и еще забежал к «Доку Фиддлеру» и сказал Полковнику, что виделся с Чики и что Чики до меня успел побывать у Томми и Кевина. Ребята в пабе, конечно, взревели от радости.

– Я еще подумал, если такое дело и я вроде как отслужил большую часть срока, может, они разрешат мне остаться дома. Но не тут-то было. Раз с папой все в порядке, я получил приказ возвращаться, и немедленно – на военную базу в Окледне, в Калифорнии, и оттуда во Вьетнам. Я сел на рейс до Калифорнии, добрался до базы и там пересел в С-141[168], большой самолет с брезентовыми сиденьями вдоль бортов. В общем, я вернулся во Вьетнам через двадцать семь часов после того, как отбыл, а еще через пять вертушка с боеприпасами доставила меня в Анкхе. Ребята были рады меня видеть, они вообще думали, что я мертв. Потом нас перевели в Кхешань, к самому концу осады. Морпехов, конечно, здорово там потрепало.

– Потом была долина Ашау. Вот это и правда дьявольское место, никогда такого раньше не видел. Это там в 66-м семнадцать «зеленых беретов» и двести южновьетнамцев плюс рота спецназа из горцев, которых они тренировали, были атакованы четырьмя батальонами СВА. Позже, когда начался «Тет», они снова отправили туда один батальон, но мы застали их врасплох, атаковали их с воздуха после артподготовки. Это было важное место для них, потому что рядом, со стороны Лаоса, шла Тропа Хо Ши Мина.

– Мы пришли туда в тумане, и все вокруг выглядело диковинно, словно в «Парке Юрского периода». Там и сям здоровенные воронки от снарядов. Ни деревни, ни даже какой-нибудь хижины. СВА бросили там свои грузовики с минометами и другие, набитые китайскими и русскими винтовками. Все это досталось нам. Парни, те, что родом из сельских мест, порасхватали их как сувениры. Я не стал. Кому в Нью-Йорке нужна винтовка?

– Мы патрулировали разные места. Что днем, что ночью – новое задание. Оказать поддержку тем, оказать поддержку этим. Ведь будь ты хоть бывалый солдат, хоть новобранец, всегда одно и то же: «Не ваше дело, куда и почему». Вы не знаете, что там в головах у парней в штабе, что они напланировали и какая у них стратегия. Вам просто объявляют задачу, а дальше уж – как вам повезет. Такая работа.

– В самом конце было жутковато, потому что, когда мы вытеснили СВА из Ашау, они уже натурально голодали, и терять им было нечего. Они похоже решили просто атаковать периметр в лоб всеми силами. Расстреляли один из наших патрулей. Должно быть, они про себя думали: «Раз нам все равно конец, то хотя бы прихватим с собой несколько американцев».

– Что меня вывело из себя, так это то, что все наши парни отправились в увольнение на целую неделю куда-то в тропический рай, и пили, и веселились там, как короли. А насчет меня армейское начальство решило, что я уже вроде как побывал в отпуске, когда ездил к отцу. Потом, когда я вернулся в Штаты – это было на День Благодарения, – я пошел в канцелярию в Форте Худ, в Техасе, чтобы получить свой чек. И получил. Два доллара, пятьдесят центов. «Эй, – говорю я, – где остальные деньги?» А мне отвечают, что вычли их за тот мой рейс в Калифорнию. Ко всему прочему, это был мой день рождения, мне стукнул двадцать один год, так что я купил себе большую банку «Шильца» и пару мясных тянучек «Слим Джим». Вот такой у меня был пир. Но я все равно был счастлив вернуться домой.

Военный опыт Даггана подготовил его к той работе, которую он выбрал. Он пошел в полицию Нью-Йорка, в 41-й участок, в Южном Бронксе, в самую что ни на есть боевую зону. Его напарник Джон Тимони позднее дослужился до шефа департамента. Сам Дагган вышел в отставку лейтенантом. Он дважды был в браке, его последняя супруга Норин О’Ши, как и жена Томми Коллинза, была в пилотной программе подготовки женщин-патрульных. Они вместе по сей день и наслаждаются наконец заслуженным отдыхом.

Когда Чики нашел Бобби Паппаса, работа у того была, как ни посмотри, серьезная. Бобби прошел армейские курсы связиста, включая работу с радио и телетайпом, поэтому, когда его направили во Вьетнам, в 576-ю роту третьего батальона арттехснабжения в Лонг-Бинь, его сразу произвели в сержанты и поручили всю связь на территории этого склада вооружений, крупнейшего в мире. Он обеспечивал связь с подразделениями 25-й пехотной дивизии и 89-го батальона военной полиции, которые отвечали за охрану базы. Паппас рассказывает:

– У нас было тридцать две дозорные вышки, соединенные с бункером по телефону и радио, и шесть джипов с пулеметами 50-го калибра – они постоянно патрулировали периметр. Мы были на связи со всеми. Еще у нас было четыре кинолога. Собаки дали бы знать, что снаружи кто-то есть.

Даже после страшного взрыва, что видел Чики, будучи в двадцати пяти милях от базы, когда Вьетконг обстрелял ее 122-мм ракетами и убил четырех офицеров прямо в бараке, гигантские пирамиды из снарядов оставались для врага главной мишенью.

– Приходилось вызывать боевые вертолеты, – вспоминает Бобби, – а пару раз даже просить поддержку авиации с напалмом.

Паппас вернулся из Вьетнама 30 октября 1968-го.

– Они вообще тебя ни о чем не предупреждают. Бум! И ты дома. Думаю, это и разрушило брак – я ведь не видел жену с крошечной дочкой полтора года.

В США Паппас вернулся к работе в «Лонг-Айленд Лайтнинг Ко.», став руководителем проектов. После двадцати трех лет работы он вышел на пенсию, однако компания предложила ему хорошую сделку, и он остался на контрактной основе. И если с карьерой у него все складывалось отлично, то в личной жизни было наоборот.

– У меня были кошмары каждую ночь, я не мог уснуть. Стал выпивать.

Но в какой-то момент он сделал над собой усилие и перевернул все с ног на голову.

– Я бросил пить в 1979-м, когда обратился к Анонимным алкоголикам. Кроме того, я получил поддержку в Администрации по делам ветеранов, и они помогли мне преодолеть посттравматический синдром. Я двигался вперед. И наконец я встретил Эйлин.

Это его жена – Эйлин Тарпин, медсестра.

– С тех пор, как она появилась в моей жизни, – признается Паппас. – Дела пошли на лад.

Теперь они вместе нянчат внуков в своем доме в Мертл-Бич, в Южной Калифорнии. Паппас играет в гольф и рыбачит:

– Буквально только что мы с четырьмя парнями из АА наняли лодку и поехали на озеро. Поймали девятнадцать сомов, отличный день!

Что ж, можно сказать, друзья Чики, что выжили в той войне, расстались с Вьетнамом, но сам Вьетнам не покинул их. Пройдут годы, и им удастся построить новую, полную счастья жизнь, каждый новый день которой они честно заслужили.

Для понимания, как Чики Донохью вообще решился на свое невероятное путешествие, чтобы найти друзей на поле боя, полезно знать о том времени и о том месте, откуда все начиналось. Хорошо бы современные градостроители изучали и воссоздавали его приметы.

Чики и его приятелям повезло расти в Инвуде в 50-х и самом начале 60-х, когда эта северная оконечность острова Манхэттен была почти не тронута большим городом. Дети играли, словно дикари, свободные и беспризорные, в диком лесу, между двух рек, и на улочках между ними. Это был Нью-Йорк, но царство девственной природы начиналось в шаге от метро – волшебное место, застывшее в невинной эпохе, фронтир между цивилизацией и деревней, который Джон Ф. Макмаллен[169], уроженец Инвуда, назвал в одном из своих онлайн радио-подкастов «нашей окраиной Рая».

– Мы выросли у самого входа в Инвуд-Хилл Парк, где еще оставались старые племенные пещеры, – говорит Рик Дагган. – Мама рассказывала мне истории об индейской принцессе, что жила там, когда она сама была маленькой.

Это не сказка. Коренная американка принцесса Ноэми и правда жила в коттедже рядом с трехсотлетним тюльпанным деревом, которое считалось у делаваров священным. Сегодня здесь висит табличка, где написано, что на этом самом месте Петер Минёйт купил Манхэттен за безделушки стоимостью в 24 доллара. В школах учат, что он обманул индейцев, но недавно историки установили, что все, скорее, было наоборот, потому что Минёйт заключал сделку с вождем Сейси из племени Канарзее, которое тоже входило в семью делаваров, но самим островом не владело.

Согласно увлекательному веб-сайту Коула Томпсона myinwood.net, «Мой Инвуд», где вы найдете богатый фотоархив, принцесса Ноэми обучала местных детей индейскому ремеслу бисероплетения и собирала по шестьсот человек каждый сентябрь на племенные праздники. В соседнем коттедже в парке также жила Эми Лепренс-Вурхиз, дочь Луи Лепренса, создавшего первый в истории прототип киносъемочного аппарата. Там она работала в своей гончарной мастерской, вдохновляясь образцами индейского творчества. В свое время градостроитель Роберт Мозес[170] срубил священное тюльпанное дерево и выселил Ноэми и Эми, но дух этого места, частицей которого они стали, остался таким же сильным.

В Инвуд-Хилл Парк вы найдете нечто, нигде больше в Нью-Йорке не сохранившееся, – 196 акров первозданного леса, под кронами которого прячутся древние пещеры делаваров и солончаковое болото, где они ловили рыбу. Все это до сих пор там. На южной окраине парка простирается еще 66 акров заповедника под названием Форт-Трион Парк, где находится музей Клойстерс[171] с его гобеленами с единорогами. Джон Рокфеллер-младший создал Форт-Трион Парк на землях старых поместий, подарил городу и на всякий случай купил Палисейдс по ту сторону Гудзона в Нью-Джерси, чтобы дети, играющие под деревьями Форт-Триона, глядя на другой берег, любовались такой же густой чащей.

На севере течет ручей Спьютен Дуйвил, что переводится с голландского как «Вертящийся Черт». На востоке бежит река Гарлем. А на западе – могучий Гудзон, в котором еще не боялась купаться детвора того времени. Они жили словно в заколдованном лесу в самом сердце современного мегаполиса, в урбанистическом раю, достойном Робина Гуда и его веселых разбойников. И ребята из Инвуда, точно эти молодцы, тоже крепко держались друг друга.

– Там были бейсбольные площадки и даже поле для игры в ирландский футбол, – вспоминает Томми Коллинз. – Мы играли, носились по окрестностям и исследовали все подряд. Расти в таких местах – потрясающе.

Те из вас, кто сомневается в достоверности снятой в Инвуде сцены из «Дневников баскетболиста»[172], где Леонардо Ди Каприо с Марком Уолбергом прыгают с утеса в Гарлем, – отбросьте свой скепсис и послушайте Коллинза:

– Мы находили старые камеры от покрышек на свалке за заправкой, и если на шиномонтаже нам попадался отзывчивый парень, то он латал их для нас. Помню, был один такой на углу 218–1 и Симан Авеню, ставил на резину заплатки. Так что мы прыгали в реку и плыли аж туда, где в те времена ходили пассажирские теплоходы.

Инвуд, где селились в основном ирландские и еврейские семьи, дал миру такие таланты, как Карим Абдул-Джаббар, в те годы известный под именем Льюис Алсиндор[173], и Джим Кэрролл[174], писатель и панк-музыкант, а еще Генри Штерн[175], городской комиссар и защитник Нью-Йоркских парков.

Как и многие другие кварталы Нью-Йорка в ту эпоху, Инвуд был таким местом, где большие семьи жили бок о бок в крошечных квартирах, вместе празднуя и пируя и делясь друг с другом радостями и горем.

Брат Джои Макфаддена Стив, что владеет нынче рестораном в Сити, говорит так:

– Я думаю, Инвуд делало особенным то, что у наших семей были примерно одинаковые заработки. У нас не было «богатых» и «бедных» кварталов. В те годы никто не обращал внимание, что ты носишь, как сейчас, тебе не нужно было покупать дорогие шмотки, чтобы выделяться. И дружить ты мог с кем захочешь.

– Наши матери вывешивали на крышах выстиранное белье – сушиться рядом с соседским, – вспоминает Джоуи Рейнольдс, служивший во Вьетнаме, а теперь владеющий семейным ресторанчиком «У Пита» в Грамерси Парк.

Дети часами напролет играли в «казаки-разбойники» или в «черепа», а их матери и соседи смотрели на них из окон или сидя на крыльце. А когда они становились старше, то и игры становились спортивнее: дворовой бейсбол или гандбол, где уже не обойдешься без командного духа.

– Никому не нужны были няньки, – рассказывает Макфадден. – Старшие дети присматривали за младшими или матери могли оставить их у соседей на час-другой, если нужно было куда-то сходить.

– По большей части мы гуляли где хотели, – говорит Рейнольдс. – Миссис Салливан и ее мама, что жили над пекарней «Блу-Бэйкери», вечно торчали в окнах, положив подушки на подоконник и смотря на прохожих. Вы кричали снизу что-нибудь вроде: «Эй, миссис Салливан, вы не видели, Бобби Бернс не пробегал?» А она вам: «Ага, с полчаса назад пошел вон туда».

В семьях было по шесть, семь или даже десять детей. Вы играли со своими сверстниками, а ваши младшие сестренки или братишки со своими на одних и тех же ступеньках, и вы присматривали за братьями и сестрами друзей, как за своими собственными. У вас не было денег, но вы были друг у друга.

Как писал Шеймус Хини[176]: «Если вы обладаете чувством малой родины и крепко связаны с ней, в какой-то части своего сердца вы всегда свободны. Вы можете легко шагать по целому миру, потому что вы знаете, что есть то, чему вы принадлежите и куда вы сможете вернуться, когда захотите».

Кевин Маклун, тот добрый самаритянин, что попался Чики во Вьетнаме, прослужил там первые четыре года морпехом, начав аж в 1963-м. После этого он вернулся в страну уже в качестве наемного сотрудника «Динэлектрон»[177] и занялся монтажом шифраторов на вертолетные радиопередатчики для борьбы с рисками потери машин от вражеского огня. С подобными технологическими новинками война приобрела совсем другой характер.

В 1969-м, год спустя после того, как они встретились в джунглях и оба пережили Наступление Тет, численность солдат США во Вьетнаме доросла до полумиллиона. Быть может, понимая, что Кевин и его коллеги день за днем рискуют жизнями, возясь с вертушками посреди боя, босс командировал его с особым заданием в одно из самых живописных местечек страны. И благодаря этому у Кевина состоялось весьма странное знакомство.

– Мы с моим коллегой по имени Билл отправились в Вунгтау, сельское местечко, где парни обычно расслаблялись в увольнительных, – вспоминает Маклун. – Это полуостров с роскошными пляжами, и богачи с черного рынка застроили его своими особняками. Французы очень любили Вунгтау, они его называли «мыс Сен-Жак». Уже после того, как мы ушли из Вьетнама, в 1975-м, там на шельфе нашли нефть, и в Вунгтау обосновались русские.

Как-то вечером, закончив работу, Маклун и Билл отправились в бар.

– Там мы встретили одного парня, – вспоминает Кевин, – армейского. Он был командиром на десантном катере «Майк», LCM-8[178]. Эти лодки, как и те, что использовались во Второй Мировой, «Хиггинсы», служат для высадки войск, там есть такая специальная носовая аппарель, чтобы танки или грузовики могли выезжать прямо на берег. Так вот этот офицер сказал, что у них проблемы с радиосвязью, не ловится сигнал со станции LORAN[179] на острове Кон Шон[180] – это где-то в двухстах милях от побережья. Макнамара, который тогда был министром обороны, распорядился построить пять таких радиовышек (каждая около шестисот футов высотой) в Юго-Восточной Азии для помощи в дальней навигации для кораблей и самолетов. Дело ведь было в ту эпоху, когда никакой спутниковой навигации еще не наладили.

– Экипаж этого десантного катера собирался доставить оборудование на остров Кон Шон, тамошнему пункту береговой охраны. Офицер спросил, не против ли мы отправиться с ним на пару дней, чтобы помочь в настройке. Мы были не против, и начальство дало разрешение подсобить армейским. Дело понятное, я и сам бы не захотел оказаться посреди Южно-Китайского моря с барахлящим радио.

Десантный катер вначале отвез всех вверх по реке Меконг в штаб 9-й пехотной дивизии.

– Там мы провели ночь и заправились, а ребята погрузили оборудование. И лишь мы собрались отчаливать утром, как все это место залило огнем. Базу обстреляли ракетами, и одна попала в топливный резервуар. Мы были в баре, когда туда вбежал наш уоррент-офицер и поторопил: «Давайте отваливать, а то они нас потопят». Так что мы помчались вниз по реке и вышли в море, к острову.

Двухсотмильный поход превратился в длинное путешествие и захватил ночь.

– Мы с Биллом возились с аппаратурой в трюме, и вот примерно на полпути к острову Кон Шон я услышал громкий шум и крики: «Назовите себя!» Оказалось, мы встретили патрульный катер ВМФ типа «Свифт». Двое уоррент-офицеров и двое сержантов вышли на палубу нашего катера, и кто-то из них рявкнул на патруль: «Убирайтесь-ка восвояси, морячки!» – и выругался. Думаю, между ВМФ и армией всегда было некоторое напряжение. Я выбежал наверх и сказал нашим: «Не, не, не! Не надо. А то еще потопят нас!» А затем закричал морякам с патрульного катера: «Эй, не спешите, мы американцы!» В общем, через пару минут нас отпустили.

Они добрались до острова на следующее утро, к самому приливу. Вместе с коллегой Маклун быстро наладил радиооборудование. И, когда они уже ждали отлива на палубе вместе с остальной командой, уоррент-офицер подошел к Маклуну и сказал заговорщическим голосом:

– Знаете, у нас тут, на катере, есть ящик замороженных стейков и тонна пива.

– Классно! – откликнулся Маклун.

– Предлагаю устроить барбекю, как разгрузим оборудование.

– Отличный план! – согласился Маклун.

– Но есть одна проблема, – признался уоррен-офицер.

– Ого, и какая?

– Харчей-то хватает, да вот угля для гриля нет. Нам разгружаться через пару часов, так что я сам не могу пойти. А вы можете. Идите на остров и поищите угля. Лучше отправляйтесь прямо сейчас, потому что вряд ли это у вас быстро получится.

Уоррент-офицер сказал Маклуну, что лейтенант береговой охраны, отвечающий за разгрузку оборудования, ждет его на пляже. Может, он и с поиском угля поможет.

– Договорились, – ответил Маклун. – Я сплаваю на остров, встречусь с тем парнем и буду ждать вас с мешком угля.

Уоррен-офицер расплылся в широкой улыбке. Маклун прыгнул за борт и поплыл к пляжу.

– Это было почти рядом, может в двухстах-трехстах ярдах, – вспоминает он. – Я вырос на Лонг-Бич, так что пловец из меня вполне приличный, и вот я уже выныриваю из волн, чтобы встретить лейтенанта береговой охраны.

– Сэр, – говорю я. – После разгрузки мы собираемся устроить вечеринку. Вы, ребята, конечно, тоже приглашены. Но надо бы разыскать мешок угля.

Лейтенант был только счастлив помочь. Они запрыгнули в джип и вскоре, к удивлению Маклуна, оказались у ворот огромного лагеря для военнопленных. Французы построили тюрьму на острове Кон Шон в прошлом веке, сразу после той, что на острове Дьявола[181] во Французской Гвиане. Обе предназначались для заточения политических узников, и обе считались такими застенками, откуда невозможно было бежать. В 1930-х французские колониальные власти отправили в этот песчаный ад молодого Ле Зуана с его соратником Ле Дык Тхо[182]. Здесь они познакомились с печально известными тигриными клетками, в которых заключенные лежали на солнцепеке. На острове Кон Шон у Ле Зуана и Ле Дык Тхо было достаточно времени для того, чтобы строить планы. Ле Зуан впоследствии стал главным военным стратегом и вдохновителем Наступления Тет, а Ле Дык Тхо вступил в схватку с советником США по национальной безопасности Генри Киссинджером во время затяжных мирных переговоров лишь для того, чтобы отказаться от Нобелевской премии, которую они оба получили за переговоры в Париже, где 27 января 1973 года были заключены мирные соглашения, положившие конец войне.

– Мы с лейтенантом встали у ворот, и он кивнул на заключенных внутри, – рассказывает Маклун, – и сказал: «Вот кто добудет тебе уголь». Охранники из южновьетнамской армии пропустили нас в лагерь, и меня сразу окружили человек двадцать военнопленных. У каждого на одежде был пришит кусок цветной ткани, по которому можно было понять, вьетконговский партизан перед тобой или солдат СВА. Они уставились на мои ноги и стали показывать пальцем и смеяться, приговаривая: «Хо! Хо!» На мне были «сандалии Хо Ши Мина», это такие вырезанные из автомобильных покрышек шлепанцы, перетянутые резиновыми ремешками. Я взял их с собой на катер потому, что в них удобно ходить по скользкой палубе. Северовьетнамские солдаты тоже носят их в джунглях, в них не страшны даже ловушки с кольями. Пленные чуть животы не надорвали от смеха, увидев на мне эту обувь. Затем один из них спросил по-английски: «Что тебе надо?»

– Уголь, – говорю я.

Южновьетнамские охранники разрешают заключенным рубить деревья и выжигать немного угля, чтобы продавать ребятам из нашей береговой охраны или другим жителям острова. На вырученные деньги военнопленные покупают себе еду и всякие нужные мелочи, так что охранники от этого только в выгоде.

Они продали мне уголь за двести пиастров или около того, и я потащил его обратно на пляж. К тому времени наш катер уже был на берегу, и команда занималась разгрузкой. Уоррен-офицер улыбнулся, завидев уголь, рассыпался в благодарностях и тут же принялся разжигать гриль.

Мы с Биллом взяли по банке холодного пива и стали прогуливаться по пляжу. Внезапно в небе показалось три старых винтовых ДиСи-3[183] с южновьетнамскими флагами на фюзеляжах. Они повернули ко взлетной полосе, построенной еще японцами во время Второй Мировой, когда те оккупировали остров. Затем в море показались три южновьетнамских патрульных катера – те просто встали поодаль на холостом ходу. Следом на пляже появился мужик в солнцезащитных очках «Авиатор» и бейсболке, окруженный целой свитой, и прогулочным шагом направился к нашим лодкам.

Мы пошли ему навстречу, и я говорю:

– День добрый, сэр! Каким ветром вас сюда занесло?

Люди в свите стали переглядываться, а мужчина в зеркальных очках заявляет эдак невозмутимо:

– Я президент Тхьеу.

– Э-э… Как поживаете? – отвечаю я, вспоминая о хороших манерах. В конце концов, это ведь целый генерал Нгуен Ван Тхьеу, вокруг которого тут все вертится. А вот Билл, тот из Гринвиля, Южная Каролина, и вообще рубаха-парень, как говорится. Он хватает Тхьеу за руку и давай трясти:

– Эй, рад познакомиться!

Мы постояли на пляже еще минуту. Наконец я спрашиваю:

– Прошу прощения за вопрос, но что вы тут делаете?

Ведь далековато он забрался, разве нет?

– Я здесь рыбачу, – говорит он.

Оказывается, он то и дело уезжает сюда отдохнуть и половить рыбу.

– Вот что я вам скажу, – добавляет он. – Если поймаю пару рыбин, вечером вас угощу.

К тому времени команда на нашем катере уже закончила с разгрузкой и пришло время вечеринки. Так что мы пошли обратно, где парни сгрудились вокруг гриля, похлебывая пиво, пока уоррент-офицер переворачивал стейки на решетке.

– О чем это вы там болтали с теми ребятами? – спросил он.

– Это вообще-то был президент Южного Вьетнама! – сообщил ему Билл.

– Ага, рассказывайте мне сказки!

– Нет, это на самом деле Тхьеу, – вмешался я. – Как на фото в газетах.

– Эх, черт! – выругался уоррент-офицер. – Испорчена вечеринка!

– С чего вдруг? – удивился Билл.

– Потому что он теперь наверняка припрется с экскурсией на катер!

Да и кто бы не приперся поглазеть на этого стального здоровяка весом в семьдесят тонн, построенного «Мартинет Марин» в штате Висконсин, на реке Меномини, и способного перевозить за раз два бронетранспортера «Страйкер», или танк «Абрамс», или небольшое стадо грузовиков с джипами – да и вообще все, на чем вам захочется скатиться прямо в бурный прибой с его аппарели.

Уоррент-офицер велел своим людям оставить пиво в покое и вернуться на LCM-8, чтобы хорошенько его отдраить и привести там все в порядок. Так они и сделали – понятно, без особого восторга. Тем временем Тхьеу вместе со своей свитой расселись в моторке и отчалили от берега в сопровождении патрульных катеров «Свифт». Наш экипаж закончил работу, отполировав все до блеска, и вернулся, наконец, к заслуженным стейкам. Все так измотались, что, наевшись, легли спать прямо на палубе.

На следующее утро команде объявили выходной, и все сразу оживились и повеселели, потому что не надо было страдать никакой официальщиной и тем более водить экскурсии по катеру для президента Тхьеу и его свиты. Парни купались и загорали на пляже, пока уоррент-офицер снова разжигал гриль.

– И тут, что бы вы думали, – вспоминает Маклун, – На нашем пляже вновь появляется президент Тхьеу. А в руке у него связка рыбы – похоже, ночной лов у них удался. Он протягивает нам пару здоровенных морских окуней. Мы их тут же чистим, разделываем на филе и бросаем на гриль. Мы предложили ему пива, и он взял банку, но вручил ее одному из своих помощников, и тот ее быстро осушил. Вообще, в Азии люди предпочитают не обижать друг друга, отказываясь от подарков. Вот и он не отказался, а просто передарил.

Вскоре наши окуни и стейки были готовы, и президент Тхьеу со своими людьми составил нам компанию за столом. После еды, ясное дело, ему стало любопытно поглядеть на наш катер, так что мы всей компанией поднялись на борт и все ему показали. Он был впечатлен. Пока мы слонялись по палубе, кто-то из его свиты притащил ему винтовку Remington Nylon[184] 22-го калибра, а другие стали подбрасывать в воздух пустые пивные банки – у нас их много накопилось, – и Тхьеу принялся стрелять по ним.

– Люблю попрактиковаться по мишеням, – признался он.

Тут вперед выходит Билл и говорит:

– Не против, если и я попробую, мистер президент?

Он, видать, увлекался охотой в своей Южной Каролине, потому что ни разу не промахнулся! Каждый выстрел – банка. Они с Тхьеу передавали винтовку друг другу, а помощники подбрасывали в воздух мишени, и они все палили и палили по ним. Да уж, подумал я, неплохая вышла бы фотография в «Нью-Йорк Таймс» – тут тебе и лагерь для военнопленных на заднем плане, и война кругом. Билл к тому моменту уже выпил пару пива, и я шепнул ему: «Ты смотри, не размахивай особо винтовкой. А то президентские громилы и так настороже».

Наконец пришло время расставаться. Мы попрощались с Тхьеу и его свитой, и каждый пошел своей дорогой. За все это время президент Южного Вьетнама так ни словом и не обмолвился о войне, бушующей в его стране, с американцами, которые сражались в этой самой войне.

– А впрочем, – заключает Маклун, – ему и не нужно было. Война и так была слишком очевидна.

Мы благодарим Терезу О’Нил Донохью, Джорджа Раша и Имона Раша за их терпение и поддержку. Эта книга написана в память о тех, кого мы потеряли во Вьетнаме, включая друзей Чика: Майкла Ф. Бойла, Джеймса Дзенчиловски, Дэниела Дж. Форстера, Джона Ф. Кнопфа, Майкла Дж. Макголдрика, Джона Макхейла, Томаса Ф. Миноуга, Майкла Дж. Морроу, Энтони Дж. О’Нила, Стивена В. Паркера, Ричарда П. Рейнольдса-младшего, Бернарда Линча и двоюродного брата Джоанны Маллой Юджина О’Коннелла.

Глубокая благодарность ветеранам Вьетнама Томасу (Томми) Коллинзу, Ричарду (Рику) Даггану, Роберту (Бобби) Паппасу и Кевину Маклуну за их службу и за то, что они поделились своими яркими историями о встрече с Чиком во Вьетнаме.

Спасибо их спутницам жизни, Сюзанне Окендо Коллинз, Норин О’Ши, Эйлин Паппас и Марго Маклун, за их участие и рассказанные истории.

Спасибо всем тем, кто помогал Чику во время его путешествия. Честь и слава покойному Джорджу Полковнику Линчу за идею, вдохновившую это путешествие.

Мы выражаем нашу признательность Мауро Ди Прете, выпускающему редактору издательства William Morrow (подразделения HarperCollins Publishers), – этому современному Максвеллу Перкинсу[185], который значительно улучшил нашу книгу с помощью своей команды: Ведики Кханна, Андреа Молитор, Фила Баше, Памелы Барриклоу, Лиате Стелик, Бенджамина Стейнберга и Молли Ваксман.

Мы также благодарны за талант рассказчика и литературные идеи Карен Даффи (Дафф) Ламброс, Мэлаки МакКорту, Томасу Келли, Роберту Донохью, Джеку Миноугу, владельцу ресторана Coogan’s Bar and Grill и исполнителю ирландских песен Питеру Уолшу, Джо Рейнольдсу, Биллу Уоллу из Нью-Йоркской сети Saluggi’s и бара Nancy Whiskey Pub, Миле Андре, Сету Кауфману, Филу Корнеллу, Джону Макмаллену и Одре Донохью О’Донован; всем членам ирландского землячества имени рядового первого класса Томаса Миноуга и покойному Стиву (Палли) Макфаддену.

Большое спасибо лучшему литературному агенту Нью-Йорка Фрэнку Вейманну из Folio Literary Management.

Мы очень благодарны талантливому режиссеру Эндрю Дж. Мускато из Makuhari Productions за то, что он снял короткометражный документальный фильм о встрече Чика с некоторыми из его приятелей по «пивному забегу» в ресторане Piper’s Kilt на 231-й Западной улице в Бронксе. Фильм Мускато, также названный «За пивом!», по состоянию на 2020 год набрал более 625 000 просмотров на YouTube. Мы также признательны пивоваренной компании Pabst за спонсорство этого фильма.

Большое спасибо Эйми Ривере, Дону Грейнджеру, Дане Голдберг и Дэвиду Эллисону из Skydance Media[186] за то, что они поверили, что историю Чика стоит пересказать в кинематографе; а также лауреатам премии «Оскар» Питеру Фаррелли и Брайану Хейсу Карри и победителю проекта «Зеленый свет» Питу Джонсу за то, что они использовали все свое волшебство, чтобы сотворить это чудо.

Спасибо документалисту Эдди Розенштейну, Брайану Донохью из Международного профсоюза рабочих Северной Америки (LIUNA) и Шону Донохью из Международного профсоюза инженеров по эксплуатации (IUOE).

Спасибо искусным стратегам отдела по связям с общественностью DKCNews, в том числе Шону Кэссиди, Джо Де Пласко, Кэролайн Петшлер, Майклу Мошелле и Натану Адамсу, за то, что они донесли эту историю до большего числа людей; а также финансовым волшебникам Норману Давидовичу и Лесли Грэннуму за помощь в воплощении этой идеи в жизнь.

Спасибо адвокату Майклу Кэрроллу из O’Dwyer and Bernstein; юристам-консультантам по вопросам книгоиздания Шейле и Джеральду Левин; и юристам-консультантам индустрии развлечений Джонатану Хорну; а также Роберту М. Шимански из Eclipse Law Corp. за их экспертные юридические консультации.

Большое спасибо владельцу бара Philadelphia’s Irish Pub Марку О’Коннору и его надежному помощнику Элли Пфендер. В Филадельфии О’Коннору пришла в голову блестящая идея провести «Самый короткий пивной забег» между его ирландским пабом на Уолнат-стрит, 2007, и его ирландским пабом на Уолнат-стрит, 1123, чтобы собрать деньги для Фонда морской пехоты и правоохранительных органов, который помогает детям. Те из нас, кто был в команде «За пивом!», были удостоены чести участвовать вместе с обладателями Почетной медали Майком Торнтоном, Барни Барнумом и Брайаном Такером в гонках на Humvees под руководством полицейского управления Филадельфии. Неудивительно, что Детский фонд ирландских пабов О’Коннора собрал благотворительных взносов на сумму в 5 миллионов долларов.

Часть доходов от «За пивом!» будет передана в фонды ветеранов и другие благотворительные организации.

Только полпроцента американцев служат в вооруженных силах, однако их работа приносит пользу ста процентам из нас. Спасибо.

Associated Press. “2D Blast in Saigon Wounds Eight GIs Near Bombed Ship.” New York Times, May 3, 1964.

Bao Ninh. The Sorrow of War: A Novel of North Vietnam. Edited by Frank Palmos. Translated from the Vietnamese by Phan Thanh Hao. New York: Riverhead Books, 1996.

Buckley, Tom. “Foe Invades U.S. Embassy, Raiders Wiped Out After 6 Hours, Vietcong Widen Attack on Cities, Ambassador Safe, Guerrillas Also Strike Presidential Palace and Many Bases.” New York Times, January 31, 1968.

Butler, Gen. Smedley D. Butler. War Is a Racket. Chicago: Aristeus Books, 2014. First published 1935 by Round Table Press (New York).

Daverde, Alex. “The Real Pentagon Papers.” National Archive National Declassification Center online. The NDC Blog. Last modified May 26, 2011. declassification.blogs.archives.gov/2011/05/26/the-real-pentagon-papers.

Do, Kiem, and Julie Kane. Counterpart: A South Vietnamese Naval Officer’s War. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 1998.

Du, Nguyen. The Tale of Kieu: A New Cry from a Broken Heart (epic poem). Translated by Le-Xuan-Thuy. Glendale, CA: Dai Nam, 1988.

FitzGerald, Frances. Fire in the Lake: The Vietnamese and the Americans in Vietnam. Repr. ed. Boston: Back Bay Books, 2002. First published 1972 by Atlantic – Little Brown (Boston).

Halberstam, David. The Best and the Brightest. New York: Ballantine Books, 1972.

Herr, Michael. Dispatches. Repr. ed. New York: Vintage Books, 1991. First published 1977 by Knopf (New York).

Horodysky, T. American Merchant Marine at War. Last modified June 24, 2019. Usmm.org. An invaluable online resource on the Merchant Marine, authored by heroic Merchant Mariner advocate Ms. Tamara (Toni) Horodysky.

Karnow, Stanley. Vietnam: A History. New York: Penguin Books, 1983.

Luce, Don. “The Tiger Cages of Vietnam.” Historians Against the War online. https://www.historiansagainstwar.org/resources/torture/luce.html.

Mohr, Charles. “U.S. Aide in Embassy Villa Kills Guerrilla with Pistol.” New York Times, January 31, 1968.

Napoli, Philip F. Bringing It All Back Home: An Oral History of New York City’s Vietnam Veterans. New York: Hill and Wang, 2014.

Nguyen, Lien-Hang.“Exploding the Myths About Vietnam.” New York Times, August 11, 2012.

North, Don. “Don North: An American Reporter Witnessed the VC Assault on the U.S. Embassy During the Vietnam War.” Vietnam, February 2001.

Oberdorfer, Don. Tet!: The Turning Point in the Vietnam War. Rev. ed. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.

Olson, Wyatt. “Saigon Embassy Attack: ‘They’re Coming In!’ “ Washington, D.C., Stars and Stripes, Stripes.com, Jan. 17, 2018.

https://www.stripes.com/news/special-reports/1968-stories/remembering-the-saigon-embassy-attack-50-years-later-they-re-coming-in-1.507103

Rhodes, James. “Vietnam’s Con Dao [Con Son Island] Prison, Then and Now.” L.A. Progressive. Last modified January 2, 2015. https://www.laprogressive.com/page/2/?s=James+Rhodes

Gary Roush. “Statistics About the Vietnam War.” Vietnam Helicopter Flight Crew Network online. Last modified June 2, 2008. http://vhfcn.org/stat.html

Rovedo, Michael. “Tet Offensive of 1968.” Military Police of the Vietnam War online. http://www.militarypolicevietnam.com

Safer, Morley. Flashbacks: On Returning to Vietnam. New York: Random House, 1990.

Sheehan, Neil. A Bright Shining Lie. New York: Vintage Books, 1989.

Sigalos, MacKenzie. “The Vietnam War: How They Saw It from Both Sides of the Divide.” CNN online. Last modified May 23, 2016. https://www.cnn.com/2016/05/23/asia/america-vietnam-view-vietnam-war/index.html

Steinman, Ron. The Soldiers’ Story: An Illustrated Edition: Vietnam in Their Own Words. BNew York: Book Sales Inc., 2015.

Sterling, Eleanor Jane, Martha Maud Hurley, and Le Duc Minh. Vietnam: A Natural History. Illustrated by Joyce A. Powzyk. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Stone, Jim. “Beer & Soda Available During the Vietnam War: A Welcome Break from the Hardships.” Mobile Riverine Force Association online. Last modified March 15, 2003. https://www.mrfa.org/us-navy-army/beer-soda-available-during-the-vietnam-war.

Swancer, Brent. “The Mysterious Rock Apes of the Vietnam War.” Mysterious Universe online. Last modified January 29, 2016. https://mysteriousuniverse.org/2016/01/the-mysterious-rock-apes-of-the-vietnam-war.

Tang, Truong Nhu, David Chanoff, and Doan Van Toai. A Viet Cong Memoir: An Inside Account of the Vietnam War and Its Aftermath. New York: Vintage Books Edition, 1986.

Telfer, Maj. Gary L., Lt. Col. Lane Rogers, and Dr. V. Keith Fleming Jr. U. S. Marines in Vietnam: Fighting the North Vietnamese—1967. Washington, DC: History and Museums Division, Headquarters, U.S. Marines Corps, 1984. https://www.marines.mil/Portals/1/Publications/U.S.%20Marines%20in%20Vietnam%20Fighting%20the%20North%20Vietnaese%201967%20%20PCN%2019000309000_1.pdf.

Thompson, Cole. “Inwood: The Bar Scene of Not So Long Ago.” My Inwood. Last modified March 24, 2014. http://myinwood.net/inwood-the-bar-scene-of-not-so-long-ago. Website maintained by passionate Inwood historian, broker Cole Thompson.

Tucker, Spencer C. ed. The Encyclopedia of the Vietnam War: A Political, Social, & Military History. New York: Oxford University Press, 1998.

Tuchman, Barbara W. The March of Folly: From Troy to Vietnam. New York: Alfred A. Knopf, 1984.

US Army online. “Medal of Honor: Command Sergeant Major Bennie Adkins.” https://www.army.mil/medalofhonor/adkins.

US National Archives and Records Administration online. “Vietnam War U.S. Military Fatal Casualty Statistics.” Last modified April 30, 2019. archives.gov/research/military/vietnam-war/casualty-statistics.

Valentine, Tom. “Vietnam War Draft.” July 25, 2013: TheVietnamWar. info/vietnam-war-draft.

Wendt, E. Allan, foreign services officer and eyewitness. “Viet Cong Invade American Embassy – The 1968 Tet Offensive.” Association for Diplomatic Studies and Training online. Accessed Feb. 2017. https://adst.org/2013/07/viet-cong-invade-american-embassy-the-1968-tet-offensive. First published November 3, 1981, by the Wall Street Journal.

Westmoreland, William C. A Soldier Reports. New York, Doubleday, 1976.

Abbott, John, dir. Action in Vietnam (documentary). Available on You-Tube. Made by Australian Commonwealth Film Unit, 1966. 25:01. Uploaded by MFSA Films. https://www.youtube.com/watch?v=6E2-OOQo13c.

Burns, Ken, and Lynn Novick, dirs. The Vietnam War (documentary).10-part series. Aired September 17, 2017–September 28, 2017, on PBS.

Davis, Peter, dir. Hearts and Minds (documentary). 1974. Rainbow Pictures.

Ellison, Richard, prod., Vietnam: A Television History. 13-part series produced by WGBH public television in Boston First aired 1983.

День поминовения (Memorial Day) – национальный день памяти в США, отмечающийся ежегодно в последний понедельник мая. Посвящен памяти военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых штаты когда-либо принимали участие. – Прим. пер.

День независимости отмечается в Соединенных Штатах Америки 4 июля, в этот день в 1776 г. была подписана Декларация независимости от Великобритании. – Прим. пер.

Полуостров в юго-восточной части Бронкса, Нью-Йорк. – Прим. пер.

NYPD Pipes and Drums – один из этнических оркестров Департамента полиции Нью-Йорка, представлен членами Изумрудного союза, организации американцев ирландского происхождения, ветеранов и действующих сотрудников правоохранительных органов, пожарной охраны и других государственных и местных учреждений. – Прим. пер.

То есть во Вьетнам. – Прим. пер.

Пятый по численности город Вьетнама. Во время войны был местом сосредоточения сухопутных войск и особенно авиации США и Южного Вьетнама. Здесь находилась крупнейшая авиабаза, откуда совершались вертолетные атаки и стратегические бомбардировки позиций Вьетконга. – Прим. пер.

Имеется в виду 17 июня 1967 года. Точное название деревни – Сом-Бо-2 (по номеру батальона, принявшего бой и потерявшего 39 человек убитыми и 150 ранеными), провинция Пху-Лонг, Южный Вьетнам, одно из самых кровопролитных локальных сражений Вьетнамской войны. – Прим. пер.

Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, известный также как Вьетконг (англ. Viet Cong, сокращение от вьетн. Việt Nam Cộng sản – «Вьетнамский коммунизм») – военно-политическая организация, ставившая целью вооруженное восстание в Южном Вьетнаме в 1960–1977 годах и являвшаяся одной из воюющих сторон во Вьетнамской войне. Не следует путать с регулярными войсками Северного Вьетнама. – Прим. пер.

Неформальный хиппи-фестиваль в Сан-Франциско и некоторых других городах США, который состоялся летом 1967 года и собрал около ста тысяч участников. – Прим. пер.

Летний плавательный бассейн в Инвуде, открылся в 1920 году и просуществовал до начала 1980-х. – Прим. пер.

Высшая воинская награда США, вручается с 1863 года. Однако Томас Фрэнсис Миноуг (1947–1967) был посмертно удостоен второй по старшинству военной награды, креста «За выдающиеся заслуги». – Прим. пер.

The Star-Spangled Banner – государственный гимн США. – Прим. пер.

«Агнец божий» (лат.) – католический гимн. – Прим. пер.

Марка автофургонов и автодомов. – Прим. пер.

Профессиональный футбольный клуб в Нью-Йорке (имеется в виду американский футбол). – Прим. пер.

«Нью-Йорк Янкиз» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе. Здесь имеется в виду старый «Янкиз Стадиум», многофункциональный стадион (1923–1973 гг.), который в т. ч. был домашним и для «Нью-Йорк Джайентс». – Прим. пер.

Жилой район в Бронксе, ограниченный рекой Гудзон и проливом Гарлем. Также одноименный ручей или, скорее, приливное устье, эстуарий, включенный в судоходный канал. В переводе с голландского означает «Вертящийся Черт» («Чертов водоворот») и назван так из-за сильных приливных и отливных течений. – Прим. пер.

Wonder Bread – торговая марка хлеба. – Прим. пер.

«Виктори» (англ. Victory – «Победа») – новый класс транспортных судов, которые были введены США в строй в 1944–1946 гг. для обеспечения стратегических военных перевозок взамен устаревавшего типа «Либерти» (англ. Liberty – «Свобода»). Благодаря своей конструкции они могли развивать скорость до 17 узлов и таким образом идти в составе военной эскадры, не тормозя ее маневров. – Прим. пер.

Канкун – мексиканский город на полуострове Юкатан, славится своими пляжами, многочисленными гостиничными комплексами и ночными заведениями. – Прим. пер.

Стандарт типоразмера контейнеровозов, а также танкеров и других судов, которые обладают максимальными габаритами, позволяющими пройти через старые исторические шлюзы Панамского канала. – Прим. пер.

Хьюго Ленц (1859–1944) – австрийский изобретатель и инженер-разработчик паровых машин. – Прим. пер.

Карточная игра. – Прим. пер.

Название транспорту дано в честь генерал-майора армии США, участника Второй мировой войны. – Прим. пер.

«Мистер Робертс» (англ. Mister Roberts) – военная кинолента режиссеров Джона Форда и Мервина Лероя, вышедшая на экраны в 1955 г. Фильм основан на одноименном романе Томаса Хеггена (1946) и одноименной пьесе (1948), созданной Хеггеном совместно с Джошуа Логаном по мотивам романа.

Джеймс Кэгни (1899–1996) – американский актер театра и кино, лауреат «Оскара» (1943). – Прим. пер.

«Капитан Филлипс» (англ. Captain Phillips) – американский кинотриллер режиссера Пола Гринграсса, основанный на реальных событиях, связанных с захватом судна MV Maersk Alabama сомалийскими пиратами. – Прим. пер.

Бухта Камра́нь (вьетн. Cam Ranh) на берегу Южно-Китайского моря – место расположения военно-морской базы. – Прим. пер.

USS Card – бывший эскортный авианосец ВМС США, впоследствии списанный и вновь возвращенный на службу во время Вьетнамской войны уже в качестве транспорта для переброски авиатехники в подчинении Командования морских перевозок. Был подорван вьетконговскими диверсантами-водолазами, сел на грунт, но вскоре был поднят, отремонтирован и снова введен в строй. – Прим. пер.

Имеется в виду «Визит святого Николая» (англ. A Visit from St. Nicholas) – детское стихотворение, написанное американским поэтом и лингвистом Клементом Муром. – Прим. пер.

В оригинале craic (диал. ирл.) – веселье; веселая, задушевная обстановка; обмен дружескими сплетнями; совместная попойка, кутеж. – Прим. пер

Управление стратегических служб США – первая объединенная разведывательная служба США, развернутая во время Второй мировой войны. На ее основе после войны было создано ЦРУ. – Прим. пер.

Генри Грэм Грин (1904–1991) – английский писатель, поэт и журналист, в 1940-е гг. – сотрудник британской разведки, работе которой и посвящено большинство его книг. – Прим. пер.

Во Нгуе́н Зяп (1911–2013) – вьетнамский генерал и политик. Принимал участие в Индокитайской и Вьетнамской войнах. Битва при Дьенбьенфу – крупное сражение между французской армией и силами Объединенного национального фронта Льен-Вьет, произошедшее весной 1954 г. Считается решающим сражением Первой Индокитайской войны, определившим поражение французских колониальных войск в регионе. – Прим. пер.

Эдвард Гири Лансдейл (1908–1987) – офицер ВВС США, генерал-майор, служивший в Управлении стратегических служб и Центральном разведывательном управлении. В 1954–1957 гг. был главой военной миссии в Сайгоне, в Южном Вьетнаме, принимая активное участие в подготовке Вьетнамской национальной армии. Относился к сторонникам более решительных действий во время Холодной войны. – Прим. пер.

Анкхе (вьетн. An Khê) – город в провинции Зялай, центральной части нагорья Вьетнама, место дислокации 1-й кавалерийской дивизии США, база «Кэмп Рэдклифф». – Прим. пер.

Hoàng Ấu Phương, также известный под псевдонимом Bảo Ninh (род. 1952 г.), – вьетнамский писатель, эссеист и автор рассказов, наиболее известный своим первым романом, опубликованным на английском языке под названием The Sorrow of War. – Прим. пер.

Имеется в виду группа племен Тхыонг, также дегары – совокупное название нескольких коренных народностей плоскогорья Тэйнгуен. Монтаньяр – уже французский термин, буквально означающий «горец». Долгое время оставались дискриминируемым вьетнамцами меньшинством, независимо от политического лагеря, в силу чего активно воевали на стороне США, надеясь отстоять свою автономию. – Прим. пер.

Прозвище морских пехотинцев (англ. leathernecks – «кожаные воротники», происходит от детали ранней униформы 1798–1872 гг.). – Прим. пер.

Осада Кхешани – сражение между Народной армией Вьетнама и Корпусом морской пехоты США за военную базу Кхешань во время Вьетнамской войны. По оценке американской историографии, осада Кхешани стала самым долгим сражением войны с участием сил США и завершилась победой оборонявшей базу морской пехоты. Позднее база была оставлена, что позволило говорить о своей победе и северовьетнамской стороне. Осада Кхешани является одним из наиболее известных и знаковых сражений. – Прим. пер.

То есть для армейских (GI). – Прим. пер.

Национальный парк в США, на границе Теннеси и Северной Каролины. – Прим. пер.

Дронго (лат. Dicrurus) – птицы рода воробьиных, единственного в семействе дронговых. Представители рода обитают в тропических и субтропических регионах Африки, Азии и Австралии. – Прим. пер.

«M.A.S.H» (в российском прокате – «Чертова служба в госпитале МЭШ») – американский телесериал, созданный Ларри Гелбертом по мотивам романа Ричарда Хукера. Выходил в эфир на канале CBS с 1972 по 1983 г. Повествует о жизни военного передвижного хирургического госпиталя № 4077 (Mobile Army Surgical Hospital), располагающегося в Ыйджонбу (Южная Корея) во время Корейской войны. – Прим. пер.

Выдающийся американский гитарист-виртуоз автор и исполнитель песен Джеймс Маршалл (Джими) Хендрикс действительно проходил службу в воздушном десанте по приговору суда (в виде альтернативы тюремному заключению за инцидент с угоном машины) в 1961–1962 гг. – Прим. пер.

Винсент Томас Ломбарди (1913–1970) – американский футболист и тренер. Наиболее известен в качестве главного тренера «Грин-Бей Пэкерс» в 1960-х гг., когда под его руководством команда пять раз за семь лет побеждала в Национальной футбольной лиге. Вошел в Зал славы футбола в 1971 г. как один за самых успешных тренеров за всю историю. – Прим. пер.

Jefferson Airplane – американская рок-группа из Сан-Франциско, пионеры психоделического рока, одна из культовых групп эпохи хиппи, выступавшая на трех самых известных американских рок-фестивалях 1960-х гг. – в Монтерее (1967), на Вудстоке (1969) и Альтамонте (1969). Речь, скорее всего, идет о третьем студийном альбоме After Bathing at Baxter’s, который вышел в ноябре 1967-го. – Прим. пер.

Первое поколение автомобилей Ford Mustang сошло с конвейера за несколько лет до описываемых событий, в 1962–1964 гг. В 1967-м как раз появилась улучшенная модель с сильно измененным дизайном кузова и более мощным двигателем. – Прим. пер.

Сеть семейных ресторанов в США. – Прим. пер.

Тропа Хо Ши Мина – американское название всей совокупности сухопутных и водных транспортных путей на территории Лаоса и Камбоджи, которые во время войны во Вьетнаме использовались Демократической Республикой Вьетнам для переброски военных материалов и войск в Южный Вьетнам. В самом Северном Вьетнаме ее называли «тропой Чыонгшон» – по названию горного хребта, который тянется по западной границе страны с севера на юг.

Описанный случай полностью соответствует действительности. Бенни Джин Эдкинс (1934–2020) – сержант армии США, удостоился высочайшей американской награды, медали Почета, за свои действия во время Вьетнамской войны. В марте 1966 г. Эдкинс отличился в ходе 38-часового боя, переходившего в рукопашную, с силами северовьетнамской армии во время битвы за лагерь специальных сил Ашау. Прикрывая отступление, Эдкинс вел огонь из миномета и автоматического оружия, несколько раз делая вылазки за боеприпасами под непрерывным огнем противника. Получил в общей сложности 18 ранений. – Прим. пер.

Роберт Стрэйндж Макнамара (1916–2009) – американский предприниматель и политик-республиканец, министр обороны США в 1961–1968 гг. (при Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне). Один из архитекторов войны во Вьетнаме. Положение Макнамары становилось все более спорным после 1966 г., и его разногласия с президентом и Объединенным комитетом начальников штабов из-за стратегии во Вьетнаме стали предметом общественных спекуляций. В 1968-м покинул пост министра обороны, заняв должность президента Всемирного банка. Макнамаре принадлежит идея снижения интеллектуальных требований к призывникам (общая грамотность, IQ) на фоне необходимости увеличения контингента войск во Вьетнаме. В результате применительно к некоторым новобранцам появилось устойчивое выражение «Придурки Макнамары», завуалированной отсылкой к чему, вероятно, является следующий далее эпизод с радиоперехватом. – Прим. пер.

Линдон Бэйнс Джонсон, став согласно Конституции 36-м президентом США после убийства Дж. Ф. Кеннеди, отказался избираться на очередной срок в 1968 г. в связи со своей низкой популярностью, фактически открыв дорогу республиканцу Ричарду Никсону. На годы президентства Джонсона пришлось первое радикальное увеличение контингента американских войск во Вьетнаме и интенсификация боевых действий. – Прим. пер.

Boeing CH-47 Chinook – американский тяжелый военно-транспортный вертолет. – Прим. пер.

Звание, примерно соответствующее прапорщику. – Прим. пер.

Matchbox – популярная линейка игрушечных масштабных моделей техники компании Mattel. – Прим. пер.

Catskill – горный хребет, физико-географическая провинция в северных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк, к северо-западу от Нью-Йорка и к юго-западу от Олбани. – Прим. пер.

«Уловка-22» (англ. Catch-22) – роман американского писателя Джозефа Хеллера, опубликованный в 1961 году, в котором в сатирическом ключе поданы некоторые эпизоды Второй мировой войны, связанные с американскими бомбардировками Италии. Известен возникшим в нем парадоксом между взаимоисключающими бюрократическими правилами. – Прим. пер.

«Касабланка» (англ. Casablanca) – голливудская романтическая кинодрама 1942 г., поставленная режиссером Майклом Кёртисом, с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях. Действие фильма разворачивается в начале Второй мировой войны в марокканском городе Касабланка, находившемся в то время под контролем вишистской Франции. Один из известнейших фильмов в своем жанре. – Прим. пер.

Фрэнк Эдвин «Таг» Макгро-младший (1944–2004) – известный американский бейсболист, питчер. С перерывом выступал в Главной лиге бейсбола с 1965 по 1984 г. Случай с упавшим с вышки электриком действительно имел место. – Прим. пер.

Боб Хоуп (1903–2003) – американский комик, актер театра и кино, теле- и радиоведущий, который 18 раз (с 1939 по 1977 годы) вел церемонию вручения премий «Оскар» – чаще, чем кто-либо в истории. – Прим. пер.

Барбара Джин Макнейр (1934–2007) – популярная американская певица, а также актриса кино и телевидения. – Прим. пер.

Рэкел Уэлш (1940–2023) – американская актриса и секс-символ 1970-х годов. – Прим. пер.

Национальное прозвище австралийцев. – Прим. пер.

Морли Сейфер (1931–2016) – канадско-американский журналист, широко известный своими репортажами из Вьетнама. Список наград Сейфера включает в себя 12 премий «Эмми», 3 награды пресс-клуба Overseas, 3 награды Peabody и другие. – Прим. пер.

Си-Би-Эс (англ. CBS Broadcasting inc.) – американская телерадиосеть. Название происходит от Columbia Broadcasting System – прежнего юридического названия компании. Сеть появилась в 1928 г., когда Уильям С. Пейли купил 16 радиостанций. Под его управлением компания стала одной из самых больших радиосетей в США, а затем – одной из трех самых больших широковещательных телевизионных сетей Соединенных Штатов. – Прим. пер.

Уолтер Лиланд Кронкайт-младший (1916–2009) – влиятельный американский тележурналист и телеведущий. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS на протяжении 19 лет, с 1962 по 1981 гг. Именно с его именем в глазах среднего телезрителя тесно связано публичное освещение таких важных событий в американской истории, как Карибский кризис (1962), убийство президента Кеннеди (1963) и борца за расовое равенство Мартина Лютера Кинга (1968), убийство Роберта Кеннеди (1968), высадка на Луну (1969), Уотергейтский скандал (1972) и захват американских заложников в Иране (1979). – Прим. пер.

Фрэнк Стэнтон (1908–2006) – глава радиовещательной компании CBS в течение 25 лет (с 1946 до 1971, затем до 1973 – вице-президент), руководитель информационного ресурса CBS News. – Прим. пер.

Авиабаза войск Южного Вьетнама во время войны, располагалась недалеко от Сайгона. Использовалась как местными, так и американскими ВВС. Ныне гражданский аэропорт, один из крупнейших в стране. – Прим. пер.

Сампан (от китайского «шам паи» – три доски) – собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок. – Прим. пер.

«Ширэлс» (англ. The Shirelles) – американская герл-группа. Была одной из самых первых герл-групп и одной самых популярных в конце 1950-х – начале 1960-х г. В 1996 г. группа была избрана в Зал славы рок-н-ролла. – Прим. пер.

Один из хитов «Ширэлс», альбом Baby, It’s You (1962). – Прим. пер.

«Сэм-энд-Дэйв» (англ. Sam & Dave) – американский вокальный рок- и ритм-энд-блюз дуэт. Образован в 1958 г. в городе Мемфис Сэмом Муром (род. 1935 г.) и Дейвом Прейтером (1937–1988). Soul Man – сингл из одноименного альбома, 1967 г. – Прим. пер.

Князья Нгуен (1558–1777) – правители южной части вьетнамской территории в эпоху императорской династии Ле. Формально они признавали власть императора в Ханое, но в действительности управляли своими владениями независимо. – Прим. пер.

Князья Чинь (1545–1787) – род, контролировавший во время правления династии Ле северную часть территории страны. Как и князья Нгуен, декларировали верность императору, но на самом деле стремились к личному господству. – Прим. пер.

«Супримс» (англ. The Supremes) – американская девичья группа, трио (1959–1977). Считаются самым успешным американским музыкальным коллективом 1960-х гг. и самой успешной женской группой. «Супримс» выступали в стилях ритм-н-блюз, поп, соул и диско. – Прим. пер.

Арета Луиза Франклин (1942–2018) – американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел. Наибольшего успеха достигла во второй половине 1960-х и начале 1970-х гг. Благодаря исключительно гибкому и сильному вокалу ее часто называют королевой соула, 3 января 1987 г. стала первой женщиной, чье имя было занесено в Зал славы рок-н-ролла. В ноябре 2008 г. журнал «Роллинг Стоун» объявил ее величайшей певицей в истории. Respect («Уважение») – песня в стиле ритм-энд-блюз, написанная в 1965 г. Отисом Реддингом и выпущенная в США в качестве сингла. Через два года стала суперхитом в исполнении Ареты Франклин и с тех пор остается ее визитной карточкой. – Прим. пер.

Потанцуй со мной (фр.). – Прим. пер.

Бибоп (англ. bebop) – джазовый стиль, сложившийся в начале-середине 40-х гг. XX века в США и характеризуемый быстрым темпом и сложными импровизациями. Также танцевальная техника. В оригинале автор называет ее double bop и перечисляет некоторые движения – stay-in-one-spot, side-to-side, – которые к ней относятся. – Прим. пер.

Джеймс Дуглас Моррисон (1943–1971) – всемирно известный американский поэт, певец, автор песен, лидер и вокалист группы The Doors. Композиция, о которой идет речь в книге, это Light My Fire («Зажги мой огонь»), выпущенная на дебютном альбоме группы в апреле 1967 г. – Прим. пер.

Андре Бретон (1896–1966) – французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма. Строчки, о которых идет речь, – это последняя строфа из стихотворения La unión libre (1931). – Прим. пер.

Auld Lang Syne («Старое доброе время») – шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса, написанная в 1788 г. Известна во многих странах, особенно англоязычных, и чаще всего поется при встрече Нового года, сразу после полуночи. – Прим. пер.

Ньянь, или Нянь («Год») – в фольклоре Юго-Восточной Азии, прежде всего в китайском, чудовище, которое приходит каждый Новый год, чтобы разорять деревни и пожирать людей. Боится красного цвета, шума и фейерверков. – Прим. пер.

Нгуен Ван Тхьеу (1923–2001) – военный деятель и один из президентов Республики Вьетнам (Южный Вьетнам) в 1965–1975 гг. – Прим. пер.

Вьетконг повсюду! (Тут полно вьетконговцев!) (фр.) – Прим. пер.

Эллсуорт Банкер (1894–1994) – американский бизнесмен и карьерный дипломат, в разные годы посол США в Аргентине, Италии, Индии, Непале и Южном Вьетнаме (1967–1973), во время Вьетнамской войны принадлежал к крылу «ястребов». – Прим. пер.

«Мир, плоть и дьявол» (англ. The World, the Flesh and the Devil) – американский постапокалиптический фильм 1959 года по мотивам романа Мэтью Шила «Пурпурное облако» и рассказа Фердинанда Рейхера «Конец света». В главной роли снялся Гарольд Джордж Белафонте-младший (род. 1927) – американский певец, актер и общественный активист. – Прим. пер.

«Новогоднее наступление», или «Тетское наступление», – общеупотребимое название широкомасштабного наступления сил Северовьетнамской народной армии и Вьетконга во время войны во Вьетнаме в 1968 году. В силу своей неожиданности и первоначальных успехов на фоне хаоса командования, а также в связи с тем, что эти события широко освещались в СМИ, «Тетское наступление» способствовало кризису в администрации Линдона Джонсона и решительному перевороту в общественном мнении американцев относительно перспектив войны. – Прим. пер.

Ле Зуан (1907–1986) – государственный и политический деятель Социалистической Республики Вьетнам, 7-й генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Вьетнама. – Прим. пер.

Буонметхуот (Метхуот) (вьетн. Buôn Ma Thuột) – город в Центральном нагорье Вьетнама, административный центр провинции Даклак. Во время войны – место дисклокации одноименной базы передового развертывания войск США, а также аэродрома. – Прим. пер.

Няча́нг (вьетн. Nha Trang) – столица провинции Кханьхоа в центральном Вьетнаме. Расположен на побережье Южно-Китайского моря, в 1280 км от Ханоя и в 439 км от Хошимина (до 1976 г. – Сайгон). Ныне один из самых популярных курортов Вьетнама. Во время войны здесь располагалась штаб-квартира 1-го полевого корпуса военного командования США. – Прим. пер.

Контум (вьетн. Kon Tum) – город провинциального подчинения в Центральном нагорье Вьетнама, административный центр одноименной провинции. Оборонялся силами Южновьетнамской армии и 4-й пехотной дивизии США. – Прим. пер.

Далат (вьетн. Đà Lạt) – город в Центральном нагорье Вьетнама, столица провинции Лам Донг (вьетн. Lâm Đồng). Был одним из двух региональных центров дисклокации Второго корпуса армии Южного Вьетнама. – Прим. пер.

Плейку (вьетн. Pleiku) – город в центральной части Вьетнама, административный центр провинции Зялай. Во время войны там располагалась американская вертолетная база «Холлоуэй». – Прим. пер.

Специалист (SPC) – самое старшее воинское звание рядового состава военнослужащих в Армии США, эквивалентно капралу, но, в отличие от него, не относится к сержантским категориям. – Прим. пер.

Собор Сайгонской Богоматери, или Нотр-Дам-де-Сайгон (англ. Notre-Dame Cathedral Saigon) – действующий католический храм XIX века. Сегодня это главный центр христианской религии в городе и популярное место среди туристов. – Прим. пер.

Нго Динь Ню (1910–1963) – младший брат и главный советник по политическим вопросам первого президента Южного Вьетнама Нго Динь Зьема. Создал сеть тайных организаций из политиков и сотрудников служб безопасности для борьбы с диссидентами и поощрения верных режиму граждан. Убит в результате переворота. – Прим. пер.

Нго Динь Зьем (1901–1963) – вьетнамский государственный и политический деятель, первый президент Республики Вьетнам (1955–1963, Южный Вьетнам). Несмотря на попытки реформаторской деятельности, отличался жестокими и авторитарными методами управления. Убит в результате переворота. – Прим. пер.

Вероятно, имеется в виду разгон демонстрации буддистов в Хюэ – события 8 мая (а не июня, как у автора) 1963 года в Республике Вьетнам (Южный Вьетнам), когда тысячи буддистов вышли на демонстрацию в городе Хюэ, требуя свободы вероисповедания. Число погибших достигло девяти человек. Инцидент запустил в стране т. н. Буддийский кризис, кульминацией которого стало самосожжение Тхить Куанг Дыка, настоятеля пагоды Фыокхоа (г. Буонметхуот). Кризис и особенно правительственная реакция на него в целом стали одной из причин военного путча и государственного переворота 1 ноября 1963 года. – Прим. пер.

Тхить Куанг Дык (1897–1963) – южновьетнамский буддийский монах, проповедник, гуманист и борец за религиозное равенство, который в 1963 году публично совершил акт самосожжения в знак протеста против разгона демонстрации в Хюэ. Фотографии горящего Дыка были опубликованы в большом количестве иностранных газет, благодаря чему религиозная проблема приобрела актуальность для всего мирового сообщества. – Прим. пер.

Чан Ле Суан (1924–2011), известная в народе как Мадам Ню, супруга Нго Динь Ню. В силу того, что ее деверь, президент Нго Динь Зьем, был холост, фактически являлась «первой леди» Южного Вьетнама. После переворота и убийства мужа эмигрировала из страны, жила во Франции и Италии. – Прим. пер.

1 ноября 1963 года президент Республики Вьетнам Нго Динь Зьем, а также его младший брат были арестованы и убиты в ходе переворота, организованного генералом Зыонг Ван Минем и группой военных и политиков. – Прим. пер.

Энглвуд (англ. Englewood) – город в округе Берген, штат Нью-Джерси. – Прим. пер.

В 1626 году третий директор Новых Нидерландов Петер Минёйт купил у местных индейцев-делаваров на территории нынешнего квартала Инвуд весь остров Манхэттен за набор инструментов, одежды и украшений, стоивших тогда в общей сложности 60 гульденов. – Прим. пер.

Марка шоколада. – Прим. пер.

«Маканадо» (англ. Macanudo) – торговая марка сигар General Cigar Company, производящихся в Доминиканской Республике. – Прим. пер.

Bicycle Cards – известный бренд игральных карт. – Прим. пер.

Авраам Линкольн (1809–1865), 16-й президент США, родился в баптистской семье, а в зрелом возрасте отличался скорее религиозным скептицизмом. – Прим. пер.

Моряк Попай (англ. Popeye the Sailor) – герой американских комиксов и мультфильмов, один из самых известных мультперсонажей студии Paramount Pictures с 1929 года. Дж. Веллингтон Уимпи, или просто Уимпи, – товарищ Попая, обжора, известный своей любовью к гамбургерам, за которые почти никогда не платит. – Прим. пер.

Уильям Саттон (1901–1980) – американский преступник, грабитель банков, укравший на протяжении своей криминальной карьеры около двух миллионов долларов и проведший значительную часть своей взрослой жизни в тюрьме. Известен тем, что якобы на вопрос журналиста о том, почему он грабил банки, дал ответ: «Потому что деньги были именно там». – Прим. пер.

В действительности отдельные территории современного Вьетнама находились под властью разных китайских династий со значительными перерывами. Китай в целом предпринимал четыре крупных завоевания страны начиная с I века до н. э.

Хубилай (1215–1294) – монгольский хан, основатель монгольского государства Юань (и одноименной императорской фамилии), в состав которого входил Китай. На Западе известен благодаря Марко Поло под именем Кублай-хан. После завоевания Китая предпринял несколько других походов, в том числе три во Вьетнам, окончившихся поражением.

Марко Поло (1254–1324) – венецианский купец и путешественник, представивший историю своих странствий по Азии в знаменитой «Книге о разнообразии мира», провел 17 лет при дворе Хубилая и посещал эти места, описывая, в числе прочего, искусство татуировки. – Прим. пер.

Бакбо (вьетн. Bắc bộ), также Тонкин (фр. Le Tonkin) – историко-географический район Вьетнама, его северная, самая широкая часть. В описываемое время (XIII в.) находился под властью Китая.

Сестры Чынг (ок. 12 н. э. – 43 н. э.) – предводительницы восстания против китайских наместников, считающиеся национальными героинями Вьетнама. Их личные имена – Чынг Чак и Чынг Ни. Восстание, о котором идет речь, было поднято против династии Восточная Хань в Намвьете, территории древнего царства, некогда охватывающего северный Вьетнам и часть китайских провинций. Восстание продлилось с 40 по 43 год н. э. и окончилось неудачей, однако осталось в народной памяти ярким примером борьбы за независимость. – Прим. пер.

«Шеньян J-6», буквально «истребитель модель 6», – истребитель МиГ-19, производившийся по лицензии в Китае с конца 50-х годов прошлого века по начало нынешнего. Самый массовый истребитель китайских ВВС. Снят с вооружения в 2010 году. – Прим. пер.

7,62-мм автомат Тип-56 – китайский автомат, являющийся нелицензионной копией автомата Калашникова. – Прим. пер.

Китайская наступательная граната, реплика немецкой гранаты Model 24 Stielhandgranate (1915–1945). – Прим. пер.

Хо Ши Мин – вьетнамский революционер, государственный, политический, военный и партийный деятель (1890–1969), действительно работал помощником кока на корабле во время своей эмиграции и, по его собственным воспоминаниям, в т. ч. жил в США в 1912–1913 гг. – Прим. пер.

Иуда Бен-Гур – персонаж известного американского пеплума «Бен-Гур» 1959 г., снятого по историческому роману Лью Уоллеса, посвященному библейским событиям. – Прим. пер.

Американская дивизия (23-я пехотная дивизия) была сформирована из элементов оперативной группы «Орегон» в Чулае 26 сентября 1967 г. – Прим. пер.

Имеется в виду первая экранизация романа, снятая режиссером Джозефом Манкевичем в 1958 г. при участии кинематографистов Южного Вьетнама. В главной роли снялся Оди Мёрфи (1925–1971) – американский военный и киноактер, участник Второй мировой войны, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество. – Прим. пер.

Лейтенант-коммандер, что соответствует званию капитан третьего ранга. – Прим. пер.

По иронии судьбы, за два месяца до падения Сайгона в 1975 г. американская Mobil Oil Corporation нашла нефть на месторождении Батьхо после многих лет дорогостоящей разведки. Новые коммунистические власти Вьетнама создали партнерство с СССР, «Вьетсовпетро», которое взяло на себя разработку этого нефтяного месторождения, обеспечив Вьетнам в общей сложности четырьмя миллиардами галлонов нефти. – Прим. авт.

Имеется в виду, что командование рассматривало оборону базы Кхешань как приоритетное сражение, игнорируя разведданные о концентрации сил Северного Вьетнама в других местах накануне Тет. Т. к. осада началась раньше, был сделан ошибочный вывод, что именно Кхешань является главной целью северовьетнамцев в кампании 1968 г. – Прим. пер.

«Цельнометаллическая оболочка» (англ. Full Metal Jacket) – фильм Стэнли Кубрика о войне во Вьетнаме. Предпоследняя работа режиссера. Экранизация романа Густава Хэсфорда «Старики». Фильм получил множество наград. – Прим. пер.

Майкл Герр (1940–2016) – американский писатель, сценарист, военный корреспондент. В 1967–1969 гг. в качестве репортера журнала «Эсквайр» освещал войну во Вьетнаме. На основе своих воспоминаний написал получившую большую известность книгу «Репортажи» (Dispatches, 1977), которую газета «Нью-Йорк Таймс» назвала лучшей книгой о Вьетнамской войне. – Прим. пер.

Хыонг (вьетн. Sông Hương, известна также как Ароматная река) – река в провинции Тхыатхьен-Хюэ центрального Вьетнама, протекающая через город Хюэ. – Прим. пер.

Битва за Хюэ – одно из наиболее долгих и кровопролитных сражений периода войны во Вьетнаме, произошедшее в 1968 г. – Прим. пер.

Комплекс памятников Хюэ (вьетн. Quần thể di tích Cố đô Huế) – несколько сотен архитектурных объектов времен династии Нгуен (храмы, дворцы, мавзолеи) во вьетнамском городе Хюэ, построенных в течение полутора веков и включенных в 1993 г. ЮНЕСКО в Список всемирного культурного наследия. Начало строительства главной цитадели (Кинь Тхань) приходится на 1804 г. Архитектурное решение было позаимствовано у Запретного города в Пекине. Комплекс сильно пострадал во время войны и продолжительное время не реставрировался. – Прим. пер.

Фрауэнкирхе (нем. Frauenkirche – церковь Богоматери) – церковь в Дрездене, одна из наиболее значительных лютеранских церквей города. Сооружена в стиле барокко по указанию саксонского курфюрста и короля Польши Августа Сильного в 1726–1743 гг. Разрушена в ходе бомбардировок в 1945 г., восстанавливалась с 1993 по 2005 гг. – Прим. пер.

Курт Воннегут (1922–2007) – выдающийся американский писатель и общественный деятель, автор 14 романов, более чем 50 рассказов, нескольких сборников эссе и публицистики, нескольких пьес и сценариев. В его произведениях присутствуют элементы сатиры, черного юмора и научной фантастики. Его роман «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», вышедший в 1969 году, считается одним из важнейших в американской литературе XX века. – Прим. пер.

Ближе к марту наши потери в Хюэ составляли уже 1364 раненых и 216 убитых. Военное руководство, пытавшееся сохранить объекты наследия, в конце концов решило, что с него хватит, и приказало пилотам A-4 Skyhawk морской пехоты разбомбить цитадель, положив конец кровопролитной битве. По некоторым оценкам, погибли более 13 000 вьетнамцев с обеих сторон, включая мирных жителей, казненных СВА, и все дворцы старой императорской цитадели, кроме тридцати, оказались разрушены. – Прим. авт.

Бьенхоа (вьетн. Biên Hòa) – город на юге Вьетнама, столица провинции Донгнай. – Прим. пер.

Популярный танец 1950–1960 гг., разновидность твиста. – Прим. пер.

Канадский корреспондент, первоначально волонтер, затем штатный военный обозреватель ABC News во Вьетнаме. – Прим. пер.

Малые торпедные катера советской постройки (проект «Комсомолец»), производившиеся в 1939–1953 гг. – Прим. пер.

До этого инцидента США не принимали прямого военного участия в конфликте между Северным и Южным Вьетнамом, который начался почти сразу после раздела страны в 1954 г., однако широко помогали Южному Вьетнаму поставками техники и обучением войск. «Резолюция по Тонкинскому заливу» Конгресса США (The Gulf of Tonkin Resolution, 78 Stat. 384), принятая 10 августа 1964 г., фактически открыла второй этап эскалации конфликта, то есть именно тот его промежуток в 1965–1975 гг., который отныне и закрепился в общественном мнении как Вьетнамская война. В июне 1970 г. под влиянием протестов из-за вторжения в Камбоджу Сенат США отменил «Тонкинскую резолюцию». Администрация Никсона отреагировала на это, заявив, что президент продолжает вести боевые действия в Юго-Восточной Азии, опираясь на свое конституционное право. – Прим. пер.

Первая Индокитайская война – война Франции за сохранение своих колоний в Индокитае в 1946–1954 гг. Основные ее события происходили на территории Вьетнама, где 2 сентября 1945 г., после победы на выборах в Национальное собрание, патриотическим движением «Вьетминь» была провозглашена Демократическая Республика Вьетнам. Битва при Дьенбьенфу, в результате которой были окружены и разгромлены несколько французских дивизий, считается решающим сражением, определившим поражение французских колониальных войск в регионе. По результатам переговоров, прошедших после поражения французов под Дьенбьенфу, французские войска покинули Индокитай, а Вьетнам временно разделился на две части по 17-й параллели (где создавалась демилитаризованная зона), с перегруппировкой Вьетнамской народной армии на север и сил Французского союза, участвовавшего в войне на стороне Франции, на юг. – Прим. пер.

Эдвард Р. «Эд» Марроу (1908–1965) – известный американский радио- и тележурналист. Впервые получил известность благодаря своим радиорепортажам из Лондона во время Битвы за Британию, собиравшим огромную аудиторию в США и Канаде. Некоторые историки считают Марроу одной из крупнейших фигур в истории журналистики. – Прим. пер.

Счастья дома! (гэлльск.) – Прим. пер.

Эрл Гилмор Уиллер (1908–1975) – американский военный деятель, четырехзвездный генерал, шестой председатель Объединенного комитета начальников штабов (1964–1970), поддерживал расширение военного присутствия США во Вьетнаме, выступал за интенсификацию бомбардировок Северного Вьетнама, что принесло ему репутацию «ястреба». – Прим. пер.

Кларк Макадамс Клиффорд (1906–1998) – американский юрист и государственный деятель, консультант Белого дома, занимал пост министра обороны США в 1968–1969 годах при президенте Линдоне Джонсоне. – Прим. пер.

Mensch (идиш. מענטש) – в общем смысле порядочный и добрый человек.

Джон Сидней Маккейн III (1936–2018) – американский политик и государственный деятель, сенатор США от штата Аризона (с 1987 г.), кандидат в президенты США от республиканцев на выборах 2008 г. – Прим. пер.

Объединенные организации обслуживания Вооруженных сил (англ. United Service Organizations, USO) – независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и других обществ по содействию Вооруженным силам США. – Прим. пер.

Кути (вьетн. Củ Chi) – пригородный сельский уезд, расположенный на северо-западе Сайгона. – Прим. пер.

Нгуен Зу (1765–1820) – великий вьетнамский поэт. Наиболее известен как автор эпической поэмы «Стенания истерзанной души» (или «Поэма о Кьеу»), первую строфу из которой цитирует мистер Мин. – Прим. пер.

Пepeвод A. Штейнбергa. – Прим. пер.

Нгуен Нгок Лоан (1930–1998) – южновьетнамский бригадный генерал, начальник полиции Южного Вьетнама, получивший известность после того, как расстрелял партизана Вьетконга на глазах у западных журналистов. Сам инцидент произошел в первые недели «Тетского наступления». Жертва, Нгуен Ван Лем, как сообщалось, был взят в плен возле канавы, в которой лежали тела связанных и убитых полицейских и членов их семей. Никто, разумеется, не ожидал такой реакции от генерала, когда к нему подвели пленного, поэтому случайный снимок, сделанный Эдди Адамсом, и произвел такой переворот в общественном мнении и стал одним из самых драматических свидетельств жестокости Вьетнамской войны. Эдвард Томас «Эдди» Адамс (1933–2004) – американский журналист, фотокорреспондент. За время своей карьеры фотожурналиста он получил большое количество наград, включая такие престижные, как Пулитцеровская премия, Золотая медаль Роберта Капы и Премия Джорджа Полка. – Прим. пер.

Крейтон Уильямс Абрамс-младший (1914–1974) – американский военный деятель, генерал, сменивший Уэстморленда на посту руководителя Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму в 1968–1972 г. В отличие от предшественника, он старался учитывать фактор антиамериканских настроений на юге Вьетнама и антивоенного движения в США, содействовал оказанию гуманитарной помощи населению. – Прим. пер.

17 марта. – Прим. пер.

Городской район и порт. – Прим. пер.

Уильям Кидд (1645–1701) – шотландский моряк и английский капер. – Прим. пер.

Порода охотничьих собак, первоначально выведенная в Южной Африке. – Прим. пер.

«Джей-Си-Пенни» (англ. J. C. Penney Company, Inc) – одно из крупнейших американских предприятий розничной торговли, сеть универмагов и производитель одежды и обуви под различными торговыми марками. – Прим. пер.

Великий голод в Ирландии (ирл. An Gorta Mór, англ. Great Famine, известен также как Ирландский картофельный голод) – произошел в Ирландии в 1845–1849 гг. Худшим годом этого периода был 1847, известный как «Черный 47-й». Во время голода около миллиона человек погибли и еще миллион эмигрировали, в результате чего население страны сократилось почти на четверть. Одной из причин голода являлось изгнание крестьян-арендаторов лендлордами за неуплату аренды. – Прим. пер.

События в Северной Ирландии (остающейся частью Великобритании) накалились в 1969 году после массовых уличных столкновений между католиками и протестантами. Это привело конфликт к обострению, с введением в страну регулярных войск Великобритании и переходом Ирландской Республиканской Армии (ИРА) к вооруженному противостоянию и актам террора. Конфликт продлился до подписания Белфастского соглашения в 1998 году. – Прим. пер.

Нора Эфрон (1941–2012) – американская писательница, режиссер, драматург, сценарист и кинопродюсер. Она более всего известна романтическими комедиями и является трехкратным номинантом на премию «Оскар» за лучший оригинальный сценарий. «Счастливчик» (англ. «Lucky Guy») – ее последняя пьеса. Бродвейская премьера состоялась уже после смерти автора, в апреле 2013 г. Основанная на реальных событиях, пьеса рассказывает о взлетах и падениях скандального нью-йоркского журналиста Майка Макалари, чье имя было на слуху в 80-е. Главную роль исполняет Том Хэнкс. – Прим. пер.

То есть четырехмоторный грузовой самолет C-130 «Геркулес». – Прим. пер.

Макдоннел-Дуглас Ф-4 «Фантом-2» – двухместный дальнего радиуса действия истребитель-перехватчик, или истребитель-бомбардировщик третьего поколения. – Прим. пер.

Дуглас A-4 «Скайхок» – американский легкий палубный штурмовик, разработанный в первой половине 1950-х гг. Широко применялся во Вьетнамской войне, арабо-израильских войнах и других вооруженных конфликтах. – Прим. пер.

Нячанг (вьет. Nha Trang) – прибрежный курортный город на юге Вьетнама примечательный своими пляжами, местами для дайвинга и островами. В ходе Вьетнамской войны с 1959 по 1975 гг. авиабаза в Нячанге использовалась подразделениями армии, ВВС и Корпуса морской пехоты США. – Прим. пер.

Фуиеп (вьет. Phú Hiệp) – имеется в виду базовый лагерь Туйхоа (также известный как аэродром Фуиеп) – база армии США во время Вьетнамской войны к юго-востоку от Туйхоа в провинции Фуйен во Вьетнаме. – Прим. пер.

Место расположения базы 9-го полка морской пехоты США во время Вьетнамской войны. – Прим. пер.

Черная освободительная армия (англ. Black Liberation Army) – подпольная радикально националистическая и марксистская боевая организация, действовавшая в Соединенных Штатах с 1970 по 1981 г. Состояла из бывших членов «Черных пантер» и «Республики Новой Африки». – Прим. пер.

«Миннесота Твинс» (англ. Minnesota Twins) – профессиональный бейсбольный клуб из города Миннеаполис в штате Миннесота, выступающий в Центральном дивизионе Американской лиги Главной лиги бейсбола (МЛБ). – Прим. пер.

«Бостон Ред Сокс» (англ. Boston Red Sox) – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бостоне, штат Массачусетс. Выступает в Восточном дивизионе Американской лиги Главной лиги бейсбола (МЛБ). – Прим. пер.

«Старлифтер» (англ. Starlifter) – американский дальний военно-транспортный самолет. Эксплуатировался ВВС США в 1965–2006 гг. – Прим. пер.

Джон Ф. Макмаллен, «бард Джонмак» – американский поэт, писатель, журналист, технолог, профессор колледжа и блогер. – Прим. пер.

Роберт Мозес (1888–1981) – известный американский градостроитель, во многом сформировавший современный облик Нью-Йорка и его пригородов. Известный как «Главный строитель», Мозес в середине XX века значительно изменил самый большой город США, на многие десятилетия задав направление его дальнейшего развития. – Прим. пер.

Клойстерс (англ. The Cloisters) – музей в Нью-Йорке, филиал Метрополитен-музея. Находится на северном холме Манхэттена, в районе Вашингтон-Хайтс. В экспозиции музея собраны привезенные из Европы артефакты средневекового западноевропейского искусства (архитектура, скульптура, живопись). – Прим. пер.

«Дневник баскетболиста» (англ. The Basketball Diaries) – американский биографический криминальный драматический фильм 1995 г., снятый Скоттом Калвертом и основанный на одноименном автобиографическом романе, написанном Джимом Кэрроллом. – Прим. пер.

Карим Абдул-Джаббар (род. 1947) – американский баскетболист, сыгравший 20 сезонов в Национальной баскетбольной ассоциации. За свою карьеру в качестве центрового Абдул-Джаббар был рекордным шестикратным самым ценным игроком НБА (MVP), больше чем кто-либо принимал участие в Матчах всех звезд (19 раз), 15 раз включался в символическую Сборную всех звезд и 11 раз – в Сборную всех звезд защиты НБА. – Прим. пер.

Джим Дэннис Кэрролл (1949–2009) – американский писатель, поэт, автобиограф и панк-музыкант. Наиболее известен как автор мемуаров «Дневники баскетболиста», легших в основу одноименного фильма 1995 г. с Леонардо Ди Каприо. – Прим. пер.

Генри Джордан Стерн (1935–2019) – был членом городского совета Нью-Йорка с 1974 по 1983 г. и назначался комиссаром Департамента парков и отдыха Нью-Йорка с 1983 по 1990 г. и снова с 1994 до 2000 г. – Прим. пер.

Шеймус Джастин Хини (1939–2013) – ирландский писатель, поэт, переводчик и преподаватель. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1995 г. – Прим. пер.

«Динэлектрон» (англ. Dynalectron Corporation, 1962–1987) – частная военная компания, один из основных подрядчиков вооруженных сил США по наладке и обслуживанию электронных авиационных систем. Ныне DynCorp International. – Прим. пер.

Десантные катера типа LCM-8 – серия десантных катеров ВМС США. – Прим. пер.

LORAN (англ. Long Range Navigation) – радионавигационная система наземного базирования. – Прим. пер.

Этот участок моря у острова Кон Шон известен также как место, где в 1975 г., через день после падения Сайгона, собрались тридцать два корабля ВМФ Южного Вьетнама, на которых эвакуировались военные и гражданские. Здесь их встретил военный атташе США Ричард Армитидж на борту эскортного миноносца «Кирк», который отправился туда вопреки приказу, чтобы сопровождать флотилию. На палубу «Кирка» приземлилось так много вертолетов с новыми беженцами, что моряки сталкивали пустые машины в море, чтобы освободить место для следующих. Армитидж, сам бывший морской офицер, вынужден был вести переговоры с правительствами США и Филиппин, пока не получил разрешение высадиться на берег для всех беженцев. – Прим. авт.

Остров Дьявола (фр. Ile du Diable) – один из трех островов архипелага Иль-дю-Салю, в 13 км от побережья французского департамента Гвиана. В 1852–1952 годах остров служил тюрьмой для особо опасных преступников. Тюрьма была создана правительством императора Наполеона III в 1852 году. Это одна из самых печально известных каторжных тюрем в истории. – Прим. пер.

Ле Дык Тхо (1911–1990) – вьетнамский политик, один из основателей Коммунистической партии Индокитая (1930), дипломат, лауреат Нобелевской премии мира 1973 года, от которой отказался. – Прим. пер.

Дуглас ДиСи-3 (англ. Douglas DC-3) – американский ближнемагистральный транспортный самолет с двумя поршневыми двигателями. – Прим. пер.

Одна из первых массовых гражданских винтовок, в которых деревянные части были заменены полимерами. – Прим. пер.

Уильям Максвелл Эвартс Перкинс (1884–1947) – американский литературный редактор, известный своим сотрудничеством с такими классиками американской литературы, как Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Томас Вулф. – Прим. пер.

Skydance Media – американская кинопроизводственная компания, которая первой приобрела права на адаптацию настоящей книги с намерением ее экранизировать. В марте 2021 года права на фильм перешли к Apple TV+. – Прим. пер.