Летом достопамятного XVII в Лопасне приключилась история, коей суждено было войти первой строкой в летопись Пушкинианы ХХ столетия! Как ни парадоксально, но свою лепту в «находку века» внесли обыкновенные… канарейки.

Заповедная усадьба Лопасня-Зачатьевское, входящая ныне в подмосковный Чехов, имеет свою давнюю историю. Возведённый в середине XVIII века в стиле барокко усадебный дом, окружённый чудесным ландшафтным парком с живописными каскадными прудами, принадлежал некогда генералу Николаю Васильчикову, герою войны 1812 года.

Жена боевого генерала Мария Петровна приходилась родной сестрой Петру Петровичу Ланскому, ставшему после смерти поэта супругом его вдовы. Дочь Васильчиковых Екатерина венчалась в фамильной церкви Зачатия Праведной Анны с Иваном Гончаровым, родным братом Наталии Николаевны. Да и старший сын поэта Александр был связан родственными узами с Ланскими: женат был на Софье Александровне, племяннице отчима.

Пушкин никогда не бывал в Лопасне, но именно эта старинная усадьба, а не Михайловское или Тригорское, не Берново либо Малинники могла бы быть самой любимой поэтом… При одном, заведомо невыполнимом условии: доведись Александру Сергеевичу знать, что неведомая ему подмосковная вотчина станет родной для его внуков и правнуков. Не зря ведь, «Пушкинским гнездом» именовали в народе усадьбу Лопасня-Зачатьевское.

Двойное название имения мистическим образом отразилось и в двойственной природе усадебного парка. Один – привычный, некогда регулярный, старый заросший парк, второй – невидимый глазу… Но вопреки своей метафизической сущности столь же реальный, и аллеи в нём именные, родословные: Васильчиковых, Ланских, Пушкиных, Гончаровых. Кроны фамильных древ сомкнулись, раскидистые ветви причудливо переплелись.

В начале ХХ столетия тогдашние владелицы имения – три сестры Екатерина, Наталия и Надежда, – дочери Ивана Николаевича Гончарова, слыли большими любительницами канареечного пения: в гостиной, недалеко от камина, висела большая клетка с голосистыми птахами. В их гостеприимном доме в лихолетье Первой мировой и нашло приют всё семейство Григория Александровича Пушкина, внука поэта, состоявшее из его супруги Юлии Николаевны и пятерых сыновей. Стоит пояснить: старшие из сыновей Юлии Пушкиной носили фамилию её первого мужа – Катыбаева.

Летом 1917-го тётушки Гончаровы давали урок французского братьям Катыбаевым: Фёдору и Николаю. Десятилетний Николай первым приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и стеной так, чтобы птицы не могли щипать обои. Странные большие листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему всё – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда, и по всему, вероятно, «История Петра»!

Усадьба Лопасня-Зачатьевское, где была найдена пушкинская рукопись «История Петра». Фотография автора. 2014 г.

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, составившие позже целый том в академическом собрании сочинений. И названные «находкой века»!

«Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, – предварял Александр Сергеевич свои известные «Повести Белкина», – Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна её флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил».

Не предвидение ли то печальной судьбы собственной рукописи, чуть было не пущенной «на разные домашние потребы»?!

История нежданного обретения рукописи схожа с рождественской сказкой. Со счастливым концом, ведь архивные труды Александра Сергеевича не канули в Лету. И тем спасением (в какой-то мере!) отечественная словесность обязана малым певчим птахам!

Нет, недаром Пушкин знал и любил птиц, не единожды отдавая им поэтическую дань. А помимо стихотворных строк даровал порой и сладкую свободу:

Как ни странно, есть исследователи, кои уверяют: на Благовещение Пушкин выпускал из клеток… канареек!

Нет, канарейки – птицы домашние, южные, и на воле, в холодной России, им не житьё. А для той благой цели продавались иные птахи. «В Страстную неделю и в неделю Светлого Воскресения разносят птичек в клетках, как-то: жаворонков, синиц, подорожников, – писал историк, – и продают их, с условием на выпуск».

С этими пушкинскими стихами связано иное, укоренившееся заблуждение. Правда, птиц на Руси принято было выпускать на Благовещение. Но в Петербурге бытовала иная традиция: свободу пернатым пленницам даровали на Пасху, в день Светлого Христова Воскресения. Да и сам Пушкин из Бессарабии, «чужбины», напоминает о том Николаю Гнедичу: «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в Светлое Воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это…»

В том 1823 году Пасха, «светлый праздник весны», пришлась на 22 апреля, а пушкинская «Птичка» «вспорхнула» на бумажный лист ровно через три недели, в воскресный майский день. Но вот какой птице Пушкин даровал тогда, в апрельском Кишинёве, свободу? Этого уж не узнать. Однако точно не канарейке.

Да, крохи-певуньи родом с испанских Канарских островов (увы, не «вольные птицы»!) были любимы многими русскими семьями, но особо знали и ценили их мелодичные трели Гончаровы. Да и сама их фамильная усадьба, вернее, село Полотняный Завод Медынского уезда Калужской губернии, славилось на всю Россию своим канареечным промыслом. С младенчества слышала пение жёлтых птах, все их благозвучные переливы и россыпи, Наташа Гончарова, равно как и пятеро её братьев и сестёр. Любопытна краткая запись, уцелевшая в фамильном архиве: «Пять пар кинареек (sic!)». Пометку сделал для памяти Афанасий Николаевич, купивший на ярмарке певчих птиц для любимицы-внучки Ташеньки. Как радовалась дедушкиному подарку девочка!

Наслаждался канареечными трелями и сам Александр Сергеевич, бывая в Полотняном то на правах жениха, то как отец семейства. Дети поэта, сызмальства жившие в калужской усадьбе, могли созерцать маленьких певуний в изящных клетках, развешенных в кабинетах и гостиных господского дома.

Что и говорить, канарейки из Полотняного Завода заслуженно снискали славу как необычным строем самой песни, так и особой её задушевной мелодичностью.

Начиналось пение с переменного, тихого входа нескольких музыкальных фраз, колен. Вначале шло колено, именуемое «овсянкой», затем слышался сладкозвучный тур «валик», плавно перетекавший в чудесную «серебристую россыпь». Песня звенела, набирала силу, рвалась вверх: знатоки различали птичьи колена, имевшие свои особые названия: «колокольчик», «кулики», «дудка». Низкой, густой либо, напротив, высокой звонкой трелью и завершался канареечный концерт. Под одобрительный гул и восторженные возгласы благодарных слушателей.

Бытовала своя «канареечная школа». Обучение пению начиналось так: подросших молодых самцов отделяли от самок; подвешивали клетки с «молодёжью» близко к испытанному, знающему своё дело певцу, дабы «солисты» перенимали от «старика» музыкальные премудрости. Да и сами заводчики обучали пернатых питомцев, наигрывая для будущих «звёздочек» красивые мелодии на особом органчике или насвистывая на дудочке.

Не только купцы да приказчики, но и фабричные рабочие занимались полюбившимся в этом Калужском краю занятным промыслом. Ездили торговать «певучим товаром» в разные российские города, а иные смельчаки добирались и до Китая. Канареечный же промысел (или «канареечную охоту») величали не иначе как «изящным».

Но чаще за молодыми кенарями наезжали в Полотняный Завод скупщики. Вот обычное газетное объявление тех лет: «Пятьсот штук канареек только что привезены из Калуги, отлично поют днём и при огне…» Цифры впечатляют: каждый год из Полотняного Завода «разлетались» по городам и весям до четырёх тысяч канареек! Вот уж, «певчая столица» России!

Гостиная лопасненского дома. Фотография автора. 2015 г.

Самочки ценились дешевле, а кенари – много дороже. На особо выдающихся певцов цена доходила до пятидесяти рублей за особь. По тем временам – цена высочайшая. За искусного кенаря не скупились порой отдать и породистого жеребца!

…Экскурс в недавнюю нашу историю. В ХХ веке, вернее в постреволюционной России, любовь к канарейкам стала стремительно угасать. Да и самих милых певуний объявили вдруг «символом мещанства»! Особо звал на борьбу с «оголтелыми канареицами» Владимир Маяковский:

Скорееголовы канарейкам сверните —чтоб коммунизмканарейками не был побит!

Да, поистине страшная «угроза» нависла над светлым и радужным будущим! Любопытно, стихи пролетарского трибуна явились на свет через столетие после пушкинской «Птички». В одних – призыв «свернуть головы» – надо полагать, не одним канарейкам (!); в других – даровать свободу, и не только птахам.

Коммунизм «был побит» отнюдь не канарейками! Прорастёт через все невзгоды иное столетие, и в возрождённом из послевоенных руин дворце-музее Гончаровых в Полотняном Заводе вновь защебечут былые любимицы.

…Но вернёмся в подмосковную Лопасню. Тётушки Гончаровы, хозяйки имения, доводились родными племянницами Наталии Николаевне. Как у всего фамильного клана Гончаровых, любовь к канарейкам была у них в крови. Нельзя исключить, что канарейки из Лопасни (те самые, что «спасли» пушкинскую рукопись!) имели своих «прародительниц» из Полотняного Завода. Связь-то самая что ни на есть прямая, родственная!

А начиналось всё с архивов. Сколько часов, дней, недель провёл Пушкин в их недрах! Это увлекательнейшее для историка занятие сродни, быть может, игорному азарту!

Образ царя-реформатора волнует, будоражит воображение: Пушкин уже давно пытается облечь деяния Петра не только в поэтическую ткань, но и в строгую историческую прозу.

Мысль о том зрела у Пушкина давно, чему свидетельством дневниковая запись Алексея Вульфа от сентября 1827 года: на рабочем столе, за коим сидел поэт, «в молдаванской красной шапочке и халате», среди прочих книг заметил мемуарист и «Журнал Петра I». А сам Пушкин делился тогда с приятелем новым и необычным замыслом.

Цель трудна и почти недостижима – возродить из небытия образ русского исполина. Но не привычным путём воспевания и возвеличивания царя-преобразователя России. Славословиями не оживить фигуру Петра – бронзовую ли, восковую ли «персону», – не наполнить её животворными силами, не вдохнуть жизнь… А лишь воскрешая былые дни из крошечных, разлетевшихся во времени фрагментов, каждый из которых должен занять свою нишу бытия. Только так, подобно археологам, можно вновь слепить из осколков античную вазу или амфору, воссоздать целостность первообраза. Всё это сродни некоему чародейству!

Пушкина легко представить чернорабочим архивных недр. Какое же великое множество забытых челобитных, указов, жалоб, реляций пришлось ему буквально перелопатить, чтобы повернуть вспять течение времени и, в нарушение незыблемого закона, дважды войти в одну реку!

Работа без оглядки на сиюминутные реалии, на строгость цензуры, это работа – на вечность.

Не «архивный государь», но могучий, полный праведной ярости русский царь врывается в жизнь со страниц «Полтавы»!

Вот уже медный Пётр, августейший всадник, оглашая звоном копыт петербургские мостовые, мчится за дерзким безумцем:

Но гениальные строфы рождены буйством поэтической фантазии! Иное дело – историческая проза, строгая, документальная. Дабы архивы смогли приоткрыть свои тайны, «доверив» их отважному незнакомцу, нужно разрешение самого государя. Николай I дозволение дал, о чём Пушкин в июле 1831 года радостно сообщает другу Нащокину, из Царского Села в Москву: «Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царём. Царь со мною очень милостив и любезен».

Следом летит письмо в Петербург Петру Плетнёву: «Кстати скажу тебе новость… царь взял меня в службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: Puisqu’il est marié et qu’il n’est pas riche, il faut faire aller sa marmite[1]. Ей-богу, он очень со мною мил».

Время движется своим чередом: Александр Сергеевич зачислен в Коллегию иностранных дел, допущен к работе в архивах. Знакомцы поэта спешат оповестить о знаменательном событии. Вот и Орест Сомов, критик и журналист, делится своими восторгами с приятелем: «Скажу вам приятную новость: Пушкин сделан историографом Петра Великого, причислен к Иностранной Коллегии, и велено открыть ему все возможные архивы… Спасибо Царю за Пушкина».

Новость, однако, не всеми принималась столь ликующе. Так, Александр Яковлевич Булгаков, московский почтовый директор, с иронией замечал в письме к брату Константину: «Лестно для Пушкина заступить место Карамзина, ежели только правда это. Пусть употребит талант свой, ум и время на дело полезное, а не на вздорные стишки, как бы ни были они плавны и остры».

У Пушкина – не одни злопыхатели, явились и… конкуренты. Уже давно «возделывает» сию ниву – воссоздание деяний Петра на фоне его эпохи – оппонент поэта Павел Свиньин. Литератор, он же историк и собиратель древностей. Павел Петрович крайне раздосадован, что Пушкин вторгся в его область, как он убеждён, безо всяких на то прав. «Читали ли вы повести Белкина? Как Вам кажутся? – риторически восклицает он. – По-моему, проза не поддержит славы творца Руслана, и я не понимаю, как Правительство могло возложить на поэта дерзкого, своенравного, прихотливого – писать Историю Петра Великого (если это правда!). Удивляюсь, как и Пушкин взялся за предмет столь трудный, скучный, многодневный? Впрочем, чему дивиться: нынешним Гениям всё возможно: он, чай, не откажется пойти в Адмиралы?»

Верно, не зря в эпиграмме «Собрание насекомых» Пушкин так метко окрестил Свиньина «российским жуком»! Да и «героем» пародийной детской сказки «Маленький лжец» выведен всё он же, «лжец» Павел Петрович.

Однако все те досужие разговоры, если и долетали до ушей поэта, не могли охладить его исследовательский пыл: он всецело поглощён открывшимся перед ним новым увлекательным поприщем. На исходе 1831-го Николай Языков пишет брату: «Пушкин только и говорит, что о Петре… Он много, дескать, собрал и ещё соберёт новых сведений для своей истории, открыл, сообразил, осветил и прочее…»

Отголоски тех кропотливых архивных розысков в письмах поэта к жене: «Ты спрашиваешь меня о «Петре»? идёт помаленьку; скопляю матерьялы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок».

«С генваря очень я занят Петром».

«В Архивах я был и принуждён буду опять в них зарыться месяцев на 6; что тогда с тобою будет? А я тебя с собою, как тебе угодно, уж возьму».

По слову Пушкина, и сбылось: ныне ученические тетради Наташи Гончаровой стали достоянием Российского государственного архива! Теперь на соседних стеллажах рядом с древнейшими манускриптами хранятся и тетрадки юной Натали. На их последних страницах, исписанных круглым детским почерком, синеют маленькие прямоугольники штампов: «Государственных архив древних актов». Записи будущей избранницы поэта стали достоянием истории, документами государственной важности.

История – дама с причудами: в особняке на Большой Пироговке хранится не только доставленный из калужской усадьбы Полотняный Завод «Фонд Гончаровых», но и перешедший туда архив Коллегии иностранных дел, документы коего Пушкин тщательно изучал во время работы над «Историей Петра» и где на одном из дел сохранились его пометки.

Вот что любопытно, – «пустышка» Натали, как её «окрестят» в ХХ веке, знала о работе мужа над «Историей Петра», живо интересовалась, как продвигается его труд. И Александр Сергеевич поддерживал её интерес. Тем более что царь Пётр был почитаем в семействе Гончаровых: именно он способствовал зарождению их фамильного дела. Первый российский флотоводец Пётр I с отеческим вниманием следил за деятельностью Афанасия Гончарова, чему свидетельством обращённые к нему письма. В «Истории Петра» Пушкин не преминул упомянуть о том: «В 1717 году из Амстердама подрядил Пётр между прочим плотинного мастера и послал его к калужскому купцу Гончарову, заведшему по его воле полотняную и бумажную фабрику. Пётр писал Гончарову».

Прежде гостиную дворца в Полотняном Заводе украшал парадный портрет патриарха гончаровского рода: старец в напудренном парике с завитыми локонами, в бархатном камзоле. Острый ироничный взгляд, тонкие поджатые губы – портрет скорее царедворца, нежели владельца многих заводов. В руке Афанасия Гончарова, как величайшая драгоценность, письмо Петра Великого!

Сопричастность с судьбой России и собственным древним родом Пушкин ощущал особо остро, оттого-то и мыслил «показать историю домашним образом». Да и сама «История Петра» не история ли Отечества, пропущенная через призму семейных отношений?!

Поэт, по его же признанию, всегда «со вниманием вслушивался в генеалогические исследования». Гордился героическими предками, коих не единожды упоминал Карамзин на страницах своей славной «Истории государства Российского». И ту фамильную гордость Пушкин ставил превыше литературных заслуг! Удивительное откровение: «…Предпочитать свою собственную славу славе целого своего рода была бы слабость неизвинительная». Да, неожиданное признание из уст великого поэта.

Важно: для Пушкина понятия «честь Отечества» и «семейная честь» – равнозначны. И не случаен его горестный вздох в одной из последних статей: «Никто не вздумал заступиться за честь своего отечества…»

«Но что в сущности давала Пушкину эта любовь к предкам? – вопрошал поэт и публицист Иван Аксаков. – Давала и питала лишь живое здоровое историческое чувство. Ему было приятно иметь через них, так сказать, реальную связь с родною историей, состоять как бы в историческом свойстве и с Александром Невским, и с Иоаннами, и с Годуновым. Русская летопись уже не представлялась ему чем-то отрешённым, мёртвою хартией, но как бы и семейной хроникой…»

В «историческом свойстве» Пушкин состоял и с Петром I, более того – в духовном родстве с венценосцем через прадеда Абрама Петровича, принявшего отчество августейшего восприемника.

Как-то забылось, что Пушкин и Пётр родом из одного столетия! Только Пётр в XVIII столетии, «безумном и мудром», завершил земное существование, а Пушкин – явился на белый свет. И разделял их временной разрыв всего лишь в семьдесят с небольшим лет! Зато с русским царём, помимо Абрама Ганнибала, довольно близко знались другие предки поэта. Но не всегда близость к трону даровала им желанные богатство и знатность.

В автобиографических записках Пушкин посвятил горестному событию из фамильной хроники всего лишь одну строчку: «При Петре I сын его, стольник Фёдор Матвеевич, уличён был в заговоре противу Государя и казнён вместе с Циклером и Соковниным».

Один из далёких предков поэта, молодой стольник Фёдор Пушкин, сын боярина Матвея Степановича, был в рядах заговорщиков (замечу, Фёдор был женат на дочери одного из них – Соковнина), покушавшихся на жизнь Петра I.

В «Истории Петра» описана та семейная трагедия: «Окольничий Алексей Соковнин, стольник Фёдор Пушкин и стрелецкий полковник Циклер сговорились убить Государя на пожаре 22 января 1697 <…>

Пётр приказал гвардии капитану Лопухину в назначенный час быть с командою в такой-то дом (к Соковнину?), а сам, не дождавшись, приехал туда с одним денщиком… Заговорщики захвачены были в Преображенском и казнены четвертованием 5 марта.

Пётр во время суда занемог горячкою; многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением Государя для испрошения им помилования…

Петр I накрывает заговорщиков в доме Цыклера 23 февраля 1697 года. Художник А.И. Шарлемань (среди заговорщиков и предок поэта Фёдор Пушкин)

Но Пётр был непреклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал: надеюсь более угодить Богу правосудием, нежели потворством».

С Петром мой пращур не поладилИ был за то повешен им.

После казни Фёдора Матвеевича, свершённой на Красной площади в марте 1697-го, фортуна словно стороной обходит род Пушкиных.

«Гнев венчанный» пал на одних предков Александра Пушкина, в буквальном смысле поплатившихся головами за мятежный умысел, другие же были Петром жалованы и любимы.

Снискал царское доверие прапрадед поэта Юрий Алексеевич Ржевский. В юности Юрий Ржевский – подпоручик Преображенского полка. Волею Петра отправлен был в Италию учиться морскому делу, плавал затем на русских бригантинах. В 1718 году Юрию Алексеевичу велено было ехать в Нижний Новгород, где в окрестных заволжских лесах нашли прибежище не желавшие отречься от «старой веры» раскольники. Вот их-то, по царскому указу, и надлежало извести Юрию Ржевскому.

В 1722 году Пётр I отправился в Астрахань, а сопровождал его в путешествии Иван Михайлович Головин, другой прапрадед поэта. В мае, будучи со свитой в Нижнем Новгороде, великий государь заезжал отобедать к вице-губернатору Юрию Ржевскому. Сохранилась запись в походном журнале императора: «29 мая; после обеда был у вице-губернатора Нижегородского Ржевского…»

Тот царский визит к прапрадеду Ржевскому помянет поэт и в «Истории Петра». После того, как Пётр осмотрел в Нижнем Новгороде суда и «велел некоторые исправить, обедал у барона (NB) Строгонова; на другой день у губернатора…».

Логично предположить, что на обед в дом к Юрию Ржевскому зван был и его давнишний приятель, Иван Головин. Ведь в молодости они вместе постигали мудрёные флотские науки в Венеции, одном из красивейших городов Европы, и в тот далёкий майский день оба они предались милым воспоминаниям. Так что историческая встреча двух прародителей поэта (его прапрадедов – по отцовской и материнской линиям) состоялась благодаря Петру I.

Русское хлебосольство было тогда в чести. Однако на обеде у нижегородского губернатора приключился казус: в пироге, испечённом для царской особы, обнаружили… тараканов. К счастью для всего семейства Ржевских, Пётр I, испытывавший к тараканам сильнейшую брезгливость, не притронулся к сему пирогу. Тараканы те были якобы подложены в пирог поваром, подкупленным недругами губернатора.

Эту семейную притчу любила рассказывать кудрявому внуку Александру бабушка Мария Алексеевна. Замечу, Юрий Алексеевич Ржевский приходился ей родным дедом. В пору же царского визита к нижегородскому вице-губернатору Ржевскому его маленькой дочери, в будущем – прабабке поэта, минул всего лишь годик.

Однако в «Историю Петра» фамильную легенду Пушкин, придерживаясь строгих документальных свидетельств, не включил.

Не только слово, начертанное на листе, будь то строка государева указа или давнего забытого письма, но «изустные предания» значимы для Пушкина. Всё это драгоценные блестки исторической материи, из коей ткался живой образ героя. В памяти современника запечатлелся «очаровательный вечер», что прошёл 6 января 1837-го у австрийского посланника графа Шарля-Луи Фикельмона: «Там образовался маленький кружок, состоявший из послов Франции и Пруссии, Пушкина, князя Вяземского… Разговор был разнообразный, блестящий и полный большого интереса… Пушкин рассказывал нам анекдоты, черты из жизни Петра I, Екатерины…»

Жизнь поэта измерялась уже днями и вот-вот готова была сама обратиться историей…

В 1832 году, в самом его начале Пушкин приступил к работе в архиве, где ему отвели особую комнату для занятий: доступ к секретным бумагам царствования Петра по распоряжению Николая I был для него открыт. В марте поэт через графа Бенкендорфа просит государя дозволить ему осмотреть библиотеку Вольтера, купленную его августейшей бабушкой.

Вольтер, «баловень Европы, собеседник Екатерины Великой и Фридерика II», мирно почил в Париже в мае 1778 года. После кончины французского просветителя, поэта, трагика и публициста русская императрица изъявила желание стать владелицей его богатейшей библиотеки. Доверенный Екатерины II в Париже должен был обсудить сие предложение с наследниками Вольтера. Послания самой императрицы к философу также надлежало вернуть в Россию. Племянница Вольтера, став наследницей, уступила книжное собрание знаменитого дядюшки и письма его августейшей корреспондентки за баснословную сумму в пять тысяч экю, что равнялось трём тысячам рублей золотом. Цена поистине царская!

И вот осенью 1779 года корабль, гружённый почти семью тысячами книг и сорока рукописными томами, пришвартовался к петербургскому причалу. Увы, среди книжного богатства (страницы многих книг испещрены были пометками самого Вольтера) не было писем императрицы, они стали достоянием просвещённой общественности позже.

Прибывшую из Франции библиотеку разместили в Эрмитаже, и числились в ней редчайшие фолианты и рукописи, отражавшие царствование Петра Великого. Однако пользоваться собранием вольнодумца Вольтера («Наперсник государей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения» – так величал его Пушкин) пытливым читателям строго возбранялось. Лишь для поэта было сделано счастливое исключение.

Образ русского царя предстал на страницах «Истории Российской империи при Петре Великом» – обширном труде Вольтера. К слову, автор имел редчайшую возможность лицезреть самого Петра. «Когда я его видел сорок лет тому назад ходящим по парижским лавкам, – вспоминал знаменитый француз, – ни он, ни я ещё не подозревали, что я однажды сделаюсь его историком».

Случилась та знаменательная встреча в 1717 году, во время визита Петра I в Париж. Рискну предположить, что тогда же Вольтер мог встретить и Абрама Ганнибала, следовавшего тенью за своим августейшим покровителем. Но интереса к колоритной фигуре «царского арапа» будущий биограф русского монарха, явно, не проявил. Увы…

«Мудрец на троне – вот мой герой» – собственному девизу Вольтер остался верен, чему свидетельством его солидный научный труд. Правда, со временем взгляды просветителя изменятся: он будет ратовать о замене жизнеописаний коронованных особ историей народов. Перу Вольтера принадлежит и «История Карла XII». Изучив деяния шведского короля, он уверовал, что Пётр «гораздо более великий человек, чем Карл». Ведь русский самодержец был не только полководцем, одержавшим блистательную победу над шведским собратом, но и – царём-законодателем, царём-созидателем. «Один-единственный человек изменил величайшую империю в мире» – верно, это смелое замечание француза не могло не запомниться Пушкину.

Эпитеты, коими «награждает» Вольтер своего героя: «великий государь», «творец новой нации», «превосходнейший адмирал», «лучший лоцман на севере Европы», «превосходный плотник». В историю России император Пётр I вошёл как неутомимый труженик и преобразователь всех её основ.

Славному философу принадлежит и парадоксальная мысль – выбить на посмертном памятнике: «Здесь лежит тот, кто задумал написать историю Петра I». Воистину дерзновенная мечта!

…Пушкин мыслил завершить историю царствования Петра Великого за недолгий срок, приступив к ней вплотную в конце 1834-го. Но огромность работы, некая её безбрежность, не позволила осуществить задуманное. То был титанический труд, почти нереальный для исполнения одним человеком. Знакомец поэта, историк Михаил Погодин сумел постичь значимость того, что успел проделать Пушкин: «В последние годы… Пётр Великий занимал всё его внимание. С усердием перечитал он все документы, относящиеся к жизни великого нашего преобразователя, все сочинения о нём писанные».

Егор Егорович Келер, действительный статский советник, академик и археолог (именно через него Пушкин познакомился с библиотекой Вольтера в Эрмитаже), запомнил слова поэта, гостившего у него в декабре 1836-го: «Я до сих пор ничего ещё не написал, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всём труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам».

Не сбылось. «История Петра» осталась незавершённой, хотя Пушкин и полагал вскоре окончить сей труд. Уже разворачивалась перед глазами поэта величественная и грозная картина царствования Петра Великого.

Григорий Александрович Пушкин, внук поэта, давший новую жизнь затерянной рукописи. 1915 г.

Буквально за неделю до роковой дуэли Пушкин, печалясь, говорил Плетнёву, что цензура не позволит издать его «Историю Петра». И вот что поразительно: на самом краешке жизни, накануне смертельного поединка – 25 и 26 января, – поэт вместе с Александром Тургеневым разбирал архивные свидетельства, в частности донесения французских послов при дворе Петра I. Как кручинился после Александр Тургенев, что не успел Пушкин завершить начатое: «Он… знал и отыскал в известность многое, чего другие не заметили. Разговор его был полон… любопытных указаний на примечательные пункты и на характеристические черты нашей истории»!

Ему вторил и князь Пётр Вяземский: «В Пушкине есть верное понимание истории… принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость. Он не писал бы картин по мерке и объёму рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки для удобного вложения в них событий и лиц, предстоящих изображению…»

Смерть Пушкина обозначила и предел его разысканиям. Но всё же исторический труд был почти завершён, и верный Жуковский немало порадел, дабы предать его гласности. Однако усилия поэта-царедворца не увенчались успехом – последовал запрет императора: некоторые авторские рассуждения, касавшиеся деяний августейшего предка, Николай посчитал недопустимыми.

Возможно, самодержец был раздосадован, даже оскорблён подобным замечанием Пушкина: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика».

Да, такое резкое и чёткое суждение Пушкина-историка претило императору и не могло им быть ни понято, ни принято.

Даже иностранному дипломату в России ведомо об исторических занятиях Пушкина! Зимой 1837-го князь Бутера ди Радали, чрезвычайный посланник Королевства Обеих Сицилий в Петербурге, доносит об озабоченности русского двора в связи с гибелью поэта: «Пушкин был склонен к либерализму, и это было известно императору; не желая, чтобы бумаги и корреспонденция покойника кого-нибудь скомпрометировали, в момент смерти он послал в его дом воспитателя Наследника (Василия Жуковского, воспитателя цесаревича Александра Николаевича, в будущем Александра II. – Л.Ч.) собрать бумаги, сохранить материалы по истории Петра Великого и документы из Государственного архива, а все остальное, что может омрачить память Пушкина и повредить другим, сжечь без рассмотрения».

Друзья поэта жаждали, чтобы «История Петра» увидела свет, а для этого постарались вычеркнуть из рукописи спорные эпизоды. Через три года после смерти поэта цензура всё же разрешила её к печати. Однако издателя, рискнувшего опубликовать неоконченный труд, так и не нашлось. Рукопись Пушкина при содействии опеки, учреждённой над имуществом и детьми поэта, была возвращена его вдове Наталии Николаевне.

Позже небольшие отрывки из пушкинского труда напечатал биограф Павел Анненков. И так уж случилось, что рукописная «История Петра», не увидев свет и не получив читательского признания, вместе с обширной библиотекой поэта отправлена была «в ссылку»: в подвалы казарм Конногвардейского полка. Место хранения было временным и, вероятно, считалось надёжным, так как находилось в ведении генерала Петра Петровича Ланского, командира Конногвардейского полка и второго супруга Наталии Николаевны.

Но каким образом рукопись «Истории Петра» оказалась в подмосковной Лопасне? Как и все пушкинские автографы, книги, письма и документы, она перешла по наследству к старшему сыну поэта – Александру Александровичу Пушкину.

Он-то и почёл нужным перевезти всё это книжное и рукописное богатство из Петербурга в своё имение Ивановское Бронницкого уезда. Часть наследия отца Александр Александрович на время оставил у сестёр Гончаровых, своих кузин, в усадьбе Лопасня-Зачатьевское. Ведь то была не чужая для него усадьба: в ней росли его дети, да и сам генерал любил в ней подолгу гостить.

Фамильному архиву, вернее, его оставленной в Лопасне части, вновь предстоял переезд. Все ящики и сундуки, где хранились рукописи и книги были тщательно пересмотрены и отправлены в подмосковное Ивановское. Один из них каким-то образом затерялся и остался на долгие годы пылиться на чердаке лопасненского дома, пока и не случилась (не забудем, благодаря канарейкам!) счастливая находка. Забытые пушкинские записи вновь обрели голос.

Помимо «Истории Петра» (из тридцать одной пушкинской тетради уцелело двадцать две!) в сундуке оказались и редкостные семейные документы, переписка. Всё то бесценное наследие было спасено благодаря Григорию Пушкину, внуку поэта!

«Рукопись Петра Андреевича Гринёва доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы были заняты трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом», – завершает Пушкин свою «Капитанскую дочку». Ведать бы ему, сколь промыслителен тот финал!

Нет, не зря всё же уповал Александр Сергеевич на память и любовь неведомых ему просвещённых внуков!

Дом в Лопасне, как и подобает старинному особняку, – хранитель многих фамильных тайн. И уже раскрытых, и оставленных про запас для новых поколений. Каких только загадочных историй не случалось в его стенах! Помимо главной находки – рукописи «Истории Петра» – подросток Григорий Пушкин отыскал на чердаке шкатулку с… записками великого прадеда.

Так уж случилось: лопасненский особняк задолго до появления чтимого академического «собрата» в Петербурге стал настоящим Пушкинским Домом. А значит – первым в России! Ведь в нём сберегались рукописи, письма, книги из личной библиотеки Александра Сергеевича, его дневник.

Обретённая в Лопасне «История Петра» – история становления новой России – обратилась национальным достоянием. И зримым воплощением пушкинской мечты.

Пушкин и Андерсен никогда не встречались при жизни. А вот их юбилеи праздновались почти одновременно: в России и Дании.

Будущий сказочник родился в апреле 1805 года в старинном датском городке Оденсе. Его отец был простым башмачником, и в детстве маленький Ханс Кристиан мало чем отличался от своих сверстников.

Всё изменилось для него в четырнадцать лет: в этом юном возрасте он, потеряв отца, принял первое самостоятельное решение – отправиться в Копенгаген на поиски счастья. А счастье ему виделось в будущей актерской профессии. Актёром Андерсену так и не суждено было стать, но благодаря первым своим пьесам он получил стипендию, а значит, и возможность учиться в латинской школе. Потом будут первые поэтические опыты, не оставшиеся без внимания датских знатоков искусств, позже придёт и литературная слава.

Более всего на свете славный сказочник любил путешествовать – за свою жизнь Ханс Кристиан Андерсен совершил двадцать девять путешествий, побывал в странах Европы, Азии и Африки. Познакомился с известнейшими людьми своего времени: Диккенсом и Дюма, Бальзаком и Гюго, Россини и Листом…

В романтическом Нюхавне, старейшем квартале Копенгагена, жил и творил Андерсен.

Фотография автора. 2004 г.

Но вот Россию посетить ему не пришлось и с русским гением Александром Пушкиным увидеться не довелось. Никогда не пересекались судьбы двух поэтов, двух сказочников. Они жили в разных государствах, их разделяло огромное пространство – тысячи земных вёрст и сотни морских миль.

Как необычно признание Константина Паустовского, сделанное им в минувшем столетии: «Понял, что мне просто повезло, когда в канун трудного и великого двадцатого века мне встретился милый чудак и поэт Андерсен и научил меня светлой вере в победу солнца над мраком и доброго человеческого сердца над злом. Тогда я уже знал пушкинские слова: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» – и был почему-то уверен, что Пушкин и Андерсен были закадычными друзьями и, встречаясь, хлопали, наверное, друг друга по плечу и смеялись»!

Андерсен знал имя русского поэта – ему была суждена более долгая жизнь. В пушкинском же наследии – поэмах, повестях, да и просто в дружеской переписке – имя великого датского сказочника не упоминается.

И всё же в их судьбах, уже посмертных, случались удивительные пересечения, или, как любил говаривать Александр Сергеевич, «странные сближения».

В далёком Датском королевстве в 1835-м опубликован первый сборник сказок Андерсена, а в России увидели свет пушкинские «Сказка о рыбаке и рыбке» и «Сказка о золотом петушке».

В одно время жили два великих сказочника и дарили миру свои чудесные сказки. И какое грустное совпадение: в 1837-м, в роковом для русского гения году, в Дании появилась самая печальная и самая поэтичная сказка Андерсена «Русалочка».

«Сказки и истории… скрываются в мыслях, подобно семени, которому нужен только свежий ветерок, солнечный луч, капля росы, чтобы произрасти, и они становятся цветами», – свято веровал великий датчанин. И ему словно вторил русский собрат: «Что за прелесть эти сказки! И каждая есть поэма!»

Видится в том знак свыше – памятники Андерсену и Пушкину воздвигли в одном году, 1880-м: датскому сказочнику в Копенгагене, в Королевском парке, а русскому поэту – в Москве, на Тверском бульваре.

Правда, проект памятника, созданный скульптором Аугустом Собю, был представлен самому Андерсену – он знал, что будет увековечен в бронзе и что благодарные сограждане воздадут ему должную память. На пьедестале памятника выбиты гордые строки «Воздвигнут датским народом».

Но ведь и памятник Пушкину в Москве был возведён на народные пожертвования: деньги на него собирали всем миром.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

Пушкин лишь предчувствовал будущее бессмертие, явив те провидческие строки незадолго до смертельного поединка.

Из Дании в Россию, от Андерсена к Пушкину, протянулась одна тайная нить. Сентябрьским днем 1866 года на пристани Копенгагена старый сказочник провожал юную принцессу Дагмар. На корабле «Шлезвиг» она отправлялась в Петербург, чтобы стать женой великого князя Александра Александровича и в будущем русской царицей. Тогда Андерсен пожелал прелестной невесте счастья в чужой стране и втайне вздохнул об её участи: «Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слёзы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней!»

Из старого лебединого гнезда, что зовётся Данией, по слову сказочника, выпорхнула лебедь со славным именем…

Принцессе Дагмар, ставшей супругой наследника русской короны, а затем – могущественного императора Александра III, суждено было объединить два бессмертных имени – Пушкина и Андерсена. Воспитанная на сказках доброго датского гения, в России она, постигая русский язык, читала и переписывала в свою тетрадь стихи и сказки Александра Пушкина.

И не дано было ведать юной прекрасной принцессе, что более чем через полвека ей придётся покинуть ставшую ей родной Россию, где всё будет походить на страшную сказку. И что в Крыму, в одном из дворцов, принадлежавших семье августейших Романовых, где она, к тому времени уже вдовствующая императрица, найдёт временное убежище, её жизнь и покой будет охранять офицер Белой гвардии Николай Пушкин. Родной внук русского гения!

История любит неожиданные и головокружительные повороты…

Памятник великому сказочнику в столице Дании.

Фотография автора. 2004 г.

Так уж случилось, что через своих потомков, породнившихся с царской династией Романовых, Пушкин оказался в свойстве и с датским королевским домом. В чреде звучных имён датских монархов и ныне здравствующая королева Маргрете II, столь любимая своими подданными. Наследники царской четы императора Александра III и императрицы Марии Фёдоровны (датской принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмар) приходились троюродными братьями и сёстрами правнукам поэта!

Пушкинское древо раскинуло свои ветви над миром – потомки поэта живут во Франции и Англии, Италии и Германии, Швейцарии и Швеции. Как знать, не изберут ли в будущем наследники Пушкина себе новую родину – сказочное королевство Дания?

Когда-то, в начале XVIII столетия, здесь побывал прадед поэта Абрам Ганнибал: Пётр Первый, отправившийся в длительное заграничное путешествие, взял с собой и своего любимца.

Случился тот исторический визит 5 июля 1716 года: посольство русского царя, в коем был и темнокожий арап, прибыло в Копенгаген и оставалось там до 16 октября 1716 года.

Рассказывают, что тогда, немало подивив горожан, русский царь въехал на скакуне на самый верх Круглой башни, а Екатерина I, дабы не отстать от мужа, решила последовать за ним, но уже в карете, запряжённой тройкой лошадей. Прежде все – и вельможи, и простолюдины – совершали восхождение на эту высочайшую во всей тогдашней Европе башню пешком, по крутому каменному пандусу. Это та самая знаменитая тридцатипятиметровая башня, возведённая в правление короля Дании Кристиана IV и увековеченная в андерсеновской сказке «Огниво»: «У собаки, что сидит там на деревянном сундуке, глаза – каждый с Круглую башню…» Старинная башня некогда служила двум явно несовместимым целям, являясь одновременно церковью Святой Троицы и университетской обсерваторией.

Двадцатилетний Абрам Ганнибал, вместе со своим царственным повелителем очутившийся в Датском королевстве, был поражён виденными им чудесами и красотой старого Копенгагена. Довелось африканцу побывать и в окрестностях столицы, в великолепном замке Фредериксбор, где у своего венценосного собрата Фредерика IV, короля Дании и Норвегии, почти месяц гостил русский царь. В честь сего достопамятного события в одном из парадных залов дворца, ставшего ныне национальным историческим музеем, установлен бронзовый бюст Петра I.

Пушкин в «Истории Петра» записал, что англичане хотели поссорить царя с датчанами, «но он остался твёрд и старался только не ссориться с Данией».

Правнуку царского арапа Александру Пушкину не пришлось увидеть Копенгаген, не довелось побывать и в Датском королевстве. Но поэт прекрасно знал культуру древней и самобытной страны. Был знаком с посланником и полномочным министром Дании в Петербурге графом Отто Бломе: о нём Пушкин упомянул в своём дневнике. Самая тесная дружба связывала поэта с Владимиром Далем, сказочником и создателем «Толкового словаря живого великорусского языка». Русским по духу и датчанином по крови.

Но, пожалуй, самой необычной и знаковой стала история обретения пушкинского автографа датским сказочником.

История та восходит к 1862 году и берёт своё начало в Швейцарии, точнее, на Швейцарской Ривьере. Именно здесь, в Монтрё, красивейшем курортном городке, в обрамлении снежных альпийских отрогов, со сбегающими к берегам Женевского озера террасами виноградников, Ханс Кристиан Андерсен знакомится с тремя барышнями: Елизаветой, Вильгельминой и Александрой.

Три русские сестры с нерусской фамилией Мандерштерн. Их отец, имевший шведские корни и приписанный к полтавскому дворянству, по праву считался русским генералом. Был он человеком дерзновенной храбрости: сражался на редутах Бородина, под Тарутином и Малоярославцем в Отечественную войну 1812 года, – светлого ума и благодушия. Имел множество боевых наград, в их числе и орден Святого Андрея Первозванного.

Верно, сёстры отправились в заграничное путешествие, чтобы как то сгладить горечь потери – их отца генерала от инфантерии Карла Егоровича Мандерштерна не стало в апреле того же года, – он умер в немецком Висбадене, врачуя там старые раны.

Господин Андерсен нашёл в русских барышнях интересных собеседниц, знавших литературу, имевших свои оригинальные суждения по вопросам искусства. Сёстры же знакомили прославленного друга с именами известных, самых читаемых русских писателей и поэтов. А одна из сестёр, Вильгельмина, обладавшая приятным голосом, даже напевала славному датчанину народные песни, отчего он приходил в истинный восторг.

Интерес Андерсена к литературе и культуре России был неподделен, да и к писателю доходили вести, что в загадочной северной стране у него немало горячих поклонников. «Я рад знать, – писал Андерсен в августе 1868 года своей русской корреспондентке, – что мои произведения читаются в великой, могучей России, чью цветущую литературу я частично знаю, начиная от Карамзина до Пушкина и вплоть до новейшего времени».

Любопытно, если бы Андерсен приехал в Швейцарию годом ранее, он имел бы редчайшую возможность встретить в Монтрё, на берегу Женевского озера, Наталию Николаевну, вдову Пушкина, давно уже носившую фамилию Ланская. Правда, и тогда, в 1862-м, вдову русского поэта и датского сказочника разделяли немногие вёрсты: Наталия Николаевна гостила тем летом в Австро-Венгрии, в имении сестры Александры, в замужестве фон Фризенгоф.

Именно в Монтрё в августе 1862-го Елизавета Карловна Мандерштерн дала обещание Андерсену, что стал так духовно близок ей и сёстрам, пополнить его коллекции рукописей бесценным автографом Пушкина.

И обещание своё исполнила, но для этого должны были пройти три долгих года. И когда в мае либо в начале июня 1865 года пушкинский автограф лёг на стол в кабинете Андерсена, он не скрывал своего восхищения в письме к старшей из русских сестёр.

Итак, что за неведомая рукопись оказалась в Копенгагене, в доме Андерсена на набережной Нюхавн? И каким образом она туда попала?

В эту невероятную историю вплетено немало имён, и одно из них кузина сестёр – Екатерина Мандерштерн. Милая Катрин была помолвлена с графом Петром Ивановичем Капнистом, писателем, драматургом и поэтом. Её жених числился цензором при императорском дворе, точнее, правителем дел Главного управления по делам печати. Известен был как коллекционер автографов, что для него, надо полагать, не составляло особого труда, ведь рукописи многих именитых писателей и поэтов направлялись к нему на рецензирование. Граф чрезвычайно дорожил оказавшейся в его коллекции рукописной тетрадкой Пушкина и решился преподнести её невесте в качестве дорогого подарка. Страница из той тетрадки, именованной в литературоведении «Капнистовской», была не без колебаний вырвана милой Катрин и передана сёстрам. Уж очень убедительными казались ей их частые просьбы. Какое, казалось бы, совершено святотатство!

Стоит заметить, что Екатерина Евгеньевна, ставшая госпожой Капнист в ноябре 1862-го, проявляла живой интерес к деятельности супруга, не была и бессловесной особой в литературном салоне, чем славился её дом. Одно то, что графиня Екатерина Капнист состояла в дружеской переписке с Иваном Александровичем Гончаровым, автором знаменитых романов, говорит о многом.

Датскому исследователю Фан дер Флиту чрезвычайно повезло обнаружить письмо одной из сестёр, Елизаветы Карловны, к Андерсену, написанное ею на немецком языке и отправленное в мае 1865-го из Риги. Документ поистине бесценный, ведь заговорила сама дарительница!

«Глубокоуважаемый г-н Андерсен,

Более чем вероятно, что Вы уже забыли нашу встречу в пансионате в Монтрё. Если Вы забыли обо мне, то моё воспоминание о Вас тем вернее, что я, помня о Вас, должна была сдержать, кроме того, данное Вам обещание, которое преследовало меня в прошлые годы, как кошмар. В конце концов, может быть, Вы сами забыли, что в Монтрё я обещала Вам автограф нашего почитаемого, талантливого поэта Пушкина.

Этот автограф уже в течение нескольких месяцев является моей собственностью; теперь я посылаю его и дарю его Вам, как свидетельство моей преданности и глубокого к Вам уважения. С большим трудом достала я для Вас это сокровище. Эгоизм, глубоко укоренившийся в моём сердце, был близок к тому, чтобы унизить меня и заставить сохранить эту драгоценность для моего собрания автографов. Но мысль о вас, дорогой Андерсен, победила, и я с особенной радостью посылаю Вам приложенный к этому письму пожелтевший листок, который передаёт мысли великого гения. Однако та рука, которая отдала мне эту драгоценность, надеется на любезность с Вашей стороны, уважаемый г-н Андерсен. Это прелестная молодая дама, моя кузина, г-жа Капнист, урождённая Мандерштерн. Являясь одной из Ваших восторженных почитательниц, она просит Вашу фотографию с подписью Вашего имени. Согласны ли Вы на это?

Если бы я знала, что у Вас сохранилось хотя бы слабое представление о тех трёх сёстрах, из которых старшая сейчас пишет Вам, я написала бы Вам ещё многое, но так как я сомневаюсь в этом, то прошу Вас принять мои уверения в искреннем к Вам уважении и благодарном воспоминании.

С уважением, Элиза фон Мандерштерн».

Какое благородство в тоне всего послания, сколь много почитания, любви и одновременно сдержанности в чувствах этой умной милой дамы! Да, ей чрезвычайно трудно расстаться с обретённым сокровищем, и ведомо, что оно поистине бесценное, но ведь она дала когда-то слово своему датскому знакомцу и выполнит его непременно.

Вид в окрестностях швейцарского Монтрё. Старинная литография

На обложке отосланного в письме раритета Елизавета Карловна сделала надпись (на немецком): «Автограф поэта Пушкина. Листок из собрания рукописей, принадлежащих г-же Капнист. С.-Петербург, 1865». Была и приписка: «Если вы пожелаете иметь перевод этого стихотворения, то я пошлю его вам, как только буду знать, что оригинал находится у вас».

В один из июньских дней 1865 года в дневнике Андерсена появилась запись: «Закончил письмо фрёкен Мандерштерн по-немецки, но не отослал его».

Почему такое решение принял великий датчанин? Уже не узнать, вероятно, на то имелись веские причины. Но в начале сентября того же года Елизавета Мандерштерн имела счастье прочитать ответное письмо, полученное из Копенгагена: «Всемирно знаменитая рукопись Пушкина – для меня сокровище. Примите мою сердечную благодарность. Вы хотите получить мой автограф для г-жи Капнист: посылаю ей маленькое стихотворение на моём родном языке».

Но вернёмся к истории самой «Капнистовой тетради» (весьма скромной, без переплёта, из девятнадцати листов), она была собственноручно заполнена Пушкиным в марте 1825 года, когда он готовил к изданию свой поэтический сборник. Александр Сергеевич переслал ту тетрадь из Михайловского брату Лёвушке. А тот должен был передать её другу и издателю поэта Петру Плетневу. Рукопись будущего сборника, с надлежащими указаниями и замечаниями самого Александра Сергеевича, направлялась цензору.

Но… тетрадь таинственным образом исчезла – ныне ту потерю пушкинисты считают невосполнимой и весьма болезненной. Следы её затерялись в начале XX века, хотя прежде пушкинская тетрадка и побывала в руках известных исследователей, таких как Пётр Александрович Ефремов, библиограф, литературовед, издатель и академик Леонид Николаевич Майков.

Ранее, в начале 1890-х, Академия наук, задумав подготовить издание сочинений Пушкина, обратилась к счастливым владельцам автографов поэта с нижайшей просьбой на время предоставить их ей. И первым, кто откликнулся на сей благородный призыв, стал граф Пётр Иванович Капнист. В архиве Майкова сбереглось письмо графа (от 4 июня 1891 года), с коим тот препровождал драгоценную «тетрадь стихотворений Пушкина, собственноручно им написанных с его заметками по изготовлению их к печати». В конце письма граф Пётр Иванович просил вернуть ему тетрадь «по миновании надобности».

Верно, академик Майков долго не решался расстаться с заветной тетрадкой – почти пять лет рукопись находилась у него. Всё же, как честному учёному, ему достало сил передать рукопись законному владельцу.

Благодаря биографии графа Петра Капниста, воссозданной его дочерью, известно, что он не единожды встречался с академиком и разговор меж ними вёлся о «новом издании Пушкина». А также граф сообщил маститому собеседнику «некоторые подробности о великом поэте, которые были им собраны ещё в юности…».

Вот ещё что интересно. По просьбе Майкова граф Капнист в 1895 году написал статью «К эпизоду о высылке Пушкина из Одессы в его имение Псковской губернии», опубликованную в «Русской старине».

Дело в том, что Пётр Иванович многое знал из рассказов дядюшки Алексея Васильевича Капниста (сына известного писателя Василия Капниста), в юные годы служившего адъютантом генерала Николая Николаевича Раевского, героя Отечественной войны 1812 года. Дружеские отношения связывали Алексея Капниста и с сыном генерала Раевского Александром, приятелем Пушкина. Сам же автор статьи в силу своего возраста (ему исполнилось семь лет, когда умер Пушкин) не мог иметь личных воспоминаний о поэте.

Пушкинисты благодарны за собранные графом редчайшие сведения, но по каким-то неведомым ныне причинам Пётр Иванович ни единым словом, ни намёком не пояснил, как у него оказалась тетрадь с пушкинскими стихами.

За год до столетия Пушкина граф Пётр Иванович Капнист умер в Риме, был похоронен в Греции, на Крите, своей исторической прародине, и весь семейный архив наследовали его дочери.

А вскоре, в апреле 1900 года, не стало и замечательного русского учёного Леонида Николаевича Майкова. Вместе с его уходом окончательно исчезла и надежда отыскать следы «Капнистовой тетради». Где она ныне, Бог весть…

Правда, остались фотокопии с шести её страниц, хранящихся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинском Доме). Но ранее, разбирая пушкинские записи, академик Майков сетовал: «Сперва тетрадь состояла из большего количества листов, но некоторые из них были вырезаны, а остальные сшиты вновь, притом не в надлежащем порядке; вследствие утраты листов одно из включённых в тетрадь стихотворений оказалось без окончания, а другое – без начала».

Её первая драгоценная страница, считавшаяся утраченной, уцелела и ныне как часть архива Ханса Кристиана Андерсена, стала достоянием Копенгагенской королевской библиотеки. Не чудо ли это?!

Рукой Пушкина на тетрадный лист вписана элегия «Пробуждение», сочинённая им в Царском Селе в 1816-м, лицейском году:

Вырванный тетрадный листок совершил своё необыкновенное, воистину волшебное путешествие, достойное пера великого сказочника!

Маршрут виртуального странствия рукописи: псковское сельцо Михайловское – Санкт-Петербург – швейцарский курорт Монтрё – Рига – Копенгаген… «Долетел» пушкинский листок и до тверской глубинки – посёлка с необычным названием – Погорелое Городище.

Да, да, именно этот заветный листок – не подлинник, но прекрасная его копия – обратился экспонатом музея «Дорога к Пушкину», созданного поклонником двух гениев – русского и датского – Борисом Аркадьевичем Диодоровым.

Но для того чтобы пушкинский листок там оказался, потребовалась целая жизнь большого и самобытного художника Бориса Диодорова. И в полной мере – соавтора Ханса Кристиана Андерсена.

«Посол Андерсена в России» – такой уникальный титул даровала народному художнику России Борису Диодорову королева Дании Маргрете II, восхищённая его иллюстрациями – поэтическими и философскими – к волшебным андерсеновским сказкам. Но так случилось, что художник стал послом Пушкина и в Тверском крае!

Борис Аркадьевич Диодоров в созданном им музее «Дорога к Пушкину».

Фотография автора. 2019 г.

Вот они, те вечные духовные скрепы, для коих не важны столетия! Россия подарила миру Пушкина, Дания – Андерсена. И эти бессмертные имена – общее бесценное достояние. Нет границ во Вселенной. Нет их и в сказочных мирах. Нет земных рубежей для поэзии.

Ну а надежда, хоть и эфемерная, что в нашем веке «всплывёт» в какой-либо стране, у далёких потомков графа Петра Капниста, тетрадь, исписанная лёгкой пушкинской рукой, всё же есть.

Мечты, мечты…

Ведь вот, как ни странно, не столь давно нашлась ранняя сказка Андерсена «Сальная свеча», прежде неизвестная. Суть сказки такова: не может свеча понять своё предназначение в жизни, вопрос «для чего она создана?» мучает её и ввергает в уныние. По счастливой случайности несчастная встречает огниво: в ней возгорается огонь, а вместе с ним и радость жизни.

Поистине свеча надежды!

У датского сказочника есть философский монолог розового куста: «…Мне кажется, что все мы обязаны делиться с миром лучшим, что есть в нас!.. Я мог дать миру только розы!.. Но вы? Вам дано так много! А что вы дали миру? Что вы дадите ему?»

И в этом – весь Ханс Кристиан Андерсен!

Елена Пушкина, последняя внучка поэта. Леночка, так, верно, её ласково звали в детстве, родилась в тот год, когда великому её деду исполнилось бы девяносто! По всем земным законам он мог бы порадоваться появлению на свет внучки, подержать крошечную девочку на руках!

Последняя из одиннадцати старших братьев и сестёр Пушкиных. Из них лишь Николай приходился ей родным братом, все остальные – единокровными лишь по отцу.

Да и вряд ли она вообще появилась бы на свет, если бы не цепь печальных событий, что предшествовали её рождению. Из них грустное первенство, увы, осталось за ранней смертью Софьи Александровны, первой жены её отца и матери осиротевшего семейства. Весьма многочисленного.

Из писем старшей сестры Веры знаем, что Леночка росла презабавной и милой девочкой. Вот лишь несколько строк из писем Веры Пушкиной сестре Анне: «Лена нас потешает с утра до вечера. Она до того смешна и мила. Характер у неё премилый, капризы очень-очень редки и, главное, непродолжительны».

Жила Лена Пушкина вместе с отцом, матерью и братом в Москве, в одном из её арбатских переулков – Трубниковском. Летом часто гостила в Лопасне у радушных тётушек Гончаровых, в их старинной уютной усадьбе.

Памятным стал для девятилетней девочки день 26 мая 1899 года – день столетнего юбилея её великого деда.

Давным-давно лицеист Пушкин весело предрекал грядущий «сотый май», своё… столетие:

Знать бы поэту, что будущий май, казавшийся столь далёким и призрачным, отпразднуют не только друзья, но его дети, внуки и даже правнуки!

Вот и внучка Елена вместе с родителями, тётушкой Марией Александровной Гартунг, сёстрами Натальей, Ольгой, Надеждой, Верой; братьями Александром и Николаем участвовала в пушкинском празднестве.

Елена Пушкина, внучка поэта.

Фотография. Начало 1900-х

Александр Александрович Пушкин в письме, адресованном князю Владимиру Голицыну, тогдашнему московскому голове, накануне столетнего юбилея отца назвал поименно старшую сестру, детей и племянников, участников будущих торжеств, – ныне историческое то послание хранится в столичном архиве.

В сердце древней столицы – на Тверском бульваре, празднично иллюминированном и убранном гирляндами, – памятник поэту утопал в венках из живых цветов.

…У Леночки Пушкиной светлым и счастливым было лишь детство. «Помню её девочкой-подростком в Трубниковском переулке с гувернанткой. Распущенные волосы, голые икры» – такой запечатлелась она в памяти Веры Николаевны Буниной, жены писателя. Слово будто воскресило девочку в её чудной поре, в начале нового, только что народившегося ХХ века, сулившего ей столь много ярких и чудесных дней!

И всё складывалось удачно в жизни московской барышни. До того июльского дня, как в далёком Сараеве не громыхнул выстрел: сербский студент Гаврило Принцип разрядил свой браунинг в королевский лимузин, вернее, в его августейших пассажиров – наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу графиню Софию.

Почти невероятно, словно той шальной сербской пулей был смертельно ранен и её любимый Папа! Известие о начале Первой мировой сразило старого генерала: он умер в день объявления войны, став, по сути, её первой жертвой. Но прежде, облачившись в парадный мундир, уже седой сын поэта сел за письменный стол и сообщил императору просьбу: зачислить его в действующую армию… По странному капризу судьбы Александр Александрович Пушкин имел схожее с убитым эрцгерцогом воинское звание – генерал от кавалерии!

Генерал Александр Александрович Пушкин, сын поэта. Москва. 1900-е гг.

Забегая вперёд и зная о близких и доверительных отношениях внучки поэта с Иваном Буниным, её жизнь, любовь, надежды, странствия, потери и, как горький итог всему, одиночество обратились под пером писателя коротким, но таким пронзительно-щемящим рассказом «Холодная осень».

Иван Бунин:

«Пятнадцатого июня убили в Сараеве Фердинанда. Утром шестнадцатого привезли с почты газеты. Отец вышел из кабинета с московской вечерней газетой в руках в столовую, где он, мама и я ещё сидели за чайным столом, и сказал: – Ну, друзья мои, война! В Сараеве убит австрийский кронпринц. Это война! На Петров день к нам съехалось много народу, – были именины отца, – и за обедом он был объявлен моим женихом. Но девятнадцатого июля Германия объявила России войну…»

Да, начало Великой войны – так её стали именовать – обратилось величайшей трагедией и для России, и для семьи Пушкиных.

Елена Пушкина, свидетельница грозных событий… Попытка восстановить, воскресить чью-то давно промелькнувшую жизнь – задача не из лёгких. Хорошо, что в веке минувшем люди писали друг другу письма, делились воспоминаниями. И самый вечный в мире материал – бумажный лист – уберёг их живые голоса от забвения. Позволив вновь зазвучать со всей страстностью былым мечтам, обидам и разочарованиям.

Иван Бунин:

«В сентябре он приехал к нам всего на сутки – проститься перед отъездом на фронт (все тогда думали, что война кончится скоро, и свадьба наша была отложена до весны). И вот настал наш прощальный вечер. После ужина подали, по обыкновению, самовар, и, посмотрев на запотевшие от его пара окна, отец сказал: – Удивительно ранняя и холодная осень! Мы в тот вечер сидели тихо, лишь изредка обменивались незначительными словами, преувеличенно спокойными, скрывая свои тайные мысли и чувства. С притворной простотой сказал отец и про осень».

Елена Пушкина уже перешагнула порог первой юности: ей сравнялось двадцать три года. Была ли она влюблена? Легко предположить – да! И быть может, был у неё жених, безымянный «он», ушедший на фронт в первые дни войны.

Иван Бунин:

«Отец курил, откинувшись в кресло, рассеянно глядя на висевшую над столом жаркую лампу, мама, в очках, старательно зашивала под её светом маленький шёлковый мешочек, – мы знали какой, – и это было трогательно и жутко».

Упоминание о золотом образке, который мать героини зашила в шёлковый мешочек, а затем благословила заветной иконкой будущего зятя, не случайно. Да и сам обычай зашивать иконку, ладанку, молитву в военный ли китель и офицерскую шинель, в солдатскую ли гимнастёрку или вешать святой оберег в мешочке на грудь имеет давнюю историю.

Подумалось, не рассказывала ли своему именитому собеседнику Елена Александровна о святой ладанке, фамильной святыне, что хранилась в её московском доме и коей столь дорожил отец генерал Пушкин?! И как знать, не святая ли ладанка, что прежде была достоянием поэта, спасала его любимца в грозных сечах русско-турецкой войны. Тогда молодой полковник не расставался с ладанкой, переданной ему матерью, и всегда носил заветный оберег на груди, под гусарским ментиком.

Иван Бунин:

«Одеваясь в прихожей, он продолжал что-то думать, с милой усмешкой вспомнил стихи Фета:

Какая холодная осень!Надень свою шаль и капот…

– Капота нет, – сказала я. – А как дальше?

– Не помню. Кажется, так:

Смотри – меж чернеющих сосенКак будто пожар восстает…

– Какой пожар?

– Восход луны, конечно. Есть какая– то деревенская осенняя прелесть в этих стихах: «Надень свою шаль и капот…» Времена наших дедушек и бабушек… Ах, боже мой, боже мой!

– Что ты?

– Ничего, милый друг. Всё-таки грустно. Грустно и хорошо. Я очень, очень люблю тебя…»

Замечу, Бунин меняет в стихотворении Фета всего одно слово «чернеющих сосен» вместо «дремлющих» и, возможно, делает то намеренно – впереди у героини тяжёлый и тёмный путь…

Верно, было у Елены Пушкиной памятное прощание с любимым, с кем обрекла её война на вечную разлуку, и этим трогательным воспоминанием, не забытым ею, она поделилась с Иваном Алексеевичем, своим внимательным собеседником.

Иван Бунин:

«Потом стали обозначаться в светлеющем небе чёрные сучья, осыпанные минерально блестящими звёздами. Он, приостановясь, обернулся к дому: – Посмотри, как совсем особенно, по-осеннему светят окна дома. Буду жив, вечно буду помнить этот вечер… Я посмотрела, и он обнял меня в моей швейцарской накидке. Я отвела от лица пуховый платок, слегка отклонила голову, чтобы он поцеловал меня. Поцеловав, он посмотрел мне в лицо. – Как блестят глаза, – сказал он. – Тебе не холодно? Воздух совсем зимний. Если меня убьют, ты всё-таки не сразу забудешь меня? Я подумала: «А вдруг правда убьют? и неужели я всё-таки забуду его в какой-то короткий срок – ведь всё в конце концов забывается?» И поспешно ответила, испугавшись своей мысли: – Не говори так! Я не переживу твоей смерти! Он, помолчав, медленно выговорил: – Ну что ж, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне. Я горько заплакала… Утром он уехал. Мама надела ему на шею тот роковой мешочек, что зашивала вечером, – в нём был золотой образок, который носили на войне её отец и дед, – и мы перекрестили его с каким-то порывистым отчаянием».

Пал ли жених Елены Пушкиной (если безымянный «он» действительно был в её жизни) на поле брани в Первой мировой? И так ли горестно, как героиня рассказа, оплакивала она раннюю смерть любимого? Кто может ныне ответить? Так что доверимся Бунину.

Иван Бунин:

«Убили его – какое странное слово! – через месяц, в Галиции. И вот прошло с тех пор целых тридцать лет. И многое, многое пережито было за эти годы, кажущиеся такими долгими, когда внимательно думаешь о них, перебираешь в памяти всё то волшебное, непонятное, непостижимое ни умом, ни сердцем, что называется прошлым».

Участь Елены Пушкиной схожа с судьбами многих русских изгнанниц, благородных, чувствительных барышень, воспитанных на идеалах добра и гуманизма и безжалостно втоптанных в прах чужой земли немилосердным ходом истории.

В семнадцатом Елена Александровна покинула Москву. И как оказалось, навсегда. У Бунина год назван иным, но нельзя требовать строгой хронологии от художественного рассказа.

Вернее, годом ранее, в 1922-м. Тогда-то Елена Александровна и отправляет письмо в Париж торгпреду советской страны Скобелеву, предлагая приобрести у неё для Пушкинского Дома фамильные раритеты: гербовую печать поэта, черепаховый веер Наталии Николаевны и её акварельный портрет. Вроде бы верный шаг, ведь Матвей Иванович Скобелев, к слову, меньшевик по убеждениям, первым начал полулегальную работу в Париже для подготовки торговых сношений с Францией. Все усилия направлял на то, чтобы Франция признала Советскую Россию и её правительство, и довольно-таки преуспел в том, раз имя его было на слуху даже у эмигрантов.

Да, действительно, Матвей Скобелев успешно выстраивал торговые отношениям Страны Советов с Францией, а заодно и с Бельгией. Затем удачливый торгпред возвратился в Москву, где в 1937-м и попал в «ежовые рукавицы»: по распоряжению Николая Ежова его ждали арест как «участника террористической организации» и скорый… расстрел.

Но тогда, в начале двадцатых, имя Скобелева ассоциировалось для русских эмигрантов с деньгами и властью. И прими Матвей Иванович, первым распечатавшим письмо внучки поэта, иное решение, как знать, не пришлось бы ныне разгадывать тайну исчезнувшего дневника? Но события развивались по другому сценарию, непредсказуемому.

В том же 1922-м в Париже неожиданно появляется посланец Советской России Модест Людвигович Гофман. Необъяснимо, как среди всеобщей разрухи в стране, где ещё не стихли отзвуки канонады Гражданской, из Петрограда во Францию командирован представитель Российской академии наук с целью озаботиться судьбой Онегинской коллекции?! И в конечном счёте – добиться её возвращения в Россию.

Кто же он, владелец той уникальной коллекции, носивший столь романтическую фамилию? Страстный собиратель пушкинских реликвий, Александр Фёдорович избрал для себя псевдоним любимого героя – Онегин. Псевдоним тот указом императора Александра III был преобразован в фамилию собирателя. По версии, Александр Онегин, появившийся на свет в Царском Селе в 1845-м, приходился побочным сыном одному из великих князей. Так ли то на самом деле? Можно лишь строить догадки.

Преданнейший поклонник Пушкина, он в 1879 году перебрался в Париж и основал там, в собственной квартире, первый в мире музей русского гения, прообраз будущего Пушкинского Дома. Редкостное собрание парижской Пушкинианы: автографы поэта, его рисунки, портреты современников, их письма…

На встречу с Онегиным, человеком удивительным, и отправился по прибытии в Париж блистательно эрудированный Модест Людвигович Гофман – эстет от пушкинистики: филолог, историк литературы, текстолог. Любимый ученик основателя Пушкинского Дома Бориса Модзалевского, чему свидетельством его лестный отзыв: «Знаний у него бездна, знает Пушкина как никто другой; деловит, предприимчив, энергичен. Он со всякою задачей справится и из самого затруднительного положения выйдет с честью».

Гофмана не назовёшь кабинетным учёным: ещё прежде, в начале века, он объездил тверские имения Вульфов, Понафидиных, Великопольских, с владельцами коих был дружен Александр Сергеевич, подолгу бывая в тех местах, где муза была неизменно благосклонна к поэту.

Модесту Гофману повезло найти в Старицком уезде немало раритетов, соединённых с именем Пушкина: его рукописи, альбомы, записные книжки друзей поэта, их портреты. Благодаря Гофману Пушкинский Дом обрёл главы «Евгения Онегина» с дарственными надписями Евпраксии Вульф, милой Зизи, и её матушке Прасковье Осиповой, дневники Алексея Вульфа, переписку родственных семейств Вульфов и баронов Вревских.

В Малинниках Гофманом найдены три письма поэта, обращённые к соседке Прасковье Александровне Осиповой, где читались и такие строки: «Примите, сударыня, уверения в совершенном моём уважении и преданности. Поручаю себя памяти всего любезного семейства вашего».

Ранее молодому учёному посчастливилось сделать не менее редкостные находки в псковских имениях приятелей поэта. Все эти бесценные реликвии, без сомнения, бесследно исчезли бы в революционных вихрях и пожарищах, как и сами старинные родовые усадьбы. Кто тогда бы смог разыскать давние письма, альбомы и миниатюры в комодах и сундуках разорённых дворянских гнёзд?!

И вот в 1922 году Модест Людвигович Гофман, сотрудник Пушкинского Дома, был командирован в Париж как знаток наследия поэта. Но более в советскую Россию он не вернулся.

Видимо, уже при первой встрече Александр Фёдорович Онегин предъявил гостю письмо из Константинополя. Елена Александровна обращалась в нём к парижскому коллекционеру с тем же предложением, что прежде к Скобелеву. Да, она была бы и рада, подчёркивает внучка поэта в письме к Онегину, передать безвозмездно все эти семейные сокровища России, но сделать желаемого не может, так как они с супругом «остались совершенно без средств».

Самая великая интрига в её посланиях – упоминание о неизданном дневнике Пушкина и других неведомых рукописях, что чудом удалось ей вывезти с собой! В конце письма следует заверение, что она свято исполнит волю отца генерала Александра Пушкина, запретившего печатать дневник до истечения ста лет со дня смерти поэта. И тот запрет – не прихоть и не блажь, ведь живы близкие родственники тех, имена коих упоминает на страницах своего дневника Пушкин, и не всегда лицеприятно.

Да, Елену Александровну не упрекнёшь в сдержанности, ведь она свято соблюдала семейные наказы и традиции.

Стоит вспомнить, что гораздо ранее, в 1858-м, её дядюшка Григорий Александрович Пушкин в письме к министру народного просвещения негодовал, что в московском журнале «Библиографические записки» напечатаны письма покойного отца к младшему брату Льву. По его словам, они «написанные в ранней молодости и имеющие характер совершенно домашний и семейный, и что произвольное издание их в свет есть нарушение всякого приличия». И просил распорядиться (что следует из ответного послания чиновника высокого ранга), «чтобы Цензура, как в С.-Петербурге, так и в других городах России, не одобряла к печати записок, писем и других литературных и семейных бумаг отца его без ведома и согласия семейства умершего поэта».

Тех же нравственных правил придерживался и старший сын поэта Александр. Так что братья Пушкины всегда были на страже чести их великого отца. Недаром же Иван Тургенев жаловался, что сыновья поэта хотят приехать в Париж и «поколотить» его за издание писем Пушкина к жене! Искренне не понимая, в чём же, собственно, его вина? Ведь разрешение на то дала их младшая сестра.

Многие осудили Сергея Соболевского, предавшего письма Пушкина печати, не посоветовавшись прежде с вдовой и детьми поэта. В 1858 году князь Пётр Вяземский с горечью сетовал: «…Пушкин ещё слишком нам современен, чтобы выносить сор из его избы… Мало ли что брат мог наговорить наедине с братом, но из этого не следует, что он тоже сказал на площади. Жена его, дочери, сыновья его ещё живы: к чему раздевать его при них наголо?» Суждение меткое.

Потому-то Александр Александрович Пушкин и противился публикации отцовского дневника, тщательно оберегая его от чужих любопытных глаз. Не особо внимая даже просьбе великого князя Константина Константиновича, августейшего поклонника поэта, просившего предоставить ему для прочтения заветный дневник.

Долгие годы Александр Александрович ревниво хранил дневник отца в своём кабинете, под замком, лишь изредка показывая родным и близким друзьям. После смерти старого генерала, в самый день объявления Первой мировой, реликвия досталась его сыну Александру Александровичу-младшему. Через два года не стало и его, и дневник перешёл в руки Марии Гартунг. Мария Александровна перед кончиной – шёл страшный девятнадцатый год – передала его племяннице Анне Пушкиной, а та в свою очередь на сохранение – Юлии Пушкиной, жене любимого брата Григория.

Юлия Николаевна оказала пушкинистам огромную услугу, приняв единственно верное тогда решение (её супруг Григорий Пушкин, бывший царский полковник, мобилизованный на Гражданскую и ставший красным командиром, сражался на деникинском фронте) – доставить дневник поэта в столицу. Летом того же 1919-го она совершила весьма рискованное по тем временам путешествие: из Лопасни в Москву. Приложив к животу толстенную книгу, зашитую в холст и спрятав её под платьем, она лихо, по примеру баб-«мешочниц», вскарабкалась на крышу «товарняка». «Барыня, беременная, а туда же лезешь!» – шикали на неё со всех сторон. Пушкинский дневник Юлия Николаевна благополучно довезла до Москвы и передала с рук на руки хранителю Рукописного отдела Румянцевского музея Георгиевскому. А на вырученные «керенки» куплены для голодных ребятишек крупа и картошка: ей приходилось вновь одной заботиться о пятерых сыновьях.

И если дневник № 2 столь приключенческим образом стал достоянием публики, то, возможно, другой неведомый дневник отца Александру Александровичу удалось всё же скрыть. И только после смерти старого генерала владелицей дневника оказалась его младшая дочь, вступившая со всеми братьями и сёстрами в равные права наследования. Поразительно, но протокол заседания Московского окружного суда (июль 1915 года), в коем шла речь о разделе имущества умершего генерала от кавалерии Александра Пушкина между его наследниками, уцелел и хранится ныне в столичном архиве.

Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы, ведь в последние годы жизни старого генерала лишь Елена, младшая дочь, была рядом с отцом, и семейные реликвии, не признанные судом ценным имуществом покойного, достались именно ей. Позднее она признавалась, что прежде, в отцовском доме, держала в руках заветный дневник деда, заключённый в потёртый сафьяновый переплёт, листала его страницы, но так и не смогла прочитать текст из-за неразборчивости почерка. И вновь возникает вопрос: о каком дневнике вспоминала внучка поэта – об известном или неведомом?!

Поистине бесценным видится ныне интервью Александра Александровича-младшего, напечатанное в популярной тогда газете «Утро России» 29 января 1912-го: «Вчера внук покойного поэта А.С. Пушкина, состоящий гласным губернского земского собрания, Бронницкий предводитель дворянства А.А. Пушкин заявил сотруднику нашей газеты, что у его отца, почётного опекуна А.А. Пушкина, имеется нигде ещё не опубликованный дневник поэта. Кроме того, внуком поэта найден в старинном портфеле пакет с собственноручными записями поэта русских поговорок и пословиц».

Значит, и Александр Александрович-младший, единокровный брат Елены, держал в руках, перелистывал (а быть может, и читал?) таинственный дневник своего деда. Сколь важное и… забытое ныне свидетельство!

Не забудем, Гофман был командирован в Париж, дабы содействовать возвращению в советскую Россию пушкинской коллекции Онегина. Ведь ранее, в царствование Николая II, согласована была с собирателем договорённость о передаче им всех раритетов в имперский Петербург.

Тому предшествовало немало усилий, и не только материального характера. Граф Сергей Дмитриевич Шереметев передал необычный разговор, что вёлся в дворцовом кабинете императора в декабре 1907-го: «Начал (Государь) рассказывать обстоятельно и пространно, начав с вопроса: «Не знаете ли Вы проживающего в Париже Онегина?» Я ответил, что слыхал о нём, но лично не знаю. Тогда он стал рассказывать, как будучи в Париже Коковцов узнал о коллекциях пушкинских, собранных Онегиным, и начал с ним переговоры, известив Государя, которые закончились завещанием Онегина весь свой архив передать в будущий музей имени А.С. Пушкина в Петербург».

Александр Александрович-младший Пушкин (слева), видевший неизвестный дневник своего деда. Бронницы. 1914 г.

Из архива Татьяны Гончаровой-Новицкой.

Публикуется впервые

В те годы граф Владимир Николаевич Коковцов – министр финансов России. Именно он, выпускник Императорского Александровского лицея, понимая особую ценность парижской коллекции, рекомендовал Николаю II приобрести её. Позже, в эмиграции, граф Коковцов вспоминал: «Всё дело перехода Музея в руки Академии наук и охраны его от случайностей и забвения принадлежит исключительно Государю. Нужно было быть докладчиком его по этому делу, чтобы видеть с какой любовью ко всему, что было связано с именем Пушкина и его современников, и с каким неподдельным удовольствием сказал он мне по поводу утверждённого им соглашения Академии наук с А.Ф. Онегиным: «Хорошее русское дело мы сделали с Вами».

Увы, почти забытая пушкинистами деятельная любовь царя-страстотерпца к русскому гению…

Итак, в начале 1923 года Елена Александровна отправляет письмо Александру Фёдоровичу Онегину с предложением приобрести фамильные реликвии. В том же послании она упоминает и о величайшей редкости, что хранится у неё, – неведомом дневнике поэта. Не случайно парижский коллекционер поручает гостю из России привезти ему тот загадочный пушкинский дневник. И вот, сознавая всю значительность миссии, Модест Гофман немедленно отправляется в путь, в Константинополь. Не забудем, ведь Гофман покидая Париж, заручился поддержкой и советского полпреда Скобелева.

Важно, Скобелев не проявил безразличия, что ясно из его письма Модесту Гофману, заброшенному в Париж волею счастливых для него обстоятельств. Вот если бы сам Скобелев (без посредника!) смог, бросив всё, помчаться в Константинополь! Но, увы, для чиновника столь высокого ранга – в Париже его цепко держали государственные дела – то было делом несбыточным.

Передавая Гофману заманчивое предложение Елены Александровны, Скобелев оставляет ему пространную записку: «Меня, конечно, это очень заинтересовало, и я вступил с нею в переписку (она дала адрес… на английской почте в Константинополе). В ответ на моё письмо я получил от неё громадное письмо, которое меня не просто заинтересовало, а глубоко взволновало: уезжая в Южную Африку, она хотела продать в надёжные руки очень дёшево, фантастически дёшево, следующие реликвии Пушкина…»

И далее он перечисляет раритеты, даёт им личностную оценку: «1. Веер золотой черепахи стиля Louis XIV, премированный на парижской выставке, подаренный Пушкиным его жене. 2. Акварельный портрет Наталии Николаевы Пушкиной работы Брюллова. Этот портрет, изумительно красив, так красив, что от него невозможно оторваться, и когда смотришь на этот портрет, неизменно лучший, чем общеизвестный портрет Брюллова, понимаешь, почему Н.Н. Гончарова-Пушкина считалась такой несравненной красавицей с громадным шармом – шарма в ней было, может быть, даже больше, чем красоты, «романтической красоты». <…> 4. Личная гербовая печатка Пушкина со слоновой ручкой. За всё это внучка Пушкина спрашивала какие-то пустяки, что-то вроде пятидесяти тысяч бумажных французских франков… Но гораздо более на меня произвёл конец письма, в котором Е.А. Пушкина писала, «что касается до имеющегося неизданного дневника (1100 страниц) и других рукописей деда, то я не имею права продавать их, так как согласно воле моего покойного отца, дневник деда не может быть напечатан раньше, чем через сто лет после его смерти».

В Константинополе Гофмана встречает супруг Елены Александровны Николай фон Розенмайер, высокий худощавый господин, и галантно сопровождает гостя до снимаемой им квартиры.

Модест Людвигович поражён теснотой и бедностью жилища, сплошь завешанного сохнущими пеленками – в доме младенец. Удивляет его и то, что при столь стеснённых обстоятельствах супруги умудряются держать в крохотной квартирке ещё и огромного пса.

Модест Людвигович, стремясь произвести на хозяйку дома благоприятное впечатление, преподносит ей несколько своих книг, одну – с дарственной надписью: «Глубокоуважаемой внучке Пушкина Елене Александровне Пушкиной-Розенмайер от преданного автора».

Конечно, речь вскоре заходит о цели визита гостя из Парижа – покупке неизвестного дневника поэта. Но господин Розенмайер тотчас охладил пыл пушкиниста: обсуждать можно лишь продажу некоторых семейных реликвий, пояснил он, но отнюдь не пушкинского дневника.

Безусловно, Гофман переусердствовал в своём намерении заполучить заветный дневник, решив «перехватить» его и стать если не владельцем рукописи, то её «первооткрывателем». В любом случае он не избежал искушения «отставить» в сторону известного парижского собирателя и сделал то довольно нетактично, даже грубо.

Вывод сей легко напрашивается из впечатлений самой Елены Александровны, женщины прозорливой и явно обиженной поведением парижского визитёра.

Отголоски той давней беседы с русским гостем в письме Елены Александровны в Париж Онегину: «В Вашей книге «Неизданный Пушкин» г. Гофман сделал надпись: «Внучке Пушкина с глубоким уважением…» и вместе с тем взял на себя смелость сознаться, что письмо, которое он должен был мне отправить по Вашему поручению, перед своим отъездом из Парижа, он, г. Гофман, не отправил, сказав мне, что Вы одной ногой стоите в гробу и что с Вами считаться не приходится. О каком доверии может быть речь?! Я очень сожалею, что для ведения переговоров о передаче пушкинских реликвий, будущего достояния России, Вы остановили свой выбор на г. Гофмане (если дело было действительно так), который письменной доверенности Вашей или даже письма не предоставил. Поэтому к предложению г. Гофмана о продаже рукописи сей в собственность за 10 тысяч франков или о передаче на хранение я отнеслась так же, как отношусь к многочисленным предложениям иностранцев».

Всё-таки, думается, в Константинополе визитёру из Парижа был предъявлен дневник и другие рукописи поэта. Иначе вряд ли столь серьёзный пушкинист стал бы утверждать, что у госпожи фон Розенмайер хранится «самое большое в мире» собрание рукописей Пушкина и что реликвии, вывезенные ею из России, «ценнее Онегинского музея плюс весь Пушкинский Дом»!

Нет, Елена Александровна не может довериться человеку, столь дурно отозвавшемуся о благородном собирателе. Дневник, запечатлевший потаённые мысли поэта, – ключ ко многим тайнам, ведь это живой голос Пушкина!

То, что неизвестный пушкинский дневник был, сомнений нет. Следуя простой логике, коль известен дневник, на котором при посмертном обыске кабинета поэта на Мойке чья-то рука проставила номер два, значит, был и дневник под номером первым, и, быть может, третьим. Вопрос, что и по сей день не даёт покоя пушкинистам: имелся ли пушкинский дневник у самой Елены Александровны?

Зачем же решилась она сообщать о том столь известным в русском мире особам – Онегину, Гофману, Лифарю? Повысить интерес к собственной персоне? Но к чему? Она и так в глазах русских эмигрантов окружена магическим ореолом пушкинского имени. Ей, бедной беженке, потерявшей в одночасье всё, осталось лишь единственное богатство – семейные реликвии, вещественные доказательства бытия русского гения. Для турок они ровным счётом ничего не значили, как и само имя Пушкина, но вот для избранных русских, волею рока заброшенных в чужие края, рукописи поэта, любые мелочи, к которым прикасалась его рука, таили величайшую ценность.

Тем не менее Онегину через его посланника была передана фотокопия акварельного портрета Наталии Пушкиной. Правда, Елена Александровна ошибочно считала, что бабушку во всей её былой красе и в роскошном наряде: с чёрной бархатной шляпкой на голове, со спадающим, будто струящимся по каштановым локонам пышным страусовым пером, в тёмно-серой накидке, подбитой царственным горностаем и сброшенной с точённых будто из белоснежного мрамора плеч, – запечатлел великий Карл Брюллов.

В Петербурге, в фондах мемориальной квартиры поэта на Мойке, мне довелось видеть фотографию-открытку самой акварели, адресованную в Париж в марте 1923-го: «Глубокоуважаемому дорогому Александру Фёдоровичу Онегину». С пояснением «Уменьшенная копия с портрета бабушки работы Брюллова» и скромной, но такой значимой подписью: «От внучки». Этот же портрет, уже гравированный, был представлен ранее на страницах русского журнала в юбилейном, 1899 году, с пояснением, что оригинал (в действительности авторская копия портретиста Гау) хранится у Александра Александровича Пушкина, сына поэта.

В письме Елены Александровны – просьба к Онегину: одолжить ей двадцать тысяч франков, дабы избавить её и семью «от необходимости голодать или передать русские ценности иностранному музею».

Вот что удивительно, просьба была не первой, и коллекционер собирался перевести своей корреспондентке десять тысяч франков, но, получив от неё коротенькую депешу из двух слов: «Не присылайте», отказался от благого намерения.

Этот факт не вписывается в логику тех, кто безоговорочно причисляет внучку поэта к разряду авантюристок. Могла ли не принять столь спасительные для неё франки любительница лёгкой наживы?!

Елена Александровна торопит своих корреспондентов с решением, ведь ей предстоит, и очень скоро, дальний переезд – на южную оконечность Чёрного континента.

Константинополь стал лишь вехой в судьбе внучки поэта. Положение семейства, особенно с рождением дочери, становилось всё более шатким и трудным. И тогда у Елены Александровны возник план перебраться всем семейством в Южную Африку. Надо отдать должное её предприимчивости и умению налаживать родственные связи. Она вступила в переписку с леди Зией, своей двоюродной племянницей (вот тут и пригодилось прекрасное знание английского!), владелицей замка Лутон Ху в Англии.

В письмах в Париж Елена Александровна сообщает: она мыслит вскоре покинуть Турцию и перебраться в Южную Африку в имение английских родственников, где мужу по их же протекции предложена хорошая должность. Почему и желает перед отъездом, чтобы фамильные ценности попали в добрые и надёжные руки.

Отчего Еленой Александровной был сделан столь экзотический выбор? На юг Африканского континента – поистине к мысу Доброй Надежды?! (Любопытный штрих: на страницах «Капитанской дочки» есть о нём упоминание, – недоросль Петруша Гринёв приделывает хвост к воздушному змею, сотворённому из географической карты, именно к мысу Доброй Надежды!) Но что подвигло Елену Александровну отправиться в столь нелёгкий и опасный путь к берегам Атлантического океана, да ещё с крошечной дочкой на руках?

…Небольшой экскурс в историю, берущую своё начало с 1860-х, когда в Южной Африке вдруг засверкали магическим блеском найденные на берегу реки Оранжевой алмазы. Среди алмазной россыпи особо ярко блистали необычайно крупные камни, «наречёнными» романтическими именами: «Звезда Южной Африки», «Эврика». Возможно, те легендарные самоцветы и дали старт настоящей «алмазной лихорадке»!

Одним из тех, кто рискнул из Туманного Альбиона пуститься к берегам далёкой Оранжевой реки, был сэр Джулиус Уэрнер. Не только африканские алмазы заиграли для него волшебными искрами, но и блеск золотых слитков буквально ослепил удачливого предпринимателя. Джулиус Уэрнер быстро разбогател, став владельцем алмазных копей в Капской колонии да вдобавок и золотых приисков.

В том, недоброй памяти семнадцатом, когда Елена и Мария Александровна Пушкины бежали из революционной Москвы, в Лондоне сын алмазного магната баронет Харольд Огастус Уэрнер стоял перед церковным алтарём с очаровательной невестой – графиней Зией де Торби. После свадьбы король Великобритании Георг V «преподнёс» новобрачной своеобразный сюрприз – по указу Его Королевского Величества леди Зия приравнивалась в гражданских правах к дочерям английских пэров. О, то был поистине королевский подарок!

Зия, как её называли в семейном кругу, стала первенцем в семье великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби, внучки поэта. Ей нравилось, когда на русский манер её величали Анастасией Михайловной, и весьма гордилась своими великими прадедами: Александром Пушкиным и императором Николаем I.

Леди Зия большую часть своей жизни прожила в Лутон Ху: в замке её стараниями был создан единственный в своем роде музей русской культуры в Англии. Супруг леди Зии баронет Харолд Уэрнер наследовал от отца знаменитое поместье Лутон Ху в графстве Бэдфордшир, известное еще с XIII столетия. Но исторической славе замок обязан тем, что в XVI веке в нём жила мать королевы Елизаветы I Анна Болейн, вторая жена короля Генриха VIII, обвинённая в супружеской неверности и казнённая в Тауэре.

Многие годы Лутон Ху считался вторым по значимости частным музеем в Англии. (Ныне, к сожалению, он не принадлежит потомкам поэта.) Начало богатейшим собраниям замка – коллекциям старинного немецкого серебра, итальянской майолики, лиможским эмалям, бронзы эпохи Ренессанса, шедевров мировой живописи – было положено свёкром леди Зии Джулиусом Уэрнером. Хранилище дворца пополнилось и уникальной коллекцией украшений придворного ювелира Фаберже из России, приданым Анастасии Михайловны. В числе фамильных раритетов и драгоценная шкатулка, заказанная к трёхсотлетию Дома Романовых, с портретами-миниатюрами царской четы: Николая II и Александры Фёдоровны. Супруги Уэрнер приняли на хранение в дворцовый музей и завещанный им архив англичанина Гиббса, воспитателя цесаревича Алексея, принявшего мученическую смерть в Екатеринбурге, в подвале Ипатьевского дома. Вместе с августейшей семьёй…

Леди Зия, английская правнучка Пушкина.

Благодаря ей Елена Александровна и её семья оказались в Южной Африке

При Анастасии Михайловне появилась в замке и его святая святых – Пушкинская комната, вместившая в себя реликвии, связанные с именем поэта, и портретную галерею потомков Александра Сергеевича. В числе раритетов список пушкинской оды «Вольность», золотые медали, отлитые в честь юбилеев поэта в 1899-м и в 1937-м. Нашлось в ней место и необычному экспонату – полуметровой копии Медного всадника (из чистого серебра!), отлитой в Англии в середине XIX века.

Вся эта богатейшая коллекция полнилась и стараниями супруга леди Зии баронета Харольда Уэрнера, владевшего алмазными африканскими копями. По протекции баронета господину фон Розенмайеру, как дальнему родственнику, и предоставлена была должность управляющего имением в Мейзенбурге, близ Кейптауна.

И вот весной 1923-го супруги с дочкой Светланой сошли с корабельного трапа, впервые ступив на берег Атлантического океана.

Мир опустел… Теперь куда жеМеня б ты вынес, океан?

Итак, каким же предстал взору Елены Александровны неведомый африканский город Кейптаун?

Некогда посетивший Кейптаун писатель Иван Гончаров оставил его живописный облик: «Кейптаунская пристань, всегда кипящая народом и суетой… Тут толпится множество матросов разных наций, шкиперов и просто городских зевак… Весёлый, живой город…» Кейптаун напоминал писателю английский городок: «Те же узенькие, высокие английские дома, крытые аспидом и черепицей, в два, редкие в три этажа. Внизу – магазины».

Верно, таким увидела шумный и колоритный портовый город внучка поэта, первой из потомков Пушкина ступившая на землю нечуждого для неё Чёрного континента.

Под небом Африки моей…

Правда, русские бывали в этих местах и прежде, но после октябрьских потрясений в России в Южной Африке, и в особенности – Йоханнесбурге, сложилась настоящая русская колония: среди поселенцев числились известные учёные, артисты, художники. Пользовалась всеобщей любовью среди колонистов балерина Нина Рунич, в девичестве Павлищева, правнучка сестры Пушкина Ольги Сергеевны. Мужем танцовщицы был прославленный в те годы артист русского кинематографа Осип Рунич, а сама она снискала славу основательницы первой в Южной Африке школы русского балета. Правда, встречи родственниц не случилось: Нина Рунич оказалась на Чёрном континенте позднее, в тридцатых, когда Елена Александровна его уже покинула.

Поддерживали ли дружеские связи с соотечественниками супруги Розенмайер? Неизвестно. Да и пробыли они в Южной Африке недолго. Вероятно, в конце того же года супружеская чета вновь совершила долгое путешествие, на сей раз во Францию.

Как ни странно, но, вернувшись в Европу, Елена Розенмайер более не упоминала о фамильной ценности – хранившемся у неё дневнике поэта. Только ли совпадение? Или таинственный пушкинский дневник остался в Кейптауне?! Быть может, в Йоханнесбурге? Продан ли, утерян ли…

Обстоятельства, неведомые нам, вынудили супругов покинуть Африку. Смею предположить, что причиной столь скорого переезда стала прогрессирующая болезнь Николая Алексеевича: ему требовалось серьёзное лечение (старая рана на голове, полученная в боях за Крым, напоминала о себе болью и ужасными галлюцинациями), а жаркий климат усугублял страдания.

Итак, внучка поэта решительно перелистнула «африканскую страницу» своей биографии.

Всё семейство обосновалось в Париже, как казалось, прочно и надолго. Но его главе Николаю фон Розенмайеру год от года становилось всё хуже, и в 1933-м бывший ротмистр после долгого и безуспешного лечения умер в лечебнице для душевнобольных, что в пригороде Парижа. Елена Александровна в одночасье осталась вдовой с дочкой-подростком на руках.

Иван Бунин:

«Потом, как многие, где только не скиталась я с ней! Болгария, Сербия, Чехия, Бельгия, Париж, Ницца…»

На второй год вдовства внучку поэта посетил писатель-эмигрант Иван Лукаш. Автор исторических романов о Древней Руси (к слову, потомок донских казаков: его отец Созонт Лукаш изображён на знаменитом репинском полотне «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» в образе колоритного казака с перевязанной головой), он сотрудничал с эмигрантскими журналами «Иллюстрированная Россия» и «Возрождение».

Вид Кейптауна, где довелось побывать внучке Пушкина. Старинная гравюра

Парижская квартира вдовы Розенмайер поразила писателя своей более чем скромной обстановкой, теснотой и убогостью. Но зато Иван Лукаш оставил живую картинку «сладкой» парижской жизни Елены Александровны, да и несколькими яркими строчками запечатлел портрет её дочери Светланы: «Триумфальная арка в сиреневых дымах как бы парит вдалеке. У этого невысокого старинного дома приятный дворовый подъезд с матовыми стеклами. Я спрашиваю консьержку о госпоже фон Розенмайер. «Да вот её дочь». Девочка лет одиннадцати, светловолосая, с синими смелыми глазами вошла в подъезд. «Вы к маме? Я вас провожу». Старая деревянная лестница винтом. Потёртый коврик… И вот мы на самом верху, в мансарде. Тёмная и очень тесная прихожая, как корабельная каюта, потолок сводом. За прихожей – маленькая келья с верхним окном. <…> В этой парижской мансарде меня встретила внучка Пушкина Елена Александровна… Её дочь Светлана забралась на кушетку и слушает нас во все уши, и смотрит во все глаза. Не так давно эта смелая девочка одна путешествовала к знакомым в Германию с документами на руках. <…> В моём путешествии к живым потомкам Пушкина есть странное и грустное утешение: может быть, оно в том, что и потомки поэта с нами в изгнании».

Иван Созонтович не преминул задать хозяйке вопрос о загадочном дневнике. Елена Александровна подробно поведала о нём: «С особым волнением и горечью я вспоминаю дневник деда. Этот дневник, хранившийся у отца, никогда не был опубликован. Перед войной Академия наук, занятая изданием Пушкина, просила у отца разрешение о выдаче дневника для опубликования. Отец отклонил тогда предложение: «Его ещё рано опубликовывать. И рано потому, что ещё живы дети тех, кого описывает дневник». <…> Я так и не читала его. Началась война, революция, события увели далеко из отеческого дома. <…> Дневник не был исписан до конца, и там было несколько пустых, слегка пожелтевших страниц…»

Наконец, спросив, где же ныне сам дневник, Иван Лукаш получил краткий и горький ответ: «Дневник пропал». Где и когда случилось то, Елена Александровна не уточнила, что позволило её собеседнику вынести горький вердикт: «Дневник Пушкина исчез бесследно, и внучка поэта совершенно не знает, где он теперь находится».

К парижскому периоду восходит тесное общение Елены Александровны с Сержем Лифарём, уникальнейшим человеком, танцовщиком, балетмейстером и настоящим полпредом русской культуры во Франции. По его просьбе внучка поэта вошла в Центральный Пушкинский комитет в Париже, занятый подготовкой юбилейной выставки.

На самой же исторической выставке «Пушкин и его эпоха», открывшейся в начале 1937-го, года печального юбилея, и ставшей ярчайшим событием культурной жизни русского зарубежья, Елена Александровна быть не смогла. Некоторые из принадлежавших ей прежде реликвий, приобретённые Лифарём, предстали на выставке ценнейшими экспонатами.

Александр Николаевич Пушкин, правнук поэта (в центре), Серж Лифарь (справа) с балеринами Гранд-Опера. Париж. 1937 г.

И вот что сам знаменитый танцовщик и не менее известный коллекционер вспоминал годы спустя: «В 1935 году я был поглощён организацией Пушкинской выставки, которая должна была состояться в Париже в столетнюю годовщину смерти поэта, и собирал повсюду экспонаты… Незадолго до этого я виделся с Е.А. Пушкиной-Розенмайер в Ницце, куда она приехала по возвращении из Африки. У неё оказалось несколько реликвий деда, в том числе его печатка, гусиное перо и ещё что-то. Всё это я у неё купил».

Следовательно, супруги Розенмайер, отплыв в Европу из Кейптауна, высадились во французском Марселе, оттуда добрались до Ниццы и через какое-то время вновь очутились в Париже.

Серж Лифарь страстно желал приобрести заветный пушкинский дневник, не жалея ни денег, ни времени на его поиски. Да и точка отсчёта, когда содержимое дневника могло быть предано гласности, неумолимо близилась, проступали абрисы того заветного года.

В статье «Ещё о смерти Пушкина» её автор Модест Гофман заверял читателей: «В 1937 году будет опубликован не изданный ещё большой дневник Пушкина (в 1100 страниц). Несомненно, что он прольёт свет на историю дуэли и драму жизни Пушкина, подготовившую эту дуэль; сколько мы знаем, однако, этот дневник ещё больше реабилитирует честь его жены, чем все те материалы, которые до сих пор были в распоряжении пушкинистов».

Удивительно: скептически настроенные государственные умы в советской России вдруг «одумались», резко включившись в поиск зарубежной Пушкинианы. Магическим для чиновников стало имя эмигрантки Елены фон Розенмайер: для будущей сенсации требовалось согласие владелицы дневника поэта. Последовали поручения Совета Народных Комиссаров своим представителям за рубежом отследить судьбу архивов, находящихся в ведении потомков Пушкина, и прежде всего его внучки Елены. Денег для приобретения раритетов не жалеть!

Но вот на след «неуловимой» Елены напасть не удавалось. Хотя Гофман извещал, что в июле 1929-го внучка поэта находилась в Париже: «Недавно Дягилев вёл с ней переговоры о приобретении пушкинской печати…» Но вот куда более важные строки его письма для продолжения поиска: «Дневник существует действительно, но заключает в себе не 1100 страниц, а около 150 страниц и находится в месте более близком к Ленинграду, чем к Парижу».

Упоминание о Северной столице не случайно, ведь одно время Елена Александровна утверждала, что дневник по её просьбе укрыт в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки), где и находится в надёжных руках. Но и в Гельсингфорсе его не удалось отыскать.

Считается, что «Дело о розыске и покупке рукописей Пушкина за границей» прекратили в 1930 году. Однако найденное в архиве письмо Владимира Бонч-Бруевича (замечу, известного партийного деятеля, ближайшего помощника и секретаря Ленина, а позднее – первого директора Государственного литературного музея в Москве) к Елене фон Розенмайер доказывает, что надежда найти пушкинский дневник не оставляла советских деятелей и позже. После лирических изъяснений в любви к Пушкину он прямо приступает к делу: «Прошу Вас быть совершенно откровенной и написать совершенно просто: желаете ли Вы в настоящее время передать эти рукописи… если Вы пожелаете передать эти рукописи, то будьте добры точно определить ту сумму денег в долларах, которую Вы хотите за них получить и которая будет Вам выплачена совершенно немедленно, по Вашему согласию, при передаче рукописей». Письмо датировано маем 1932 года.

Увы, позднее прозрение… Неизвестно, получила ли то послание Елена Александровна, а если да, то каков был её ответ? Во всяком случае, к тому времени дневником она не владела.

В начале 1937-го Елена Александровна покинула Францию: в те дни она пребывала в Англии, что известно из её же письма, адресованного в Париж в феврале того года: «Глубокоуважаемый господин редактор! Получила сочинение дедушки Александра Сергеевича и юбилейный номер «Иллюстрированной России», за которые приношу Вам сердечное спасибо! Так было приятно увидеть все фотографии моего племянника Григория, который сейчас на военной службе в России, я видела его в последний раз перед отъездом на юг из Москвы, когда ему было три года. В 1917 году. И я не имела ни малейшего понятия, на что он стал похож, так как писать туда я не смею. Теперь, благодаря Вам, я имею возможность в далёкой Англии провести много приятных часов, читая и перечитывая стихи и прозу дедушки… Если могу быть Вам чем-нибудь полезной здесь, в Англии, пожалуйста, дайте мне знать».

Думается, перед отъездом из России Елена Александровна приезжала в подмосковную Лопасню проститься с тётушками Гончаровыми и с семейством брата Григория Пушкина. И, верно, там, в старинной усадьбе, она впервые встретила племянника Григория (в декабре того тревожного года ему должно было сравняться четыре), и симпатичный малыш не мог не запомниться ей.

А спустя ровно двадцать лет, в 1937-м, она вдруг увидела фотографию уже возмужавшего племянника, воина. В непривычной для неё будёновке, да ещё с… красной звездой. И это-то – потомок древних боярских и дворянских родов! Как разительно переменилась вся жизнь!

Жила ли Елена Александровна тогда у богатых английских родственников в замке Лутон Ху, или врождённая гордость не позволила ей воспользоваться их гостеприимством? Неведомо. Но владелицу замка, леди Зию, внучка поэта по праву родства именовала кузиной.

Да, ей довелось увидеть Лондон, о котором давным-давно грезил её великий дед. «Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния?» – вопрошал поэт счастливца-друга из своего сельца Михайловское.

Сколь много упоминаний о Лондоне на страницах пушкинских рукописей!

Это ещё одна европейская столица, куда уносился в мечтах «невыездной» Пушкин! Не случайно его герой Евгений Онегин, только-только увидевший свет, почти англичанин, «как dandy лондонской одет». Он во всём изысканен и следует незыблемым постулатам дендизма. Да и сам Александр Сергеевич не отвергал для себя безупречную английскую моду!

…В феврале 1937-го британская столица чествовала память Пушкина: в юбилейных празднествах деятельное участие приняли правнучки поэта, сёстры леди Зия Уэрнер и маркиза Нада Милфорд-Хейвен. Думается, и Елена Александровна, как самая близкая по родству к поэту в Великобритании, непременно была на тех торжествах.

А в столице Франции дни памяти Пушкина прошли с небывалым размахом. И как созвучен настроению, царившему тогда среди русских эмигрантов, возглас одного из них: «И только теперь, в далёкой разлуке, до конца стало понятным то чувство невозвратной потери, которое возникает при словах: Россия, Пушкин!»

Отозвался на печально-трагический юбилей Иван Бунин: «Страшные дни, страшная годовщина – одно из самых скорбных событий во всей истории России, той России, что дала Его».

Но чувства, владевшие тогда всеми русскими, точно и образно, как некую математическую аксиому, вывел поэт и религиозный мыслитель Дмитрий Мережковский: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И еще больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она. И сколько бы не уверяли, что её уже нет, потому что самое имя Россия стёрто с лица земли, нам стоит только вспомнить Пушкина, чтобы убедиться, что Россия была, есть и будет».

Так что парижская выставка, посвящённая столетию гибели поэта, обрела величайший духовный смысл для русских изгнанников. И, как ни странно, дарила надежду вновь обрести потерянную ими родину.

Как самых желанных и почётных гостей Серж Лифарь встречал из Брюсселя Николая Пушкина, брата Елены, и её родного племянника Александра. Среди множества памятных фотографий, сделанных в те дни, одна весьма необычна: на ней – Серж Лифарь с правнуком поэта и его тёзкой Александром Пушкиным в окружении «муз» – балерин Гранд-Опера; в центре живописной группы – беломраморный бюст самого поэта.

В конце тридцатых Елена Александровна вместе с дочерью перебралась из Парижа на Лазурный Берег, в Ниццу. Светлана подросла, превратилась в хорошенькую барышню и покинула мать: устроилась работать в парижскую кондитерскую.

Иван Бунин:

«Девочка давно выросла, осталась в Париже, стала совсем француженкой, очень миленькой и совершенно равнодушной ко мне, служила в шоколадном магазине возле Мадлэн, холёными ручками с серебряными ноготками завёртывала коробки в атласную бумагу и завязывала их золотыми шнурочками; а я жила и всё ещё живу в Ницце чем Бог пошлет…»

Верно, Светлана навсегда перечеркнула русское прошлое своей семьи, решив для себя стать «настоящей француженкой».

Отношения с дочерью явно не сложились: равнодушие – вот верное слово, что объясняет томительный домашний разлад. Елена Александровна, как мать, верно, осуждала легкомысленность своей Светланы. И прежде всего быстротечный роман дочери, следствием коего стало рождение младенца Александра.

Семнадцатилетняя барышня явно была не готова к материнству и, отдав маленького сына в один из детских приютов под Парижем, умчалась в безвестную даль на поиски счастья. Буквально упорхнула из жизни несчастной матери, из жизни осиротевшего сына: более никто и ничего о ней слышал.

Ранее, в 1937-м, Светлана Александровна не без гордости могла созерцать фотоснимок дочери в юбилейном номере «Иллюстрированной России». На странице с надписью «Дети и внуки поэта» красовались фотографии её отца, генерала Пушкина, в полный рост, в парадном мундире, с именной саблей на боку, дядюшки Григория Пушкина, бывшего свидетелем на венчании её родителей в Лопасне, племянника Григория, красноармейца в островерхой будёновке, и дочери. Под снимком миловидной девочки-подростка, в костюме эльзаской крестьянки, с цветочным венчиком на головке, подпись: «Светлана, правнучка поэта».

Верно, это единственная известная её фотография! Достоверное свидетельство бытия неведомой правнучки поэта, покрытое такой же завесой тайны, как и неведомый дневник её прадеда. Такие вот открытия случаются, стоит лишь полистать страницы старых забытых журналов!

Ну а Елена Александровна не оставляла попыток выжить в одиночку в солнечной и безмятежной, но такой чужой и равнодушной Ницце, занимаясь мелким комиссионерством: торговлей, перепродажей старых вещей. Какое-то время ей это удавалось.

Одна из старых русских эмигранток, жительница Ниццы, вспоминала: «Такая плотная большеголовая дама лет за сорок. Ходила в коричневом картузе и немецких солдатских ботинках на толстой подошве. Бедствовала ужасно. Говорят, чуть однажды руки на себя чуть не наложила. Как-то её видели у бара, где поджидают своих клиентов продажные женщины».

Иван Бунин (в центре) с женой и друзьями на вилле в Грассе.

Конец 1930-х – начало 1940-х гг.

Не хотелось бы верить последнему замечанию, мемуары безымянной эмигрантки явно грешат некоей предвзятостью.

И вот среди похожих безрадостных дней судьба преподносит Елене Александровне одно из последних утешений – она знакомится с Иваном Буниным. Писатель живёт неподалёку от Ниццы, в Грассе, живописном городке, приютившемся в Приморских Альпах, откуда открывается чудный вид на безбрежную морскую даль.

В один из летних дней 1940-го (в Европе уже вовсю полыхает Вторая мировая!) в Ницце, безмятежной и далёкой от ужасов войны, Иван Бунин повстречал Елену Александровну и пометил в дневнике (запись от 6 июня): «…крепкая, невысокая женщина, на вид не больше 45, лицо, его костяк, овал – что-то напоминающее пушкинскую посмертную маску».

Благодаря дневнику Ивана Алексеевича легко проследить, как развивалось то знакомство. Хронология её жизни – краткие записи, обернувшиеся проникновенными строками рассказа. Жизнь изгнанницы, лишённая бытовых подробностей, тяжёлых и некрасивых, обратилась грустной поэтической сказкой: «Какая холодная осень…»

Она часто бывает в Грассе, в гостях у Буниных, на их чудесной вилле, да и писатель, приезжая в Ниццу, навещает внучку поэта и свою… родственницу. Родственные отношения меж ними – дальние, но кровные узы, связующие семьи Павловых и Буниных, – легко прослеживаются.

Мать Елены Мария Александровна, урождённая Павлова, приходилась двоюродной сестрой дворянину Павлову. А как следует из записок писателя: «…Дед Павлова по матери – моряк Иван Петрович Бунин, брат Анны Петровны Буниной, поэтессы… Дед Павлова по отцу – Николай Анатольевич Бунин». Такие вот генеалогические переплетения!

Писатель упоминает моряка Ивана Петровича Бунина (капитана 2-го ранга, известного как учредитель Кронштадтского морского собрания) и его родную сестру Анну, поэтессу.

Анна Бунина, родоначальница женской лирики, оставила свой след в русской поэзии, из-за пристрастия к античной поэзии её называли «Русской Сафо», Десятой Музой, Северной Кориной. Кстати, Александр Сергеевич несколько раз упоминал Анну Бунину: не так-то щедра поэзия тех времен была на женские имена. Правда, в ироническом контексте, уподобляя её поэту-графоману Хвостову, давней мишени многих сатирических стрел.

Пушкин, как известно, женскую поэзию не жаловал. Исключения для поэтесс крайне редки. Сам же Иван Бунин гордился родством с «Русской Сафо», неизменно припоминая отзыв Карамзина об Анне Буниной: «Ни одна женщина не писала у нас так сильно».

Но в 1940-м писателя занимала личность не славной родственницы-поэтессы, а самой Елены Александровны, внучки русского гения. «Елена Александровна фон Розен-Майер, на которую мне было даже немножко странно смотреть, – признавался писатель в одном из писем, – ибо она только по своему покойному мужу, русскому офицеру, стала фон Розен-Майер, а в девичестве была Пушкина…»

Знакомство продолжилось, и Бунин не раз с восторгом упоминал о встречах с внучкой поэта, ведь в ней «текла кровь человека для нас уже мифического, полубожественного!»

Строки из бунинского дневника, запечатлевшие встречи с Еленой Александровной, да и саму тревожную атмосферу весны и лета сорок первого:

«7. IV.41. Понедельник.

Вчера в 12 1/2 дня радио: немцы ночью вторглись в Югославию и объявили войну Греции. Начало страшных событий. Сопротивление сербов будет, думаю, чудовищное. И у них 7 границ и побережье!

12. IV.41…

Солнечное утро, но не яркое, не ясное, облака.

Австрия, Чехия, Польша, Норвегия, Дания, Голландия, Бельгия, Люксембург, Франция, теперь на очереди Сербия и Греция – если Германия победит, что с ней будет при той ненависти, которой будут одержимы к ней все эти страны?

«20. IV.41. Св. Христово Воскресение.

Христос Воскресе, помоги Господи!»

(Не ошибусь, если замечу, что в тот праздничный воскресный день Елена Александровна была на пасхальной службе в Ницце, в Свято-Николаевском храме, и на возглас настоятеля «Христос воскресе!» вместе с прихожанами, русскими эмигрантами, восклицала: «Воистину воскресе!»)

«12. VI.41. Ездил в Ниццу, завтракал с Еленой Александровной фон Розенмайер, рождённой Пушкиной – дочь А.А. Пушкина, родная внучка Александра Сергеевича».

«15. VI.41. Вчера у нас завтракала и пробыла до 7 вечера Е.А., эта внучка Пушкина.

Неделю тому назад англичане начали наступление на Сирию».

«21. VI.41. Суббота. Везде тревога: Германия хочет напасть на Россию? Финляндия эвакуирует из городов женщин и детей… Фронт против России от Мурманска до Чёрного моря? Не верю, чтобы Германия пошла на такую страшную авантюру. Хотя чёрт его знает. Для Германии или теперь или никогда – Россия бешено готовится. <…>

В городе купили швейцарские газеты: «отношения между Германией и Россией вступили в особенно острую фазу». Неужели дело идет всерьёз?»

22. VI.41. 2 часа дня. С новой страницы пишу продолжение этого дня – великое событие – Германия нынче утром объявила войну России – и финны и румыны уже «вторглись» в «пределы» её. <…> Взволнованы мы ужасно. <…> Тихий, мутный день, вся долина в беловатом лёгком тумане».

Думается, что известие о коварном нападении Германии на далёкую родину глубоко поразило и Елену Александровну, болью отозвавшись в её сердце. Благодаря записям Бунина легко восстановить тему бесед, что велись между внучкой поэта и писателем. Но встречи те становились всё реже.

«10. IV.42. Был в Ницце. Пушкина. Её нищенское существование…»

Бывшая клиника «Констанция» и поныне ютится на окраине города, в районе Святого Бартоломея, на одном из живописных холмов. Уютный двухэтажный особнячок, с синими ставнями и белоснежными стенами, утопает в зарослях бугенвиллии, густо усыпанных сочными ярко-фиолетовыми соцветиями.

Но разыскать «Констанцию» в современной Ницце оказалось делом нелёгким, никто из старожилов о такой клинике не помнил. Ведь прежняя клиника давным-давно сменила название и ныне в ней – пристанище для престарелых. Лишь одна из обитательниц дома, старая француженка, слышала, что здесь угасла жизнь внучки русского гения. Отсюда, из этих больничных стен, Елена Александровна взывала к Бунину с мольбой о помощи: «Милый Иван Алексеевич, на пасхальной неделе я чувствовала себя не очень хорошо, а во вторник 4 мая, вызванный доктор срочно вызвал в 9 часов вечера карету Скорой помощи и в 10 часов меня оперировали… Думали, что я не выживу и 48 часов, но Бог милостив: видно, час мой ещё не пришёл, я медленно поправляюсь.

Вот скоро месяц, как я лежу в клинике; недели через полторы меня выпустят на месяц, а потом мне предстоит вторая операция… Я ещё очень, очень слаба, пишу вам, а лоб у меня покрыт испариной от усилия. Обращаюсь к вам за дружеским советом и, если возможно, содействием: существует ли ещё в Париже Общество помощи учёным и писателям, которое в такую трудную для меня минуту помогло бы мне, в память дедушки Александра Сергеевича, расплатиться с доктором, с клиникой, прожить по выходе из неё, месяц в доме графини Грабовской (60 франков в день), а потом иметь возможность заплатить за вторую операцию? Все мои маленькие сбережения истрачены, но как только встану на ноги, я опять начну работать и обещаюсь выплатить мой долг Обществу по частям. Работы я не боюсь, были бы силы!»

Сколько жажды жизни в каждой строке этого последнего письма Елены фон Розенмайер и как обнажены сила, воля и твёрдость её характера!

Словно горьким эпилогом пути Елены Александровны, её странствий и надежд стали строки писателя: «Она была такая же бездомная, бедная эмигрантка, как все мы, бежавшие из России… добывала в Ницце пропитание тяжким трудом, которым и надорвала себя так, что перенесла две операции. Оплатить вторую операцию, которая свела её в могилу, у неё уже не хватало средств, – их нужно было добывать как милостыню у добрых людей. И я сделал тут всё, что мог, но это уже её не спасло. Так на моих глазах погибла родная внучка Пушкина».

Добавлю, и родная внучка Наталии Николаевны. Так уж случилось, что каждая из них – и бабушка, и внучка – свою последнюю в жизни весну провела в Ницце.

В Ницце, жемчужине Средиземноморья, Наталия Николаевна оказалась не ради удовольствия. Здоровье её было настолько расстроено, что врачи предписывали ей жить в мягком средиземноморском климате.

Одно из немногих свидетельств тех дней – записки князя Владимира Голицына: «Зиму 1861–1862 годов я с родителями проводил в Ницце, и там жила вдова Пушкина, Наталия Николаевна, урождённая Гончарова, бывшая вторым браком за генералом Ланским. Несмотря на преклонные уже года, она была ещё красавицей в полном смысле слова: роста выше среднего, стройная, с правильными чертами лица и прямым профилем, какой виден у греческих статуй, с глубоким, всегда словно задумчивым взором».

На Лазурном Берегу Наталия Николаевна проведёт свою последнюю в жизни зиму, встретит последнюю весну. С кем из русских виделась она в те далёкие годы, кто из них был душевно близок ей? Вот круг её друзей и знакомых: Лобановы, Урусовы, Абамелек, герцог Хамильтон… Их фотографии остались в старинных альбомах, сохранённых дочерью Наталии Николаевны.

Навещала вдова поэта и жившую на царской вилле больную императрицу Марию Александровну, искренне её полюбившую.

Тогда Наталия Николаевна жила в предвкушении встречи с оставшимися в России близкими. Но именно в Ницце судьба словно расщедрится и преподнесёт ей свой прощальный подарок…

Город заполонили праздничные карнавальные торжества. Префект Ниццы устроил большой костюмированный бал, пригласив на него представителей европейских аристократических семейств, в то время отдыхавших на курорте. И появление на балу Наталии Николаевны вызвало тогда всеобщий восторг.

Её дочь Александра Ланская сохранила память о том незабываемом дне: «В течение Ниццского карнавала легендарная красота матери вспыхнула последним бывалым блеском… В тот вечер серо-серебристое атласное платье не скрывало чудный контур её изваянных плеч, подчёркивая редкую стройность и гибкость стана. На гладко причёсанных, с кое-где пробивающейся проседью, волосах лежала плоская гирлянда из разноцветно-темноватых листьев, придававшая ей поразительное сходство с античной камеей, на алой бархотке вокруг шеи сверкал бриллиантами царский подарок, и словно окутанная прозрачной дымкой, вся фигура выступала из-под белого кружевного домино, небрежно накинутого на голову. Ей тогда было ровно пятьдесят лет, но ни один опытный глаз не рискнул бы дать и сорока. <…> Я шла за нею по ярко освещённой анфиладе комнат, и до моего тонкого слуха долетали обрывками восторженные оценки: «Поглядите!.. Таких прекрасных женщин уже не бывает! Вот она, славянская красота! Это не женщина, а мечта!»

Александра не называет адрес, где состоялся исторический приём. Но разгадка проста: упомянуто имя префекта Savigni, и, следовательно, бал столь высокого международного уровня мог пройти лишь во Дворце префектуры. Величественный особняк, служивший прежде дворцом савойских герцогов, и по сей день стоит в центре Ниццы, неподалёку от старой рыночной площади.

Две мраморные женские головки, похожие на античных богинь, украшают его вход. За ажурной решеткой, в зарослях магнолий, проступает колоннада изящного дворцового портика, различимы и стеклянные потолки-витражи верхней галереи.

Сюда в феврале 1863-го к этой великолепной ограде подъехала карета, и госпожа Наталия Ланская в сопровождении супруга-генерала и взрослой дочери проследовала во дворец. И эти каменные головки с загадочными полуулыбками на устах стали безмолвными свидетельницами звёздного часа русской красавицы. Здесь, в стенах дворца средневековых властителей, ждал её настоящий триумф!

Последнее торжество в земной жизни Наталии Николаевны. От первого бала в зимней Москве в особняке на Тверском бульваре, где юная Натали впервые встретилась с Пушкиным, до последнего, в Ницце, пролегли долгие тридцать пять лет. Целая жизнь…

Камни знаменитой Английской набережной, что гигантской подковой легла вдоль бухты Ангелов, кажется, ещё помнят её легкую поступь. Здесь, «на променаде», Наталия Николаевна каждодневно прогуливалась в неизменном чёрном одеянии, в шляпе с вуалью, закрывавшей лицо от солнечных лучей. Редко кто видел её улыбающейся, смеющейся – грусть уже давно стала вечной спутницей вдовы поэта.

Сколь созвучны тютчевские строки с судьбами двух женщин, связанных близким родством, – бабушки и её несчастной внучки, – не встречавшихся при жизни.

Печаль стала обыденным состоянием души и для Елены Александровны, заброшенной в чужую страну не по собственной воле. Когда-то и она была счастлива на этом ласковом средиземноморском берегу. Будто в другой жизни.

Иван Бунин:

«Была я в Ницце в первый раз в девятьсот двенадцатом году – и могла ли думать в те счастливые дни, чем некогда станет она для меня!»

Знала ли Елена Александровна, что здесь, в Ницце, прошёл последний бал её бабушки, поистине неувядаемой красавицы? Прогуливалась ли она по знаменитой Английской набережной, как некогда Наталия Николаевна? Вряд ли, бедную эмигрантку одолевали совсем иные заботы.

Лазурный Берег Средиземноморья, где прошли последние дни внучки Пушкина.

Фотография автора. 2002 г.

Да, жизнь русской беженки на чужбине сложилась нерадостно. Надо отдать должное внучке поэта: она сумела вывезти из объятой революционным хаосом России семейные вещицы, связанные с дорогими для неё именами, сохранить их в бесчисленных скитаниях. В числе фамильных раритетов, что привезла с собой на Лазурный Берег Елена Александровна, был и портрет Наталии Пушкиной – тончайшая акварель кисти Вольдемара Гау. Портрет этот известен в нескольких вариантах: один являлся собственностью дочери Наталии Николаевны Александры, переданный в Пушкинский Дом её сыном Петром Араповым; другой – внучки Елены Пушкиной, доставшийся ей от отца. На последнем есть небольшие отличия в изысканном бальном наряде Наталии Николаевны: на полях маленькой чёрной шляпки изображена звёздочка, а струящееся страусовое перо выписано с удивительной чёткостью. Эта акварель и станет в будущем собственностью Сергея Лифаря, гордостью его Пушкинианы.

В Ниццу, куда забросит Елену Александровну прихотливая эмигрантская судьба, она возьмёт с собой и гусиное перо своего великого деда, хранящее на кончике засохшие чернила, так и не обратившиеся поэтической строкой…

Как мечтал побывать Пушкин в романтической Франции, в далёких южных краях: «Я жажду краёв чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу»! А вот и другое свидетельство, уже знакомца поэта: «Всё словно бьёт лихорадка, – говорил Пушкин, закутываясь, – нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!»

«Поэзия проснулась под небом полуденной Франции – рифма отозвалась в романском языке». Думалось ли Александру Сергеевичу, когда его перо выводило эти строки, о Ницце? Почему бы и нет, название французского города могло быть знакомо поэту, ведь именно там при его жизни увидела свет книжка «Письма русского», где автор, рассуждая о верноподданнических добродетелях, присущих русскому народу, в качестве наглядного примера приводит… самого Пушкина!

Печальный, вижу яЛазурь чужих небес, полдневные края…

Русская Ницца – так многие десятилетия называли этот красивейший уголок Средиземноморья на далёком Лазурном Берегу. История этого удивительного города, столицы Французской Ривьеры, снискавшей титул «жемчужины Средиземноморья», вобрала в себя судьбы знаменитых русских семейств: венценосных Романовых, Оболенских, Трубецких, Кочубеев, Гончаровых, Пушкиных. Причудливо распорядилась судьба, избрав этот французский город хранителем памяти многих русских людей. И как необычно, через века, соединились в Ницце жизненные пути наследников великого поэта.

Незнаемые Пушкиным внуки и правнуки. Словно на мгновение, как на старом дагеротипе, отразились их лики в лазурной глади Средиземного моря.

Всё-таки удивительно, как прочно связуют нас с прошлым незримые тончайшие нити! И как события, свершившиеся в иных веках, врываются в размеренный ход сегодняшних дней, словно магнитом притягивая к себе.

Мы, а это съёмочная группа телеканала «Культура», едем в Ниццу снимать фильм о последних месяцах жизни Наталии Николаевны Пушкиной-Ланской, проведённых здесь, на Лазурном Берегу. Где они, её лёгкие следы в беззаботном курортном городке? И как могли сохраниться они в бурном водовороте жизни столицы Французской Ривьеры? Сменились века, целые эпохи. Время здесь ощущается почти зримо – оно подобно морским волнам, что без устали накатывают на средиземноморский берег… И не безрассудно ли искать память о вдове поэта и его внучке-изгнаннице на Лазурном Берегу в XXI веке?

Ещё до нашего отъезда мне позвонил из Лихтенштейна барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн. Поистине человек-легенда, известный в России за все его подаренные музеям и галереям щедрые дары.

Ранее, при встрече в Москве, барон (тогда он побывал в столице на презентации своей книги) заверил меня, что обязательно приедет в Ниццу, чтобы участвовать в съёмках. Но затем его жизненные планы изменились – всё-таки возраст брал своё, к тому времени барону исполнилось девяносто, – и от поездки Эдуард Александрович отказался. Потому и позвонил в Москву сообщить о своём решении.

Правда, тут же выразил уверенность, что будущий фильм «Натали. Три жизни Наталии Гончаровой» очень важен – о жизни вдовы поэта известно мало, и тем более в Ницце.

К сожалению, название виллы, которую в течение двух сезонов, в 1862-м и в 1863-м, снимала в Ницце Наталия Николаевна Ланская, барон в своих бумагах не нашёл. Но заверил, что в муниципальном архиве Ниццы, разместившемся в той самой вилле «Пальмы», что задолго до революционных потрясений в России была куплена его отцом, нам помогут. И там же обязательно найдутся сведения о русской эмигрантке Елене фон Розенмайер. Забегая вперёд, скажу, что наша недельная поездка пришлась на национальные праздники и все городские учреждения, в том числе и архив, были закрыты.

И всё же барон Фальц-Фейн оказал нам добрую услугу.

– Кланяйтесь от меня княжне Оболенской, старосте русского собора в Ницце, самого красивого в Европе! И передайте привет сторожу русского кладбища «Кокад» Евгению Верёвкину. Там похоронена Екатерина Юрьевская, Светлейшая княгиня, вдова царя Александра II. Моя матушка ещё до революции бывала у неё в гостях.

Увы, с госпожой фон Розенмайер барон не был знаком. Хотя и мог с ней встречаться, ведь в Ницце жила его матушка Вера Николаевна и он часто гостил в материнском доме. А вот его близкий друг Серж Лифарь прекрасно знал внучку поэта, и Эдуард Александрович наслышан был от него о тщетных поисках пушкинского дневника.

…Майская Ницца встретила нас неласково: окрестные горы заволокло тяжёлыми тучами, серо-свинцовые волны лениво накатывали на берег. Моросил дождь. Растрёпанные ветром пальмы на Английской набережной тревожно шелестели.

Через час после посадки мы были уже на подворье русской церкви. В зелени пальм, акаций и магнолий вздымались в небо резные купола и главки, увенчанные сверкающими золотом крестами и двуглавыми российскими орлами. Врата храма были распахнуты – из них медленно выходила траурная процессия. Только что отпели одну из почтенных прихожанок, и человек двадцать, родных и друзей, пришли проводить её в последний путь. Среди них была и княжна Варвара Сергеевна Оболенская.

Мы познакомились. Седовласая дама со следами былой красоты, прожив во Франции почти всю свою жизнь, сохранила чистую, безо всякого акцента, старорусскую речь. Говор, который можно сберечь лишь на чужбине. Несмотря на сдержанность, граничащую с аристократическим холодком, встретила нас довольно благосклонно. Но сниматься в фильме категорически отказалась. А вот историю Свято-Николаевского храма, где она служила старостой многие годы, Варвара Сергеевна рассказала во всех подробностях.

В памяти старой княжны, седой и величественной, ещё теплился образ бедной прихожанки Елены фон Розенмайер. Да, она знала, что Елена Александровна проживала в доме по бульвару Гамбетта, умерла в годы минувшей войны и покоится на кладбище «Кокад». Но, увы, не в православной его части, а католической. И что не дожила та два дня, как ей должно бы исполниться пятьдесят четыре года. Вздохнула: «Всего лишь…»

На могиле Елены Пушкиной (судьба, уже посмертная, вновь оказалась немилосердной к русской беженке – даже могила её не сохранилась, ныне это всего лишь общее захоронение) сравнительно недавно энтузиасты из России установили памятный знак. Он – в виде раскрытой книги, и на её каменных страницах выбиты скупые строчки: «Елена Пушкина-Розенмайер. 16.VIII 1889—14.VIII 1943».

На открытие скромного памятника приехали праправнук поэта из Москвы Георгий Галин и его кузен из Брюсселя Александр Пушкин, внучатый племянник Елены Александровны, с женой Марией. Собрались почтить память внучки Александра Сергеевича и потомки русских эмигрантов, представители исторических фамилий, давно осевшие в Ницце.

Но памятник – поистине нерукотворный и вечный – намного ранее воздвиг внучке поэта Иван Алексеевич Бунин! «Холодная осень», осень жизни Елены Пушкиной, явилась на свет менее чем через год после смерти героини рассказа, в мае 1944-го… И, быть может, не случайно повествование ведётся от имени безымянной рассказчицы, словно то не монолог, а исповедь, горькая в своей откровенности и безыскусности.

Да и сам гениальный Бунин, творец поэтического рассказа, будто невзначай однажды заметит: «Меня самого очень трогает «Холодная осень».

На стол в кабинете новой, недавно снятой Пушкиным квартиры в доме Баташева, что на Дворцовой набережной, легло письмо. Пушкин вскрыл конверт, датированный ноябрём 1834-го.

«Милостивый государь Александр Сергеевич! – прочитал он. – Прошлого года – я имел честь принять от батюшки вашего верное обещание – что я посредством Вас, милостивый государь, получу деньги, занятые братцем Вашим, 2000 руб., у полковника Плещеева, родного моего племянника, который не имея никакой собственности, в уважение просьбы и обстоятельств его кинулся к помощи и был уверен, – что его дружеской поступок не поставит его в то трудное положение, в каком он теперь находится… Не смею в Вашем уважении сему делу не быть в совершенной благонадёжности. С тем отличным почитанием – с каким имею честь милостивый государь Ваш покорный слуга Пётр Беклемишев».

В конверт было вложено и другое письмо, некий Яков Эйхберг указывал, что на самом деле это он под слово Плещеева ссудил деньги Льву Пушкину, и удивлялся, «как он не найдёт такой суммы, ему всякой за одолжение поставит дать».

Голова шла кругом: опять кутила-братец наделал долгов! Да счета близких ему людей – Лёвушки, родителей, сестрицы – сыплются на него, как из рога изобилия! Только что пришло письмо из Варшавы, где супруг Ольги сообщает, что та благополучно разрешилась от бремени сыном Львом. И заодно просит новоиспечённого дядюшку помочь финансами: «Если у Вас нет лишних тысячи полторы, то я убедительно прошу выкупить в ломбарде фермуар и булавку, заложенные за 450 руб., и продать, по Вашему усмотрению».

А вот и Прасковья Александровна, добрейшая соседка, хозяйка Тригорского, деликатно начинает своё послание: «Мне очень неприятно докучать вам моими письмами, мой дорогой, всегда дорогой Александр…» Но вскоре после милых приветственных фраз решительно приступает к делу: «…Должна знать, можете ли уплатить долг ваших родителей… Итого 1870, ассигнациями».

Но вот письмо от Петра Никифоровича Беклемишева раздражало Пушкина более всего: обида была и на отца, давшего «верное обещание» насчёт долга, и на беспутного братца, да и на самого просителя. Как всё некстати!

Знать бы Пушкину, что пройдут годы и шталмейстер двора Его Императорского Величества Пётр Беклемишев войдёт в круг его родственников! Точнее, свойственников, и станет родным дедом Варвары Пушкиной. Будущей невестки поэта, должной в девичестве (по праву!) носить фамилию Беклемишева.

История та совершенно в духе XVIII столетия. Именно в нём и появился на свет Пётр Беклемишев, чью фамилию свяжут кровные узы с великими полководцами: князем Дмитрием Пожарским (его мать Мария Фёдоровна, урождённая Беклемишева) и фельдмаршалом, Светлейшем князем Смоленским Михаилом Голенищевым-Кутузовым (Беклемишевой была прапрабабушка Светлейшего Екатерина Фёдоровна). Замечу, историческая фамилия «вплелась» и в пушкинское родословие.

В Отечественную войну 1812 года Пётр Беклемишев, командир 2-го Конно-казачьего полка Тульского ополчения, не раз являл примеры отчаянной храбрости в лихих кавалерийских атаках. Был отличен начальством – получил чин полковника. Вступив на иную стезю, лихо продвигался по служебной лестнице: действительный статский советник, советник Придворного конюшенного экипажного комитета, шталмейстер двора императора Николая I.

Пётр Беклемишев, отец первого министра-путейца Павла Мельникова.

Старинная гравюра

В 1833-м шталмейстер Пётр Беклемишев становится тайным советником, членом Придворной конюшенной конторы и Экипажного комитета. (Забытая ныне должность шталмейстер, так же она звучит и на немецком – Stallmeister, значила – то главный конюший, то придворный конюшенный.) Он – кавалер орденов Святой Анны 1-й степени, Турецкой Луны 2-й степени и почетного знака за четверть века непорочной службы.

Однажды со шталмейстером Петром Беклемишевым случился казус, коей мог бы направить историю России совсем по иному пути. День тот – 25 августа 1836 года, – как самый тревожный, навсегда остался в памяти Петра Никифоровича. Все его карьерные достижения в одночасье, словно рухнули вместе с царской каретой на одном из пензенских косогоров. Случай почти немыслимый, имевший самые неприятные последствия как для Николая I, так и для его шталмейстера!

Как пространно пояснял современник, Беклемишев «лишился службы и дальнейшей карьеры вследствие известного несчастия с Государем, под городом Чембаром Пензенской губернии. При падении и ломке дорожной кареты Государь вывихнул себе руку и долго лечился в Чембаре. Вина и ответственность за это событие легли на шталмейстера Беклемишева».

Коляска на бок…

На самом деле Николай I во время падения кареты сломал себе ключицу, потому и потребовалось столь долгое лечение. Граф Александр Христофорович Бенкендорф, ехавший в одной карете с императором, отделался лишь ушибами.

Ну а «виновник» происшествия Пётр Беклемишев, как человек чести и отвечавший за безопасность передвижения августейшей особы, принуждён был выйти в отставку. Поселился он в Петербурге и женился (уже законным браком!) на княжне Надежде, дочери Петра Александровича Волконского, и в том браке имел пятерых детей.

Надо отдать должное Петру Никифоровичу: прижив ранее внебрачных сыновей, он поступил самым достойным образом, проявив заботу об их будущем. Первоначально выдал мать братьев (имя её, увы, осталось неизвестным) за московского вдовца Петра Петровича Мельникова. И вот как о том свидетельствовал современник: «Беклемишев выдал свою любовницу замуж за какого-то дворянина Петра Мельникова, чтобы своим сыновьям от этой любовницы дать дворянские права. Эта любовница видела мужа своего Мельникова только при венчании в церкви».

Строки из книги «Мои воспоминания», принадлежащей перу барона Андрея Ивановича Дельвига. Оставивший любопытные мемуары инженер-генерал Дельвиг – кузен лицейского друга поэта и сослуживец первого министра путей сообщения Российской империи. Его имя не забыто в современной истории России.

Случайно то или нет, но Пётр Беклемишев постарался устроить так, чтобы сыновья носили хотя бы его отчество, коль уж фамилию свою дать им не смог! И, конечно, оба они с момента замужества матери наделялись всеми дворянскими правами. В служебных формулярах Павла Мельникова неизменно значилось: «Из дворян, крестьян не имеет».

Хотя оба брата официально считались сыновьями Петра Мельникова (умершего в 1820 году), но заботился о воспитании и образовании отпрысков их настоящий отец. Да и особо Пётр Беклемишев не скрывал своего отцовства, напротив, гордился им!

Старший Павел родился в июле 1804 года, через четыре года появился на свет и его младший брат Алексей.

В четырнадцатилетнем возрасте Павел Мельников был определён в Московский благородный пансион. Затем стал одним из лучших выпускников института Корпуса инженеров путей сообщения (его имя красовалось на мраморной доске в институтском актовом зале). Не покинул стены родной «альма-матер» и после её окончания, остался преподавать и заниматься наукой. В двадцать девять лет Павел Петрович уже получил профессорское звание. Он – почётный член Петербургской академии наук, кавалер орденов Святого Владимира и Святой Анны первых степеней.

В 1835 году увидел свет академический труд Мельникова «О железных дорогах», в коем автор научно обосновывал необходимость строительства стальных магистралей в Российской империи.

И вскоре невиданный прежде паровоз, пыхтя и извергая снопы искр, доставил первых пассажиров из Петербурга в Царское Село. Восторг был столь велик, что вдохновил поэта Нестора Кукольника на знаменитые строчки, а великий композитор Михаил Глинка положил поэтические строфы на музыку: жизнерадостной «Попутной песне», первой в отечественной культуре, суждено было воспеть новую «железнодорожную эру»!

Любопытно, паровоз тогда именовали… пароходом, иногда сухопутным пароходом, – слова те считались синонимами.

Позже «Попутную песню» с неизменным успехом исполнял великий бас Шаляпин. «Соавтором» же столь любимой и по сей день песни, вернее её вдохновителем, следует считать знаменитого путейца Павла Мельникова.

Он всю жизнь ратовал за то, чтобы железные пути в России почитались собственностью государства. Да и в царском указе о железных дорогах то обстоятельство оговаривалось: «…Дабы удержать постоянно в руках правительства и на пользу общую сообщение, столь важное для всей промышленной и деятельной жизни государства».

Павел Петрович Мельников – министр путей сообщения

Был Павел Мельников добрейшей души человеком – приветливым, общительным, что называется, душой общества. Притом что обладал немалым состоянием, предпочитал тратить деньги не на собственные нужды, а на благотворительность. Его попечением в Любани были открыты: школа для детей рабочих-путейцев, интернат для сирот служащих Николаевской железной дороги, богадельня для стариков. Более того, все свои сбережения завещал на содержание тех богоугодных заведений.

Он же возвёл в Любани храм-памятник во имя Святых апостолов Петра и Павла, в честь инженеров и строителей железных путей, посему долгое время и считавшийся главным «железнодорожным» храмом.

В бытность Павла Мельникова министром-путейцем сеть железных дорог России возросла более чем на семь тысяч километров! Его смелая идея – связать российские города единой стальной «кровеносной» сетью – близилась к воплощению.

В 1869 году Павел Петрович подал в отставку, «по расстроенному здоровью», как значилось в рапорте, и обосновался в собственном имении Любань Новгородского уезда. Знаменитому путейцу так и не суждено было обзавестись семьёй – поистине его любимыми детищами навсегда остались железные дороги России, – и вся невостребованная отеческая забота обратилась к милой племяннице. Да и любимица Варенька отвечала ему любовью – портрет дядюшки (он и по сей день украшает одну из гостиных старого особняка) всегда находился в усадебном доме в Маркучае.

В июле 1880-го Павел Петрович скончался в своём новгородском имении и был погребён под церковным алтарём построенного им храма. Много позже, в 1954-м, был перезахоронен в сквере на железнодорожной станции Любань, где Павлу Мельникову возвели памятник.

А на заре нового XXI столетия величественная бронзовая статуя министра-путейца встанет в центре Комсомольской площади Москвы, у трёх вокзалов.

И ещё один памятник «Создателям российских железных дорог» воздвигнут неподалёку, у Казанского вокзала: среди прославленных путейцев, изваянных на нём, есть фигура и Павла Мельникова.

Великий путешественник Пушкин исколесил тысячи вёрст по необъятной Российcкой империи, натерпевшись от «милостей» смотрителей, трактирщиков и сполна познав «прелести» родного бездорожья. И средь всех мытарств мечтая о необычной дороге. Чугунной!

Так уж совпало, что первая в России железная дорога, связавшая Петербург с Царским Селом, загородной царской резиденцией, и Павловском, была открыта в год смерти поэта – в 1837-м.

Но двумя годами ранее, в июне 1835-го, Николай I написал августейшую резолюцию на докладной записке профессора Франца Августа фон Герстнера «О выгодах от построения железной дороги»: «Читал с большим вниманием и убеждён, как и прежде был, в пользе сего дела, но не убеждён в том, что Герстнер нашел довольно капиталов, чтобы начать столь огромное предприятие. На сей предмет желаю от него объяснений письменных; потом, если нужно, призову к себе. Дорогу в Царское Село дозволяю, буде представит мне планы».

В январе 1836-го фон Герстнер обратился к председателю Государственного Совета и Комитета министров графу Николаю Николаевичу Новосильцову, сенатору и камергеру: «Если же дорогу нельзя будет открыть в октябре 1836 года для пользования будущей зимою, то и решение вопроса о пользе железной дороги в России замедлится целым годом».

Ах, как торопил профессор Венского университета, приехавший в Россию с единственной целью – построить в северной стране первую железную дорогу, желанное событие!

Свершилось! Движение для ознакомления петербургской публики по новому пути открылось в сентябре того же 1836-го. А 30 октября паровоз «Проворный» уже провёл первый состав из Петербурга в Царское Село! Результаты испытаний внушали оптимизм, и Франц Герстнер торжествовал: «Все были довольны, кроме тех, которые предсказывали, что дорогу занесёт снегом».

Первый поезд из Петербурга в Царское Село. Гравюра. 1837 г.

Но пройдёт ещё год, когда слегка оробевшие пассажиры займут свои места в вагонах поезда. «Не можем изобразить, как величественно сей грозный исполин, пыша пламенем, дымом и кипучими брызгами, двинулся вперёд…» – восторженно писали в те дни столичные газеты. С тех двадцати семи километров рельсового пути и начался отсчёт будущих тысячекилометровых чугунных и стальных магистралей. Век железных дорог только начинался.

«Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы… то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство», – с горечью писал поэт-изгнанник из далёкой своей Псковской губернии.

Так и не довелось Александру Сергеевичу побывать в Туманном Альбионе, увидеть чудо-паровоз, хоть раз проехаться по «чугунке». А вот вдова поэта и его дети уже вовсю пользовались благами цивилизации: их путешествия из Петербурга в Москву по железной дороге были скорыми и неутомительными. Первый поезд, пущенный по новой Петербургско-Московской железной дороге (Николаевской её стали называть позже), преодолел расстояние между двумя столицами всего за 21 час 45 минут!

Любопытны записи Леонтия Дубельта, начальника штаба корпуса жандармов, печально известного тем, что он опечатывал и разбирал пушкинские рукописи в кабинете покойного поэта на набережной Мойки.

Итак, строки из дневника Дубельта:

«1851 год. 1 ноября. В 11 часов утра отправлен первый поезд в Москву по железной дороге. 5 вагонов, 200 пассажиров.

2 ноября. Слышны были жалобы на Московской железной дороге, что пассажиров заставляют снимать шляпы, и что желающих ехать 1-го ноября в Москву было до тысячи человек, а приняли в вагоны только двести».

Но негласное открытие дороги состоялось раньше, ещё в августе того же года, и самыми первыми пассажирами стали солдаты лейб-гвардии Семёновского и Преображенского полков. Вслед за отважными гвардейцами совершил своё железнодорожное путешествие в Москву император Николай I и остался им чрезвычайно доволен.

Правда, случалось, что локомотивы ломались где-то на полпути к станции и бедолаги-пассажиры, ставшие заложниками паровой машины, с завистью смотрели из вагонных окон на проносившиеся мимо привычные лихие тройки. Однако подобные казусы не смогли охладить народной любви к «чугунке».

Исторический факт: ещё до появления железных дорог Пушкин писал князю Владимиру Одоевскому: «Дорога (железная) из Москвы в Нижний Новгород ещё была бы нужнее дороги из Москвы в Петербург – и моё мнение – было бы: с неё и начать…»

Выгода очевидная – Нижний Новгород, промышленный центр России, стал бы ближе к Москве, да и добираться поездом до знаменитой Макарьевской ярмарки удобнее. Сократился бы путь до нижегородского сельца Болдина и для Александра Сергеевича. Как весело прокатиться по «чугунке», а не в дорожной кибитке, останавливаясь на почтовых станциях и меняя усталых лошадей! Иль того хуже – трястись на простой деревенской телеге!

И хоть лежу теперь на канапе,Всё кажется мне, будто в тряском бегеПо мерзлой пашне мчусь я на телеге.

А поводом пушкинского письма князю стали увидевшая в 1835-м свет брошюра Наркиза Ивановича Тарасенко-Отрешкова «Об устройстве железных дорог в России», в коей автор доказывал ненужность и убыточность новых путей между Петербургом и Москвой, и статья Волкова, с сомнением отнесшегося к подобным «научным изысканиям»: «Статья Волкова писана живо, остро. Отрешков отделан очень смешно…»

Предприимчивого малоросса Отрешкова (позже тот организовал Общество дилижансовых линеек «Омнибус», перчаточную фабрику «Олимп», «Товарищество поземельного банка») поэт называл то Отрешковым, то Атрешковым; был с ним лично знаком и даже одно время, полностью доверяя ему, предлагал стать соиздателем новой литературной газеты.

После смерти Пушкина, в роковом 1837-м, Тарасенко-Отрешков назначен членом опеки над осиротевшими детьми и имуществом поэта. Однако на том почётном посту снискал дурную славу: собрание сочинений Пушкина при его участии было издано из рук вон плохо, а часть пушкинской библиотеки была им расхищена, украдены и присвоены бесценные автографы, некоторые вещи поэта. О его «деяниях» знали вдова и дети поэта и были ими глубоко возмущены. А Наталия Николаевна даже писала, что готова преподнести Публичной библиотеке украденные автографы покойного мужа от себя и детей и не желает, чтобы светлое имя Пушкина было омрачено тенью недостойного человека.

…Тогда, двумя годами ранее, Пушкин поддержал автора критической статьи, выступившего против «идей» Отрешкова: железным дорогам на Руси быть! Более того, он задумывается уже о таком препятствии, как снежные заносы: «Для сего должна быть выдумана новая машина, sine qua non (во что бы то ни стало). О высылке народа, или о найме работников для сметания снега нечего и думать: это нелепость». Так что Пушкин должен войти в истории железнодорожного дела России как автор идеи снегоочистителя!

И не только. Ведь это он, первым, предложил проложить железнодорожные рельсы от Москвы до Нижнего Новгорода! Так что нынешняя магистраль – воплощённая пушкинская мечта – по праву должна носить имя великого поэта. И, может быть, стоит подумать, чтобы в недалёком будущем появился и скоростной экспресс «Александр Пушкин»?!

…Горестная мета: 29 января 1837 года, в последний день жизни Пушкина, петербургские газеты подивят читателей: поезд, пока ещё пробный, отправился в путь до Царского Села.

По странному стечению обстоятельств один из тех, чьими трудами создавалась главная железная дорога России, связавшая две её столицы, учёный-инженер Павел Мельников породнился с Александром Сергеевичем.

Имена первого русского поэта и первого российского министра-путейца причудливым образом соединились в отечественной истории.

Не отставал от славного старшего брата и младший Алексей, также выпускник Петербургского института Корпуса инженеров путей сообщения. По окончании учёбы он двадцать лет прослужил в военном ведомстве. Но больших успехов добиться не смог: возможно, причиной тому стали его природная вспыльчивость и обострённое чувство дворянской чести.

В годы Крымской войны на Алексея Мельникова возложены были обязанности генерал-интенданта армии. Но, подобно отцу, и он вынужден был оставить службу – виной тому послужил горячий нрав Мельникова-младшего. Во время доклада князю Горчакову он «наговорил дерзости» главнокомандующему. Поступок из ряда вон! Князь Горчаков приказал Мельникову немедленно подать в отставку.

Видимо, то был не первый случай в биографии Алексея Петровича. Другое происшествие, бывшее с ним, вызвало в своё время немало толков. Вот как о том судачили в офицерских собраниях и в светских гостиных: «Мельников, побочный сын некоего Беклемишева, друга Паскевича, был под особым покровительством сего последнего, за покупку для него Гомельского имения; после того был полковым командиром, наделал дерзости пред фронтом бригадному своему командиру Шиллингу, по Высочайшему повелению предан военному суду, разжалован в рядовые, но чрез два месяца, по ходатайству Паскевича, возвращён ему чин полковника».

Так что для Алексея Петровича тот пренеприятный инцидент разрешился вполне благополучно, и, разумеется, не без участия родного отца! Итак, Алексей Мельников был прощён с возвращением ему не только чина и дворянского достоинства, но и всех знаков отличия.

Видимо, Пётр Беклемишев обратился за помощью к давнишнему и всесильному другу генерал-фельдмаршалу Ивану Фёдоровичу Паскевичу. Как тут не вспомнить, что именно граф Паскевич-Эриванский, именитый полководец, подарил турецкую саблю Александру Пушкину, совершившему под его началом свой поход в Арзрум. И коей так дорожил поэт.

Если заглянуть в далёкое прошлое Маркучая, или Маркутья, – оба названия прочно укоренились в обиходе, – то на рубеже XV–XVI веков здесь высился княжеский дворец великой княгини Литовской Елены, дочери Ивана III и Софьи Палеолог. Ей уготовано было судьбой стать женой великого князя Александра Каземировича Ягайло. Окрестности Маркучая, обрамлённые древними реликтовыми рощами, то и дело оглашались лаем собак и призывным зовом охотничьих рогов: шли знатные великокняжеские охоты.

Минут годы, и владелицей фольварка Маркутье станет ясновельможная пани Анна Радзивилл, наследница одной из знатнейших и богатейшей фамилий. Красавицу-хозяйку в XVII столетии сменит виленский воевода граф Ходкевич, заново обустроивший обветшавший дворец. А уже в начале XIX столетия его наследник граф Александр Ходкевич, генерал и известный коллекционер, продаст имение некоему казначею из Вильны.

Позднее усадьба перейдёт к доктору Игнатию Годлевскому. Человек добросердечный, он не мог отказать в помощи раненым соотечественникам – участникам польского восстания 1863 года. Когда мятеж был подавлен российскими войсками, то, опасаясь грядущих репрессий (и не без оснований!), доктор счёл за благо продать Маркучай и спешно покинуть Литву.

Так, с 1867 года Маркучай переходит во владение инженер-генерала Алексея Петровича Мельникова. Участвует в покупке усадьбы и старший брат путейца – министр путей сообщения Павел Петрович Мельников. Оба они мыслят сделать наследницей имения Вареньку Мельникову: для одного из братьев – она дочь, для другого – любимая племянница.

Но почему вдруг Алексею Петровичу пришла мысль приобрести усадьбу именно в Литве, близ Вильны? Дело в том, что по этим местам прокладывался железнодорожный путь, должный соединить Северную столицу с Варшавой.

Ещё ранее, в феврале 1851-го, император Николай I подписал Указ о строительстве железной дороги Санкт-Петербург – Варшава, причём за счёт государственной казны. Нет, видимо, не зря императора Николая I величали государем-путейцем!

И как тут не вспомнить, что на исходе XIX столетия его августейшим правнуком, молодым императором Николаем II, был учреждён новый праздник – День железнодорожника. Тогдашний министр путей сообщения Михаил Иванович Хилков летом 1896 года подписал резолюцию: «Государь Император в ознаменование дня рождения Императора Николая I, державной волею коего положено начало сооружения и эксплуатации железных дорог в России, по всеподданнейшему докладу нашему… Высочайше повелеть изволил: установить ежегодное празднование годовщины Императора Николая I всеми центральными и местными учреждениями, заведующими железными дорогами в России. О таковой Высочайшей воле объявлено по ведомству путей сообщения».

Дню рождения императора Николая I – 25 июня – суждено было стать первым в истории России, да и в мире профессиональным праздником!

Итак, строительство магистрали решено было начать одновременно с двух сторон: от Санкт-Петербурга и от Варшавы. После соединения столиц отдельная ветка должна была связать магистраль с Кенигсбергской железной дорогой.

Алексей Мельников, бывший в то время комендантом в Варшаве, числился и чиновником Совета Министерства путей сообщения, отвечая за возведение новой дороги со стороны польской столицы.

Именно там, в Варшаве, и случилась его встреча с Варварой Лохтиной, дочерью действительного статского советника. Её матушка, Варвара Домогацкая-Лохтина, в будущем тёща инженер-генерала, была дружна с Ольгой Сергеевной Павлищевой, в девичестве Пушкиной. Семейство Павлищевых обосновалось в то время в Варшаве, и сестру поэта связывала самая нежная дружба с госпожой Лохтиной. Она-то и стала крёстной матерью младенца Льва, племянника поэта и первенца в семействе Павлищевых. Когда же сама Варвара Домогацкая-Лохтина в ноябре 1855-го счастливо разрешилась от бремени дочерью, Ольга Сергеевна взяла на себя роль крёстной матери новорожденной Вареньки.

Повзрослев, Варвара Лохтина сменила девичью фамилию на фамилию мужа Алексея Петровича Мельникова. В семействе Мельниковых, славившемся любовью к поэзии, живописи, музыке и театру, было пятеро детей: два сына и три дочери. Одну из дочерей нарекли Варварой – в честь матери и бабушки.

А пока Варенька Мельникова подрастала, железнодорожные рельсы уже пролегли неподалеку от усадьбы Маркучай, выставленной доктором Годлевским на продажу.

Живописные окрестности приглянулись отцу девочки, и вскоре на лесистом холме вырос затейливый двухэтажный особняк с двумя флигелями. С большого балкона открывался прекрасный вид на Замковую гору с башней Гедиминаса, на купола церквей и шпили костёлов старой Вильны. Вокруг дома разбили английский парк, взгорье украсили яблоневые и вишнёвые деревья.

Пышно отметили новоселье: из Петербурга прибудут супруга нового владельца имения Варвара Николаевна и его двенадцатилетняя дочь Варенька. В недалёком будущем, когда Варенька будет стоять под венцом, усадьба Маркучай станет ей свадебным подарком от отца и дядюшки.

Братья Мельниковы накрепко связали свои жизни со строительством железных дорог. По иронии судьбы сыновья бывшего шталмейстера, ведавшего царским «транспортным» ведомством – лошадьми да придворными экипажами, – «взнуздают» уже «стальных коней»!

Примечательно, в позапрошлом веке должность инженера-путейца ценилась чрезвычайно высоко и столь же высоко оплачивалась. Помимо всех житейских благ звание путейца будто окружал ореол народной славы.

Павел Петрович Мельников не дожил трёх лет до венчания любимой племянницы с сыном поэта, умер в 1880-м, в год знакомства Вареньки с Григорием Пушкиным. Нельзя исключить, что будущий супруг любимицы был представлен знаменитому дядюшке.

Пройдёт не так много времени, и усадьбу Маркучай местные жители станут называть «Пушкиновкой» – несколько на польский лад, но по-домашнему, мило и любовно.

Ольга Сергеевна Павлищева – крёстная мать Варвары Николаевны Лохтиной-Мельниковой. В этом видится ныне не простая случайность: будто она, сестра поэта, благословила крестницу (через её дочь) породниться с пушкинским родом, а духовное родство – самое крепкое!

Её крёстной внучке, и тоже Вареньке, судьба готовила немало жизненных испытаний, увенчав в зрелые годы, словно венцом, лучезарной фамилией.

Первым мужем Вареньки Мельниковой стал ротмистр лейб-гвардии Конного полка Мошков. Отец и дядюшка Павел дали тогда за дочерью и племянницей дорогое приданое – виленское имение Маркучай. Казалось бы, как прекрасно начиналась супружеская жизнь! Но она, увы, не задалась. Виною тому оказался буйный характер мужа: во всяком случае, брат Вареньки на суде, решавшем бракоразводное дело, показал, что ротмистр Мошков не должным образом и порой весьма дурно обращался с молодой женой.

Судьба вела Вареньку к свиданию с новым избранником весьма кружным путём. И всё-таки тот день настал: в 1880 году на балу в Петербурге она встретила Григория Пушкина. Вальс, полонез, мазурка, котильон: они танцевали и разговаривали, разговаривали и танцевали… Без устали, в запой, ведь столько лет они ждали друг друга! Изящной миловидной Вареньке – двадцать пять, а Григорию Александровичу – сорок пять: он ещё достаточно молод, силён и полон жизненных надежд.

Но к тому времени Григорий Пушкин был не вполне свободен. Нет, сына поэта не связывали цепкие узы Гименея, но тяготила давняя связь, которая, верно, за давностью отношений перестала быть любовной. Эта связь с француженкой доставила некогда его матери немало беспокойства: ей, глубоко верующей, претило, что сын жил в невенчанном греховном браке. Да, родившиеся в этом союзе три дочери имели несчастье считаться незаконнорождёнными.

…Но уже никакие жизненные обстоятельства не могли противостоять тому взрывному накалу чувств и страстей, что скопились у обоих за долгие годы сомнений, страданий и нелюбви: и вскоре в Вильне, в церквушке при детском приюте «Иисус Младенец», над головами любящих вознеслись брачные венцы, и православный батюшка благословил их союз. С того памятного для обоих дня – 24 октября 1883 года – Варвара Алексеевна, приняв фамилию мужа, стала именоваться госпожой Пушкиной.

Пышной свадебной церемонии оба супруга решили избежать, ведь у каждого из них имелся свой печальный опыт: за Григорием Александровичем будто всё ещё тянулся «французский шлейф», да и Варваре Алексеевне памятно было первое несчастливое замужество.

В браке с ротмистром Мошковым у Варвары Алексеевны (Варвары «Третьей») родилась дочь, кою, не изменяя семейной традиции, нарекли Варей (Варварой «Четвёртой»). Будет ещё и Варвара «Пятая», внучка, – мудрено не запутаться в тех именах!

После свадьбы молодая супруга переехала в Михайловское, где вместе с мужем занялась обустройством старой усадьбы. Григорий Александрович перестроил обветшавший отцовский дом; бережно сохранял вещи, к которым прикасались руки отца: его книги, часы, лампу, мебель… Привёл в порядок запустевшее было хозяйство: в имении был разбит яблоневый сад, сооружены теплица и оранжерея. В селе появились больница и школа для крестьянских ребятишек, изба-читальня.

Оба, и Григорий Александрович, и Варвара Алексеевна, не оставляли заботами дорогие для них могилы в Святых Горах: поэта, его родителей, деда и бабушки.

Варваре Пушкиной предстояло быть хозяйкой Михайловского немалый срок – пятнадцать лет. Причем владелицей прославленной усадьбы, где ещё так свежи были воспоминания об её истинном хозяине, великом поэте, где книги, картины, шторы, кресла, камин – всё хранило память о Пушкине. Где живы были его любимые сосны, дубы и липы, где каждый листок и травинка, казалось, шептали его имя… Михайловское будто бы доверилось Варваре Пушкиной, чисто и возвышенно любившей русского гения.

Варвара Мельникова, невестка поэта.

Начало 1880-х

Но в 1899-м, юбилейном году, ей вместе с мужем пришлось покинуть пушкинскую усадьбу и перебраться в Маркучай.

Став госпожой Пушкиной, Варвара Алексеевна всецело отдалась делам благотворительным, охотно исполняя их везде, где доводилось ей жить. Некогда в Вильне славилась своей добродетельностью жена генерал-губернатора Александра Львовича Потапова – Екатерина Васильевна, урождённая княжна Оболенская. С ней была дружна Варвара Алексеевна: вместе они создали общество с говорящим названием «Доброхотная копейка», целью коего стала поддержка бедняков и сирот. Но век Екатерины Поспеловой оказался не долог: её не стало в 1871-м, и в память об умершей супруге вдовец-губернатор возвёл в Вильне церковь во имя Святой великомученицы Екатерины.

Варвара Пушкина, уже одна, без подруги-единомышленницы, продолжила миссию милосердия: «Доброхотная копейка» не оскудела. И позже, овдовев, Варвара Алексеевна с не меньшим рвением отдавалась делам благотворительности.

Ещё при жизни Григория Александровича, в 1903 году, было решено возвести в усадьбе домовую церковь, вблизи особняка, на живописном пригорке. И дабы выбрать для неё достойный архитектурный облик, супруги Пушкины выписывали журнал «Зодчий», где печатались проекты небольших церквей и фамильных часовен.

В Маркучае прошли последние дни жизни сына поэта: Григорий Александрович умер в августе 1905 года и был похоронен близ строившейся ещё церкви – на его могилу легла плита из шведского чёрного гранита, выполненная по эскизу вдовы Варвары Алексеевны.

Вскоре церковь-часовня была освящена во имя Святой великомученицы Варвары. Над её входом, в каменном надвратном медальоне, золотом сияли строки молитвы «Отче наш…». Убранством церкви служили выполненный по эскизам Варвары Алексеевны иконостас и вышитые ею собственноручно иконы; обустроен был престол, велись службы.

После кончины супруга Варвара Алексеевна решилась передать часть фамильных раритетов в Петербург, присовокупив к бесценным дарам письмо на имя директора Императорского Александровского лицея господина Соломона: «Ваше Превосходительство Александр Петрович! После смерти моего мужа Григория Александровича Пушкина остались кресло и столик, принадлежавшие А.С. Пушкину. Посылаю Вам эти вещи с покорнейшей просьбой поместить их в Пушкинский музей, рядом с бильярдными шарами и саблей, переданными моим мужем в 1899 году».

Турецкую саблю, украшенную чеканкой и накладным серебром, – особо почётную награду за подвиги на поле боя – поэт получил от графа Паскевича в завершении военного похода и взятия Арзрума и хранил её «памятником… странствования вослед блестящего героя по завоёванным пустыням Армении».

Позже наградная сабля поэта досталась его младшему сыну. Григорий Александрович поместил её в особый футляр с выгравированной на серебряной пластине надписью: «Турецкая сабля, подаренная на память гр. Паскевичем Александру Сергеевичу Пушкину 19 июля 1829 г. в Арзруме».

Долгие годы памятная сабля хранилась в Михайловском, но, свершив своё «путешествие» во времени и пространстве, вновь оказалась в Петербурге. И заняла, как встарь, прежнее почётное место – на стене пушкинского кабинета в доме на набережной Мойки.

Как и отрезок старинных гардин (занавесь ручной работы с вытканным золотой нитью узором на алом шёлке), что, преодолев долгий путь: Петербург – Михайловское – Маркучай – Париж, – очутился там же, откуда и был некогда вывезен, в последней петербургской квартире поэта.

В годы Первой мировой, облачившись в платье сестры милосердия и покрыв голову косынкой с красным крестом, Варвара Алексеевна всеми силами старалась облегчить страдания раненых, днями и ночами напролёт не смыкая глаз в военном госпитале. Правда, во время немецкой оккупации Литвы она принуждена была переехать в Петроград.

В революционном семнадцатом вернулась в усадьбу и… не узнала свой милый Маркучай. Горько было видеть царившую везде разруху: вырубленные окрестные леса, сожжённые близлежащие дачи, изувеченный старый усадебный парк, разграбленный дом. Похищены были любимые книги, картины, утварь. Безвозвратно исчезла и коллекция охотничьих трофеев Григория Александровича, коей он так дорожил.

Дом-музей в Маркучае – «пушкинское гнездо». Вильнюс.

Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Однако вскоре заботами хозяйки жизнь в Маркучае наладилась: в усадебном доме, приведённом в прежний порядок, провели электричество, установили телефон. В парке и саду зашелестели молодые деревца, вновь, как и прежде, расцвели многоцветьем клумбы, зазеленели газоны.

Не щадила Варвара Пушкина ни сил, ни средств для устройства в Вильне русской гимназии. В том важном начинании преуспела и её близкая подруга Любовь Поспелова, позже возглавившая новую гимназию. Со временем гимназия, этот островок русской культуры в Литве, благодаря ходатайству Варвары Алексеевны была названа именем Александра Пушкина. Воспитанницы пушкинской гимназии вспоминали свою попечительницу с неизменной любовью, ведь она спешила на помощь каждой из них, попавшей в трудную житейскую ситуацию.

Не обделил Бог Варвару Алексеевну талантами: она прекрасно рисовала (в юности даже брала уроки живописи в Париже), музицировала, вышивала. Но подлинной её страстью осталась живопись, и поныне дом-музей в Маркучае хранит её полные поэтики пейзажи и натюрморты.

Обладая многими дарованиями, Варвара Алексеевна не унаследовала одного – хозяйственного: на роль помещицы большого имения она явно не годилась. Было в ней что-то от Раневской, чеховской героини «Вишнёвого сада». Пользуясь добротой и доверчивостью Варвары Пушкиной, многие старались её обмануть, что, впрочем, не составляло особого труда. В результате из-за огромных долгов ей пришлось по частям распродавать усадебные земли, и тоже без малейшей для себя выгоды. Сдавались земельные участки и в аренду под строительство дач, посему территория усадьбы, подобно шагреневой коже, сжималась, зато число дачников в окрестностях Маркучая стремительно росло.

Но самое «непрактичное» деяние Варвары Пушкиной, и что делает ей особую честь, – она сумела сохранить усадьбу Маркучай. Перед тем как покинуть земной мир, позаботилась о судьбе любимой усадьбы, завещав её Русскому обществу в Вильно: «Дом в Маркучае не может отдаваться внаймы или в аренду, а всегда должен быть в таком состоянии, в каком находится теперь, при моей жизни, дабы в имении Маркучай сохранялась и была в попечении память отца… моего мужа, великого Поэта, Александра Сергеевича Пушкина, и дабы равно центр имения Маркучай, как и находящийся в нём жилой дом, в доказательство его памяти, всегда служил лишь культурно-просветительским целям».

…Декабрьским днем 1935 года в домашней церкви-часовне отпевали Варвару Алексеевну. Пришло проститься с бывшей хозяйкой Маркучая так много людей, которым она некогда помогала, что церквушка не могла вместить всех, – перед входом в часовню в скорбной тишине теснились гимназисты, прислуга, учителя, местные жители. Столь большим уважением пользовалась в округе Варвара Пушкина, что панихиду по ней совершал сам архиепископ Виленский и Литовский Феодосий.

…Не иначе как чудом в водовороте лет уцелели в Маркучае церковь-часовенка и фамильный погост, ведь над Литвой вихрем пронеслись две разрушительных войны: Первая мировая и Великая Отечественная… Сохранились и необычные памятники домашним любимцам, что поставлены рядом с погостом.

Камень в память четвероногих любимцев близ часовни Святой Варвары.

Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Сами камни – памятники собакам – редчайший образец минувшей усадебной культуры – стоят поблизости от семейной часовни во имя Святой Варвары, под сенью коей навеки упокоилась чета Григория и Варвары Пушкиных. И чудится, что явлен новый пример вечной собачьей преданности.

Трогательная надпись на камне сберегла клички собак и годы их службы семейству Пушкиных-Мельниковых: «Верному другу Бене! 16/29 августа 1921 г. Последний потомок Фаньки и Бойки от 1867 г.».

На втором уцелевшем памятном камне надпись почти стёрта, с трудом читается: «Жучекъ мой…» Супруги Пушкины души не чаяла в своих питомцах, а Варвара Алексеевна всегда уверяла, что «они никогда не предадут, потому что попросту этого не умеют». И по сей день верные стражи словно стерегут покой своих былых хозяев.

…Так уж случилось, что Варваре Алексеевне выпала доля стать последней хозяйкой не только Маркучая, но и Михайловского. Долгие годы она вместе с мужем заботилась о пушкинской усадьбе, сумев постичь её сакральный смысл, поэзию заповедного края. И обрести смысл собственной жизни в служении памяти русского гения, с кем породнила её причудливая судьба.

Варвара Пушкина – сестра милосердия в годы Первой мировой. 1914–1916 гг.

Поистине плетение судеб людских, их замысловатые кружева, можно распознать лишь с высоты грядущих столетий.

Горестные заметы: в Вильне скончались обе невестки Александра Сергеевича – Софья и Варвара Пушкины. Их обеих, с полным на то правом, можно бы назвать любимицами поэта: одна, Софья Александровна, подарила ему одиннадцать внуков, девять из них достигли зрелых лет (и как тут не вспомнить слова Пушкина, что самая красивая женщина – та, что родила детей больше, чем её признанные красавицы-подруги); другая, Варвара Алексеевна, стала хранительницей его памяти.

Варваре Пушкиной выпала нелёгкая, но завидная участь – не только сберечь фамильные реликвии, но и продолжить традиции, те, что заведены были совместно с мужем. При её жизни, а пережила она супруга ровно на тридцать лет, патриархальную тишину маркучайского дома, как и встарь, нарушали многолюдные пушкинские праздники, литературные вечера, любительские спектакли. В завещании она просила сохранить своё имение как музей великого поэта, и воля её была исполнена. «Я – счастливейшая из женщин России, – не раз повторяла Варвара Алексеевна, – мне выпала редкостная судьба быть невесткой Пушкина!»

И то не просто пафосная фраза, нет, слова, выверенные всей её подвижнической жизнью.

Григорий, сын поэта, огласил мир о своём появлении на свет майским днём 1835 года. Александр Сергеевич поспешил послать весть о том в Ярополец тёще: «Имею счастие поздравить Вас со внуком Григорьем, и поручить его Вашему благорасположению. Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного – и теперь не совсем в хорошем положении – хотя слава Богу, опасности нет никакой. Она родила в моё отсутствие, я принуждён был по своим делам съездить во Псковскую деревню, и возвратился на другой день её родов. Приезд мой её встревожил, и вчера она прострадала; сегодня ей легче. Она поручила мне испросить Вашего благословения ей и новорожденному».

А вот и мать поэта адресует письмо в Варшаву – сообщает дочери семейную новость: «14-го числа, т. е. в прошлый вторник, в семь или в восемь часов вечера, Наташа разрешилась от бремени мальчиком, которого они назвали Григорием, – право, не знаю с какой стати. Александр, совершив десятидневную поездку в Тригорское… возвратился в среду, в восемь утра, на другой день разрешения Наташи». И восклицает: «Как желала бы видеть новорожденного Григория!»

По воспоминаниям, Наталия Николаевна мыслила назвать сына в честь любимого отца Николая Афанасьевича. Но Александр Сергеевич был иного мнения: «Он пожелал почтить память одного из своих предков, казнённых в Смутное время: Гавриила и Григория». Натали отдала предпочтение последнему имени.

Крестили Гришу, как и старшего брата Александра, в Предтеченской церкви, что на Каменном острове, в июне 1835-го. Восприемниками младенца стали поэт Василий Андреевич Жуковский и Екатерина Ивановна Загряжская, фрейлина и кавалерственная дама.

Жизненные пути двух братьев поначалу удивительно схожи. Учился Гриша в той же 2-й Петербургской гимназии, что и старший брат. И так же, как он, поступил в привилегированный Пажеский корпус.

«Гриша находится под влиянием брата, хочет ему подражать, и им все довольны», – радуется успехам младшего сына Наталия Николаевна. А в другом письме, упоминая о его хороших отметках, не без материнской гордости замечает: «В корпусе все находят, что Гриша очень красивый мальчик, гораздо красивее своего брата, и по этой причине он записан в дворцовую стражу…»

Окончив Пажеский корпус, Григорий, как и Александр, стал служить в лейб-гвардии Конном полку под началом отчима генерала Петра Ланского.

В годы Крымской войны, как сказано в служебном аттестате, он «охранял побережье Санкт-Петербургской губернии в Выборгском уезде». В августе 1856-го, в праздничные дни коронации императора Александра II, Григорий Пушкин в составе гвардейских и гренадёрских корпусов был призван в Москву. И уж никак не мог думать, что в день всеобщего торжества решится судьба его младшей сестры Таши! В Первопрестольной, на пышном придворном балу, данном в честь коронации, и встретит она свою любовь и будущего супруга.

Шли годы. В начале 1860-х Григорий Пушкин – поручик, затем штаб-ротмистр. Числится адъютантом генерала Николая Фёдоровича Плаутина. Его командир, боевой генерал и участник Отечественной войны 1812 года, отличился в сражениях при Дрездене и Лейпциге. Проявил геройство и в Крымской войне, позднее стал членом Государственного Совета и военным реформатором. Ещё одна удивительная страница в биографии генерала Плаутина, кавалера всех российских орденов (!), – прежде под его началом служил Михаил Лермонтов.

Сын поэта Григорий Александрович Пушкин. 1860-е гг.

Вот какого поистине замечательного человека довелось близко знать сыну поэта, внимать его суждениям, слушать рассказы о былых баталиях!

Наконец-то и у Григория Пушкина, к тому времени подполковника «по армейской кавалерии» Министерства внутренних дел, появилась счастливая возможность увидеть чужие края: побывать во Франции, пройтись по парижским бульварам и набережной Сены, взглянуть на легендарный собор Нотр-Дам-де-Пари, зайти в Лувр. Ах, как мечтал о том его великий отец! «Желал бы я провести сие время в Париже, что может быть, впоследствии мне уже не удастся», – с затаённой надеждой взывал Александр Сергеевич к графу Бенкендорфу. Нет, не услышана была та его давняя просьба…

Испросив длительный отпуск, подполковник Пушкин покинул пределы Российской империи. Свидетельством того давнего путешествия стала фотография Григория Александровича, сделанная им в парижском ателье на бульваре Капуцинок. Как разительно напоминает сын поэта своего великого отца! Тот же пристально-спокойный умный взгляд, те же знакомые пушкинские бакенбарды. Будто свершилось чудо: явилась из небытия фотография самого поэта! Да и пушкинская мечта увидеть Париж свершилась столь необычным образом.

Блестящая карьера офицера не прельщала, однако, Григория Пушкина. В 1866 году он, выйдя в отставку, навсегда покинул чопорный Петербург и поселился в Михайловском, где так свежа ещё была память об отце, так живо всё напоминало о нём – старый деревянный дом и домик няни Арины Родионовны, берега Сороти, рощи и нивы.

Жизнь Григория Александровича проходила в неустанных заботах по сохранению старинной усадьбы, уходу за могилами прадедов, бабушки, отца – этих святых для сердца каждого русского мест.

Один из добрых знакомцев сына поэта Юлий Шокальский (родной внук красавицы Анны Керн) вспоминал: «В тишине своего деревенского уединения Григорий постоянно следил за всем, что появлялось в литературе об его отце. У него имелась полная коллекция разных изданий сочинений А.С. Пушкина, а в последние годы жизни он несколько раз высказывал мне своё удовольствие по поводу появления хороших новых изданий трудов его отца. Видно было, что он с ними знаком обстоятельно».

И матушка мемуариста Екатерина Шокальская, в девичестве Керн, дружила с Григорием Пушкиным, чему свидетельство – её письмо к сыну Юлию: «…Меня посетил Григорий Александрович, который очень нежно о тебе справлялся, ждёт тебя с нетерпением и велит тебе сказать, что к твоему приезду будет дома».

В бытность свою владельцем Михайловского сын поэта изготовил для друзей памятные реликвии из ствола последней из трёх знаменитых пушкинских сосен, снесённой бурей в 1895 году.

Не мог не знать Григорий Александрович, что памятные строки написаны отцом в сентябре 1835-го, в год его рождения.

…Близкие Григория Александровича полагали, что мягкий характер и необычайно выразительные глаза унаследовал он от красавицы-матери. Но и удивительная схожесть с отцом всем бросалась в глаза. Любопытные заметки принадлежат внуку баронессы Евпраксии Вревской, милой Зизи, адресату пушкинской лирики: «Он был среднего роста, хорошо сложенный и сухой, тёмный шатен с небольшой бородкой, живыми глазами… сразу бросалось в глаза его сходство с отцом, особенно нос, глаза, и, мне казалось, голос и манеры. Я думаю, что младший сын поэта не только внешностью, но и характером был очень похож на отца. Те же живость, подвижность, здоровая нервность, быстрая восприимчивость и отзывчивость, жизнерадостность, пожалуй, такая же страстность».

Автор тех строк Гавриил Михайлович Ладыженский – личность незаурядная: ему, имевшему высокий чин генерал-майора, довелось служить и в Российской императорской армии, и в Красной армии. Всего лишь четыре месяца не дожил старый генерал до Победы в Великой Отечественной…

В памяти друзей Григорий Пушкин остался и как любезный хозяин: дом его часто был полон гостей; и как заядлый охотник: ведь он исходил с ружьём все окрестности Михайловского, в совершенстве знал повадки зверей и птиц. А его охотничьи рассказы (жаль, остались незаписанными!) находили чрезвычайно любопытными и не менее поучительными.

Известно о любви сына поэта к собачьему племени – в имении была заведена им огромная псарня. Да в таком образцовом порядке, что добрая слава о ней и её хозяине летела по всей округе.

Слыл Григорий Александрович и замечательным садоводом – его фруктовый сад в Михайловском славился редкостными и ценными породами деревьев. Любил ухаживать за цветниками и оранжереями.

Не чурался Григорий Пушкин и дел общественных – стал почётным мировым судьей по Опочецкому уезду и присяжным заседателем Петербургского окружного суда.

Но была потаённая причина, заставившая сына поэта покинуть Петербург и уединиться в отцовском Михайловском, – безответная любовь. Кто та петербургская красавица, не принявшая предложение Григория Пушкина и заставившая познать его все муки неразделённой любви, уже не узнать. Но за ним, в добровольное изгнание, подобно жёнам декабристов, отправилась некая молодая француженка. По семейным воспоминаниям, скромная милая девушка, посвятившая своему любимому жизнь. Почти двадцать лет они были вместе.

Наталии Николаевне ведомо было, что в жизни сына появилась любовница, но семейный союз, не освящённый церковью, не могла признать и душевно страдала. Посему Наталия Николаевна так ни разу и не отважилась приехать в гости к сыну, в Михайловское. По её разумению, такой брак (ныне именуемый гражданским) изначально был греховным. И весьма печалилась поведением сына. Да и Александра Арапова, единоутробная сестра Григория, тактично замечала в своих мемуарах, что «Гриша смущал» мать «продолжительной связью с одной француженкой».

Григорий Александрович Пушкин с женой и приёмной дочерью в Вильне.

Начало 1900-х гг.

Очаровательная француженка подарила невенчанному супругу трёх дочерей. О судьбах их почти ничего не известно. Вернее, в памяти более поздних поколений сохранились отрывочные и довольно скупые сведения. Помнились имена внебрачных дочерей Григория Пушкина: Полина, Нина (Анна?) и Евлалия. Все сёстры носили фамилию Генар, вероятно, материнскую, и все они удачно вышли замуж за русских аристократов: старшая Полина – за Михаила Сергеевича Шереметева, Нина, или Анна, – за кого-то из Безобразовых, младшая Евлалия – за Сергея Васильевича Александровского.

Тайное супружество Григория Пушкина и закончилось тайной: безымянной ветвью на фамильном пушкинском древе…

Женился Григорий Александрович довольно поздно, в сорокавосьмилетнем возрасте; избранницей его стала Варвара Алексеевна, дочь инженера-путейца. Год знакомства с ней был памятен печальным событием: в июле 1880-го умер любимый дядюшка Варвары Павел Петрович Мельников.

Так уж случилось, что в одном и том же году оба брата стояли под венцом: Григорий Пушкин венчался первым браком, а его старший брат – вторым. Александр Александрович женился через долгие восемь лет после смерти супруги на дальней её родственнице Марии Павловой. Обряд венчания проходил в подмосковной Лопасне, в фамильной церкви Зачатия Святой Праведной Анны, а свидетелем со стороны жениха стал брат Григорий. Свадьбу отпраздновали в гончаровской усадьбе в июле 1883-го, а в октябре того же года, но уже в Вильне венчался с Варварой Мельниковой и Пушкин-младший.

В Михайловском, где супруги Пушкины обосновались после свадьбы, прожили они до 1899 года. В тот знаменательный год, когда Россия праздновала столетие со дня рождения своего любимого поэта, Григорий Александрович, уступая просьбам многих учёных, писателей, государственных деятелей, продал Михайловское государству – хозяином заповедной усадьбы стал псковский Пушкинский комитет. В мемориальной усадьбе предполагалось устроить дом для престарелых литераторов и библиотеку-читальню, наречённую именем поэта. Расставание с Михайловским стало весьма болезненным для сына поэта. Очевидцы сего вспоминали, что Григорий Александрович «много плакал и убивался, а как пришло время садиться в карету, стал на колени, перекрестился, поклонился до земли дедовской усадьбе, рощам и саду и сказал: «Прощайте, милые мои, навсегда!»

Покидая Михайловское, Григорий Александрович захватил дорогие ему вещи, связанные с памятью отца: кресла из орехового дерева, мягкую кушетку, книжные полки, занавеси, расшитые дворовыми девушками. Перевёз он и двухметровый ствол одной из трёх сосен, воспетых поэтом, и сломанной бурей. Забрал и письменный столик флорентийской работы, за коим любила сиживать маменька Наталия Николаевна, её портрет, некогда подаренный ему, младшему сыну.

Взял с собой в Маркучай авторскую копию картины Николая Ге «Александр Сергеевич Пушкин в селе Михайловском» с дарственной надписью художника, и весьма дорогой для него. Живописец работал над полотном в 1875 году в пушкинской усадьбе, а позировал ему сам Григорий Александрович. Сюжетом картины послужил памятный приезд Ивана Пущина к опальному другу, позднее поэтически им воспетый.

…В воссозданном «пушкинском уголке» в маркучайском доме поместился ломберный столик и два кресла с обивкой зелёного бархата, в массивном шкафу красного дерева теснились книги отца, изданные при его жизни. А камин в гостиной сработан был по образцу того, что согревал поэта в Михайловском.

Из усадьбы Петровское, что по соседству с Михайловским, ранее принадлежавшей сыну «царского арапа», доставлено было в Маркучай старинное зеркало, хранившее в амальгаме образ былого темнокожего владельца. Некогда в его таинственной глади отражался лик барина, необычный для северного русского края, лик старого арапа. В зеркало, верно, не раз смотрелся и бывавший в гостях у двоюродного дедушки Александр Пушкин. Любил слушать его рассказы о старине, не отказывался и от чарки домашней водки, изготовленной по рецептуре Петра Абрамовича, знавшего толк в крепких настойках.

«Ганнибаловское зерцало» в резной дубовой оправе – дорогой экспонат мемориальной усадьбы, наделённый неким сакральным смыслом. И как знать, не сумеют ли учёные будущего извлечь из зеркальной амальгамы образы былых владельцев и гостей?!

Кабинет Григория Пушкина. Маркучай. Фотография автора. 2019 г.

Публикуется впервые

В Вильне супруги Пушкины заказали для дома добротную мебель: дубовые столы, книжные шкафы, буфеты, – последние были увенчаны родовым гербом Пушкиных и монограммой Варвары Алексеевны. Старый особняк преобразился, наполнился новой жизнью. Столовую украсил затейливый мозаичный паркет, вкруг обеденного стола встали стулья работы варшавских мастеров с гербами итальянских городов на спинках, у стен выстроились буфеты, богато изукрашенные причудливым орнаментом. В комнате по соседству разместился большой бильярдный стол под зелёным сукном: любителем бильярда, подобно поэту, слыл и его младший сын.

Григорий Александрович и здесь, в новых для него местах, не изменил прежним привычкам: как прежде, много ездил верхом в окрестностях Маркучая, азартно охотился, – сын поэта гордился коллекцией оружия и добытыми им охотничьими трофеями. С удовольствием работал в усадебном саду. Казалось бы, добровольное уединение в далёкой литовской усадьбе разрушило для него былые родственные связи. Но нет, и вот тому свидетельство – племянница Верочка приглашает дядюшку на её свадьбу.

Вначале хозяевам Маркучая доставили восторженную телеграмму: «Дорогой дядя вчера помолвлена Мезенцову!! = Вера Пушкина. 31.VII 1901».

Старый особняк в Маркучае, где завершился земной путь сына поэта.

Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Затем пришло и пространное письмо-приглашение от племянницы. Она писала: «Милый Дядя Гриша! Я очень рада, что Ваша телеграмма была первым поздравлением, которое я получила по поводу моей помолвки.

Папа́ собирался писать Вам, чтобы звать Вас и Тётю на мою свадьбу в Москву; но мне хочется самой написать Вам несколько слов, чтобы сказать, какую радость Вы доставили бы нам всем Вашим приездом. Я не говорю уже о Папа́, который так хотел Вас видеть. Папа́ приезжал в Петербург, чтобы познакомиться с моим женихом, так как никогда ещё не видал его. Мы знакомы уже третий год, так как я гостила несколько раз летом у Анны в Петергофе, а Мезенцов был адъютантом у великого князя Михаила Николаевича, который очень сердечно и мило к нему относится. На днях он был отчислен от адъютанства и командует гвардейской конной батареей.

Мы будем жить в Петербурге, и я очень рада, что по делам службы Папа́ принуждён бывать там зимой, так что я надеюсь довольно часто его видеть. Прошу Вас, милый Дядя, не откладывайте до другого раза Вашего намерения посетить Москву. Мы все будем счастливы видеть Вас и Тётю.

Церковь-часовня во имя Святой Варвары и надгробие из чёрного мрамора над могилой Григория Пушкина. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Анна присоединяется ко мне, чтобы сердечно обнять Вас обоих. Через 2 дня мы едем к Папа́ в Москву, где пятого сентября я надеюсь видеть Вас на моей свадьбе. Любящая Вас племянница Вера. 24 августа 1901 г. Знаменка».

Были ли Григорий Александрович и Варвара Алексеевна в Москве на свадьбе Верочки? Неизвестно. Но само письмо племянницы-невесты, хранящееся ныне в Пушкинском Доме, говорит о тёплых и доверительных связях между ней и любимым дядюшкой. Да и самой редкостной атмосфере любви и понимания, что царила в пушкинском семействе.

Перебравшись в Маркучай, Григорий Александрович не остался в стороне от общественной жизни: служил в Виленской судебной палате, являлся почётным членом Общества любителей русской словесности. Всячески поддерживал супругу в её благих делах: вместе они устраивали поэтические вечера в усадьбе, собиравшие многочисленных поклонников пушкинского гения, вместе опекали неимущих гимназистов и бедных одиноких стариков, помогали больницам и детским приютам.

Самое деятельное участие принял Григорий Пушкин в работе комитета, ведавшего подготовкой празднования столетия русского гения в Вильне. Верно, потому-то и не смог в мае 1899-го приехать на торжества в Москву, где с почестями встречали сестру Марию и брата Александра.

Готовились к грядущему юбилею поэта оба его сына. И тому есть документальные свидетельства: в Пушкинском Доме (Фонд «Маркутье») мне довелось читать переписку Григория Пушкина с братом Александром в преддверии юбилейных торжеств. Речь шла о серебряном венке, коей братья мыслили возложить на могилу отца в Святогорском монастыре.

…Два дома, свидетели жизни Григория Александровича, будто по некоей прихоти судьбы, уцелели в неистовых бурях минувших столетий: как прежде, отражается в Неве каменный дом владельца Баташова, тот самый, «что у Прачечного мосту», как указывал новый петербургский адрес Александр Сергеевич, где в мае 1835-го раздался первый младенческий крик Григория; по сей день высится на холме старый особняк в Маркучае, некогда числившийся виленским предместьем и ставший свидетелем последнего часа Григория Пушкина.

Две точки на карте Российской империи: Петербург – Вильна. Кажется, по прямой прочерчен графический жизненный путь Григория Пушкина, вместивший всё его не очень-то и долгое земное бытие. Первым из детей поэта он покинул мир: его кончину имели несчастье оплакать брат Александр и сёстры Мария и Наталия.

Григория Александровича не стало в августе 1905 года… Мистика чисел: ровно за два столетия до его кончины (!), в 1705-м, Пётр I крестил в Вильне арапчонка Абрама Ганнибала. В будущем славного прапрадеда Григория Пушкина.

«Родословная матери моей ещё любопытнее. Дед её был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами» – так начинает Пушкин жизнеописание прадеда. Да и в пояснениях к своему любимому детищу «Евгению Онегину» сочтёт нужным сообщить читателям: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского».

Считалось, что Абрам Ганнибал родился в Логоне, в Северной Абиссинии. «Он был родом африканский арап из Абиссинии; сын одного из тамошних могущественных и богатых влиятельных князей, – повествует «Немецкая биография» прадеда поэта, – горделиво возводящего своё происхождение по прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима».

Современные биографы Абрама Ганнибала кардинально расходятся в вопросе о его месте рождения. Наиболее жизненная версия: отец похищенного турками арапчонка «был владетельным князем в северной Абиссинии и имел резиденцию на абиссинском плоскогорье, на берегах Мареба, на границе между Хамасеном и Сарае, в Логоне».

Почти нет сведений об отце Абрама Ганнибала, неведомо и имя его матери, будто бы числилась она тридцатой женой абиссинского князя. Вот лишь отзвуки почти легендарных событий, известных Пушкину: «До глубокой старости Аннибал помнил ещё Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из коих он был меньшой; помнил, как их водили к отцу, с руками, связанными за спину (дабы избежать возможных покушений на жизнь властительного отца. – Л.Ч.), между тем, как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблём, на котором он удалялся».

Со слезами на глазах вспоминал Абрам Петрович благородство своей сестры, пытавшейся спасти любимого брата и утонувшей в море, когда его, семилетнего мальчика, увозили на корабле в Турцию. Где-то далеко, «в прохладе сладостной фонтанов», остался родной дом… В Константинополе, в серале султана Ахмета III, позже свергнутого восставшими янычарами, и прожил маленький заложник около года.

Пушкинский рисунок арапчонка на рукописи «Евгения Онегина». 1823 г.

Исполняя желание Петра I привезти в Россию несколько «африканских арапчат», «которые бы поражали самым внешним видом, чтобы выставить их затем примером своему народу», граф Савва Лукич Владиславич-Рагузинский в числе трёх «арапов малых робят», «расторопных и способных», отправил из Константинополя и мальчика Ибрагима.

Известно, что арапчонка Ибрагима с двумя другими арапчатами доставили в Первопрестольную осенью 1704 года и разместили на постое у стен мужского Богоявленского монастыря, что в Китай-городе. Монастырь считался вторым по древности в Москве и был основан в конце XIII века князем Даниилом Александровичем.

Турецкий султан Ахмет III.

Его заложником в Константинополе был арапчонок Абрам Ганнибал

В Смутное время Богоявленская обитель, будучи в самом пекле московских баталий, сильно пострадала: её сожгли и разграбили. В конце XVII века монастырю решили придать иной облик, яркий и пышный, – возродить в стиле нарышкинского барокко. Есть в том некая символика, что новый монастырский собор возводился на деньги Наталии Нарышкиной, матери Петра I, – в него-то и перенесли чудотворную икону Казанской Божией Матери, прежде бывшую в ополчении Минина и князя Пожарского.

Итак, арапчат отправили в Москву «в 1704 году в августе месяце сухим путем через Волошскую землю». Поступили они под начало графа Фёдора Головина, управителя Посольского приказа: «И тех арапов трёх человек к Москве привёз он Андрей (Андрей Васильев, сопровождавший арапчат по приказу графа Рагузинского. – Л.Ч.) в великой целости, и стал с ними в Богоявленском монастыре, что за Ветошным рядом…»

Монастырская братия немало дивилась тогда на диковинных малых «басурман», да и миряне-москвичи охали да ахали, завидев чёрных, как головни, ребятишек!

О необычной перемене в судьбе много позже вспоминал и сам Абрам Петрович: «Выехал я в Россию из Царьграда при графе Савве Владиславиче». И первое, что предстало изумлённому взору Ибрагима-ребёнка в России, был затейливо изукрашенный, сказочной красоты Богоявленский монастырь. Каменное диво старой Москвы.

Маленького «басурманина» нехристем при царском дворе долго держать не стали. «Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году с польской королевою, супругою Августа…» – запишет Пушкин.

Бесспорно, поэт почерпнул эту ошибочную дату из так называемой «Немецкой биографии» Ганнибала, записанной зятем Абрама Петровича немцем Роткирхом уже после смерти «царского арапа»: «Приблизительно в 1707 году был он (Ганнибал) в Польше окрещён в греческую веру, и сам император вместе с польской королевой, супругой Августа II, почтили этот обряд своим высочайшим присутствием в качестве восприемников».

Итак, год крещения Абрама Петровича указан его биографом как 1707-й. Но именно этот названный год вызывал немало сомнений как у историков, так и у пушкинистов. В 1707-м ни польского короля Августа II, ни его супруги королевы Христины-Эбергардины в Вильне быть не могло. В феврале 1706 года Август II, изменив союзу с Россией, заключил сепаратный мир со шведским королем Карлом XII. И только после победоносной Полтавской битвы в июне 1709-го дружеские связи русского и польского монархов восстановились.

Ошибка в «Немецкой биографии» Ганнибала, связанная с годом его крещения, была невольно повторена Александром Сергеевичем.

И вновь записки поэта: «Государь крестил маленького Ибрагима… и дал ему фамилию Ганибал. В крещении наименован он был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом».

Пётр I с арапчонком.

Художник А. Шхонебек. 1705 г.

Пётр Петрович Петров – так дόлжно было бы именовать царского крестника. Но арапчонок оказался норовистым и не захотел носить не полюбившееся ему имя. Да и от данной ему фамилии отказался. Только отчество и оставит в память о Петре Великом, своём крестном отце.

Итак, год 1705-й. Уже несколько лет Россия ведёт со Швецией Северную войну: Пётр I борется за выход к Балтийскому морю со своим противником – шведским королем Карлом XII. Полоцк, в то время входивший в состав Речи Посполитой, становится стратегически важным городом, именно через его земли должны были двигаться шведские отряды на соединение с гетманом Мазепой. В феврале 1705 года русские полки во главе с князем Александром Меншиковым выступили в поход и встали военным лагерем под Полоцком. Государь сам едет к местам возможных боевых событий и берёт с собой смышлёного и расторопного арапчонка.

Когда же Пётр I крестил своего арапчонка?

Попробуем восстановить хронологию тех давних событий. Откроем пушкинскую «Историю Петра»:

«1705 год… Пётр собрался ехать в Польшу, но 5 мая занемог лихорадкою – и успел выехать не прежде, как в конце мая. По пути к Полоцку осматривал сад и костёл в местечке Микалишки…

В Полоцке Пётр нашел Шереметева, Огильвия, Репнина, уже соединившимися…»

Древний Полоцк связан с именем прародителя Пушкина, давшего ему свою знойную африканскую кровь, – Абрама Петровича Ганнибала. Правда, упоминаний о пребывании прадеда поэта в этом белорусском городе нет ни в одном из бесчисленных трудов, посвящённых необыкновенной судьбе «царского арапа». И всё же беру смелость утверждать, что маленький арапчонок, носивший в то время имя Ибрагим, жил в Полоцке, и знай о том Александр Сергеевич, дороживший мельчайшими подробностями о своём темнокожем прадеде, не преминул бы он сделать остановку в этом славном городе.

А ведь именно в нём, в «старожитном» Полоцке, берут начало корни родового древа, связующие Пушкина с Беларусью. Название города, основанного в IX столетии волею князя Рюрика, не единожды встречается на страницах пушкинских рукописей. Городом Гориславы, полоцкой княжны Рогнеды, наречённой так за её несчастливую судьбу, именовали Полоцк. Летопись сохранила печальную историю сватовства князя Владимира Красное Солнышко к гордой красавице Рогнеде и горькое её замужество…

Ведомо было то сказание и поэту. Но не дано было знать Александру Пушкину, что и полоцкая княжна Рогнеда, и великий киевский князь Владимир, некогда покоривший Полоцк и силой взявший в жены полюбившуюся ему красавицу, и их далёкая праправнучка княжна витебская и полоцкая Александра Брячиславна, ставшая супругой святого князя Александра Невского, соединены с ним кровными узами родства. Княжеская «полоцкая ветвь» взросла на мощном пушкинском древе!

…Известно немало свидетельств о пребывании русского монарха в Полоцке. Сохранился и старинный дом, где почти месяц жил Пётр I. Каменный одноэтажный особняк, крепко вросший в землю, стоит на берегу Западной Двины, в историческом сердце города. Чудом уцелел он во время двух самых кровопролитных войн – Отечественной 1812 года и Великой Отечественной, что не миновали древний город.

Столетие назад над окнами дома красовалось лепное изображение двух (!) гениев, держащих ленту с выбитой на ней латинской надписью: «Petrus Primus. Anno Domini MDCCV» («Пётр Первый. Год Господний 1705»). Ныне лишь мемориальная доска на стене особняка свидетельствует о пребывании в нем Петра Великого.

Но именно здесь в июне 1705-го вместе с русским царём был и его любимец Ибрагим! По улочке Нижней Покровской, что ведёт от дома к Софийскому храму, более трёх столетий назад с высоким своим августейшим покровителем прогуливался маленький арапчонок.

Ведь он находился неотлучно при царе Петре. Мальчик обладал необыкновенно чутким слухом, по этой причине государь велел арапчонку спать подле него в царской спальне или где-то поблизости. «Сей российский Ганнибал, между другими дарованиями, имел чрезвычайную чуткость, – отмечал знаток Петровской эпохи историк Голиков, – так что, как бы он ни крепко спал, всегда на первый спрос просыпался и отвечал. Сия чуткость его была причиною, что монарх сделал его своим камердинером и повелевал ночью ложиться или в самой спальне, или подле оной». Пётр отвечал своему питомцу искренней любовью и привязанностью.

В Полоцке же 29 июня – в день Святых апостолов Петра и Павла – тридцатитрёхлетний государь праздновал свои именины и милостиво принял приглашение от отцов иезуитов отобедать у них. В честь августейшего именинника при заздравном тосте об его благоденствии из пушек, что стояли перед входом в Коллегиум, были даны залпы.

Когда-то философ и богослов Симеон Полоцкий по звёздам предсказал рождение и великую будущность российского императора.

О том пророчестве знал и Пушкин: иеромонах Симеон «прорек за 9 месяцев до рождения Петра славные его деяния, и письменно утвердил, что «по явившейся близ Марса пресветлой звезде он ясно видел и как бы в книге читал, что заченшийся в утробе царицы Наталии Кирилловны сын его (царя) назовётся Петром, что наследует престол его, и будет таким героем, что в славе с ним никто из современников сравниться не может»…»

Начинал свой духовный путь Симеон Полоцкий, наставник юного Петра, совсем неподалеку от дома, где жил в Полоцке его царственный ученик, – в кельях Богоявленского монастыря и в классах знаменитой Братской школы.

…В тот июньский памятный день, день царских именин, арапчонок Ибрагим с любопытством глазел на купола древней Святой Софии, на спокойно текущую у подножия холма Двину, на иезуитский Коллегиум и на мощный крепостной вал времён Ивана Грозного.

Кто бы тогда взялся предсказать, что попавший с берегов Красного моря на берега Двины арапчонок станет в будущем известнейшим человеком?! Он войдёт в историю России как искусный инженер, математик, фортификатор, своими трудами способствовавший её процветанию.

В древнем белорусском Полоцке, так уж случилось, вне времени сошлись пути русского царя, Александра Пушкина и его чёрного прадеда.

Отсюда, из Полоцка, Пётр I двинул свои войска в Литву:

«1 июля Пётр с главным корпусом выступил к Вильне…

Пётр прибыл в Вильну 15 июля…

1 августа, предоставя начальство над войском в Вильне Огильвию… сам пошел в Курляндию преследовать Левенгаупта».

Временные рамки сужаются: Пётр провел в Вильне всего две недели – вторую половину июля 1705 года. Именно в это время он и крестил своего питомца!

В самом сердце старой Вильны, нынешнем Вильнюсе, на стене православной церкви Святой Параскевы Пятницы, где принял крещение арапчонок, сохранилась мемориальная доска с выбитым на ней старинным текстом: «В сей Церкви Император Пётр Великий в 1705 году слушал благодарственное молебствие за одержанную победу над войсками Карла XII, подарил ей знамя, отнятое в той победе у Шведов, и крестил в ней Африканца Ганнибала – деда знаменитого поэта нашего А.С. Пушкина».

Очевидно, запись сделана по старым метрикам, где указывался именно этот год, а церковные книги заслуживают доверия.

По легенде, Пятницкую церковь построили в 1345 году на месте капища языческого литовского бога Рагутиса. Волею витебской княжны Марии Ярославны, супруги великого князя литовского Ольгерда (одного из сыновей славного Гедимина), капище было разрушено, а на его месте возведён православный храм.

Образцом для него послужили древние киевские и новгородские церкви. Старинные же хроники утверждали, что Пятницкая церковь есть «первый каменный храм истинного Бога, воздвигнутый в литовской столице и земле». В ней крестили всех сыновей князя Ольгерда и его верных слуг, наречённых христианскими именами: Антонием, Иоанном и Евстафием, – все трое позднее приняли смерть за веру и канонизированы «Виленскими мучениками».

Не щадили Пятницкую церковь губительные пожары, но всякий раз она возрождалась к жизни. На исходе XVI века церковь сильно пострадала в огне, но была восстановлена, да и в начале другого столетия пожар вновь не пощадил её. В 1698-м храм был приведён в порядок словно для того, чтобы через семь лет в нём свершилось великое таинство – царь Пётр крестил своего темнокожего питомца.

Вход в церковь Святой Параскевы Пятницы. Фотография автора. 2019 г.

Публикуется впервые

Веское свидетельство о значимом в его жизни событии оставил сам Абрам Петрович: «…И был мне восприемником от святые купели Его Величество в Литве в городе Вильне в 1705-м году…»

Строки эти обращены к императрице Екатерине I: к именинам государыни Ганнибал преподнёс ей рукопись собственного учебника в двух томах «Геометрия и фортификация» с пространным посвящением: «… Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше подношу сии мои малыя труды…»

Абрам Петрович изъявлял надежду, что его книга «потребна быть может молодым людям, желающим учения, но и совершенным инженерам». Вряд ли эту рукопись, поднесённую автором императрице, наследнице «славного Петра Великого», мог видеть либо читать сам поэт.

Внутреннее убранство церкви Святой Параскевы Пятницы, где был крещён Абрам Ганнибал. Фотография автора. 2019 г.

Публикуется впервые

…Пушкин – историк серьёзный. «Не смею и не желаю взять на себя звание Историографа после незабвенного Карамзина, – полагал он, – но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до Государя Петра III». В последние годы жизни поэт был увлечён деяниями и самой личностью Петра Великого, и все сведения добыты им из архивов, где он самозабвенно работал. Так что в достоверности исторических фактов и событий сомнений нет.

Стоит заметить, что и в 1707 году Пётр I вновь побывал в Вильне и, весьма вероятно, его также сопровождал маленький арап. Но путь следования русского царя был совсем иным: Пётр в сопровождении свиты выехал в Вильну из Варшавы. И об этом также упоминает Пушкин в «Истории Петра».

Видимо, поэтому и не вызывал сомнений у поэта год крещения его прадеда.

Фамилией Ганнибал Абрам Петрович стал подписываться значительно позднее, в зрелые годы, первая же фамилия – Петров, как и отчество, – была дана в честь «августейшего восприемника».

Будто эхо из века ХХ, поэтический отклик Марины Цветаевой: «Был негр ему истинным сыном…»

Но вот что ведомо было о жизни прадеда самому поэту: «До 1716 году Ганнибал находился неотлучно при особе Государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах».

Тринадцатилетним подростком Абрам Ганнибал получил своё первое боевое крещение в Полтавской битве. Об этом знаменательном факте Пушкин вспоминает и в письме к брату Льву: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведёт странное действие на всю картину Полтавской битвы».

Абраму Петровичу довелось стать участником и других знатных баталий под предводительством Петра Великого: сражения при Гангуте, Прутского похода. Молодой арап находился неотлучно при государе, исполняя обязанности его камердинера и секретаря. Но вскоре ему пришлось разлучиться со своим августейшим покровителем. Вот как о том повествует его правнук в ярком, но, увы, незаконченном романе «Арап Петра Великого».

Во Франции Ганнибал преуспел не только в изучении фундаментальных наук, но и приобрёл познания и в «науке страсти нежной». «Чёрный Абрам», как он сам именует себя, пользовался благосклонностью петербургских барышень и дам «полусвета».

Вот образчик его игривого послания: «Милая государыня Асечка Ивановна! Благодарствую вам, моей милостивой, об вашем ко мне доброе воспоминание, а яко изволите упоминать в своем письме, что не соизволяете иметь со мною о делах корешпонденцию… а что вы, плутовки, уродицы, мои шутихи, поворачиваете свои языки с плевелами на своего государя, чернаго Абрама, которому и грязи Кронштацкия повиняются… а вы мне ещё решпекту теряете… мои драгия потешницы и плутовки…»

Ах, как жаль, что Александру Сергеевичу не довелось прочесть той любовной записки… Но какая дерзкая перекличка правнука и прадеда сквозь столетие!

«Как вы мои дражайшие плутихи, стали без меня глупы, спрашиваете, когда я буду, я и сам не знаю – когда я бы желал вас, уродиц беспутных, плутовок, видеть, ещё упоминаете, что вы не надеетеся болше к тому меня видеть, о чём от глубины моего сердца сожалею, только вам желаю, чтоб Бог вам соблаговолил исполнить всё, что вы желаете от него; сим прекращая, вам, моей государыне верный слуга Абрам».

В письме, писанном старинным витиеватым слогом, отзвуки буйных карнавальных шествий, потех и маскарадов, что так любил устраивать в столице государь Пётр Алексеевич и в коих непременным участником был его любимец-арап. Отсюда – «шутихи» и «уродицы», прозвища, коими чернокожий кавалер игриво награждает своих подружек.

Вот удивительно, влюблённый Ганнибал приветствует «государыню Асечку», ей же, завершая письмо, желает он всяческих благ, но само послание адресует безымянным подружкам, «потешницам и плутовкам».

Век XVIII диктует свои законы в искусстве обольщения, свои правила любовной игры! Видно, «парижские уроки» пошли на пользу крестнику Петра. Да и сам экзотический облик Абрама вызывал немалое любопытство, порой смешанное со страхом, у петербургских барышень. Царский арап с манерами галантного кавалера-француза – грозное и невиданное оружие для простодушных женских сердец… Впору было Абраму Ганнибалу составлять свой «донжуанский список»!

Ещё одна не затерявшаяся во времени его любовная записка. Сколь много в ней поэтической экспрессии, настоянной на жарком африканском темпераменте! Удивительный сплав иронии и нежности: «Комплимент не велик, да жалобен, не много пишу, да много силы замыкаю. Кокетка, плутовка, ярыжница[2], княжна Яковлевна, непостоянница, ветер, бешеная, колотовка[3], долго ли вам меня бранить, своего господина, доколе вам буду терпеть невежество, происходящее из ваших уст, аки из пропасти бездна морского, волю вам даю теперь до моего приезда: прости, моя Дарья Яковлевна, сударышня глупенькая, шалунья Филипьевна…»

И опять загадка: кому обращает свой «комплимент» Абрам Петрович – кокетке и «непостояннице» Дарье Яковлевне или «шалунье» Филипповне? Или таким неожиданным прозвищем он именует свою сударушку?

«…Много силы замыкаю» – сколь яркая самооценка! И ведь правдивая.

Письма летят в Петербург из Кронштадта, где новоиспечённый инженер Абрам Ганнибал царской волею приставлен к делам: полным ходом идёт строительство морских доков, причалов, каналов. Работа не из лёгких, как признаётся он своим обожательницам, всякий «Божий день по колена в грязи». Чему способствует и погода, настоящая «кронштадтская»: «Понеже с неделю как здесь ни единого дня не было без дождя».

Но житейское неустройство не главное в жизни Ганнибала, дело, доверенное самим царём, – на первом месте!

Со смертью Петра Великого разбилась и счастливая жизнь его крестника. Не случайно в «Арапе Петра Великого» Пушкин вложил в уста государю такие слова: «Послушай, Ибрагим, ты человек одинокий, без роду и племени, чужой для всех, кроме меня одного. Умри я сегодня, завтра что с тобою будет, бедный мой арап?»

Уже в мае 1727 года по указу князя Александра Меншикова, не питавшего добрых чувств к Петрову любимцу, Ганнибалу было предписано «ехать немедленно в Казань и… тамошнюю крепость осмотреть и каким образом её починить… сделать цитадель, тому учинить план и проект».

По дороге в Казань Абрам Ганнибал решился испробовать последнее средство – направить прошение всесильному временщику: «Не погуби меня до конца… нищ, сир, беззаступен, иностранец, наг, бос… помилуй, заступник и отец и защититель сиротам и вдовицам». Но жалостливая сия просьба действия на князя Меншикова не возымела.

Напротив, пришло новое назначение – в Тобольск, для возведения крепости, затем ещё одно – строить Селенгинскую крепость на китайской границе. А вот и на страницах Иркутской летописи за 1727 год появляется запись, что «в декабре прибыл из Тобольска лейб-гвардии бомбардирской роты поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения Селенгинской крепости». Впервые в этом документе времён сибирской ссылки Абрам Петрович назван Ганнибалом; ранее подписывался он Петровым.

Селенгинский острог, как оборонительное сооружение, возведён был в сентябре 1665-го на правом берегу Селенги по приказу тогдашнего нерчинского воеводы Лариона Толбузина. Имел сибирский острог мощные пятиметровые стены, четыре угловые башни и одну проезжую; ограждён был глубоким рвом. Над проезжими воротами красовалась часовенка с образом Михаила Архангела.

Позднее из-за обострения обстановки на границе острог предусмотрительно заменили деревянной крепостью, в коей возвели шатровую Спасскую церковь. События не заставили себя долго ждать: в 1688 году крепость осадили войска монгольского Тушэту-хана. Но гарнизон из трёхсот казаков, вооружённых пищалями и мушкетами, отбил атаки пятитысячного монгольского воинства!

После того вражеского нападения крепость срочно укрепили земляными насыпями и деревянными надолбами. В начале XVIII века город-крепость Селенгинск уже значился в «Ведомости сибирских городов» как острог Иркутского уезда. Через Селенгинскую крепость бойко шёл тогда торговый караванный путь с Китаем.

А в 1726 году в сибирскую цитадель прибыло царское посольство во главе с графом Владиславичем-Рагузинским; он-то и предложил перенести Селенгинск на новое, более удобное место. И как не вспомнить, что именно граф Савва Лукич имел прямое отношение к судьбе Абрама Ганнибала, доставив Петру I маленького арапчонка? Вновь пути всесильного графа и опального ныне арапа незримо пересеклись! Каков поистине вселенский размах: от Константинополя до Селенгинска…

В январе грядущего 1727-го императрица Екатерина I повелела своим указом возвести новую Селенгинскую крепость. Для того-то и был отправлен в суровые сибирские края Абрам Ганнибал.

Занимаясь изучением местности – здешних топографических особенностей, – сумел он составить весьма непростой и подробный проект переноса города и августейшую волю исполнил в точности. Быть может, благодаря трудам прадеда поэта судьба вскоре определит Селенгинску стать крупнейшим за Байкалом городом?

Минует три года, и жизнь царского крестника вновь свершит внезапный разворот. В начале января 1730 года по указу Верховного тайного совета Ганнибал подвергся аресту, в доме его произведён обыск (Абрама Петровича считали причастным к делу княгини Волконской, подозреваемой в дворцовых интригах), а сам он под конвоем отправлен в Томск.

Неожиданно обстоятельства резко изменились. В ночь на 19 января 1730 года, накануне свадьбы с княжной Екатериной Долгоруковой, умер от оспы юный император Пётр II. На престол вступила Анна Иоанновна, племянница Петра. По указу новой императрицы Ганнибалу надлежало «быть в Тобольском гарнизоне майором… оттуда (из Томска) его возвратить и из-за караула освободить…». За Ганнибала хлопотали друзья, большую помощь в его вызволении из Сибири оказал граф Миних, имевший при дворе влиятельные связи. В те годы Миних ведал всем военно-инженерным делом в России, и такие толковые, знающие своё дело люди, как Абрам Ганнибал, были ему крайне необходимы.

«После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меншиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашёл способ удалить его от двора. Ганнибал был переименован в майоры тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену. Ганнибал пробыл там несколько времени, соскучился и самовольно возвратился в Петербург, узнав о паденье Меншикова и надеясь на покровительство князей Долгоруких, с которыми был он связан. – Судьба Долгоруких известна. Миних спас Ганнибала, отправя его тайно в Ревельскую деревню, где и жил он около десяти лет в поминутном беспокойстве. До самой кончины своей он не мог без трепета слышать звон колокольчика», – воскрешает Пушкин жизненные перипетии прадеда.

Поэта всегда влекла полная загадок и приключений, взлётов и гонений необычайная судьба темнокожего предка. Один из недругов Пушкина, Фаддей Булгарин, желая его унизить, напечатал в «Северной пчеле» следующий опус: «Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому!»

Пушкин дал мнимому биографу замечательную стихотворную отповедь:

Возмужавший после испытания Сибирью Ганнибал воротился в Петербург. Казалось бы, все несчастья и превратности судьбы для Абрама Петровича должны были на том и закончиться, но новые неприятности поджидали его – теперь уже… в супружеской жизни.

По приезде в Петербург в конце 1730 года Абрам Ганнибал знакомится с дочерью капитана галерного флота Андрея Диопера (капитан-грек был одним из призванных Петром I моряков на русскую службу, и прибыл он в Северную столицу из Амстердама) – красавицей Евдокией – и вскоре просит её руки.

В те дни, когда гречанка Евдокия нищенствует на Госпитальном дворе, её супруг встречает юную шведку, дочь капитана Перновского полка Матвея (Матиаса) фон Шеберга. Барышня Христина, очарованная речами и манерами темнокожего кавалера, ответила ему взаимностью. Загадочна женская душа:

В сердце арапа вспыхнула новая страсть – и плодом той «неосторожной любви» стало рождение сына-первенца. Будущий генерал-аншеф Иван Ганнибал, основатель Херсона и герой Чесмы, один из прославленных людей Екатериниского века, появился на свет, когда его родители не были повенчаны. Потому ли неизвестна и точная дата его появления на свет? Есть предположение – и оно подкрепляется годом рождения Ивана Абрамовича, выбитым на его надгробной плите – 1731-м (признанным, правда, ошибочным), – что встреча его родителей состоялась намного ранее, чем принято полагать. Вероятно, оба, и Абрам Петрович, и Евдокия Андреевна, не отличались такой христианской добродетелью, как супружеская верность…

Чтобы совершить церковный обряд, Ганнибалу требовалось предоставить бумагу, именуемой «венечной памятью». Такой документ правдами и неправдами Абрам Петрович раздобыл у одного из приходских священников, и когда дело о разводе с Евдокией Ганнибал ещё только рассматривалось в высших инстанциях, в 1736 году он женился вторично (что почиталось преступлением!) на милой его сердцу Христине. Поскольку жених и невеста принадлежали к разным вероисповеданиям, то и венчание свершилось дважды: в лютеранской кирхе и в православном Преображенском соборе Ревеля[4].

Ко времени второй женитьбы Абрам Петрович числился в отставке, но в 1739 году подал челобитную и через два года определен в ревельский гарнизон в чине подполковника артиллерии. А вскоре стал обер-комендантом Ревеля, где заслужил добрую славу честного и строгого начальника.

Между тем в гарнизонной канцелярии Пернова по делу о «блуде жены, его капитана, и к отраве, его капитана, женою» вынесли приговор: «Прелюбодеице учинить наказание – гонять по городу лозами, а прогнавши отослать на Прядильный двор, на работу вечно, а Ганнибалу, как невинному, за руками всех присутствующих выдать аттестат».

Однако доведённая до отчаяния суровостью приговора Евдокия решилась действовать. Как пишет Опатович, она «упросила кого-то написать прошение в Фортификационную контору, чтобы её вытребовали в Петербург. Её вытребовали. Теперь дело Абрама Петровича приняло оборот, для него не совсем удобный… Евдокия Андреевна в Петербурге не оставалась в бездействии. От её имени подана была 1 марта 1737 года челобитная в Святейший Синод. В ней подсудимая заявляла, что показания свои в перновской канцелярии дала неправильно, опасаясь угроз мужа; неправильно показал и кондуктор Шишков, по команде подчинённый Ганнибалу. Евдокия просила дело о ней произвести в духовном ведомстве и там же переспросить как мужа её, так и свидетелей. Вместе с тем она просила освободить её из-под караула, дабы «голодной смертью не помереть».

В конце концов дело передали в Синод. В декабре 1743 года епископ Санкт-Петербургский Никодим снизошел к страдалице: до окончания дела он милостиво соизволил освободить «рабу Божию Евдокию» из-под стражи и разрешить ей остаться в столице. Но с тем условием, что она будет отдана на поруки одному из церковных приходов.

Обретшая свободу молодая женщина не устояла против искушения и, приняв ухаживания некоего подмастерья по фамилии Абумов, числившегося при Академии наук, вскоре оказалась в интересном положении, в чём и повинилась священнику петербургской церкви во имя апостола Андрея Первозванного. Несчастная Евдокия сама подписала себе приговор: она каялась, что «такою же своею виною одержима есть, как и ныне имеется чревата» и просила развести её с мужем.

Тут забили тревогу уже в консистории: кто из священников не убоялся выдать Абраму Ганнибалу «венечную память» и как вышло, что он обвенчан вторично при живой жене, к тому же «чреватой»?!

Ганнибалу пришлось войти в пространные объяснения – он озабочен своей репутацией. «В рассуждении… долговременной и беспорочной службы и вторичного брака, – просит Абрам Петрович, – его всемилостивейше оборонить, и бывшую… жену Евдокию взять в консисторию и за чинимое ею прелюбодеяние отрешить от него вовсе, дабы она прелюбодеица долее не называлась его женою, и таскаючись на воле своими непотребствами более его к бесчестию не довела».

Несчастная Евдокия Андреевна разрешилась дочерью Агриппиной; бедняжка недолго прожила на белом свете. Может быть, именно эту девочку, мнимую дочь Ганнибала, и упоминает в своих записках Пушкин, ошибочно называя её Поликсеной? Тем более что во втором супружестве у Абрама Петровича родилась дочь, именованная Агриппиной. Или всё же у Евдокии было две дочери? Вполне жизненная версия, и тогда записки поэта соответствуют истине.

Так или иначе, но семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась мучительно долго. Дело о разводе, положительно для Ганнибала, решилось лишь в 1753 году: жену Евдокию признали виновной и сослали в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно».

Все эти судебные хлопоты, так досаждавшие Абраму Ганнибалу, не помешали ему достичь высокого положения в обществе. И высокого генеральского чина! А тем временем семейство его увеличивалось с катастрофической быстротой: вслед за Иваном явились на свет Елизавета, Анна, Пётр, Осип, Агриппина, Исаак, Яков, Софья.

Пушкин краток: «Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество чёрных детей обоего пола».

В 1744 году в Ревеле родился третий сын Абрама Ганнибала. Поскольку появился младенец на свет в январе, темнокожий отец решил наречь его Януарием, что на латыни означает название первого зимнего месяца. Но мать новорождённого сему неблагозвучному имени воспротивилась.

Вот как о том писал сам Пушкин: «Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя не согласилась звать его этим именем, трудным для её немецкого произношения: Шорн шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя) – дед мой служил во флоте…»

Так, благодаря несогласию Христины Матвеевны младенец, в будущем – флотский капитан и дед поэта, получил иное, библейское имя – Иосиф, в народной же вариации – Осип.

«Христина немочка», а в её жилах текла немецкая и шведская кровь, оказалась доброй женой и рачительной хозяйкой. В семье царили любовь и согласие, свидетельством чему строки духовника Христины лютеранского пастора Геннинга: «Госпожа генеральша, впрочем, очень утончённая дама с хорошим характером и находится сейчас в самом расцвете сил». Пастор, исполняя просьбу обоих супругов, хлопочет о домашнем учителе для детей генерал-майора Ганнибала, студенте, «особенно искусном во французском языке». Надлежащему образованию детей способствовала и богатейшая домашняя библиотека с книгами по философии, политики, истории, географии.

Так что «госпожа генеральша», она же «утончённая дама», не только исправно рожала детей своему темнокожему супругу, но и пеклась об их образовании, чему способствовал и высокий достаток в семье.

…В ноябре 1741 года на престол взошла императрица Елизавета Петровна. И крестнику отца, «духовному брату» (!) русской царицы, вскоре будут оказаны высочайшие монаршие милости: в январе 1742 года по указу государыни Ганнибал произведён (через ранг) в генерал-майоры.

Сохранился интереснейший документ – прошение Ганнибала к Елизавете Петровне: «По Всемилостивейшему Вашего Императорского Величества указу, за верные мои и беспорочные службы, пожалован в Генерал-Майоры от Армии и в Ревель обер-комендантом и деревнями Всемилостивейше награжден; а на дворянство Диплома и Герба не имею и прежде не имел, понеже в Африке такого обыкновения нет». И далее просит Абрам Петрович «в память потомкам моим» его дворянство подтвердить и пожаловать родовым гербом.

Просьба была уважена, и у Абрама Ганнибала появился собственный герб с изображением африканского слона под короной. Не хотел ли таким образом прадед поэта напомнить о своём высоком происхождении?! Ведь именно на боевых слонах и начал свой поход на Рим древний карфагенский полководец Ганнибал.

«Елизавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями», – с благодарностью отметит правнук царского арапа. В романе же о прадеде-африканце поэт сочтёт нужным поместить красочный эпизод, указующий на близость будущей императрицы с питомцем государя-отца.

Абрам Петрович, русский африканец, оставил большое потомство. В союзе с супругой Христиной фон Шеберг, представительницей остзейского дворянства, дал жизнь десятерым детям. Осипу Ганнибалу, третьему сыну в семье, суждено было стать дедом поэта.

Пушкин не раз – то с горькой иронией, то с юношеским задором, то с гордостью – упоминал о своем необычном африканском происхождении. Но славное имя своего темнокожего предка Пушкин защищал достойно: честь рода и фамилии ценил превыше всех жизненных благ.

«…Среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра», – будет с бравадой утверждать поэт, равно гордившийся своим могучим древом, уходящем корнями в Древнюю Русь, и привитым к нему африканским дичком, материнской ветвью.

В доме поэта в шутку называли своих родственников «ганнибаловой палитрой». Но все Ганнибалы и Пушкины поддерживали меж собой дружеские, тёплые отношения.

По соседству с Михайловским, в Петровском, жил Вениамин Ганнибал, сын «старого арапа» Петра Абрамовича, двоюродного деда поэта. Весельчак и хлебосол. И когда у Ольги Сергеевны Павлищевой в 1834-м родился долгожданный первенец Лёвушка, дядюшка отправил ей восторженное поздравление: «Радости моей описывать нет нужды… Расцелуй от сердца и души по-африкански, по-ганнибаловски отпрыска нового Ганнибалов, твоего Льва, и теперь Львёнка… Пожалуйста, напиши, да поскорее: похож ли он на Ганнибалов, то есть черномаз ли львёнок-арапчонок, или белобрысый?»

И как тут не вспомнить, как исстари все Ганнибалы радовались, буквально торжествовали, когда у их потомков проявлялись наследственные родовые черты.

А вот у всех Пушкиных была некая подспудная боязнь, что, не приведи Господь, внуки пойдут в прапрадедушку! Так Надежда Осиповна сообщает дочери Ольге о странном сне Александра: ему приснилось, что «твой ребёнок черен, как Абрам Петрович».

…Сильны африканские гены! Помню, как однажды Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта, протянул мне раскрытые ладони: «Посмотри, какая у меня память от Абрама Петровича!» Ладони были и впрямь необычными, африканскими: жёлтыми, да вдобавок с разделительной тёмной полоской.

Наследники славного Абрама Ганнибала – это огромный фамильный клан, насчитывающий за свою трёхсотлетнюю историю семьсот представителей. Из них – более двухсот ныне здравствующих потомков крестника Петра Великого.

Нет, тысячу раз права была Марина Цветаева, назвавшая ту царскую блажь, прихоть – самым великим деянием Петра.

Крестнику русского царя судьба уготовит фантастическую долю – стать прадедом русского гения, воистину возжечь поэтический «свет на Руси»!

Как и повсюду в русском зарубежье, в Литве в 1937-м отмечали печальный юбилей русского гения. Жители Вильно, а среди них было немало поклонников Пушкина, имели редкую возможность любоваться подлинными вещами, принадлежавшими ранее поэту и его жене Наталии Николаевне и доставленными из усадьбы Маркучай на выставку «Жизнь и творчество А.С. Пушкина». Самой владелицы усадьбы Варвары Алексеевны к тому времени уже не было в живых.

Посетители выставки не могли оторвать глаз от редкостных экспонатов: изящного флорентийского столика и набора письменных принадлежностей, принадлежавших вдове поэта, мощного двухметрового ствола одной из сосен, некогда воспетых Пушкиным; расшитых портьер, кушетки с ореховой отделкой, кресел и этажерок из обстановки Михайловского дома…

До великих потрясений оставалось совсем немного: днём 17 сентября 1939 года советские войска пересекут восточную границу Польши. Начнётся поход Красной Армии в Западную Белоруссию. Наступление на виленском направлении будет вести правый фланг Белорусского фронта: ранним сентябрьским утром отряд красноармейцев достигнет северной окраины Вильно. Жаркие бои разгорелись тогда на узеньких улочках старого города, шли они за мост, товарную станцию, жандармское управление. Разрывы гранат и звуки выстрелов стали стихать лишь к утру 20 сентября.

Пройдёт несколько недель, и мирные обитатели Маркучая (в 1910 году он вошёл в городскую черту Вильнюса) услышат в усадебном парке рёв автомобильного мотора и топот солдатских сапог. Командир вооружённого отряда, некто Шмаков, предъявив мандат, по-хозяйски распахнёт двери старинного особняка. В руках у него окажется каталог недавней пушкинской выставки в Вильно, где значились названия всех одиннадцати предметов из Михайловского, представленные на ней.

Сверяясь с каталогом, Шмаков прикажет указанные в нём экспонаты изъять из домашней обстановки и погрузить на полуторку. И вскоре крытый брезентом грузовик увезёт их в неизвестном направлении; от бесценных раритетов останется лишь расписка, написанная Шмаковым от руки!

Любопытно, что в декабре того же 1939-го Вильнюс не без раздражения уведомлял Москву о вывозе некоторых архивов, включая древние акты Великого княжества Литовского, а также ценных частных библиотек. Так что пушкинская усадьба оказалась не единственной, пострадавшей в то неспокойное предвоенное для советской страны время.

Но след пропавших экспонатов из Маркучая сыскался! И всё благодаря дотошным и неравнодушным читателям, разыскавшим старый номер газеты «Советская Белоруссия» (за 23 ноября 1939 года) с необычной публикацией. В статье «Редкое приобретение» сообщалось, что в Минск доставлены «старинный столик, два кресла и кушетка, которые, как предполагают, также относятся к вещам великого поэта».

То, что все эти редкости из литовской усадьбы, подтверждались важным свидетельством: среди привезённых экспонатов нашлись «снимки сына Пушкина – Григория, изображённого уже в глубокой старости».

Для чего был затеян тот перевоз? Вероятно, кому-то из власть имущих пришла в голову благая мысль: создать в белорусской столице под эгидой Академии наук пушкинский музей. Но чем наполнить его новые стены? И тогда волевым решением было принято: доставить из литовского Маркучая пушкинские раритеты.

Памятник Пушкину в Маркучае. Фотография автора. 2019 г.

Публикуется впервые

В то самое время, когда изымались бесценные раритеты из Маркучая, в Европе, совсем рядом с границами Литвы и Белоруссии, вовсю полыхала Вторая мировая. Не пройдёт и двух лет, как реликвии окажутся в Минске и разразится Великая Отечественная, огненным валом пронесшаяся по всей Беларуси. Уже в июне сорок первого Минск будет оккупирован фашистскими войсками, а до этого белорусская столица подвергнется жесточайшей, поистине варварской бомбардировке. Что могло уцелеть в те дни в городских руинах?!

Надежда, хоть слабая и призрачная, что реликвии, связанные с памятью поэта, чудесным образом уцелели, остаётся. Не столь давно сотрудники Литературного пушкинского музея в Маркучае ездили в Минск, пытаясь восстановить следы пропавших экспонатов, ведь опись увезённых экспонатов и по сей день хранится в архиве литовского музея. Но, увы, поиски их не дали результата. Пока…

Любопытный штрих: ещё в начале тридцатых владелица Маркучая Варвара Алексеевна Пушкина, озаботившись судьбой дорогих для неё вещей, обратилась к директору Литературного музея в Москве Владимиру Бонч-Бруевичу с предложением приобрести те самые пропавшие ныне раритеты, что она так бережно и любовно хранила. Неизвестно, что ответил ей видный советский чиновник: увлекла ли его возможность иметь в своём музее столь дорогие экспонаты, или посчитал то обременительными для себя хлопотами? Как знать…

Ведь в то же самое время в письме к Елене фон Розенмайер он горячо уверял её, внучку поэта, что готов заплатить какую угодно цену за неведомый дневник Пушкина! Или для директора Литературного музея лишь неизвестные рукописи представляли особую ценность?!

Прояви тогда Бонч-Бруевич хоть малую активность, и реликвии из Маркучая были бы спасены! Но, увы, история не знает сослагательного наклонения. А жаль!..

В мае 1900 года в историческом центре Вильны, у подножия Замковой горы, наблюдалось великое столпотворение: ждали открытия нового памятника. И наконец белое покрывало медленно и торжественно спустилось, и взору горожан предстал знакомый лик Александра Пушкина в ореоле курчавых волос!

Так уж случилось, что памятник Пушкину по неведомым ныне причинам не успели открыть к столетию поэта, посему торжество пришлось отсрочить на год.

Постамент из чёрного мрамора был изготовлен финской фирмой «Коссъ и Дюръ». Сам же бюст поэту и декоративная лира, украшавшая постамент, отлиты в Петербурге, на знаменитом заводе Берда – том самом, куда некогда была отправлена на переплавку «Медная бабушка», бронзовая статуя Екатерины Великой (чьей судьбой так много занимался Александр Сергеевич!), и, по счастью, выкупленная братьями-купцами из Екатеринослава.

«Явление» Пушкина в центре литовской столицы встречено было с истинным ликованием. Звучали восторженные речи «отцов города» и местной интеллигенции, к мраморному пьедесталу несли венки и живые цветы. И, разумеется, самыми желанными, самыми дорогими гостями в тот майский день – в день рождения поэта, его сто первую годовщину, – была чета Пушкиных: Григорий Александрович и Варвара Алексеевна. Памятник поэту торжественно освятили.

На старинной, пожелтевшей от времени открытке будто уцелел исчезнувший мир: по парковым дорожкам, ведущим к памятнику Пушкину, прогуливаются юные барышни в сопровождении маменек, кормилицы везут коляски с детьми, на садовых скамейках чинно беседуют студенты. Идиллия былых времён…

Памятник Пушкину в старой Вильне. Почтовая открытка. 1900-е гг.

Не судьба была Александру Сергеевичу «укорениться» в сердце старой Вильны, на Кафедральной площади. Сквер у подножия Замковой горы с высящейся на ней башней Гедимина стал именоваться Пушкинским. Вскоре Литву, как и всю Россию, сотрясли пушечные раскаты Первой мировой. А памятник Пушкину в 1915-м, когда немецкие войска подошли к городу, сняли, отправив в Россию, где он в смутные годы Октябрьского переворота и Гражданской войны и затерялся… Волею властей, со дня на день ожидавших занятие немцами Вильны, вместе с пушкинским бюстом из города спешно «эвакуировали» памятники генерал-губернатору графу Михаилу Муравьёву и императрице Екатерине Великой.

Когда спустя годы в Вильну вошли польские войска, то на прежнем пушкинском постаменте установили бюст Станиславу Моню́шке, творцу национальной оперы, классику вокальной лирики. Сам же постамент перенесли в сквер близ костёла Святой Екатерины, где и встал памятник славному польскому композитору.

…Пришёл черёд другим временам: иным войнам и иным победам. Ровно через десять лет после того, как знамя Победы взвилось над поверженным Рейхстагом, новый памятник Пушкину, работы скульптора Бронюса Вишняускаса, победоносно занял былое место в центре старого города. На постаменте читалась единственная надпись на литовском: «Puškinas».

Вспомним, что именно так, лишь одной фамилией, любил представляться и сам поэт: «Пушкинъ» – значилось на его визитной карточке.

И стоял памятник Пушкину в центре Вильнюса, будто на посту, до переломных в новейшей истории лет. В 1992-м его демонтировали и перенесли в заповедную усадьбу Маркучай, словно отправив в новую «ссылку». Бронзовый Пушкин «взирает» со своего гранитного постамента на дом, ставший родовым гнездом для младшего сына. Хорошо, хоть нашлось великому поэту достойное место в старинной и нечужой для него усадьбе!

А на Кафедральной площади Вильнюса, у подножия Замковой горы, высится ныне иной памятник – великому князю Гедимину: стальной князь в ратных доспехах, спешившийся с боевого коня, держит в одной руке меч, касаясь лишь его лезвия, а другую – словно простирает к неведомым потомкам. Внизу на постаменте, у ног князя, задрал голову в вечном вое каменный волк. По легенде, вой волка-оборотня, что слышал Гедимин во сне, истолкован был кудесниками как призыв возвести на сем месте город, что прославит в веках имя его создателя…

Знать бы литовцам – тем, кто с таким небрежением отнесся к памяти русского гения, – что в его родословии есть ветвь, прародителем коей был сам великий князь… Гедимин! Или по-литовски Гедиминас. И в том, что бюст поэта был установлен невдалеке от башни Гедимина, древнейшего памятника Литвы, видится ныне некий сакральный смысл. Но что до того было «патриотам», перед чьими затуманенными националистическими идеями взорами русский поэт представал чуть ли не оккупантом?!

И через два столетия пушкинские строки не растеряли своей свежести и актуальности: звучат так, словно написаны лишь вчера!

Но обратимся вновь к Гедимину. Великий литовский князь Гедимин, или Гедиминас, правивший с конца XIII до середины XIV века и именовавший себя «королём литвинов и русинов», известен как прародитель династии Гедиминовичей. Из трёх жён Гедимина (первая из них умерла при родах, второй – судьба тоже не даровала долгую жизнь) – две исповедовали православие: вторая супруга – смоленская княжна Ольга Всеволодовна, и третья – княжна полоцкая Евна (Ева) Ивановна.

Великий князь литовский Гедимин в центре Вильнюса.

Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Христианами именовали себя пятеро из семи сыновей князя, да и все его дочери вышли замуж за христиан. Одна из них, Мария, была выдана за тверского князя Дмитрия Михайловича, по прозвищу Грозные Очи. Русский зять, позднее принявший героическую смерть в Золотой Орде, стал соратником Гедимина в борьбе против московского князя Ивана Калиты за владение северными твердынями: Великим Новгородом и Псковом.

Гедимин снискал славу первого великого князя – после нашествия Орды, «собирателя земель русских». При мудром правителе Великое княжество Литовское буквально расцвело: заключались с иноземцами выгодные договоры, шла с ними бойкая торговля, строились города. Именно при Гедимине впервые упомянута Вильна, будущая столица государства.

Князь Гедимин почитался далёкими потомками не только как мужественный воин, но и как тонкий расчётливый правитель. Силой ли, хитростью, но смог он добиться того, чтобы не платить дани Золотой Орде, выговорив для себя особые условия. В последние годы жизни отрёкся от язычества, став христианином.

Представители ярких княжеских династий – Трубецких, Хованских, Голицыных – не без гордости причисляли себя к Гедиминовичам. Эти звучные исторические фамилии, вместе с их прародителем – великим князем литовским Гедимином, «вплелись» и в могучее родословное древо Александра Пушкина.

Ещё в царствование Александра II, в день русского национального торжества, бронзовая фигура сурового князя-воина украсила собой памятник «Тысячелетие России» в Великом Новгороде. На великолепном монументе явится и статуя далёкого потомка литовского князя-воителя: так, навеки, и останутся они – великий князь Гедимин и великий поэт Александр Пушкин – в истории России.

Уже в другом столетии – двадцатом – литовцы будут гордиться именем русского гения, его незримой связью с историей Вильнюса. Литовский поэт Костас Корсакас посвятит тому проникновенные строки.

Всё же справедливость восторжествовала – в Вильнюсе явлен ныне третий памятник Пушкину! Памятник этот – один из самых оригинальных – не столь давно установлен во дворике церкви Святой Параскевы Пятницы, где в стародавние времена волею Петра Великого крещён был арапчонок Абрам Ганнибал. На раскрытых гигантских бронзовых ладонях (уж не царских ли?!) – профили великого поэта и его африканского прародителя. Словно с изумлением и восторгом взирают друг на друга правнук и прадед, разделённые столетиями!

Прадед и правнук на бронзовых царских ладонях. Фотография автора. 2019 г.

Публикуется впервые

Автор сего необычного творения – литовский скульптор Витаутас Наливайка, а идея создания памятника озарила русского поэта Юрия Кобрина, уроженца Вильнюса. На постаменте выбита надпись: «По благословению митрополита Виленского и Литовского Хризостома в дар Вильнюсу – фонд писателя Константина Воробьева. 2011». (Благотворительный фонд возглавляет ныне поэт и переводчик Юрий Кобрин.)

На открытии композиции из бронзы и гранита прозвучали поистине вещие слова: «Мы открываем первый в мире памятник, с которого в глаза друг другу смотрят два великих сына России – прадед и правнук, выдающийся Арап и гениальный Поэт».

И как тут не вспомнить вещие цветаевские строки о царском деянии Петра – привезённом им на Русь африканском дитяти, предтечи великого Пушкина – как подарке на все времена!

И шаг, и светлейший из светлыхВзгляд, коим поныне светла…Последний – посмертный – бессмертныйПодарок России – Петра.

Пушкинская страница в летописи старого Вильнюса… И невозможно ту страницу перечеркнуть или попросту варварски вырвать.

В пушкинском музее в Маркучае мне попался в руки один альбом. Альбом был старинный, пухлый от множества старых добротных фотографий, сбережённых некогда его владелицей, хозяйкой усадьбы Варварой Алексеевной Пушкиной, в девичестве Мельниковой.

Среди множества фотографий, изображавших жизнь в усадьбе Маркучай и её гостей, самой Варвары Алексеевны и супруга Григория Александровича Пушкина, младшего сына поэта, вдруг открылась одна, прежде никогда не виденная. Удивительный снимок, словно бросавший вызов всем добропорядочным персонажам, соседствующим с ним в семейном альбоме.

Леонтий Дубельт, внук поэта.

Страница из альбома Литературного музея А.С. Пушкина в Маркучае. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Молодой человек, обнажённый по пояс, сплошь покрыт живописной татуировкой: на груди – романтический бриг с надутыми ветром парусами, наколки и на руках: на правой – орёл (видны лишь его хищные когти) и два орнаментальных браслета; на левой – корабельный румб на плече и ниже – восточный дракон, обвивающий предплечье.

Молодой человек сидит, спокойно скрестив на груди руки. Цепочка от пенсне свисает на его татуированную грудь. Выражение лица отстранённое. Взгляд умный, слегка ироничный, устремлённый куда-то вдаль, сквозь пенсне. Но как поразительно неизвестный на старом снимке напоминает… Пушкина! Не только тонкими и весьма оригинальными чертами лица и чуть всклокоченными бакенбардами, нет, бо́льшим – глубокой задумчивостью и отрешённостью. Будто Александр Сергеевич дожил-таки до величайшего изобретения человечества и решил предстать перед камерой старого фотографа. Неведомый доселе фотопортрет поэта!

Всё разъясняет дарственная надпись на обороте снимка: «Григорию Александровичу Пушкину от племянника его Л. Дубельта». Проставлено и число: «4 мая 1886 года».

Вот и разгадка: Леонтий Дубельт, внук поэта! Самый старший из девятнадцати внуков и внучек Александра Сергеевича. Вдова поэта Наталия Николаевна имела счастье порадоваться рождению Леонтия, видеть, как взрослел её первый внук.

Но вернёмся к фотографии из «маркучайского альбома», вернее, к странной наколке, сделанной волею её обладателя Леонтия Дубельта.

Вот что удивительно: точно такой же дракон был наколот на руке императора Николая II. Правда, особо он не демонстрировал свою необычную для царственной особы наколку – просто на одной из фотографий, где монарх снялся на теннисном корте с ракеткой в руке, она явно видна. Но и не скрывал необычной татуировки, благодушно причисляя её к грехам молодости.

Известно, что сделал наколку русский самодержец, будучи ещё цесаревичем, во время своего восточного путешествия.

…За кормой крейсера «Память Азова», на котором со своей свитой путешествует великий князь Николай Александрович, остались Египет, Греция, Индия, Цейлон, Сингапур, Китай. И вот впервые перед взором августейшего путешественника забрезжили берега неведомой Японии – красивые, словно на драгоценной лаковой шкатулке. «Розовые вершины вереницей встают перед нами над окутанным светлой мглою горизонтом, – 15 апреля 1891 года записал в путевой дневник князь Ухтомский. – Вот он ближе, синее, определеннее: это – Япония!»

И кто бы мог предсказать в те дни, что именно в этой загадочной, почти фантастической стране так неожиданно трагично и завершится долгое путешествие?! И для наследника. И для всей империи.

Роковое происшествие явится прологом будущей Русско-японской войны, и вовлечет Россию в чреду смертоубийственных конфликтов. И как кровавый итог – гибель венценосной семьи.

От тихого городка Отсу (Оцу) до Екатеринбурга пролежит долгий путь, вместивший в себя войны, бунты, революции, перевороты… От удара японской сабли полицейского Цуда Сандзо на улочке Отсу до револьверного выстрела чекиста Юровского в подвале Ипатьевского дома…

Император Николай II с татуировкой японского дракона на руке.

Фотография. Начало XX в.

Но царская кровь впервые прольётся в Японии. Отсу – Екатеринбург: города на крови! Незримый терновый венец царя-мученика будет тайно примерен в безвестном прежде японском городке. Мистика, будто в том несчастливом для цесаревича году, в цифрах его составляющих, закодирована сама смерть: 1891–1918!

Россия могла бы пойти по иному пути, и судьба её сложилась иначе, если бы… Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. И всё же, если бы не мгновенная реакция греческого принца Георга, или Джорджи, как его называли в близком кругу…

Ничто не предвещало дурного в тот весенний день. Напротив, наследник и сопровождавшие его Барятинский, Кочубей, Оболенский, принц Георг в самом веселом расположении духа возвращались после осмотра местного храма. Молодые люди воспользовались услугами рикш, что доставило им почти детскую радость: остроты, смех, шутки нарушили патриархальную тишину городка. Компания шумных и развязных европейцев вызвала ярость местного полицейского. К гневу стража порядка добавилась ещё изрядная порция национального шовинизма: с саблей наперевес он кинулся к чужеземцам.

Великий князь Николай Александрович записал в дневнике: «В это время я получил удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблей в обеих руках. Я только крикнул: «Что тебе?» и выпрыгнул через дженрикшу на мостовую».

Именно в эту драматическую минуту греческий принц Георг, Джорджи, склонный, по мнению светских сановников, к действиям, кои «не могут служить образцом для Великих князей и принцев», молниеносно выбил саблю из рук фанатика.

В те апрельские дни с первых полос японских газет не сходила горячая новость: в Отсу на жизнь российского наследника совершено покушение! Все в Стране восходящего солнца – от божественного императора до торговца рисовыми лепешками – живо обсуждали тот злосчастный случай.

Это горестное происшествие, всколыхнувшее тогда всю Японию и Россию и доставившее немало тревожных дней для августейшей семьи, навсегда останется и в памяти русского царя. В этот день в церквях шли благодарственные молебны за счастливое избавление цесаревича (а позже – и царя) от рук злодея.

Но ранее, когда крейсер «Память Азова» только пристал к берегам загадочной страны, цесаревич Николай вместе со своими спутниками находил в Японии много заманчивого и диковинного.

По прибытии в Нагасаки на борт российского крейсера был доставлен по желанию цесаревича знаменитый тату-мастер Хоре Кио. Он весьма удивился просьбе молодого аристократа-иноземца, поскольку в Японии подобное «украшение» почиталось неприемлемым для высших сановников и тем более для членов императорской семьи.

Но, безусловно, мастер Хоре Кио был и польщён столь лестным для него предложением, и старался преуспеть в своём мастерстве. Через семь часов его беспрерывной работы (цесаревич терпел ту процедуру, выказывая, подобно самураю, презрение к боли) правую руку августейшего наследника обвивал чёрный дракон с красным брюхом, с зелёными лапами и рожками золотистого цвета – восточный символ власти, мудрости и силы.

Версий, зачем великий князь решился на столь неординарный поступок, множество. Среди них – татуировка как доказательство принадлежности к некоему тайному Ордену Дракона, объединявшему правителей королевских домов Европы, и тату на руке монарха – опознавательный знак.

Нет, версия из ряда фантастических. Более правдоподобно, молодой человек (двадцатидвухлетний наследник, верно, решил преподнести себе необычный подарок, ведь мастер накалывал дракона в преддверии дня рождения цесаревича – 4 мая 1891 года!) просто следовал моде. Да и английский кузен, будущий король Георг V, как две капли похожий на цесаревича и с которым тот был дружен, бахвалился перед своим другом и русским братом наколкой дракона, сделанной им также в Японии, но десятью годами раньше.

В середине XIX столетия в Европе неожиданно среди аристократов явилась мода на «нательную живопись». Ну а татуировка, и в особенности восточных драконов на руках, была в фаворе среди флотских офицеров. Может, оттого и мичман Российского флота Леонтий Дубельт обзавелся модной наколкой.

Удивительно, фотография внука поэта, подаренная им дядюшке Григорию Александровичу Пушкину, датирована тем же майским днем, в коем схожий японский дракон «обовьёт» руку цесаревича! Ровно через пять лет.

Много странных совпадений в судьбах внука поэта и августейших особ Дома Романовых, открывшихся много позже: Леонтий появится на свет в год смерти императора Николая I, а год его ухода совпадет с годом кончины Александра III. Да, всего лишь несколько недель будут разделять эти скорбные даты. И в октябре 1894 года, спустя месяц после смерти Леонтия Дубельта, бразды великой державы примет последний российский государь Николай II.

Такие вот царственные «сближения». Но были и иные, родственные. В свойственных отношениях с Домом Романовых Леонтий Дубельт оказался благодаря двум брачным союзам: его сестра по матери графиня Софи де Торби обвенчалась с великим князем Михаилом Михайловичем, внуком Николая I, а брат Георгий женился на дочери императора Александра II светлейшей княжне Ольге Юрьевской. Но о втором знаковом событии Леонтию Дубельту не довелось узнать…

Леонтию шёл тринадцатый год, когда произошло одно происшествие, чуть было не перечеркнувшее его юную жизнь. Но об этом несколько позже.

Мальчик рос и воспитывался у дедушки Петра Петровича Ланского. Не родного по крови – он приходился отчимом его матушке Наталии Александровне, но родного по душе: заботливого и справедливого. В его-то доме и жил маленький Леонтий – сирота при живых родителях, в детстве оставленный матерью (впрочем, как и две его сестры), умчавшейся в далёкую неведомую Германию.

Да, обстоятельства принудили Наталию Дубельт, младшую дочь поэта, сделать выбор между детьми и новой любовью – принцем Николаем Нассауским. И она, как известно, сделала его не в пользу детей. Мы никогда не узнаем, мучила ли её та нежная и пылкая любовь к сыну, что обуревала героиню романа Льва Толстого Анну Каренину к брошенному ею Сереже?!

Либо Наталия Александровна вполне смирилась с той утратой, обретя счастье в другом супружестве и вновь став матерью троих детей? Как в зеркальном отображении – двух дочерей и сына.

Вот ведь что любопытно: сама Анна Каренина срисована с её старшей сестры Марии Пушкиной, носившей в замужестве немецкую фамилию Гартунг.

Графиня Наталия фон Меренберг, урождённая Пушкина, мать Леонтия Дубельта. 1870-е гг.

Не отрицал того и сам Лев Николаевич. Но срисована им лишь внешне: на страницы романа «перенесены» её лёгкая энергичная походка, манера говорить, пожимать руку, улыбаться. И даже сам наряд дочери поэта с гирляндой любимых ей анютиных глазок был «подарен» Толстым красавице Анне: «Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в чёрном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем её точёные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Всё платье было обшито венецианским гипюром. Но голове у неё, в чёрных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на чёрной ленте пояса между белыми кружевами».

Не случайно портрет Марии Гартунг кисти Ивана Макарова ныне – в экспозиции московского музея Льва Толстого. На живописном полотне дочь поэта украшает нитка крупного жемчуга, что волею романиста красовалась «на точёной крепкой шее» его мятежной героини, и та же гирлянда анютиных глазок «притаилась» в тёмных волосах Марии. Замечу, наследственная нитка жемчуга (имевшего название «бургиньон») досталась ей от матери Наталии Николаевны.

Знакомство Марии Александровны со Львом Николаевичем Толстым случилось в Туле, где неподалеку от губернской столицы, в усадьбе Федяшево, фамильном имении Гартунгов, и обосновалась молодая чета.

Есть немало свидетельств в пользу того, что Толстой придал своей героине Анне Карениной своеобразные черты Марии Пушкиной, её оригинальную красоту. Вспоминает Татьяна Кузминская, свояченица писателя: «Вошла незнакомая дама в чёрном кружевном платье. Её лёгкая походка легко несла её довольно полную, но прямую и изящную фигуру. Когда представили Льва Николаевича Марии Александровне, он сел за чайный стол около неё: разговора их я не знаю, но знаю, что она послужила ему типом Анны Карениной, не характером, не жизнью, а наружностью».

При первой встрече с дочерью поэта писателя поразили «удивительно породистые», «арабские» завитки её волос, «эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках». Да и в черновых рукописях толстовского романа Каренина носила иную фамилию… Пушкина.

Но вот что поразительно, ведь и замысел знаменитого романа был подсказан… самим Александром Сергеевичем! Толстого поразил пушкинский отрывок «Гости съезжались на дачу», и он решил приступить к новому роману со слов: «Гости после оперы съезжались к молодой княгине Врасской». Так по задумке автора первоначально именовалась одна из его героинь – княгиня Бетси Тверская. Да и начало знаменитого романа было иным.

Не случайно, со слов Софьи Андреевны, её великий муж однажды обронил: «Вот как нам писать. Пушкин приступает прямо к делу. Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу».

Гости, съехавшиеся на дачу к пушкинской Вольской, рьяно обсуждают молодую красавицу: «…Но страсти её погубят <…> Страсти! Какое громкое слово! Что такое страсти!»

Нет, роковые страсти не обожгли Марию Гартунг. Но вот её младшую сестру чуть было не погубили. Наталии Пушкиной довелось в жизни воплотить характер Анны, даже в чём-то её судьбу (вряд ли о том было ведомо Льву Николаевичу!), не устрашившейся, подобно героине романа, бросить вызов обществу, покинуть мужа и уехать к любовнику за границу. Пойти наперекор всем законам, наперекор морали и пожертвовать… сыном!

Великая вещь – материнская любовь! Но, увы, нужно признать – Наталия Александровна не часто вспоминала о своём Леонтии. Неизвестны её письма к сыну (думается, они были), неведомо об их встречах. Правда, одна всё же состоялась. Да и поводом для неё послужила не горечь долгой разлуки, а весьма знаменательное событие, в коем участвовала вся просвещённая Россия: в Москве на Тверском бульваре, близ Страстного монастыря, вознёсся памятник Александру Сергеевичу.

Бронзовый Пушкин словно собрал всех своих уже поседевших детей в тот знаменательный июньский день 1880 года. Вместе братья и сёстры встретились в Москве у памятника великому отцу, приехав из дальних городов и усадеб, не ведая, что встреча та будет последней.

Отправилась из немецкого Висбадена в Москву и Наталия Александровна, графиня фон Меренберг.

В тот праздничный день Иван Сергеевич Тургенев возложил к монументу свой лавровый венок, вернее, прикрепил его к пьедесталу памятника, произнеся пламенную речь: «Сияй же, как Он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек!»

Блестящие ораторы сменяли друг друга, овации публики не кончались. Дамы и барышни без конца утирали глаза кружевными платочками, а молодые люди кричали громогласное: «Ура!»

Журнал «Живописное обозрение» представил на своих страницах поистине живописные портреты детей Пушкина: «Старший сын, гусарский полковник, пожилой с проседью, небольшого роста, коренастый, представляющий собой обычный тип армейского офицера; младший – брюнет с окладистой бородой был несколько более похож на отца. Дочери – обе представительные дамы, одетые в глубокий траур, стройные, высокие, изящные. Обе по внешности пошли в мать, известную московскую красавицу».

А вот другие яркие журнальные строчки: «Первый венок, совершенно белый с белыми лентами – положен был сыном Александра Сергеевича Александром Александровичем Пушкиным, явившимся на торжество со всей семьёй. Между прочим, один из членов этой семьи молодой моряк удивительно напоминает чертами лица покойного поэта: те же крупные губы, тот же нос, даже взгляд такой же, как на лучших портретах Пушкина».

Таким московскому журналисту запомнился мичман Леонтий Дубельт, внук поэта. Думается, и для него самого тот июньский день стал, быть может, одним из ярчайших в его недолгой жизни…

Известно, Наталия фон Меренберг остановилась в гостинице «Дрезден» (остался её гостиничный счёт), там же, где снял номер её старший брат «флигель-адъютант Его Императорского Величества», полковник и в скором будущем генерал-майор Александр Пушкин. Надо полагать, что и мичман Леонтий Дубельт, прибывший из Санкт-Петербурга, выбрал ту же гостиницу на Тверской площади, с окнами, выходившими на особняк московского генерал-губернатора. «Дрезден» словно вобрал в себя старые стены прежней гостиницы «Север», где не единожды, во время приездов в Москву, жил сам Александр Сергеевич, теперь же здесь поселились его дети и внуки.

Утром памятного дня 6 июня 1880 года все они спешили по Тверской, к Тверскому бульвару, где вот-вот должно было спасть покрывало и явить взорам величественный в своей простоте памятник любимцу России…

«С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладавшие входными билетами на площадь, занимали места… <…> Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник; сзади виднелись восемь яблочковских электрических фонарей», – повествовал журнал «Будильник».

А газета «Молва» жёстко спорила с возможными критиками: «Тому, кто понимает, памятник скажет всё, что нужно, а для праздно глазеющих ворон и так довольно уличных представлений разных порядков и наименований…»

«Когда кончилось торжество, толпа хлынула к памятнику и кинулась на венки, – писал другой репортёр. – Спешили сорвать кто лавровый, кто дубовый листок, кто цветок с венка на память о торжестве. Много венков таким образом разобрано. По бульварам видели множество людей, возвращавшихся с листьями и цветами от венков Пушкина».

«Лавры» поэта потрепала не одна – сотни рук, и довольно изрядно. Но вместо венков, растащенных поклонниками на сувениры, выросли горы из букетов ландышей и фиалок – пушкинский памятник буквально утопал в живых цветах…

Возле памятника скромно стоял его создатель Александр Опекушин, потрясённый столь великой любовью к русскому гению. Радостному удивлению Александра Михайловича не было предела, когда незнакомцы старались ближе придвинуться к нему, пожать руку, сказать лестные слова. Праздник всколыхнул всю столицу. «Верьте мне на слово – несчастный тот человек, который не был в Москве на пушкинском празднике!» – заключил статью газетный публицист.

Бывший на торжестве художник Василий Поленов делился восторгами с сестрой: «Праздник был такой возвышенный, примирительный и вместе глубоко гражданский, что нельзя было не порадоваться».

Имела успех и речь ректора Московского университета Николая Саввича Тихонравова, историка русской литературы и доктора словесности, – он привёл слушателям пушкинские слова: «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?»

По свидетельству очевидца, гениальное предвидение не замедлило вмиг исполниться. Тотчас «весь совет профессоров, сидевших на эстраде, а за ними вся зала, как один человек, встала со своих мест, и, обратившись в сторону Пушкиных, разразилась долго не смолкавшими рукоплесканиями». Реакцию детей и внуков поэта, отличавшихся скромностью и врождённым тактом, предугадать несложно: «Пушкины страшно смутились от внезапности и искренности всех в зале охвативших чувств».

То была минута их торжества, и вряд ли когда-нибудь она могла изгладиться из памяти детей поэта, так причудливо и ярко озарил их отблеск отцовской славы, той безмерной народной любви к Пушкину!

Да, тот чудесный день стал незабываемым и для внука поэта, увы, не увенчанного наследственной фамилией. Но какой была встреча графини фон Меренберг и Леонтия Дубельта, удалось ли в праздничной суматохе поговорить по душам двум самым близким людям на свете – матери и сыну? И что могла Наталия Александровна сказать в своё оправдание уже взрослому (двадцатипятилетнему!) сыну, чья жизнь прошла без её материнской ласки и заботы? Этого не узнать…

Зато известно одно деяние Леонтия Дубельта, свидетельствующее, что он не просто любил, нет, обожествлял свою красавицу-мать! Ведь на следующий год после долгожданной встречи с матерью в Москве он передал журналу «Нива» (замечу, одного из популярнейших журналов в прежней России) её гравированный портрет в юности, с оригинала живописца Ивана Макарова. Похоже, после 1880 года Леонтий и сам мог любоваться матушкой только по её портретам и фотографиям. Сведений о приездах Наталии Александровны в Россию более нет.

Что осталась от недолгой жизни Леонтия Дубельта? Альбомы с рисунками, его тетрадки со стихами? Увы, они не сохранились… Известны лишь записки о былых его увлечениях, сделанные Елизаветой Бибиковой (кузиной Леонтия по матери), утверждавшей, что Леонтий «был талантливый юноша, писал юмористические стихи и чудно рисовал…». И всего лишь две его фотографии.

Первая, детская. На ней пятилетний Леонтий запечатлён со старшей сестрой. Он в бархатной рубашке-косоворотке, в ладных щегольских сапожках сидит на точёном столике, а рядом стоит сестра Наташа в мантилье и в шляпке. Будто дети собрались на прогулку или только что вернулись с неё.

И вторая фотография из «маркучайского альбома» – она же и последняя, – запечатлевшая уже тридцатилетнего Леонтия. Между этими снимками почти промелькнула вся его короткая и не очень счастливая жизнь.

Рождению младенца Леонтия в октябре 1855-го предшествовали бурные события, всколыхнувшие размеренную жизнь благородных семейств Пушкиных, Дубельтов, Ланских и Орловых.

С самого начала всё в истории любви и замужества юной Таши Пушкиной и Михаила Дубельта не задалось. И этот разлад в супружеской жизни родителей искалечил и судьбы их детей.

В юности на великосветских балах Петербурга Наталия Пушкина всегда была окружена многими поклонниками. Сколько похвал и пылких признаний неслось со всех сторон:

«В жизнь мою я не видал женщины более красивой, как Наталья Александровна, дочь поэта Пушкина. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском; несмотря на малоправильные черты лица, напоминавшего африканский тип её знаменитого отца, она могла назваться совершенною красавицей…»

«Про красоту её скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы также ярко, как она. В большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у неё была царственная, плечи и руки очертаний богини…»

«Элегантная и величественная… она напоминала свою мать Наталью Гончарову, красота которой была гордостью и бедой поэта».

Такой осталась в памяти современников младшая дочь поэта.

Когда ей минуло шестнадцать лет, Наталия Пушкина вышла замуж. И как не противилась мать столь раннему браку, дочь всё же сумела настоять на своем. «Быстро перешла бесёнок Таша из детства в зрелый возраст, – делилась своими тревогами Наталия Николаевна с князем Петром Вяземским, – но делать нечего – судьбу не обойдёшь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, покорилась Воле Божьей и нетерпению Дубельта. Один мой страх – её молодость, иначе сказать – ребячество».

Михаил Дубельт стал именоваться женихом Наташи. И сумел обворожить не только юную невесту, но и её матушку. О чём много позже с горечью вспоминала Александра Арапова: «…Мать поддавалась влиянию Дубельта, человека выдающегося ума, соединённого с замечательным красноречием. Он клялся ей в безумной любви к невесте и в твёрдом намерении составить ей счастье, и она верила в его искренность… Наконец свадьба состоялась, и почти с первых дней обнаружившийся разлад загубил на век душевный покой матери».

А вот и голос самой Наталии Николаевны, когда она ещё только сообщает о скором замужестве дочери: «Спешу воспользоваться случаем, чтобы известить Вас о свадьбе второй дочери Пушкина с Мишелем Дубельтом. Партия, подходящая во всех отношениях, она даёт мне уверенность в счастье моей дочери, так как я знаю в течение многих лет этого молодого человека, принятого в моей семье, как родной сын, любимого и уважаемого всеми нами». Но могла ли любящая мать предвидеть будущность?!

В истории скоротечного замужества юной Таши Пушкиной немало тайн и загадок. Завеса над ними приподнялась лишь совсем недавно. Благодаря сенсации – найденной в Германии старой рукописи. Рукопись на поверку оказалась романом, и автор его… младшая дочь поэта!

Наталия Александровна описала в нём свою молодость, историю любви и коварства. В те интриги, что плелись вокруг влюблённых, были замешаны тайная полиция, высшие чины царской России! И уж конечно, сделано всё, чтобы расстроить брак Пушкиной с графом Орловым¹.

Граф (вскоре получивший княжеский титул) Николай Орлов – впоследствии блестящий дипломат: посланник в Вене, Париже, Брюсселе и Берлине, – был страстно влюблён в Наталию Пушкину. Его отец, всесильный граф, а позднее ему был дарован княжеский титул, перешедший и сыну, Алексей Фёдорович Орлов, управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов, воспротивился браку сына с дочерью поэта, считая его мезальянсом.

И тогда юная Наталия из отчаяния и упрямства вышла замуж за Михаила Дубельта. Вся эта история рассказана автором искренне, почти исповедально, от имени главной героини романа, носящей русское имя Вера.

Подтверждения тем давним событиям нашлись в Государственном архиве Российской Федерации: письма матери жениха, адресованные супругу Леонтию Васильевичу Дубельту, – обожаемому «ангелу Лёвочке». Анна Николаевна делится с мужем раздумьями о предстоящей свадьбе сына: «В твоих письмах, Лёвочка, ты говоришь, что Ланские тебя не пригласили бывать у них… Я сама думаю, что тут вряд ли будет толк. Девушка любит Орлова, а идёт за Мишу, Орлов страстно любит её, а уступает другому. Дай Бог, чтобы все кончилось благополучно, а что-то мудрено».

Материнское сердце не ошиблось: в мирных предсвадебных хлопотах Анне Дубельт чудились предвестники грядущих семейных бурь. Её письма исполнены тревоги и надежды, она и радуется счастью сына, и волнуется за его будущность.

Беспокоится, чтобы Михаил, а он уже воевал на Кавказе, вновь не попал бы под пули горцев, и уповает на помощь умной и «бесподобной Наталии Николаевны»: «Дай Бог, чтобы он остался в Петербурге… Не решится ли Наталия Николаевна Ланская сама попросить Государя для дочери, чтобы ей, такой молоденькой… не расставаться с мужем сейчас после свадьбы, чтобы он оставил Мишу в Петербурге… Он так милостив к ней, а она так умно и мило может рассказать ему положение дел, что, вероятно, Он поймёт горе молодых людей и поможет им».

Заботит её, чтобы будущая невестка Наташа Пушкина успела получить до свадьбы шифр фрейлины Высочайшего Двора, так как потом это будет невозможно. «Не мешай, Лёва, – просит она мужа, – Государю раздавать свои милости».

И так уж случилось, что Анне Николаевне не суждено было при жизни именоваться свекровью Наташи Пушкиной. Она умерла чуть ли не в день той странной и несчастливой свадьбы, в феврале 1853-го…

Когда-то Александр Сергеевич Пушкин и Леонтий Васильевич Дубельт (в будущем – два родных деда нашего героя) были знакомы, встречались, состояли в переписке, и даже один из них опечатывал кабинет с бумагами другого и ревностно следил (по долгу службы, конечно же), чтобы рукописи с недозволенными стихами и крамольными мыслями покойного поэта, «могущие повредить памяти Пушкина», не оказались в ведении его друзей.

В кабинете, в доме на набережной Мойки, после кончины поэта был проведён «посмертный обыск», составлена опись бумаг, и в ней под номером сорок один значилось: «Письма госпожи Пушкиной». Письма Наталии Николаевны к мужу вместе с другими бумагами хранились в кабинете покойного поэта, в запечатанном сундуке, который и был вскрыт в присутствии свидетелей – поэта Василия Жуковского и генерал-майора Леонтия Дубельта.

Минут годы, и Таша Пушкина, дочь опального поэта, станет женой Михаила Дубельта, сына начальника штаба корпуса жандармов.

Михаил Леонтьевич оказался вовсе не тем человеком – остроумным, галантным, – каким виделся он своей юной невесте. Вскоре после свадьбы, состоявшейся в декабре 1852 года, обнаружились все его дурные склонности, которые, впрочем, он и не пытался сдерживать. Сильнейшая страсть к картам, почти разорившая семью, необузданный, грубый нрав, сцены ревности, сопровождаемые угрозами и побоями, сделали совместную жизнь с ним невыносимой.

Первое замужество принесло Наташе немало огорчений, но, пожалуй, еще больше – её матери Наталии Николаевне, немало пролившей слез над незадавшейся судьбой младшей дочери.

«Сестра не унывала, – вспоминала Александра Арапова, – но зато мать мучилась за двоих». Незаладившаяся семейная жизнь младшей дочери отразилась и на здоровье матери: та «стала таять как свеча». И в самые последние дни Наталия Николаевна тревожилась за будущность дочери: «Образ далёкой Таши… с тремя крошками на руках грустным видением склонялся над её смертным одром».

Для Наталии Николаевны, боготворивших детей, даже мысль, что её Таша сможет покинуть своих «трёх крошек», была бы нестерпимой! Стоит вспомнить, что, оставшись молодой вдовой с четырьмя малыми детьми, она с негодованием отвергала самые заманчивые предложения, как только слышала от претендента на её руку, что желательно было бы поместить детей в пансион или в казённые заведения. «Кому мои дети в тягость, тот мне не муж!» – своему жизненному кредо она не изменяла.

Второй её избранник, генерал Пётр Петрович Ланской, оказался замечательным супругом и отцом: он вырастил и воспитал не только осиротевших детей поэта (причём его любви достало и четверым приёмным, и своим родным трём детям!), но и внуков Пушкина.

…В фонде Петербургской духовной консистории хранилось дело, связанное с бракоразводным процессом Наталии Дубельт. Из него известно, что в начале мая 1862-го она выехала из Петербурга в Германию, затем летом перебралась в Вену, оттуда в Бродзяны, имение тётушки Александры Фризенгоф, урождённой Гончаровой, в тогдашней Австро-Венгрии, где гостила её мать Наталия Николаевна. В октябре того же года вместе с матерью отправилась в Ниццу. В апреле 1863-го вернулась в Петербург, где поселилась в доме Виллие на Невском проспекте (ныне – это дом под № 65). А в мае вновь отправилась за границу, чтобы приехать в Россию лишь в начале апреля 1864-го, к окончанию первого бракоразводного процесса.

После долгих хлопот Наталии Александровне было выдано наконец официальное свидетельство, основанное «на Высочайшем повелении, о том, чтобы не принуждать её, г-жу Дубельт, с детьми к совместной жизни с мужем…», что давало ей право жить отдельно от мужа без развода. Свидетельство датировано маем 1864 года. Но, как известно, ещё за два года до его получения Наталия Дубельт покинула дом супруга: старшей дочери Таше исполнилось тогда семь лет, Леонтию – шесть, а младшей Анне – всего год.

Объективности ради стоит заметить, что её бывший супруг полковник Михаил Дубельт довольно успешно продвигался по службе. В день коронации Александра II в 1856 году был пожалован флигель-адъютантом. С 1861 года генерал-майор Михаил Дубельт состоял в свите Его Императорского Величества, числился начальником штаба отдельного сводного кавалерийского корпуса. Был довольно близок к императору Александру II. В журнале «Русская старина» за 1891 год приводятся его беседы с императором. Через год после зачисления Дубельта в царскую свиту ему прочили должность тверского губернатора, но назначение не состоялось «вследствие обрушившихся на него в том же 1862 году семейных несчастий…». Виделся ли он с сыном Леонтием, принимал ли участие в его воспитании? Сведений нет. Известно лишь, что Михаил Дубельт пережил сына…

Разорвав отношения с мужем, Наталия Александровна разъехалась с ним. А вот детей принуждена была оставить в России: будущность казалась ей неясной и тревожной.

Но как предвидеть столь непредсказуемые повороты судьбы? Натали-младшей предстояло стать женой немецкого принца Николауса (Николая Вильгельма) Нассауского, отпрыска одной из самых аристократических фамилий Европы, и прожить с ним долгую счастливую жизнь. Да, она встретила своего принца, и в том счастливом семейном союзе, который в России посчитают морганатическим, появятся на свет ещё трое её детей. А самой ей будет дарован титул графини Меренберг.

Достойно удивления, как смело и дерзко брошен вызов свету Наталией Пушкиной! (И как вновь не вспомнить героиню толстовского романа Анну Каренину!) Сколь много было в ней воли, жизненной энергии и силы любви, чтобы суметь преодолеть немыслимые, казалось, препятствия и обрести такое выстраданное семейное счастье!

Но какой ценой! Ведь дети от первого брака остались в России. Двое старших, Наталия и Леонтий, воспитывались в семье Петра Петровича Ланского (Наталии Николаевны уже не было в живых), младшая Анна – у родственницы отца.

Да и судьбы детей, оставленных графиней Меренберг, за исключением старшей дочери Наталии Михайловны, переехавшей к матери в Германию и вышедшей замуж за прусского полковника фон Бесселя, сложились весьма трагично.

А в Петербурге подросший Леонтий был отдан в Пажеский корпус, привилегированное учебное заведение, выпускниками коего прежде стали два родных дядюшки мальчика: Александр и Григорий Пушкины.

Пажеский Его Императорского Величества корпус, учреждённый ещё указом императрицы Елизаветы Петровны, считался престижным военно-учебным заведением (ранее – придворным) в Российской империи.

Пажеский корпус. По рисунку А.И. Шарлеманя

Ко времени поступления внука поэта в Пажеский корпус тот претерпел значительные преобразования: два старших класса уравнены (и по преподаванию дисциплин, и по структуре) с пехотными юнкерскими училищами, четыре же младших класса – со старшими классами военных гимназий.

Двенадцатилетний паж Дубельт считался добросовестным воспитанником и числился у наставников на хорошем счету. Хоть и не раз получал замечания из-за горячности и вспыльчивого нрава. И эта-та вспыльчивость сыграла с ним прескверную шутку. Однажды, когда Леонтий Дубельт готовился сдать только что законченный чертёж – он особо преуспел в искусстве черчения и каллиграфии, – товарищ по парте, вероятно из зависти, толкнул его, да так сильно, что чернильница опрокинулась и залила чертёж. Кровь бросилась в голову, и обезумевший от гнева и досады Леонтий пырнул обидчика перочинным ножиком в бок.

Поднялась суета, раненого пажа срочно доставили в лазарет (рана, по счастью, оказалась лёгкой, поверхностной), а полный душевного смятения Леонтий выбежал из корпуса. Он точно был уверен, что его обязательно предадут суду и… расстреляют. Нет, лучше он сам будет себе судьей и свершит расправу. Войдя в пустой кабинет деда, он нашёл его револьвер (на беду, заряженный) и разрядил себе в грудь…

Истекавшего кровью подростка обнаружила тётушка Елизавета Петровна, она же и приняла срочные меры для спасения юной жизни.

Рана оказалась тяжёлой, но не смертельной. Молодость взяла своё: Леонтий выздоровел. А вот застрявшую в межреберье пулю врачам извлечь так и не удалось. Следом явилась новая напасть: у юноши стали случаться припадки эпилепсии – падучей, как говаривали в старину.

Вот строки устава Пажеского корпуса, что должны были вызубрить его воспитанники: «Пажеский корпус есть училище для образования нравов и характера, и в котором имеют быть преподаваемы нужные офицеру познания… корпус сей есть совокупно таковое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчинённостью и непринуждённым, но добровольным выполнением должностей своих. Будущее счастие и слава сих молодых дворян зависит от упомянутых обстоятельств».

Нет, не зря в уставе Пажеского корпуса прописаны были поистине вещие слова о будущей счастливой судьбе его воспитанников и связи той с непреложными «обстоятельствами». Для пажа Леонтия Дубельта, пренебрегшего правилами, те обстоятельства сложились дурно…

С Леонтием был дружен его двоюродный брат Николай, младший сын генерала Александра Пушкина. Ему-то и запомнились приступы неукротимого бешенства, что случались с братом позже, во время обострения болезни. Память Николая Александровича сохранила яркий эпизод, когда его отец отчитывал за что-то провинившегося Леонтия; тот же, не смея перечить любимому дядюшке, в клочья изорвал зубами свою кожаную портупею. Похоже, что Леонтий Дубельт ко времени очередного проступка имел уже младший офицерский чин.

Нельзя не упомянуть: все близкие Леонтия, в их числе и кузен Николай, свято веровали, что взрывной необузданный характер юноша «унаследовал от отца». Прежде, во время семейных ссор, обуреваемый ревностью Михаил Леонтьевич Дубельт не сдерживался и бросался на свою молодую жену. По свидетельству подруги Наталии Александровны, супруг чуть ли не вонзал в неё шпоры, крича в бешенстве: «Вот для меня цена твоей красоты!»

Да, известно, ревнив был и Александр Сергеевич, но его ревность не принимала столь уродливых и безобразных форм. Все его душевные волнения заканчивались лишь шутливыми назиданиями для юной Натали или осторожными укорами.

Видимо, всё же отцовские гены сыграли с отроком Дубельтом злую шутку. Воспитанник Леонтий Дубельт после несчастного случая на уроке черчения и попытки самоубийства из Пажеского корпуса был отчислен.

Однако стараниями дедушки Петра Петровича Ланского и дяди Александра Александровича Пушкина мальчика определили в Морской кадетский корпус.

Старейший в России, он до 1762 года именовался Морским кадетским шляхетским корпусом. Одно время корпус находился в Кронштадте, а затем волею императора Павла I, пожелавшего, «чтобы колыбель флота, Морской кадетский корпус, был близко к генерал-адмиралу», корпус был переведён в Санкт-Петербург, на Васильевский остров. Павел и по вступлении на престол сохранил своё звание генерал-адмирала, полученное им ещё указом державной матушки Екатерины Великой, коим весьма дорожил.

Воспитанники старшего класса Морского корпуса гордо именовались гардемаринами, а питомцы младших классов – кадетами. Гардемарины по выпуске из корпуса производились в мичманы.

Но прежде, чтобы стать кадетом, нужно было выдержать вступительные экзамены по девяти предметам: Закону Божьему, началам алгебры и геометрии, русскому, французскому и английскому языкам, арифметике, истории, географии.

Морской кадетский корпус в Петербурге. Почтовая карточка. Конец XIX в.

Россия нуждалась в знающих и толковых морских офицерах, подготовка их почиталась делом государственной важности. Вот на что указывал великий князь Константин Николаевич, вице-адмирал, управляющий Морским ведомством: «…Прежде морского специального воспитания требовать от желающих посвятить себя морской службе общих познаний, сообразно возрасту, в котором полезно начать специальные науки». Для чего и принимать в морские заведения не по старшинству в кандидатском списке, а по экзамену… и принимая тех мальчиков, которые лучше выдержат экзамен».

Надо полагать, юный Леонтий самостоятельно выдержал все экзамены. Но нельзя исключить, что при зачислении Леонтия Дубельта в Морской корпус сыграла роль и давняя дружеская связь его дядюшки с великим князем. Ведь тот числился шефом «Гусарского Нарвского Его Императорского Высочества великого князя Константина Николаевича полка», командовал которым Александр Александрович Пушкин.

В разные годы Морской корпус возглавляли директора, имена коих стали достоянием России: Иван Крузенштерн, вице-адмирал Николай Римский-Корсаков (дядя знаменитого композитора), адмирал Алексей Епанчин. Старейшая в России морская школа гордилась именами прославленных флотоводцев, мореплавателей, адмиралов: Фёдора Ушакова, Фаддея Беллинсгаузена, Ивана Крузенштерна, Павла Нахимова, что постигали азы флотских наук в её стенах.

Выпускниками Морского кадетского корпуса в разные годы стали ученый-этнограф, составитель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» (и друг Пушкина!) Владимир Даль, композитор и дирижёр Николай Римский-Корсаков, живописец-баталист Василий Верещагин.

Брожу над морем, жду погоды,Маню ветрила кораблей.Под ризой бурь, с волнами споря,По вольному распутью моряКогда ж начну я вольный бег?

Гардемарин Леонтий Дубельт не посрамил ожиданий двух генералов – дяди и дедушки: окончил Морской корпус с отличием! Правда, Петру Петровичу Ланскому не долго довелось радоваться успехам воспитанника: в 1877-м старый генерал упокоился рядом со своей обожаемой Ташей, Наталией Николаевной Гончаровой-Пушкиной-Ланской, в Александро-Невской лавре… Но, верно, застал тот счастливый день, когда Леонтий примерил новенький щеголеватый мундир мичмана Российского императорского флота, с заветным кортиком на левом боку.

В нём-то Леонтий Дубельт предстал перед матерью и дядей Александром в июне 1880-го. В Москве, на торжествах открытия памятника своему великому деду.

Чуть ранее, в апреле того же года, старший сын поэта сообщал Фёдору Петровичу Корнилову, что его племянник Леонтий Дубельт служит во флоте мичманом. Адресат генерала Александра Пушкина – действительный тайный советник, член Государственного Совета Российской империи Фёдор Корнилов (а прежде – выпускник Благородного пансиона при Царскосельском лицее), некогда удостоившийся лестного отзыва Владимира Даля. «Корнилов человек весьма хороший. Вы найдёте в нём очень образованного, умного, любознательного и благородного человека», – рекомендовал тот его историку Михаилу Погодину.

Вот такой замечательный человек принимал деятельное участие в судьбе внука поэта! Не стал бы Александр Александрович Пушкин посвящать в семейные дела малознакомого и равнодушного человека.

Выпуск Морского корпуса в 1914 г. Похожая фотография могла быть у внука поэта

Но служба молодого мичмана, несмотря на всё его рвение, да и поддержку близких, не задалась. Причина тому – давний опрометчивый проступок, совершенный Леонтием в отрочестве. Приступы эпилепсии не прекращались, и посему командир корабля отстранил офицера от несения вахт. Недопустимо, когда во время серьёзной службы подчинённый вдруг теряет сознание и бьётся на корабельной палубе в конвульсиях…

Леонтий сердился, негодовал, пытался опротестовать решение командира и даже обратился с жалобой на вопиющую, как ему казалось, несправедливость к морскому министру. Но все попытки молодого мичмана оказались тщетными: коварная болезнь стала непреодолимым барьером в его флотской карьере.

И тогда он принял непростое для себя решение – покинуть службу.

Но долго прозябать на берегу Леонтий Дубельт не смог, с морем у него появилась уже кровная связь.

И тогда пришло спасительное решение: поступить на минные курсы. Точнее, в Минный офицерский класс, что открылся ранее, в октябре 1874-го, в Кронштадте.

Необходимость подготовки прежде неведомой флотской профессии явилась еще в годы Крымской войны, когда на флот поступили первые гальванические мины. «Подводные мины», дабы «воспламенять порох под водою», устанавливали на подходах к Кронштадту, Ревелю, Керчи и в устьях Днепра и Дуная. Но минные преграды не оправдали адмиральских надежд. И всё по причине, как справедливо полагал Морской учёный комитет, «новости предмета», да и недостатка специалистов в минном деле.

Минный офицерский класс и Минная школа для нижних чинов готовили специалистов-минёров для нужд всего Российского императорского флота. Сам же Минный офицерский класс размещался в здании, известном как «Абраимов дом». Название было дано по имени знаменитого «царского арапа» Абрама Петровича Ганнибала, некогда жившего в нём, крестника и питомца Петра Великого.

Немного предыстории. Абрам Ганнибал не по своей прихоти поселился тогда здесь: как искусный инженер, направлен он был в Кронштадт царем для строительства фортификационных сооружений.

В январе 1723 года, после своего почти шестилетнего пребывания за границей, Абрам Петрович вернулся в Санкт-Петербург, привезя из Парижа прекрасную библиотеку с трудами по математике, философии, географии, истории. Не только научные фолианты, но и редкостные инструменты захватил с собой в Россию любимец Петра. Историческая «Роспись книгам и документам, которые приняты у Аврама арапа» сохранилась в фонде «Кабинет Петра I».

В октябре того же года случилось знаковое событие: Пётр Великий торжественно заложил крепость Кронштадт, «которая заключала бы в себя весь город и все портовые сооружения, и служила бы делу обороны со всех сторон». Именно тогда крепость, что на острове Котлин в Финском заливе, была переименована в Кронштадт, «коронный город». Хотя сама крепость, освящённая ещё в мае 1704-го, ранее называлась Кроншлотом.

Кронштадту суждено было на века стать городом-крепостью и гаванью для русского флота. Но прежде нужно было возвести здесь мощные бастионы и проложить каналы. Для чего и послан был царём Петром призванный им из Парижа крестник-арап, знавший толк в подобных сооружениях.

Абрам Ганнибал молод, полон жизненных сил. Письма к знакомым барышням летят в Петербург из Кронштадта, где новоиспечённый инженер Абрам Ганнибал царской волею приставлен к делам: полным ходом идёт строительство морских доков, причалов, каналов. Дожди, грязь, балтийский промозглый ветер – всё это не в счёт с делом, порученным ему самим Петром!

Да не одним. Абрам Петрович ведает царским кабинетом (а в нём – богатейшая библиотека, проекты и чертежи будущих сооружений), обучает инженерному делу и математическим наукам унтер-офицеров и молодых солдат, пишет учебник по геометрии и фортификации!

Со смертью Петра Великого разбилась и счастливая жизнь его крестника, – он навсегда покинул Кронштадт. Но имя Абрама Петровича долго ещё помнилось здесь, в Кронштадте, и произносилось курсантами Минного офицерского класса с величайшим пиететом. Ведь он, управляя строительством Кронштадтского канала, основал и госпиталь для рабочих, первым открыл в Кронштадте школу для детей рабочих и мастеров. Да и много добросердечных дел числилось за ним.

Учебный корабль «Адмирал Лазарев», где проходил службу мичман Дубельт.

Фотография. Конец XIX – начало XX вв.

Так, на исходе XIX столетия, в Кронштадте фантастическим образом пересеклись пути морского офицера Леонтия Дубельта и его именитого предка Абрама Ганнибала. Как подивился бы тому обстоятельству Александр Сергеевич, любивший подмечать «странные сближения» или «сцепление необычных обстоятельств»!

Да, приключенческая судьба африканского прадеда, полная взлётов и падений, чрезвычайно занимала Пушкина. Однажды, ещё в юные годы, поэт подарил другу Пущину на день рождения стихотворение и в конце его поставил странную подпись: «От автора. А. Аннибал-Пушкин».

Так принято было прежде написание фамилии Ганнибал, и поэт соединил две фамилии, давшие ему жизнь: материнскую и отцовскую.

Связал свою судьбу с флотом и капитан 3-го ранга Исаак Абрамович Ганнибал. В феврале 1790-го он определил сына Павла, внука царского арапа, в Морской кадетский корпус, бывший тогда в Кронштадте.

Барон Владимир Штейнгель, однокашник Павла Ганнибала, оставил мемуары, живописующие нравы, царившие в стенах морского училища: «В ученье не было никакой методы, старались долбить одну математику по Евклиду, а о словесности и о других изящных науках вообще не помышляли. Способ исправления состоял в истинном тиранстве. Капитаны, казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечёт кадет… Была ещё одна особенность в нашем корпусе, это – господство гардемарин и особенно старших в каморах над кадетами; первые употребляли последних в услугу как сущих своих дворовых людей. <…> Зато какая радость, какое счастье, когда произведут, бывало, в гардемарины; тогда из крепостных становишься уже сам барином, и все повинуются».

Однако же, вопреки всем «тиранствам», российский флот из года в год пополнялся достойнейшими офицерами, знавшими службу и преданными Отечеству.

Молодой офицер Дубельт будет постигать новые для себя науки в доме, где полтора столетия назад корпел над чертежами и строчил любовные письма его темнокожий пращур Абрам Ганнибал.

Курс минного дела проводился в аудиториях, оборудованных по-тогдашнему последнему слову техники. Замечу, электротехническое оборудование Минного офицерского класса считалось лучшим в России.

Виднейшие учёные того времени – Дмитрий Менделеев, Александр Попов, Иван Чельцов – принимали участие в оснащении физического и механического кабинетов, лаборатории, чертёжной библиотека. Сам изобретатель радио профессор, почётный инженер-электрик Александр Степанович Попов вёл занятия по физике, математике и электротехнике. Иван Михайлович Чельцов, один из авторов «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», читал общий курс химии и лекции о взрывчатых веществах.

Практические же занятия курсанты проводили на корабле «Адмирал Лазарев», специально оборудованном для учебных целей. То был башенный броненосный фрегат Балтийского флота Российской империи, вставший в строй в 1872 году.

Увы, судьба его незавидна: «Адмирал Лазарев» был исключён из списков кораблей флота в 1907 году и приписан к Кронштадтскому порту. Одно время существовал даже проект перестройки корабля в авианосец, но в 1912 году фрегат, проданный на слом в Германию, по пути его буксировки затонул…

Так уж случилось, что «Александр Лазарев» – единственно известный корабль, на котором довелось служить мичману Дубельту. О других кораблях Российского императорского флота, где нёс службу внук поэта, сведений не сохранилось.

В Кронштадте же полным ходом шла подготовка высококлассных специалистов-минёров для российского флота. Вот как о том сообщал «Кронштадтский вестник»: «Занятия в нашей Минной школе и офицерском классе, устроенном при ней, очень интересны в настоящее время и кроме обязательных слушателей, лекции класса посещаются многими из командиров судов и старших офицеров, и даже адмиралов». МОК (так сокращенно именовался Минный офицерский класс) «считался одним из лучших в Европе военным электротехническим учебным заведением, и зарубежные флоты уже с 1877 года посылали своих морских офицеров для прохождения в нём курса электротехники и минного дела».

Уже к 1880 году Минный офицерский класс окончили семьдесят морских офицеров – флотских минёров. И каждый год число их, редких по тем временам и высококлассных специалистов своего дела, возрастало. В их рядах значилось имя Леонтия Дубельта.

Но судьба не щадила флотского минёра, словно взрываясь изнутри: припадки болезни повторялись всё чаще и чаще, и всё с большей разрушительной силой… Леонтий Дубельт принуждён был выйти в отставку, имея к тому времени чин капитана 2-го ранга.

Не удивительно ли, то же звание имел и прадед Леонтия – Осип Абрамович Ганнибал, сын «царского арапа»? Прадед вышел в отставку в чине «морской артиллерии капитана второго ранга». Вот уж поистине в названии любимого романа «Два капитана» чудится ныне иное звучание.

О дальнейшей судьбе капитана Дубельта известно немного. Одно счастливое событие всё же скрасило её: женитьба на княжне Оболенской. Но каких-либо сведений о супруге внука поэта нет, как не осталось ни единого изображения его избранницы. Да и краткий тот брак оказался бездетным.

И последняя веха в недолгой жизни Леонтия Дубельта: 24 сентября 1894 года. Приступ эпилепсии, что случился с ним в тот осенний петербургский день, стал смертельным…

Похоронили внука поэта на Смоленском кладбище, старейшем в Санкт-Петербурге. Там, где ранее обрела вечный покой святая Ксения Петербургская. И там, где давным-давно покоилась любимая нянюшка поэта, трогательно им воспетая Арина Родионовна.

Не было на похоронах Леонтия Дубельта матери, графини фон Меренберг. Причины, по коим Наталия Александровна не смогла приехать в Петербург, незнаемы. Возможно, слишком поздно пришло в Висбаден скорбное известие, а быть может, и другие заботы занимали её, уже иного порядка, – приятные: как мать она готовилась к скорой свадьбе младшего сына Георга со Светлейшей княжной Ольгой Юрьевской…

Ещё один печальный штрих к уже посмертной судьбе капитана 2-го ранга: могила внука поэта не сохранилась…

Но в незадавшейся с юных лет жизни Леонтия Дубельта были и поистине счастливые минуты. Верно, когда молодой мичман стоял на палубе фрегата, любуясь вольным бегом морских волн, и пряный балтийский ветер полнил его грудь…

А может, счастливым стал день, когда его руку «обвил» морской дракон, как печать, скреплявшая флотское братство?

Всё же, любопытно порой заглянуть в старый фамильный альбом, чтобы за потускневшей фотографией блеснула чья-то давно забытая жизнь.

В февральскую Москву 2022-го приехал… Александр Пушкин! И не один, а с супругой. Приехал из Брюсселя, где и живёт ныне праправнук поэта, увы, последний по мужской линии. Выступая в Пушкинском музее, что на Пречистенке, Александр Александрович Пушкин признался, что хотя он и не родился в России, но знает страну своих великих исторических предков. Вместе с женой Марией – она также наследница поэта, представительница «полтавской ветви» фамильного древа – они побывали во многих русских городах, на юге и на севере, в самых далёких уголках прародины. И даже на Соловках! «Соловки, это вы знаете, очень-очень далеко!» – грустно пошутил он. «Путешествуем потому, – продолжил с милым акцентом бельгийский праправнук поэта, – что хотим знать, как Россия живёт, как живут её люди. Я очень люблю Россию и русский народ!» Поистине символическое признание. Да ещё из уст Александра Пушкина!

Соловки – не просто так оказались в плане поездки по России потомка Александра Сергеевича. Связана с неласковыми северными островами, казалось бы, совершенно невероятная история, но случившаяся в XIX столетии.

Первым ссыльным на Соловках из рода поэта оказался его двоюродный дядюшка Павел Ганнибал. А место дядюшки вполне мог занять сам племянник-поэт, когда над ним сгустились тучи царского гнева и молодому Пушкину весной 1820-го прочили ссылку в Сибирь или на Соловки. Для объяснений поэта (а публике уже были знакомы острые, язвительные эпиграммы на Аракчеева, архимандрита Фотия и самого венценосца!) вызывали к военному генерал-губернатору Петербурга графу Милорадовичу. И как знать, смог ли тогда оправдаться поэт? Но хлопоты друзей, и прежде всего Карамзина, возымели силу, и Александр Сергеевич, как известно, из промозглого Петербурга отправился в солнечную Бессарабию.

Ну а что же дядюшка Ганнибал? Что за жизненные коллизии привели его на суровые и печально известные Соловецкие острова?!

В отрочестве и юности судьба была явно благосклонна к Павлу, сыну флотского капитана Исаака Ганнибала. Рос он в большом и дружном семействе, где супруги отличились, как говаривали в старину, чадолюбием: невестка «царского арапа» произвела на свет пятнадцать деток, пятнадцать братьев и сестёр!

По завещанию Абрама Петровича младшему сыну Исааку определена «в Псковском наместничестве в Опочецком уезде в Михайловской губе деревня Оклад», что позднее стала именоваться сельцом Воскресенским.

На темнокожего отца сыну обижаться не приходилось: во владении Исаака Ганнибала числилось восемьсот крепостных душ – немало по тем временам. В этом-то наследственном псковском имении в 1777 году и родился его сын Павел.

Павел Ганнибал.

Неизвестный художник. 1810-е гг.

А на исходе того знаменательного года в Петербурге, в покоях Зимнего дворца, огласил мир о своём появлении августейший младенец, будущий Александр I. Жизненные пути императора и внука «царского арапа», при всём своём фантастическом различии, не единожды пересекутся.

Отец Павла, сам офицер морской артиллерии, определил и сына во флотскую службу. Выйдя из Морского корпуса, молодой мичман бороздил на боевом фрегате волны Балтики.

Известно, что флагманский сорокапушечный фрегат «Эммануил» под штандартом Павла I, на котором нёс службу мичман Ганнибал, был задействован в больших флотских маневрах у форта Красная Горка. В один из июльских дней 1797 года на борт корабля пожаловал сам венценосец с августейшим семейством, и Павлу Ганнибалу довелось лицезреть монарха и его сыновей, двух будущих императоров: Александра I и Николая I, о чём он позднее любил вспоминать. Правда, в расцвеченных буйной фантазией его рассказах та мимолётная встреча живописалась как совместная служба на фрегате с тремя императорами!

К слову, и племянник-поэт не без гордости упоминал о встрече с теми же российскими императорами: «Видел я трёх царей…»

Мичману Ганнибалу довелось служить и в Кронштадте, но в ноябре 1799-го (в год рождения племянника Александра!) по неизвестным ныне причинам решил он покинуть флотскую службу.

Стал числиться лейтенантом гренадёрского полка, а вскоре – штабс-капитаном. В военной кампании, известной как Русско-австро-французская война, снискал себе новое звание и награды. Храбро дрался под Аустерлицем в ноябре 1805-го. Сражение то вошло в историю как «битва трёх императоров»: французской армии Наполеона I противостояли тогда армии австрийского императора Франца II и российского – Александра I.

Пожалуй, впервые со времён побед Петра Великого русская армия потерпела под Аустерлицем столь сокрушительное поражение. Александр и его царственный собрат Франц вынуждены были бежать с поля боя. Русский царь, как вспоминал очевидец, «скакал несколько вёрст лишь с врачом, берейтором, конюшим и двумя лейб-гусарами, а когда при нём остался лейб-гусар, царь, по словам гусара, слез с лошади, сел под деревом и заплакал».

«Солнце Аустерлица» взошло тем ноябрьским днём лишь для Наполеона! И, хотя фортуна отвернулась от союзников, участники бессчастного сражения получили награды. Так, Павел Ганнибал за явленную им отвагу (вряд ли после битвы бравый гусар проливал слёзы!) примерил мундир капитана. Аустерлиц стал ещё одной точкой, где скрестились пути внука «царского арапа» и наследника Петра!

Не остался в стороне капитан Ганнибал и в судьбоносном для России 1812-м, когда полчища Наполеона хлынули на русские просторы. Войну встретил, будучи в составе Первого волонтёрского казачьего Яхонтова полка, затем служил ротмистром в Лубенском полку. Вступил со своим эскадроном на земли Германии и Франции во время Заграничного похода русской армии.

Сражение при прусской деревне Денневице в 1813 году, в коем участвовал Павел Ганнибал. Художник А. Веттерлинг

Так, в сражении под Данцигом, в апреле 1813-го, бился и эскадрон под командованием Павла Ганнибала. Снискал капитан славу в лихих кавалерийских атаках под Торгау, Бауценом и Лейпцигом. А после битвы при Денневице (так называемое дело при прусской деревне, что между Берлином и Лейпцигом, – крупное сражение сентября 1813 года, знаковое для союзников, кои после него собрались с силами) Павел Ганнибал стал именоваться майором.

…В галерее воинской славы храма Христа Спасителя в Москве на мраморных скрижалях золотом выбиты имена двадцати пяти русских храбрецов, выбывших из строя в битве при Денневице. То сражение послужило победоносным прологом другой битвы – чудовищной и кровопролитной, именованной в истории Битвой народов.

Следом после баталии при прусской деревушке союзные армии в октябре 1813-го нанесли мощный удар по Наполеону в Саксонии, под Лейпцигом. То было крупнейшим сражением в чреде всех Наполеоновских войн, да и в самой истории, вплоть до Первой мировой: Бонапарт был разбит союзными армиями России, Пруссии, Австрии и Швеции. С большими потерями император 19 октября того же года начал отступление в родное отечество. Победа, оплаченная многими тысячами жизней, словно проложила дорогу союзникам во Францию и… к отречению Наполеона от престола в 1814-м. Пока ещё – первому.

Помимо воинских наград за храбрость Ганнибал удостоился и «высочайшего благоволения» – Александр I не забыл почтить царской похвалой своего ровесника. Случилось то памятное для майора Изюмского гусарского полка Павла Ганнибала событие в августе 1815 года во французском городке Вертю. На торжественной церемонии – императорском смотре российских полков, возвращавшихся в Россию.

Как созвучны пушкинские строки с чувствами, что владели тогда победителями: «Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоёванные песни… Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. <…> Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сладко билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слёзы свидания!»

Итак, война победно завершилась, и бравый майор Ганнибал с чувством исполненного долга покинул ратную службу. При отставке в марте 1817-го получил звание подполковника с почётным правом ношения мундира, на коем красовались ордена Святого Владимира 4-й степени с бантом, Святой Анны 3-й степени и серебряная медаль «В память Отечественной войны 1812 года».

Но, увы, орденоносец остался без заслуженной пенсии, и виной тому… невероятное везение в боях: ни одна пуля либо осколок вражеского снаряда, ни одна французская сабля не нанесли увечья удальцу-гусару. А поскольку в сражениях он «остался вовсе невредим», то и «права на получении пансиона» храбрец, увы, лишался.

Раздосадованный явной несправедливостью, подполковник Ганнибал решился просить Александра I назначить ему пенсию за «беспорочную службу». Царский ответ, а вернее, отсутствии такового (на прошении красовался сухой вердикт: «Высочайшего изъявления не последовало») вверг нашего героя в отчаяние. Правда, лишь на время.

Год 1817-й – знаменательный и в жизни поэта. Александр Пушкин, сдав в июне выпускные лицейские экзамены и ободрённый «кратким отеческим наставлением» императора Александра (впрочем, как и все воспитанники Лицея) определён, царским же указом, на службу в Коллегию иностранных дел. В середине июня Пушкин приносит служебную присягу в особняке коллегии, что на столичной Английской набережной, а уже в начале июля просит предоставить ему отпуск для отъезда в Псковскую губернию – «для приведения в порядок домашних… дел».

Из Петербурга спешит он в отчее Михайловское. Минует проездом любимое Царское Село, Гатчину и Лугу. Провинциальная Луга, ставшая городом лишь при Екатерине Великой, а до того именовавшаяся Лужским Посадом, отстояла от имперской столицы более чем на сто вёрст. Чем-то городок не приглянулся юному поэту, и свою досаду излил он в полушутливых-полу-саркастических строчках:

Но вот что странно – Луге суждено будет стать и последним городом в биографии удалого дядюшки-гусара Павла Ганнибала. Ныне, безо всякой на то натяжки, те пушкинские строки можно назвать предвиденьем его судьбы. В чём-то – даже мистическим!

Так уж всё сложилось в тот далёкий 1817-й: знакомство Пушкина с неукротимым и романтическим дядюшкой, первый вызов поэта на поединок с ним, стихотворное посвящение Луге, соединённой с жизнью и смертью Павла Ганнибала.

Но всё это будет потом. А пока достигший отчего сельца недавний лицеист вкушает деревенские радости. «Вышед из Лицея, я почти тотчас уехал в Псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике…» – повествует сам поэт.

И, конечно же, восемнадцатилетний Пушкин не желал пропускать балов, что нередко гремели в соседних помещичьих усадьбах. На одном из них и произошёл трагикомический эпизод: бывший бравый подполковник Павел Ганнибал при смене фигур в котильоне отбил у племянника барышню, партнёршу по танцу. О, как вознегодовал юный поэт: только кровь могла смыть столь несносное оскорбление! Также поступит и пушкинский герой Владимир Ленский, когда Онегин в котильоне (!) увлечёт обожаемую им Ольгу.

Этакую обиду не стерпеть – вызов обидчику брошен! Дуэль, и только дуэль!

То был первый из множества будущих вызовов, брошенных Пушкиным! По великому счастью, поединка в тот год не случилось: выстрелы не грянули, земля не обагрилась кровью. А дядюшка и племянник совершенно помирились, дружески обнявшись спустя самое короткое время.

Да и какой искромётный экспромт явлен был дядюшкой:

История сохранила и другой его стихотворный опыт. Поэтическая шутка запомнилась сестре поэта, и уже много позже она пересказала её сыну Льву. Благо Лев Николаевич Павлищев не поленился записать те материнские воспоминания: «Павел Исаакович Ганнибал был человек весёлый. Во главе импровизированного хора бесчисленных деревенских своих родственников, вооружённый бутылкой шампанского, он постучал утром в дверь комнаты, предоставленной приехавшему к нему на именины Александру Сергеевичу, и пропел ему следующий экспромт:

Приключилась та забавная история в сельце Воскресенском Опочецкого уезда, куда и приехал Пушкин, дабы поздравить дядюшку Павла с днём ангела.

Не осталась безвестной и другая встреча дядюшки с племянником-поэтом, что случилась 9 августа 1824 года. Писатель Семён Гейченко сумел воссоздать тот знаменательный день: дядюшка Павел Ганнибал, встретив в Опочке возвращавшегося из Одессы племянника (в трактире Пушкин дожидался сменных лошадей), немедля поскакал с радостной вестью в сельцо Михайловское, где всё семейство поэта в нетерпении дожидалось сына и брата. «Наш орёл Александр Сергеевич в наши родные края прибыл. О радость, о счастье! Уже в Опочке…» – восторженно вскричал Павел Исаакович с самого порога.

Верно, никто так ярко не обрисовал характер Павла Ганнибала, его кипучую, бьющую радостью через край натуру, как Семён Гейченко, легендарный хранитель и летописец Пушкиногорья: «Перед домом остановилась коляска, запряжённая парой взмыленных лошадей. Коляска была какая-то особенная и чем-то напоминала боевую походную колесницу древних. К передку её был приделан шест, на котором развевался пёстрый стяг с изображением ганнибаловского слона и надписью: «Fumo» – стреляю. По бокам крыльев коляски вместо фонарей были поставлены две маленькие чугунные мортирки, к задку приделана шарманка с приводом к колёсам. Когда карета двигалась, шарманка наигрывала весёлую мелодию. Об этой коляске в округе ходили легенды, как, впрочем, и о самом хозяине – развесёлом человеке. В прошлом году на ярмарке в Святых Горах коляска сия наделала большого шуму, когда Павел Исаакович Ганнибал во время крестного хода въехал на ней в толпу, чем попам и монахам доставил большую досаду и испуг, а подгулявшему народу истинное удовольствие, и все кричали «ура». Тогда на ярмарке и песня сложилась о том, «как наш бравый господин Ганнибал во обитель прискакал…»

Быть может, ни в ком из потомков царского арапа столь причудливо не соединились русская удаль и бесшабашность с африканской вспыльчивостью и горячностью! Храбрец и кутила, остроумец и бретер – чего только не замешала природа в крутом нраве Павла Ганнибала! Да ещё гусарская служба яркими мазками дописала сей необычный характер.

Старинная миниатюра сохранила образ гусара-удальца с весёлым взглядом чёрных, как маслины, глаз, со смоляными, лихо закрученными усами, будто списан тот портрет с самого Дениса Давыдова, другого славного удальца.

Вот и племянник поэта Лев Павлищев почитал Павла Исааковича «олицетворением пылкой африканской и широкой русской натуры». Да, дядюшка Ганнибал, со слов родных, «бесшабашный кутила, но человек редкого честного и чистого сердца, чтобы выручить друзей из беды, помочь нуждающимся, не жалел ничего и рад был лезть в петлю».

Случай подтвердить те полные отваги душевные порывы вскоре представился. Лето 1826 года выдалось неспокойным: свершилась казнь над пятью бунтовщиками, одни заговорщики отправлены в тюрьмы, другие – по этапу в Сибирь, на каторгу, третьи – на поселения. Ещё слышались в летнем петербургском воздухе отголоски зимнего восстания: разговоры и суждения о недавнем злосчастном происшествии, потрясшем тогда все умы, не смолкали ни в светских гостиных, ни в военных казармах.

В одной из таких откровенных бесед знакомец Павла Ганнибала некий подполковник Краковский, то ли желая узнать благонадёжность своего собеседника, то ли умышленно раззадоривая его, стал нещадно бранить заговорщиков, отпуская в их адрес «самые поносные замечания». Павел Исаакович, жалея и защищая тех, кто уже не мог дать ответа, с горячностью заявил, что несчастные «слишком строго наказаны». А также в доказательство своей правоты привёл царский указ, запрещавший «упрёки потерпевшим наказание».

Краковский не преминул сообщить о настроениях подполковника в отставке Ганнибала в нужную инстанцию, и тут же к вольнодумцу приняли самые строгие меры. Последовали его арест и следом – распоряжение генерал-губернатора Голенищева-Кутузова о заточении Павла Ганнибала в Петропавловскую крепость. Тёзка арестанта, боевой генерал и участник войны 1812 года Павел Голенищев-Кутузов, после убийства на Сенатской площади графа Милорадовича занявший его пост военного генерал-губернатора. Новый сановник, удостоившийся доверия молодого императора, включён был Николаем I в «Комиссию для изысканий о злоумышленных обществах». «Комиссия…» расследовала декабрьский военный мятеж в Петербурге.

В июле 1826-го Голенищев-Кутузов лично руководил казнью пятерых декабристов, отправив о том служебный рапорт государю: «Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумении устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьёв-Апостол – сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть…»

Надо полагать, в споре с «приятелем», донесшим на него, Павел Ганнибал яро критиковал военного генерал-губернатора, ведь тот, как должностное лицо, отверг давний гуманный обычай: повторно вешать подсудимых, сорвавшихся во время казни, возбранялось!

За сочувствие к несчастным, или, вернее, за то, что не пожелал скрывать своих истинных чувств, Павел Ганнибал тяжко поплатился. И хотя следствие, длившееся два месяца (столько сидел бедный узник в каземате Петропавловской крепости) его вины не установило, волею Николая I Ганнибал сослан в Сольвычегодск тогдашней Вологодской губернии «под надзор полиции». Стоял октябрь 1826 года…

Провинциальный Сольвычегодск в пушкинские времена, да и позднее, снискал «славу» пересыльного города для арестантов по пути на суровые Соловецкие острова. Городок спокойный, словно самой природой приспособлен под тихую пристань для буйных и горячих голов.

«Глухой Сольвычегодск был удобным местом для ссылки, – свидетельствовал писатель Сергей Марков. – В зачарованном городе я нашёл необычайное свидетельство о том, что департамент полиции имел намерение заточить сюда в ссылку даже величайшего русского гения – Александра Сергеевича Пушкина». Очерк писателя «Зачарованные города» появился на страницах первого номера альманаха «Север» за 1936 год.

Сергею Маркову удалось разыскать уникальные документы: некий Воскресенский, писец Сольвычегодского полицейского управления, утверждал о необычной переписке, затерянной в архивных анналах. В ней-то полицейским чинам предписывалось принять меры к прибытию в город поэта Пушкина, как то: учредить за вольнодумцем строгий надзор, а исправнику следовало прежде подыскать для ссыльного квартиру. Давние те «благие» наставления и легли в забытое и утерянное ныне «Дело Пушкина».

Да и память о самом «Деле…» сохранилась лишь в устном предании: в столь недавние времена власти без особой ретивости заботились о старых провинциальных архивах.

Слава Богу, Сольвычегодск не оказался ещё одним «пушкинским» городом! Нет, он был определён лишь для дядюшки поэта.

Вот предписание коменданту, данное ему генерал-губернатором Голенищевым-Кутузовым: «Государь Император высочайше повелеть соизволил содержащегося во вверенной Вашему Высокопревосходительству крепости отставного подполковника Ганнибала выслать Вологодской губернии город Сольвычегодск, где жить ему под надзором полиции».

Полгода недавний арестант Петропавловки провёл в Сольвычегодске. Невзирая на полное безденежье и явную несправедливость судьбы, Павел Исакович, не сломался, напротив, ополчился против местных властей.

Отчаянный и неукротимый, он, дабы прогнать скуку, раздобыл где-то небольшую пушечку и вздумал палить из неё из окон своего жилища, чем приводил в страх и трепет обывателей. Поистине любовь к мортирам и пушкам была в крови у Павла Исааковича – нет, не мог жить этот человек без бранных потех!

Раздосадованный городничий докладывал в рапорте: «…В общении иногда бывает хорош и весел, но часто выражения употребляет гордые и дерзкие». Подобно гоголевскому Хлестакову Павел Ганнибал назанимал у состоятельных горожан денег, даже и городничий не смог отказать своему подопечному в столь неожиданной просьбе, и не спешил отдавать долги. Частенько затевал ссоры с обывателями, и после их жалоб генерал-губернатору и требования последнего, чтобы Ганнибал «испросил прощение» перед оскорблёнными им особами, тот пришёл в ярость: «Как смел генерал-губернатор обо мне так писать! Он мне не начальник!» Более того, в запальчивости пригрозил за донос застрелить самого городничего!

Последствия сей угрозы не заставили себя долго ждать: 20 марта 1827 года в Сольвычегодск курьер доставил секретный пакет, а в нём – «Высочайшее соизволение на отправление подполковника Ганнибала под присмотр в Соловецкий монастырь». И в светлый весенний день – 9 мая 1827 года – двери монастырской тюрьмы на Соловках распахнулись, чтобы принять в своё тёмное лоно нового узника.

…Пушкин в те майские дни в Москве слушает оперу Россини в домашнем театре Зинаиды Волконской, где хозяйка, «царица муз и красоты», исполняет главную партию, посвящает просвещённой красавице чудное послание: «Среди рассеянной Москвы…» И вряд ли племяннику в дни его величайшего поэтического триумфа ведомо о печальной перемене в судьбе дядюшки.

Итак, бунтарь Павел Ганнибал, сопровождаемый жандармским унтер-офицером, доставлен на один из Соловецких островов, где и отдан под строжайший присмотр командиру инвалидного отряда.

Правда, поначалу он, ещё в Сольвычегодске, встретил известие о заточении его в острог нарочито равнодушно. Поговаривали, что Ганнибал «неоднократно был нездоров» и даже будто смягчился нравом. Но ничто не могло уже изменить ход событий.

Бедный Павел Исаакович и в страшных фантазиях не мог представить того ужасного положения, что готовил ему злой рок! В бешенстве и неистовости силился он вырваться из чулана, в коей был насильственно заперт. Бился, кричал, рвал и метал, требовал к себе начальство… Побушевав несколько дней, принуждён был затихнуть – так вспоминал соловецкий архимандрит Досифей.

Два года заключения на северном острове слегка охладили жаркий пыл узника, не желавшего мириться с неволей. Темнокожий его дед Абрам Ганнибал был некогда сослан в холодную Сибирь, в Селенгинск, а он, внук крестника царя Петра, – на Соловки. Русский африканец на Соловках, на берегу студёного моря, – вот уж распотешилась своенравная судьба!

Соловецкий монастырь, ставший острогом для Павла Ганнибала. Старинная гравюра

На счастье узника, на воле не прекращала хлопот его жена Варвара Тихоновна. И хотя супруги давно жили порознь, Варвара Тихоновна после заточения мужа в острог тотчас начала ходатайствовать об его освобождении. Известно, что граф Александр Христофорович Бенкендорф, начальник Третьего отделения, к коему она обратилась в 1829 году, резонно отвечал, что преступивший закон её муж не мог так скоро исправиться и потому должен по всей строгости нести наказание.

На северном печальном снегеВы не оставили следов…

Нет, Павел Ганнибал свои следы на соловецком «печальном снеге» оставил. И вполне зримые.

Просьбы бедной жены всё настойчивее, и вот, наконец, желанный ответ от графа получен: государь, «не изъявив соизволение на совершенное прощение, дозволил Ганнибалу назначить жительство ближе к Петербургу».

Ценой необыкновенных усилий и самоотвержения Варвара Тихоновна добилась-таки смягчение участи мужа. Счастливейший день для Павла Ганнибала – 27 октября 1832 года – день освобождения! Он навсегда покидает ненавистные Соловки, дабы перебраться на жительство в Архангельск.

Тем памятным для Павла Исааковича октябрьским днём его племянник, благоденствующий в Петербурге, помечает окончание второй главы «разбойничьего» романа «Дубровский». Пишет стихи «В альбом», где начальные строки будто полны иносказанием для дядюшки:

Морозный Архангельск пришёлся явно не по душе Павлу Исааковичу, он с душевной кротостью взывает к милости императора. Николай I просьбу бывшего арестанта (и своего нравственного противника!) не отклонил: разрешил недавнему соловецкому узнику обосноваться в месте более тёплым, нежели Архангельск. На сей раз в Луге.

И вот в феврале 1833 года по гладкой зимней дороге из Архангельска мчит кибитка Павла Исааковича в новый для него город, дабы в нём смог он обрести жизненный покой. Там, в неведомой Луге, ждёт его совершенная, полная свобода – отныне всякий надзор над ним отменён!

Но радость отнюдь не полная: в марте того же 1833-го вновь летит прошение Ганнибала в Петербург. На сей раз он просит всесильного графа Бенкендорфа разрешить ему «вступить в какую-либо службу… и тем совершенно изгладить неумышленную вину мою». Дана ли была та милость опальному подполковнику? Или мольба его не была услышана? Не узнать…

Да, спокойная жизнь и бездеятельность для столь кипучих натур – сущее наказание! Недаром Александр Сергеевич будто невзначай обронил: «Измучен казнию покоя». Верное слово найдено.

О дальнейшей жизни Павла Ганнибала известий нет, словно канули они в речку Лугу, давшую название и самому городку. Может, оттого, что в зрелые годы Ганнибал уж не буянил и не задирался с городскими властями, памятуя о горьких днях в Соловецком остроге?! После всех испытаний провинциальная Луга должна была казаться ему райским островком отдохновения и свободы. Омрачала жизнь лишь вечная нужда. К слову, бедность недолго преследовала Павла Ганнибала: ровно до 1841-го – в тот год он мирно почил и был погребён в Луге на Вревском кладбище…

Жена Варвара Тихоновна (есть сведения, что была она знакома с поэтом) пережила мужа на четверть века и скончалась в Санкт-Петербурге. Единственный их сын Александр Ганнибал (тёзка и ровесник Пушкина) крещён был в октябре 1799-го в «церкви Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца, что при Артиллерийских слободах». Той самой петербургской церкви, где будет крещена и новорожденная Мария Пушкина.

Служил Александр Ганнибал штабс-ротмистром в Чугуевском уланском полку. Убеждённый холостяк, он всего лишь на два года пережил отца; с его уходом оборвалась ветвь славного «морского флота капитана» и подполковника-гусара Павла Ганнибала.

Нужно отдать должное государю: после кончины штабс-ротмистра Александра Ганнибала Николай I повелел выдать его бедной матери «единовременное пособие, годовое жалование мужа, производившееся супругу Вашему на службе, девять сот рублей ассигнациями». Как вдове боевого офицера. Слишком позднее признание боевых заслуг наследника царского арапа…

Бурное и печальное бытие Павла Ганнибала завершилось в тихой и ничем не примечательной Луге. Ну а в XXI веке, неведомом ему, герою Отечественной войны 1812 года, Луга примет почётное звание «Город воинской славы». За ратные подвиги своих сограждан уже в другой войне – Великой Отечественной.

Луга, однако, не затаила обиды на поэта, бывшего здесь проездом, – нет, в грядущем веке воздвигла ему на набережной памятник: бронзовый Пушкин присел на мраморную скамью, облокотившись на неё в поэтической задумчивости, чуть в отдалении, на скамье снятый цилиндр, бронзовый же, – неизменный атрибут пушкинского образа. Как-никак, а обессмертил-таки Пушкин город, несмотря на столь нелестный отзыв. Да и сами строки, вероятно, отрывок задуманного стихотворения, не предполагались для печати. Стали известны же волею случая: из письма, подлинник коего не сохранился, да и сам адресат поэта остался неизвестен. Сплошь одни загадки…

Непостижимо, но русский гений словно предугадал место, где будет положен предел всем африканским страстям, бушевавшим некогда в душе его вспыльчивого и крайне неосторожного дядюшки.

Есть в Александро-Невской лавре, святыне Петербурга, – скорбная аллея, «Аллея лицеистов». Нашли в ней свой последний приют лицейские друзья Пушкина: Фёдор Матюшкин, Антон Дельвиг, Константин Данзас.

Но нет даже самых простых холмиков над могилами других лицеистов. Впрочем, как нет и самих их могил. Речь не о воспитанниках пушкинского выпуска – о тех, кто покинул стены Лицея намного позже…

Они ушли в мир иной не от ран и болезней, пали не на поле боя, не в шальных ссорах под дулами дуэльных пистолетов, а были хладнокровно расстреляны из маузеров чекистами в кожаных куртках. Все пятьдесят два выпускника Императорского Александровского лицея. Разных выпусков и в разное время: одни – в Петербурге, другие – на Соловках. Но все они перед смертью читали вслух строки своего великого однокашника. Читали как напутствие, как утешение, как молитву.

Однако остались в истории их имена и так называемое «Дело лицеистов». Дело это не назовёшь громким, напротив – слишком тихим. Расправу над бывшими лицеистами творили тайно, в тиши петроградских застенков. Все они, питомцы славного Лицея, цвет русской интеллигенции, погибли в лагерях либо расстреляны в тюремных двориках и на полигонах… за любовь к Пушкину. Звучит невероятно, но это так!

Царскосельский лицей. Рисунок А.С. Пушкина

В чём же состояла вина бывших воспитанников прославленного Пушкиным Лицея?

А вот в чём.

Первое. Собирались вместе каждый год 19 октября, отмечали лицейскую годовщину.

Второе. Организовали кассу взаимопомощи.

Второе. Заказывали панихиды в храмах Петрограда по всем умершим и погибшим лицеистам выпуска разных лет.

Третье. В церковных панихидах, по просьбам лицеистов, поминали казнённых государя и всех особ августейшей фамилии.

Разве мало этих «неопровержимых» доказательств, чтобы предать злостных врагов советской власти высшей мере наказания?!

Дело то было сфабриковано печально известным ОГПУ в Ленинграде в 1925 году. «Дело лицеистов», заведённое под номером № 194 Б, имело и другие названия: «Контрреволюционная монархическая организация», «Дело воспитанников» и «Союз верных».

В ночь на 15 февраля, в православный праздник Сретения, чекисты не спали – работы было через край: найти и обезвредить в Ленинграде и его пригородах свыше ста пятидесяти злостных врагов молодой советской республики! Большинство из них числились выпускниками Александровского Императорского лицея, но встречались питомцы Училища правоведения и бывшие офицеры лейб-гвардии Семёновского полка.

Всем им предъявили обвинение по суровым статьям: «Участие в организации или содействие организации, действующей в направлении помощи международной буржуазии»); «Участие в шпионаже всякого рода, выражающееся в передаче, сообщении или собирании сведений, имеющих характер государственной тайны…».

Кара за те мнимые злодеяния была жестокой: 26 арестованных почти тотчас расстреляли; 25 – приговорили к различным срокам заключения в лагерь; 29 – к различным срокам ссылки.

Николай Пунин, известный историк искусства, знавший многих бывших лицеистов, называет цифру, в два раза превышающую объявленную: «Расстреляны лицеисты. Говорят, 52 человека…» И далее записывает в своём дневнике: «О расстреле нет официальных сообщений; в городе, конечно, все об этом знают, по крайней мере, в тех кругах, с которыми мне приходится соприкасаться: в среде служащей интеллигенции. Говорят об этом с ужасом и отвращением, но без удивления и настоящего возмущения. <…> Великое отупение и край усталости». Запись сделана 18 июля 1925 года.

К слову, Николая Николаевичу Пунину, автору этих строк, не удалось избежать неправедных обвинений. Для Анны Ахматовой арест близкого и любимого ей человека стал тяжелейшем душевным потрясением. Николай Николаевич, тайный свидетель расправы над лицеистами, был арестован в августе 1949-го по обвинению как в «террористических намерениях», так и «контрреволюционной агитации», сослан в один из северных лагерей, где и умер…

Вот ещё одно значимое свидетельство. Автор изданной в Париже книги «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков» Юрий Безсонов, боевой офицер, бывший штабс-ротмистр Драгунского полка, описал встречу со следователем, ведшим «Дело лицеистов»: «Я, как всегда, от подписи отказался и попросил провести меня к Ланге. <…> Меня ввели к нему в кабинет. По-видимому, он двигался по службе, так как кабинет был теперь более комфортабелен, чем тогда, когда я бывал у него. Весь большой письменный стол был завален бумагами и книгами. На одной из них я прочёл: «История Императорского Александровского Лицея». Как я потом узнал, он вёл дело лицеистов, из коих пятьдесят человек было расстреляно и много сослано на Соловки и в другие места».

Среди расстрелянных, о коих упоминали и Пунин, и Безсонов, – семидесятипятилетний князь Николай Дмитриевич Голицын. Последний премьер-министр Российской империи, выпускник Лицея 1871 года (!), он и в застенках сумел сохранить благородство и выдержку.

После прихода к власти большевиков Николай Голицын, прежде председатель Совета министров царского правительства, отошёл от дел государственных. Из России не эмигрировал. Жил престарелый князь более чем скромно, зарабатывая на жизнь… сапожным ремеслом. Да ещё временами охранял общественные огороды.

И хотя бывший премьер от политики отстранился, дважды он был арестован: вначале органами ВЧК, затем ОГПУ. Всякий раз князю Голицыну ставили в вину мнимую связь с контрреволюционерами: государственный деятель столь высокого ранга, по убеждению чекистов, не мог быть не замешанным в опасных для дела революции союзах. Третий арест стал для старого аристократа последним. Он проходил по «Делу лицеистов» вместе с сыном Николаем, как и отец, выпускником Лицея. Князь Голицын расстрелян в Ленинграде по постановлению Коллегии ОГПУ от 22 июня 1925 года, его сын князь Николай Николаевич сослан на Соловки, где и разделил участь отца спустя шесть лет лагерного мученичества. По счастью, вдова генерала и два других его сына – старший Дмитрий, флотский капитан 2-го ранга, и младший Александр – избежали бесславной участи и много позже нашли свой последний приют на Лазурном Берегу Средиземноморья…

Арестовали в Ленинграде и директора Лицея Владимира Александровича Шильдера. Генерал от инфантерии, участник русско-турецкой войны, кавалер боевых орденов, ранее он возглавлял Пажеский корпус, числился воспитателем великого князя Алексея Михайловича. В сентябре 1910 года назначен был директором Императорского Александровского лицея.

Остался в памяти своих воспитанников человеком чести, преданным лицейским идеалам. Его директорство выпало на столетний юбилей Лицея, что пышно отмечали в Царском Селе и в Петербурге.

Была выпущена памятная бронзовая медаль: на одной её стороне, под девизом «Для общей пользы», красовался профиль Александра I, чуть ниже – дата: «19 октября 1811», здание Лицея и надпись: «Императорский Царскосельский лицей». На другой стороне медали под строками «Тебе, наш царь, благодаренье» профиль Николая II, внизу дата «19 октября 1911» и надпись «Императорский Александровский лицей».

Отдавая дань памяти русского гения, юбилейные торжества посетил император Николай II. Тогда в праздничный день в актовом зале, стены коего давным-давно «внимали» восторженной декламации самого знаменитого лицеиста, директор Шильдер произнёс слова, что запомнились всем, кому посчастливилось их слышать: «Сила не в силе, сила в любви! Сила в единении!.. Лицейскими были и будем».

После Октябрьского переворота последний директор Лицея принял роковое для себя решение не покидать родину, остался в Петрограде. Как тонко сумел прозреть те настроения русской интеллигенции, упования на лучшую будущность Александр Блок! Строки, явленные в феврале двадцать первого, последнего его земного года…

Поэтически туманный флёр спал самым обыденным и грубым образом.

…Старый директор не вынес всех мук и унижений в тюремных застенках: он умер от сердечного приступа в ту самую минуту, когда ему и его сыну зачитывался смертельный приговор. Смерть в ленинградской тюрьме избавила боевого генерала от жестокого и унизительного для него приговора. По счастью, ему не довелось стать свидетелем страшной и такой близкой будущности: сына Михаила, также питомца Лицея, выпускника 1914 года, расстреляют вместе с друзьями-однокашниками.

Провидчески звучат ныне знакомые строчки. Будто ведомо было Александру Блоку о скорбной участи тех, чьи судьбы оказалась навечно соединёнными с именем любимца России. Пушкин – вот единственный свет в полубезумной от кровавых революций и репрессий стране и её надежда…

Спустя десять дней после ареста генерала его несчастную супругу Анну Михайловну отправят на Соловки, в концлагерь. Её арестуют вместе с племянницей Елизаветой Николаевной и приговорят к пяти годам лагерей. Правда, через два года досрочно освободят, ограничив проживание в Ленинграде и ещё пяти городах. Свердловск, где несчастная вдова найдёт приют, в список тех запретных для неё городов не входил. В августе 1928-го, тревожась за сына и ничего не зная о нём, обратилась за помощью к Екатерине Павловне Пешковой: «После долгого колебания решаюсь Вас беспокоить, обращаясь к Вам с покорнейшей просьбой помочь мне… узнать о судьбе моего единственного сына Михаила Владимировича Шильдера… Мне 73 года, осталось жить недолго, и день и ночь у меня одна мысль, одно желание – узнать, жив ли сын и где он находится…»

Екатерина Пешкова, жена Максима Горького, возглавляла с 1922 года правозащитную организацию «Помощь политическим заключённым». Единственная в советской стране организация подобного рода «прожила» до 1937-го. Екатерине Павловне приходило великое множество писем как от узников, так и от их родственников с просьбами о помощи. Она отвечала всем.

Вероятно, её краткая резолюция на письме бедной матери – «сообщить приговор сына» – стала смертельным приговором для Анны Михайловны…

Михаил Шильдер учился в Лицее под началом отца-генерала. Известен разговор, что состоялся между директором Александровского лицея и князем Олегом Романовым, лицеистом и страстным поклонником Пушкина.

– А вы куда вашего сына готовите? В Корпус? – поинтересовался августейший воспитанник.

– Я его готовлю в хорошие люди, – был ответ.

Отцовские надежды сбылись: Михаил Шильдер сумел стать достойным человеком. И нет сомнений, что и дальше бы успешно продвигался по избранной им стезе, если бы не беды, обрушившиеся на Россию.

Как и отец, он был верен лицейским идеалам, как и отец, не покинул Россию, остался в Петрограде. В октябре 1923-го Михаил писал товарищу-лицеисту Сергею Воейкову, эмигрировавшему в Париж: «Однокашников наших здесь довольно много… Мне очень хотелось бы послать тебе мои бездарные, но искренние стихотворения на 19 октября…»

Как точен в своём мироощущении Александр Блок! Как искренен и возвышен…

Но вот суровая правда тех прошедших будней: обширный фамильный клан Шильдеров, давным-давно обрусевших немцев, революция выкосила почти под корень. Их уцелевшая наследница Екатерина Леонидовна Адасова оставила записки: «По «Делу лицеистов» проходил мой дед Александр Евгеньевич Шильдер. И его брат Карл Евгеньевич Шильдер. И ещё один его брат Владимир Евгеньевич Шильдер, которого не оказалось в списке осуждённых, но при запросе материалов этого дела в 1938 году там его фамилия упоминается…»

Каждый год в октябре Екатерина Леонидовна приходит на Лубянскую площадь в Москве, к Соловецкому камню, поклониться памяти замученных родственников. Их много, настоящий «список Шильдера»!

…Одним из тех, кто лёг в неласковую соловецкую землю, был лицеист и тёзка поэта Александр Сиверс. Сын знаменитого русского историка и генеалога Александра Сиверса, брат мемуаристки Татьяны Аксаковой, принявшей в замужестве славную фамилию. В сфабрикованном «Деле лицеистов» бывший выпускник Императорского Александровского лицея Александр Сиверс именовался «англо-разведчиком и террористом».

1 апреля 1925 года его арестовали, приговорив к десяти годам заключения и отправив в Соловецкий лагерь особого назначения, известный своей абревиатурой как СЛОН. Спустя четыре года борьбы за жизнь, прошедших в страшном «слоновьем чреве», ему вменили новое «злодеяние»: «контрреволюционный заговор». А далее даты биографии – вехи его загубленной жизни – пронеслись с удручающей быстротой: 24 октября 1929 года приговорён к высшей мере наказания, а 28 октября приговор приведён в исполнение. Александру Сиверсу исполнилось лишь тридцать пять лет… Так уж случилось, что довелось пожить ему на земле меньше, чем его тёзке и кумиру Пушкину.

Минут годы, и сестра бывшего лицеиста Татьяна Аксакова будет вспоминать: «Месяц тому назад я приехала в Ленинград… Свинцовая Нева катила свои воды, из тумана вырисовывался купол Исаакия, виднелась решетка Летнего сада и прямо передо мною, у Литейного моста, стояло «самое высокое здание Ленинграда, откуда было видно не только Ладожское озеро, но и Соловки», и в котором поочередно ломались жизни близких мне людей». Поговаривали также, что из подвалов того дома хорошо различим был и далёкий Магадан. Но печально знаменитый дом шуток не принимал и не понимал.

Большое здание на Литейном воздвигли позже, в 1934-м. А прежде бывших лицеистов допрашивали в так называемой «Шпалерке», что находилась поблизости, в старой царской тюрьме на Шпалерной улице, или в «Доме предварительного заключения». Специальная следственная тюрьма, имевшая аббревиатуру ДПЗ, запомнилась всем, кто в ней побывал, своей печальной расшифровкой: «Домой Пойти Забудь». И ещё ленинградцы грустно шутили:

А рядышком на Литейном проспекте вырос «Дом пропусков»: появился он на месте снесённого Сергиевского всей артиллерии собора. Старинного петербургского собора в честь Святого Чудотворца Сергия Радонежского, где в июне 1832-го Пушкин с женой и друзьями собрались на таинство крещения первенца – явившейся на свет в семействе поэта дочери Марии.

…Спустя столетие великолепного храма уже не было, а весь тот пугавший ленинградцев мрачный квартал принадлежал могущественному ОГПУ-НКВД.

Невесёлый курьёз: незадолго до раскрутки «Дела лицеистов» одну из улиц в Ленинграде срочно переименовали. Своё название «Лицейская» (а часть её пролегала от Каменноостровского проспекта до улицы Льва Толстого) улица получила в апреле 1887 года. Ведь поблизости от неё, в обширном особняке на Каменноостровском проспекте, разместился Императорский Александровский лицей, что переведён был сюда из Царского Села. И прежде, до 1843 года, именовавшийся Царскосельским.

Былое название на карту города так и не вернулось. Славная Лицейская улица давно уже носит имя великого немецкого физика Рентгена.

То почти забытое ныне «Дело…» вовлекло в свою орбиту, словно в смертоносный водоворот, многих деятелей русской культуры. Допрошены (и не без пристрастия!) основатель Пушкинского музея в Александровском лицее Павел Рейнбот; переводчик и литературовед, автор книг о Пушкине и Фете Георгий Блок; барон Остен-Сакен; священник Владимир Лозина-Лозинский; директор Музея старого Петербурга Пётр Вейнер; поэт и критик Валериан Чудовский…

Сколь необычную провидческую силу обретут эти знакомые строки!

Вот краткие и трагические биографии тех, кто стал невольным гостем пугавшего ленинградцев дома на Шпалерной в далёком двадцать пятом.

Валерьян Адольфович Чудовский (1882–1937). Выпускник Императорского Александровского лицея 1904 года. Литературный критик, теоретик стихосложения, главный библиотекарь Государственной публичной библиотеки в Петербурге.

Чудовский – секретарь и автор журнала «Аполлон», где печатались его статьи о поэтах-символистах и акмеистах. Известен его фундаментальный труд «Императорская Публичная библиотека за сто лет: 1814–1914».

Был арестован 7 апреля 1925 года по «Делу лицеистов». Тогда ему удалось избежать скорого расстрела: был выслан в Нижний Тагил на пять лет. И опять судьба оказалась благосклонной к нему, позволив заняться любимым делом: заведовать уникальной библиотекой. Библиотеку, состоявшую из почти сорока тысяч книг, собранных былым владельцем Демидовым, в обиходе называли «Сан-Донатской».

Но откуда взялось столь необычное название в сибирской глубинке?

Валерьяну Чудовскому выпала завидная участь разбирать книжное наследие Анатолия Демидова, дипломата и мецената, владельца медных и железных заводов, в их числе и Нижне-Тагильского. Унаследовав от отца огромное богатство, большую часть жизни, обставленной с небывалой роскошью, он провёл в Италии, изредка наведываясь в Россию.

Герцог Тосканский в 1840-м пожаловал Демидову титул князя Сан-Донато, подтверждённый королём Италии, но не признанный русским императором Николаем I. Что, впрочем, не особо беспокоило русского богача, избравшего для себя родиной прекрасную Италию. Да и родился он во Флоренции, где некогда русским посланником был его отец Николай Демидов.

Анатолий Николаевич Демидов, снискавший славу великого мецената, пополнил библиотеку Демидовского лицея в Ярославле множеством ценных и редких книг. Жертвовал он немалые суммы на строительство больниц и храмов как в России, так и в Италии. Покровительствовал князь Сан-Донато и художникам: по его настоянию Карл Брюллов создал свой живописный шедевр «Последний день Помпеи», вызвавший восторги зрителей и поэтический отклик Пушкина.

Не могло не импонировать Чудовскому и то, что Пушкин был знаком с братом князя Сан-Донато Павлом Демидовым и с его женой, светской красавицей Авророй, урождённой баронессой Шернваль. Так что косвенным образом через супругов, владельцев заводов в Нижнем Тагиле, поэт был причастен к этому далёкому сибирскому городу.

…После смерти мужа Павла Николаевича роковая красавица Аврора вышла вторично замуж за Андрея Карамзина, сына прославленного историка. Венчалась она со своим избранником в 1846-м, и Андрей Николаевич, на правах супруга, принял дела её покойного мужа, в их числе и связанные с заводами в Нижнем Тагиле. Андрей Карамзин сделался управляющим огромными горными заводами, владельцем коих числился малолетний Павел Демидов, сын Авроры от первого брака. Новый управляющий запомнился местным жителям добротой и своей отзывчивостью к чужим бедам и чаяниям. Он же открыл для рабочих общедоступную библиотеку, славную своим книжным богатством. И не случайно время пребывания Андрея Николаевича в Нижнем Тагиле называли «лучшей страницей в истории заводов». И долго ещё старожилы с благоговением вспоминали доброго молодого барина, смело попиравшего жестокие заводские порядки.

В Крымскую войну Андрей Карамзин, повинуясь патриотическому зову, отправился добровольцем на балканский театр военных действий. Служил в Александрийском гусарском полку и погиб в одной из лихих кавалерийских атак.

Ранее, когда Андрей Николаевич, будучи ещё холостяком, лечился за границей, он получил горькое известие. Из Петербурга писали ему мать и сестра о случившейся там трагедии – дуэли и смерти Пушкина. Ведь всё семейство Карамзиных состояло в давней дружбе с поэтом и пользовалось его любовью и доверием.

Те давние обстоятельные послания о последних земных часах Пушкина Андрей Николаевич сберёг. А после его гибели в бою с турками те письма стали достоянием несчастной Авроры Карамзиной, овдовевшей во второй раз. Сам ли Андрей Николаевич прежде захватил письма матери и сестры с собой в Нижний Тагил, привезла ли их после кончины мужа безутешная вдова, уже не узнать.

Письма, заключённые в старинном сафьяновом альбоме, случайно обнаружили лишь в 1954-м. Все безвестные прежде послания увидели свет на страницах книги «Пушкин в письмах Карамзиных в 1836–1837 годов» и в мгновение ока обратились свидетельствами последних дней (да и часов!) жизни поэта. Друзья поэта, казалось бы, замолчавшие навек, вдруг обрели голос и поведали миру о всех хитросплетениях и злобных интригах, опутавших Пушкина и его несчастную жену.

Словно сквозь толщу лет пробился горестный вздох Екатерины Андреевны Карамзиной! «Милый Андрюша, пишу к тебе с глазами, наполненными слёз, а сердце и душа тоскою и горестию; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина. Он дрался в середу на дуэли с Дантесом, и он прострелил его насквозь; Пушкин бессмертный жил два дни, а вчерась, в пятницу, отлетел от нас; я имела горькую сладость проститься с ним в четверг; он сам этого пожелал…» – пишет она в великой печали любимцу-сыну.

Андрей Николаевич, отвечая матери, вторит ей: «Милый, светлый Пушкин, тебя нет!.. Бедная, бедная Россия! Одна звезда за другою гаснет на твоём пустынном небе…»

А вот и София Карамзина делится с братом горестными наблюдениями: «Бедный, бедный Пушкин! Как он должен был страдать все три месяца после получения этого гнусного анонимного письма, которое послужило причиной, по крайней мере явной причиной, несчастья, столь страшного. <…> Пушкин недолго страдал; всё время он был неизменно ласков со своей бедной женой. За 5 минут до смерти он сказал врачу: «Что, кажется, жизнь кончается?» Без агонии закрыл он глаза, и я не знаю ничего прекраснее его лица после смерти – чело, исполненное мира и покоя, задумчивое и вдохновенное, и улыбающиеся губы. Я никогда не видела у мёртвого такого ясного, утешительного, поэтического облика».

Как жаль, что не Валерьяну Чудовскому удалось прочесть те исполненные поэтической грусти строки! Да, не ему выпала честь стать первооткрывателем «Тагильской находки», названной тотчас «находкой века»! А ведь письма семейства Карамзиных, адресованные в Германию к Андрею Николаевичу Карамзину, хранились в то время в семейном архиве одной из жительниц Нижнего Тагила, позднее став достоянием местного краеведческого музея.

…Отбыв сибирскую ссылку, Чудовский вернулся в город на Неве, получил дозволение преподавать в одном из ленинградских институтов. Но уже в 1935-м над ним вновь сгустились тучи. Спустя два года в Уфе, ставшей местом новой ссылки, Чудовский был арестован и приговорён к расстрелу. Якобы за содействие некоей мифической «Польской организации войскова». Ноябрьский день 1937-го, года печального пушкинского юбилея, стал последним в жизни бывшего лицеиста.

Валерьян Чудовский, уроженец Минской губернии, сгинул в далёкой от родных мест и от любимого Петербурга башкирской столице.

Георгий Петрович Блок (1888–1962). Коренной петербуржец. Окончил Императорский Александровский лицей с золотой медалью в 1909-м. Литературовед, переводчик и писатель.

Когда-то его двоюродный брат Александр Блок посвятил Пушкинскому Дому вдохновенные строки:

Имя Пушкинского ДомаВ Академии Наук!Звук понятный и знакомый,Не пустой для сердца звук!

Это одни из последних стихов Александра Блока, сочинённые им в феврале 1921-го – в дни горькой памяти смертоносной дуэли и кончины Пушкина. Автора тех строк не станет в августе того же года. «Скончался Александр Александрович Блок, первый поэт современности, – вздохнёт Андрей Белый, – смолк первый голос; оборвалась песня песен; в созвездии (Пушкин, Некрасов, Фет, Баратынский, Тютчев, Жуковский, Державин и Лермонтов) вспыхнуло: Александр Блок».

Верно, любовь к поэзии у Георгия Блока была на генетическом уровне. Лицеистом он обожествлял своего гениального однокашника, потому и почёл за счастье – в том же в 1921-м! – поступить на службу в Пушкинский Дом, стать учёным хранителем рукописей, в их числе – и пушкинских. Ему выпала невероятная удача найти и приобрести для Пушкинского Дома архив Афанасия Фета. Борис Львович Модзалевский, маститый пушкинист, поощрял молодого сотрудника к новым трудам, итогом коих и стала книга Георгия Блока о первых поэтических опытах Фета.

Случилось то значимое в литературном мире событие в 1924-м, а уже в начале следующего года учёный хранитель рукописей давал показания следователям по «Делу лицеистов». Видимо, «вину» Блока признали не столь значительной: он «отделался» трёхгодичной ссылкой на Северный Урал. Осенью 1928-го, после жёсткого «испытания Севером», Георгий Петрович благополучно вернулся в Ленинград.

В родных пенатах его ждала интереснейшая и кропотливая работа над Полным собранием сочинений А.С. Пушкина. Под эгидой самой Академии наук СССР! Попутно Георгий Блок защитил кандидатскую диссертацию «Пушкин в работе над историческими источниками». И в ней был дан самый тщательный анализ труда Пушкина над «Историей Пугачёва», о том, как скрупулёзно поэт собирал свидетельства о самозванце в казачьей станице Берда, в Оренбурге, в Казани…

Перу учёного принадлежит оригинальная работа «Пушкин и Шванвичи»: оказалось, один из героев «Капитанской дочки» – предатель-дворянин Швабрин имел свой исторический прототип.

Георгий Блок – один из немногих лицеистов, кто счастливо избежал суровой кары и остался до конца дней верен любимому делу. В последние годы, а Георгий Петрович мирно почил в Ленинграде в феврале 1962-го, он не прекращал давней работы над словарём русского языка XVIII столетия. Словно в противовес всем реалиям советской жизни.

Павел Евгеньевич Рейнбот (1855–1934). Секретарь Пушкинского лицейского общества, учёный хранитель Пушкинского Дома при Академии наук; библиофил, коллекционер.

Выпускник Императорского Александровского лицея 1877 года. Став дипломированным юристом, снискал известность отнюдь не модного адвоката и не строгого обличителя-прокурора. Нет, в Петербурге он прославился как страстный библиофил, собиратель Пушкинианы и редкостных фолиантов XVIII века.

Пушкинский «Медный всадник» с иллюстрациями Бенуа; гоголевский «Невский проспект» с рисунками Кардовского; басни Крылова, украшенные «быстрой кистью» Орловского (художника, некогда восхищавшего Пушкина) – это лишь малая толика из книжных «жемчужин» Павла Рейнбота.

Но, пожалуй, главное деяние Павла Евгеньевича – его ревностное служение памяти Поэта. Павел Евгеньевич, будучи хранителем лицейского Пушкинского музея, немало способствовал пополнению его собраний. И во всех юбилейных торжествах славного столетия Лицея принимал самое живое участие. Малоизвестный факт: живописный шедевр «Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 года» кисти Ильи Репина явился на свет благодаря горячим просьбам Павла Рейнбота к художнику.

Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 года. Художник И.Е. Репин. 1911 г.

В преддверии лицейского юбилея Павел Евгеньевич обратился к мастеру с просьбой «принять на себя труд написать картину». На выбор были предложены два сюжета: торжество открытия Лицея или знаменательный переводной экзамен, на коем присутствовал Гавриил Державин. Репину более импонировал последний сюжет. Павел Рейнбот, получив согласие живописца, напутствовал его на создание будущего шедевра: «Благодаря Вам, Илья Ефимович, знаменательный момент, когда маститый певец Фелицы Державин, на склоне своих дней, благословил юношу-лицеиста Пушкина, момент уже занесённый в летописи русской литературы, получит ещё яркое выражение в истории русской живописи… Вы, Илья Ефимович, создадите новый памятник великому поэту и вместе с нами, старыми и молодыми лицеистами, членами Пушкинского лицейского общества, все русские люди от души скажут Вам спасибо за труд, принятый Вами на себя, по девизу Лицея «Для общей пользы».

Сам Репин, завершив картину, по его же словам, не раз благодарил «Бога и судьбу за этот дивный сюжет», на который сам он никогда бы не отважился.

Сохранилось и удивительное признание великого художника: «Лицо и фигура мальчика-Пушкина на моей картине составляет радость моей жизни. Никогда мне ещё не удавалось ни одно лицо так живо, сильно и с таким несомненным сходством, как это – героя-ребёнка». Дорогое откровение, и вряд ли оно состоялось, как не явилось бы миру это историческое полотно, если бы не страстное желание самого Рейнбота!

Павел Евгеньевич снискал среди единомышленников почётный «титул» «Бессменного секретаря» Пушкинского лицейского общества, созданного в год празднования столетия поэта. Он же – один из отцов-основателей Пушкинского Дома. В тревожном семнадцатом принял непростое, но единственно верное решение: передать обожаемый им музей Пушкинскому Дому. Вот как о том в марте 1917-го писал его директор Борис Модзалевский: «Сейчас звонил мне Рейнбот и сообщил, что судьбы Лицея сейчас решаются, что возник вопрос о судьбе Пушкинского лицейского музея, который надо спасать сегодня-завтра. Он спрашивает меня, примет ли Академия его теперь же, т. к. он, Рейнбот, с согласия других, принял решение передать музей Пушкинскому Дому».

Так уж совпало, что и другое любимое детище Павла Рейнбота – созданный им «Кружок любителей русских изящных изданий» – распалось вместе с Российской империей, в грозном семнадцатом. При всей несопоставимости тех событий есть некая их логическая связь: рушился привычный мир, и никому в бурлящей, обезумевшей России не было дела до «изящных изданий» минувшего века…

В те тревожные дни Павел Рейнбот перебрался из Северной столицы в своё полтавское имение, решив в родном краю переждать смутные времена. Но в 1921-м не выдержал спокойной и сытой жизни, вернулся в голодный Петроград и тотчас приступил к былым обязанностям музейного хранителя.

Знать бы ему, что в недалёком будущем его ждёт арест по «Делу лицеистов»! Арестовали Павла Евгеньевича не в февральский день, как большинство его друзей, а 1 апреля 1925 года. Будто кто-то зло подшутил в день розыгрышей над семидесятилетним Рейнботом, признав его «участником контрреволюционной монархической организации»! Приговор, хоть и не правый, чрезмерной строгостью не отличался: «за недоносительство» Павлу Евгеньевичу грозила пятилетняя ссылка на Урал (позднее заменённая на трёхлетнюю) с конфискацией имущества.

Тесней, о милые друзья,Тесней наш верный круг составим…

В ссылке в Свердловске работал в областном архиве, занимаясь разборкой всевозможных документов. Как знать, не попадались ли ему в руки дела, связанные с расстрелом царской семьи?! Ведь минуло всего семь лет после казни августейшей семьи в доме Ипатьева, ещё свежа была память о гнусном преступлении. Но даже если бы он и знал страшные подробности казни августейшей семьи, да и всю кровавую интригу, закрученную большевиками, как бы он смог употребить те свои знания?!

Жизнь продолжалась и в ссылке. Павел Евгеньевич остался верен прежним идеалам, впитанным со времён лицейской юности, и памяти своего кумира. В марте 1926 года ссыльный Рейнбот прочитал (и с большим успехом!) в Уральском областном музее доклад: «Последние годы жизни Пушкина по неизданным документам».

Вскоре его ждали новый арест и высылка в Тюмень. Но и там нашлась привычная для него работа в местном архиве. Павел Евгеньевич с присущим ему оптимизмом писал оставшимся на воле друзьям: «Люди живут и в Сибири. <…> Передвинули меня на 200 вёрст на восток, автоматически, в числе многих других, говорят, что мы слишком «зажились»… От Свердловска, столицы Урала, до Тюмени езды (по железной дороге) всего десять часов, меня же «везли», если не с чувством и с толком, то с расстановкой, ровно десять суток. <…> Но сейчас я уже почти отдохнул и, вероятно, завтра или послезавтра зароюсь опять в архив, который здесь помещается не в скромной немецкой кирхе, как в Свердловске, а в целом монастыре петровских времен. Каюсь: я рисковал попасть в Ялуторовск, но при всей моей товарищеской любви к В.К. Кюхельбекеру очень рад, что «оставили» меня здесь».

Из края в край преследуем грозой,Запутанный в сетях судьбы суровой…

Дочь Мария стучалась во все инстанции, не переставая хлопотать за ссыльного отца, – и добилась-таки решения Коллегии ОГПУ по досрочному его освобождению. Правда, без права проживания в шести значимых городах страны. Но нелепое ограничение вскоре сняли, и в мае 1927-го Павел Рейнбот вернулся в Ленинград. И (о чудо!) был принят в Пушкинский Дом на должность научного сотрудника. Вновь с головой окунулся в любимое дело. Опубликовал (совместно с писателем-пушкинистом Михаилом Беляевым) новое исследование: «Бюсты Пушкина работы Витали и Гальберга». Подготовил к печати письма вдовы поэта Наталии Николаевны и письма к ней князя Петра Вяземского.

Павлу Евгеньевичу выпало счастье принимать в Пушкинский Дом легендарную коллекцию Александра Фёдоровича Онегина, прибывшую из Парижа после смерти её собирателя. То были, пожалуй, счастливейшие дни в его жизни. Казалось бы, все испытания, что в избытке припасла ему судьба, в прошлом. Но вскоре Рейнбот вновь оказался в кабинете следователя и отвечал на вопросы по уже… «Академическому делу». На сей раз фортуна улыбнулась ему: вместо ожидаемого ареста Рейнбот был отправлен… на пенсию.

Поселился на ленинградской улице Петра Лаврова, именовавшейся в пушкинские времена (впрочем, и в нынешние) Фурштатской. По соседству с былым домом Алымовой, одним из петербургских адресов поэта, – там, где некогда обосновался с женой Александр Сергеевич и где во дворе дома покоилась «Медная бабушка», статуя императрицы Екатерины Великой, данная Натали в приданое и доставленная в Петербург из Полотняного Завода, калужского имения Гончаровых.

Павел Рейнбот мирно почил в Ленинграде в 1934-м, пережив трёх российских императоров и бесчисленных советских вождей.

Владимир Константинович Лозина-Лозинский (1885–1937). Протоиерей Русской православной церкви. Священномученик.

В 1910 году он, недавний выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, приступил к службе в Правительствующем Сенате. Вскоре разразилась Первая мировая, и Владимир Константинович, желая послужить Отечеству, просился на фронт, но по слабости здоровья не был взят в действующую армию.

Однако в стороне от дел не остался: стал помощником начальника Петроградской санитарной автомобильной колонны, руководил перевозкой раненых со столичных вокзалов и распределением их по госпиталям.

Приход к власти большевиков круто изменил его судьбу: дипломированный юрист получил весьма скромную должность статиста на Московско-Рыбинской железной дороге. Поселился в церковном доме вблизи храма Святой Екатерины. Духовно сблизился с настоятелем храма протоиереем Александром Васильевым. После того как в начале «красного террора» настоятеля вместе с церковными служителями расстреляли, Владимир Лозина-Лозинский принял для себя твёрдое решение стать священником.

В 1920-м, перебравшись в Петроград, был рукоположен в сан иерея, стал настоятелем университетской Петропавловской церкви. Завершил учёбу в Петроградском богословском институте и вскоре подвергся аресту. Но верные друзья сумели раздобыть нужную справку о якобы «остром душевном расстройстве» арестанта, и молодого пастыря выпустили на свободу. Увы, ненадолго.

В феврале 1925-го отец Владимир был арестован по «Делу лицеистов»: в вину ему ставилось участие «в монархическом заговоре». А как доказательство «злого умысла» – поминовение в церковных службах казнённой царской семьи. Во время панихид, что служил отец Владимир в памятный день лицея, поминались все почившие выпускники-лицеисты прошедших лет, и особо – Александр Сергеевич Пушкин. И, конечно же, с молитвенным трепетом произносились священником имена августейших мучеников: государя императора, государыни, великих княжон и отрока-цесаревича.

Высшая мера наказания – таков был приговор Владимиру Лоза-Лозинскому. Но «сердобольные» судьи (быть может, вновь помогла старая медицинская справка?!) решили заменить расстрел десятилетней ссылкой на Соловки.

Яркий облик отца Владимира, его природный аристократизм запечатлелся в памяти былых соузников: «Изящный, с небольшой красивой остриженной бородкой… Он был так воздушно-светел, так легко-добр, что казался воплощением безгрешной чистоты, которую ничто не может запятнать».

В ноябре 1928-го власти, вдруг смилостивившись, смягчили наказание и отправили Владимира Константиновича в глухую деревеньку, затерянную в таёжных сибирских просторах.

После освобождения, вернувшись из ссылки, отец Владимир служил настоятелем кафедрального Михайло-Архангельского собора в Новгороде. Запомнился прихожанам как «бодрый и необыкновенно сильный духом» пастырь. «Живёт, – говорили они, – как подвижник, святой Божий человек, забывая о себе и своей плоти исключительно для ближнего своего и для любви к страждущим». Дивились, видя столь несгибаемую силу духа в слабом и измождённом болезнями теле.

В начале декабре 1937-го грянул новый арест: отца Владимира обвинили в участии некоей антисоветской группы с весьма странным, витиеватым, даже фантастическим названием.

Владимир Константинович виновным себя не признал, но отказ арестанта не мог изменить фатальный приговор пресловутой «тройки»: на исходе того же страшного в недавней истории года священника расстреляли.

Кадры старой кинохроники запечатлели проводы старого, 1937-го. А начинался фильм с памятных дат уходящего года, и первое, о чём поведал диктор, о печальном юбилее: «Ровно сто лет, как смертоносной пулей был ранен Пушкин». А далее он энергично рапортует: о покорении большевиками Северного полюса, об открытии на Всемирной выставке в Париже советского павильона, о легендарном перелёте Чкалова из Москвы через полярные льды в Северную Америку, о параде на Красной площади в честь двадцатилетия Октябрьской революции (на трибуне Мавзолее мелькает зловещая фигура Николая Ежова) и о другом славном юбилее – «боевом пути» ОГПУ-НКВД.

Звучит жизнеутверждающая песня о радостной жизни в советской стране, о том, что «завтра будет веселей»! «Вот какой, товарищи, славный год мы прожили!» – бодро заключает хорошо поставленный голос за кадром.

Многим и очень многим неповинным советским людям тот год, памятный не только нерадостным пушкинским юбилеем и великими достижениями, но и разгулом репрессий, прожить не довелось… Известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Евангельское откровение есть истина.

…Минут годы, и на Архиерейском соборе Русской православной церкви, что пройдёт в Москве в августе 2000 года, отец Владимир будет причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских. Тем же августовским днём канонизированы и страстотерпцы Романовы, память коих стала священной для Владимира Лозина-Лозинского.

От его возвышенной и страдальческой жизни осталась поэтическая исповедь:

Вас поведут по тем местам,Где притаился нежный шорох,Где дум невыплаканных ворохВсё говорит о чём-то вам…

Отец Владимир владел несколькими европейскими языками, писал стихи. Иногда на французском. Быть может, невольно подражая юному лицеисту Александру Пушкину. Ему радостно было сознавать, что увидел он Божий свет в один день с русским гением – 26 мая. Только спустя более чем полувека.

Пётр Петрович Вейнер (1879–1931). Издатель, краевед, меценат и коллекционер.

Выпускник Императорского Александровского лицея 1898 года. В годы Русско-японской войны организовывал эвакуацию раненых солдат и офицеров под эгидой Красного Креста.

Был издателем и редактором журнала «Старые годы», снискавшего необычайную популярность среди читателей. Заслуги его перед отечественной культурой не остались незамеченными: Императорская Академия наук в марте 1911-го наградила Петра Вейнера золотой Пушкинской медалью.

Следующий год также был знаменательным в биографии искусствоведа: Пётр Вейнер стал числиться действительным членом Академии художеств.

Даже в годы Первой мировой Пётр Петрович не прекращал издание своего уникального журнала, а на вырученные средства основал лазарет и реабилитационные «курсы для увечных воинов».

Но, пожалуй, своей жизненной миссией считал он создание «Музея старого Петербурга», любимого детища, явленного на свет в конце 1907 года. Из личной коллекции Пётр Вейнер передал музею редкостное богатство: рисунки и чертежи самого Джакомо Кваренги, исторические альбомы и литографии, старинные карты предместий двух российских столиц, множество бесценных раритетов.

«Музей старого Петербурга» после октября семнадцатого ещё жил своей музейной жизнью: двери его были открыты для посетителей. А вот его директора время от времени препровождали в зловещий дом на Шпалерной. Но всякий раз музейщику везло: Пётр Вейнер за недоказанностью обвинений обретал свободу. Пока в 1925-м не был привлечён по «Делу лицеистов» и отправлен в ссылку на Урал. За него хлопотали друзья, и через четыре года он вновь вернулся в любимый город. Стал жить весьма скромно, вместе со старушкой-матерью.

С юности Пётр Петрович страдал неизлечимым недугом, следствием коего стала болезнь ног. Уральская ссылка усугубила течение застарелой болезни, превратив прежде деятельного Вейнера в инвалида: каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Но что до того было «бдительным» чекистам! Последовало новое обвинение – участие в «монархической группировке», и в июле 1930 года больного и немощного «контрреволюционера» на допрос доставили… на носилках. «Тройка» ОГПУ, не долго совещаясь, вынесла Петру Вейнеру свой привычный «расстрельный вердикт».

Когда за ним пришли, приказав арестанту встать, Пётр Петрович уже не мог подняться с тюремных нар. Конвоиры проявили необычайную «гуманность» к больному человеку: в камеру внесли кресло, усадили в него узника, надёжно привязав ремнями, и вынесли… на казнь.

Не припомнилось ли ему в тот последний скорбный час, что именно так, поднимая в кресле, под возгласы «Ура!!!» чествовали выпускники-лицеисты учителей, удостоившихся их особой любви?!

Увы, наш круг час от часу редеет;Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет…

Много позже русский художник Александр Бенуа горестно заметит в своих «Воспоминаниях»: «Заслуга Вейнера перед русской культурой не может быть достаточно оценена, что не остановило большевиков предать этого ни в чём политически не повинного человека расстрелу».

Для именитого петербуржца, хранителя истории великого города, ночь под Рождество 1931 года стала последней в его подвижнической жизни.

Судьбы лицеистов былой, уже новой эпохи словно незримо переплелись с жизнью их старшего товарища и однокашника Александра Пушкина. Все они, несмотря на различия в возрасте и социальном положении, боготворили своего кумира, зачитывались его стихами, будто через толщу дней обращёнными к ним:

Пушкинские стихи «19 октября» легли на бумагу в сельце Михайловском в 1825 году. Тогда поэту впервые пришлось встречать заветный день Лицея в одиночестве, без друзей. Но сердцем Пушкин был с ними. Одних в своём поэтическом послании он ободрил, над судьбами других печально вздохнул, за третьих – порадовался. Знать бы поэту, каким роковым пророчеством отзовутся те строки ровно через столетие – в недоброй памяти 1925 году!

Когда неведомые ему «братья по Лицею» жестоко поплатились только за то, что остались верны высоким идеалам, внушённым им, как и их кумиру Александру Пушкину, с юных лет.

Нет, не случайно первый пункт лицейского устава гласил: «Учреждение лицея имеет целью образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной». А в день открытия Царскосельского лицея адъюнкт-профессор нравственных и политических наук Александр Куницын обратился к воспитанникам с призывом: «Любовь к славе и Отечеству должны быть вашими руководителями».

Лицеист Григорий Пушкин, внук поэта.

Царское Село. Фотография. 1889 г.

…Минет скоро сто лет со дня кровавого злодеяния, вошедшего в историю как «Дело лицеистов». Но и само время не властно стереть из памяти высокое понятие лицейской дружбы, освящённой животворным словом Поэта.

Всем честию, и мёртвым и живым,К устам подъяв признательную чашу,Не помня зла, за благо воздадим.

«Дело лицеистов» – скорбная страница в более чем двухвековой истории Лицея, вне зависимости от его названия: и Царскосельского, и Александровского. Единственный из всех, проходивших по тому абсурдному делу, Владимир Лозин-Лозинский не учился в тех прославленных стенах. Но мученическая кончина пастыря будто «внесла» его в списки питомцев славного Лицея.

Подобно недавней истории Русской церкви летопись пушкинского Лицея явила сонм новомучеников-лицеистов. Ведь смерть каждого из них – в петроградской ли тюрьме, на Соловках ли – стала светозарной для будущих поколений. И примером неизбывной любви к русскому гению.

Непостижимо, но двадцатилетний Пушкин, ещё не помышлявший о женитьбе, выводит на чистом листе необычные строки:

Последний правнук поэта по мужской линии и носитель родовой фамилии Григорий Пушкин умер в октябре 1997-го, в преддверии заветного дня лицея. Правнучки поэта Наталии Мезенцовой, и тоже последней, не стало в марте 1999-го. Всего-то два месяца не дожила она до двухсотлетия своего великого прадеда, до желанного торжества. Но успела совершить главное – оставить мемуары, замечательную книгу воспоминаний, озаглавленную пушкинской строкой. Успела порадоваться, подержать в руках скромный томик в мягкой зелёной обложке, ещё пахнущий свежей типографской краской…

«В них обретает сердце пищу» – книга-исповедь. Не каждому маститому писателю удастся столь правдиво и безыскусно воссоздать своё время, минувшую эпоху, столь искренне передать чувства, что владели некогда умом и сердцем. Не припомнились ли Наталии Сергеевне, когда она переносила на бумажные листы свои раздумья, строки прадеда: «Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя»? Нет, не только себя, но и близких, родных людей.

Чудесным образом на книжных страницах воскресли дни былой жизни – золотого детства и полной тревог юности. В памяти Наталии Сергеевны, словно в семейном альбоме, хранились образы любимых людей: дедушки, старого генерала Александра Александровича Пушкина, её крёстного; матери Веры Александровны, так рано покинувшей мир; отца, адъютанта великого князя Михаила Николаевича, генерала Сергея Мезенцова, до конца дней сберегшего верность к боготворимой им супруге; преданной няни Настасьи Соколовой и младшего брата Александра. Одна из книжных глав так и называется «О Саше».

Трагическая судьба брата, его ранняя смерть тревожили, не давали покоя Наталье Сергеевне и в поздней старости. Хотя к тем, долгим её девяноста пяти столько довелось испытать горьких потерь, что и не счесть…

И первая из них – смерть матери: «Мать моя, внучка нашего Александра Сергеевича Пушкина, была младшей дочерью его старшего сына Александра Александровича – дочерью от первого брака, с Софией Александровной (рождённой Ланской). Родилась моя мать (Вера) 19 декабря 1872 года в Вильне, где дедушка Александр Александрович тогда служил».

В Вильне же, ставшей родиной Верочки, в апреле 1875-го умерла и мать огромного семейства Софья Пушкина. Безутешный вдовец заказал осиротевшим дочерям серебряные медальоны с прядью материнских волос и монограммой на французском языке – «SP». Памятный медальон на чёрной бархотке украсил шейку и трёхлетней Верочки…

Александр Александрович Пушкин, долгое время отказывавшийся от нового супружества, постарался дать всем своим осиротевшим девятерым (!) детям прекрасное воспитание. Вот как о том пишет мемуаристка:

«Время шло, и сёстры Вера (моя мама) и Надежда получили отличное образование с хорошим знанием иностранных языков. Надежда начала увлекаться химией, моя мать училась рисованию. У неё были способности к нему».

Вера Александровна Пушкина (в замужестве Мезенцова), внучка поэта.

Начало 1890-х гг.

«В семье Пушкиных звучала и музыка. Моя мать и брат её Сергей иногда пели вдвоем».

«В императорском дворце иногда давали приёмы, на которые дедушка Александр Александрович вывозил своих молоденьких дочерей – мою мать и её сестру Надежду. К этому дню шили специального фасона платья, имитировавшие старинную русскую одежду, что было очень символично и красиво. В таких костюмах сёстры и ездили с отцом на приём. Но выезды эти бывали нечастыми, и образ жизни семьи Пушкиных не отличался от многих других семей, молодёжь любила читать, прекрасно знала литературу разных эпох и народов. Искренняя любовь к родине, передающаяся от отца к детям, царила в семье».

Вскоре Вера Пушкина повстречала свою любовь – статного молодого офицера Сергея Мезенцова, адъютанта великого князя Михаила Николаевича.

«Венчались мои родители 5 сентября 1901 года в Москве, в домовой церкви Государственного архива на Воздвиженке. Это было большое белое здание на углу Моховой, обнесённое белой каменной стеной, которое я хорошо сама помню.

После венчания молодые праздновали у дедушки Александра Александровича дома, где их поздравляли, и в тот же день уехали в Ершино. Там они прожили недолго и затем отправились за границу. Затем местом жительства моих родителей был Петербург (на Фурштатской улице, 27), в доме на третьем этаже; их квартира была очень уютной и удобной. В 1902 году, в июле, родилась моя сестра Марина…»

«В ноябре 1904 года появилась на свет и я. Моим крёстным отцом был дедушка Александр Александрович, а крёстной матерью – Екатерина Иустиновна Ланская, которую звали бабушкой…»

«Мы росли с сестрой очень дружно, с самых первых лет и до конца её недолгой жизни. Когда в 1908 году явился на свет наш брат Саша, он так же естественно вошёл в нашу дружную троицу. Так мы жили втроём своей детской счастливой жизнью, окружённые заботой и любовью ближних».

Образ матери теплился в памяти: её не стало, когда Наташе Мезенцовой не сравнялось и пяти лет. Младшая дочь берегла всё, что было связано с жизнью обожаемой ею матушки, увы, такой недолгой…

Но это материнское письмо, найденное в архиве не столь давно, ей не суждено было прочесть. Будто привиделась матери ужасная судьба сына, будто открылось ей что-то страшное и пугающее перед кончиной! Или, зная будущность Александра, хочется так думать.

Буквально за считаные недели до смерти Вера Александровна пишет сестре Анне Пушкиной в Петербург (23 декабря 1908 года): «Милая Анночка, поздравляю с Рождеством! Дай Бог тебе всего хорошего, дорогая, здоровья и всякого благополучия. А теперь вот что: у моих всех коклюш, и у Саши. Это меня страшно волнует и беспокоит. <…> А теперь вот уже третья неделя, как кашляет Саша. Иные припадки у него очень сильные, левое плечо мое неоднократно бывает всё мокрое от его слюны от его слюны и мокроты. Выписывали доктора из Москвы, тот сказал, что лучшее средство – это размер комнат, а затем прописал бром и венокол и велел терпеливо ждать. Конечно, самый страх за Сашу. Но что делать, всё во власти Божьей. Но всё же, будь добра, побывай в Лавре, поставь свечку Святому Александру Невскому. Дай бы Бог, чтобы всё было хорошо…»

Материнский страх за сына был тогда напрасен. Саша выздоровел, а вот сама она сгорела от дифтерита буквально в считаные дни, в феврале 1909 года, в подмосковной Лопасне.

И в другом, одном из своих последних писем Вера Мезенцова, сообщая сестре о болезни детей – Марины, Наташи и маленького сына, – горько вздыхает: «Бедный Саша!»

Единственный раз Саше Мезенцову довелось побывать за границей, увидеть «полуденные края», «лазурь чужих небес», о коих мечталось его великому прадеду. Сашу и его сестёр увезла на юг Франции тётушка Надежда Пушкина, тотчас после внезапной смерти их матери Веры Александровны. Вряд ли годовалый малыш в столь нежном возрасте смог запомнить средиземноморские красоты, чудесный Лазурный Берег.

Он запомнил иное. Самые светлые страницы его жизни – московское детство и юность. Любимые сёстры, заботливый любящий отец. Милая тётушка Анна, знавшая бесконечное количество семейных историй и преданий. Воистину живая Пушкинская энциклопедия! С ней было так занятно беседовать, поначалу не понимая, удивляясь и даже негодуя, как смеет она великого Пушкина запросто называть «дедом»? Разве это возможно? Позже понял: в том её обращении не было фамильярности. Напротив, это был так тепло, по-родственному. Верно, и сам Пушкин счастлив был услышать то заветное для него слово из уст родной внучки! Сохранившей не только наследственные предания и реликвии, но и саму светозарную фамилию.

Удивительно, но грядущее не страшило поэта – он предвидел, что имя его, безупречное и незапятнанное, останется в благодарной памяти потомков:

Словно сама мысль о незнаемых внуках и правнуках даровала Пушкину великое утешение. И как занимала его их будущность! Но судьба, что уготована была его правнуку Александру, вряд ли и в самом страшном сне могла пригрезиться поэту.

Да, Александр Мезенцов был достоин того «титула», удостоившего поэтом своих наследников, став поистине просвещённым юношей: знающим, начитанным, владеющим иностранными языками. Крепкого сложения, он любил спорт, занимался академической греблей. Стал студентом Тимирязевской сельскохозяйственной академии.

Прельщала ли его будущая специальность? Возможно, да. Ведь в детские и юношеские годы он подолгу бывал в отцовском имении, что на Смоленщине, любил лошадей (в усадьбе была отменная конюшня), не чурался обычных дел, знал, как работать на земле, чтобы та по осени одарила щедрым урожаем. Возможно, юноша Мезенцов лелеял иные мечты, но сбыться им в тех, двадцатых годах было не дано, ведь приёмной комиссии любого вуза было заранее ведомо – абитуриент отнюдь не пролетарских и не крестьянских кровей. А значит, не достоин постигать точные или гуманитарные науки! Разве что для аграрного вуза можно сделать послабление…

Александр Мезенцов, правнук поэта, студент «Тимирязевки». 1928 г.

При своём основании в XIX столетии новое учебное заведение нарекли Петровской академией. А в декабре 1923-го переименовали в Сельскохозяйственную академию имени К.А. Тимирязева, или в обиходе – Тимирязевку. Имелось в ней всего три факультета: агрономический, экономический и инженерный. Позднее, в начале тридцатых, на базе тех факультетов возникли Гидромелиоративный институт, Институт сельскохозяйственного производства, Институт рыбной промышленности.

На каком из факультетов учился студент Тимирязевки Мезенцов, какую будущую профессию избрал для себя? Увы, данных нет.

Зато известно другое: был он глубоко верующим человеком, что, мягко говоря, в те годы не приветствовалось. Да и в вину ему, абсолютно недоказанную (со слов одного из друзей-студентов, тоже верующего и посещавшего церковь, но не выдержавшего допросов «с пристрастием» и назвавшего имя Александра), вменялось участие в некоем молодёжном кружке.

«Я слыхала, – уточняет Наталия Сергеевна, – что Миша (так звали того студента, друга Александра) со страху много наговорил и на себя, и на товарищей».

Чуть ранее был арестован протоиерей, учёный-богослов Иван Алексеевич Артоболевский. Священника обвиняли в создании в Сельскохозяйственной академии кружка христианской молодёжи, а также в «использовании своего положения священнослужителя с целью контрреволюционной агитации во время проповедей в храме и в частном быту». В деле приводилась речь протоиерея, сказанная им в дружеском кругу: «Никогда ещё в истории так не страдал наш русский народ, как сейчас. Но что делать? Наш русский народ – православный богоносец. Придёт время, он покажет свою силу и свергнет безбожное иго силой Божией».

В последнем своём слове отец Иоанн виновным в «контрреволюционной агитации» себя не признал, твёрдо заявив «судьям», что не отрекается от веры. «Тройка» НКВД вынесла суровый расстрельный приговор, что незамедлительно и был приведён в исполнение в феврале 1938-го. На печально известном Бутовском полигоне близ тогдашней Москвы.

…Пройдут годы, и на заре нового столетия, в августе двухтысячного, отец Иоанн будет прославлен в сонме новомучеников на Архиерейском соборе Русской православной церкви. А не столь давно при Тимирязевке – ныне Российском аграрном университете – освятили небольшую церковь в память Иоанна Артоболевского, где и прошли первые службы.

Посмею предположить, студент Мезенцов знал батюшку Иоанна, слушал его проповеди. Быть может, состоял членом кружка христианской молодежи, окормляемого пастырем. Так это или иначе, но вместе с духовным наставником его мученическую судьбу разделил и Александр Мезенцов. Только намного ранее.

…Давние горестные раздумья Пушкина о неведомых ему внуках:

Хоть нищи будут наши внуки…Эх, такая ли то беда!.. Были бы свободны.

Слава Богу, не дано было Александру Сергеевичу испытать, что значит истинная несвобода! Не знать, не слышать столь страшного и непонятного слова – ГУЛАГ!

В памяти Наталии Сергеевны с кинематографической точностью запечатлелся осенний вечер 1930-го, словно надвое расколовший её жизнь и судьбу брата. Александр ещё не вернулся из института, когда в квартиру постучали и, предъявив красные книжечки, вошли трое незнакомцев. Незваные гости по-свойски расположились в комнате Александра и стали дожидаться хозяина.

«Как сейчас помню, когда один из чекистов услышал звук ключа в замке входной двери и в переднюю уже входил Саша, он бросился бегом к двери с револьвером в руке. По его команде Саша спокойно, с презрением, поднял руки, пока тот обыскивал его с головы до пят! Помню эти детали, этот театр так ясно, как будто сейчас это всё перед моими глазами. Потом был обыск; всё в комнате было перевёрнуто вверх дном, и всё бросалось на пол. К концу этой работы пол был весь устлан всевозможными предметами. Конечно, ничего не нашли. Саша уже одевался в передней, когда няня Настя, совсем потрясённая от этого нового удара, вдруг обратилась к старшему чекисту: «Отпустите его скорее, он ни в чём не виноват!» Эти слова прозвучали так взволнованно и грустно, что тот ответил ей каким-то смягчённым тоном: «Если они не виноваты, то их отпустят», почему-то называя Сашу в третьем лице». Мы горячо простились. Они ушли. Что было в первые мгновения после ухода брата, я не помню совершенно».

За два месяца до ареста Александра был арестован отец Сергей Петрович Мезенцов. И так уж случилось, что оба они почти одновременно оказались за решёткой: вначале в тюрьме на Лубянке, а после – в не менее известной Бутырской тюрьме. Но узнали о том отец и сын лишь случайно.

Первым был выслан старый генерал: путь его лежал в сибирский Нарым. Следом за ним отправлен был на Север и его сын. Приговор студенту Александру Мезенцову вынесли суровый: восемь лет лагерных работ!

«Проводить его мы не смогли, всё было очень засекречено, не дали даже свидания, – пишет Наталия Сергеевна, – но тёплые вещи, всё необходимое и съестное удалось ему передать. Этап был долгим и тяжёлым. Но молодость и отменное здоровье помогли ему во всех лишениях, подчас невероятных. В одном длительном переходе он и его товарищи были совершенно лишены питья. Измученные жаждой, они сильно страдали…»

Да, Александр Сергеевич (не просто тёзка поэта, а его родной правнук!) в двадцать лет угодил за колючую проволоку. В исправительно-трудовой лагерь. И без какой-то либо вины.

Вспомним, что и сам Пушкин (в таком же возрасте!) чуть было не отправился на Соловки или в Сибирь: за опального поэта (в вину ему вменялись дерзкие вольнолюбивые стихи) вступились тогда Жуковский и мягкосердечная императрица Елизавета Алексеевна. Двадцатилетний поэт отделался лишь ссылкой в Бессарабию. В тридцатых годах ХХ века её, бесспорно, сочли бы поездкой на курорт!

«Вообще советский лагерь, – это неописуемое чудовищное злодеяние, которое со временем дошло до предела всего человеческого, а в те годы только начинало свою бурную деятельность, – Наталия Мезенцова знала о том не понаслышке. – Когда брат находился в заключении, пыток ещё не было, слава Богу. Дело Саши и его товарищей следователи считали несерьёзным, выдуманным, у брата было всего два допроса, довольно бессмысленных. Но бесчеловечное обращение изматывало людей. Голодные, измученные, в любой мороз шли на работу, на лесозаготовки. Шли в темноте рано утром, друг за другом, по тропинке, среди снега, и на ходу спали, и вдруг, наткнувшись на идущего впереди, просыпались!»

Наталия Сергеевна приводит перечень этапов брата за 1930–1931 годы, будто перелистывает грустные страницы его «лагерной» биографии.

«1. Кемь, Петровский Ям»

Ныне посёлка с таким названием в Карелии нет. Петровский Ям находился на правом берегу реки Выг, при впадении в Выгозеро, – здесь-то и образовалось поселение сплавщиков леса Белбалтлага. За заковыристой аббревиатурой значилось – Беломорско-Балтийский исправительно-трудовой лагерь. И «вырос» он для строительства одноимённого канала на базе недоброй славы Соловецкого лагеря.

Негласная лагерная столица находилась неподалёку, на станции Медвежья Гора, ныне – город Медвежьегорск. Именно туда в августе 1938-го поступил зловещий приказ наркома внутренних дел СССР Николая Ежова: «Петрозаводск НКВД Тенисону, Медвежья Гора Белбалтлаг НКВД Чунтонову, Астрову. Приказываю:

С 10 августа сего года начать и в двухмесячный срок закончить операцию по репрессированию наиболее активных антисоветских элементов… ведущих в лагерях активную антисоветскую подрывную работу. Репрессии подлежат также и уголовные элементы, содержащиеся в лагерях и ведущие там преступную деятельность.

Все перечисленные выше контингенты, после рассмотрения их дел на тройках, подлежат расстрелу.

Вам утверждается лимит подлежащих репрессированию по Белбалтлагу 800 (восемьсот) человек».

Тогда за два месяца (без допросов и очных ставок, без каких-либо доказательств!) на острове Горелый на Выгозере и в Медвежьегорске расстреляли более тысячи заключённых. Спущенный сверху «план» был успешно «перевыполнен»… Видимо, палачей не смутило, что несколько «переусердствовали», превысили «лимит», ну да ведь в Белбалтлаге не было недостатка в заключённых. Так, в декабре 1932-го в нём числилось 107 900 узников, большинство из коих рыли канал, остальные – валили карельский лес.

Строительство Беломорканала, – в нём участвовал заключённый Александр Мезенцов.

Архивная фотография. 1930-е гг.

Позднее, в Финскую войну, или Зимнюю войну, как окрестили её финны, в Петровском Яме разыгралась другая трагедия: финские диверсанты сожгли советский военно-полевой госпиталь, а вмести с ним и его пациентов – раненых солдат и офицеров – и весь медперсонал – врачей и медсестёр.

Поистине проклятое место…

Но все те несчастья случатся после, не при жизни бывшего студента Александра Мезенцова. Он пробыл в Петровском Яме недолго и уже в декабре 1930-го переведён был на Попов остров.

«2. Попов остров, Медвежья гора».

Именно здесь, на Поповом острове, находился пересыльный пункт Соловецкого лагеря. Уже одно название острова вселяло чувство страха, ведь он лежал на пути всех, кто должен был отбывать наказание в Соловецком лагере особого назначения. Поистине, СЛОН, так сокращенно именовался лагерь, «перемолол», раздавил чудовищными «ногами» не одну тысячу своих жертв. Через Попов остров заключённые переправлялись на Соловки. Вот его роль, как трактовалась она «вершителями судеб»: «Кемский пересыльный пункт… в виду некоторых особенностей своей работы, кроме общих задач, организует и ведет приём прибывающих в УСЛОН заключённых, их регистрацию, распределение по другим отделениям… отправку из лагеря заключённых, хозяйственное и санитарное обслуживание их во время пребывания в Пункте».

Как бюрократически гладко и выверенно, как безобидно читается всё на бумаге!

Прочертила судьба Александру Мезенцову прямой путь от ласкового Лазурного Берега Средиземноморья до скалистых берегов студёного Белого моря; от солнечных Канн и Ниццы, от столичных Москвы и Петербурга до северного Попова острова, с бараками вдоль дощатых лагерных улиц и с одной из них, главной, горько именованной «Невским проспектом».

Онегин, добрый мой приятель,Родился на брегах Невы,Где, может быть, родились выИли блистали, мой читатель;Там некогда гулял и я:Но вреден север для меня.

Как легки и игривы пушкинские строки! Сколь весело и остроумно намекает поэт о «вредности» для него севера, то бишь Петербурга, подразумевая отнюдь не здоровье, но вынужденный свой отъезд в южную ссылку. Легко ли забыть великолепную Северную столицу? Да и где ещё можно так беззаботно блистать, как не на нарядном Невском проспекте?!

Вспоминались ли те знакомые строки Александру Мезенцову, вместе со строем таких же несчастных печатавшему шаг по гулкому деревянному настилу, в насмешку прозванному «Невским»? Нет, не дай Бог никому «прогуливаться» по подобным «проспектам»!

Преддверие ада – это Попов остров, а сам ад – ближайшие Соловецкие острова. Хотя и ад, и его «преддверие» – внешне почти неотличимы.

На Попов остров бесконечно прибывали всё новые этапы заключённых, чтобы с открытием навигации двинуться далее, на Соловки. Северный остров незримо хранит следы филолога Дмитрия Лихачёва, священника и философа Павла Флоренского, писателей Георгия Осоргина и Олега Волков, многих-многих лучших людей страны. Им предстояла своя Голгофа, свой крестный путь. Далеко не всем после всех тех нечеловеческих испытаний посчастливилось вернуться в родной дом…

Что мог видеть на далёком холодном острове московский студент Александр Мезенцов? Какие чувства испытать?

Александр Мезенцов не оставил записок о чудовищных днях и ночах, проведённых им на Поповом острове (известно и другое его название – остров Революции), ну а чаще его называли «Дорогой в ад». Но не вёл ли правнук поэта тайный дневник? Хотя в такую гипотетическую возможность верится с трудом. О каких дневниках или записках могла идти речь на диком, казалось, проклятом Богом острове среди студёного моря?! После каторжных работ беднягами владело одно желание – упасть на нары и забыться кратким тревожным сном.

Зато остались воспоминания узников Попова острова, былых его невольников. Тех, кому посчастливилось выжить. Правда, их мемуары увидели свет много позже. И так легко, благодаря тем живым свидетельствам, воссоздать безотрадную картину жизни красивого молодого человека, полного любви ко всем и ко всему и вмиг всё потерявшего.

Взглянем на островную лагерную жизнь глазами писателя Олега Волкова: «Вышки, сколоченные из хлипких брёвнышек. Пятачок площади, обнесённый оградой из колючей проволоки. На нём, возле примитивного дебаркадера, длинный низкий барак.

Это Кемский пересыльный пункт. Зловеще знаменитый Попов остров – «КЕМЬ-ПЕР-ПУНКТ», зона на каменистом и болотистом берегу Белого моря, недалеко от захолустного деревянного городка Кемь. От нашей выгрузки в Кеми сохранилось очень резкое ощущение своей вброшенности в ворочающееся, беспорядочно понукаемое, куда-то направляемое многолюдие, тесноты, необходимости что-то выполнять под непрерывные окрики и брань. Всё вокруг кишело людьми с мешками, сумками, деревянными чемоданами, толпившимися в оцеплении солдат, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. После длившегося бесконечно ожидания у обвитых колючей проволокой ворот зоны – тут этапы принимала целая ватага лагерного начальства, писари сверяли списки с записями в формулярах, опрашивали, выясняли, – я, наконец, оказался в бараке, широком, низком и длинном, с двумя проходами между тремя порядками капитально сооружённых двухъярусных нар… Заключённые тут как пересчитываемые в гурте головы скота: их надо подкормить, не дать вовсе запаршиветь в дороге, чтобы было что сдать приёмщику. <…>

Нас большими партиями выводили за зону, чтобы позабавиться зрелищем, как ошалевшая от страха, окликов и избиений толпа мечется и старается вокруг явно нелепого дела. Нас заставляли вылавливать в мелком прибрежном заливчике нанесённые течением бревна и вытаскивать их наверх по крутому склону на катище; не только что лебёдок, у нас даже верёвок не было, чтобы зачаливать их. Мы артелями по десять – двенадцать вручную катили каждое бревно перед собой, оскользаясь, едва удерживаясь на скате. Не справившись, бревно упускали, и оно, то расшвыривая, а то калеча нас, плюхалось обратно в воду».

А вот и другой, непредвзятый взгляд на жизнь узников Попова острова – взгляд тринадцатилетней девочки Кати, на ту пору жительницы островного посёлка: «…Наш дом был крайним на улице. В нём располагалась лагерная контора, поэтому о многих событиях в жизни заключённых мы, любопытные подростки, знали. Тогда посёлок не был таким большим, как сейчас. Отходы лесозавода, рейки сваливали в воду. Так увеличивалась площадь острова. Заключённые носили отходы вручную, толкали тяжелые вагонетки, гружённые рейками. Это был один из видов работ, на которых они были заняты. Других гоняли по этапу на строительство дороги Кемь – Ухта.

Мы, дети, всегда с интересом и сочувствием смотрели, как открываются тяжёлые ворота и заключённых выводят на работу. Смотреть на них было страшно. Плохо одетые, обутые во что попало, худые, голодные, шли они под оклики надзирателей. Местное население пыталось как-то помочь им, бросить что-нибудь съестное. Но тут же следовал грубый оклик, а иногда и удар прикладом. Эти минуты заключённые использовали, чтобы кинуть нам записку, письмо, привязанные к камню. Если удавалось перехватить, то мы отправляли письма по назначению, так родственники узников получали весточку от них».

Такая вот лагерная «почта»! Правда, не всегда передача писем завершалась столь безобидно; той же девочке Кате помнился и другой эпизод, схожий со сценой средневековой казни: «Были и жалобы, в которых заключенные сообщали о том, что живут они в ужасных условиях, просили о помощи. Одно из таких писем было адресовано Михаилу Калинину. Приезжала комиссия, разбирались, вызывали в контору тех, кто подписал жалобу. А через неделю, когда комиссия уехала, с подписавшимися расправились. Привязали к лошади и на скорости провезли по пням, где-то в лесу и выбросили мёртвых».

Другие наблюдения девочки-подростка из жизни узников Попова острова: «Одевались заключённые очень плохо. На ноги привязывали отрезанные рукава фуфаек, калоши, редко у кого были сапоги. <…> Кормили заключённых тоже плохо, давали бурду из капусты. Поэтому и умирали они ежедневно».

Александру Мезенцову тогда, на Поповом острове, удалось выжить. Но лишь для того, чтобы испытать новые страдания в другом лагере, снискавшем не менее печальную известность.

«3. Карело-Мурманская железная дорога, станция Май-Губа, II отряд у Сик-Митль».

Наталия Сергеевна называет и другой схожий адрес, куда был вскоре переведён её брат, там же близ станции Май-Губа. «Последний лагерь, – замечает она, – был уже смешанным, то есть там находились и женщины».

Сама станция Май-Губа стояла на железнодорожном перегоне Сегеж – Беломорск. Одноименный посёлок располагался на северно-западном берегу Выгозера. Живописному карельскому озеру и определено было стать частью Беломорканала.

Сам канал, соединивший Белое море с Онежским озером, открывал выход к морю Балтийскому и к Волго-Балтийскому водному пути. Беломорканал, как его стали называть, сооружён был в рекордно короткий срок силами заключённых. «Гордость первой пятилетки» – это и первое в Стране Советов стопроцентное лагерное строительство! Канал в 227 километров, имевший на своём долгом пути 19 шлюзов, был торжественно открыт летом 1933-го. Своё начало водный путь брал в Повенецкой губе Онежского озера, у посёлка Повенец, и завершал в Сорокской губе Белого моря, у Беломорска.

Идея о строительстве судоходного канала пришла в голову ещё Петру I во время Северной войны, когда из Белого моря на Онегу пришлось скрытно перегонять два фрегата. Причём с немалыми трудностями: подчас многопушечные парусники тащили волоком.

Царская затея не канула в Лету и в пушкинские времена: в 1835-м на стол Николая I лёг проект графа Александра Бенкендорфа. Знать бы поэту, что воплощать в жизнь то благое намерение, о коем он мог быть наслышан, – ведь задуманный канал, а о нём много говорили и спорили, был стратегически важен России, точнее, её военно-морскому флоту, – придётся его правнуку!

Вот он тот судьбоносный для тысяч несчастных день – 31 июля 1930 года, когда при Совете труда и обороны СССР был создан Особый комитет по строительству Беломорско-Балтийского водного пути. Вряд ли известие обрадовало или взволновало тогда студента Александра Мезенцова, не ведавшего о скорой своей сопричастности к грядущей стройке…

Грандиозное сооружение стало обретать будущие контуры в ноябре следующего года, когда студент Тимирязевки был уже в ином гражданском статусе. Именно тогда на базе Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОНа) и явился на свет новый «слонёнок» – лагерь Белбалтлаг.

В отчёте комиссии за 1930-й сказано, что «центр отделения станции Май-Губа имеет в своём составе 10 074 заключённых». Одним из них в декабре того года числился заключённый Мезенцов.

«Комиссия не могла лично посетить все без исключения места расположения заключённых, – сказано в отчёте, – обследовав лишь основные, а именно…» И далее шёл длиннейший перечень тех самых мест, то бишь северных лагерей.

Куратором важной стройки станет будущий нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода. Строительству Беломорканала пытались придать несколько романтическую ратную окраску: так, заключённых приказано было именовать «каналоармейцами» (слово звучало гордо, схоже – с красноармейцами!), да и делились узники на «роты» и «батальоны», имелся свой «боевой штаб» – штаб стройки советской пятилетки.

Исторически масштаб гигантской стройки сравним лишь с возведением древних египетских пирамид! Да и таким же рабским непосильным трудом. Подсчитано: заключённые вырыли (лопатами да кайлами) двадцать один миллион кубометров земли, перенесли (буквально на руках) Мурманскую железную дорогу, мешавшую земляным работам, провели тридцать семь километров новых путей! И всё это при скудной норме питания – лишь ударники, перевыполнившие норму, могли рассчитывать на усиленный хлебный паёк – чуть свыше килограмма хлеба! И если повезёт, получить так называемый «премиальный пирожок», всего-то весом в семьдесят пять граммов, начинённый «деликатесом»: капустой или картошкой. Но сколько же тяжеленых кубов грунта нужно было вручную вытащить из промёрзшей земли, перетащить их на тачках! Лагерное начальство могло объявить благодарность или даже вручить ударной «роте» переходящее Красное знамя. Увы, от голода и болезней те почести не спасали…

Официальная пропаганда трубила о трудовых подвигах заключённых, их успешном перевоспитании, или «перековке», как тогда говорилось. Делегация видных советских писателей во главе с Максимом Горьким – эдакий творческий десант – «высадилась» на стройке Беломорканала, в одном из лагерей, и общими усилиями нарисовала читателям довольно благостную картину, не забыв помянуть и о «премиальных пирожках»! Безусловно, и лагерное начальство приложило руку к тому, дабы создать видимость общего энтузиазма и довольства.

Что крылось за всеми теми сухими цифрами дневных выработок, за бодрыми рапортами о перевыполнении планов?! До сих пор никто не знает, сколько безвестных строителей полегло при прокладке Беломорканала. Официальная статистика гласит, что умерли тогда 12 300 заключённых. Неофициальная же говорит о 50 тысячах погибших или о гораздо большем их числе!

Верно, только поэт, и такой уникальный самородок, как Николай Клюев, смог выразить всю скорбь русского сердца:

То Беломорский смерть-канал,Его Акимушка копал,С Ветлуги Пров да тётка Фёкла.Великороссия промоклаПод красным ливнем до костейИ слёзы скрыла от людей,От глаз чужих в глухие топи…

Воистину «смерть-канал»! Нет, не только неведомые Акимушка да Пров, крестьянских кровей, долбили мёрзлую северную землю, да так навек в ней и остались. Перетаскивали железные пути, вгрызались в карельский гранит, валили вековые сосны и «чуждые трудовому классу элементы» – философы, священники, студенты… Среди них – правнук любимца всей России – и прежней дворянской, и крестьянской, и тогдашней пролетарской – двадцатилетний Александр Мезенцов.

Был среди узников лагеря и ровесник Мезенцова – Дмитрий Лихачёв, арестованный также по мифическому делу об «опасных» для власти студенческих кружках. До ноября 1931 года бывший ленинградский студент Лихачёв, осуждённый «за контрреволюционную деятельность», числился политзаключённым Соловецкого лагеря, затем отправлен в Белбалтлаг. Не иначе как судьба благоволила будущему академику, лауреату Государственных и международных премий, председателю Пушкинской комиссии Российской академии наук Дмитрию Сергеевичу Лихачёву: на строительстве Беломорканала его определили счетоводом, а после железнодорожным диспетчером.

Виделись ли когда-либо двое этих людей, пересекались ли их пути? Возможность такой встречи – будущего учёного с мировым именем с правнуком Пушкина – исключить нельзя! Ведь время и место было одно, и оба они были в равном статусе, да и выглядели одинаково – в серых потрёпанных ватниках да заношенных шапках-ушанках. Но каким грустным могло стать то свидание!

Нет, не ведал Дмитрий Сергеевич, что рядом с ним, в одном лагере, мыкал горе его ровесник, правнук русского гения, иначе не преминул бы поведать о том он, уже маститый академик, в поздних своих воспоминаниях…

Александру Мезенцову не судьба была узнать, как бодро рапортовал Генрих Ягода Иосифу Виссарионовичу о завершении стройки и как в июне 1933-го, бороздя воды канала, прошёл по нему пароход с говорящим названием «Чекист», а чуть позже, в июле того же года, сам Сталин (в сопровождении Кирова и Ворошилова) совершил водную прогулку по рукотворной артерии. И якобы тогда Сталин раздражённо заметил, что Беломорканал мелкий и узкий, в сердцах бросив, что тот «бессмысленный и никому не нужный».

Не мог слышать тех слов бывший узник страшного лагеря Александр Мезенцов, положивший свою молодую жизнь на никчемное, по словам «вождя народов», дело. Как не могли слышать и те, кто навеки упокоились по берегам Беломорканала.

Тем не менее после саркастической сталинской фразы в августе 1933-го Ягода за строительство Беломорканала был награждён орденом Ленина. И даже в честь «первого инициатора, организатора и идейного руководителя социалистической индустрии тайги и Севера» на последнем шлюзе канала воздвигли гигантскую пятиконечную звезду, в центре коей «красовался» бронзовый бюст Генриха Ягоды!

Ведь именно под его «чутким» руководством был «явлен миру» ГУЛАГ, началась стройка Беломорско-Балтийского канала.

В следующем, 1934-м сам Генрих Григорьевич занял кресло наркома внутренних дел СССР, а ещё через год ему, первому из чекистов, будет присвоено звание «Генеральный комиссар госбезопасности».

Но совсем скоро – в марте 1937 года – придёт и его час расплаты: органами НКВД Ягода будет арестован: «Ввиду обнаружения антигосударственных и уголовных преступлений… совершённых в бытность его Наркомом внутренних дел, считать необходимым исключение его из партии и ЦК и санкционировать его арест». Ровно через год Генриха Ягоду расстреляют на полигоне Коммунарка, там, где некогда находилась дача бывшего наркома и где с комфортом проводил он летние беззаботные деньки. Причём перед казнью «сотоварищи» уготовили ему суровое испытание: заставили стать свидетелем, как расстреливают других осуждённых.

Обратимся вновь к запискам Наталии Мезенцовой: «Недоедание и тяжёлая работа, сильная простуда привели брата к плевриту, с высокой температурой: его положили в госпиталь, на простыни только что умершего от туберкулёза. Этого оказалось достаточно для всего затем случившегося».

Наталия Сергеевна описывает все свои хлопоты в Москве: обращения в нужные инстанции и к тем, кто, обладая известными именами, мог сказать своё веское слово в защиту брата, – известным писателям, пушкинистам, деятелям культуры. После долгих просьб и увещеваний пришла радостная весть: Мезенцову, «как правнуку великого поэта», изменили приговор! В полученном документе значилось непонятное ныне – «минус двенадцать», то есть Александр Мезенцов имел право «на свободную высылку, за исключением двенадцати городов, где есть университеты или институты».

Радость от долгожданной вести омрачалась долгим молчанием: лагерное начальство, казалось, игнорировало все запросы из Москвы. Позднее причины того бездействия разъяснились. Всё оказалось банальным и оттого ещё более жестоким: документ-послание о смягчении приговора, равно как и письма, шли на… цигарки для конвоиров.

А сестра Наталия тревожилась, и всё чаще брат стал являться ей во сне: «Я видела его мальчиком в матросской блузе, которую носили мальчики в те времена, и каждый раз именно так, без всяких слов. Сколько это длилось, не помню, но вскоре я почувствовала очень ясно и уверенно, что он переживает что-то тяжёлое, – что он болен!»

На семейном совете решили: срочно ехать в лагерь, разыскивать Сашу. Но ни Наталия Сергеевна, ни её старшая сестра Марина покинуть Москву не могли – обе они работали. Решилась ехать в Карелию, дабы вызволить своего питомца, няня Настасья. Прибыв на станцию Май-Губа, узнала, что её Сашу перевели уже в другой лагерь. Наняв подводу, добралась до нового лагеря, где ей объявили, что заключённый Мезенцов лежит в госпитале и никаких бумаг о смягчении его судьбы не получали. Нянюшка тотчас отправилась к лагерному начальству – и уж как это ей удалось, один Бог знает! – но отыскала там нужную бумагу.

На другой день Анастасии Васильевне разрешили свидание с Сашей. «Свидание им дали в поле, перед лагерем, – пишет Наталия Мезенцова. – Она ждала его у стога сена и, наконец, дождалась: навстречу шёл человек, похожий на призрак, бледный, худой, как скелет. Встреча была трудная – и радость, и горечь!»

Няне удалось уговорить начальство разрешить Александру Мезенцову жительство в Минусинске, там, где отбывал ссылку его отец. Не райское, к слову, местечко – сибирский город, где зимой лютуют пятидесятиградусные морозы! Однако лагерные власти боялись отпускать осуждённого даже туда: как-никак, а граница с Китаем близко, вдруг да перебежит! Но, увидев всю немощь двадцатилетнего узника, начальник лагеря милостиво согласился.

Анастасии Соколовой удалось, преодолев немыслимые препоны, вывезти своего любимца в Вологду. Оставив его в снятой комнатушке и снабдив едой, спешно отправилась в Москву за деньгами и тёплой одеждой для поездки в Сибирь. Деньги удалось собрать благодаря друзьям, и самоотверженная нянюшка (поистине не уступающая в силе своей любви пушкинской Арине Родионовне!) вернулась в Вологду, чтобы купить билеты и вместе с Сашей двинуться в далёкий Минусинск.

Наталия Сергеевна со слов нянюшки пишет: «Всю дорогу он (Саша) лежал и с жадностью ел всё, что ему давали». В те времена, поясняет мемуаристка, на железнодорожных станциях можно было купить хлеба, яиц и молока. Наконец и долгожданный сибирский город! Состав подкатил к перрону, где с беспокойством и нетерпением ждал сына генерал-отец.

Наталия Мезенцова наизусть помнила письмо отца, где тот, уже сам старик, делился с ней первыми горькими впечатлениями: «…Увидев пришедшего Сашу, еле его узнал. Это был горбатый длинный старик, с провалившимися щеками и головой, опущенной совсем на грудь, с походкой, указывающей на его полное бессилие. …Я нанял простую длинную телегу, вещей у нас было не так много. Саша сидел на пледе и мало говорил, голосом совсем разбитым, дребезжащим и мало слышным. Когда я его спросил, как он себя чувствует, и сказал, что здесь всё пройдет, он мне грустно ответил: «Нет, отец, дело неважное, ведь у меня туберкулёз». А Настя сказала, что там, где он был, ей сказали: «Берите его скорее, здесь он наверное погибнет». <…> Привезя их ко мне, я уложил скорее его спать, у него был хороший сон, утром он побрился, настроение было хорошее, после всего, что он перенёс, он духовно успокоился, а после сильного недоедания стал порядочно кормиться. Сегодня пять дней, как он здесь. Он очень худ, его вчера взвесили – 3 пуда 22 фунта в платье. <…> Сегодня утром в 6 часов, сидя около него, когда он ещё спал, я видел в нем проблеск его лица – прежнего, и температура была получше».

Сын, к величайшей отцовской радости, стал словно оттаивать, оживать. Но надежда на выздоровление оказалась призрачной: вскоре у Александра появились сильнейшие боли в спине, мучил надрывный кашель. Силы вновь стали угасать, жизнь будто нехотя покидала его.

От загубленной молодой жизни Александра Мезенцова не осталось почти ничего… Разве что несколько старых фотографий. Вот он годовалый малыш, забавный карапузик, с сёстрами Мариной и Наташей в Каннах, вот он десятилетний мальчик с сёстрами и отцом – тот в шинели и генеральской папахе, – в зимнем Александровском саду в Москве, вот он уже юноша, со строгим и вдумчивым взглядом, студент Тимирязевки.

Не успел Александр Мезенцов свершить открытий, написать книг, вырастить детей, насладиться семейным счастьем, увидеть прекрасный многоликий мир… Но тогда, в октябре 1932-го, он ещё был жив, и сестра Наталия, добравшись до Минусинска, застала брата в доме, что снимал отец.

Минусинск, город в Восточной Сибири, славившийся своим суровым климатом, давно уже был «облюбован» властями как место для «охлаждения» разгорячённых умов. В далёком 1829-м декабрист Сергей Кривцов (с его родным братом Николаем приятельствовал Пушкин!) отправил матери из Красноярска письмо: «На днях отправляюсь в Минусинск. Все, которые там бывали, с восхищением говорят о том крае, называя оный здешней Италией». Благая сыновья ложь – так желал он успокоить матушку, – ведь это она хлопотала о переводе её любимца Сергея из Туруханска в Минусинск.

Наталия Сергеевна Мезенцова, правнучка Пушкина и автор мемуаров о младшем брате. 1990-е гг.

Много позже получивший свободу Сергей Иванович Кривцов не мог забыть тех лет: «Вычеркнутый из жизни, обречённый на гражданскую смерть, лишённый чести и всякой надежды, я был низвергнут осуждением… и сослан в близкие с полюсом края, – какие ужасные воспоминания!..»

Верно, вслед за ним те же слова мог повторить и Александр Мезенцов…

Сын за отца не в ответе или отец за сына? Но так уж случилось, что обоих их арестовали почти одновременно, да и вместе они, хоть недолго, дышали морозным минусинским воздухом. Для Александра забрезжила надежда на спасение – он уже был не одинок – рядом родной и любящий отец.

«Настроение у него было хорошее, – радовалась Наталия Сергеевна. – Он шутил, много рассказывал о себе, но от лишних движений задыхался, особенно когда поднимался ветер, частый в этом городе, и тогда у него возникал очередной сердечный приступ. Мы все замирали, только в комнате слышалось его тяжёлое дыхание. Проходил приступ – и мы все оживали, наступала обычная жизнь.

Наконец была удовлетворена просьба о полном освобождении Саши – пришла бумага на его имя. Помню, как в комнату вошел отец, держа её в руках, и радостно сообщил ему эту весть. Но он спокойно и тихо сказал: «Поздно, отец!»

Прощание отца с сыном было тяжёлым, оба они понимали, что вряд ли свидятся более на этом свете. Александр в сопровождении сестры Наталии, её мужа Андрея Шепелева и няни отправился в своё последнее путешествие – в Абакан, а оттуда в Москву.

«Саша был очень худ и слаб, ходил только с кем-нибудь под руку, – вспоминала сестра, – красивое лицо его, которое из-за нечастого бритья казалось ещё более мужественным, чем прежде, всё светилось. Этот его обаятельный образ всегда жив в моей памяти…»

В Москве к больному пригласили известных докторов, но врачебный консилиум, увы, был уже бесполезен… Один из медицинских светил, профессор Максим Петрович Кончаловский, осмотрев пациента, горестно покачал головой: «Что они с ним сделали?! Ведь Пушкин-то был один!»

В первой половине ХХ века профессор Максим Кончаловский был не менее знаменит, чем его родной брат Пётр, маститый художник. В то самое время, когда Александр Мезенцов валил лес и долбил киркой гранит в северных лагерях, Пётр Кончаловский вдохновенно писал… портрет его великого прадеда!..

Художник долго бился над образом поэта, пока однажды счастливо не познакомился с Анной Александровной Пушкиной, внучкой поэта. Сам Пётр Петрович так о том рассказывал: «Невероятно помог мне один случай: в Историческом музее обещали показать ватное одеяло пушкинской эпохи, а когда я пришёл посмотреть на него, внезапно познакомился с живой внучкой поэта. Всё, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем трудился, мучился и болел, сразу появилось предо мною. И, самое главное, я увидел у внучки, как раскрывался рот её деда, какой был оскал зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы… Я так обрадовался тогда, что совсем потерял голову и принялся как ребёнок целовать эту маленькую милую старушку. После этого работа пошла настоящим ходом, с большим воодушевлением».

Красочное полотно «Пушкин в Михайловском», где ссыльный (!) поэт запечатлён в минуту наивысшего поэтического вдохновения, предстало перед восхищёнными зрителями. Картина не оставила равнодушным ни одного из посетителей художественной выставки, что открылась в декабрьской Москве 1932-го. Увы, тот живописный шедевр правнуку поэта видеть не довелось…

Но вернёмся к брату художника, профессору Максиму Петровичу Кончаловскому. Европейская знаменитость, крупный клиницист, основатель школы клиники внутренних болезней, декан медицинского факультета МГУ, он участвовал в международных медицинских конгрессах в Мадриде и Париже. И внешне являл собой весьма импозантную личность – высокий, статный, с красивыми седыми усами. «…Господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей…» – таким предстаёт профессор Преображенский в фантастической повести «Собачье сердце».

Любопытная деталь: Михаил Булгаков наделил образ Филиппа Филипповича, «величины мирового значения», реальными чертами московского профессора Максима Кончаловского, блестящего терапевта-диагноста. Хотя по другой, более признанной версии, прототипом героя булгаковской повести стал родной дядюшка писателя и тоже профессор-медик Николай Покровский. Не исключено, оба они внесли «лепту» в создание необыкновенно привлекательного образа профессора Преображенского.

Благообразная внешность доктора Кончаловского, его врождённая величавость, приятный тембр голоса, спокойствие, доброжелательность и уверенность вселяли надежду на исцеление даже у обречённых больных. Но и такой, казалось бы, всемогущий врач оказался беспомощным, чтобы спасти жизнь двадцатичетырёхлетнего молодого человека…

Через девять дней после возвращения в Москву Александр Мезенцов тихо угас. На календаре значилось: 28 октября 1932 года.

…Разрешение похоронить правнука поэта на Новодевичьем кладбище, где уже были родовые могилы Мезенцовых и Пушкиных, дал сам комендант Кремля Рудольф Петерсон: к тому времени старинный монастырский погост имел статус правительственного. Правда, разрешил комендант с оговоркой: «Хоронить на исходе дня, когда стемнеет, после восьми часов вечера». Ведь почивший не успел «выправить» себе вид на жительство в столице – так объяснялось то нелепое требование. К слову, минет всего пять лет, и сам прежде всесильный комендант Московского Кремля, латыш Рудольф Августович Петерсон, будет арестован за участие в «контрреволюционной террористической организации». И не избежит скорого расстрела.

…Отпевали Александра Мезенцова в старой церквушке Святого Власия, затерявшейся в одном из арбатских переулков. Верная нянюшка и здесь не покинула своего былого питомца: всю ту скорбную ночь провела в церкви, подле него…

«Наконец настало время, мы подъехали к монастырскому кладбищу; нам открыли кладбищенские ворота с улицы, и машина подъехала к самой дорожке. Освещения не было – кругом тьма. И тут зажглись два ярких факела – они были сделаны руками друзей. Факелы пылали таинственно, загадочно разливая вокруг свой свет. Мне на всю жизнь запомнилась эта, непередаваемая словами картина: два пылающих факела, которые освещают в окружающей тьме небольшую яму с насыпанной вокруг землёй, и на краю её бедный, закрытый, готовый опуститься в эту землю гроб – Сашин гроб, фантастически освещённый!

Мир тебе и покой, мой любимый брат!» – этим возгласом завершает Наталия Сергеевна те тягостные воспоминания.

Как, однако, схожи разделённые столетием мрачные картины похорон: Александра Пушкина и его правнука! Так же тайно и так же под таинственным ночным покровом гнали возок с телом убитого поэта из Петербурга в Святые горы!

…Сергей Петрович Мезенцов на похороны сына не успел: он приехал в Москву, обретя выстраданную свободу, несколькими днями позже. Старый генерал тихо жил в Москве, в осиротевшей семье, до зловещего тридцать седьмого, когда вновь был арестован и бесследно сгинул в одном из далёких северных лагерей. Более увидеться с дочерью Наташей, единственной из его детей оставшейся к тому времени в живых, Сергею Петровичу не довелось.

В новом приговоре значилось: десять лет режимных лагерей «без права переписки». Данные о его смерти разнятся: по одним сведениям, генерал был расстрелян в том же памятном тридцать седьмом, по другой версии, смерть-освободительница пришла к нему в декабре 1945-го, в год Великой Победы.

«Так трагически оборвалась ветвь Мезенцовых по мужской линии», – горестно заключает Наталья Сергеевна. А вместе с гибелью её брата не стало и одной фамильной ветви пушкинского древа – грубо обломанной младой ветки…

Имя Александра Мезенцова почти забыто. Да, во время народных торжеств, ликований и славословий по поводу очередного пушкинского юбилея о несчастном правнуке поэта и его загубленной, волею тогдашних «вершителей и устроителей судеб», жизни вспоминать не принято. Будто и не было его, двадцатилетнего студента, красивого юноши, с мечтательно-вдумчивым взглядом. И с незримым мученическим венцом – то ли из терновника, то ли из колючей проволоки.

…В Петербурге, на постаменте конного монумента Петра I, водружённого близ Михайловского замка, император Павел I повелел выбить лаконичную надпись: «Прадеду правнук». Казалось бы, причём здесь давний царский монумент, творение славного Растрелли?!

Но схожие незримые строки «Правнуку прадед» будто пылают на памятнике Пушкину в одной из бывших лагерных «столиц»! Фантастическое видение… Ведь это и ему, Александру Мезенцову, что прожил краткую страдальческую, но честную жизнь, ничем не посрамившему имя прадеда, великого поэта, воздвигнут памятник в Ухте.

Не счесть, какое множество памятников Пушкину «расселилось» по странам и континентам – от мировых столиц Парижа, Брюсселя, Мадрида до скромных деревень и посёлков Яропольца, Бернова, Захарова!

Но вот история памятника Пушкину, что украшает ныне одну из площадей Ухты, некогда негласной «лагерной столицы», поистине уникальна. Ведь создан памятник за тюремной решёткой, а изваян руками заключённого.

История Ухты недолгая. Вначале, в августе 1929-го, к устью реки Чибью прибыла необычная экспедиция из ста двадцати пяти человек. И весьма пёстрого состава: были в ней и арестанты – политические и уголовники, – и вольнонаёмные, и охранники. Тогда-то и зародился посёлок, получивший своё название Чибью и причисленный к Печорскому округу Коми АССР. Через десять лет, в 1939-м, Чибью переименовали в Ухту, а с 1943 года посёлок стал городом.

Силами той экспедиции пробурено несколько нефтяных скважин, возведена буровая. А вскоре, 2 ноября 1929-го, явился на свет приказ: «Сего числа вступаю в обязанности руководителя Ухтинской экспедиции Северных лагерей особого назначения ОГПУ. О ходе работы по всем отраслям ежедневно информировать меня».

Николай Александрович Бруни за работой в лагерной мастерской. 1936 г.

Подписал приказ Яков Моисеевич Мороз, единоличный «хозяин Ухтпечлага», как любил он себя именовать. О лагерном начальнике сохранилась страшная память.

«Был тут и знаменитый Мороз, – вспоминал писатель Олег Волков, бывший заключённый, – заявлявший, что ему не нужны ни машины, ни лошади: дайте побольше з/к (заключённых) – и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Деятель этот был готов мостить болота заключёнными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток – у костра погреются! – без котлов для варки пищи – обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за «потери в живой силе», то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля, заслуживающего чинов и наград».

Лагерная жизнь шла по своим суровым законам: все обитатели Ухтпечлага, оказавшиеся в бараках за колючей проволокой (хотя она не особо здесь была и нужна, бежать некуда: на сотни вёрст в окрест тундра, снега или непроходимые болота), призваны были осваивать северные богатства, укреплять мощь советской страны.

Близился 1937 год, а вместе с ним и пушкинский юбилей – столетие со дня смерти поэта, и лагерное начальство не пожелало остаться в стороне от культурных веяний. Заключённого Николая Бруни вызвали к начальству, где он и услышал приказ: изваять статую Пушкина к торжествам и водрузить памятник в центре поселка.

Да, начальник Ухтпечлага Яков Мороз явно знал о творческих способностях заключённого Бруни, ведь того ещё прежде перевели с тяжёлых лагерных работ, дабы тот рисовал портреты охранников, их жён и детей.

Для работы над будущим памятником Николаю Александровичу выделили на берегу реки Ухты дощатый сарай, громко именованный «мастерской». Каким-то чудом уцелела фотография, запечатлевшая художника в его творческом порыве. Материалы для увековечивания памяти русского гения были отнюдь не «вековечными» – не бронза и не гранит, а самые что ни на есть обыденные – кирпич да бетон.

Но было главное – талант мастера и его глубокая любовь к поэту!

Кем же был ваятель пушкинского памятника? Да, по сути, Николай Александрович Бруни вовсе не был скульптором, и памятник Пушкину – единственное его детище. Да и кем ему только не доводилось быть! Вот как о Николае Бруни повествует интернетовская Википедия: «Музыкант, поэт, прозаик, лётчик, Георгиевский кавалер, священник и авиаконструктор». Чем не русский Леонардо да Винчи?!

Николай Бруни гордился своей старинной родословной, основателем коей стал выходец из Италии Антонио Бароффио. Его фамильное древо пестрит именами известных в России художников и архитекторов.

Прадед Николая Александровича – Константин Бруни – приходился родным братом Фёдору Антоновичу Бруни, ректору Императорской академии художеств в Петербурге. (Живописный шедевр его кисти «Медный змей» украшает ныне Русский музей, а в мемориальной квартире поэта на Мойке хранится другая работа профессора Фёдора Бруни «А.С. Пушкин на смертном одре». Добавлю, академик живописи был ровесником погибшему поэту.)

Отец Николая Бруни – Александр Александрович Бруни – прославился как архитектор Таврического дворца; брат Лев также избрал стезю художника.

Сам будущий создатель памятника поэту (и будущий заключённый Ухтпечлага!) родился в Петербурге в апреле 1891-го и до декабря 1934-го жил насыщенной духовной и творческой жизнью. Не всегда, правда, счастливой, но всегда деятельной.

Вот оно, начало творческой биографии: в 1913-м, последнем мирном году для России, Николаю Бруни вручили диплом Петербургской консерватории об окончании класса по фортепиано. Но пианистом Бруни долго быть не пришлось, его увлекла живопись, затем захватила страсть к иностранным языкам. Но вскоре все былые увлечения затмила поэзия: стихи Николая Бруни печатались в литературных альманахах Петербурга, у него появились поклонники и поклонницы, а сам он вошёл в сообщество, где заманчивым блеском сияли имена звёзд Серебряного века. В их числе и Константина Бальмонта, тогдашней поэтической знаменитости. С ним-то и сдружился молодой поэт Николай Бруни.

С началом Первой мировой добровольцем ушёл на фронт, был санитаром. Проявив в боях недюжинную для санитара доблесть, летом военного 1915-го направлен был на авиационные курсы в Петроград. После окончил авиационную школу в Севастополе, получил звание «военный лётчик» и отбыл на фронт, в 3-й армейский авиационный отряд. Николай Бруни слыл воздушным асом: за лётное удальство награждён тремя Георгиевскими крестами, произведён в прапорщики. Так что отваги и мужества ему было не занимать. Да и удача сопутствовала герою!

Но 29 сентября 1917-го удача изменила ему: в воздушном бою под Одессой самолёт, ведомый Николаем Бруни, был подбит противником. Стрелок, его напарник, погиб на месте. Сам лётчик тяжело ранен: удар был такой силы, что рукояткой управления расплющило серебряный нательный крест. Словно некое небесное знамение! Тогда в воздухе, в горящем пикирующем самолёте, Николай Бруни дал обет: если ему свыше даруют жизнь, он посвятит её Богу! Обожжённого, израненного пилота подобрали свои, отправили в лазарет. В военном госпитале явлено было Николаю Бруни чудесное видение: ласково и ободряюще взирал на него присевший на краешек кровати сам Николай-угодник…

Осенью того рокового для России семнадцатого года, выйдя из госпитальных ворот, Николай Александрович понял, что возвращаться ему некуда – его авиационная часть перестала существовать. Пришлось остаться в Одессе. Однако и Одессу, оккупированную австрийцами, пришлось покинуть. Ничего не оставалось, как перебраться в Москву, где он и вступил в ряды Красной армии. В Первый авиационный отряд, став его командиром.

На исходе 1918 года случилось в жизни Николая Бруни счастливое событие: он обвенчался с милой барышней Анной. Свадьбу сыграли с размахом, было много друзей, и в их числе Константин Бальмонт, с чувством читавший в тот день поэтическое посвящение новобрачным.

Наступил год 1919-й. В самом его начале Николая Александровича ждал новый душевный удар – его комиссовали. Он не прошёл лётную комиссию: после ранения одна нога стала короче другой, и дабы сослуживцы не замечали его хромоты, носил особую обувь. Но это ухищрение легко вскрылось врачами – из лётного состава командира авиаотряда списали.

Начались другая жизнь и другое служение. В июле того же года в Харькове Николай Александрович был рукоположен в сан диакона, через несколько дней – в сан священника. Вначале служил в церкви небольшого украинского села, затем переехал в Москву, где вёл службы в церкви Николая Чудотворца на Песках, что на Арбате. Старинный московский храм помнил и Александра Пушкина: здесь Павел Нащокин крестил свою новорожденную дочь, а поэт был её крёстным отцом. Пушкин адресовал письма задушевного другу по тогдашним обычаям так: «Павлу Воиновичу Нащокину в Москве, в приходе Николы Песковского на Арбате, в доме Годовиковой».

В тех же церковных стенах спустя почти столетие, в 1921 году, отец Николай отслужил панихиду по чтимому им Александру Блоку. И начал её необычно – со стихотворных строк недавно почившего поэта: «Девушка пела в церковном хоре…» Увы, но и московский приход пришлось вскоре оставить: отец Николай не пожелал смириться с «модными» веяниями так называемой «Живой церкви». Её именовали и «Православной церковью в СССР», и «Обновленческим расколом». Целью же нового движения стало соглашательство с властью в советской России и даже сотрудничество, так называемый «поиск симфонии», с ОГПУ и позднее с НКВД! Нет, не мог поддержать «обновленцев» глубоко верующий и чтущий заветы истинного православия отец Николай!

А в 1933-м церковь Николы Чудотворца, что на Песках, древнейшую в Москве – впервые упомянутую в летописи XV века (!), – а вместе с ней и другие чтимые арбатские храмы снесли…

Но ещё до этих горестных событий отец Николай перебрался в калужское село Косынь, в маленькую церквушку, где стал сельским батюшкой. Довелось служить ему и настоятелем церкви Успения Божией Матери в Клину. Позднее, волею суровых обстоятельств, отцу Николаю пришлось сложить с себя священнический сан и уехать в Москву на поиски работы. Нужно было кормить разросшуюся к тому времени семью: как-никак к тому времени он был уже отцом шестерых деток, мал мала меньше.

В Москве (шёл 1928 год) Николай Бруни устроился переводчиком в Научно-испытательный институт Военно-воздушных сил. Затем работал в ЦАГИ и в Институте гражданской авиации, где переводил техническую документацию с четырёх европейских языков. Позже перешёл в Московский авиационный институт (МАИ), и уже в 1933-м Николай Александрович стал числиться профессором МАИ и авиаконструктором. Сказался и практический навык, обретённый им в воздушных боях Первой мировой.

Бывшему священнику, ступившему на научную стезю, суждено было оставить свой след в российской авиации: он разработал кинематическую схему перекоса несущего винта вертолёта. Эта конструкторская идея Николая Бруни актуальна до сих пор: применяется в полёте вертолётчиками многих странах. Верно, ни одна жизнь спасена благодаря тому остроумному и научно выверенному решению!

Вроде бы всё наладилось и устоялось в судьбе Николая Александровича, полной поисков и метаний. Несколько лет тогдашней его жизни можно было бы назвать вполне счастливыми: интересная работа, чудесная дружная семья, друзья.

Всё изменилось в одночасье с приездом в Москву (в качестве консультанта) известного французского лётчика и конструктора Жана Пуантисса. Ректор института пригласил Николая Бруни к себе в кабинет с просьбой и поручением: повсюду сопровождать гостя из Франции, а также быть его переводчиком.

Мог ли тогда и помыслить Николай Александрович, сколько бед и несчастий в будущем (совсем недалёком!) будет сулить ему тот вояж иностранной знаменитости?!

Приезд коллеги-француза почти совпал с грозным событием – вечером 1 декабря мирного 1934-го в коридорах Смольного грянул предательский выстрел: убит первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров. С этого злополучного дня в стране начались массовые чистки и репрессии. Последовало официальное заявление: Киров, народный любимец, стал жертвой заговорщиков – врагов народа!

Услышав о том, Николай Александрович будто бы произнёс: «Теперь свой страх они зальют нашей кровью». Пророчество то не замедлило сбыться: кто-то из сослуживцев, запомнивший те слова, тотчас донёс на профессора Бруни. Повод для ареста Николая Александровича – а случился он 8 декабря 1934 года – отыскался скоро – «контакты» советского профессора с иностранцем: налицо «шпионаж в пользу Франции»!

Приговор вынесли нешуточный: пять лет исправительно-трудовых лагерей! В марте 1935-го бывшего лётчика, священника и авиаконструктора отправили по этапу в Ухтпечлаг, в северный посёлок Чибью.

Лагерное начальство поставило Николая Александровича жёсткие условия: работу обязали выполнить к юбилейной дате, дабы отрапортовать властям о культурных начинаниях в посёлке Чибью.

В безотрадной той жизни Николая Бруни случилась однажды и великая радость. И всё благодаря Пушкину: заключённому ваятелю для ускорения работ разрешили свидание с женой. Скульптор испросил для себя помощника, вернее, помощницу, добился, убедил начальство, что никто лучше не поможет ему, чем жена Анна Александровна.

Ему разрешили, но вовсе не из гуманных побуждений. Пришлось пойти на явное попустительство, и всё ради того, чтобы выполнить в срок приказ товарища Мороза.

Приехавшая из Малоярославца (куда после ареста Николая Александровича сослана была его семья) супруга прожила в лагере около двух недель, помогая мужу в работе, – немыслимое для обоих счастье! Благодаря решимости Анны Бруни разделить неволю вместе с мужем (увы, лишь на короткий срок!) сбереглись стихи и автопортрет художника. На нём он предстал стариком с измождённым сухим лицом, кажущимся ещё более худым из-за длинной бороды, но с ясным взглядом умных и страдальческих глаз.

Стихотворение, написанное Николаем Бруни при встрече с женой, так и называлось «Свидание». В нём – весь Николай Александрович, думающий, любящий, не теряющий светлой надежды.

Стихи эти не просто рифмованные строки, нет, – в их поэтическую ткань вплетены глубочайшие богословские раздумья… Более того, стихи как символ несломленного духа истинно русского (хоть и с французскими корнями) православного человека.

Скульптурное своё творение автор наделил тайным и высоким смыслом: его Пушкин, вроде бы мирно сидящий на скамье с поэтическим томиком в руке, вобрал в себя и волю к жизни, и борьбу, и веру, и мечту о свободе всех, кто оказался за колючей лагерной проволокой.

Так уж совпало, что в то самое время, когда Николай Бруни работал над памятником поэту, другой заключённый – священник и философ Павел Флоренский – в письме из Соловецкого лагеря наставлял подраставшую дочь: «Пушкина хорошо тебе читать в издании Поливанова, прочитывая каждый раз объяснение. Тут мне попался 1-й том этого издания и после обеда ¼ часа я читаю лирические стихотворения Пушкина». И ни единой жалобы в письме, ни одного вздоха, ни одного упрёка! Будто и не было то послание отправлено из земного ада. Поистине бесценное свидетельство русского духа и силы пушкинской поэзии!

…Конструкторская жилка и здесь помогла «скульптору поневоле». В ход пошли подручные средства: каркасом памятнику послужили деревянные доски; голова же и руки поэта были отлиты из гипса; скамья и сама фигура – сложены из кирпича и оштукатурены цементом.

Памятник Пушкину, созданный к знаменательной дате, установили на плацу, как раз против окон двухэтажного деревянного дома, где проживал «хозяин лагеря» и, верно, тайный (!) «пушкинист» Яков Мороз. Неподалёку начиналась аллея соснового парка, и так уж вышло: памятник дал название аллее, а затем и будущей улице Пушкинской.

И вот Александр Сергеевич в распахнутом плаще свободно сидит на скамье, левой рукой придерживая на колене книгу, а правой рукой опираясь на спинку скамьи. Пьедесталом памятнику послужил деревянный постамент, и читались на нём пушкинские строки. С левой стороны:

И – с правой:

Да, про «жестокий век» и про свободу, что восславил в нём поэт, не упоминалось – слишком злободневно звучали бы те строки на пьедестале, – век ХХ в своей жестокости мог поспорить бы с девятнадцатым! И как знать, кто «победил» бы в том виртуальном споре?

И хотя монумент был готов, само торжество открытия памятника Пушкину пришлось не на скорбный февральский день 1937-го, а на праздничный июньский – день рождения поэта. В летнем театре по сему случаю был дан большой концерт: играл симфонический оркестр, артисты декламировали пушкинские стихи, пели отрывки из оперы «Евгений Онегин».

Был ли приглашён на то торжество сам скульптор, заключённый Николай Бруни? Нет, конечно же, нет! Поэзия и музыка, по мысли властей, не предназначались для ушей заключённого.

Памятник, сотворённый руками узника, скульптора из лагерного барака. Здесь, в немыслимых для творца условиях – в дощатом сарае за колючей проволокой, под лай сторожевых собак и окрики охранников, – рождался будущий монумент. Единственное детище отца Николая. И рождением памятник поэту словно приближал… смерть своему создателю. Лагерное начальство торопило: памятник должен быть готов к грядущей значимой дате. Скульптор успел. Но это уже ровным счётом никого не волновало: Николай Бруни из творца вновь обратился в обычного лагерника.

Более того, в декабре того же юбилейного пушкинского года «тройка» при УНКВД по Архангельской области предъявила ему новое обвинение, теперь – в «контрреволюционной агитации».

Из материалов дела заключённого Николая Бруни: «Внедрял религиозные традиции среди заключённых: происходящие в СССР события увязывал со Священным Писанием».

Очень скоро художник простится с жизнью: его расстреляют в начале грядущего года. Вероятно, во исполнение спущенного свыше всевластным Народным комиссариатом внутренних дел зловещего «плана».

Художника и священника Николая Бруни расстреляли – и весьма обыденно для палачей – вместе с такими же неповинными, как и он. На берегу речки с ласковым названием Ухтарка, что в шестидесяти километрах от посёлка Чибью. Ныне там – поминальный крест…

Будто и место своей кончины сумел предугадать духовным взором Николай Александрович:

Известна и дата казни – 29 января 1938 года. Какая грустная символика, ведь тот январский день (по старому стилю) стал последним земным днём для Александра Сергеевича! Ровно сто один год пролетел над несчастной Россией.

«…Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы». Как созвучны те пушкинские строки с участью Николая Бруни!

Жизнь и смерть отца Николая сродни житиям древних христианских мучеников. Со слов очевидца, он перед расстрелом призвал сотоварищей, приговорённых к смерти, подняться с колен, а сам обратился к Богу с горячей молитвой…

Но и всесильный «хозяин Ухтпечлага» не избежит скорого суда: в том же тридцать восьмом, в августе, его арестуют, предъявив обвинения в «преступной бесхозяйственности» и в «пособничестве врагам народа». А в январе 1940-го Яков Мороз будет расстрелян в Москве по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Палач разделит участь своих безвинных жертв. Находились, однако, и те, кто сочувствовал «образцовому» советскому «хозяйственнику»…

«Говорят, будто пострадал он (Мороз) за свободу, которой пользовались при нем заключённые. Бредни! – негодовал Михаил Розанов, писатель и бывший политзаключённый. – Ухтпечлаг при Морозе расширялся в условиях, при которых не требовалось ни конвоя, ни строя. Природа сама помогла НКВД, отгородив Ухтпечлаг от страны непроходимыми лесами. Бежать было некуда. Тысячи людей годами жили в землянках, палатках и хибарках, строя модернизированные шахты, промыслы и верфи… Сначала полетели ставленники Мороза, а потом и он сам. Пора морозовских методов руководства заключёнными отошла. Трудами ГПУ и Мороза север превратился в гигантскую каторгу».

В чём-то участь Николая Бруни сходна с судьбами русских зодчих – Постником и Брамой, возведшими чудо из чудес – сказочный собор Василия Блаженного на Красной площади. Но царь Иван Грозный оказался куда мягче и снисходительней к его творцам: судя по легенде (!), им выкололи глаза, дабы не смогли они повторить то каменное рукотворное чудо ни в каких чужих землях!

А пушкинский монумент, творение казнённого Николая Бруни, продолжил жить своей особой жизнью. Ни один десяток лет простоял он на Октябрьской площади Ухты, затем волею городских властей «переехал» на другое место: ближе к местному театру. В юбилейном, 1949-м памятник Пушкину решили перенести в детский парк, затем и там подыскали ему новое место, передвинув на парковую поляну.

Столь частые переезды явно пошли не на пользу хрупкому творению. Вскоре его закрыли и огородили, слишком плачевное зрелище являл собой разрушавшийся на глазах памятник любимому поэту. Не для славных монументов хрупкий гипс да кирпич…

Подступал новый пушкинский юбилей – двухсотлетие со дня рождения поэта. Тогда-то и пришла благая мысль – воссоздать творение Николая Бруни в бронзе! Что и было исполнено к праздничному июньскому дню 1999-го.

Бронзовый Александр Сергеевич занял своё почётное место на одной из центральных площадей Ухты. На пьедестале, на мраморной доске, высечена надпись: «Памятник А.С. Пушкину создал в 1937 году Бруни Николай Александрович (1891–1938). Безвинно репрессирован и погиб в Ухтпечлаге». Правда хоть и запоздало, но восторжествовала!

Детище Николая Бруни – какой тайный смысл, непонятый палачами, несло его творение?! Ведь памятник Пушкину в Ухте, такой же «столице» ГУЛАГа, как Кемь и Соловки, Минусинск, Нарым и Попов остров, – памятник всем безвинно пострадавшим в годы чудовищных репрессий. И прежде всего правнуку поэта Александру Мезенцову, двадцатилетнему московскому студенту, брошенному по ложному обвинению в северные лагеря и погибшему в расцвете лет…

Изваянный в неволе памятник поэту-вольнолюбцу. Что может быть парадоксальнее?! О, как терзался Пушкин, зная, что, сосланный царской волею в сельцо Михайловское, не может свершить то, о чём грезилось: не волен ехать в чужие края, не волен видеться, говорить с милыми его сердцу людьми! Как негодовал ссыльный поэт, как печалился!

Я неволен, как на привязи собака…

Рискну навлечь на себя праведный гнев пушкинистов. И всё же что такое неволя и ссылки поэта в сравнении с тем ужасом, что довелось претерпеть его правнуку и тысячам подобных ему страдальцам?!

Пушкин… за колючей проволокой! И это отнюдь не изощрённая метафора, рождённая в исступленном уме, а страшная реальность: памятник поэту созидался в исправительно-трудовом лагере, и весьма суровом!

…Мгновение, когда спало с бронзового монумента белое покрывало, стало незабываемым для жителей Ухты: казалось, весь город собрался тогда на торжество! Приехали издалека и желанные гости: дочь скульптора Алла Николаевна, внуки… Будто сбылись поэтические надежды художника:

Вот они, те неизъяснимые фантастические «сближения», что любил подмечать Пушкин. В тот знаменательный день цветы к монументу возложил наследник поэта Сергей Александрович Данилевский, далёкий внук Пушкина с тремя благородными «пра». Геолог по профессии, к тому времени он давно обосновался в Ухте, считая её для себя малой родиной.

Восстановленный памятник Пушкину работы Николая Бруни в Ухте. Современный вид

Надо отдать должное горожанам: фрагменты старого памятника не выбросили, как ненужный хлам. Нет, они стали экспонатами Ухтинского историко-краеведческого музея, быть может, самыми дорогими и самыми печальными.

Памятник Пушкину – творение ссыльного Николая Бруни, – возрождённый стараниями реставраторов (по слепкам и старым фотографиям), обратился символом северного российского города.

«И прежний сняв венец, они венец терновый, увитый лаврами, надели на него…» – потрясённый смертью Пушкина написал его младший собрат Михаил Лермонтов. Знать бы ему, каким иным провидческим смыслом исполнятся те горькие строки через столетие!

Невероятная магия пушкинского памятника в Ухте. Стоит пристально вглядеться в него, и покажется на миг, будто бронзовая курчавая голова поэта увенчана… венцом. Нет, не из лавровых ветвей. И не из библейского терновника. Но из колючей лагерной проволоки.

Без Пушкина, верно, не было бы и Достоевского. Он кумир его детских и юношеских лет. Оба они – поэт и писатель – москвичи по рождению.

Когда 30 октября 1821 года в Москве, во флигеле Мариинской больницы для бедных, появился на свет мальчик, наречённый Фёдором, Александр Пушкин был далеко от Первопрестольной, на юге России, в Кишинёве. Уже познал он славу певца «Руслана и Людмилы», уже легли на листы наброски «Бахчисарайского фонтана» и «Братьев-разбойников» – поэтическим замыслам тесно в молодой кудрявой голове. Поэт увлечён заветной мыслью: он рвётся на войну – сражаться за свободу Греции. Желание столь яркое, что в письме его знакомца упоминается «новость»: будто «кишинёвец… ускользнул к грекам». И он влюблён. Страстно влюблён в гречанку Калипсо Полихрони, чьи яркие и резкие профили мелькают на страницах пушкинских рукописей.

А в метрической книге церкви Петра и Павла в те дни появилась запись: «Родился младенец, в доме больницы бедных, у штаб-лекаря Михаила Андреича Достоевского, сын Фёдор».

…При жизни Фёдору Достоевскому с Пушкиным встретиться не довелось: слишком уж велики были и возрастной, и социальный разрывы! Но известно, что ещё подростком Достоевский прочитал «Пиковую даму», увидевшую свет в 1835-м, на страницах «Библиотеки для чтения».

Грядущий – 1836 – год стал горестным в жизни двух русских гениев: фатальная параллель пролегла в их судьбах. И Надежда Осиповна Пушкина, и Мария Фёдоровна Достоевская, обе матери, тяжело занемогли в тот год.

Считается, Надежда Осиповна не слишком баловала лаской и вниманием детей, особенно старшего сына Александра. Всё это, уже традиционно, многочисленные биографы поэта вменяют ей во грех. Стоит, однако же, перечесть её письма к детям (составляющие ныне целые тома!), в особенности к дочери, чтобы понять, сколь удивительно доброй и самоотверженной матерью была Надежда Осиповна. Да и душевных потрясений на её долю выпало с лихвой: из восьми рождённых ею детей пятеро (четверо сыновей и дочь) умерли в младенчестве и в раннем детстве.

Почему-то забывается одно весьма важное свидетельство – строки из письма Софьи Дельвиг, жены лицейского друга поэта. В мае 1827 года она пишет приятельнице: «Я познакомилась с Александром, – он приехал вчера, и мы провели с ним день у его родителей. Надобно было видеть радость матери Пушкина: она плакала как ребёнок и всех нас растрогала».

Сыновнюю преданность Александра Надежда Осиповна сумела оценить лишь в последние годы жизни, омрачённые тяжёлой болезнью, и горько сожалела, что не смогла сделать это раньше… «Я могу сказать тебе, дражайшая моя Ольга, что моя болезнь очень была серьёзна; я много беспокойства причинила твоему отцу, как и Александру», – жаловалась она дочери в марте 1835-го. А в другом письме, датируемом маем того же года, Надежда Осиповна признавалась ей: «Я разлюбила Петербург и боюсь ехать этот год в Михайловское, быть может, это предчувствие. Впрочем, пусть будет, как захочет Бог, да свершится Его воля».

Незадолго до кончины матери поэта приехавшая её навестить Анна Керн вспоминала: «Она уже не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам; они (Пушкины, поэт и Натали. – Л.Ч.) сидели рядом на маленьком диване у стены, и Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовью, а Александр Сергеевич держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как будто тем выражая ласку к жене и ласку к матери…»

Умерла Надежда Осиповна на рассвете 29 марта 1836 года, в Страстную субботу. Александр Сергеевич был чрезвычайно удручён этой потерей и, по воспоминаниям друзей, «жаловался на судьбу, что она и тут его не пощадила, дав ему такое короткое время пользоваться нежностью материнской, которой до того времени он не знал».

Александр Сергеевич, один из всей семьи, сопровождал траурный кортеж, отправившийся в начале апреля в скорбный путь из Петербурга в Псковскую губернию. Упокоилась Надежда Пушкина в древнем Святогорском монастыре, у алтарной стены Успенского собора, подле своих родителей.

…Марии Фёдоровне, матери Достоевского, предстояло прожить ещё совсем немного: её не стало в конце февраля тридцать седьмого, рокового для России года. Скорбные заметы судьбы, те самые горестные «сближения».

Брат писателя Андрей вспоминал: «С начала нового 1837 года состояние маменьки очень ухудшилось, она почти не вставала с постели, а с февраля месяца и совершенно слегла».

Коллеги доктора Михаила Достоевского всеми силами пытались помочь его бедной жене. Но врачебные советы, прописанные микстуры и порошки не помогли больной… 1 марта её похоронили на московском Лазаревском кладбище. (Увы, в годы советской власти старинный погост сровняли с землёй, обратив в… детский парк.) Мария Фёдоровна умерла рано – ей не исполнилось и тридцати семи.

Был в биографии Достоевского день, весьма для него значимый, – день знакомства с графиней Наталией Меренберг, дочерью «полубога». Встреча с ней случилась в Москве на открытии памятника Пушкину, близ Страстного монастыря.

В тот свой последний приезд в родной город Фёдор Михайлович поселился в «Лоскутной», роскошнейшей московской гостинице, стоявшей прежде на Тверской, близ Иверской часовни. Именно из «Лоскутной», особо любимой русской интеллигенцией (гостиничный тридцать третий номер долгое время, вплоть до революционных событий, украшал портрет великого писателя), Достоевский отправлял восторженные письма жене Анне Григорьевне, здесь готовился и к ярчайшему своему выступлению, дани памяти Пушкину.

Исторической гостиницы давным-давно нет: она снесена в 1930-х годах, и ныне на её месте – вход в подземный торговый центр «Охотный Ряд». Но в Центральном историческом архиве Москвы хранится гостиничный счёт на имя знаменитого постояльца, из коего можно узнать, что Фёдор Михайлович, как настоящий москвич, частенько заказывал себе самовар. И свечи, чтобы в их тусклом мерцающем свете писать нетленные строки о Пушкине.

А по соседству с «Лоскутной», в гостинице «Дрезден», стоявшей на Тверской площади и выходившей окнами на Тверскую, на особняк генерал-губернатора («Дрезден» словно вобрал в себя старые стены прежней гостиницы «Север», где не единожды, во время приездов в Москву, жил Александр Сергеевич), остановился старший сын поэта, «флигель-адъютант Его Императорского Величества», полковник и в скором будущем генерал-майор Александр Пушкин.

Пути обоих – и Фёдора Михайловича, и Александра Александровича – в тот памятный день 6 июня 1880 года удивительным образом совпали: и Достоевский, и Пушкин – оба они спешили к Тверскому бульвару, где вот-вот должно было спасть покрывало и явить взорам величественный в своей простоте памятник любимцу России. Вместе с ними устремились к бульвару многие москвичи.

Самыми дорогими и почётными гостями на торжестве, бесспорно, стали дети и внуки поэта. Сыновья Александр и Григорий Пушкины, дочери Мария Гартунг и графиня Наталия фон Меренберг возложили к подножию опекушинского монумента венки из белых роз и лилий. Первым то сделал Александр Александрович, – его венок, что лёг к подножию памятника отцу, отличался строгой изысканностью: составлен был лишь из белых цветов. Пьедестал же самого монумента на Тверском бульваре обвивали лавровые гирлянды.

Фёдор Михайлович в письме к жене в Старую Руссу, описывая торжество в Первопрестольной, не преминул сообщить: «Видел… и даже говорил… с дочерью Пушкина (Нассауской)». А ранее, в начале того же года, он заочно знакомится с ней благодаря посланию из Германии Анны Философовой, где та сообщает о встрече в Висбадене с Наталией Александровной: «Её фамилия графиня Меренберг, хотя она замужем за принцем Нассауским. Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива… очень обходительна, а муж – немец, добряк, чрезвычайно добродушный господин…»

А в Старую Руссу к «Ея Высокоблагородию Анне Григорьевне Достоевской» вновь летит письмо: «Милый мой дорогой голубчик Аня, пишу тебе наскоро. Открытие монумента прошло вчера, где же описывать? Тут и в 20 листов не опишешь, да и времени ни минуты. Вот уже 3-ю ночь сплю только по 5 часов, да и эту ночь также».

Памятник Пушкину в Москве. Фотография автора. 2018 г.

Апофеозом тех пушкинских торжеств в Москве стала блистательная речь Фёдора Достоевского в зале Благородного собрания, произнесённая им на заседании Общества любителей российской словесности и вызвавшая небывалый восторг публики. Гром аплодисментов сменился шквалом оваций, все буквально вскочили со своих мест: кричали, обнимались, плакали, а особо чувствительные дамы даже падали в обморок. Фёдору Достоевскому и определено было вывести самую ёмкую и верную формулу: «Пушкин есть пророчество и указание».

«И никогда ещё ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин. <…> Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» – так говорил и так веровал Фёдор Михайлович. Последние слова его, произнесённые со сцены Благородного собрания, прозвучали напутствием будущим поколениям.

Графиня Наталия Александровна фон Меренберг, младшая дочь поэта.

Фотография. Начало 1870-х гг.

«Когда Достоевский кончил, вся зала духовно была у ног его. Он победил, растрогал, увлёк, примирил. Он доставил минуту счастья и наслаждения душе и эстетике. За эту-то минуту и не знали, как благодарить его. У мужчин были слёзы на глазах, дамы рыдали от волнения, стон и гром оглашали воздух, группа словесников обнимала высокоодарённого писателя, а несколько молодых девушек спешили к нему с лавровым венком и увенчали его тут же, на эстраде, среди дошедших до своего апогея оваций».

Потрясённый журналист, написавший эти строки, убеждал читателей: «Человеческое слово не может претендовать на большую силу!» Речь о русском гении стала истинным триумфом другого гения – Достоевского.

«Я считаю речь Фёдора Михайловича Достоевского событием в нашей литературе, – указывал Иван Аксаков. – Вчера ещё можно было толковать о том, великий ли всемирный поэт Пушкин или нет; сегодня этот вопрос упразднён; истинное значение Пушкина показано, и нечего больше толковать!»

Позднее один из столпов православия митрополит Антоний, в миру Алексей Храповицкий, богослов и философ, скажет: «Летом 1880 года авторитет Достоевского достиг наивысшего предела; это было по произнесении его знаменитой, исторической речи о Пушкине на Московских торжествах при открытии памятника… народный восторг выразился так бурно, так пламенно, что казалось, жизнь общества отныне радикально перевернётся. Слушатели обнимались; обнимали оратора; мирились враги; возрождалась православная Россия…» Жаль, что тех проникновенных и всеобъемлющих слов не довелось слышать самому Достоевскому!

Ну а лавровый венок, коим блистательного оратора увенчали на сцене, Фёдор Михайлович уже ночью, в безлюдной Москве, возложил к подножию памятника Пушкину. В ту самую минуту словно исполнилось давнее пророчество поэта – в наследии юного Александра Пушкина остались задорные строки: будущий его памятник увенчают «лавровым венцом»!

В зале Благородного собрания среди многочисленной публики внимали именитому писателю сыновья и дочери поэта. В восхищении слушала Достоевского и приехавшая из Германии графиня Наталия фон Меренберг.

Но знал ли Фёдор Михайлович, что жизненные пути его и младшей дочери Пушкина пересеклись не в Москве, а намного ранее? И где же? В Швейцарии, на берегу Женевского озера. В Женеве, городе, навсегда вошедшем в историю мировой литературы. Ведь именно там осенью 1867-го на бумажном листе «проросли» первые строки будущего романа «Идиот», одного из любимых творений Достоевского, вобравшего в себя все его нравственные и философские раздумья, мечту представить человека, по всепрощению и сострадательности уподобившего Христу.

Фёдор Михайлович Достоевский

Вот письмо самого творца, адресованное им из Женевы поэту Аполлону Майкову на исходе 1867 года: «Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из неё сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю её. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно».

Случайно то или нет, но в новом романе Достоевского нашлось место и Пушкину. Точнее, его балладе «Жил на свете рыцарь бедный…».

Любопытен диалог, что ведут Аглая, самая младшая и самая красивая из трёх сестёр Епанчиных, и Коля Иволгин:

«Там, в стихах этих, не сказано, в чём, собственно, состоял идеал «рыцаря бедного», но видно, что это был какой-то светлый образ, «образ чистой красоты», и влюблённый рыцарь вместо шарфа даже чётки себе повязал на шею. Правда, есть ещё там какой-то тёмный, недоговоренный девиз, буквы А.Н. Б., которые он начертал на щите своём…

– А.Н. Д., – поправил Коля.

– А я говорю А.Н. Б., и так хочу говорить, – с досадой перебила Аглая, – как бы то ни было, а ясное дело, что этому «бедному рыцарю» уже всё равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что он её выбрал и поверил её «чистой красоте», а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он всё-таки должен был ей верить и за её чистую красоту копья ломать. Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ всё огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, всё это идеал. В «рыцаре же бедном» это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте».

Самая первая запись Достоевского о замысле «Идиота», романе о «бедном рыцаре», или «князе-Христе», известна: «14 сентября 67. Женева». Из благословенной Швейцарии, из тихой, будто дремлющей Женевы, приезжает в Петербург и герой романа – князь Лев Николаевич Мышкин.

Путешествуя в Женеву,На дороге у крестаВидел он Марию деву,Матерь господа Христа.

Пушкинские стихи эти генеральша Епанчина, одна из героинь романа, заставляет прочесть дочь Аглаю, свою любимицу, что та, исполняя волю маменьки, и делает весьма вдохновенно, намеренно изменяя божественные инициалы, начертанные рыцарем на щите, на инициалы Настасьи Филипповны Барашковой, что пылают в душе влюблённого князя-рыцаря Мышкина.

Полон верой и любовью,Верен набожной мечте,Ave, Mater Dei[5] кровьюНаписал он на щите.

«Глаза её (Аглаи) блистали, и лёгкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга раза два прошла по её прекрасному лицу. Она прочла:

Жил на свете рыцарь бедный,Молчаливый и простой,С виду сумрачный и бледный,Духом смелый и прямой.Он имел одно виденье,Непостижное уму,И глубоко впечатленьеВ сердце врезалось ему.

Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы A.M. D. в буквы Н.Ф. Б. Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны – в том он сомневаться не мог…»

Да и Александра Епанчина вполне оценила смелую выходку младшей сестры. Но Лизавета Прокофьевна, мать барышень, подмены букв в стихах заметить, увы, не могла.

«– Экая прелесть какая! – воскликнула генеральша в истинном упоении, только кончилось чтение.

– Чьи стихи?

– Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! – воскликнула Аделаида.

– Да с вами и не такой ещё дурой сделаешься! – горько отозвалась Лизавета Прокофьевна. – Срам! Сейчас как придем, подайте мне эти стихи Пушкина!

– Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.

– С незапамятных времён, – прибавила Александра, – два какие-то растрёпанные тома валяются.

– Тотчас же послать купить в город, Фёдора иль Алексея, с первым поездом…»

Сколь колоритна вся эта «пушкинская» сценка, что приключилась в Павловске, на даче Епанчиных! Она не просто занятна, она – одна из ключевых в романе.

Нет, не дано было знать Александру Сергеевичу, что та, чьи инициалы навеки впечатаны в его сердце, божественная Натали, уже во вдовьем одеянии будет прогуливаться по женевской набережной, наслаждаясь чудесным пейзажем и вбирая красоту города, недоступную поэту при жизни…

Исторические параллели: ровно за пятьсот лет до рождения русского гения, в благословенной памяти 1499-м, маленькая Швейцария стала независимой.

А в самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение и для России, и для всей Европы.

Русский император Павел I взял под свою защиту маленькое государство, торжественно провозгласив: «Мои войска идут в Швейцарию, чтобы защитить благополучие её обитателей и вернуть им прежнее правление». В августе 1799-го армия Корсакова – 25 тысяч русских солдат и казаков – победоносно вошла в Цюрих, оставив и по сей день память о тех горячих днях в названиях цюрихских улиц.

1799 год отмечен в истории героическим переходом русской армии, ведомой через альпийские вершины Александром Суворовым. Любопытная деталь: будущий генералиссимус нашёл в горах череп боевого слона, одного из тех, на коем совершал свой поход на Рим полководец древности Ганнибал. А ведь слон, тотемный символ прадеда поэта, выводившего своё родословие от «грозы Рима», слон – в фамильном гербе Абрама Ганнибала! Некогда именно темнокожий прадед Пушкина сыграл особую роль в судьбе будущего полководца, уговорив Суворова, отца юного Александра и своего приятеля, не чинить сыну препятствий в выборе им военной стези.

Не символично ли, что в Швейцарию одному из участников славного суворовского похода, прапорщику Астраханского гренадерского полка Александру Юрьевичу Пушкину, пришла из Москвы весть о рождении младенца, наречённого в его честь, – будущего поэта?!

Сердце Европы, маленькая Швейцария, исправно отсчитывает вот уже шестое столетие с точностью великолепного часового механизма. За истекшие века снискавшая славу страны самых дорогих часов, элитного сыра и шоколада. И ещё – самой живописной в мире, своеобразного эталона земной красоты.

…Не раз любовался поэт идиллическим швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, что были подарены ему на празднике в Павловске в июне 1816 года. Награда предназначалась юному дарованию, лицеисту Александру Пушкину, за стихи «Принцу Оранскому», сочиненные им по случаю торжества – свадьбы будущего короля Нидерландов с великой княжной Анной Павловной.

Эти же золотые часы работы всемирно известных швейцарских мастеров отсчитали и последние мгновения бытия русского гения: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни 29 января 1837 года…

Так уж исторически сложилось, что Швейцария всегда была отрадна русскому сердцу. Виды альпийской республики словно запечатлелись в сознании поколений соотечественников своей «картинностью»: озёрами с прозрачной, ярко-салатного оттенка водой, сияющими белоснежными отрогами, живописными деревушками на горных склонах. Для русского путешественника увидеть Швейцарские Альпы – что для правоверного совершить хадж в Мекку.

Страну вечного мира и благоденствия подчас именуют Русской Швейцарией, но никто и никогда не называл Швейцарию Пушкинской. И всё-таки такое государство, не отмеченное ни на одной политической карте мира, реально существует со всеми своими поэтическими атрибутами и символами.

Самая живописная в мире страна Швейцария так и осталась недосягаемой для Александра Сергеевича, впрочем, как и вся Европа.

В пушкинских мечтах о путешествиях в чужие земли достало места и Швейцарии, к слову сказать, не из такого уж безмерно великого числа государств, что дразнили воображение поэта. «Физически красивой» представлялась ему маленькая заоблачная республика.

Национальных колоритных «вкраплений» в пушкинской поэтике не столь уж много, но они есть: «швейцарский сыр», «величавые швейцарские коровы», звенящие «своими колокольчиками», картины со швейцарскими пейзажами. Именно в такую картину, представлявшую «какой-то вид из Швейцарии», разрядил свой пистолет «двумя пулями, всаженными одна на другую» пушкинский Сильвио…

Ах, как страстно желал Александр Сергеевич увидеть швейцарские красоты собственными глазами, сколько разговоров было о стране, где запросто бывали его друзья Николай Карамзин, Пётр Чаадаев и Василий Жуковский!

«Говорят, что Чаадаев едет за границу – давно бы так; но мне его жаль из эгоизма – любимая моя надежда была с ним путешествовать…» Сам же Пётр Чаадаев, восхищённый здешними красотами, восклицал: «Отечеством моим будет Швейцария!»

Об альпийской республике (Пушкин не единожды упоминает в своей статье «Вольтер», посвящённой переписке великого философа с президентом де Броссом и увидевшей свет в 1836 году в «Современнике»: «Вольтер, изгнанный из Парижа, принуждённый бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера. <…> Покровительство маленькой мещанской республики не слишком его ободряло. Он хотел на всякий случай помириться со своим отечеством и желал (пишет он сам) иметь одну ногу в монархии, другую в республике…»

Там же есть и весьма примечательные строки, обращённые к Вольтеру, о необходимости жить на родине «по двум важным причинам: во-первых, потому что надобно жить у себя дома, во-вторых, потому что не надобно жить у чужих». Но звучит этот, вероятней всего, вымышленный совет оправданием за собственные несбывшиеся путешествия в «чужие края».

А вот знакомство швейцарцев с поэтом состоялось при его жизни: в 1832-м в Женеве вышел журнал со статьей «Александр Пушкин». Но ещё ранее петербурженка Елизавета Вейкарт адресует в Швейцарию письмо. «Александр Пушкин только что сочинил новую поэму, озаглавленную «Руслан и Людмила», – делится госпожа Вейкарт с приятельницей. – Говорят, что она прелестна. <…> Как только смогу, я Вам пришлю экземпляр. Вы будете иметь удовольствие заставлять эхо Швейцарии повторять звуки Вашей родины» (фр.).

Эхо в Альпах «повторяло» пушкинские строфы весной 1820-го, в то самое время, когда их автор держал путь из Петербурга в Екатеринослав.

Знакомство же самого поэта с уроженцами прекрасной страны состоялось довольно рано. Первым швейцарцем, встретившимся Пушкину на жизненном пути, стал его лицейский воспитатель Давид Иванович де Будри. «Будри, профессор французской словесности при Царскосельском Лицее, был родной брат Марату, – отмечал поэт в своих записках, – Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял…»

Известен и отзыв Будри об успехах своего воспитанника Александра Пушкина: «Он понятлив и даже умён. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений сколь и прекрасной памяти…»

Верно, не случайно в черновых вариантах «Евгения Онегина» «мосье Швейцарец» (именно он, а не «француз убогой» по изначальному замыслу водил гулять в Летний сад юного героя) именован как «очень умный», «очень строгой», «очень важный» и даже «благородный».

Но вот факт достойный удивления: прежде чем профессор Будри, брат пламенного якобинца Жана-Поля Марата, начал обучать азам французской словесности в Царском Селе своего славного ученика, он числился гувернёром… Николеньки Гончарова, Николая Афанасьевича, в будущем отца Натали! И водил гулять своего воспитанника не по аллеям красивейшего петербургского сада, а по парку и рощам великолепного гончарского имения Полотняный Завод. Первый «швейцарский след» в Калужской губернии.

И как знать, не благодаря ли стараниям «мосье Швейцарца» Николай Афанасьевич Гончаров получил прекрасное домашнее образование: в совершенстве владел французским, немецким и английским языками, играл на скрипке и виолончели, отдал дань стихотворчеству. Любовь к поэзии, литературе, искусству, языкам, заложенная с ранних лет, передана была впоследствии Гончаровым-отцом и собственным детям. И, конечно же, его младшей дочери, любимице Наташе, которой в будущем доведётся побывать и в Германии, и во Франции, и в Швейцарии.

Осень 1861 года красавица Натали, к тому времени генеральша Наталия Ланская, провела на берегу Женевского озера. Но была ли она счастлива, оказавшись в красивейшем уголке земли? Там, в Женеве, в сентябре застала её горькая весть из России о кончине отца; тогда же Наталия Николаевна надела траурное платье, и чёрный цвет стал отныне единственным для всех её нарядов. Как вспоминала её дочь Александра, она и «по окончании траура сохранила привычку ходить в чёрном, давно отбросив всякие претензии на молодость».

Всё же осень в Женеве оказала на Наталию Николаевну самое благотворное воздействие: она окрепла физически, и кашель, не дававший ей покоя в Петербурге, почти исчез. С берегов Женевского озера путь семейства Пушкиных-Ланских лежал на юг Франции, к лазурным берегам Средиземноморья. И более в романтическом швейцарском городе Наталии Николаевне побывать не довелось.

Итак, город, где случилось видение, «непостижное уму», Пушкиным назван. Но Женеве определено было стать «прародиной» неведомых поэту судьбоносных и удивительных событий.

Весной 1868 года, путешествуя по Швейцарии, его младшая дочь остановилась в Женеве. И отнюдь не для того, чтобы насладиться прекрасными здешними видами. Повод задержаться на берегу Женевского озера был более чем серьёзен: Наталия Александровна ждала рождения дитя – первенца в новой своей семье. В мае появилась на свет её дочь София. Не знаемая Пушкиным внучка, в будущем красавица-графиня Софи де Торби.

Именно в Женеве Фёдору Михайловичу впервые (а ему как-никак минуло сорок шесть!) довелось испытать радость отцовства. И случилось рождение дочери, – также наречённой Софьей, – в феврале того же 1868-го. Здесь ничего не нужно додумывать: все былые чувства – восторг, беспокойство, скорбь – остались нетленными в мемуарах Анны Григорьевны Достоевской. «Наконец, около пяти часов ночи на 22 февраля (нашего стиля) муки мои прекратились, – вспоминала она, – и родилась наша Соня. Фёдор Михайлович рассказал мне потом, что всё время молился обо мне, и вдруг среди моих стонов ему послышался какой-то странный, точно детский крик. Он не поверил своему слуху, но когда детский крик повторился, то он понял, что родился ребёнок, и, вне себя от радости, вскочил с колен, подбежал к запертой на крючок двери, с силой толкнул её, и бросившись на колени около моей постели, стал целовать мои руки».

А вот и сам Фёдор Михайлович спешит поделиться радостной вестью с сестрой: «Аня подарила мне дочку, славную, здоровую и умную девочку, до смешного на меня похожую».

Но родительское счастье длилось, увы, так недолго… И вновь слово Анне Григорьевне: «В первых числах мая стояла дивная погода, и мы, по настоятельному совету доктора, каждый день вывозили нашу дорогую крошку в Jardin de Anglais, где она и спала в своей колясочке два-три часа. В один несчастный день во время такой прогулки погода внезапно изменилась, началась биза (bise), и, очевидно, девочка простудилась, потому что в ту же ночь у неё повысилась температура и появился кашель. Мы тотчас же обратились к лучшему детскому врачу, и он посещал нас каждый день, уверяя, что девочка наша поправится. Даже за три часа до её смерти говорил, что больной значительно лучше. Несмотря на его уверения, Фёдор Михайлович не мог ничем заниматься и почти не отходил от её колыбели. Оба мы были в страшной тревоге, и наши мрачные предчувствия оправдались: днём 12 мая (нашего стиля) наша дорогая Соня скончалась. Я не в силах изобразить того отчаяния, которое овладело нами, когда мы увидели мёртвую нашу милую дочь. Глубоко потрясённая и опечаленная её кончиною, я страшно боялась за моего несчастного мужа: отчаяние его было бурное, он рыдал и плакал, как женщина, стоя пред остывавшим телом своей любимицы, и покрывал её бледное личико и ручки горячими поцелуями. Такого бурного отчаяния я никогда более не видала. Обоим нам казалось, что мы не вынесем нашего горя. Два дня мы вместе, не разлучаясь ни на минуту, ходили по разным учреждениям, чтобы получить дозволения похоронить нашу крошку, вместе заказывали всё необходимое для её погребения, вместе наряжали в белое атласное платьице, вместе укладывали в белый, обитый атласом гробик и плакали, безудержно плакали. На Фёдора Михайловича было страшно смотреть, до того он осунулся и похудел за неделю болезни Сони».

Достоевский безутешен, и отголоски его великого горя слышны в письме к Майкову: «Соня моя умерла, три дня тому назад похоронили. <…> А Соня где? Где эта маленькая личность, за которую я, смело говорю, крестную муку приму, только чтоб она была жива?»

И другие, полные дорогих воспоминаний строки отца о бедной своей малютке: «Это маленькое, трёхмесячное создание, такое бедное, такое крошечное – для меня было уже лицо и характер. Она начинала меня знать, любить и улыбалась, когда я подходил. Когда я своим смешным голосом пел ей песни, она любила их слушать. Она не плакала и не морщилась, когда я её целовал; она останавливалась плакать, когда я подходил…» Как болезненны те, прежде милые впечатления!

…Маленькая Соня Достоевская упокоилась в Женеве, на старинном кладбище «Плен Пале», именуемым почему-то «кладбищем Королей». На нём, более схожем с красивым ухоженным садом, покоятся многие именитые швейцарцы. Над могилкой Сони, что сразу налево от входа, скорбно свесило плакучие ветви небольшое деревце. На мраморной плите выбит православный крест и читается надпись на французском: «SOPHIE. Fille de FEDOR et ANNE DOSTOIEVSKY. 22.II/5.III —12/24.V.1868». («Софья. Дочь Фёдора и Анны Достоевских».)

За промелькнувшее над миром столетие память о могилке стёрлась, как и сама она почти исчезла с лика земли. И не прояви в своё время барон Эдуард Фальц-Фейн забот и неимоверных усилий, скорбное то место, где некогда оплакивали свою потерю супруги Достоевские, было бы навсегда утрачено. Да, швейцарские законы, впрочем, как и во всей Европе, незыблемы: если захоронение не оплачивается в течение тридцати лет, то попросту исчезает.

В знак памяти и любви к Достоевскому Эдуард Александрович восстановил надгробие и на могиле другой его дочери – Любови Фёдоровны, умершей в зрелые годы на чужбине, в итальянском Больцано.

Мне посчастливилось знать Эдуарда Александровича Фальц-Фейна. Более того, побывать у него в гостях в Лихтенштейне на знаменитой вилле «Аскания-Нова», слушать его удивительнейшие рассказы о знакомстве с князем Никитой Лобановым-Ростовским и Сержем Лифарём, президентом России Владимиром Путиным и князем Николаем Романовым, герцогом Лихтенштейнским Хансом-Адамом II и премьер-министром Виктором Черномырдиным, Сергеем Михалковым и Юлианом Семёновым…

За Эдуардом Александровичем давно и прочно утвердилось звание «народный барон»: странный «титул» словно и создан был для одного-единственного в мире человека. Кто ещё мог сравниться с бароном Фальц-Фейном бескорыстием и широтой души, дерзостью и авантюризмом, оригинальностью ума и трезвостью расчёта?! Он разыскивал по всему миру и возвращал России, казалось бы, безнадёжно утраченные живописные шедевры, бесценные исторические документы – письма, дневники, архивы и целые библиотеки. Он дарил России её же былое достояние. Список огромен: живописные полотна Репина, Коровина, Бенуа, Лебедева, редкостные гравюры, раритетные книги…

Барон Фальц-Фейн слушает! (На вилле «Аскания-Нова».)

Фотография автора. 2005 г. Публикуется впервые

Однако не всё так однозначно было в его жизни. Он часто размышлял над людской чёрствостью.

– Меня никто здесь не понимает – ну, зачем ты помогаешь России, даришь ей такие дорогие подарки?! Ведь твою семью лишили всех богатств, бабушку расстреляли, отец умер в эмиграции, твоя семья и ты сам приняли столько лишений…

Это же другая Россия, и другие люди, – отвечаю им, я просто переворачиваю страницу. И всё».

Но были обиды, что засели в памяти как занозы. И одна из них особенно болезненна. Так уж вышло, что идея перезахоронения праха Фёдора Шаляпина пришла в голову его другу писателю Юлиану Семёнову (вместе с ним они создали Международный комитет по поиску Янтарной комнаты), а затем стала и его, барона Фальц-Фейна. Сколько было треволнений, переговоров: с сыном певца Фёдором Фёдоровичем Шаляпиным, с советскими властями, с тогдашним мэром Парижа Жаком Шираком, сколько усилий положено на то, чтобы человеческая и историческая справедливость восторжествовала. А его, главное действующее лицо и вдохновителя этой гуманной акции, попросту забыли пригласить в Москву! Как это до обидного по-русски! Он узнал из газет в Монте-Карло, где гостил у дочери, что прах великого певца предан родной земле в Москве, на Новодевичьем кладбище. К горечи обиды примешивалась и радость: его усилия не обратились сиюминутной суетой, это работа на вечность.

Друг барона князь Георг Юрьевский, правнук императора Александра II (слева), и Александр Пушкин, бельгийский праправнук поэта, изучают фамильное древо.

Фотография автора. 2008 г. Публикуется впервые

Возмущала Эдуарда Александровича явная историческая несправедливость – Светлейшего князя Георга Юрьевского, живущего в Швейцарии, официально не признают наследником царского рода.

– Какой он Юрьевский?! Он – настоящий Романов! Правнук Александра II! Что за глупость придумали: Катя Долгорукова – морганатическая жена? Да князья Долгоруковы куда древнее Романовых! И забывают: император Александр II венчался на княжне Екатерине Долгоруковой (о, какая то была любовь!) и даровал ей титул Светлейшей княгини Юрьевской.

Огорчало барона и то, что его молодой друг, Светлейший князь, почти не знает русского языка.

– Русские люди с историческими фамилиями должны говорить по-русски!

Не скрывал своей досады и на Дмитрия Набокова, сына писателя. Вообще-то с Набоковыми Фальц-Фейны всегда дружили и даже состояли в близком родстве.

– Нет, с Дмитрием я теперь не дружу. Зачем он отдал книги своего отца на «Сотбис»?! Почему не подарил России?

Все деньги, что поступали от продажи сувениров (у барона в Вадуце два сувенирных магазина), он привык делить на две равные части: одну – для России, вторую – для себя и дочери.

Воронцовскому дворцу в Алупке Эдуард Александрович передал редчайший «Портрет князя Григория Потёмкина» кисти Левицкого, приобретённый у нью-йоркского антиквара. Одна из его самых удачных находок. Ныне гостям дворца-музея медная табличка под портретом прославленного екатерининского вельможи напоминает о дорогом подарке барона.

…Он пытался разрешить непосильную задачу – как направить ход событий, когда его, барона Фальц-Фейна, не будет уже на белом свете? Значит, нужно думать сегодня и о судьбе «Аскании-Новы», и судьбе русских книг, картин, всех милых и дорогих реликвий, что «избрали» его дом своим пристанищем. Неужели им вновь предстоят странствия по свету – чужие страны, чужие руки? Как больно сознавать, что прекрасная коллекция русского искусства, созданная ценой неимоверных усилий, вобравшая его жизнь, мечтания, надежды, восторги, будет разбита, растащена по разным углам?!

И как сделать так, чтобы не обидеть дочь Людмилу (она живёт в Монако) и внучку Казмиру, своих наследниц, и не обидеть Россию?

Днём назойливые мысли отгоняли дела, а ночью, когда царствует бессонница, они просто невыносимы. Сказано ведь в Священном Писании: «Копите сокровища нетленные…» Он копил земные, но, расставаясь с ними, обретал вечные.

Крыму повезло особо: барон не скупился на щедрые дары для его музеев. Вот и дворцу в Ливадии барон подарил ковёр ручной работы с изображениями августейшей фамилии: Николая II, Александры Фёдоровны и цесаревича Алексея, – дар иранского шаха царской семье к трёхсотлетнему юбилею Дома Романовых. Персидский ковёр, прежде висевший в крымской резиденции русского царя, Эдуарду Александровичу посчастливилось купить на аукционе в Германии.

Домашнюю галерею Фальц-Фейна украшал редкостный портрет, вероятно, – самый ранний! – наследника российского престола, будущего императора Николая II. На полотне кисти придворного живописца Тимофея Неффа – сладко спящий царственный младенец на круглой подушечке, кажущейся нимбом вкруг белокурой головки.

Эдуард Александрович был единственным на земле, кто до недавнего времени помнил тепло царских рук: в апреле 1914-го, во время визита к Фальц-Фейнам в «Асканию-Нову» (император прибыл на яхте из Ливадии), Николай II держал на руках маленького Эди, лаская смышлёного и симпатичного мальчугана.

Приём, оказанным семейством Фальц-Фейн, запомнился государю. Потрясённый увиденным в необычном поместье, он восторженно писал матери, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне: «Хозяин повёл меня мимо больших клеток со всевозможными птицами, живущими вместе, к пруду; на нём плавали несколько сот уток, гусей, лебедей, фламинго разных пород. Дальше мы подошли к знаменитому зверинцу, размером как военное поле в Гатчине, с громадным забором вокруг. Там живут разные олени, козы, антилопы, гну, кенгуру и страусы круглый год под открытым небом и на открытом воздухе, и тоже все вместе. Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева ковчега!»

Николай II мыслил ещё раз побывать в «Аскании-Нове» вместе с сыном цесаревичем Алексеем. Не случилось: вскоре разразилась Первая мировая…

Итог той царской поездки стал для хозяина Фридриха Фальц-Фейна счастливым: ему и братьям было даровано потомственное российское дворянство.

В фамильном гербе Фальц-Фейнов под короной и рыцарским забралом не мифический единорог и не арабский скакун, а лошадь Пржевальского. Именно эта древнейшая на земле порода лошадей была спасена от вымирания в заповеднике «Аскания-Нова» дядей Эдуарда Александровича. И не только резвые лошадки Пржевальского нашли приют в заповедных полуденных степях, но и зубры, карликовые олени, зебры, бизоны…

В честь родового имения в Южной России, где прошли счастливые годы юного наследника «империи Фальц-Фейнов», Эдуард Александрович назвал и свою виллу в Лихтенштейне – «Аскания-Нова».

Вилла «Аскания-Нова» – зеркальное отражение той несуществующей ныне жизни. Сколок былой «империи Фальц-Фейнов». Мир мёртвых и живых. Вернее, мир Эдуарда Александровича не был делим на ушедших и здравствующих. У него все живы, как у Господа Бога. Их лица проступали в памяти словно добротные чёрно-белые снимки в проявителе.

И взирали с портретов на своего знаемого и незнаемого внука и правнука адмиралы Епанчины, верно служившие царю и Отечеству. Пристально вглядывалась в него монаршая чета: император Павел I и императрица Мария Фёдоровна.

Удостаивала царственного взора сама Екатерина Великая. Она добрая давняя собеседница Эдуарда Александровича. Им было о чём помолчать… Ах, как они непростительно разминулись веками! Уж красавец-барон, верно, затмил бы всех Зубовых, Орловых, Ланских и прочих фаворитов любвеобильной государыни!

Гостиная виллы «Аскания-Нова». Фотография автора. 2005 г. Публикуется впервые

Дань памяти Эдуард Александрович воздал ей сполна – бронзовый бюст русской императрицы работы знаменитого скульптора Жана Антуана Гудона подарил её родному Цербсту, когда там в 1995 году открылся музей Екатерины II. Не так уж далеко от Вадуца немецкий городок, принадлежавший в былые времена князю Анхальт-Цербстскому, отцу принцессы Софии-Фредерики-Августы, будущей государыни великой Российской империи…

Он сумел провезти бюст через пограничные кордоны и таможни: просто установил бюст царицы, предварительно упаковав его, на переднем сиденье своего автомобиля. И когда дотошный таможенник поинтересовался, что за странную вещь везёт в Германию почтенный господин, Фальц-Фейн сразу нашёлся: «Это бюст моей бабушки!»

Если бы не Екатерина II, не бывать бы немцам Фальц-Фейнам на Святой Руси! Да и вся история России, возвеличенной и умноженной её трудами, была бы иной!

Домашняя галерея барона Фальц-Фейна. Фотография автора. 2005 г.

Публикуется впервые

Изумительна картинная галерея, что расположилась вдоль парадной лестницы, ведущей на второй этаж виллы. Здесь – и подлинный репинский эскиз казаков, пишущих письмо турецкому султану, и портреты адмиралов Епанчиных, Екатерины Бибиковой, супруги фельдмаршала Михаила Кутузова, и последней русской императрицы Александры Фёдоровны.

Но самый любимый для Эдуарда Александровича – портрет матери.

Верочка, Вера, Вера Николаевна. Петербургская барышня, красавица. В юности он любил подразнить своих подружек фотографией юной мамы, вызывая их жгучую ревность. И когда очередная обожательница готова была закатить скандал ветреному любовнику, тот быстро гасил её пыл: «Ну, что ты злишься? Это же моя мама!» Эффект был ошеломительным. Эдуард Александрович по-детски радовался тем былым успешным розыгрышам.

Наследник бояр и адмиралов

Если бы человеческую память, подобно компьютерной, можно было измерить в килобайтах и мегабайтах, то для памяти барона Фальц-Фейна не нашлось бы подходящей единицы. Она безмерна и бесконечна, как Вселенная.

Ну и крутила же его судьба! Как стажёра-космонавта испытывала на сверхперегрузки! Бросала словно на гигантских качелях: вверх – вниз! От наследника богатейшей в России семьи, издавший свой первый крик в фамильном дворце, до полунищего эмигранта; от человека без родины до одного из самых уважаемых и преуспевающих граждан княжества Лихтенштейн.

– Моя мать постучалась во дворец, и князь принял её. Она просила только за меня. «Мой сын Эдуард не имеет гражданства, – сказала она князю, – а значит, у молодого человека нет будущего».

И князь Франц I решил мою судьбу: объявил местный референдум, и тайным голосованием в декабре 1936-го жители крохотного городка Руггеле проголосовали «за». Но до этого я построил там поилку для коров. А потом в Ниццу, где я тогда жил, пришла телеграмма из Лихтенштейна с поздравлением – я стал подданным князя и полноправным гражданином княжества. Единственным русским! И вдобавок получил титул барона.

Но вряд ли бы правитель Лихтенштейна был столь благосклонен к семье беженцев из России, если бы не давнее знакомство с дедом барона Николаем Алексеевичем Епанчиным. В конце XIX столетия в Петербурге князь Франц I представлял интересы Австро-Венгрии (княжество Лихтенштейн входило тогда в состав ныне исчезнувшей империи), будучи её полномочным послом. Его и генерала Епанчина сблизила общая любовь к живописи: много времени они проводили вместе в Эрмитаже, на выставках Императорской академии художеств. И, покидая Россию, князь заверил русского друга, что тот всегда может рассчитывать на гостеприимство в его маленьком альпийском княжестве.

Стоит вспомнить, что ранее, в далёких 1830-х, в Петербурге Пушкин поддерживал приятельские отношения с князем Лихтенштейнским Фрицем. Однажды, на Святках, как писала современница, поэт и князь с весёлой компанией ездили «в домино и масках по разным домам».

…Дружеские связи между миниатюрным альпийским княжеством и безбрежной Россией продолжились и в XXI веке. Здравствующий глава княжеского дома Ханс-Адам II оказал огромную услугу России, вернув известный «архив Соколова» – архив Николая Соколова, собравшего показания об убийстве царской семьи в Екатеринбурге, в Ипатьевском доме. Те страшные свидетельства и документы, явленные буквально по горячим следам, вновь оказались в стране благодаря барону Фальц-Фейну.

Эдуард Александрович вспоминал о визите к нему Виктора Степановича Черномырдина и о разговорах, что велись тогда в стенах «Аскании-Новы»: «Когда мы встречались здесь с премьером Черномырдиным, я снова напомнил ему о просьбе князя Лихтенштейна о возвращении ему домашних архивов, захваченных в 1945 году Красной Армии в Австрии в качестве военного трофея. Архивы продолжали считать трофеем на протяжении полувека, хотя ясно, что это не так – княжество не участвовало в войне, сохраняло нейтралитет. Премьер внимательно выслушал мои аргументы и заметил, что «надо что-то дать взамен», то есть сделать какой-то подарок. По моему совету князь за сто тысяч долларов приобрёл бумаги Соколова, а я договорился об обмене их на его архив».

Так «архив Соколова», проливший свет на свершённое злодеяние, вернулся в новую Россию. Сам Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам, будучи в эмиграции, писал: «Мне было поручено производить расследование убийства императора и его семьи. С юридической точки зрения я старался сделать всё возможное, чтобы найти истину и довести её до будущих поколений». И вряд ли то благородное рвение исполнилось бы без живого содействия Эдуарда Фальц-Фейна.

…В 1917-м взрыв гигантской Российской империи детонировал и вызвал крах маленькой «империи Фальц-Фейнов». Русские немцы Фальц-Фейны основали богатейшее овцеводческое хозяйство на юге России (руно элитных мериносов стало для них поистине золотым), знаменитый заповедник «Аскания-Нова», построили фабрики и дворцы, возвели храмы.

В одночасье всё рухнуло: бабушку барона Софью Богдановну, владелицу порта Хорлы на Чёрном море, удачливую предпринимательницу, расстреляли в 1919-м; она наотрез отказалась покидать родину, полагая, что её, восьмидесятилетнюю, большевики не тронут. Не пожалели…

Отец – Александр Эдуардович, не вынеся всех несчастий, в одночасье обрушившихся на него, – умер в эмиграции в том же несчастливом для Фальц-Фейнов году. И если бы не его предвидение и деловая сметка – ещё в 1905-м, после первой русской революции, он, решив, что самое время приобрести недвижимость за границей, купил на юге Франции, в Ницце, великолепную виллу «Les Palmiers», – то его семейству пришлось бы влачить в чужих краях нищенскую жизнь. Обосновавшись на Лазурном Берегу, вдова Александра Фальц-Фейна вынуждена была продать виллу. Так сложились обстоятельства, что деньги за неё были выручены небольшие, но на них Вера Николаевна с детьми Таисией и Эди и стариками-родителями смогла безбедно существовать несколько лет.

«Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца» – эту истину, подтверждённую русским гением Пушкиным, выверил на себе барон Эдуард Фальц-Фейн.

Жизнь начиналась с чистого листа. В книгу его судьбы, точнее в её предисловие, вписаны великие имена: Фёдор Шаляпин и Сергей Дягилев, Игорь Стравинский и Сергей Рахманинов.

Садовник, репортёр, гонщик, бизнесмен, Эдуард Фальц-Фейн вобрал в себя динамизм ХХ века и романтику XIX.

Барон Фальц-Фейн на презентации книги об истории своей семьи и собственной судьбе.

Москва. 2001 г.

От житейских невзгод его защищала сень мощного родового древа. Две ветви: немецкая – Фальц-Фейны, пионеры освоения южнорусских степей, прибывшие на Русь во времена матушки-государыни Екатерины II, и российская – Епанчины, представители гордого русского дворянства, ведущие свой род от боярина Фёдора Кошки (общего предка Епанчиных и царской династии Романовых!), – причудливо переплелись в тот самый день и час, когда Александр Фальц-Фейн предстал пред алтарём храма со своей избранницей красавицей Верой Епанчиной.

Эдуард Александрович любил говорить, что, с одной стороны, материнской, у него в роду все военные, а с другой, отцовской, – зоологи.

Блок почтовых марок, посвящённый 200-летию швейцарского похода Суворова. Издан в Лихтенштейне бароном Фальц-Фейном. С дарственной надписью барона. 1999 г.

Барона Фальц-Фейна по праву можно считать автором любопытного исторического открытия: именно он, опираясь на найденные им архивные документы, доказал, что русский полководец Александр Суворов в октябре 1799 года, после перехода с армией через Альпы, сделал краткую остановку в княжестве Лихтенштейн. В честь сего события в Бальцерсе на средства барона и по его проекту была открыта мемориальная доска.

В самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение для России и всей Европы. Славный тот год отмечен в мировой истории героическим переходом русской армии через Альпы, ведомой будущим генералиссимусом Александром Суворовым.

Эдуард Фальц-Фейн – инициатор выпуска юбилейной почтовой марки и открыток с портретом русского генералиссимуса. Но прежде он заручился высочайшим соизволением князя Лихтенштейнского Ханса-Адама II. По правде сказать, сделать это было несложно, ведь князь – давний добрый знакомый барона, да к тому же ещё и сосед. Вилла «Аскания-Нова» и княжеский замок разместились поблизости, на живописном альпийском склоне.

За долгие годы у Эдуарда Александровича сложился огромный домашний архив. Рукописи, газетные вырезки, письма, старые снимки аккуратно разложены по папкам: «Романовы», «Епанчины», «Фальц-Фейны», «Пушкин», «Достоевский».

Барон гордился, что он – единственный родственник Достоевского за границей! Дорожил фамильным древом, где ветви старинного немецкого рода скрестились с русской фамилией Достоевских. Родство то, пусть и дальнее, считал барон, накладывало на него определённые обязательства. Хотя всегда, когда предстояло ему новое и большое дело, прежде прислушивался к своему сердцу.

Эдуард Александрович винил в кончине малютки Сони её… великого отца, а не только непредсказуемость женевской погоды. Верно, по праву родства он мог позволить себе те упрёки. Мужчины, полагал он, не умеют обращаться с младенцами: во время прогулки по набережной Женевского озера Фёдор Михайлович взял из коляски плачущую тёплую дочку на руки, чтобы успокоить её. И напрочь позабыл либо не знал, что весной с озера налетают на город невероятной силы ветры. Маленькая Соня умерла от воспаления лёгких, точно крохотный листок, унесённый порывом холодного ветра…

Барон Фальц-Фейн с величайшим трудом разыскал то место, где супруги Достоевские похоронили своего первенца. В тех, длившихся не один год поисках барону помогал американский профессор-славист Анатолий Натов, знаток Достоевского. И вот чудо – на исходе века ХХ утраченная было могилка вновь обретена! Эдуард Александрович заплатил за место на «Плен Пале» на три десятилетия вперёд, но прежде установил на нём мраморное надгробие. Когда барону доводилось бывать в Женеве, он приходил на старинный погост возложить цветы к памятнику Соне Достоевской. Мне запомнились его слова: «Самое маленькое надгробие и самое большое имя на этом кладбище…»

Всего-то восемь дней разделяют жизни двух девочек, что обе родились в Женеве и обе были наречены Софьями. Радость в одной семье и горесть, слёзы – в другой. Коротенькая жизнь одной Софьи и полновесная, наполненная страстями и любовью – другой.

Сони Достоевской не стало 12 мая 1868-го, а Софья, дочь Наталии Пушкиной и принца Николая Насауского, появилась на свет 20 мая, вскоре после кончины своей маленькой тёзки…

Вряд ли о рождении внучки боготворимого им поэта было ведомо Достоевскому в те скорбные для него дни. Зато графиня Софи де Торби, внучка Пушкина, не могла не слышать о Достоевском и, верно, повзрослев, с упоением читала его романы.

Ещё одна замета судьбы: в мае того же памятного, 1868 года далеко от Женевы, в Александровском дворце Царского Села, огласил мир о своём появлении на свет цесаревич Николай, в будущем – император Николай II. Судьба определит ему стать внуком последнего монарха, лично знавшего Пушкина. И последним русским государем, поклонником пушкинского гения.

Зловещую развязку «Идиота» Фёдор Михайлович писал уже после той горькой своей потери. Работа продолжилась в швейцарском Веве и итальянском Милане. Завершён роман («Идiотъ», так в прежней орфографии значилось название) в январе 1869-го во Флоренции. Там, на площади близ палаццо Питти, один из старых домов украшает мемориальная табличка, коя сообщает, что здесь Достоевский создавал своё гениальное творение. А вот в Женеве, где родился замысел романа и явились на свет первые его главы, подобной памятной доски, увы, не встретить.

Есть в судьбах литературных героев и реальных людей, сопряжённых родством с писателем, одно, прежде неведомое и почти мистическое, «сближение»: семейство генерала Ивана Фёдоровича (его супруга и три дочери), принявшее участие в судьбе бедного князя Мышкина, носит фамилию Епанчиных.

«Генерал Епанчин жил в собственном своём доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаём, генерал Епанчин имел ещё огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. <…> В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями», – представляет читателям своего героя автор.

Небольшое отступление. Достоевский упоминает старинный петербургский Спасо-Преображенский собор, именуемый ещё храмом гвардейской доблести, поблизости от коего жил генерал Епанчин. Этот величественный храм, с необычной оградой из бронзовых стволов пушек, взятых со стен турецких крепостей в русско-турецкую войну, памятен был и для Пушкина. В его святых стенах Пушкин отпевал мать Надежду Осиповну. И горячо молился о её душе…

Но вернёмся к герою романа генералу Епанчину. Вот строки, и довольно ироничные, рисующие его нравственный облик: «Даже сам генерал Иван Фёдорович, человек происхождения тёмного, был бесспорно и с уважением принят везде. Уважения он и заслуживал, во-первых, как человек богатый и «не последний» и, во-вторых, как человек вполне порядочный, хотя и недалёкий. Но некоторая тупость ума, кажется, есть почти необходимое качество если не всякого деятеля, то по крайней мере всякого серьёзного наживателя денег. Наконец, генерал имел манеры порядочные, был скромен, умел молчать и в то же время не давать наступать себе на ногу, – и не по одному своему генеральству, а и как честный и благородный человек. Важнее всего было то, что он был человек с сильною протекцией».

Кажется невероятным, но и родной дед барона Фальц-Фейна, живший в Петербурге, в доме на Миллионной, близ Зимнего дворца, носил то же звание и ту же фамилию, что и персонаж знаменитого романа! Генерал Епанчин. Происходил он из древнего рода, берущего начало от легендарного Гланды Камбилы, прибывшего из Пруссии на Русь на заре отечественной истории и ставшего прародителем царской династии Романовых. Приняв православие, Гланда стал именоваться Иоанном. Его сын Андрей, боярин Великого княжества Московского, поимел, на русский манер, прозвище Кобыла. А уже от наследника Андрея – боярина Фёдора Кошки, отца четверых сыновей: Ивана, Фёдора, Александра и Михаила, – пошли многие российские фамилии: Кошкины, Юрьевы, Захарьины, Романовы, Шереметевы, Епанчины. Старший сын Фёдора Кошки Иван, боярин Василия I, стал родоначальником Романовых, а другой сын Александр, по прозвищу Беззубец, – Шереметевых и Епанчиных.

Род Епанчиных достойно представлен в отечественной истории, есть он в «Русской геральдике», в «Гербовнике», в книгах знатных дворянских фамилий. В фамильном гербе – корона с княжеской мантией как напоминание потомкам, что род идет от древних прусских королей; дуб – знак крепости рода, два креста означают верность вере Христовой. А геральдические львы, символы власти и могущества, держат в своих лапах скипетр и державу.

Эдуард Александрович гордился адмиралами Епанчиными, почитая их истинным украшением своего рода: братьями Николаем и Иваном Петровичами, Алексеем Павловичем. Ведь ни одна семья в прежней России не могла бы похвастаться таким мощным «адмиральским» древом! Стены петербургского Адмиралтейства и по сей день украшают портреты трёх знаменитых адмиралов Епанчиных. Братья Николай и Иван Епанчины стяжали славу в Наваринском морском сражении 1827 года, в коем погиб турецкий флот. Командовали братья фрегатами «Елена» и «Проворный», и оба они после блистательной победы были осыпаны милостями императора Николая I. А после кончины удостоились чести быть похороненными в Александро-Невской лавре.

Алексей Епанчин снискал славу на ином поприще – он возглавлял Морской кадетский корпус: благодаря ему российский флот пополнился отлично подготовленными к службе офицерами. Две тысячи гардемаринов – воспитанников Морского корпуса – называли его отцом. Состоял в свите своего тёзки – генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича

Алексей Павлович Епанчин стал кавалером всех русских орденов, включая и орден Святого Александра Невского с бриллиантами! Уйдя в отставку в звании адмирала, он числился почётным членом Николаевской морской академии.

Замечу, матушка адмирала Елена Петровна была урождённой Мусиной-Пушкиной. Так что прародительница барона находилась в дальнем родстве с пушкинским родом. А значит, и сам Эдуард Александрович! Вспомним, как поэт то ли в шутку, то ли из дворянской гордости отрекался от близкого ему знатного и богатого рода: «Я просто Пушкин, не Мусин».

Сын Николай, что родился в семействе адмирала Алексея Епанчина, избрал иную стезю, не морскую. Ему-то, Николаю Алексеевичу Епанчину, и суждено было стать дедом по материнской линии Эдуарду Фальц-Фейну. Барон горячо любил своего героического дедушку, заменившему ему рано умершего отца.

Знать бы Достоевскому, что внук генерала Епанчина – не литературного, нет, а исторического лица – барон Фальц-Фейн из Лихтенштейна первым позаботится об увековечении памяти его милой Сонечки! Уже на исходе века ХХ…

Происхождение, характер, впрочем, как и судьба родного деда Эдуарда Александровича слишком несхожи с литературным генералом Епанчиным.

Итак, генерал от инфантерии Николай Алексеевич Епанчин. Участник освободительной русско-турецкой войны (1877–1878) и Первой мировой, кавалер российских и иностранных орденов. В декабре 1900-го, произведённый в генерал-майоры, возглавил Пажеский Его Императорского Величества корпус, где учились дети аристократических фамилий – будущая военная элита России. В следующем, 1901-м генерал Епанчин был зачислен в свиту государя Николая II.

Барон Фальц-Фейн хранил старую фотографию, запечатлевшую деда, генерала Епанчина, рядом с императором на военных манёврах 1913 года в Красном Селе.

Очень скоро учебные манёвры обратились боевыми баталиями: уже в августе четырнадцатого под прусским Гумбинненом разыгралась яростная битва. Тогда благодаря умелому командованию генерала Епанчина (под его началом был III русский корпус в Восточной Пруссии) французская армия, союзная в Первой мировой России, была спасена от полного разгрома. Войска корпуса Епанчина разгромили немецкие полки генерала Макензина – то была первая победа русской армии над германцами в той войне. Не помогла немцам их иезуитская «тактика»: во время атак в первые свои ряды они ставили безоружных русских пленных!

Сам же генерал Епанчин, снискавший известность в том сражении, был награждён французским орденом Почётного легиона. Подвиг его не забыт и в нынешней России: в рамках проекта «Русская победа спасла Париж» создан эскиз памятника генералу Епанчину, что будет установлен на центральной площади Гусева, города в Калининградской области, прежнего прусского Гумбиннена. (К слову, идея проекта принадлежит барону Фальц-Фейну.)

После Октябрьского переворота Николай Епанчин сражался в рядах белой армии, но в 1920-м, после ряда военных неудач, на борту эсминца, вместе с войсками Врангеля, навсегда покинул берега Крыма. И более уж никогда не видел любимой им России.

Крестный эмигрантский путь генерала пролёг через Турцию, Германию, Францию. Последние годы жил в Ницце, где руководил офицерскими курсами Русского Общевоинского союза. Умер в феврале сорок первого, когда в Европе уже вовсю грохотала Вторая мировая, а до вторжения Гитлера в Россию оставались считаные месяцы. Похоронен Николай Алексеевич Епанчин в Ницце на православном кладбище «Кокад».

Там, на западной окраине города, на крохотном кусочке земли, что на склоне холма Кокад, давным-давно купленном имперской Россией для установки батареи (но русские пушки так и не сделали ни единого выстрела с того стратегического плацдарма!), словно сошлись три века отечественной истории: девятнадцатый, двадцатый и двадцать первый.

Православное русское кладбище в Ницце: прямоугольники надгробий, каскадом спускающиеся к морю по цветущему склону, похожи на огромные разбросанные книги. Книги бытия, книги судеб. Они написаны, но так до конца не прочитаны. Их мраморные обложки навечно захлопнуты…

Все литературные жанры представлены в этом печальном собрании: романы, мемуары, эссе, водевили, драмы и трагикомедии. Не изменить уже ход сюжетных линий, монологи героев, время и место действия событий, не внести последнюю правку в завершённую рукопись. Ничего не исправить – всё написано набело. Всё свершено и всё совершенно. Что ни мраморное надгробие, то целый пласт русской культуры и истории!

Так уж привелось, что именно в Ницце, негласной столице Французской Ривьеры, будто в едином нервном узле сплелись пути российских самодержцев и потомков великого поэта. И многих-многих русских людей, носивших звучные исторические имена: философов, меценатов, художников. Поистине Ницца – город с русской кровью. Здесь, как ни странно, вершилась история России последних двух столетий. И судьба династии Романовых теснейшим образом связана с этим городом на Лазурном Берегу.

Вот и Светлейшая княгиня Екатерина Юрьевская (матушка Эдуарда Александровича Вера Николаевна прежде была дружна с ней), последние годы жившая в Ницце, навечно в ней и осталась. Мраморная усыпальница вдовы императора Александра II на «Кокаде» воздвигнута заботами и попечением барона Фальц-Фейна. Ранее, бывая в Ницце, он приходил сюда с молодым своим приятелем князем Георгом Юрьевским, правнуком княгини Юрьевской (и императора Александра II), поклониться её памяти.

Поблизости от усыпальницы Светлейшей княгини – родовое захоронение немецких баронов Фальц-Фейнов и русских аристократов Епанчиных, породнившихся меж собой.

Эдуард Александрович заранее подготовил место и для себя, – не привык обременять близких даже и такими скорбными заботами: на стеле, под портретом (одной из любимых его фотографий – на ней он молод и дерзко красив), выведена была лишь одна дата – год рождения 1912-й.

Не столь давно к ней добавилась и другая, горестная, – 2018-й… И уже не раздастся в Москве телефонный звонок, и далёкий голос со знакомым милым акцентом шутливо не пригласит: «Слюшай, приезжай! Чай на столе…»

А ещё он любил повторять: «Моё сердце принадлежит России!» Говорил это строго, просто и серьёзно.

Барон Фальц-Фейн был по-настоящему счастлив – ему удалось исполнить давнее заветное желание деда! Издать уже в новой России его мемуары: «На службе трёх Императоров». Да, генералу Николаю Епанчину довелось верой и правдой послужить трём государям: Александру II, Александру III и императору-страстотерпцу Николаю II. На склоне лет, в эмиграции, бывший офицер Генерального штаба и директор Пажеского корпуса рассказал о минувших царствованиях, сделав то увлекательно и со множеством неизвестных прежде историкам подробностей.

Рукопись генерала Епанчина долгие годы хранилась в Лихтенштейне, на вилле «Аскания-Нова», прежде чем заботами внука Эдуарда не обратилась интереснейшей книгой, устранившей досадные пробелы в истории России.

Да, Эдуард Александрович, наследник русских Епанчиных и немцев Фальц-Фейнов, в последние годы жил в одиночестве. В его изысканную иноческую обитель шли, ехали, летели паломники со всего мира. Прилепившаяся к лесному горному склону вилла и в самом деле напоминает заоблачный монастырь: «Аскания-Нова» парит над миром. Он был мудр, этот светский старец. И очень любил свою маленькую земную планету «Аскания-Нова». Подобно герою Сент-Экзюпери украшал её, сажая цветы. Яркие красочные аллеи из нарциссов, роз, ирисов и тюльпанов вели к его дому. Да и по первой своей профессии Эдуард Александрович был садовником: окончил школу цветоводства во французском Антибе.

Президент России Владимир Путин приветствует барона Фальц-Фейна на Съезде соотечественников. Москва. 2001 г.

Он походил на состарившегося «Маленького принца». С ясными детскими глазами и чистой, незамутнённой пагубными страстями душой. Непосредственный, доступный и царственный одновременно. За долгие годы так и не прилипла к его душе житейская скверна.

Владел барон и настоящей собственной планетой: малой планетой Фальц-Фейн, открытой крымскими астрономами. Что составляло предмет его законной гордости. Не чудо ли, во Вселенной среди галактик, звёзд первой величины, странствующих комет, пилотируемых кораблей и космического мусора свершает своё вечное вращение планета, наречённая его именем?! Где-то между орбитами Марса и Юпитера…

Старость подбиралась к нему исподволь, крадучись, по-воровски… Но так и не смогла укрепиться, захватить главные рубежи. Всё же успеха ей удалось добиться – стали отказывать ноги. Трудно стало ходить от нестерпимой боли в коленях. Опаснее всего – крутые лестницы в собственном доме. Коварные ступеньки, их он прежде не замечал, словно капканы, подстерегали свою жертву.

Нет, обращения «почтенный» и «старейший» были явно не для барона. Он походил на юного беззаботного Эди, щеголявшего в куртке с разодранными локтями, удачливого любовника, щедрого мецената и великого жизнелюба.

В свои девяносто два получил право управлять автомобилем на несколько лет. Знакомый доктор заверил его, что, если бы не знал возраст своего пациента, не поверил – сердце, лёгкие, желудок как у тридцатилетнего!

Но в паспорте впечатана строка – 14 сентября 1912 года. И никуда от этой самой важной даты – точки отсчёта земного бытия – не уйдёшь!

У Эдуарда Александровича была красивая старость. Старость как награда за прожитую жизнь: «Да воздастся каждому по делам его…» Евангельское откровение выверено всей его долгой, удивительно красивой жизнью.

А на её исходе дарована была ему великая радость: указом президента России Владимира Путина «за большой вклад в сохранение культурного наследия России» барон Фальц-Фейн удостоен «Медали Пушкина». Государственной награды родины.

В судьбах Фёдора Достоевского и Наталии Пушкиной был один день, круто изменивший их судьбы. День тот исторический – 26 августа 1856 года. Тогда, на коронационном балу, данном в честь воцарения Александра II, Наталия (тогда ещё госпожа Дубельт по первому мужу) встретила своего отнюдь не сказочного принца.

Столь незабываемый для дочери Пушкина августовский день значим и для Достоевского. В день коронации молодой император даровал прощение многим узникам, в их числе и бывшим петрашевцам. Сибирская каторга и ссылка для писателя ушли в прошлое.

…Календарь Российской империи отсчитывал дни и месяцы 1862 года, вместившие в себя события общенациональные и обыденные, частные. В том юбилейном для России году – Тысячелетия государственности – в Великом Новгороде открыли памятник (в торжествах принимал участие сам государь), где среди исторических персонажей, творивших историю страны, её славу, предстал в бронзе и Александр Пушкин.

Храм Святой Праведной Елизаветы в Висбадене. Архивная фотография.

1900-е гг.

Ну а для младшей дочери поэта год тот был памятен иным: Наталия Дубельт, разорвав все отношения с первым мужем и не дождавшись бракоразводного процесса, покинула Россию. Молодая красавица вместе с возлюбленным, принцем Николаем Нассауским, обосновалась в Висбадене, его родном городе графства Нассау.

Достоевский не преминул воспользоваться обретённой свободой – мир для него отныне был распахнут! Франция, Италия, Германия – невиданные прежде чужие края, яркие, сильные впечатления… И дочь поэта, и писатель – оба они в одном и том же году (!) оказались в немецком Висбадене.

Город этот – судьбоносный для Достоевского. Именно в Висбадене, курортном немецком городке, знаменитом своим казино, Фёдору Михайловичу не раз довелось испытать азарт игрока, «выспрашивая» судьбу у прихотливой рулетки.

В один из июньских дней памятного 1862-го привратник распахнёт перед русским путешественником двери в казино – Фёдор Михайлович впервые переступит порог старейшего в Германии игорного дома, славного великолепными, полными изысканной роскоши интерьерами (залы эти манили сюда многих исторических личностей: Вагнера, Гёте, Бисмарка) – и сядет за стол, где бесконечно будет кружиться и словно дразнить рулетка.

Минет год, и Достоевский вновь соберётся в дорогу. Перед новым заграничным вояжем, а поездка нужна для консультаций с европейскими медицинскими светилами (приступы падучей не прекращались), чтобы, по его же словам, «хоть каплю здоровьем поправиться и что-нибудь написать», он просит выдать ему денежную ссуду из Литературного фонда. Что и было исполнено под гарантию прав на все его сочинения. В августе 1863-го путь Достоевского из России лежал в знакомый уже ему Висбаден. Вероятно, и во второй свой приезд сюда, в 1863 году, писатель, как обычно, остановился в отеле Schwarzer Bock, точнее в его дешёвом крыле.

Три августовских дня сряду Достоевский играл в казино, и удача явила свой милосердный лик: рулетка принесла ему солидный куш. Чуть позже, перебравшись в Париж, Фёдор Михайлович подробнейшим образом описывает недавние впечатления: «Я… прожил дня четыре в Висбадене, ну и играл, разумеется, в рулетку. Да Вы что думаете? Ведь выиграл, а не проиграл; хоть не столько выиграл, сколько хотел…».

А далее делится с корреспонденткой своим «открытием» – тайной успеха: «Секрет-то я действительно знаю; он ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться».

Но тут же великий знаток человеческих душ весьма здраво и признаёт: «Но дело не в том, а в том, что, постигнув секрет, умеет ли и в состоянии ли человек им воспользоваться? Будь семи пядей во лбу, с самым железным характером и всё-таки прорвётесь…» И словно в оправдание всех будущих своих безумств заключает: «А потому блаженны те, которые не играют и на рулетку смотрят с омерзением и как на величайшую глупость».

Тогда в Висбадене Достоевский выиграл пятьсот прусских фридрисхдоров (в пересчёте на русские деньги – пятьсот империалов, золотых монет достоинством в десять рублей), но спустя два года там же жестоко и проигрался.

Но вера в правильность расчётов отнюдь не поколебалась. Он пишет брату в Россию: «Я в Висбадене создал систему игры, употребил её в дело и выиграл тотчас же 10 000 франков. Наутро изменил этой системе, разгорячившись, и тотчас же проиграл. Вечером возвратился к этой системе опять, со всею строгостью, и без труда и скоро выиграл опять 3000 франков… А мне надо деньги, для меня, для тебя, для жены, для написания романа».

Вспомним «картёжную формулу», выведенную Пушкиным: «Игра несчастливая родит задор»! Её-то «опытным путём», к несчастью, не раз пришлось подтверждать Достоевскому.

Страсти за карточным столом. Книжная иллюстрация начала ХХ века

Из Висбадена он взывает о помощи, и крик души обращён на сей раз к Ивану Сергеевичу Тургеневу: «…Третьего года в Висбадене я выиграл в один час до 12 000 франков. Хотя я теперь и не думал поправлять игрой свои обстоятельства, но франков 1000 действительно хотелось выиграть, чтоб хоть эти три месяца прожить. Пять дней как я уже в Висбадене и всё проиграл, всё дотла, и часы, и даже в отеле должен. Мне и гадко и стыдно беспокоить Вас собою. Но, кроме Вас, у меня положительно нет в настоящую минуту никого, к кому бы я мог обратиться… Вот в чём дело: обращаюсь к Вам как человек к человеку и прошу у Вас 100 (сто) талеров».

Воистину висбаденское лето 1865-го было «жарким» для Достоевского! Тогда Тургенев прислал коллеге пятьдесят талеров, Герцен же, которого также просил помочь Фёдор Михайлович, просьбу проигнорировал. Зато откликнулся старый друг по Сибири барон Врангель, приславший деньги игроку-неудачнику, дабы тот смог выбраться из Висбадена.

…Не раз выручали друзья и Пушкина из «карточных сетей». Поэт, играя в Москве, жестоко проигрался, его долг картёжнику-профессионалу Жемчужникову, компаньону известного игрока Огонь-Догановского, составил двенадцать с половиной тысяч рублей! Хлопотал за приятеля Михаил Погодин, историк и писатель: «В 1830 году Пушкин проигрался в Москве, и ему понадобились деньги. Он обратился ко мне, но у меня их не было, и я обещался ему перехватить у кого-нибудь из знакомых». И в других его письмах отзвуки тех далёких треволнений: «Собрал мозаические деньги Пушкину и набрал около 2000 рублей – с торжеством послал», «Как я ищу денег Пушкину: как собака!».

Алексей Вульф, приятель поэта, поверяет дневнику сокровенные мысли: «Никакая игра не доставляет столь живых и разнообразных впечатлений, как карточная, потому что во время самых больших неудач надеешься на тем больший успех, или просто в величайшем проигрыше остаётся надежда, вероятность выигрыша. Это я слышал от страстных игроков, например от Пушкина…»

Пушкину редко везло в игре, и тем бо́льшим возрастал его «задор». Денежные долги, вследствие проигрышей, висели на душе тяжкими веригами. «К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто недоставало средств, – замечал граф Владимир Соллогуб. – Эти средства он хотел пополнить игрою, но постоянно проигрывал, как все люди, нуждающиеся в выигрыше».

Столы зелёные раскрыты:Зовут задорных игроков…

«За зелёным столом он (Пушкин) готов был просидеть хоть сутки, – свидетельствовала Вера Нащокина. – В нашем доме его выучили играть в вист, и в первый же день он выиграл 10 р., чему радовался, как дитя. Вообще же в картах ему не везло и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше».

И всякий раз Павел Нащокин, её супруг, умудрялся уладить вопросы с карточными долгами поэта, вытащить Александра Сергеевича «из сетей Догановского».

…Общими усилиями друзья и приятели выручили из беды и Достоевского. Но более всех помог себе он сам. Написанный из-за безденежья роман «Рулетенбург» (позже роман стал известен как «Игрок») принёс Достоевскому истинное богатство – даровал избранницу. Вдобавок славу и деньги.

Поскольку издатель Стелловский поставил крайне жёсткие условия, надобно было спешить, чтобы сдать новый роман в означенный срок. Оставалось одно: прибегнуть к помощи стенографистки – Достоевский так и поступил. А в феврале 1867-го его верная помощница, одна из лучших стенографисток, Анна Сниткина стала именоваться госпожой Достоевской. Спустя два месяца после венчания супруги выехали за границу, в свадебное путешествие.

И вновь Достоевский пытает счастье в игре, и вновь проигрывается. Изо всех немецких «Рулетенбургов» (а это Дрезден и Баден-Баден, Бад-Хомбург и Висбаден) летят жене отчаянные письма:

«А вчера был день решительно пакостный и скверный… Веришь ли: я проиграл вчера всё, всё до последней копейки, до последнего гульдена, и так и решил написать тебе поскорей, чтоб ты прислала мне денег на выезд».

«Пошёл на рулетку и всё проиграл… пошёл опять заложить часы (которые по дороге на почту успел выкупить), заложил тому же, как и третьего дня…»

«Страсть к игре есть самая сильная из страстей», – безоговорочно веровал Пушкин, испытав на себе власть этой поистине безумной страсти.

Деньги, что просит муж, Анна Григорьевна присылает. А вскоре получает от него покаянное письмо: «Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл».

Заложены в ломбард обручальные кольца, заложены брошь и серьги жены, прежде подаренные ей. Вновь лихорадочная череда проигрышей и выигрышей. Кольца то выкупаются, то вновь отдаются в заклад. Пришлось заложить даже мантилью Анны Григорьевны: «Аня, милая, бесценная моя, я все проиграл, всё, всё!.. Теперь роман, один роман спасет нас, и, если б ты знала, как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твоё уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть».

В своё время и Пушкин отправлял весьма схожие послания жене: «Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принуждён был остановиться. Игра волнует меня – а желчь не унимается», «Я перед тобой кругом виноват, в отношении денежном. Были деньги … и проиграл их. Но что делать? я так был желчен, что надобно было развлечься чем-нибудь».

Он знает, добрая Наташа поймёт и простит.

После свадьбы Пушкин редко предавался любимой забаве. Но иногда та была ему жизненно необходима, будто противоядие от жизненных невзгод.

Итак, примирённые супруги Достоевские отправляются в Швейцарию. А роман, на который возлагал все надежды Фёдор Михайлович, – пока не написанный им, но уже задуманный роман «Идиот». Первая его часть будет отправлена в январе 1868-го из Женевы в Москву, в дом, что на Большом Трёхсвятительском переулке. В нём-то и располагалась тогда редакция «Русского вестника», одного из влиятельнейших в России журналов, литературных, да и общественно-политических.

Обещание не садиться за игорный стол исполнить удалось не сразу: ещё трижды власть рулетки одерживала верх над Достоевским. Последний проигрыш случился в Висбадене, где не раз за игорным столом, подобно герою «Игрока» учителю Алексею Ивановичу, владели Достоевским самые мучительные чувства.

Вид на Висбаден с холма Нероберг. Фотография автора. 2007 г.

Однажды, и день тот известен – 16 апреля 1871 года, – после крупного проигрыша Достоевский твёрдо решил: более не играть! «Но не тревожься: я перерожусь в эти три дня, я жизнь новую начинаю», – клятвенно пообещал он жене. И слово своё сдержал. Будто замкнулся некий магический круг: начатый в Висбадене и в Висбадене же завершённый!

Здесь, на городском променаде или в курзале, писатель мог видеться с Наталией Александровной, впрочем, не зная графини и не будучи ей представленным. Те гипотетические встречи могли иметь место в разные годы: в шестьдесят втором, в шестьдесят третьем, в шестьдесят пятом… В 1863-м Достоевский, путешествуя по Европе, встречался в Висбадене с молодой особой – экстравагантной красавицей Аполлинарией Сусловой. Верно, по неукротимости нрава и страстям, бушевавшим в её сердце, весьма схожей с младшей дочерью поэта, будущей графиней Меренберг.

Но встреча писателя с дочерью кумира могла случиться и в… казино! Кажется невероятным, но это так. Да, Наталия Александровна тоже не единожды испрашивала своё счастье за игорным столом. О чём сама же и свидетельствует. «Надеюсь, мы с вами в жизни ещё свидимся и не раз сыграем в рулетку» – так завершает графиня письмо давнему знакомцу доктору Бертенсону. Право, необычное предложение, равно как и само признание!

Впрочем, жить в Висбадене, известном во всей Европе своим роскошным казино, и хотя бы единожды не испытать азарт игрока, было бы по меньшей мере странно. А главное – не в характере дочери Пушкина, вольнолюбивом, горячем и деятельном. Вспомним, что и сам Александр Сергеевич был страстным картёжником и что ему в пылу азарта доводилось проигрывать не одну тысячу, деньги немалые по тем временам!

С Клотильдой фон Ринтелен, правнучкой графини Меренберг, что и поныне живёт в Висбадене, мне довелось побывать в том самом легендарном казино, где в душе Фёдора Михайловича клокотали боль, отчаяние и надежда и где один из фешенебельных залов позднее будет назван «Достоевским», в честь самого именитого игрока! Показала наследница поэта и путь, по которому Достоевский всякий раз после проигрыша, кляня свою пагубную страсть, бежал в отчаянии прочь из казино, по крутой тропке вверх взбираясь на вершину холма Нероберг, где над порочным немецким городом словно парила златоглавая церковь Святой Елизаветы. Всякий раз он исповедовался перед настоятелем храма, давая зарок уж более не пытать счастья у рулетки, и горячо молился пред святыми образами.

Клотильда фон Ринтелен, правнучка императора Александра II и графини Наталии фон Меренберг, в рабочем кабинете. Висбаден. Фотография автора. 2007 г.

Не ведал, верно, Фёдор Михайлович, что здесь, близ пятиглавого храма, на русском погосте, упокоился приятель Пушкина и его партнёр по карточной игре Никита Всеволожский. Он был похоронен в июле 1862-го, и легко представить: бывший в то время в Висбадене Достоевский мог видеть свежесрубленный православный крест на русской могиле и поклониться ему. Знать бы ему, что под тем крестом покоилась… жертва висбаденской рулетки! Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.

Супруга Всеволожского Екатерина Арсеньевна (после ранней смерти первой жены Никита Всеволодович женился вторично) оказалась страстной почитательницей рулетки и проигрывала в казино Висбадена баснословные суммы… По сему поводу главе семейства без конца приходилось занимать деньги, но отдавать их уже не было никакой возможности. Немецкие власти долго не размышляли: за огромные долги супругов Всеволожских, живших на ту пору в Бонне, заключили в долговую тюрьму.

Как весело и беззаботно начиналась жизнь знакомца и ровесника Пушкина! Сколько блаженных минут праздности и вдохновения было отпущено свыше счастливцу Никите Всеволожскому! И как печально завершились его дни в тюрьме немецкого Бонна. От бесчестья его спас… сердечный приступ, и освободительница-смерть в одночасье «разрешила» все финансовые проблемы.

Ну а виновница Екатерина Арсеньевна не долго оплакивала смерть мужа: облачившись в мужское платье, сумела бежать через Константинополь в Россию. А вечным заложником на висбаденском кладбище остался бедный супруг, жертва её игорного азарта…

Ныне чёрная бузина и мох в многолетнем противостоянии с гранитом одержали верх: надпись на надгробной плите почти исчезла. А вместе с ней стёрлась и память о церемониймейстере, камергере, действительном статском советнике, певце-любителе, знатоке французских водевилей, театрале, основателе «Зелёной лампы» Никите Всеволожском. «Лампа» его памяти готова была вот-вот погаснуть, если бы не знакомство с Пушкиным да проигранная ему в карты тетрадь со стихами!

А какие баталии при жизни светского красавца разворачивались за карточным столом! «Всеволожский играет: мел столбом! Деньги сыплются!» – восхищался поэт. А весной 1820-го Пушкин проиграл рукопись своих стихов приятелю, ставшему законным владельцем заветной тетрадки на долгих пять лет. «Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволожскому (разумеется, с известным условием), – сообщает Пушкин князю Вяземскому. – Между тем принуждён был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошёл по рукам – и доныне правоверные ожидают его. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси».

А вот и сам поэт взывает к приятелю: «Помнишь ли, что я тебе полу-продал, полу-проиграл рукопись моих стихотворений? Ибо знаешь: игра несчастливая родит задор. Я раскаялся, но поздно… Всеволожский, милый, <…> продай мне назад мою рукопись, – за ту же цену 1000 (я знаю, что ты со мной спорить не станешь; даром же взять не захочу)». Что ж, таков незыблемый кодекс чести карточной игры.

Пушкин через брата Лёвушку проигранную рукопись всё-таки выкупил, но она так и вошла в историю отечественной литературы как «тетрадь Всеволожского». И в том, что она не канула в вечность, не была потеряна, подарена или выброшена, а хранится ныне на берегах Невы в Пушкинском Доме, есть бесспорная заслуга и самого Никиты Всеволодовича. Страшно подумать, какой невосполнимой потерей для русской словесности мог обернуться карточный проигрыш поэта другу юности Никите Всеволожскому…

Никита Всеволожский – баловень судьбы, «счастливый сын пиров» и «лучший из минутных друзей» Пушкина. В Висбадене, под плитой серого гранита, навеки упокоился тот, кто унёс с собой в небытие образ живого Пушкина. Это к нему, к его памяти взывал поэт: «Не могу поверить, чтоб ты забыл меня, милый Всеволожский – ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько весёлых часов – Пушкина, которого ты видал и пьяного и влюблённого, не всегда верного твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей…»

Немецкая земля Гессен, что на юге Германии, давно уже стала русской в самом прямом смысле: и фактически, и духовно. Сколь много русских голов сложено здесь, на старинном погосте Висбадена…

Православную церковь воздвиг великий герцог Адольф Нассауский, в недалёком будущем – деверь дочери Пушкина. К слову, именно он, великий герцог, должен был прибыть в Россию на коронационные торжества в августе 1856-го. Но по неким причинам не смог того исполнить и вместо себя направил в далёкую страну младшего брата принца Николая.

Сам герцог состоял в родстве с Домом Романовых: в 1844 году в Петербурге он венчался с великой княжной Елизаветой Михайловной, племянницей русского царя Николая I. По возвращении в родной город герцога Адольфа с юной супругой висбаденцы устроили новобрачным поистине триумфальную встречу. А в фамильной резиденции – Бибрихском дворце, иллюминированном и изукрашенном цветочными гирляндами, молодую чету ожидали роскошные покои.

Супружеское счастье, увы, было кратким – ровно через год после свадьбы, в январе 1845-го, девятнадцатилетняя герцогиня Елизавета умерла во время родов, умер и новорожденный. В память почивших жены и младенца безутешный супруг воздвиг на городском холме, откуда как на ладони виден весь Висбаден, церковь-усыпальницу «во имя Праведныя Елисавет». Лёгкий, полный особого изящества храм с сияющими золотом куполами будто вознёсся над городом.

…Лучи света из-под купольного свода, где «водят» свой «небесный хоровод» двенадцать апостолов, падают на саркофаг – юная герцогиня с чуть заметной детской полуулыбкой на мраморных устах возлежит на своем каменном ложе, – не пробуждая её вечного сна.

Герцогиня Елизавета Нассауская. Это её отцу, великому князю Михаилу Павловичу, младшему брату Николая I, Пушкин некогда заметил: «Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы…» Великую княжну Елизавету, тогда ещё девочку, встречал поэт в её родном Михайловском дворце. А самой ей суждено было видеть, как тревожилась мать, великая княгиня Елена Павловна, в скорбные январские дни 1837-го, беспрестанно посылая в дом на набережной Мойки лучших петербургских докторов…

Прихожанкой русской церкви в Висбадене была и младшая дочь поэта, возносившая в её стенах молитвы за души покойных родителей Александра и Наталии Пушкиных. Одно из тех давних свидетельств – строки газетной хроники за 1899 год: «Висбаден. 26 мая. Сегодня здесь отслужена была заупокойная литургия по А.С. Пушкину. Русская церковь… была полна молящихся, среди которых находилась дочь Пушкина, графиня Н.А. Меренберг, и две внучки поэта».

Внучки Пушкина, почтившие его память в столетний юбилей и бывшие в тот день на службе в церкви Святой Елизаветы в Висбадене, – это две сестры София и Александра.

…В том пушкинском году, что праздновали и в России, и во Франции, и в Германии, Достоевского уж не было на белом свете. Будто тайный свой знак судьба подала в самый день его кончины: для обоих русских гениев – Пушкина и Достоевского – день 29 января оказался последним в жизни. Только Фёдора Михайловича не стало много позже…

И ещё одна фатальная замета: Пушкин мечтал дожить до шестидесяти, чему свидетельством его письмо жене, адресованное ей в Полотняный Завод летом 1834-го: «Хорошо, коли проживу я лет ещё 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на аничковских балах. Ну, делать нечего. Бог велик…»

Нетрудно подсчитать, что поэт надеялся встретить в здравии 1859-й – год своего шестидесятилетия (!), что почитал вполне достойным и полноценным завершением прожитой жизни.

Достоевский умер в год будущего юбилея – в 1881-м, – немного не дожив до своего шестидесятилетия. Такова была высшая воля и для Пушкина, и для Достоевского: воспетый ими красавец Петербург стал немым свидетелем последних их земных мгновений.

Ей, внучке Пушкина, явившейся на свет в Женеве, уготована была свыше судьба необыкновенная. По родственному праву ей следовало бы именоваться принцессой Нассауской. Но признанный морганатическим брак матери лишил и её династических привилегий.

Детские годы Софии прошли в Висбадене, уютном немецком городке, где и поныне стоит дом, бывший свидетелем тихих семейных радостей. Здесь, в кабинете матери, хранились письма Пушкина к невесте, милой Натали Гончаровой, и к ней же, уже молодой супруге.

Послания те, сбережённые вдовой поэта, первоначально предназначались для Марии, старшей дочери. Но перед кончиной Наталия Николаевна просила Машу передать дорогие реликвии бедной Ташеньке, за будущность которой она сильно тревожилась – на руках у младшей дочери после развода с мужем осталось трое малюток, и пушкинские письма могли бы стать ей подспорьем в трудные минуты жизни. Вдова поэта прекрасно знала цену тем драгоценным посланиям…

Графиня Софи де Торби, правнучка поэта. 1905 г.

В 1876 году в Висбаден к графине Меренберг приезжал Иван Сергеевич Тургенев, с просьбой предоставить для печати письма Пушкина к невесте и жене. Наталия Александровна ту просьбу исполнила, правда, не без колебаний, зная, что прежде отец запрещал матери показывать кому-либо его письма. И неизвестные прежде послания появились на страницах журнала «Вестник Европы», вызвав восторг одних читателей и негодование других.

Маленькая София, несомненно, видела прославленного писателя в родном висбаденском доме. Возможно, до неё доносились отзвуки тех разговоров, что велись в его стенах, либо же материнских сомнений.

Некогда Александр Сергеевич, словно пытаясь заглянуть в будущее, полушутя писал другу Нащокину: «Но жизнь всё ещё богата; мы встретим ещё новых знакомцев, новые созреют нам друзья… а детки будут славные, молодые, весёлые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо». Увы, самому ему не довелось видеть, как взрослеют и мужают внуки, как подрастают и хорошеют внучки…

Повзрослев, девочка София обратилась невиданной красавицей, словно божественная красота и грация дарованы были ей по наследству от бабушки Наталии Пушкиной. Женихи роились вкруг обворожительной молодой графини, но сердце её было холодно. До поры до времени.

И та пора настала: в феврале 1891-го на Итальянской Ривьере, в греческой церквушке приморского городка Сан-Ремо, она тайно венчалась с возлюбленным. Венчание было тайным, ведь жених, а им был великий князь Михаил Михайлович, приходился родным внуком императору Николаю I. Посему брак почитался морганатическим, а значит, и нежеланным для царской семьи.

Военная карьера Михаила Романова, второго сына великого князя Михаила Николаевича, наместника на Кавказе, началась со службы в гвардейском полку. Скоро он дослужился до полковника и был назначен флигель-адъютантом «к особе Его Императорского Величества».

С юности великий князь мечтал о счастливом супружестве и уже в двадцать лет приступил к обустройству будущего гнезда – на Адмиралтейской набережной, близ Зимнего, вырос новый роскошный дворец. Так случилось, что жить в нём красавцу Миш-Мишу, как его называли в семейном кругу, не довелось ни дня…

Любимец петербургских салонов долго не мог выбрать себе невесту, истинную «царицу грёз». И как посмеивался брат Александр, «он делал несколько попыток жениться на девушках неравного с ним положения». Всё же одна из таких попыток стала для Миш-Миша счастливой: он венчался, не испросив, как должно, предварительного высочайшего согласия.

Женитьба великого князя вызвала целую бурю в августейшем семействе. Ведь брак матери невесты признан был морганатическим. Разгневанный император Александр III срочно телеграфировал великому герцогу Люксембургскому Адольфу-Вильгельму, единокровному брату отца невесты: «Этот брак, заключённый наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный…»

Великий князь Михаил Михайлович с супругой графиней Софи де Торби в маскарадных костюмах. Лондон. 1897 г.

Великий герцог не замедлил отправить в Петербург русскому царю ответную депешу: «Я осуждаю в высшей степени поведение моего брата и полностью разделяю мнение Вашего Величества».

В крайнем раздражении Александр III телеграфировал и отцу новобрачной, принцу Николаю Вильгельму Нассаускому: «Я получил письмо Вашего Высочества. Я могу ответить на него лишь сообщением, что брак великого князя Михаила Михайловича, заключённый без моего разрешения и без согласия и благословения родителей жениха, никогда не сможет быть признан законным…»

Об этой странной свадьбе шептались во всех петербургских гостиных. «Рассказывают, что великий князь Михаил женился на дочери Нассауской, т. е. на дочери Таши Дубельт (Пушкиной), – писала светская дама, всезнающая генеральша Александра Богданович. – Женился, не спросясь Государя, поэтому вычеркнут из списка русских офицеров. Скоро же он забыл свою прежнюю страсть – дочь графа Н.П. Игнатьева. Мать его, говорят, в отчаянии».

Новые вести будоражили общество: «Нассауский написал письмо Государю о свадьбе своей дочери и будто фамильярный тон письма взорвал Государя. Рассказывают, что свадьба была в греческой церкви… что Михаила Михайловича лишили 50 тыс. руб., которые он ежегодно получал из уделов. <…> Эта свадьба возбуждает очень много толков. Многие говорят, что следовало непременно напечатать, почему он исключен из службы, так как по этому поводу ходят в городе невероятные подробности и небылицы».

Последствия непризнанного союза стали для молодого супруга удручающими – его отстранили от воинской службы, лишили доходов с бывших имений и даже запретили когда-либо приезжать в Россию!

Однако августейший изгнанник не унывал: с красавицей-женой он обосновался на французском Лазурном Берегу, в Каннах. Другой страной, приютившей отверженную чету, стала Англия, где великий князь и его избранница нашли радушный прием со стороны королевской семьи.

Лети во мрачный Альбион!Да сохранят тебя в чужбинеХристос и верный Купидон!

Столь прихотливо сбылись пушкинские строки! Так распорядилась судьба, что Англия, подарившая миру Шекспира, Байрона и Вальтер Скотта, стала второй родиной для внучки великого Пушкина. Здесь, под небом древней страны, родились её дети – так на старинном пушкинском древе появилась густая английская ветвь. Лондонская усадьба Кенвуд, окруженная великолепным парком, стала домом для непризнанной четы Романовых.

Королева Великобритании Виктория I, вступившая на трон в печальном для России 1837 году, благосклонно отнеслась к молодым супругам. В замке Лутон Ху под Лондоном, принадлежавшем потомкам поэта, хранилось великолепное платье русской работы, из голубого шелка и парчи, – в сём наряде внучка Пушкина представлялась английской королеве.

Лондонский музей Виктории и Альберта вправе гордиться уникальным экспонатом – старинным фотоальбомом: на снимках – участники бала, что прошёл во дворце герцогини Девонширской в июле 1897-го. Повод был достойным – праздновался «бриллиантовый юбилей» правления Виктории. Сама же королева на костюмированном балу быть не пожелала – после смерти обожаемого супруга принца Альберта она избегала светских увеселений. Её величество представляли чета принца и принцессы Уэльских: старший сын королевы наследный принц Альберт, будущий английский король Эдуард VII, и Александра, в девичестве датская принцесса и родная сестра русской императрицы Марии Фёдоровны, будущая королева.

Корреспонденты «Таймс» взахлёб писали о блистательных туалетах гостей и роскошных апартаментах самого дворца. «Девонширский» бал-маскарад собрал весь цвет аристократии викторианской доброй Англии. В числе именитых гостей – членов королевской семьи, военных и политических деятелей – были и великий князь Михаил Михайлович с супругой. Русский князь предстал перед избранной публикой в образе французского короля Генриха IV, а его обворожительная супруга – знаменитой любовницы короля Габриэль д‘Эстре. Чем объяснялся тот выбор маскарадных костюмов и не было ли в нем скрытого подтекста?! Ведь оба союза, разделённые столетиями, – вне закона, но в царственном ореоле Её Величества Любви!

Как торжествовал бы Пушкин, доведись увидеть ему на том историческом лондонском балу ослепительную красавицу-графиню! Свою родную внучку!

…Дядя Софии, великий герцог Люксембургский Адольф, пожаловал племяннице и её детям титул графини и графов де Торби. Титул этот, вернее его название, придумал Михаил Романов в память кавказского селения Тори близ Боржоми, где было отцовское имение, любимое с младенческих лет.

Многие годы жизни графини Софи и её супруга будут связаны с Каннами. Там, в аристократическом районе Калифорния, на одном из живописных холмов, на узкой улочке, круто взбегающей вверх и носящей имя бельгийского короля Альберта, и по сей день возвышается вилла «Казбек». Не странно ли, вершина Кавказского хребта в предгорьях Приморских Альп? Будто некая географическая путаница. Объяснение тому есть: название дано опять-таки в память о любимом Кавказе, где прошло детство великого князя.

У входа в особняк – медная табличка, на ней надпись на французском: «Вилла «Казбек» принадлежала шестому герцогу Михаилу Михайловичу Русскому и его супруге графине де Торби». А за этими скупыми строками полная необычных романтических приключений жизнь двух влюблённых: внука императора Николая I и внучки Пушкина.

«Дом Михаила Михайловича был поставлен на широкую ногу, – вспоминал князь Гавриил Константинович, – и чувствовался в нём большой порядок. Подавали лакеи в синих ливреях. Все они были немцы, бывшие солдаты прусской гвардии, очень подтянутые и производившие прекрасное впечатление».

Ныне великолепная вилла превратилась в обычный, хоть и весьма респектабельный жилой дом. От былого убранства осталось немногое – мраморная лестница, массивные бронзового литья дверные ручки, колонны, остатки лепнины да несколько цветных витражей. Но эти старые стены и по сей день хранят память о прежних хозяевах, их именитых гостях…

Никому не дано знать будущее. И то, что казалось несчастной матери, великой княгине Ольге Фёдоровне, непоправимой трагедией (она умерла от потрясения, узнав, что сын женился на «безродной графине»!), обернулось для её любимца Михаила величайшим благом. Спасением. Революционная Россия вынесет смертный приговор её сыновьям Николаю, Георгию, Сергею – они будут казнены в годы «красного террора».

Как ни странно, но именно женитьба Михаила Романова на внучке Пушкина, вызвавшая столь сильное недовольство царского дома, и сохранит ему жизнь.

Счастливо уцелеет в революционных вихрях и старший брат Миш-Миша, Александр Михайлович, муж великой княгини Ксении, сестры Николая II. Уже в эмиграции он напишет мемуары, где будет вспоминать и о жизни брата в Каннах: «Михаил живет со своей морганатической женой и двумя дочерьми (теперь леди Милфорд-Хейвен и леди Зия Вернер на вилле «Казбек», которая является штаб-квартирой их бесчисленных друзей. В Каннах, как и в Биаррице, идёт лёгкая, беспечная жизнь, в которую я окунаюсь с головой… Никакой работы, никаких обязанностей, только гольф, развлечения и поездки в Монте-Карло».

Да, некогда в стенах старинного особняка, помнивших счастливые годы супружества великого князя и его очаровательной жены (газеты того времени писали о необыкновенном шарме супруги Михаила Романова, графини Софи де Торби, называя её подлинным украшением Лазурного Берега), царила беззаботная весёлая жизнь. И к высокой каменной ограде, возведённой вкруг виллы подобно крепостной стене, подкатывали роскошные экипажи, из них выходили дамы в изысканно дорогих нарядах в сопровождении столь же элегантно одетых господ, поднимались по мраморной лестнице в гостиную на очередной светский раут, что давали великий князь и его супруга. Звучала музыка, танцевали гости, рекой лилось знаменитое французское шампанское…

«Принцы, принцы и ничего, кроме принцев, – язвительно замечал Ги де Мопассан, отдыхая в Каннах в 1880-х годах. – Если они вам нравятся, то вы оказались там, где надо!»

Все титулованные путешественники в Каннах считали для себя приятной обязанностью посетить местный гольф-клуб, основанный русским князем.

Именно великий князь Михаил Михайлович, увидев гольф на его исторической прародине – в Туманном Альбионе – и увлёкшись им, первым «перенёс» эту игру с берегов Северного моря на Лазурный Берег. Имя великого князя и его очаровательной супруги Софии до сих пор в Каннах вспоминают с чувством высочайшей признательности.

Не столь давно здесь пышно праздновали столетний юбилей гольф-клуба. В честь торжества был издан альбом, посвящённый заслугам великого князя, ведь благодаря ему один из непримечательных городков Французской Ривьеры приобрел вдруг мировую известность и превратился в процветающий курорт. Зелёное поле для гольфа в Каннах стало сильнейшим магнитом для аристократов, политиков, бизнесменов из Франции, Англии, России, Германии. Наплыв любителей гольфа сюда был столь высок, что появилась даже необходимость в железной дороге. И Михаил Романов принял самое деятельное участие в её строительстве.

Юбилейный альбом, почти тотчас попавший в разряд раритетов, показала мне Евгения Флавицкая, правнучка известного русского художника, жившая в Каннах, неподалёку от виллы «Казбек».

Листаю альбомные страницы: вот групповая фотография первых членов гольф-клуба, вот – великий князь в полной спортивной экипировке. Ещё одна редкая фотография – Михаил Романов вместе с супругой: графиня Софи де Торби в полосатой, «под зебру», блузке держит в руке раскрытый зонтик в точно такую же полоску, что и блузка. На другой странице нахожу ещё один любопытный снимок: графиня с клюшкой для гольфа, приготовившись для удара, явно позирует перед объективом.

Гольф-клуб, основанный великим князем, расположен в западном предместье города. При входе в его владения висит щит, украшенный красочным гербом – распростершим крылья царственным двуглавым орлом.

Графиня Софи де Торби с мужем великим князем Михаилом Михайловичем в гольф-клубе в Каннах. Конец 1890-х гг.

Изгнанный из России Михаил Романов основал на Лазурном побережье не просто спортивный клуб, а своеобразное маленькое княжество со всеми атрибутами государственной власти. Есть здесь свой герб, свой дворец – уютный двухэтажный особняк (на его фасаде – барельеф великого князя и памятная доска), своя территория – ровное поле, покрытое сочной изумрудной зеленью и окружённое средиземноморскими пиниями, похожими на раскрытые солнечные зонтики. Есть и «подданные» – любители гольфа, что изо дня в день везут за собой на специальных тележках свою драгоценную поклажу – клюшки и мячи – и выполняют кажущуюся непосвященным такой монотонной и скучной работу, пытаясь прогнать мяч по дорожке-трассе и загнать его в очередную лунку.

Почти нереально представить, что когда-то на этих зелёных полях внучка Пушкина София восхищала зрителей своими меткими ударами…

Михаил Михайлович посвятил своей любимой автобиографический роман «Never say Die» («Не унывай»), своеобразный литературный протест против неприятия высшим светом морганатических браков. И на его страницах великий князь утверждал, что лишь любовь «является наивысшим счастьем в этом мире»!

Правда, в родном отечестве книгу тотчас отнесли к разряду запрещённых: всем губернаторам и наместникам были разосланы секретные циркуляры «о воспрещении вывоза из-за границы этого романа и о наложении на произведение ареста… в случае, если бы этот роман был отпечатан в России на русском или иностранных языках».

Вступивший на российский престол император Николай II простил великого князя, вернул ему многие привилегии, полагавшиеся члену Дома Романовых, а также звание флигель-адъютанта. Символично, что решение государь принял в знаменательном «Пушкинском году» – 1899-м! Позднее Михаил Михайлович приезжал в Россию на празднование столетней годовщины Бородинской битвы, и тогда же император назначил его шефом 49-го Брестского полка. Шел 1912 год, и вскоре разразилась кровавая Первая мировая…

Узнав об объявлении войны, Михаил Романов просил государя разрешить ему вернуться в Россию и быть полезным Отечеству. Но обращение так и осталось без ответа. И тогда он поступил на службу к военному представителю России в Англии генерал-лейтенанту Ермолову. Великий князь возглавлял Русский правительственный комитет в Лондоне, ведавший военными заказами для армии.

Да, Михаил Михайлович остался в Англии, и его миновал «красный террор», унесший жизни братьев. И семейная жизнь сложилась счастливо: в супружестве родились две дочери Анастасия, Надежда и сын Михаил. Волею Провидения все они приходились правнуками и Александру Пушкину, и Николаю I – так породнились великий поэт и его августейший цензор.

В Каннах диковинным, почти мистическим образом решилась судьба пушкинских писем. Здесь во время балетного представления, что давала в марте 1927-го дягилевская труппа, произошло знакомство великого импресарио с устроительницей благотворительного спектакля графиней Софи де Торби. Благодаря той встрече Дягилев смог приобрести письма Пушкина к невесте. Правда, случилось то уже после смерти внучки поэта. А тогда, на вечере в Каннах, Сергей Михайлович сумел так обворожить леди де Торби, что та пообещала подарить для его коллекции одно из писем поэта.

«С Дягилевым леди Торби была исключительно любезна, к тому же он её совершенно очаровал, – вспоминал его друг Сергей Лифарь, известный танцовщик и балетмейстер. – Она рассказала ему, что хранит у себя неоценимое сокровище – письма своего великого деда к её бабке, тогда его невесте – Наталье Николаевне Гончаровой, от которой к леди Торби и перешли по наследству эти письма. Леди Торби прибавила, что после того, как она вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и ему за этот брак было запрещено Государем жить в России, она поклялась, что не только сама, но и принадлежащие ей письма её деда никогда не увидят России. Слово своё она крепко держала. <…>

– Хорошо же они чтут память великого поэта: за то, что великий князь женился на внучке чтимого ими Пушкина, они выгоняют его из России, как будто он опозорил их своей женитьбой!

И тут же леди Торби обещала завещать Дягилеву для его коллекции один из этих бесценных автографов.

– Вы будете иметь его скоро, – прибавила она. – Мне недолго осталось жить.

Предчувствие не обмануло её: она умерла через несколько месяцев после этого разговора…»

Да, графине Софи де Торби судьба даровала ещё полгода – вскоре она скончалась в Лондоне. Почившую графиню в некрологе, опубликованном в одной из английских газет, именовали «одной из самых красивых женщин своего времени». Так уж таинственным образом сошлось: графиня умерла 14 сентября 1927 года, ровно через шестьдесят лет, день в день, когда в Женеве, где она увидела свет, на бумажном листе явилась первая запись Достоевского о задуманном романе «Идиот».

Одержимый мечтой стать обладателем пушкинских писем, Сергей Дягилев добился её исполнения. В лондонском доме Михаила Романова хранились письма поэта к невесте и жене. Великий князь, то ли поддавшись обаянию Дягилева, то ли будучи стеснённым в денежных средствах, уступил страстному собирателю фамильных реликвий, поставив лишь одно условие – ничего не говорить о продаже писем его дочерям Наде и Зии. И как рассказывал сам Дягилев Сергею Лифарю, овдовевший князь тогда бедствовал, но очень «любил красненькое».

В апреле 1929 года счёт дням великого князя Михаила Михайловича прервался: он умер в Лондоне и был похоронен на кладбище Hampstead Cementery.

Сергей Павлович недолго владел драгоценными автографами: нежданная смерть импресарио в Венеции в том же 1929-м перечеркнула его заветный проект – издать письма Пушкина к невесте. Завещания Дягилев не оставил, и вся богатейшая его коллекция поступила в ведение французского государства. Судьбу пушкинских писем должен был решить аукцион. Для их приобретения Сержу Лифарю срочно понадобились деньги, и деньги немалые. Без устали давал он балетные спектакли, танцуя на прославленных сценах парижской Гранд-Опера и лондонского Ковент-Гардена и втайне боясь лишь одного – не подвернуть бы ногу! «Средства на приобретение дягилевского архива и библиотеки я заработал ногами», – шутя признавался он сам.

Барон Фальц-Фейн, друживший с Лифарём, так рассказывал о том: «Одиннадцать писем Пушкина – самое ценное, что имел Лифарь в своём архиве рукописей. Все думают, что он получил это даром от Дягилева. Ничего подобного. Дягилев никакого завещания не оставил, он не собирался умирать. И всё его собрание попало в распоряжение правительства Франции. Хочешь что-то иметь – покупай. Бедный Серёжа! Он беспрерывно танцевал, не зная отдыха и думал только о том, как бы не вывихнуть ногу. Тогда всё пропало, так как сроки платежа были очень жёсткими. Он мне говорил, что дягилевские реликвии спас от распродажи, работая ногами. Серёжа ни за что не хотел продавать письма Пушкина. Хотя коллекционеры из Америки предлагали миллион долларов. А он нуждался. Жить ему было трудно». И добавлял, что пушкинские письма Сергей Лифарь, как истинный патриот, берёг для России!

Однажды, на одном из спектаклей в Лондоне, где гастролировал тогда Большой театр, в антракте к Лифарю подошла элегантная дама и, представившись маркизой Милфорд-Хейвен (то была Нада, младшая сестра графини Софии), довольно резко обратилась к нему: «Лифарь, я знаю, что вы купили у французского правительства письма Пушкина. Ну так вот, я хочу, чтобы вы продали их обратно мне».

Сергей Михайлович возразил аристократке, заметив, что сокровища эти должны принадлежать России, но не одной лишь семье. Увы, ему так и не довелось осуществить давнее своё желание – преподнести автографы поэта в дар России. Единственное, о чём Сергей Лифарь просил взамен, – разрешить поставить свой балет на сцене Большого театра. Но просьба знаменитого балетмейстера осталась без ответа. Ведь для советских властей он оставался прежде всего эмигрантом, хотя многие и признавали его «пламенным апологетом русской культуры в Европе».

Барон Фальц-Фейн называл своего друга Сержа Лифаря сердечным и благороднейшим человеком, говоря, что Пушкин «был его Богом, его Солнцем». Да и сам Лифарь веровал: «Пушкин был и навсегда останется моей радостью, солнечным лучом в моей жизни. Как теплота материнской ласки, он дорог и близок моему сердцу. Он согревал меня, утоляя мою духовную жажду».

…Воспоминания тревожат, не дают покоя своей незавершённостью. Горечь их как отстоявшийся осадок на дне души. Сколько раз переживал Эдуард Александрович заново события того злосчастного декабрьского дня 1986 года. Он ехал на поезде во Францию, и в ту самую минуту, когда экспресс остановился в швейцарской Лозанне, сердце болезненно сжалось от дурного предчувствия. Не стряслось ли какой-то беды с его Серёжей? Взглянул на часы – было ровно четыре часа дня. Уже в Париже на перроне услышал крики продавцов вечерних газет: «Последняя новость – в Лозанне в четыре часа скончался известный танцовщик Серж Лифарь!»

Фальц-Фейн тут же пересел на поезд, идущий в Лозанну. На пороге знакомого дома его встретила вдова-графиня. Некогда барона связывали с Лиллан Алефельд тёплые дружеские отношения. Эдуард Александрович и познакомил её со своим близким другом Сержем Лифарём. Красавица-графиня на десятилетия, вплоть до самой смерти великого танцовщика, стала его женой.

Она ввела убитого горем Эдуарда Александровича в комнату, где увенчанный венком из белых лилий в гробу лежал его Серёжа. Он так любил лилии при жизни!

– Я всегда брал с собой фотоаппарат и сделал несколько снимков. Вдруг графиня, как злобная фурия, налетела на меня: «Мёртвых не снимают!» Выхватила у меня фотоаппарат и засветила отснятую пленку. Я ушёл, не простившись с ней, уехал в Париж. С тех пор не хочу её больше видеть. У Сержа после смерти лицо было необыкновенно красиво, и я единственный в мире, кто видел его таким…

Графине Лиллан Алефельд перешли по наследству и три старинные миниатюры с портретами Александра Пушкина, Наталии Ивановны и Николая Афанасьевича Гончаровых. Ими бывший их владелец дорожил чрезвычайно.

Миниатюра с изображением поэта чудом попала в руки Сержа Лифаря ещё в Париже. «Однажды какой-то русский беженец принёс… и продал за малую цену маленький портрет Пушкина. Не зная, чьей он работы, я бросился к А.Н. Бенуа… Без колебания А.Н. определил, что это миниатюра Тропинина», – вспоминал Лифарь. К слову сказать, авторство Василия Тропинина ныне опровергается, однако миниатюра написана под впечатлением знаменитого портрета кисти славного художника. И это бесспорно.

А ведь по легенде, прочно соединённой с миниатюрой (или не легенде?!), Пушкин перед свадьбой подарил его красавице-невесте. Подтверждение тому – любопытный рисунок на обороте портрета: змея, свернувшаяся в кольцо и кусающая свой хвост (а ведь это – древнейший символ любви, памяти, вечности!), и надпись золотом: «Amour», да и сама рамка старинной работы, обрамляющая медальон.

Парные портреты-медальоны супругов Гончаровых работы художника Вуальтье (Voiltier), как полагают историки искусства, – поздние копии с известных миниатюр из Полотняного Завода, калужской усадьбы Гончаровых, сделанные весьма профессионально на кости в конце XIX или в начале XX века.

Прекрасной даме с длинным романтическим локоном со временем суждено будет обратиться в капризную и деспотичную «маменьку Карса», а молодому красавцу с томным поэтическим взглядом – в больного, умственно иступлённого и жалкого в своем одиночестве отца большого семейства.

Лишь Александр Пушкин – вне времени, судьба так и не позволит ему состариться. Его портрет – и есть самая большая загадка. Написан ли он был при жизни поэта, или то поздняя работа неизвестного художника?

Впервые фамильные реликвии Пушкиных-Гончаровых из коллекции Лифаря были представлены широкой публике на знаменитой парижской выставке «Пушкин и его эпоха» в 1937-м и вызвали там самый живой интерес.

Загадка трёх портретов. Она будоражит воображение, рисует фантастические сюжеты, но в силу собственной же мистической природы не может быть раскрыта, будто краски, коими писались миниатюрные шедевры, изначально замешаны на некоей тайне. Подобно великому секрету трёх карт, навечно сопряжённому с образом пушкинской графини из «Пиковой дамы». И по неизъяснимому стечению обстоятельств имя графини, только на сей раз графини из Швейцарии, всплывёт в истории трёх бесценных миниатюр.

А ведь одна из них – пушкинская – могла стать достоянием России! И счастливое то событие случилось бы весной 1958 года. Тогда Серж Лифарь с балетной труппой театра «Гранд-Опера» должен был прилететь на гастроли в Москву. И уже послана была им телеграмма министру культуры СССР: «В день моего приезда в Москву был бы счастлив передать в Кремле некоторые драгоценные предметы русской культуры, относящиеся к Пушкину». Среди реликвий, предназначенных для дара России, был и неизвестный прежде миниатюрный портрет поэта! Но во въездной визе знаменитому танцовщику и балетмейстеру советское посольство в Париже, увы, отказало.

После кончины Сергея Михайловича его вдова стала наследницей всех раритетов, хранившихся в их доме в Лозанне, – эпистолярных, библиографических, живописных, – связанных с именем Пушкина. И владелицей истинной жемчужины Пушкинианы Сергея Лифаря – посланий поэта к невесте Натали Гончаровой.

К слову, графиня Алефельд не пылала той же страстью к русскому гению, как её покойный супруг, но зато прекрасно понимала цену всех оставленных им сокровищ. С письмами поэта она с лёгкостью рассталась за… миллион долларов (через аукцион «Сотбис» их выкупил Советский фонд культуры), а портретные миниатюры Пушкина и родителей его жены графиня продала иному владельцу, некоему гражданину Швейцарии, имя коего не принято разглашать.

Письма поэта к невесте переданы ныне на вечное хранение в Пушкинский Дом. Но вряд ли когда-либо они оказались бы в Санкт-Петербурге, если бы не судьбоносная встреча в Каннах страстных поклонников Пушкина с его родной внучкой. История счастливого возвращения пушкинских посланий на берега Невы берет своё начало на Лазурном Берегу Средиземноморья.

В семьях здравствующих ныне английских потомков поэта бытует фамильное предание: будто бы бабушка, графиня София, владела и письмами Наталии Пушкиной к мужу-поэту, доставшимися ей от матери. Незадолго до начала Первой мировой президент Императорской академии наук великий князь Константин Константинович (августейший поэт К.Р.) обратился к главе семейства с просьбой предоставить те письма для публикации в академическом издании. Согласие было получено, но произошла трагедия: английский корабль (на его борту якобы и находились письма Наталии Николаевны к Пушкину) по пути в Петербург был торпедирован немецкой подлодкой и затонул…

Так ли было то на самом деле, уж не узнать. Но неведомые письма самой Натали – заветная мечта всех пушкинистов! – не найдены и по сей день.

Надежда, увы, призрачная. Остаётся уповать лишь на осторожное пророчество Петра Бартенева, первого биографа поэта, более столетия назад заметившего: «Трудно оторваться от писем его (Пушкина) к супруге… Ответные письма если и появятся в свет, то в очень далёком будущем…»

Так и осталась загадкой судьба писем красавицы Натали. Не разгадана она ни в XIX веке, ни в ХХ. Как знать, может открытие случится в нашем, XXI столетии?! И время, как ни парадоксально, не отдаляет, а приближает тот грядущий заветный день.