Франция, февраль 1871 года

Холод был свиреп. Жгучий ветер гулял по черно-серым полям под свинцовым небом, снова обещавшим снег. Пятна прежнего снегопада еще держались в изгородях и закрытых от ветра лощинах по сторонам дороги. Затянутые ледком лужи хрустели и трещали под копытами лошадей и колесами кареты. Дорога, если ее можно так называть, была вся в колеях и рытвинах и затвердела, как железо. Кучи грязи, в теплую погоду засасывающие колеса в себя и отпускающие их с чмокающим звуком, стояли каменными твердынями, не уступая ни на толику. И потому, несмотря на самые современные рессоры, каждый оборот колес встряхивал пассажиров кареты немилосердно, да так, что стучали зубы, трещала голова, а тело болело, будто каждый его дюйм был покрыт синяками.

Одиннадцатилетняя Элен Сен-Клер плотнее прижалась к матери, стараясь сохранить тепло, потому что пронизывающий холод, невзирая на одеяло и подбитый мехом дорожный плащ, пробирал ее до костей. Когда наконец закончится дорога? Скоро ли можно будет выбраться из этой промерзшей тряской кареты и согреться? Задернутые шторки якобы удерживали остатки тепла, и поэтому невозможно было следить за течением времени, глядя в окно. Очень хотелось спросить: «Долго еще?» Но Элен молчала. Смысла нет спрашивать: мама не знала.

Обычно путь от Сент-Этьена занимал два дня, но в этот раз они находились в дороге почти трое суток, да еще в условиях, когда лошади, напрягаясь, борются с ветром, и кто знает, сколько часов им еще ехать.

«Как же, наверное, замерз папа», — подумала Элен и стала гадать, почему он решил ехать снаружи, а не внутри кареты, с удобствами, как поступал обычно. Она повернулась спросить у мамы, однако глянула на нее и в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторки, увидела, что глаза у мамы закрыты, а лицо осунулось от холода и усталости.

Тут карету сильно тряхнуло, и Розали Сен-Клер, встревоженно открыв глаза, сильнее прижала к себе спящую у нее на коленях девчушку, закутанную в меховой кокон, — Луизу, свою младшую дочь. Малышка беспокойно зашевелилась, но не проснулась. Карета поехала дальше, трясясь и переваливаясь, а мадам Сен-Клер ободряюще улыбнулась двум старшим дочерям. Клариса, обогнавшая Элен на три года, поежилась и туже стянула капюшон вокруг лица.

— Мама, сколько нам еще ехать? Мы почти на месте? — спросила она недовольным тоном.

Розали чуть раздвинула шторки и выглянула в окно. Унылая сельская местность сменилась россыпью домиков — карета въехала в деревню, и, свернув на главную площадь, кучер остановил лошадей.

— Вот, — раздался голос пятого пассажира кареты, сжавшегося в комок рядом с Кларисой. — Прибыли. — Мари-Жанна, няня детей, выглянула из-под кучи одеял, сверкнув черными бусинами глаз.

Элен любила Мари-Жанну почти как маму. Старенькое лицо нянюшки с такими уютными морщинками, родное и неизменное, всегда успокаивало ребенка, и в час неуверенности или огорчения нянины объятия оставались теплы и надежны.

— Боюсь, что нет, Мари-Жанна, — возразила мадам Сен-Клер. — Это гостиница. Но здесь можно будет согреться и поесть, а это нам сейчас нужнее всего.

Она бережно разбудила спящую Луизу, которая тут же начала капризничать.

Дверца кареты распахнулась, и внутрь заглянул Эмиль Сен-Клер, глава семьи. Он посмотрел на хныкающую Луизу, и ребенок тут же затих.

— Остановимся здесь перекусить и сразу дальше, — объявил Эмиль жене. — К вечеру я намерен быть в Париже.

Его семейство выпуталось из одеял и выбралось из кареты. От резкого ветра девочки задохнулись, и Мари-Жанна хлопотливо провела их через мощеный двор под защиту гостиничных стен. Мсье Сен-Клер снял номер на втором этаже, и когда все втиснулись в гостиную, девочки заплакали от счастья при виде ревущего пламени в камине, забранном решеткой. Сбросив муфты и плащи, они сгрудились у огня, протягивая к нему окоченевшие руки. Элен села на пуфик у очага и, пододвинув к нему ноги, ощутила чудесное, хотя и болезненное покалывание в онемевших ступнях. Постепенно божественное тепло окутало все ее тело.

— Долго мы здесь не пробудем, — предупредил отец, войдя через секунду и увидев сгрудившихся у камина домочадцев. — Не исключено, что снова пойдет снег, а ехать через вьюгу опасно. Можно попасть в серьезную беду.

Выслушав решение мужа, мадам Сен-Клер подумала, что если действительно близится снегопад, то лучше бы заночевать в гостинице, чем нестись вперед, в полную неизвестность. А вдруг их дома больше нет? В конце концов, Париж обстреливала артиллерия.

Этот страх донимал ее с самого отъезда из Сент-Этьена. Мир безвозвратно изменился с тех пор, как они последний раз были в Париже, и ей хотелось бы, чтобы Эмиль дождался ответа на посланные письма до того, как вытаскивать семью из относительной безопасности загородного дома. Этими тревогами она поделилась с мужем, но его решение вернуться домой оказалось непоколебимым.

В начале июля прошлого года они уехали из столицы в Сент-Этьен просто затем, чтобы не торчать в грязном городе в летний зной. Даже в фешенебельных кварталах вроде Пасси, где они теперь жили, запах в августе становился трудновыносимым. Они собирались вернуться как обычно, в сентябре, а дом оставили на попечение Жильбера и Марго Дорье, дворецкого и его супруги.

Но события разворачивались стремительно. Объявление войны Пруссии, потом ошеломительное наступление прусских войск и унизительные поражения французской армии, посланной их остановить, заставили семью остаться в Сент-Этьене. Когда был осажден Париж, полностью окруженный немецкими войсками, Розали и Эмиль Сен-Клеры возблагодарили Бога, что уехали в деревню, тем самым избежав ужасов осажденного Парижа.

Провинцию наводняли слухи: парижане мрут как мухи от голода и болезней, а защитники города после неудачных попыток прорыва мало что могут сделать, кроме как затянуть пояса и ждать помощи извне. Но идти на выручку было некому: французские войска капитулировали, предоставив Париж его судьбе, и позор поражения был тяжким.

Розали и Эмиль ощущали эту тяжесть не менее всех прочих. Оба их сына, Жорж и Марсель, служили в армии и, насколько знали родители, участвовали в катастрофической битве при Седане, когда в плен попал сам император Наполеон. С той поры вестей от сыновей не поступало. Неизвестно было даже, живы ли они.

Страх за Жоржа и Марселя не отпускал Розали ни днем, ни ночью. Он постоянно напоминал о себе, как ноющая боль. Розали знала, что Эмиль тоже тревожится, но он никогда не говорил об этом вслух, не делился с женой своими опасениями, а ей не хватало утешения, которое могли бы дать разговоры с ним.

Эмиль, хороший муж и отец, никогда не проявлял своих чувств открыто, считая это слабостью. Поэтому от детей он получал уважение, но не привязанность. Розали его очень любила когда-то и продолжала любить сейчас, но он ясно дал понять, что проявления этой любви неуместны, и поэтому всю свою нежность Розали обратила к детям, получая от них ответную ласку. Дни после капитуляции армии при Меце и Седане превратились в недели, потом в месяцы, а известий ни от Жоржа, ни от Марселя не было. Тысячи убитых, еще тысячи попавших в плен, и Розали, не зная ничего о сыновьях, страдала по ним обоим.

Наконец закончилась осада и были согласованы условия перемирия. Эмиль Сен-Клер стремился вернуться в Париж. Он терпеть не мог бездеятельность, и даже обычный отпуск с семьей на два месяца в деревне напрягал его до предела. Когда он чувствовал, что спокойная жизнь засасывает, то возвращался на пару дней в Париж, оставив семью наслаждаться покоем Сент-Этьена. Однако из-за войны два месяца превратились почти в восемь, и Эмиль Сен-Клер был готов сгореть от ярости и досады. Точно лев по клетке, расхаживал он по дому и саду, думая о том, как вернуться в любимый Париж к своей всепоглощающей работе — перестройке города.

У Луи-Наполеона были гигантские планы по переустройству столицы, и он расчистил место, снеся тесные дома и трущобные районы, чтобы на их месте создать широкие бульвары с изящными зданиями. Однако это означало, что в оставшихся трущобах скучилось еще больше народу. Для архитектора Эмиля Сен-Клера все это предопределяло более чем полную занятость. Проекты он составлял простые, но добротные, и хотя ни одно из главных общественных зданий не было построено им, комфорт новых домов, раскинувшихся на западном краю Парижа, во многом был его детищем. В результате семья Сен-Клеров вскоре отлично устроилась в двухэтажном сером здании на тихой улице, авеню Сент-Анн в округе Пасси, а еще Сен-Клеру принадлежала кое-какая недвижимость на Монмартре, что добавляло ему если не престиж, то доход.

Он был рад, что его родным не пришлось переносить опасности и лишения осады, но сейчас заключен мир, и Эмиль, не теряя времени, организовал возвращение семьи в Париж, при этом известив домоправителя, а также свое архитектурное бюро.

«Я решил, что мы все должны вернуться в Париж, — сообщил Эмиль Розали. — Я не могу больше находиться вдали от работы, и также не могу оставить тебя с девочками в Сент-Этьене без защиты. Хотя война закончилась, страна не свободна от немецкой оккупации. Повсюду запросто разгуливают прусские солдаты, и это очень опасно. В Париже вам будет надежнее».

Он говорил убежденно, с верой в собственную правоту. Розали не была так уверена, но после робких, не принятых мужем возражений она его решение приняла. Ее место рядом с ним, а в такие смутные времена семья не должна разделяться. Она ждала вестей от Жоржа и Марселя, и, казалось, вероятнее получить их в столичном городе, а не в глухой провинции. Эти рассуждения в конечном счете и заставили ее согласиться с планом мужа.

Эмиль съездил в штаб немецких войск, преграждающих путь из Сент-Этьена, и попросил разрешения на возвращение семьи в Париж. Его с холодной вежливостью принял майор Шаффер, которому и было адресовано заявление. Офицер подчеркнул, что многие парижане после снятия осады, наоборот, изо всех сил стараются покинуть истерзанную войной столицу. Он предостерег об опасности подобного путешествия, тем более что железные дороги в полном объеме не восстановлены и ехать придется на лошадях. Тем не менее Сен-Клер остался непреклонен. В конце концов майор Шаффер пожал плечами и подписал необходимые бумаги. С ними Эмиль триумфально вернулся домой.

«Все устроено! — крикнул он с порога. — Через два дня едем в Париж».

Но когда карета, качаясь, выехала из ворот Сент-Этьена, оставив позади безопасность и уют, Розали не удержалась от вздоха сожаления и не смогла подавить ползучий страх, мол, не будет все в Париже хорошо, когда они приедут. Сейчас до города оставалось лишь несколько миль, и ей хотелось оттянуть критический момент въезда в Париж.

— Ты не думаешь, дорогой, что нам лучше заночевать здесь? — попробовала она предложить, озабоченно глядя в окно на свинцовое небо. — Если опять пойдет снег, можем попасть в метель и насмерть замерзнуть.

Губы ее мужа сжались в прямую линию. Он вынул из кармана очки в золотой оправе и, водрузив их на нос, холодно поглядел на жену поверх стекол. Такая у него была привычка, когда он чувствовал вызов своему авторитету, и практически не бывало случая, чтобы под этим тусклым взглядом его жена продолжала бы возражать.

— Я не склонен думать, что вероятность этого велика, — сказал он. — Ты знаешь, что мы уже почти на месте, и я уверен, что детям будет лучше ночевать в собственных кроватях, а не третью ночь подряд — в деревенской гостинице.

Розали не успела ответить — открылась дверь и вошла служанка с подносом, на котором стояли горячий шоколад, пустые чашки, тарелки с кусками жареной курятины, хлебом и сыром. Поставив поднос на стол, служанка удалилась, не произнеся ни слова. Мари-Жанна разлила шоколад по чашкам, и девочки благодарно взяли их, согревая руки перед тем, как начать пить.

— Снег идет! — вдруг крикнула Луиза и, поставив чашку возле решетки, подбежала к окну.

Элен присоединилась к младшей сестренке, и, встав рядышком коленками на скамеечку, девочки прижались носами к стеклу, глядя, как большие белые хлопья медленно планируют с неба и ложатся белой мантией на булыжники двора и плиты расположенной неподалеку конюшни. Со снегопадом наступили сумерки, и Розали с огромным облегчением услышала, что Эмиль, отказавшись от своего прежнего решения ехать любой ценой дальше, заказывает постели на ночь.

— Отойдите от окна и пейте шоколад, пока он окончательно не остыл, — велела она дочерям, и они неохотно вернулись к камину.

Розали решила задернуть тяжелые шторы, оставив ночь снаружи. Однако в тот момент, когда она подняла руку, снизу послышался стук копыт — подъехал взвод солдат. С криками и смехом они спешились и заколотили в дверь гостиницы.

Розали поспешно задернула шторы и постаралась отвлечь девочек от шума снаружи. Последние месяцы она тщательно их оберегала от вестей о войне, а теперь из-за решимости Эмиля вернуться в Париж как можно скорее они ночуют тут, наверху, а внизу пьют немецкие солдаты.

После ужина Розали и Мари-Жанна отвели детей в спальню и уложили всех троих в огромную кровать.

— Завтра будем дома, — пробормотала Элен, когда мать поцеловала ее на ночь.

— Да, завтра дома.

И под мерное поскрипывание кресла-качалки, в котором устроилась Мари-Жанна, усталые с дороги сестры заснули.

Когда они проснулись утром, мир за окном был белым и блестящим. Снегопад оказался не так силен, как опасался Эмиль, и снежное одеяло, укрывшее деревню и мерцающее на зимнем солнце, было толщиной всего в дюйм-другой. Ветер, такой жгучий накануне, стих, и вряд ли дорогу могло замести сугробами, так что Эмиль решил трогаться в путь незамедлительно. На февральском небе, холодном и голубом, не было ни облачка, и настроение у всей семьи стало получше, чем в первые дни путешествия.

Эмиль велел запрягать, и лошади стояли во дворе гостиницы, фыркая и пуская облака пара в морозном утреннем воздухе. А тем временем девочки, их мать и няня снова влезли в карету и устроились среди одеял. На этот раз они не стали закрывать шторки, и солнечные лучи согревали карету, хоть и едва заметно.

— А почему папа с нами не едет? — спросила Элен, увидев, что отец снова садится на лошадь. — Зачем ему ехать снаружи и мерзнуть?

Мать объяснила, подбирая слова:

— Так ему проще вовремя заметить впереди возможные проблемы.

— А какие могут быть проблемы? — не отставала Элен.

— В такую погоду надо принимать дополнительные предосторожности, — ответила Розали. — На дороге могут быть сугробы, упавшее дерево, другие экипажи, которые поломались или даже перевернулись в снегу. Все это нужно заметить заранее.

Элен подумала, что при такой медленной езде, какая была до сих пор, вряд ли они могут на что-то налететь. Но не успела она сказать это вслух, как заговорила Кл ариса:

— Он смотрит, чтобы на нас не напали. Говорят, что в Париже люди по-прежнему голодают и путешественникам может грозить опасность. Их могут зарезать за кусок хлеба.

— Клариса, не говори глупостей! — резко оборвала ее мать, бросив тревожный взгляд на забившуюся в угол Луизу.

— Но это правда, мама! — горячо возразила Клариса. — Я слышала, как хозяин гостиницы советовал папе опасаться горожан. Они даже котов и крыс сейчас едят. Крысы — фу! Я бы не стала есть крысу, даже умирая от голода.

Хватит, Клариса! — одернула ее Розали. — Не хочу больше тебя слушать.

Клариса замолчала, но, поймав взгляд Элен, губами беззвучно произнесла слово «крыса» и состроила рожицу.

— Нам правда, когда приедем домой, придется есть крыс, мама? — спросила Луиза.

— Разумеется, нет! — ответила мать.

— Это хорошо. — И Луиза зарылась в одеяла поглубже.

— Они могут угнать наших лошадей, — зашептала Клариса Элен, — чтобы съесть…

Но мать нахмурилась, глядя на старшую дочь, и та не стала развивать тему.

В окно заглянул Эмиль.

— Как вы тут? — спросил он.

— Готовы ехать, — ответила ему жена.

Он дал команду, и карета медленно, постукивая на неровностях, двинулась к выезду со двора гостиницы на дорогу, ведущую к Парижу.

Розали зашторила окно, и все приготовились вытерпеть последние несколько миль неудобного путешествия. Элен, на этот раз сидевшая возле Мари-Жанны, думала над словами Кларисы. Она поняла, что Париж может оказаться совсем не таким, каким она его помнила, и ей стало страшновато. Одна горничная в Сент-Этьене, Анна-Мари, говорила про осаду, расписывая ее во всех подробностях, которые ей подсказывало богатое воображение:

«И вот с места мне не сойти, мадемуазель Элен! Робер, мой брат, он там был. Люди говорят, скелеты ходячие, просто скелеты! А прусские солдаты знаете какие бывают? Они детей едят. Варят и потом едят».

У Элен глаза на лоб полезли, а Анна-Мари, чувствуя, какое производит впечатление, понизила голос до леденящего шепота:

«А еще говорят, что у некоторых солдат по две головы! Все потому, что пруссаки эти совсем не такие, как мы, французы, и уж конечно ни одной девочке к ним и на милю подходить нельзя. А Робер говорит…»

Но дальнейших сведений из этого источника Элен не получила, потому что в комнату вошла Мари-Жанна, которая по блеску глаз Анны-Мари и страху на лице Элен немедленно оценила ситуацию и, послав горничную заниматься делами, сама всеми силами постаралась успокоить девочку.

В какой-то мере няне это удалось, особенно что касалось мифа о двух головах и пожирании детей. Ужас перед услышанным несколько ослабел, хотя все равно Элен было непонятно, какая опасность может грозить девочке за милю от пруссака. У них такое острое зрение? И почему только девочкам? Пруссаки их ненавидят сильнее, чем мальчиков?

Боясь ответов, Элен не стала задавать вопросов.

Карета катилась, постукивая, своей дорогой, и Элен смотрела на уползающий назад пейзаж. Все было не так, как ей помнилось, а совсем незнакомо и страшновато. В окрестных деревнях стояли покинутые дома и усадьбы: их владельцы сбежали в Париж, когда пришли немцы, и в захваченных домах разместились войска. Элен глядела, побледнев от страха, на блиндажи и укрытия, соединенные длинными ходами сообщений, превратившие деревни в одну длинную ленту укреплений.

— Мама, — позвала она шепотом, почему-то не решаясь говорить вслух. — Почему все деревни полны солдат? Это пруссаки?

Мать, плотно сжав губы, кивнула, и Клариса тихо вскрикнула:

— Ой, нас же всех убьют!

— Клариса, спокойно, — оборвала ее Розали. — Война окончена, нам нечего бояться. У твоего отца в кармане разрешение на поездку.

Но собственный страх ей не удавалось подавить до конца, тем более когда вблизи городских стен она увидела причиненные войной разрушения. Исчезли дома и деревья, снесенные, чтобы облегчить оборону Парижа — дать большим пушкам на стенах города широкий сектор обстрела, — и остались уродливые пни да груды щебня. Во многих местах сама дорога, по которой ехала карета, исчезла полностью, и приходилось продвигаться с черепашьей скоростью по неровной каменистой земле, рискуя в любой момент потерять колесо и даже перевернуться.

Карета подпрыгивала, раскачиваясь, на замерзших колеях, и Элен, крепко держась за руку Мари-Жанны, со страхом наблюдала картины опустошения. Впечатление разрухи усиливалось снежной пеленой, скрывшей все цвета местности, сделавшей из нее черно-белую гравюру на фоне грифельно-серого неба.

Больше никто по дороге в этот день не ехал, и жутковатую тишину нарушал лишь звук движения экипажа. Поэтому Эмиль сразу заметил идущий навстречу конный отряд и дал сигнал кучеру Пьеру его пропустить. В блаженный миг, когда прекратилась качка и подпрыгивание кареты, Элен, выглянув в окно, увидела приближающихся конников, услышала цокот копыт по замерзшей дороге.

Возглавлявший отряд офицер приказал остановиться и подъехал к отцу, о чем-то его спрашивая. Все пассажиры кареты застыли в испуганном ожидании после слов Элен:

— Это солдаты. Один с папой говорит.

Эмиль предъявил разрешение на поездку, полученное от майора Шаффера, и немецкий офицер после короткого разговора пожал плечами и махнул рукой своим людям, чтобы продолжали движение. Те рысью объехали карету с двух сторон, и девочки смотрели на них в окна. Луиза с большими от удивления глазами помахала рукой, и, как ни поразительно, один из немецких солдат улыбнулся и помахал в ответ.

— Луиза! — в ужасе крикнула Клариса. — Это же враги!

— А этот был хороший, — безмятежно заметила Луиза. — Он же не враг, правда, мама?

— Луиза, он немец, — ответила Розали. — Но, возможно, он добрый человек. Может быть, у него даже есть маленькая дочка, такая как ты.

— У немцев бывают маленькие дочки? — всерьез заинтересовалась Луиза.

— Конечно, бывают! — свысока воскликнула Элен, хотя, вопреки ее утверждению, мысль о том, что у немцев имеются семьи, была для нее абсолютно нова и даже несколько трудна для восприятия. Немцы или пруссаки — это буйная армия, вторгшаяся во Францию и разлучившая Элен с братьями.

Эмиль Сен-Клер снова подъехал к окну, Розали опустила стекло, и муж спросил:

— Как вы тут? Мы уже недалеко от ворот.

Жена ответила, что нормально, и Эмиль велел Пьеру ехать дальше. Карета снова начала мучительное продвижение.

Элен с жутким интересом, смешанным с ужасом, глядела в окно, ожидая увидеть описанных Анной-Мари ходячих скелетов, но ни одного не заметила. Наконец карета остановилась, и девочка долгую минуту могла только радоваться, что больше не трясет. Выглянув в окно, чтобы понять причину остановки, Элен увидела, что они уже у стен Парижа и ждут возле ворот. Потом громкие голоса привлекли к возникшему спору внимание всех пяти пассажирок. Слышно было, как папа сердито что-то говорит, а кто-то другой кричит в ответ. Элен и Кла-риса привстали, вытянув шеи, пытаясь разглядеть, что происходит, но были усажены матерью на место.

— Девочки, пожалуйста, сидите спокойно и ждите, пока ваш отец поговорит с привратником. Все, что вам полагается знать, папа вам, без сомнения, сообщит. — Розали высказалась резче, чем намеревалась, — страх обострил ее речь. Она и сама тоже напрягла слух, пытаясь понять причину задержки.

Однако неведение длилось недолго. Эмиль Сен-Клер вернулся к карете и открыл дверцу. На лице его полыхала едва сдерживаемая ярость, и он произнес тихим, сдавленным голосом, присущим ему в минуты гнева:

— Дорогая, я должен попросить вас всех выйти из кареты на минутку, если не трудно.

Шагнув в сторону, Эмиль предложил жене руку, помогая спуститься по ступенькам, потом необычайно заботливо взял на руки каждую из дочерей и осторожно поставил на землю рядом с матерью.

— И вы тоже, Мари-Жанна, — сказал он, заглянув в карету, и даже протянул руку старой няньке, неуклюже вылезавшей наружу. Потом обернулся к солдату, который лениво стоял у ворот, и гневно бросил: — Ну теперь, я надеюсь, вы удовлетворены? Наше разрешение на поездку у вас в руках, все перечисленные в нем стоят перед вами, и сейчас, с вашего позволения, мы хотели бы въехать в город и мирно добраться до своего дома.

Солдат шагнул вперед, все так же держа в руках подорожную Сен-Клеров. Элен, вспомнив россказни Анны-Мари, подалась ближе к матери и вцепилась в ее плащ. Розали инстинктивно притянула к себе детей и взглядом в-упор встретила приближающегося солдата. Лицо у нее было бледным и спокойным, голова гордо поднята. Элен уставилась на солдата. «Значит, это и есть пруссак», — подумала она. Вид довольно свирепый. Лицо потемнело от щетины, мундир грязный и кое-где требует починки. Солдат шел к ней, протягивая руку, и Элен отпрянула, сжавшись. Солдат опустил руку и обратился к матери:

— Ваши дети, мадам? Будьте добры назвать их имена.

Розали перечислила имена, и солдат демонстративно сверил их с подорожной.

— Благодарю вас, мадам. Соблаговолите минуту подождать.

Он подозвал другого солдата, и они вдвоем небрежно обыскали карету. Семья стояла на холоде, ожидая. На Луизу вдруг навалилась накопившаяся усталость последних дней, и девочка стала плакать. Даже резкое замечание отца не заставило ее успокоиться. Розали обняла дочку и начала успокаивать, не замечая нарочито мрачного высокомерия солдат, копающихся в вещах путешественников в поисках чего-нибудь спрятанного.

Не удовлетворившись обыском кареты, они заставили кучера Пьера сойти с козел, отвязали от кареты два чемодана, открыли их и тщательно обыскали, бросая вещи Сен-Клеров в грязь или небрежно кцдая в кучу.

Эмиль Сен-Клер стоял неподвижно, охваченный ледяной яростью. Вся семья, дрожа от холода и унижения, смотрела, как вываливают на дорогу их личные вещи. В конце концов солдат обернулся и буркнул:

— Можете продолжать путь.

— Посади детей в карету, Розали, — очень тихо попросил Эмиль, стараясь сдержаться, — а потом мы с тобой и Мари-Жанной уложим чемоданы.

Розали повернулась к карете, но была остановлена тем же солдатом:

— Ваши лошади реквизированы, они нужны нам. Можете идти пешком.

Холодное презрение в голосе вояки переполнило чашу терпения Эмиля, и он взорвался:

— Как вы смеете отбирать моих лошадей! По какому праву?! Вы прервали наш путь, несмотря на письменное разрешение на поездку — видимо, не смогли его прочесть? Вы обыскали карету, рылись в наших вещах и думаете теперь, что имеете право отбирать лошадей? Мы без них ехать не можем! — С этими словами он шагнул вперед и взялся за уздечку своего коня, стоявшего возле кареты.

Тут же, откуда ни возьмись, появились еще пять солдат, и Эмиль оказался в кольце винтовок. Мгновенно наступила абсолютная тишина, и Элен отстраненно, нереально увидела эту сцену как фотографию: отец застыл под прицелом. Потом он медленно убрал руку от морды коня и отступил на шаг.

— А карета? — спросил он тихо, снова овладев собой.

Возмущаться значило бы лишь навлечь новые опасности на свою семью.

Солдат пожал плечами:

— Она нас не интересует.

Он отдал своим людям приказ выпрячь лошадей и отвернулся, оставив семью Сен-Клеров одиноко стоять перед воротами.

Эмиль, все еще стараясь подавить ярость, вызванную унижением, обернулся к жене.

— Боюсь, придется идти пешком, — сказал он.

— А как же багаж?

Розали посмотрела на два пустых чемодана, на их содержимое, валявшееся в беспорядке.

Эмиль, овладев собой, ответил спокойно:

— Не волнуйся, дорогая, я что-нибудь придумаю. Теперь возьми детей и сядь в карету, чтобы не мерзнуть, пока мы не отправимся.

Три девочки, как во сне, двинулись к обездвиженной карете и влезли внутрь, спасаясь от уличного холода. Вокруг уже собралась горстка зрителей, молча рассматривающих странную группу и ее рассыпанный багаж. Одна тощая девчонка, оказавшись храбрее других, рванулась вперед, схватила лежавшую сверху шаль Розали, скользнула мимо сгрудившихся зрителей и скрылась за городскими воротами. Эмиль взревел и разрядил пистолет примерно в направлении воровки, что никак ее не задержало, но зато рассеяло остальных и вызвало тревожный вскрик из кареты. Однако мародеры вряд ли долго оставались бы в бездействии, и Эмиль понимал, что времени терять нельзя, если он хочет хоть что-то сохранить после этого чрезвычайного случая. Он резко обернулся к кучеру, растерянно стоявшему рядом с лишившимся лошадей экипажем.

— Пьер!

— Да, мсье? — отозвался тот, подходя.

— Быстро идите в город и найдите кого-нибудь с тележкой. Приведите его сюда, мы погрузим чемоданы и отвезем на авеню Сент-Анн. Дайте владельцу тележки вот это, — Эмиль протянул Пьеру золотую монету, — и скажите, что он получит столько же, если доставит чемоданы в целости и сохранности. Оставайтесь все время при нем. — Он подтолкнул кучера к воротам. — Давайте быстрее, а мы тут приберем, пока вас ждем. Шевелитесь, пока все остальное не ушло туда же, куда и лошади.

Пьер неохотно пошел к воротам и скрылся за ними.

— Закутайтесь получше, — сказал Эмиль, обращаясь к дрожащим в карете дочерям. — Он может вернуться нескоро.

«Если вообще вернется», — подумала Розали, снова укутывая девочек одеялами, а Мари-Жанна с Эмилем стали распихивать вещи по чемоданам.

Элен, сейчас уже не такая испуганная в иллюзорной безопасности кареты, спросила:

— Мама, зачем пруссакам нужны были наши лошади? У них своих нет?

— Пруссакам? — Розали глянула на дочь и горько усмехнулась: — Это были не пруссаки, а французы. Национальная гвардия.

Выражение ее лица удержало Элен от дальнейших расспросов. Девочки молча смотрели, как родители и Мари-Жанна собирают вещи, и ждали возвращения Пьера.

И он вернулся сравнительно скоро. Эмиль, стороживший вновь собранный багаж с пистолетом в руке, встал с чемоданов навстречу кучеру и мрачному юному оборванцу, катившему шаткую тележку.

— Говорит, что сделает, но хочет двойной оплаты, — сказал Пьер, кивнув в сторону мальчишки.

Эмиль посмотрел на юнца и торжественно произнес:

— Получишь, если ничего не будет украдено или испорчено.

Мальчишка усмехнулся, и стало видно, что у него не хватает нескольких передних зубов. Несмотря на суровую погоду, из рваных штанов у него торчали голые ноги, тощие как палки. Помимо этих штанов он был одет в пеструю от заплат куртку. На густых спутанных волосах сидела грязная шапка. Ясно было, что этот ребенок всю осаду просидел в Париже, но говорил он вполне самоуверенно:

— Все будет сделано, мсье. Сами увидите.

Мальчишка пережил артиллерийский обстрел и голод, и предложение таких огромных денег за такую простую работу наполняло его радостным предвкушением. Это ж сколько еды можно купить! И согреться вдобавок!

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил Эмиль.

Ему очень не хотелось вверять этому парнишке все свое имущество, но выбора не было.

— Жанно, мсье.

— Как же ты, Жанно, собираешься доставить наш багаж на авеню Сент-Анн, чтобы его не захватили мародеры?

— Увидите, мсье, и если пойдете со мной, никого из вас не тронут. Но сперва давайте чемоданы погрузим.

Он говорил так уверенно, что Эмиль кивнул. Втроем с кучером они подняли чемоданы и положили их на шаткую тележку.

— Теперь одеяла, мсье.

Эмиль, не задавая вопросов, достал одеяла из кареты, велев Розали и Мари-Жанне выходить с девочками.

Жанно взял одеяла и закрыл ими чемоданы. Они лежали рядом, два продолговатых прямоугольника, тщательно укрытые. Потом Жанно повернулся к Розали:

— Мадам, эти юные особы пусть идут рядом с вами, а вы следуйте за мной. Вы за ними, — обратился он к Эмилю, — а вы, — это Пьеру, — поможете мне толкать тележку: я один не справлюсь.

Последнее было слишком очевидно. Сила этого мальчика заключалась в характере, а не в иссушенном теле, и основная нагрузка досталась кучеру, но Пьер не стал спорить.

Все заняли места, которые указал Жанно, и взрослые вдруг поняли, что этот уличный мальчишка знает то, чего не знают они, что сейчас они войдут в чужой город, а не в тот Париж, из которого так весело уезжали восемь месяцев назад. Девочки были слишком ошеломлены страхом и скованы холодом, так что могли только молча повиноваться и ждать, пока все закончится.

Более не замечаемая национальными гвардейцами процессия миновала ворота, оставив покинутую карету за стенами на милость мародеров, уже кравшихся обратно.

Вот так и вернулась в Париж семья Сен-Клеров — усталая, пешком, толкая пожитки перед собой на тележке.

Снова вспомнив жуткие истории Анны-Мари, Элен шла за этим мальчиком, Жанно, вдоль узких мощеных улиц, иногда настолько тесно сжатых с двух сторон высокими домами, что это было как идти по темному гулкому коридору. Ноги оскользались на грязной дороге, покрытой слизью отходов животных и людей, издающей неописуемое зловоние, от которого по временам готово было отключиться сознание. И только следуя за Жанно с его дребезжащей тележкой, шли они дальше. Элен постоянно приходилось бороться с тошнотой, видеть лишь идущих впереди мужчину и мальчишку, не смотреть на грязь под ногами и цепляться за руку матери, чтобы не упасть. И все это время она чувствовала, что за ними следят, ощущала взгляды невидимых глаз из дверных проемов, из окон, из темноты. По улицам шлялись странные люди, они ныряли в здания, возникали из переулков, и каждый раз, когда кто-нибудь приближался, Жанно кричал:

— Осторожно, не подходите! Горячка! Болезнь!

Путь расчищался, и можно было двигаться дальше. Но наконец группа посмелее — или сильнее влекомая голодом и жадностью — загородила им путь и не отступила от криков Жанно.

— Ну-ну, топ brave[1], что у нас тут?

Предводитель шагнул вперед и потянул прочь одеяло. Жанно стащил с головы шапчонку и, нервно сминая ее в руках, быстро заговорил:

— Всего лишь два гроба, мсье. Пока что у нас только двое умерли, но вот у бабушки, — он небрежно махнул на Мари-Жанну, — горячка, ее начало трясти, и она сама может оказаться в тележке раньше, чем мы приедем.

Человек шагнул назад, но был по-прежнему в сомнениях. Он показал на Сен-Клеров:

— А это кто такие, жирные и хорошо одетые? Не может быть, чтобы они последние полгода жили в Париже.

Эмиль потрогал пистолет под пальто, готовый стрелять, если этот человек не отступит, но юный Жанно, решительно настроенный сохранить полученные деньги и получить обещанные, знал, что сейчас его счастье нерасторжимо связано с этой благополучной семьей, сдуру вернувшейся в город, и был готов к ответу.

Он тоненько засмеялся:

— Правда, правда, но они тоже умрут, потому что мы все были три дня заперты в кордегардии. И нас выпустили только потому, что ма и па умерли от лихорадки и гвардейцы боялись от нас ее подцепить. Видите, как ребенок бледен?

Жанно скрюченным пальцем ткнул в сторону Луизы. Та снова разразилась слезами и зарылась лицом в материнский плащ. Грабитель слегка сдал назад, а Жанно энергично добавил:

— В гробы заглянуть хотите? Покойники только здорово пахнут, потому что негде нам было их похоронить, когда умерли. Но вы же хотите точно знать.

Он потянулся к одеялу, и наступила секундная пауза. Тут Элен, которую наконец достала непрестанная вонь вокруг, не смогла сдержаться, рыгнула — и ее бурно вытошнило на мостовую.

Этого хватило. Грабители потеряли решимость и тут же исчезли в тени. Жадность уступила место страху подцепить болезнь.

Мари-Жанна стала утешать Элен и вытирать рвоту с ее лица и одежды, но девочка была в ужасе оттого, что не смогла сдержаться и наверняка навлекла на себя гнев отца. Однако папа, как ни странно, совсем не рассердился на нее за такое неподобающее поведение в общественном месте. И более того, когда Элен начисто вытерли лицо, он потрепал ее по щеке — редкая для него демонстрация одобрения — и сказал:

— Умненькая хитрюга. Храбрая девочка.

Озадаченная этой реакцией, но несколько ею успокоенная, Элен взялась за руку Мари-Жанны, и процессия, более никем не задерживаемая, двинулась дальше и вышла наконец на широкие улицы и бульвары в своем районе города.

Розали ахнула в отчаянии, увидев, как непривычно голы улицы. Начисто исчезли окаймлявшие их деревья — на местах, где когда-то лежала благословенная тень, остались только уродливые пни.

— Деревья… — прошептала она. — Что с ними случилось?

Как ни странно, но из всех ужасов последнего часа именно вид этих пней сломал ее железное самообладание и вызвал на глазах слезы.

— Пошли на дрова, — лаконично ответил мальчик.

Он прибавил шагу, поскольку тротуар стал несколько шире, и выкатил наконец тележку на авеню Сент-Анн, где тоже срубили все деревья. Обернувшись к Эмилю, Жанно спросил:

— К какому дому?

Авеню Сент-Анн была пустынной. Сен-Клеры шли к своему дому, и странным эхом отдавались от стен их шаги и скрип тележки, будто усиленные окружающей тишиной. Никто не говорил ни слова, но все оглядывались, замечая случившиеся перемены. Два дома сгорели, остались лишь обугленные коробки, зияющие неровными дырами, будто гнилыми зубами, а другие стояли слепые, с заставленными окнами и забитыми досками дверьми.

Сен-Клеры дошли до своего дома и обнаружили, что и он закрыт. Они долго смотрели на заколоченные окна и двери, охваченные различными чувствами. Розали испытывала огромное, пусть и преждевременное облегчение: в конце концов, дом все еще стоял, его не разрушили ни прусский обстрел, ни французские войска, и Розали горячо возблагодарила Бога, что им не пришлось, проделав долгий путь, оказаться перед развалинами. Эмиль тоже был рад, что они наконец добрались до дома, ведь он уже серьезно сомневался в мудрости своего решения вернуть семью в Париж. Однако вид покинутого жилища его удивил и рассердил. Отчего заколочены окна и двери? Где Жильбер и Марго? Почему к его возвращению ничего не готово?

Клариса и Луиза, вряд ли вообще заметив, что дверь не распахнута настежь, мечтали скорее согреться и поесть, а Элен не терпелось снять грязную одежду и отмыться от запаха улицы и вкуса собственной рвоты, никак не уходившего с языка.

Мари-Жанна была достаточно взрослой во времена Французской революции и достаточно реалистичной, чтобы понимать: провозглашение Третьей республики в сентябре прошлого года, когда император Наполеон III попал в плен и после этого вернулся в Англию, запустило в Париже необратимые перемены, и ей был очень знаком страх, который возник в душе при виде запертого дома. Она глянула вдоль пустой улицы, где очень мало в каком здании можно было заметить признаки жизни. Пни срубленных деревьев слишком ясно напоминали о совсем недавней и крайней нужде, которую пришлось вытерпеть жителям Парижа, и газовые фонари вдоль мостовой никак не оживляли суровость улицы. Мари-Жанна вздрогнула и поежилась от наползающего холодного ужаса.

— Угу, похоже, ковер перед входом не расстелили, — бесстыдно-жизнерадостно заметил Жанно.

Его резкий голосок прервал невеселые мысли каждого. Эмиль коротко произнес:

— Подождите здесь, пока я открою дверь.

Фасад дома, окруженногр стеной с большими железными воротами с крепким железным брусом поверху, выходил на мощеный двор с каменными вазами — летом для цветов, а с ноября до весны — для кустов, чтобы создавали цвет. Широкий марш невысоких ступенек вел к массивной входной двери. По обе ее стороны имелись окна, сейчас закрытые ставнями, а сверху дверь украшало веерообразное окно для верхнего света, исполненное в виде восходящего солнца.

Все было тихо, спокойно, всюду царил меланхолийный дух запустения и небрежения. Эмиль подошел к дверям и постучал по ним изящным медным молотком, но тут же понял, что молоток совсем не такой изящный, каким был когда-то: и сам молоток, выкованный в виде дракона, и тяжелая дверная медная ручка были, увы, тусклы и бесцветны. Было абсолютно ясно, что их не чистили и не протирали уже очень давно. Ответа на стук не последовало, и Эмиль постучал снова, чувствуя, как легкое беспокойство перерастает в тревогу. Что тут случилось за долгие месяцы осады и отсутствия хозяев? И куда, к черту, девались Жильбер и Марго?

Снова замерли отзвуки молотка-дракона, и по-прежнему никто не реагировал на его призывы.

— Никого нет, — услужливо подсказал Жанно и пригнулся, уходя от отпущенного Пьером подзатыльника.

Розали подошла к мужу.

— У меня сохранились ключи, — сказала она и вытащила из кармана тяжелую связку.

Она была прикреплена цепочкой к поясу, и Розали не сразу нашла нужный ключ. Эмиль нетерпеливо ждал, протянув руку. Наконец Розали подала ему массивный ключ от входной двери, и Эмиль его почти выхватил. Вставил в замочную скважину, повернул и потянул за ручку. Дверь не шевельнулась, и тут до Эмиля дошло: дверь заперта изнутри на мощные ночные засовы. Он обернулся к своим, ожидавшим результата около злополучной тележки.

— Заперто на засов, — сказал он. — Пьер, пройдите через переулок в каретный двор и попробуйте войти в дом через дверь черного хода.

Пьер исчез за углом, но быстро вернулся.

— В каретный двор невозможно войти, мсье, — сообщил он. — Арка на замке, а калитка в сад заперта, как обычно. Насколько я смог рассмотреть поверх стены, с той стороны дома ставни тоже закрыты. Наглухо.

Какое-то время все стояли в растерянности, а тем временем сверху стали медленно падать снежные хлопья. Хрупкая иллюзия весны, возникшая было с утра, исчезла. Небо снова стало свинцовым, и вернулась суровая реальность зимы. Элен поежилась. Она сердито глянула на запертую дверь, и тут у нее вдруг возникла идея. Собравшись с духом, потому что редко когда осмеливалась обратиться к отцу, не будучи спрошенной, она подобралась к нему ближе и робко произнесла:

— Папа, а вот то окно верхнего света? — Она показала рукой.

Он раздраженно обернулся.

— При чем оно здесь? — И посмотрел на полукруглое окно над темной дверью.

— Оно без ставней, папа. Если бы ты разбил стекло и поднял меня к нему, я могла бы… — Ее голос, и без того неуверенный, осекся: на лице отца появилось выражение удивленного недоверия. Элен почувствовала, как краска заливает щеки, и прошептала: — Извини меня.

Но отец не сердился. Он просто был поражен, что Элен увидела решение, до которого не додумался он сам. Второй раз за день он потрепал пораженную дочь по щеке и сказал:

— Отлично придумано, Элен, но не ты. — Снова посмотрел на окошко и спросил: — Жанно, если я разобью это окно, сможешь пролезть внутрь и отпереть засовы на двери?

Жанно, усмехнувшись, ответил нахально:

— Вообще-то кража со взломом — не совсем моя профессия, но справиться — справлюсь.

Эмиль поднял руку и рукоятью пистолета резким ударом разбил стекло, Пьер закинул легкого как перышко Жанно себе на плечи, и мальчик заглянул внутрь.

— Выбивай остатки стекла, если потребуется, — приказал Эмиль.

Не желая отдавать пистолет, он подобрал камень и передал его мальчику.

Свободно балансируя на плечах Пьера, Жанно выбил осколки, весело сказал: «Ну, я пошел!», залез на раму и начал пролезать головой вперед, подтягивая за собой ноги, чтобы потом спустить их вниз. Движение было сделано с такой отработанной легкостью, что Эмиль не удержался от мысли, что наверняка мальчику этот маневр не нов. Но когда Жанно уже был готов ловко спрыгнуть в прихожую, он вдруг замер, потом невероятно поспешно вылез обратно и спрыгнул с плеч Пьера. Он еще даже не успел приземлиться, как в доме оглушительно грохнуло и из окна свистнула пуля.

— Боже мой! — выкрикнул Эмиль. — Что за черт?! Он посмотрел на Жанно, побледневшего и готового бежать, если бы его не держала массивная лапа Пьера.

— Там старая карга с ружьем, — пояснил Жанно дрожащим голосом — его только что едва не убили. — Стоит в прихожей и бабахает.

Будто в ответ на эти слова из дома прогремел еще выстрел, и все инстинктивно отшатнулись.

Первой пришла в себя Розали. Возвысив голос, она твердо спросила:

— Марго, это вы? Это я, мадам Сен-Клер! Немедленно откройте дверь. Мсье и дети могут простудиться на улице в такую погоду. Вы меня слышите, Марго? Это говорю я, мадам Сен-Клер!

Из-за запертой двери раздался испуганный голос:

— Это правда вы, мадам?

— Конечно, я! — крикнула Розали. — Сейчас же возьмите себя в руки и откройте дверь! Здесь снова идет снег, и мы хотим немедленно оказаться в доме!

Еще несколько секунд ожидания — и, ко всеобщему облегчению, послышался звук отодвигаемых засовов. Дверь наконец отворилась, открыв побледневшее, испуганное лицо Марго Дорье. При виде стоящих на крыльце Эмиля и Розали лицо ее искривилось, и Марго завыла. Выругавшись себе под нос от этого воя, Эмиль ввел семью в дом, велев Пьеру и Жанно найти Жильбера и разгрузить тележку. Услышав имя Жильбера, Марго завыла еще громче, и Эмиль сердито рявкнул:

— Ради всего святого, Розали! Немедленно выясни, что с ней такое, и пусть этот мерзкий вой прекратится!

Розали, оказавшись внутри своего дома, почувствовала необыкновенный прилив сил и принялась распоряжаться.

— Мари-Жанна, будьте добры, отведите девочек наверх, и пусть переоденутся в сухое и теплое. Марго, будьте любезны перестать рыдать и расскажите мне, что тут происходило.

Ее твердый тон несколько привел в себя изможденную женщину, и воющие рыдания сменились тихими всхлипами. Мари-Жанна хлопотливо побежала по лестнице, стайкой гоня перед собой девочек, а Розали продолжала успокаивать супругу дворецкого.

— Так вот, — начала она, но посмотрела на Марго и увидела, как та постарела и иссохла, кожа лица натянута будто пергамент, а одежда висит как чужая.

Розали заговорила мягче: — Скажите мне, Марго, где Жильбер?

— Его убили, мадам.

— Убили! — Эмиль вернулся из-под лестницы, куда ходил снять засовы с задней двери. — Как это случилось? — спросил он командным тоном.

Марго съежилась, подалась от него прочь, но ответила:

— Он ушел искать еду, мсье. И не вернулся.

— Почему вы решили, что он убит?

— Эмиль! — возразила было Розали, но он, не обратив на жену внимания, настойчиво повторил вопрос.

— Потому что я его нашла, мсье. У нас не осталось ни крошки еды во всем доме. Потом мы услышали, что на рынок Ле Аль приходят фургоны с провизией, и пошли купить себе еды, но туда же отправился и весь Париж. Как начали разгружать фургоны, так все ринулись вперед, толкаясь и пинаясь, чтобы добраться первыми. Нас разделили с Жильбером, и я его потеряла. Все хватали еду, орали, ругались, выхватывали друг у друга куски мяса или овощи. А яйца, драгоценные яйца разбивались о мостовую.

Марго снова зарыдала и заговорила несвязно. Кажется, она выбралась из толпы, зажав в руках курицу и кочан капусты, закрыв их плащом. Озираясь и трясясь от страха, она добралась до дома и стала ждать Жильбера. Он не вернулся. Когда стемнело, она пошла его искать, но разозленная толпа все еще бурлила вокруг квартала Ле Аль, и Марго, испугавшись за себя, вернулась домой. На следующий день Жильбер так и не появился. Марго вернулась на рынок и в узком переулке нашла мужа. Он валялся там смятой кучей, все еще зажав в руках пол буханки хлеба.

— Ему проломили голову! — Голос Марго, ставший уже почти нормальным, снова сорвался на крик. — Но хлеб они не получили. Он все еще держал его, крепко зажав в руке. Сохранил хлеб для меня. И я его нашла. Жильбер дал мне хлеб, погибнув ради этого. — И Марго захохотала — истеричным хохотом, сотрясавшим изможденное тело и жутко отдававшимся под высоким потолком прихожей.

Розали глянула на лестницу и, увидев три пары пораженных ужасом глаз своих дочек, выглядывающих из-за перил, стала действовать немедленно. Влепив Марго звонкую пощечину, отчего сразу прервался жуткий смех, Розали затолкнула женщину в кухню, где, к своему облегчению, увидела угольки, мерцающие в очаге. Осторожно усадив Марго на стул, Розали огляделась в поисках дров, чтобы раздуть огонь. В корзине валялись две палки — и никаких признаков других дров. Не задумываясь, Розали положила обе их в огонь и потыкала кочергой в угли, чтобы разжечь пламя.

— Так-то лучше, — сказала она, оборачиваясь к Марго.

Та сидела на стуле, раскачиваясь, охватив себя тощими руками, будто пытаясь согреться, и что-то мычала.

— Еще дрова есть? — спросила Розали, но Марго не ответила. Она смотрела куда-то, ничего перед собой не видя, будто и не слышала слов хозяйки.

Раздраженно пощелкивая языком, Розали стала осматривать кухню, открывая шкафы, потом перешла в кладовую с каменным полом и в ужасе уставилась на ее пустоту. Тут должны были висеть окорока, стоять корзины с овощами, фруктами и яйцами, лежать на каменных полках головки сыров, куры, ждущие ощипа, буханки хлеба и куски масла. Сейчас здесь было пусто — только две репы да яблоко. На миг вид пустых полок вызвал у Розали панику. Что они будут есть? Тут голодное семейство — восемь человек, считая со слугами, или девять, если еще и Жанно надо будет кормить, а в доме только две репы. Конечно, Париж был под осадой, конечно, люди сидели без еды, умирали от голода и, если жуткая история Марго правдива, убивали друг друга за буханку хлеба. Но сейчас-то осады уже две недели как нет. Ворота Парижа больше не заперты, провизия и дрова должны были идти в город потоком. Почему Марго не пошла и не восстановила запасы? Почему не наняла заново нужных слуг, когда получила весть о возвращении хозяев? Розали обернулась к женщине потребовать ответа, но при этом гнев ее растаял. Ясно было, что после смерти мужа Марго тронулась умом и может лишь кое-как поддерживать в себе жизнь. Одинокая, перепуганная, она забаррикадировалась в доме и, живя в постоянном страхе, обезумела. Толку от нее сейчас мало.

Оставив съежившуюся Марго сидеть на стуле, Розали вышла из кухни, чтобы ознакомить Эмиля с положением вещей.

Он помогал Пьеру и Жанно заносить чемоданы наверх, в спальни.

— Эмиль, я должна с тобой поговорить. — Голос Розали звучал резко и абсолютно не допускал возражений.

Эмиль удивленно поднял голову: никогда раньше Розали не обращалась к нему подобным тоном.

— Хорошо, — сказал он и повернулся отпустить Пьера и Жанно.

— Скажи Пьеру и мальчику, чтобы подождали здесь, — велела Розали. — Они нам через минуту понадобятся.

Удивленный еще более, Эмиль сказал:

— Вы слышали слова мадам. Подождите минутку.

Розали увела мужа в гостиную и закрыла дверь. Окна были еще закрыты ставнями, и в комнате, тускло освещенной пробивавшимся сквозь щели светом, было сыро и холодно. Розали дрожала, хотя еще и не сняла дорожный плащ.

— Ну? — спросил Эмиль. — В чем дело?

— Во всем, — коротко ответила Розали. — В доме нет еды, и сомневаюсь, что хотя бы дрова найдутся. Марго наверняка не получала твоего письма. Она нас не додала и вообще умом тронулась. Слуг нет совсем, и вряд ли их можно будет сейчас найти, так что нам придется мерзнуть и голодать, если сами о себе не позаботимся.

Эмиль внимательно выслушал жену.

— Понятно, — кивнул он. — На какое-то время оставим при себе Жанно. Он парень предприимчивый и наверняка будет рад пожить в тепле и сытости.

— Когда у нас будет чем кормить.

— Да, когда мы раздобудем еду. Теперь, если ты будешь так любезна составить список того, что тебе нужно, я пошлю за этим Пьера и Жанно. По-моему, им будет лучше держаться вместе. Жанно знает, что тут где, а Пьеру можно доверить деньги.

Розали кивнула. Чувствуя, что все не совсем так безнадежно, она сказала:

— Я пойду поговорю с Мари-Жанной, она знает, что нужно закупать.

Оставив Эмиля с Пьером и Жанно, она поднялась в комнаты дочерей, чтобы поговорить с нянькой.

— Мадам! — воскликнула при ее появлении Мари-Жанна. — Я как раз шла вас искать. Нужно немедленно растопить печи, в доме холодно и сыро, мы все простудимся до смерти!

При виде старой дамы Розали несколько успокоилась и почувствовала, как устала. Тяжело опустившись на постель Элен, она сказала:

— Нам нужно раздобыть продукты и дрова. В доме ничего нет. Мсье Сен-Клер пошлет Пьера в город, чтобы он все купил. Что ему заказать? Что мы можем сготовить?

Эта весть была встречена воплями ужаса и возмущения от трех девиц, но Розали на них шикнула, сказала, что сейчас она с Мари-Жанной все распланирует, а девочки тем временем могут снять полотняные чехлы с мебели. Пристроив их таким образом к работе, Розали повернулась к Мари-Жанне.

Они вдвоем составили список предметов первой необходимости, и Розали понесла его вниз. Жанно стоял рядом с Пьером, улыбаясь от уха до уха, и при ее приближении крикнул:

— Мадам, не волнуйтесь, продукты мы принесем! Я знаю, где что купить, если у вас есть деньги. Богатые не голодают!

Пьер взмахнул рукой, пытаясь отвесить мальчишке подзатыльник, но безуспешно — тот ловко уклонился, и проворчал:

— Если хочешь тут работать, парень, научись молчать, пока не спросят.

Подтвердив таким образом свой авторитет, Пьер обратился к Розали:

— Мсье Сен-Клер дал нам денег, мадам, а этот мальчишка знает, где что купить.

Розали кивнула и, обернувшись к Жанно, спросила:

— Ты останешься с нами после сегодняшнего дня, Жанно?

— Да, мадам.

— Тогда, когда вы вернетесь, надо будет найти тебе одежду получше. Кажется, у меня найдется старый костюм одного из моих сыновей.

У мальчишки блеснули глаза. Стащив с головы свою мерзкую шапчонку, он раскланялся:

— Да, мадам. Спасибо, мадам.

Не обманутая этими действиями, Розали улыбнулась и отдала список Пьеру:

— Ладно, действуйте, а то мы тут все от голода и холода умрем.

Пока Пьер и Жанно занимались снабжением, Розали организовала Мари-Жанну и девочек на работу по приведению дома в пригодный для обитания вид. Эмиль обыскал чердак и нашел несколько старых ящиков, которые вытащил во двор и порубил на дрова. Решили, что топиться будут лишь две печи: кухонная плита, необходимая для приготовления пищи (заодно она согреет нижний этаж), и камин в одной из гостиных, где будет собираться семья, и туда же будут подавать еду.

— Боюсь, что в спальнях очень холодно, — сказала Розали, — но одеял у нас хватит, и каждому дадут дополнительные, чтобы согреться.

Элен и Клариса стали распаковывать чемоданы и встряхивать смятую одежду, которую так поспешно заталкивали обратно у городских ворот, а Луиза помогала Мари-Жанне взбивать перины и задергивать шторы, оставляя за окнами наступающую темноту. Зажгли лампы, и их медовый свет создал иллюзию тепла.

Явились торжествующие Пьер и Жанно. Пьер тащил две корзины с овощами, хлебом и сыром, а Жанно толкал свою скрипучую тележку, нагруженную двумя мешками угля и несколькими поленьями. Их встретили криками восторга, и вскоре Мари-Жанна подала горячий густой суп и ломти хлеба, после чего все почувствовали себя заметно лучше.

— Конечно, это не совсем тот праздничный ужин по возвращении домой, который я себе мыслил, — заметил Эмиль, — но никогда еще я не радовался еде сильнее, и никогда она не была вкуснее этой.

Все с ним согласились, зараженные переменой настроения к лучшему, и какое-то время семья блаженствовала, наслаждаясь сытостью и согреваясь идущим от камина теплом.

Внизу, в кухне, Жанно, облаченный в брюки на два размера больше и в теплый шерстяной свитер, поражал внимание слушателей страшными рассказами об осажденном Париже и описаниями жизни на улице.

— Родные у тебя есть? — спросила Мари-Жанна.

— Не-а, — беспечно ответил Жанно. — Папашу я никогда не знал, а мамаша давным-давно померла.

Он огляделся, понимая, как ему вдруг повезло. Тепло, кормежка, одежка и жалованье. Жизнь устроена, но он уже начинал жалеть об утраченной свободе, да и задумываться, надолго ли это — житье в шикарном доме. Глянул на Марго, так и сидящую, сгорбившись, на стуле, и подумал, выкинут ли ее на улицу те, что наверху. Ясно, что она с катушек слетела.

Жанно пожал плечами и отвернулся. Не его это дело. В любом случае он какое-то время тут останется, посмотрит, как оно пойдет. Может, ему вообще понравится.

Марго так и сидела, не меняя позы, только слегка раскачиваясь, явно не замечая ничего вокруг. Ее жалкий огонек погас, но кухня дышала жаром от плиты, а Марго все равно ежилась от холода. Мари-Жанна заставила ее проглотить несколько ложек бульона и говорила с ней ласково, но Марго не отвечала, и в конце концов Мари-Жанна, оставив женщину в ее собственном мире, пошла наверх укладывать девочек спать.

Оставшись в гостиной наедине с Эмилем, Розали заговорила о неожиданно сложившейся ситуации.

— Как ты думаешь, надо привезти слуг из Сент-Этьена или здесь нанять новых? — спросила она. — Бедняжка Марго… смерть Жильбера и вся эта осада свели ее сума. Надо, наверное, отослать ее в деревню.

Эмиль оторвался от созерцания огня и ответил:

— Как ты решишь, дорогая. Я, как всегда, ведение дома оставляю тебе. Завтра утром я поеду в бюро посмотреть, как они там без меня.

— И нам нужна новая гувернантка для девочек, — продолжала Розали. — В июле, когда ушла мадемуазель Жермен, я получила несколько заявок на ее место, но мы решили отложить вопрос до возвращения из Сент-Этьена. Возможно, те заявки сейчас уже неактуальны и надо снова подавать объявление.

Розали целенаправленно сосредоточилась на будничных вопросах, чтобы вытеснить страхи за будущее. А что, если вообще нигде не найти слуг? А если в городе нет провизии? Если придется каждый день искать себе пропитание, вот как сегодня?

— А как поступим с этим мальчиком, с Жанно?

— Я ему сказал, что он может остаться и помогать Пьеру, — ответил Эмиль. — Он, как я понимаю, рад иметь верный кусок хлеба и крышу над головой. Суровый уличный мальчишка. Но он знает, как тут устроена жизнь, и без него мы сегодня попали бы в беду.

Розали вздрогнула, вспомнив их путь по закоулкам. Если бы они ехали в карете, то их путь пролегал бы по главным улицам и они избежали бы этих трущоб.

Она оглядела свою уютную гостиную, понимая, что, какие бы лишения ни ждали ее семью в ближайшем будущем, ее жизнь неизмеримо лучше, чем жалкое существование людей в этих переулках, и нельзя сказать, что она не была благодарна судьбе.

Наверху, в холодной спальне, Элен лежала в постели и слушала ровное дыхание сестер. Слишком замерзнув, чтобы спать, она свернулась клубком, охватив себя руками в тщетной попытке согреться, но холод не унимался, и события дня крутились в голове.

Сегодня девочка увидела такие места, о существовании которых даже не подозревала. Она видела ходячие скелеты, обещанные Анной-Мари, чуяла запах их среды обитания. Даже в холодной свежести своей комнаты, лежа в чистой пижаме с отмытыми руками и лицом и прополоскав рот, она все равно не могла избавиться от воспоминания об уличной вони, от запаха того мерзкого воздуха. Элен осознавала собственный страх, видела его отражение в глазах остальных и знала, что этот день останется в ее памяти на всю жизнь.

Постепенно в дом на авеню Сент-Анн возвращалась нормальная жизнь. Наняли горничную и кухарку, еда стала обильней и разнообразней. Хотя гувернантки пока не было, распорядок дня определялся уроками, которые давала мама; завтраками в классной комнате под наблюдением Мари-Жанны; шитьем вместе с мамой и часовой игрой на пианино перед ужином. Весьма редко разрешалось прогуляться в близлежащих садах и только в сопровождении Пьера или Мари-Жанны. Но таких вылазок было очень мало, они становились все реже и наконец прекратились совсем, потому что напряжение в Париже нарастало и возвращающиеся солдаты разбивали бивуаки в парках и садах. Было сочтено, что риск встречи девочек с мрачными солдатами разбитой армии слишком велик.

Элен, не любившая уроки в школе и скучавшая по свободе, которой привыкла пользоваться в Сент-Этьене, очень переживала, что сидит взаперти, но на улицах шли демонстрации против нового правительства, засевшего в Версале, и разгневанные толпы были весьма опасны. Так что родители были непоколебимы: девочки не должны выходить из дома иначе как под строжайшим наблюдением.

В кухне теперь царствовала новая кухарка — жизнерадостная пухлая женщина по имени Берта. Она носила большой синий передник, а ее сильные руки вечно были выпачканы в муке. Берта радушно принимала девочек, приходящих в кухню, и разрешала им помогать ей с готовкой и выпечкой. Розали знала об этих посещениях и не совсем их одобряла. Но она признавала, что дочерям необходимо хоть какое-то развлечение, а приятные прогулки в парках, которые она рекомендовала бы как средство от скуки, были в сложившихся обстоятельствах невозможны, так что она не запрещала дочерям каждый день на короткое время заглядывать в кухню. Отец отнесся бы к этому куда менее либерально, но он об этих визитах не знал. Редко бывая дома, Эмиль почти все время проводил в архитектурном бюро, латая свое разодранное в клочья предприятие.

На следующий день после приезда в Париж он поехал в бюро и увидел здание заброшенным, холодным и сырым, причем явно находящимся в таком виде уже не первый месяц. Очевидно, что письмо, предупреждавшее о приезде хозяина, не было доставлено, и чертежники с клерками думали, что Сен-Клер все еще в деревне. Необходимость снова раскрутить маховик держала Эмиля на работе дни и много вечеров напролет, и когда он возвращался домой, дочери уже спали.

Частенько, когда девочки пекли коврижки и торты, Жанно ошивался в кухне в надежде попробовать результат. И всякий раз Берта, заметив, что он бездельничает, возвращала его к работе, дав легкий подзатыльник, но при этом не забыв сунуть кусочек пирога. Она испытывала слабость к этому мальчишке и сердилась на него редко.

Постепенно между Жанно и Элен возникла дружба. Клариса считала его грязным и брезгливо держалась подальше. Луиза вообще не замечала, как и всех, непосредственно не участвующих в обеспечении ее комфорта, а Элен он интересовал хотя бы тем, что пережил в Париже войну. Они были примерно одного возраста, хотя в смысле знания мира и жизненного опыта Элен по сравнению с Жанно выглядела грудным младенцем. Она любила с ним разговаривать, засыпая вопросами, задать которые никому другому не решилась бы.

— А где твои родители? — поинтересовалась она однажды. — Что с ними случилось?

— Не знаю, где они, — ответил Жанно. — И кто они, тоже понятия не имею.

— Но разве у тебя совсем нет родных? — спросила Элен, пытаясь себе представить, каково это.

Жанно мельком подумал о паре стариков, тете Эдит и ддде Альфонсе, которые дали ему приют во время осады. Но они ему родней не приходились.

— Не, — сплюнул он. — Я сам по себе.

Берта прерывала их болтовню, если находила ее неподобающей (что бывало часто), и отсылала Жанно работать во двор, но Элен незаметно уходила вслед за ним туда, где он колол дрова или качал воду. Опершись на топор или ручку насоса, парнишка рассказывал о том городе, который знал и который разительно отличался от города Элен. И она его рассказам верила, потому что многое увидела своими глазами в тот жуткий день, когда они приехали. А еще он рассказывал ей о бунтах, которые происходили чуть ли не ежедневно.

— Был тут большой митинг возле Июльской колонны на площади Бастилии, — важно говорил он. — Отмечали годовщину последней революции.

— И ты туда ходил?! — поражалась Элен.

— А как же! Я поддерживаю федератов.

— Федератов? — Элен о них даже не слыхала. — А кто это?

— Наши люди, — с важностью ответил Жанно. — Народ Парижа. Национальная гвардия. Они выбросят прочь пруссаков и будут править Парижем во имя народа.

— А как они это сделают? — спросила Элен с сомнением: Жанно ее не убедил.

— Мы, федераты… — начал Жанно.

Да кто же это такой — федерат? — нетерпеливо перебила Элен.

— Национальная гвардия, — повторил Жанно.

— Так ты же не в национальной гвардии! — удивилась она.

Жанно посмотрел на нее уничтожающим взглядом.

— Мы, федераты, будем драться! — Он вскинул в воздух тощую руку и воскликнул: — Vive la Republique! Vive la Federation![2]

На Элен это произвело впечатление, но сомнений не развеяло.

— Так что было возле Июльской колонны?

— Собрался народ Парижа, тысячи людей, и все шли мимо колонны. Впереди Национальная гвардия, а еще… — Жанно театрально понизил голос: — Еще там был шпион. Он считал…

— Что он считал?

— Ну, просто считал. — Жанно многозначительно кивнул головой. — Чтобы доложить потом правительству.

— И что было дальше?

— Его поймали. Ни один шпион правительства от нас не уйдет! Все кричали, вопили, решая, что с ним сделать.

— И что сделали? — У Элен округлились глаза.

— Связали и швырнули в реку!

— Но ведь он же наверняка утонул?!

Жанно снова кивнул:

— Еще бы. В том-то и смысл! Так со шпионами и поступают: убивают их.

Элен в ужасе замолчала. У нее перед глазами была картина, как старый Франсуа, садовник в Сент-Этьене, топит в бочке выводок ненужных котят. Он их побросал, мяукающих, в бочку с водой, откуда они не могли выбраться и утонули. Но разве можно так поступать с человеком?!

Элен молчала, и Жанно продолжил:

— Да плевать на него! Я тебе еще одно расскажу… — И тут он сообщил ей самую потрясающую новость: — В Париж идут пруссаки.

Сердце Элен сжалось от страха.

— Ой, нет! — вскричала она. — Не надо их сюда, они нас всех убьют!

Жанно рассмеялся:

— Нет, не убьют. Они не драться сюда идут, а на парад. Чтобы мы их увидели. Хотят нам показать, что они победители.

— Но мы и так это знаем, — заметила Элен.

Ее страх стал отступать, раз это всего лишь парад.

— Знаем, конечно, — согласился Жанно, — но они, понимаешь, хотят, чтобы весь мир это увидел. Их император хочет въехать в Париж и сделать вид, будто он и наш император тоже. Показать, что они могут ходить по Парижу как хотят. — Мальчишка снова засмеялся и добавил шепотом: — Если, конечно, у них хватит глупости прийти одним.

Элен снова сделала большие глаза:

— А что такое? Ты о чем? Что с ними будет?

Жанно, закатив глаза, театральным жестом провел пальцем поперек горла и с задушенным всхлипом рухнул на землю.

— Ты хочешь сказать?.. — Элен прикрыла рот ладошкой.

Жанно кивнул и встал. Он, может быть, сказал бы еще что-нибудь, но из кухни появилась Берта и позвала Элен в дом. Жанно подхватил топор и продолжил энергично колоть дрова.

Элен подумала над его вестями, и потом, работая в обществе матери над вышивкой, спросила невзначай:

— Мама, мы увидим парад?

— Парад? — Розали удивленно подняла глаза. — Какой парад?

— В среду. Парад пруссаков. Они идут в Париж, и их возглавляет император.

— Где ты это слышала? — резко спросила мать. — Кто тебе сказал?

Элен, чтобы не подвести Жанно и сохранить в тайне дружбу (которую, как она понимала, мать бы не одобрила), сказала, что слышала, как Пьер говорил Берте на кухне.

— Понимаю. Тебе не следует слушать досужие сплетни слуг.

Она, видимо, не собиралась ничего больше говорить, но Луиза, которую заинтриговала мысль о параде, спросила:

— Мама, но мы пойдем? Посмотреть на парад, увидеть императора?

— Разумеется, нет, — твердо ответила мать. — И я не желаю больше об этом слышать. Ваш отец очень рассердился бы, узнав, что вы обсуждаете подобные темы.

При такой реакции матери на известие о прусском параде Элен решила второй вопрос, интересовавший ее, не задавать и ни слова не сказала о национальной гвардии и федератах, о которых упоминал Жанно.

Но Розали, хотя и велела не слушать сплетни слуг, все-таки не запретила девочкам ходить на кухню.

На следующий день у Элен снова появилась возможность поговорить с Жанно, и она тут же спросила про грядущий парад.

— Когда он будет, Жанно? Ты пойдешь смотреть?

— А то, — ответил мальчик. — Пойду наверняка. Заготовил немного гнилой картошки и другой гадости. Мы ходили на рынки и собирали отходы. Может, эти пруссаки и победили, но мы с ребятами не дадим им тут маршировать, не выразив своего отношения.

Элен смотрела на него с восхищением.

— Какой ты смелый! Ты и правда будешь бросаться гнильем в пруссаков? А если тебя поймают? Они же тебя застрелят или посадят в тюрьму.

— Нас не поймают, — уверенно отозвался Жанно. — Понимаешь, они будут маршировать, так что не смогут нас ловить, если даже захотят. А погонятся — мы их запросто стряхнем. Мы улицы знаем, а они далеко не побегут.

— А когда это будет? — снова спросила Элен.

— Завтра утром, — ответил Жанно. — Приходи сюда завтра вечером, я тебе все расскажу. — Он помолчал и великодушно добавил: — Если только ты сама не хочешь пойти.

Элен уставилась на него.

— Сама пойти?.. — протянула она недоверчиво.

— А что такого? Мне вот положено будет здесь работать, но я убегу со двора встретиться с друзьями. Можешь убежать со мной.

— Но как? Меня же увидят. Мама меня хватится.

— Это да, — согласился Жанно. — Конечно, если ты боишься…

— Я не боюсь! — огрызнулась Элен.

— Правда? — презрительно усмехнулся Жанно. — Просто ты не смеешь. Потому что твой папа рассердится.

— А вот и смею! — воскликнула Элен, злясь, что ее храбрость подвергают сомнению, и боясь, что эта храбрость может ей отказать при мысли о ярости, в которую впадет отец, когда она вернется. Элен понимала: такая эскапада никак не пройдет незамеченной. — Сам увидишь, — добавила она решительно, отсекая мысль об отцовском гневе. В конце концов, за такое приключение стоит просидеть день на хлебе и воде или даже выдержать порку. — Я пойду. Так что расскажи мне, что делать.

Жанно на минуту задумался.

— Тебе понадобится темный плащ — прикрыть хорошую одежду, — сказал он, — и уличные ботинки, а не домашние шлепанцы.

— Ботинки я надеть могу, — задумчиво проговорила Элен, — и вряд ли кто-нибудь заметит. Но в кухню войти в плаще не получится.

— А знаешь что? Оставь свой плащ наверху, на лестнице, и я снесу его во двор и спрячу, — предложил Жанно. — Приходи пораньше, до завтрака, и рванем.

— Но у меня с утра уроки, — возразила Элен.

Жанно пожал плечами:

— Тогда не приходи. Если пойдем позже — пропустим парад.

— Я приду, — пообещала Элен. — Не уходи без меня.

— Долго ждать не буду, — предупредил Жанно. — Не спустишься первым делом вниз — я пойду без тебя.

— Ладно, — согласилась Элен и вдруг, испугавшись собственной смелости, повернулась и побежала в дом.

Все оказалось неимоверно легко, потому что никто и мысли не допускал, будто Элен попытается уйти из дома смотреть на прусский парад. Эмиль не знал, что его детям о параде известно, и, если не считать его замечания Розали, что вроде бы на Елисейских Полях накануне суетилась Национальная гвардия, он этому событию особого места в своих мыслях не уделял. Такой сход одновременно гражданских и солдат стал слишком частым явлением, чтобы как-то отдельно переживать, а Эмиль вообще до этого не снисходил. Конечно, он был бы куда как сильнее встревожен, знай, что его средняя дочь задумывает выбраться в город без сопровождения, тем более в день триумфального марша пруссаков, но если не считать его решения самому в этот день остаться дома — намерение, которое было неизвестно Элен и которое само по себе заставило бы ее задуматься о своей выходке, — он параду внимания не уделял.

— У них будет право войти в Париж под развевающимися знаменами, а это достаточно унизительно и без того, чтобы еще на это смотреть, — заметил он в разговоре с Розали за ужином. — Пятно на чести столицы!

И, считая вопрос закрытым, больше об этом не думал.

Элен заранее спрятала плащ, как было условлено, и, надев уличные ботинки, крадучись спустилась по лестнице в прихожую. Услышав, что горничная Арлетта накрывает завтрак в столовой, по коридору скользнула в сторону кухни. Берта трудилась у плиты, но когда Элен заглянула в дверную щель, кухарка как раз скрылась в кладовой, и девочка смогла перебежать кухню и выскочить наружу незамеченной. Жанно ждал у ворот, и Элен, быстро оглянувшись назад, подбежала к нему, и они вместе вылетели на улицу.

— Держи свой плащ! — бросил он шепотом и сунул ей темный узел. — Натяни капюшон и держись ко мне поближе.

Отвернув прочь от дома, чтобы не пришлось проходить под окнами, Жанно припустил быстрым шагом, а Элен побежала за ним, боясь потерять друга в путанице улочек.

— Это же не дорога к Елисейским Полям! — воскликнула она, догнав мальчишку и ухватив его за полу куртки.

— Сперва надо встретиться с товарищами. Идем. — Он нырнул в мощеный переулок, пробежал между домами, вынырнул на другой улице, чуть пошире, и после нескольких поворотов, в результате чего Элен перестала понимать, где она и откуда они пришли, ребята оказались возле высокого доходного дома, с точно такими же домами по соседству.

Жанно прошел под арку, оказавшуюся крытым переходом между двумя зданиями, и издал долгий пронзительный свист, повторив его дважды. Из темноты выглянуло бледное лицо со впалыми щекам и внимательными глазами.

— Жанно?

— Ага. Готовы?

— Кто это с тобой? — Голос прозвучал угрюмо и подозрительно.

— Элен. Она своя.

— Из твоего дома, что ли? — недоверчиво спросил незнакомец. — На черта ты ее притащил? Спятил, что ли?

— Хотела посмотреть парад. Говорю же, она своя.

В темноте кто-то фыркнул, и Элен вздрогнула, когда совсем рядом с ней раздался еще один голос:

— Ну, если ты так говоришь…

— Говорю! — яростно ответил Жанно и обернулся к Элен: — Это мои товарищи, Поль и Мартышка.

Элен всмотрелась в полумрак, пытаясь сопоставить лица с именами, и тот, которого Жанно назвал Мартышкой, нетерпеливо произнес:

— Тогда пошли. Твое — вот.

Он что-то протянул Жанно, а тот кивнул на Элен:

— Ей дай.

Элен почувствовала, как ей в руки суют мешок. Проверив его, она поняла, что в нем гнилые овощи.

— Спрячь, — велел Мартышка, и Элен сунула мешок под плащ.

— Пошли! — шепотом приказал Жанно, и вся четверка, выйдя из темного перехода, двинулась по грязным улицам и переулкам, потом вышла на улицы пошире и наконец — на Елисейские Поля.

Среди фланирующей публики четверо подростков не вызвали никаких комментариев, хотя, кажется, бойцов Французской национальной гвардии было больше, чем гражданских зрителей. Элен держалась поближе к Жанно и его приятелям, которые на дневном свету оказались обыкновенными уличными парнями, голодными и бледными, каким был и сам Жанно в тот, первый, день у ворот.

Четверка проталкивалась и протискивалась между рядами людей, пока наконец не выбралась вперед. Но ребятам все равно пришлось держаться за кордоном Национальной гвардии, отгораживающим мостовую. Элен, стоя между Жанно и каким-то высоким человеком, поняла, что чувствует незнакомый и неприятный запах. Она осторожно огляделась и с ужасом обнаружила, что этот запах, похоже, исходит от нее. Тут она вспомнила про мешок и крепче сжала его под плащом. Еще раз открыла его горловину и тут же зажала сильнее.

— На вот, — сказала она, обращаясь к Жанно. — Ты точнее меня бросишь.

Жанно усмехнулся.

— Наш огневой рубеж, — сказал он, и их четверка с радостным нетерпением стала ждать парада.

Жанно убивал время, иногда изымая из карманов зрителей то платок, то бумажник и складывая их в свои.

В основном парижане остались вне этого триумфального шествия, предпочитая игнорировать нанесенное им пруссаками бесчестие. Чаще всего они, как Эмиль Сен-Клер, проявляли высокомерное презрение к этому мероприятию, но среди тех, кто при осаде вытерпел больше других, кипела ярость от унижения, и Элен видела вокруг себя изможденные злобные лица, готовые глумиться над идущей парадом армией.

Элен ощутила в груди ком страха, когда увидела, как они ждут, и почувствовала, что через толпу сейчас не протолкаться. Что, если будут волнения, как тогда на площади Бастилии? Жанно ей об этом рассказывал, и это звучало волнующе и патриотично — раньше, но не сейчас, когда она оказалась в самой гуще событий и ее обуревал страх. Элен тревожно огляделась, гадая, сумеет ли пробиться прочь до того, как начнутся беспорядки, но страшно было потеряться или быть раздавленной толпой. Наверное, безопасней будет держаться рядом с Жанно, и она вцепилась в его куртку, чтобы не упустить.

— Уже недолго. Слышишь оркестр? — раздраженно бросил он, повернувшись к ней.

И Элен вдруг услышала громкую военную музыку и, несмотря на страх, воспряла духом. Да, она, дочь Сен-Клеров, осмелилась выйти и выразить свое недовольство вторжением пруссаков в Париж.

И пруссаки пришли — под оглушающие звуки труб и барабанов, ведомые молодым офицером и шестью конниками. Лошади шагали по Елисейским Полям, высоко поднимая ноги, а за ними шли войска. Элен смотрела круглыми глазами, как идут солдаты, колонна за колонной. Некоторые верховые держали пики с синими и белыми вымпелами, развевающимися на ветру. За ними шли другие, в светло-синих мундирах, и еще — в парадных белых мундирах и шляпах с перьями, марширующие пехотинцы, и снова кавалерия и лошади, фыркающие от возбуждения.

Элен была заворожена разнообразием и великолепием всех этих мундиров, которые ничего для нее не значили, но вызывали изумление своей пестротой. Несмолкающий шум и многоцветность идущих бесконечным, казалось, потоком колонн: марширующие сапоги, стучащие копыта, звон сбруи — все это ошеломило враждебную толпу, выстроившуюся по обеим сторонам шествия.

Приветственные крики слышались редко — это шла армия вторжения, — но люди смотрели, как колонны сворачивают к площади Звезды и проходят через Триумфальную арку, и в толпе не смолкал гневный ропот. Люди на улицах чувствовали, что их предало собственное правительство, то самое, которое еще даже не вернулось из изгнания. Настроение у народа было зловещее, слышались гневные выкрики, которые тонули в общем реве неодобрения и грохоте, производимом парадом. Элен уловила это настроение и тоже стала выкрикивать — высоким голосом с использованием новых для нее слов, только что перенятых у толпы, но ее оскорбления потонули в грохоте колес проезжающих мимо пушек.

Вдруг возле Элен произошло какое-то движение — это один из ее спутников метнул кочан вонючей капусты и тухлое яйцо в сторону проходящих солдат.

Бросок послужил сигналом, и все трое мальчишек, плюя на последствия, обстреляли ненавистных пруссаков, пятная их принесенной с собой гнилью. Жанно, оскалившись по-волчьи, протянул мешок Элен. Она залезла в него и, вытащив пару гнилых яблок, изо всей силы метнула в проходящих солдат. Несколько стоявших поблизости зрителей встретили это приветственными криками, но тут же стало понятно, что боевой запас достался не пруссакам, а национальным гвардейцам, выполняющим свой мрачный долг, стоя между публикой и завоевателями. Однако крики одобрения не стали тише: в последнее время Нацгвардия не могла похвастаться популярностью среди народа.

Элен в радостном волнении выхватила из мешка еще яблок и повторила броски, один из которых оказался удачным: яблоко попало в затылок национальному гвардейцу, вызвав его гневный рев. Гвардеец обернулся и зашагал к ребятам. Одного взгляда на его пылающую красную рожу для Жанно было достаточно.

— Рвем когти! — крикнул он и схватил Элен, которая в пылу боевой горячки, не заметив, что в кого-то попала, запустила в сторону парада еще одно яблоко.

Жанно потащил ее в толпу, которая расступилась перед ними и поглотила их, отделив от разозленного гвардейца. Высокий мужчина, оказавшийся рядом с Элен, закрыл собой проход, и гвардеец вместо детишек-бродяг, кидавшихся отходами, увидел перед собой разозленных парижан. Признав поражение, он отступил обратно, в сторону мощных тяжеловозов, влекущих по мостовой тяжелые пушки, — грозное напоминание о мощи немецкой армии.

Не зная об этой защите толпы, Жанно лавировал среди людей, таща за собой Элен. Поль и Мартышка рванули в разные стороны.

Но когда Элен и Жанно отбежали, как им показалось, на достаточное расстояние, им преградили путь другие люди, приняв за карманников, и одному из них удалось схватить Элен, не столь ловкую, как Жанно.

— Ну-ну, мадемуазель, куда спешим? Гонятся за тобой, да? Бумажнику кого-то увела, не иначе.

Мужчина держал Элен за запястье на расстоянии вытянутой руки, пытаясь рассмотреть яснее, кого поймал.

— Элен, зубами! — крикнул Жанно из укрытия дверного проема. — За руку его!

Девочка услышала его голос за уличным шумом, и второй раз повторять было не надо. Наклонив голову, она острыми белыми зубами изо всех сил вцепилась в схватившую ее руку. Ощутила вкус крови на языке, услышала возмущенный вопль, и держащая рука разжалась. Элен инстинктивно сплюнула — очень уж был противен вкус его крови, и этот человек снова схватил ее, теперь за плащ. Элен резко вывернулась, плащ остался у него, а девочка нырнула в толпу. Рядом с ней оказался Жанно, и они побежали дальше, пока не выбрались из толпы окончательно и не оказались в безопасности незнакомых переулков.

Поскользнувшись на каком-то мусоре, Элен рухнула в жижу сточной канавы, но Жанно поднял ее на ноги и погнал вперед прежде, чем она успела пожаловаться. А она и не жаловалась, каким-то образом понимая, что, приняв вызов Жанно сбежать в город, она приняла его правила. Грязь и слизь не значили ничего, а вот не попасться — это значило всё!

Элен поспешила следом за Жанно, а он обернулся, и в его глазах мелькнуло уважение к храброй спутнице. Наконец юркнув в какие-то ворота, они в маленьком дворике увидели ожидающих их Поля и Мартышку.

— Ну, вы не торопились, — буркнул Мартышка. — Думал, они вас заловили.

— Это вряд ли, — засмеялся Жанно, но Элен поежилась, вспомнив, как близко были они от поимки.

— Как охота? — спросил Поль. — Я два…

— Потом, — перебил Жанно, глянув в сторону Элен. — У меня все в порядке, позже увидимся.

Элен, у которой даже и мысли не было, будто у ее спутников были иные цели, кроме как продемонстрировать пруссакам свое отношение, смотрела вслед скрывшимся в тень Мартышке и Полю, а потом устало сказала Жанно:

— Я хочу домой. Ты можешь отвести меня домой?

— Да, конечно, — кивнул Жанно. — Пошли.

У Элен еще сердце колотилось и ноги подкашивались, но она поспевала за быстрым шагом Жанно вдоль улиц, очень похожих на те, по которым ее семья шла в день возвращения в Париж. Тогда на них глазели, сейчас никто и внимания не обращал — двое уличных ребятишек, вряд ли что-нибудь хорошее затевающих, но никому не интересных.

Дойдя до квартала получше, Элен начала морально готовиться к тому, что ее ожидает дома: мамины слезы и упреки, а когда домой вернется папа — гнев и, быть может, побои.

Но когда они прокрались во двор через ворота, их встретила не заплаканная мама, а бледная Мари-Жанна и сердитый Пьер, который только что вернулся со своих тщетных поисков пропавшей Элен. Мари-Жанна вскрикнула, увидев девочку без плаща, вымазанную в грязи, с растрепанными, слипшимися, грязными волосами и мазками грязи на лице — там, где она рукой отводила пряди.

Оставив Пьера разбираться с Жанно, Мари-Жанна схватила Элен за руку и грубо, не говоря ни слова, потащила ее вверх по лестнице в кабинет отца, где ее ждали родители.

Элен с порога глянула на отца и мать, и сила их гнева заставила ее съежиться и отшатнуться. Руки задрожали от страха. Она думала, что готова предстать перед ними и принять наказание, которому, несомненно, ее подвергнут. Ей и раньше приходилось наблюдать, как сердится отец, но тот гнев ничего общего не имел с этой тщательно сдерживаемой яростью, которую Элен видела перед собой. Когда отец заговорил, голос его был тих, напряжен и куда как страшнее любого крика.

— Как ты посмела? — спросил он. — Как ты посмела ослушаться моих приказов и довести свою мать до слез?

Розали не говорила ни слова. Она лишь смотрела с каменным лицом на дочь, и если Элен рассчитывала на ее милость, то просчиталась.

— Я хотела… — начала она, но, понимая, что все объяснения бесполезны, замолчала.

— Ты хотела… — повторил отец. — Ты. Кто ты такая, чтобы свои хотения ставить выше желаний — нет, приказов — родителей?! Там, — он неопределенным жестом показал на город, — там идет революция. Там люди сражаются и умирают, убивают и грабят. Город набит солдатами, которым ничего не стоит захватить ребенка твоего возраста для собственного удовольствия.

А этот парень, Жанно, как посмел он подвергнуть тебя такой опасности после всего, что я для него сделал?

Элен собрала последние крошки храбрости.

— Жанно меня туда не водил, я ходила сама. Хотела показать пруссакам, что не получится у них просто так прогуляться по Парижу, чтобы мы все это проглотили. Так что я туда пошла и бросила в них несколько гнилых яблок. Пусть знают, что мы не хотим, чтобы они тут были. — Она высоко подняла голову, а так как ее слова были встречены изумленным молчанием, добавила: — А Жанно меня нашел. Я потерялась, и он меня нашел и отвел домой.

Ее не стали бить, как она ожидала, но посадили под арест в мансарде, где стояли лишь железная кровать да ночной горшок. Мари-Жанна раздела Элен, отскребла с головы до ног от грязи, отмыла и расчесала спутанные волосы, после чего вернула отцу. Тот, не говоря ни слова, отвел ее наверх, толкнул в эту комнатку и запер снаружи. Здесь в одиночестве Элен предстояло подумать о своем поведении, сидя на диете из хлеба и воды.

Она не видела второго парада немецких солдат, уходивших из Парижа после двух дней символической оккупации, не слышала о том, что парижские патриоты на коленях отмывали улицы, оскверненные подошвами захватчиков. Она просидела запертой в мансарде целую неделю, после чего ее вернули в семью и обращались с ней так, будто ничего не было.

Но у сестер Элен стала своего рода знаменитостью, и они засыпали ее вопросами об этой эскападе, вздрагивая от сладкого ужаса, когда она описывала сердитое лицо национального гвардейца; плакали от восторга, когда Элен вспоминала, как вцепилась зубами в руку поймавшего ее мужчины. Они требовали описаний парада, гордых марширующих солдат, кавалеристов на великолепных лошадях, пушек, которые тащили сзади, и эти описания с каждым разом становились все более красочными.

Хотя родители никогда больше не возвращались к этой истории, она имела несколько прямых последствий. Во-первых, выяснилось, что Жанно исчез. Отказ Элен его выдать не помог ему, и после получения трепки от Пьера и словесной порки от Эмиля Сен-Клера Жанно был выставлен на улицу со своей тележкой и узелком пожитков, а еще — с куском сыра в бумажке, который сунула ему Берта. Она, несмотря на масштаб его злодеяний, огорчилась, что он уходит.

— А ушел наш парень на самом деле весело, — сказала она однажды Элен, когда та проскользнула к ней в кухню. Регулярно посещать Берту больше не разрешалось, но Элен воспользовалась тем, что мать слегла с головной болью, и прокралась вниз спросить про Жанно. — Сказал, что ему не нравилось тут сидеть как в клетке. Беда в том, что обнаружилось, что он еще и подворовывал.

Элен вскинула глаза в удивлении:

— Подворовывал? У нас?

Кухарка пожала плечами:

— Ничего про это сказать не могу, но когда Пьер его обыскал, то нашел в карманах какие-то мелочи, и объяснить, откуда они взялись, Жанно не смог.

— Бедняга… — вздохнула Элен, представив, как ему снова приходится жить суровой жизнью, добывая себе пропитание в компании Поля и Мартышки.

— Вы за него не волнуйтесь, мадемуазель Элен, — сказала Берта, понизив голос. — Я время от времени подкидываю ему кусок пирога или ломоть сыра, и Пьер тоже присматривает за пареньком. Он очень к нему привязался.

У Элен просветлело лицо.

— Так Жанно сюда приходит? — спросила она. — Вы мне скажите когда, чтобы я могла его повидать.

Берта сразу стала суровой.

— Ни за что, — помотала она головой. — Вы с ним задали нам волнений! Ваш отец тут же вышвырнул бы меня, если бы подумал, что я вам все это рассказала. И вообще вам сюда, вниз, нельзя, вы же знаете. Обеим нам будет несладко, если вас тут поймают. Идите быстро наверх, пока матушка вас не хватилась.

Элен вернулась в уютный теплый класс, где сестры старательно учили стихотворение, чтобы потом прочитать его маме. Элен тоже села, раскрыв на коленях сборник стихов, но мысли её были далеко отсюда. Она выглядывала в окруженный стеной сад, где разрешалось играть ей с сестрами, и думала о Жанно. Он никогда не играл с ними в саду: ему было запрещено заходить дальше двора за кухней, но сейчас и этот двор был для него запретен. Зато у него была свобода Парижа. Его мир — улицы, а Элен обречена на жизнь взаперти, и, несмотря на грязь и голод, которые, как знала девочка, были неизбежны, она завидовала Жанно. Ее тянуло снова с ним поговорить, и она подумала, что раз Берта ни за что не скажет, когда придет Жанно, может, тогда это сделает Пьер? Элен решила, что надо будет попытаться выбрать момент и спросить у конюха.

Такая возможность представилась очень скоро, в день прохладный, но солнечный, когда девочек послали в сад подышать свежим воздухом. Они решили поиграть в прятки. Элен, закрыв глаза, считала до ста, а сестры прятались. Начав их искать, девочка заметила, что дверь между садом и каретным двором приоткрыта. Подумав, не решилась ли Клариса там спрятаться, Элен заглянула, но никого не увидела. Дверь в конюшню тоже стояла открытой, и Элен поняла, что это и есть та возможность, которую она ищет. Воровато оглянувшись, Элен выскользнула из сада, перебежала каретный двор и вошла в конюшню посмотреть, нет ли там Пьера. «Если кто-нибудь спросит, что я тут делаю, — подумала Элен, — скажу, что играла с сестрами в прятки и искала Кларису».

Она тихонько прокралась, заглядывая в незакрытые отделения. Все они были пусты, и Элен дошла до сбруйного сарая в конце конюшни, где и обнаружила Пьера с Жанно.

Она подкралась так тихо, что несколько секунд еще простояла в дверях, пока ее заметили. Жанно, сидя на полу рядом со старой железной печкой, жадно ел с оловянной тарелки хлеб и сыр, а Пьер, сидевший на старой седельной стойке спиной к двери, расспрашивал о случившейся накануне уличной драке.

Жанно поднял голову, чтобы ответить, и уввдел стоящую в дверях Элен, готовую бежать, если что.

— Привет! — сказал он, радостно улыбнувшись.

Пьер резко обернулся и, увидев, что это Элен, вздохнул с облегчением.

— Вам не следует здесь находиться, мадемуазель Элен, — сказал он ворчливо. — Ваш папаша вам задаст за то, что вы снова сбежали.

— Я не сбегала! — возмутилась Элен, подходя к печке погреть руки. — Мы играли в прятки, и я ищу Кларису.

— Ну, так ее тут нет, так что вы лучше возвращайтесь в сад, да побыстрее, пока вас искать не начали, — посоветовал Пьер.

— Но я хочу поговорить с Жанно! — возразила Элен. — Я вас хотела спросить, когда он к вам придет, но уже не надо, раз он здесь.

Она хотела сесть рядом с ним возле печки, но Пьер сварливо буркнул:

— Вы бы тут не садились: платье испачкаете.

Элен, сочтя эти слова мудрыми, осталась стоять.

— Жанно, ты как? — спросила она. — А меня на неделю заперли в мансарде.

— Хорошо, что со мной ничего подобного не сделали, — мрачно отозвался Жанно. — Не люблю сидеть взаперти, ох не люблю!

— Мне жаль, что тебя прогнали, — сказала Элен. — Я им говорила, что ты не виноват. Что ты привел меня домой, когда я заблудилась.

— Правда? — Жанно явно был впечатлен. — Ты — свой парень, надо сказать. Не то что большинство богатых девчонок. Но ты не переживай, мне и без того уже тут надоело.

— Жанно! — одернул его Пьер. Кучеру было неловко, что уличный мальчишка так запросто разговаривает с членом семьи. — Не обращайте внимания, мадемуазель Элен. Он вполне был благодарен вашему папаше, когда его взяли в дом, я вам точно говорю.

— Был, — согласился Жанно с набитым ртом. — Но не люблю я сидеть на привязи. Делай то, делай это… Я люблю приходить и уходить, когда мне захочется.

— Но как ты живешь? — спросила Элен. — Как еду покупаешь?

Жанно многозначительно ей подмигнул:

— Справляюсь. Всегда справлялся и сейчас тоже. Я выживать умею.

— Вас зовут! — сурово сказал Пьер. — Быстро возвращайтесь в сад, или я окажусь на улице, как этот юнец Жанно.

Элен торжественно протянула руку, и Жанно, встав с пола, обтер грязные руки о еще более грязную одежду и только потом ее пожал.

— Бегите, мадемуазель Элен! — поторопил ее Пьер. — Иначе нас всех накроют.

— Не бойтесь, Пьер, это будет нашей тайной!

Элен бросилась прочь из конюшни, выбежала на солнце. И успела как раз вовремя. У самых ворот сада она столкнулась с новой гувернанткой, мадемуазель Корбин — та шла искать свою воспитанницу.

— Элен, где вы были? Почему вы оказались в каретном дворе? Вы же знаете, что вам не разрешается выходить из сада.

Мадемуазель Корбин говорила сурово: она испугалась, что Элен снова сбежала, а отвечать придется ей.

— Простите, мадемуазель, — робко ответила Элен. — Просто я не могла найти Кларису в саду, а потом увидела, что дверь открыта, и подумала, что она могла спрятаться в каретном дворе.

Клариса знает, что из сада выходить запрещено, и вы тоже это знаете, — произнесла мадемуазель Корбин строгим голосом. — В наказание за ваше непослушание вы дополнительно выучите еще три строфы стихотворения.

Элен повесила голову и огорченно пробормотала:

— Да, мадемуазель.

Но она не была огорчена: три строфы — это не беда. Элен легко училась, а чтобы увидеть Жанно, пусть даже на одну-две минуты, такое наказание вполне можно перетерпеть. Он был ее связующим звеном с миром, с миром реальным, за пределами ограничительных правил авеню Сент-Анн.

— Сейчас же пойдите в дом, — велела гувернантка. — Ваша мать желает вас видеть.

Мадемуазель Анжель Корбин тоже была последствием однодневного бегства Элен. Эту молодую даму из хорошего общества, но находящуюся в стесненных обстоятельствах, поспешно наняли девочкам в гувернантки, пока Элен сидела в мансарде, расплачиваясь за свою авантюру. Вернувшись в семью, она обнаружила, что в классе уже утвердилась мадемуазель Корбин.

Анжель Корбин была женщиной доброй, разумной и своих подопечных заставляла работать усердно. Клариса на эти уроки жаловалась, но Элен они нравились. У нее был живой ум, и ее интересовали другие страны, которые показывала на глобусе мадемуазель Корбин; движение планет в небе; рассказы об исторических событиях и объяснения, как ведут себя числа. В течение дня девочки редко оставались без присмотра гувернантки, а после приятного часа, проводимого вечером с матерью, мадемуазель Корбин передавала своих подопечных Мари-Жанне. То есть их практически ни на минуту не оставляли одних, и, хотя девочки об этом не знали, делалось это абсолютно намеренно. Выходка Элен сильно напугала родителей. У них не было иллюзий, они понимали, что ситуация в Париже ухудшается, беспокойство на улицах нарастает. Убийство «шпиона» на площади Бастилии во время демонстрации у Июльской колонны было само по себе достаточно плохо, но вскоре после этого какие-то бунтовщики посмели силой освободить узников из тюрьмы Сент-Пелажи.

Тем не менее все это происходило достаточно далеко от дома Сен-Клеров, и хотя Розали хотелось бы снова уехать из города в безопасный Сент-Этьен, Эмиль категорически не соглашался.

«Я должен оставаться в городе для защиты наших интересов», — утверждал он.

«Мы должны уехать из города для защиты наших детей», — возражала Розали.

«Если они не будут покидать дом, опасность им не грозит, — заявил Эмиль. — Волнения идут в трущобах, но не в нашей округе. Нам нечего бояться, если соблюдать осторожность. Не должны мы убегать из-за преувеличенных вестей о бунтах черни».

И с этой позиции его было не сдвинуть, так что Розали временно оставила тему переезда в деревню. Она привыкла к неуступчивости мужа и научилась ее смягчать.

Шли дни, и казалось, что Эмиль был прав. Постоянные беспорядки и вспышки насилия происходили в других районах города. Мсье Сен-Клер постепенно возвращал себе бразды правления предприятием, и хотя до полного восстановления Парижа от полученных во время осады повреждений было еще очень далеко, Эмиль был решительно настроен надежно держать в руках источники своего дохода, одним из которых была сдача внаем жилья.

Однажды субботним утром он отправился на Монмартр собирать арендную плату с жильцов нескольких принадлежащих ему домов. Вдоль узкой улочки, вьющейся в гору, сбились в кучки маленькие, каждый на две комнаты, дома — жилища простых работяг. Опасаться было нечего, но Эмиль, выйдя на извилистые улицы, ведущие на холм, услышал раздающийся сверху рокот собирающейся толпы, похожий на рычание большого и хищного зверя. Он остановился, подумав, не уйти ли, — было понятно, что происходит что-то необычное. Но все-таки решил двигаться дальше. Ему нужно было посетить лишь несколько домов, так чего тут бояться?

Продолжая свой путь в гору, Эмиль стал думать о предстоящем ему деле. Он понимал, что получить арендную плату после такой суровой зимы может быть непросто. За время осады плата накопилась, но собирать ее было некому. В обычные времена Марк, парень из бюро Эмиля, раз в неделю обходил дома и собирал те небольшие суммы, которые Эмиль назначил за это весьма жалкое жилье. Но пока начальник находился в Сент-Этьене, взимание денег было приостановлено, и теперь Эмиль опасался, что никогда не сможет вернуть себе эти франки.

Однако не так давно вновь избранное правительство приняло два закона: один — что все долги, на которые был мораторий на время войны, должны быть выплачены в течение сорока восьми часов, и второй — арендодатель теперь вправе требовать плату, накопившуюся за время осады. Естественно, Эмиль понимал, что собирать эти деньги должен будет он сам. У Марка не хватило бы ни авторитета, ни храбрости требовать их с тех, кому и платить-то особо нечем. Эмиль также считал, что сорок восемь часов — слишком суровый срок для жильцов этих квартир, и планировал предложить им, скажем, неделю или даже две. Он говорил Розали за завтраком: «Надо же быть разумными. Чтобы люди смогли найти деньги, им нужно дать время».

Неожиданно его мысли были прерваны треском выстрелов. Они звучали где-то на холме, и Эмиль встал как вкопанный. Еще выстрелы — и победный рев сотен глоток. Эмиль хотел броситься назад, но было поздно. Через несколько секунд его накрыло людской волной, несущейся вниз по улице.

Раньше Эмиль не задумывался о растущей мощи парижской Нацгвардии. После окончания осады, когда французская армия резко сократила свою численность согласно непопулярному мирному договору, парижская Нацгвардия, набирая все больше силы, сплотилась и образовала собственный Центральный комитет.

Решительно настроенная не отдавать своего оружия победоносным пруссакам, которые собирались занять город, Нацгвардия переместила две сотни пушек с городских стен на холм, в республиканскую твердыню — Монмартр. Здесь восставшие были готовы охранять их от жадных рук армии — и французской, и немецкой. Однако новое правительство, возглавляемое Адольфом Тьером, мыслило по этому поводу иначе и послало войска под командованием генерала Леконта конфисковать украденную артиллерию. Сперва все шло хорошо, и пушки вскоре оказались в руках правительственных войск, но в силу неорганизованности, преследовавшей армию в течение всей войны, оказалось, что нет лошадей для перевозки орудий.

Это дало революционерам-федератам долгожданную возможность нападения. Неопытные армейские солдаты не успели ничего понять, как оказались в окружении разгневанных нацгвардейцев и разозленного местного населения. Из молодых солдат многие отказались драться, побросали оружие, и верх взяла разъяренная толпа. Леконта стащили с коня, избили, но для утоления бешенства толпы этого было мало. Она напала еще и на ненавистного бывшего армейского генерала. Его вместе с Леконтом проволокли по улицам, затащили в какой-то сад, обоих поставили к стенке и расстреляли на месте.

Распаленная толпа снова хлынула на улицы, оглашая их криками, подстегнутая жаждой крови, которую пробудила казнь. И эта самая толпа, рванувшая вниз с холма, поглотила Эмиля и увлекла его за собой в диком потоке, из которого было не вырваться, а остановишься — затопчут. Опустить голову и не сопротивляться этой тяге было единственным способом уцелеть. Не будь толпа так возбуждена вторжением на свою территорию, свой Монмартр, не сменись революционная ярость горячкой, кто-нибудь мог бы заметить, что Эмиль — не свой, что он из ненавистной буржуазии, =— и тогда он уже никогда не увидел бы своего дома. А так — после целой вечности толчков и метаний среди людей, из которых лишь немногие несли палки или дубины, считаные единицы — винтовки, а основная масса просто махала кулаками и выкрикивала ругательства в адрес правительства и его сторонников, — Эмиль как-то сумел протолкаться к краю этого ада и нырнуть в ближайший переулок.

Не оглядываясь, он быстрым шагом пустился прочь и завернул за угол в другой переулок, потом еще в один. Эмиль понятия не имел, где находится, но, держась направления вниз, смог выбраться из лабиринта улочек и переулков, вышел к реке, к широким бульварам, которые в конце концов привели его в свой район.

Шляпу и трость он потерял в толчее, но все же, снова оказавшись в спокойном месте, привел в порядок одежду, перевел дыхание и направился домой. Да, он испугался, это надо было признать. Хотя он не был эмоциональным человеком, истерия толпы, с которой Эмиль только что столкнулся, напугала его больше, чем он мог предположить. Но он твердо знал, что никогда никому не сознается в этом страхе, кроме себя самого.

Эмиль медленно шел к авеню Сент-Анн, стараясь дышать поглубже. Когда он подходил к двери своего дома, пережитый страх уже несколько улегся, и, войдя, Эмиль выглядел так, что ничто не наводило на мысль о каких-то происшествиях. Только уже у себя в спальне он заметил, что в кармане у него нет бумажника.

Позже, вечером, когда сведения о возмущениях стали проникать в процветающие районы, Пьер рассказал ему о бесчинствах толпы. Эмиль не стал упоминать, что сам оказался в ее гуще, он просто покачал головой, будто не в силах или не желая верить.

— Похоже, теперь нам надо больше опасаться соотечественников, чем немцев, — заметил он. — А пруссаки будут сидеть, довольные, в своих укреплениях, и смотреть, как мы сами себя рвем на куски.

Розали снова предложила перевезти семью в относительно безопасный Сент-Этьен, но Эмиль эту вдею отверг. Если бы он признался, что был в гуще той разъяренной толпы, она бы настояла, но так как он не упоминал о событиях на Монмартре, Розали это восприняла как очередные преувеличенные слухи и промолчала.

На следующее утро Эмиль вышел в город — просто подышать воздухом, как он сказал, увидев удивленно поднятые брови Розали, — но на самом деле он хотел посмотреть, что происходит в Париже после беспорядков на Монмартре. Эмиль отправился в центр и прогулялся по левому берегу Сены. Как ни странно, воскресенье казалось обычным. Повсюду торчали бойцы Национальной гвардии, но ничего угрожающего в них не было. Парижане совершали свои обычные воскресные прогулки, греясь на теплом весеннем солнышке.

Эмиль встретил несколько знакомых и соседей, кое-кого из деловых партнеров, и никто из них нисколько не был встревожен и не удивился, увидев прогуливающегося Сен-Клера.

Известие, что после стычки на Монмартре правительство сдрейфило и уехало из Парижа в Версаль, еще не достигло их мирного района. Эмиль не ходил ни к Отель-де-Виль, городской ратуше, и не видел развевающийся над ней красный флаг. За ночь последние министры правительства, решив, что в Париже стало для них слишком жарко, тихонько покинули Отель-де-Виль через подземный ход, а здание было захвачено какой-то группой, отколовшейся от Нацгвардии, но Эмиль ничего этого не знал и вернулся домой успокоенный.

— Нет пока нужды бежать в деревню, заверил он Розали за обедом. — На самом деле, если бы ты захотела сегодня после обеда прогуляться с детьми в парке, я был бы рад составить вам компанию.

Розали, улыбнувшись, согласилась, что выйти из дому в такой погожий день было бы приятно. Прогуливаясь вдоль реки, они повстречали небольшую группу нацгвардейцев. При виде них Элен тут же вспомнила разъяренную физиономию гвардейца, что пытался ее поймать на прусском параде. Девочка съежилась и прижалась к матери.

Заметив такую реакцию дочери, Эмиль сделал ей замечание:

— Элен, выше голову! Этих господ бояться не следует, они не пруссаки.

— Да, папа, — согласилась она шепотом, но продолжала крепко держаться за руку матери.

При виде пошатывающихся гвардейцев Розали тоже ощутила страх, сумев, правда, скрыть его от мужа, — она слишком хорошо помнила поведение солдату городских ворот. Эта компания была с виду безобидна, но разве можно знать заранее, что взбредет им в голову? Даже сейчас Розали все еще жалела, что они уехали из Сент-Этьена. Хотя бы ей с девочками стоило остаться там, где нет ни Национальной гвардии, ни орущих толп, где пруссаки живут спокойно в своих лагерях.

Ничего не сказав мужу — нет смысла расстраивать его без крайней необходимости, — Розали начала планировать отъезд. К сожалению, придется долго и мучительно ехать поездом — до сих пор у Сен-Клеров не было ни кареты, ни лошадей. Пьер, который отправился за брошенной каретой на следующий день после прибытия на авеню Сент-Анн, увидел, что с нее снято все, что только можно. Эмиль, услышав об этом, сказал, что какое-то время карета будет не нужна, что в каретном сарае есть фаэтон, а для поездки в бюро всегда можно нанять фиакр. Но Розали из сообщений о вчерашних бунтах и грабежах сделала вывод, что в городе уже никому не гарантирована безопасность, и решила как можно скорее вывезти дочерей в провинцию, даже вопреки воле Эмиля. Не говоря уж об опасностях бурлящего беспокойством Парижа, детям полезно было бы вернуться в деревню, где можно совершенно спокойно играть на свежем воздухе. А здесь, если не считать сегодняшней внезапной прогулки, они слишком долго сидят взаперти. Элен определенно слишком бледна и иногда жалуется на головные боли, у всех троих испортился характер, и они беспрестанно капризничают.

Розали решила, что она и Мари-Жанна повезут девочек на поезде, а если Эмиль никак не сможет поехать с ними, сопровождать их будет Пьер. В деревне они пробудут до тех пор, пока жизнь в Париже не войдет в нормальную колею. Мадемуазель Корбин надо будет взять с собой, чтобы обучение девочек не прерывалось.

Несколько взбодрившись от принятого решения, Розали стала выжидать удобного момента, чтобы оповестить мужа.

Но на следующее утро ее планы были резко изменены, потому что пришло наконец долгожданное письмо от Жоржа, ее старшего сына. Радость от вести, что он жив и невредим, преодолела ее природную сдержанность, и Розали без предупреждения влетела в кабинет Эмиля, зажав письмо в руке.

— Жорж в Париже! — воскликнула она, размахивая листком бумаги. — Это привез один из его людей. Сейчас он в кухне, я распорядилась, чтобы его покормили. Жорж в Париже, и он едет к нам! Не на пару дней, а на всю следующую неделю! Наверняка он что-нибудь знает о Марселе.

Радость Эмиля от этих известий была не меньше, чем у Розали, но выразил он ее куда более сдержанно. Протянув руку, он взял у жены письмо, подошел к окну и прочел сам.

— Действительно, это добрые вести, милая, — сказал он и обернулся, улыбаясь. — Следует возблагодарить Бога, что наш сын цел и невредим.

— Он сможет у нас жить? — спросила Розали, взволнованная как дитя. — Он вернется к нам насовсем?

— Не уверен, что он будет жить дома, — ответил муж. — Он пишет, что его часть стоит лагерем в Люксембургских садах в ожидании распределения на постой. Когда тот человек, что принес письмо, поест, вели, чтобы он поднялся к нам, и мы его хорошенько расспросим.

Однако гонец-капрал знал только, что батальон стоит лагерем, что лейтенант Сен-Клер вызван в Версаль и вернется в Париж через день-другой.

Следующие дни в доме на авеню Сент-Анн были наполнены радостным ожиданием. Все прислушивались, не раздастся ли дверной звонок, а когда он звучал, затаивали дыхание, пока посетителя впускали и выяснялось, что это не Жорж. Но гостей в эти дни было мало. Привычные визиты, прогулки в Булонском лесу и вечеринки ушли в прошлое. Из парижского общества и из людей зажиточных возвратились в город далеко не все, а те, что оставались или уже вернулись, как Сен-Клеры, предпочитали сидеть по домам, поскольку беспорядки становились чаще и серьезнее.

Мадемуазель Корбин загружала своих воспитанниц учебой и разными делами, но она тоже была не расположена покидать дом, и все ее задания ограничивались им да территорией сада.

Элен это вынужденное заключение раздражало невероятно. Она привыкла к свободной жизни в Сент-Этьене и полюбила ее. А теперь, запертая в доме на авеню Сент-Анн, все сильнее скучала, и характер у нее портился. Клариса прозвала ее брюзгой, и не проходило дня, чтобы они не повздорили — обычно это кончалось слезами и жалобами Элен, что у нее снова разболелась голова.

От Жанно не было ни слуху ни духу. Он будто растворился в своем мире. Элен гадала, что он там делает и как проводит дни; завидовала его свободе в выборе решений.

Однако известие, что ее брат Жорж выжил на войне и возвращается домой, сделало жизнь девочки чуть светлее.

Марсель Сен-Клер, хромая, вошел в Париж через ворота Порт-де-ля-Виллет и медленно двинулся по закоулкам в сторону Монмартра. Он шел пешком от самого лагеря интернированных под Седаном. В этом лагере, который называли «лагерем погибели», он после проигранной битвы находился в плену вместе с уцелевшими солдатами своего корпуса.

Сотни пленников согнали на остров в излучине реки Маас, изолированный от большой земли каналом. С единственного моста смотрели на лагерь две пушки, сдерживающие всех любителей свободы. Здесь французских солдат в течение многих дней держали в ужасных условиях, практически под открытым небом и без пищи. Потом роту за ротой их стали выводить и маршем отправлять в лагеря военнопленных в Германии.

Марсель, молодой и все еще сильный, выжил на войне и был готов почти на все, чтобы жить дальше. Заключенные вокруг него заболевали, слабели от дизентерии, голода, холода и нелеченых ран, и Марсель без малейших угрызений совести забирал у них любой кусок, который им удавалось раздобыть. Иногда местные жители передавали корзины с хлебом, но если этим корзинам удавалось миновать охрану у ворот, доставался хлеб лишь самым ловким. Каждый стоял сам за себя, и Марсель твердо решил не зевать. Темными ночами, скрываясь среди кустов и деревьев, он крался между товарищей по несчастью, среди которых многие уже не могли подняться, и брал все, что могло бы ему пригодиться: мундир, шляпу, шарф, сапоги получше и даже последние несколько франков из кармана умирающего. «Ему они уже без пользы, — говорил себе Марсель, — а мне пригодятся».

Больные дизентерией попадались на каждом шагу, но Марсель держался от них на расстоянии, твердо решив уберечься от заражения, так что, когда вызвали его взвод, у него после двухнедельного заключения еще остались силы на пеший переход из этой дыры. Имущество его состояло из пары сапог, которые были ему почти впору, куска старого одеяла, которым он закутался поверх обрывков мундира, и ножика с маленьким лезвием, взятого с трупа товарища накануне вечером. Марсель поставил себе цель выжить — и выжил. Следующей целью было бегство.

По мере продвижения к немецкой границе многие из его товарищей падали рядом с дорогой, валились в кусты и канавы и не могли встать, но как способ бегства это не годилось: упавшие получали пулю в затылок или штык в спину. Марсель наблюдал и ждал, стараясь рассчитать, когда и как сделать попытку к бегству. Оружия у него не было, если не считать ножика, денег очень мало, и одет он был в лохмотья, но решимость имел непоколебимую. Он сбежит от пруссаков, вернется в Париж и уничтожит командиров, что привели армию к такому унизительному разгрому. Император сбежал с целым поездом багажа, бросив своих соотечественников на плен или на смерть. Марсель не собирался подвергаться ни тому, ни другому и настроен был мстить.

Каждый мартовский вечер тающую группу пленников загоняли в амбар или хлев. Раздавали хлеб, запирали двери и ставили часовых. Казалось, из этих строений никак не уйти, но Марсель все равно высматривал возможности. Как-то вечером, когда густеющие сумерки переходили в ночь, он услышал над ухом хриплый шепот:

— Эй, ты, Сен-Клер!

Марсель повернул голову, но мало что разглядел — лишь контур человека в темноте.

— Кто тут? — спросил он также шепотом, сжимая кулаки.

— Дюран, — донесся тихий ответ.

Марсель узнал фамилию и даже припомнил лицо. Гастон Дюран из роты «Б». Невысокий, но мускулистый парень с быстро растущей бородой и копной черных волос. Не слишком популярный из-за своего злобного характера, он был готов любой спор решить кулаками или ножом, если тот у него имелся. Над глазом дуга шрама — память о такой драке. Его старались избегать. И вот настал момент, когда он тоже решил, что не будет сидеть пленным под замком в Германии, и увидел в Марселе ту же решимость.

— Чего тебе? — спросил Марсель со сдерживаемой злостью в голосе.

— Того же, что и тебе. Пора отсюда убираться. Ты не считаешь?

— А как же! — саркастически усмехнулся Марсель. — Прям сейчас собрались и пошли?

— Можно бы, — сказал Дюран, — если у тебя кишка не тонка.

— На что именно?

— Оружие у тебя есть?

— Нет. — Марсель нащупал в кармане ножик.

— И у меня нет. Но этот сарай разваливается на части. Я тут огляделся, когда нас сюда сунули. Там, в глубине, валяются старые ржавые инструменты. Их можно запросто использовать как оружие.

— Да? И кого ты им будешь бить?

Марсель не видел лица собеседника, но слышал в его голосе возбуждение, когда тот ответил:

— Там, сзади, дверь, старая и гнилая. Думаю, мы ее выбьем без труда.

— Ага, и нарвемся прямо на штык часового?

— Его там не будет.

— В смысле?

— Сделаем диверсию.

— Какого типа?

— Здесь навалом соломы… — начал Дюран.

Марсель молча слушал. Солому он видел и даже приспособил охапку себе в качестве постели. Много дней до того ему приходилось спать на голой земле.

— Ну вот, — продолжал Дюран, стараясь заинтересовать Марселя. — Сделаем себе оружие из тех железок и встанем у задней двери. Спичка в солому — и все запылает. Этим пидорам придется открыть дверь и выпустить нас. Начнется давка, и в неразберихе мы рванем. У нас будет оружие, и если на пути попадется какой-нибудь фриц — он мертвяк.

— А если они не станут? — спросил Марсель.

— Чего не станут?

— Двери открывать. Решат: пусть сарай горит синим пламенем и пленные с ним вместе.

Марсель не увидел, но почувствовал, как Дюран пожал плечами.

— Да ну, — отмахнулся он. — Такого даже эти гады немцы не сделают.

— Они что хочешь сделают, — возразил Марсель. — Ты же видел, как после Седана раненых добивали. — Он задумался на секунду. — Но сделать себе оружие — это хорошо придумано.

— Пойдем, покажу, — бросил Дюран и, схватив Марселя за руку, потащил через весь сарай.

Постепенно глаза Марселя привыкали к темноте, и он сообразил, что в обветшалой крыше есть дыры, в которые сияет луна, давая слабый сероватый свет. Теперь были видны контуры предметов и можно было понять, что они собой представляют. Пол был усыпан телами — вымотанные люди валялись, где попадали, и Марсель с Дюраном шли под аккомпанемент злобных выкриков:

— Смотри, куда прешь, твою мать!

— Господи боже мой! Да сойди ты с меня!

— Ты, сука, на раненую ногу мне не наступи!

Не обращая внимания на эти крики, они дошли до задней стены, и Марсель разглядел очертания дверного проема.

— Видишь? — прошептал Дюран. — Тут выломиться как нечего делать. — Он нагнулся и вытянул из груды соломы искривленный кусок ржавого железа. — Этой штукой можно дать фрицу призадуматься, — бухнул он, взвешивая железку на руке. — Приласкать так, что и не проснется. Пошарь вокруг, — велел он Марселю, — тоже чего-нибудь найдешь.

Марсель уже и сам ощупывал солому и через несколько секунд тоже что-то нашел — то ли обрезок трубы, то ли ручку от старого плуга. Он не знал, что это, но и не важно — в руке ощущалось правильно. С этой штукой и с ножиком в драке у него появится шанс.

— Отлично, — сказал Дюран. — Готов?

— К чему? — уточнил Марсель.

— Диверсию совершить. Забыл?

— Господи, Дюран, не вздумай! — воскликнул Марсель, забыв понизить голос от ужаса перед тем, что задумал Дюран. — Ты спятил! Ты же нас всех убьешь!

— Не убью, если поторопимся. Когда выломаем дверь, остальные пойдут за нами.

— Но они же спят!

— Это их разбудит, — отрезал Дюран. — Ты со мной?

На войне Марсель не знал жалости, но даже его беспощадность не позволяла ему дойти до того, чтобы хладнокровно убить сотню своих товарищей, обеспечивая себе путь к бегству.

— Нет! — Он сжал в руке нож. — Я против. Это чистое убийство.

— Я-то думал, ты с яйцами! — бросил Дюран и без дальнейших предупреждений замахнулся своим импровизированным оружием, целя Марселю в голову.

Замах в темноте виден не был, но инстинкт заставил Марселя вскинуть руку, защищаясь, и удар искривленного металла пришелся по ней. Вскрикнув от боли, Марсель покачнулся, но устоял. Он бросился на противника и, яростно ударив его ножом, почувствовал, как сталь вонзилась Дюрану в плечо. Заорав от боли и злобы, тот выронил свою железку. Марсель ударил снова, целя в лицо, и раскроил щеку. Дюран, будто не замечая боли, снова ринулся на Марселя, схватил его за шею двумя руками, и оба рухнули на пол. У Марселя отшибло дыхание, и прежде, чем он смог подняться, Дюран уже был на ногах. Напоследок дав Марселю ногой по голове, он чиркнул спичкой, бросил ее в солому и занялся гнилой дверью.

Видимо, на миг Марсель потерял сознание, потому что следующее, что он помнил, были крики «Пожар!».

Изможденные пленники вскакивали, пробивались через густой дым туда, где надеялись найти выход.

Пламя расходилось невероятно быстро, среди пленников началась дикая паника.

Дюран оказался прав насчет старой двери: гнилое дерево и ржавые петли тут же поддались напору. Дверь вылетела, и хлынувший внутрь воздух придал пламени новую силу. Паника усилилась, пленники в ужасе пытались вырваться из огненного ада. Многие, особенно те, кто были в глубине сарая, тут же стали жертвами пожара: они беспорядочно колотили по своей пылающей одежде, валялись по земляному полу, пытаясь сбить огонь, но лишь поджигали новую, еще не занявшуюся солому.

Марсель встал на четвереньки и пополз к распахнутой задней двери, хотя ему мешали рвущиеся туда люди. С другой стороны сарая раздались крики немецких часовых, открывших главный выход. Однако многие пленные, увидев выбитую дверь, стадом ринулись вон из пламени. Ползущего Марселя чуть не затоптали, но он, добравшись до двери, сумел встать и, шатаясь, вывалился наружу, на благословенный свежий воздух. Пленники разбегались в разные стороны, совершенно ошеломив охранников, которые, обежав сарай снаружи, поняли наконец, что происходит, и начали стрелять.

Однако большинство французских солдат, почуяв свободу, не обращали внимания на выстрелы охраны и крики «хальт». Люди сломя голову бежали в ночь.

План Дюрана — достичь свободы, намеренно обрекая на мучительную смерть в огне многих людей, своих соотечественников, — вызвал у Марселя ужас и негодование, но раз он все равно осуществлен, то упускать свой шанс Марсель не собирался. Он прокладывал себе путь через толпу, расталкивая людей, стремясь как можно скорее оказаться подальше отсюда. Луна то и дело пряталась за облаками, погружая все вокруг в темноту, и только сарай, точно пылающий маяк, светил погребальным костром.

С той страшной ночи Марсель день за днем медленно, но верно продвигался на запад, в сторону Парижа. Кормился чем бог пошлет или, если удавалось, нанимался на полевые работы за еду. Он избавился от рваного мундира и оделся в комбинезон и башмаки, заработанные у крестьянина колкой дров. В округе кишели прусские солдаты, стоящие лагерями возле городов и приглядывающие, чтобы остатки французской армии не перегруппировались, но местное население было радо помочь французскому солдату, сбежавшему от ненавистных пруссаков, и часто предоставляло Марселю и кров, и пишу.

Продвижение к Парижу шло небыстро. До Марселя доходили слухи, что город находится в осаде, полностью окруженный немецкой армией. Покинуть столицу удавалось лишь на воздушном шаре, а единственным средством связи были почтовые голуби. Марсель не особо беспокоился о судьбе своих родных: им точно ничего не грозило в тихом Сент-Этьене. Он расстался с ними летом, уезжая в свою часть, и никак не думал, что они осенью вернутся в Париж.

Сообщить родителям, что выжил, не было никакой возможности, а что касается того ужаса в сарае, Марсель знал, что никогда не расскажет об этом никому. Каждую ночь он просыпался с криком, в холодном поту: ему снился пожар и смерть в огне. Иногда в этих снах спичку зажигал он сам, и тогда Марсель лежал, трясясь от ужаса и глядя в темноту, боясь заснуть и снова увидеть кошмар. Он понятия не имел, уцелел ли Дюран, придумавший тот адский план. Лучше бы нет, но Марсель почти не сомневался, что этот жестокий и черствый выродок сумел выбраться живым, ведь он прекрасно сознавал, что задумал, и знал, что из сарая есть другой выход. Если еще раз придется с ним встретиться, Марсель дал себе обет: убить Дюрана, отомстить за погубленных товарищей.

На зиму Марсель нашел себе работу в пивоварне, а когда в январе осаду сняли, он остался на этой работе до весны, пока не согрелась земля и не появилась на деревьях молодая зелень. Слухи о Национальной гвардии, не подчиняющейся правительству, дошли и до сельской местности. С немцами был подписан унизительный мир, и город сильно бурлил. Тогда, и только тогда Марседь вернулся в Париж, готовый поднять оружие против тех, кто послал его и тысячи таких, как он, на прусские пушки; против генералов, чья бездарность и бестолковость привели к серии унизительных поражений и истреблению французской армии.

Пройдя через ворота Ла-Виллет, Марсель решил, что возвращаться домой смысла нет. Появись он там сейчас, его очень быстро заберут во французскую армию и бросят на подавление возникшего в столице восстания, а это шло вразрез с его собственными намерениями. Он рассчитывал примкнуть к восставшим — ни за что на свете Марсель не стал бы снова драться за правительство. Нет, он будет биться в рядах восставших частей Национальной гвардии, защищая захваченную ими власть. Интересно, уцелел ли в войне Жорж? В ходе сражений им довелось повстречаться однажды ночью, примерно за неделю до Седана. Времени хватило лишь на быстрый обмен новостями и на рукопожатие, после которого братья расстались, не зная, увидятся ли снова.

Марсель решил подняться на Монмартр, где, как он слышал, закрепилась Национальная гвардия и он мог бы записаться рядовым в пехоту. Однако по дороге на холм, возле кладбища, попал в водоворот бурной толпы. Сотни людей куда-то бежали, толкаясь и скандируя лозунги «Да здравствует республика!» и «Смерть предателям!».

Марсель ухватил за руку пробегавшую мимо молодую женщину, выкрикивающую ругательства.

— Скажите, что тут творится? — спросил он. — Что, черт возьми, происходит?!

— Они хотели украсть нашу пушку! — проорала она. — И мы их расстреляли! Двух генералов! Да здравствует республика! — Вырвав руку, девушка растворилась в толпе.

Двух генералов!

Охваченный ликованием, Марсель не стал сопротивляться напору заведенной толпы и понесся вниз вместе со всеми.

И вот тогда он увидел отца. Эмиля тоже уносило толпой, но в ее радостном безумии он участия не принимал. Он был очень испуган, лицо посерело от страха. Марсель отступил в толпу, не желая показываться отцу, хотя вряд ли Эмиль узнал бы младшего сына, даже столкнувшись с ним лицом к лицу. Симпатичный парень со смеющимися глазами, которого Эмиль видел меньше года назад, исчез. Его сменил злой и желчный молодой человек, исхудавший, заросший, с суровым лицом и жестоким взглядом, пришедший мстить за зверства, которых человек даже видеть не должен.

«Какого черта отец тут делает, как попал в этот людской клубок? — подумал Марсель. — Почему он вообще в Париже? Ведь вместе с мамой и детьми ему следовало быть в безопасном Сент-Этьене! Не мог отец их не вывезти, как только начались бои».

Несколько секунд — и Эмиль Сен-Клер исчез из виду, затерялся в гуще людей, и Марсель подумал, уж не обознался ли он. Наверняка его обмануло зрение, просто очень похожие лицо и фигура.

Сержант на командном пункте Монмартра зачислил Марселя без проволочек. Все больше и больше солдат, дезертировав из правительственной армии, вступало во взбунтовавшиеся части Национальной гвардии, и Марсель был одним из них. Никто из родных и знакомых не знал о его возвращении, он точно растворился в городском хаосе на самом острие кровавой гражданской войны.

Солнечным утром, спустя два дня после известия о возвращении, Жорж появился на пороге родительского дома, а вместе с ним вернулись и радость, и смех. Родители встретили сына с восторгом, а сестры все разом налетели так, что ему пришлось от них отмахиваться, как от разыгравшихся щенят.

Даже Клариса, забыв о своем достоинстве, повисла на нем, приговаривая: «Жорж, ты вернулся, ты наконец вернулся!», а Элен и Луиза вдвоем влезли к брату на колени, каждая на свое, и обнимались с ним беспрестанно. Элен и Жорж, несмотря на разницу в возрасте, всегда были близкими друзьями, и хотя сейчас девочка легко делила брата с сестрами, позже она хотела обязательно успеть побыть с ним только вдвоем.

Берта по указаниям Элен приготовила любимые блюда Жоржа, и праздничный ужин в его честь был наполнен весельем. Даже Луизе в этот вечер разрешили лечь спать попозже. Когда наконец Мари-Жанна повела девочек укладываться, они шли, пошатываясь от усталости, но все еще возбужденные от подвижных игр, в которых участвовали все, кроме папы, который, вопреки своим правилам, не вернулся в свой кабинет после ужина, а наблюдал за расшалившимся семейством весьма одобрительно.

Оставшись наедине с родителями, Жорж, не выпуская из рук стакана с коньяком, начал рассказывать о том, что пережил за последние девять месяцев. Марселя он видел накануне битвы при Седане — той самой, в которой император потерпел поражение, а тысячи солдат погибли или попали в плен, — и позже вестей от него не имел.

— При Седане было страшно, — тихо говорил Жорж. — В армии — хаос, немецкий обстрел шел непрерывно. Никто не знал, что происходит, и когда приходили новые приказы, они всегда полностью противоречили предыдущим. Император присутствовал и как-то умудрялся передвигаться с места на место, пытаясь воодушевить солдат, но его никто не замечал — жалкий коротышка.

Жорж! Так об императоре не говорят, — укорил сына Эмиль.

Жорж не смутился:

— Прошу прощения, отец, но это правда. Он абсолютно бездарен, и без него армия действовала бы лучше. Приказал поднять белый флаг, когда битва еще не была проиграна. Хотя генерал Вимпфен и велел его сорвать, но было уже поздно: боевой дух потерян, поражение стало неизбежным.

Жорж глотнул коньяка; родители ждали продолжения рассказа. Невозможно было представить себе ужасы подобной битвы, где гражданские наравне с солдатами стояли под непрерывным обстрелом; где страх, как пожар, шел по улицам, охватывая не только дерущихся, отчаянно пытавшихся прорваться и схватиться с врагом лицом к лицу, но и штатских — мужчин, женщин, детей, укрывающихся в домах, в родных стенах, готовых в любой момент рухнуть им на головы.

— Когда наконец белый флаг был поднят, пушки замолчали, и стало тихо так, что мурашки по коже. Тишина казалась полной, хотя наверняка такой не была — слишком много там было стонущих раненых и умирающих. После сдачи нам, офицерам, было предложено дать клятву никогда больше не сражаться против немцев. Некоторые это предложение приняли и были отпущены на свободу, но я верил, что смогу сбежать, и потому отказался. Меня направили в лагерь для интернированных — «лагерь погибели» назвали мы его. Это был кусок голой земли в излучине реки, и нас туда загнали, как стадо. Укрыться было негде, еды — жалкие крохи, и никакой, как выяснилось, надежды на бегство. Некоторые пытались прыгнуть в реку и спастись вплавь, но прусские солдаты на другом берегу неплохо поупражнялись в стрельбе: вряд ли кто-нибудь доплыл до другого берега, а если и доплыл, то недалеко ушел — слишком много в округе было немцев.

Снова наступило молчание. Родители пытались постичь ужас того, о чем рассказывал Жорж.

Потом Розали спросила:

— Марсель тоже попал в плен? Ты его не видел в лагере?

— Нет, мама, — ответил Жорж негромко и добавил, увидев, как тает в ее глазах надежда: — Но нас там были тысячи. Я его, конечно, искал, и кое-кого из его роты видел, но никто ничего о нем не слышал.

— Наверное, он убит, — проговорила Розали бесцветным голосом.

— Может быть. Мы этого исключить не можем. С другой стороны, никто его убитым не видел, и даже сейчас солдаты возвращаются в Париж. Некоторые уже вступили в свои прежние полки.

Жорж, в сущности, говорил правду, только людей таких было очень мало. Сам он не слишком надеялся услышать вести о брате.

— Что с тобой было дальше? — спросил Эмиль, желая увести разговор от Марселя.

— Так вот, в том лагере я пробыл примерно неделю. И там было так чертовски хреново — прошу прощения, мама, — что я потерял счет дням. Максимум, что нам удавалось, это как-то поддерживать свое существование. В общем, в конце концов собрали нашу роту и повели оттуда маршем — хотя мало кто из нас был в состоянии именно маршировать. Кое-какую провизию нам передавали жители Седана, но ее было мало, и от холода и сырости сил у нас с каждым днем оставалось все меньше. И так мы двигались под конвоем в Германию, а я искал возможность сбежать. Но конвой был к этому готов, и двое, которые на моих глазах попытались бежать, когда мы шли через перелесок, получили пули в спину.

Розали ахнула, и при виде ее бледного лица Жорж перескочил к дальнейшим событиям.

— Нам повезло, нас обменяли на прусских пленных, взятых при Меце, и я вдруг снова оказался на свободе. — Он криво улыбнулся. — На свободе в осажденной крепости Мец.

— Это было позорнейшее поражение Франции, — горько заметил Эмиль. — Полный разгром. Генерал Базен — предатель, и его следует расстрелять.

— Ему надо было прорываться в первые дни осады, — согласился Жорж, — но в конце у него выбора не было — только сдаться. Он слишком долго тянул, и армия голодала. Еду экономили, но ее все равно не хватало. Некоторые из нас оттуда выбрались. Мне удалось раздобыть женское платье и шаль и проскользнуть сквозь линию фронта.

— Но как? — В волнении Розали прижала обе руки ко рту. — Как ты выбрался?

— Видите ли, еды не хватало настолько, что мы выходили на поля возле города и подбирали старые картофелины. Иногда немцы стреляли поверх голов, чтобы нас отпугнуть, но чаще смотрели сквозь пальцы, пусть, мол, себе копаются. В общем, на этот раз я взял корзинку и надел платье, от души надеясь, что они не станут стрелять в женщину. У дальнего края поля росли кусты, и я, копаясь по дороге в земле, двинулся туда. А там лег, забросал себя ветками и стал ждать темноты. Весь день шел дождь, а я не смел шевельнуться, чтобы меня не заметили немецкие часовые. Так я пролежал почти восемь часов…

— Восемь часов! — в ужасе ахнула Розали.

Жорж горько улыбнулся.

— Дело в том, что днем я не мог показаться, и пришлось ждать вечера. К тому времени, когда стемнело настолько, что можно было рискнуть, я замерз, промок и так окоченел, что едва стоял на ногах. Ночь была безлунная, я не видел, куда иду, и шумел, как слон, пробирающийся в подлеске. Дважды вообще падал как бревно. Почему меня не услышали часовые, понятия не имею, разве что в такую мерзкую погоду они не высовывались из своих землянок. — Джордж поежился от воспоминаний.

— Как бы там ни было, я все-таки двигался и за передовую линию немецких постов пробрался. Я шел наобум, стараясь лишь как можно дальше уйти от крепости. Нашел какую-то дорогу и решил двигаться по ней — счел, что так лучше, чем по незнакомой пересеченной местности. Это было ошибкой, и я чуть не влетел в немецкий бивуак на обочине. Что-то мне кричали, но я подобрал нижние юбки, которые так на мне и остались, и дал ходу.

Жорж тихо засмеялся, вспомнив свое недостойное бегство. Но родители даже не улыбнулись — молча разглядывая сидящего перед ними высокого солдата, который был их сыном и вернулся такой непохожий на того молодого двадцатилетнего человека, с которым они расстались меньше года назад в Сент-Этьене. Лицо осталось по-прежнему красивым, но осунулось, глаза стали серьезнее. Пережитое оставило преждевременные морщины на лбу, изменило осанку и манеры. Жорж уже не был неопытным юнцом — это был взрослый мужчина, обтесанный войной.

— После этого я понял, что. надо найти укрытие, а то меня поймают, как только рассветет. Поэтому я шел дальше, надеясь, что удаляюсь от немецких боевых порядков. Лил дождь, не было ни луны, ни звезд, и ориентироваться на местности я не мог. Но мне продолжало везти. Когда начало светать, я вышел к деревне и увидел дом с садом, а в саду — курятник.

— Курятник?! — удивленно воскликнула Розали.

— Да, мама, и могу сказать, что никогда ничему сильнее не радовался. Я промок до нитки, дико замерз и хотел куда-нибудь скрыться от дождя, так что заполз внутрь. Куры кудахтали как сумасшедшие, но я слишком измотался, чтобы меня это волновало.

— Бедный мой мальчик! Как же ты измучился!

— Это да, но там было полно сена, и я просто свалился в него и уснул. А дальше произошло что-то вроде чуда. Проснулся я не в курятнике, а в кровати с простынями и подушками. Последний раз я так спал еще до седанской битвы. Попытался сесть — но не смог шевельнуться, слаб был как котенок. Возле кровати сидела женщина и, увидев, что я пришел в себя, спросила, понимаю ли я ее. Я ответил, что да, и она, вскрикнув: «Хвала Господу!», выбежала из комнаты. И тут же вернулась с мужем, который улыбнулся и поинтересовался, как я себя чувствую. Я кое-как сумел прохрипеть: «Спасибо, сударь, очень хорошо». Он засмеялся и сказал, что я храбрый парень.

— Но кто же это были? — спросила Розали.

— Оказалось, что я залез в курятник юриста, мсье Клавье, — ответил Жорж. — Служанка меня нашла утром, когда пришла собирать яйца, и позвала хозяйку. Сперва, конечно, они решили, что я женщина, но потом разглядели многодневную щетину. Маскировка годилась только издали. В общем, они решили, что я — сбежавший из плена солдат, а так как было ясно, что я болен, они меня перенесли в дом, вымыли и уложили в постель. Они мне рассказали, что я был в горячке и сильно кричал. Даже как-то, когда в деревню зашли немецкие солдаты, было страшно, что я выдам себя своими криками, но тут горячка прекратилась, и я пришел в себя. Эти добрые люди дали мне кров и пишу, а мадам Клавье вместе с дочерью выхаживали, пока я не выздоровел. И наконец ко мне стали возвращаться силы. Таким образом я проболел три месяца, а потом хозяева разрешили мне подумать о возвращении в армию. За три месяца осада Парижа была почти окончена, и я отправился в путь, на поиски своего полка. Мец был сдан намного раньше, Гамбетта потерпел поражение при Орлеане, и Париж находился под обстрелом.

— Но почему ты нам не написал?! — воскликнула мать. — Почему не дал знать, что спасся? Мы ведь могли вывезти тебя в Сент-Этьен.

Жорж взглянул на Розали удивленно:

— Но я писал, мама! Не для того, чтобы сказать, где я, — письмо могло попасть не в те руки и выдать семью Клавье, — но я написал, что был болен и выздоравливаю.

— Письмо до нас не дошло, — вздохнула Розали. — Клавье — очень хорошие люди… — Она взяла сына за руку в приливе нежности. — Я напишу им, поблагодарю за заботу о тебе.

— Они спасли мне жизнь, мама, — поправил Жорж.

Мать кивнула. Потом заговорила снова:

— Письма твоего отца тоже не дошли в Париж, и к нашему приезду ничего не было готово. — Она задумалась, помрачнев, а потом добавила: — Вероятно, Марсель тоже писал, а мы не получили.

— Скорее всего, мама. Но не будем терять надежду, — тепло сказал Жорж, видя, как мать мужественно сдерживает слезы. — Пленных было очень много, полных списков не составляли. Многие сбежали, и даже сейчас кое-кого освобождают и отправляют назад. Здесь они нам понадобятся: удерживать Париж против этого сброда — Центрального комитета.

При упоминании комитета Розали встревожилась:

— Насколько серьезно это может быть, Жорж? Уже и так все время беспорядки, а на той неделе, когда на Монмартр ввели войска, я стала думать, как бы перевезти девочек обратно в Сент-Этьен.

— И это стоит сделать, матушка, — кивнул Жорж с серьезным видом. — Париж сейчас — пороховая бочка, и уже летят искры. Вам всем следует срочно уехать, пока она не взорвалась прямо под вами.

Эмиль во время рассказа Жоржа ничего не говорил — просто сидел молча и бледный. Сейчас Жорж обернулся к нему, про себя отметив, насколько отец за это время постарел.

— Отец, вы должны вернуться в Сент-Этьен, — сказал он настойчиво. — В Париже сейчас небезопасно. В армии сильное брожение, очень многие дезертируют, не желая сражаться против народа. А другие перебегают в Национальную гвардию. Без гражданской войны эта ситуация не разрешится.

— Брось, Жорж, — отмел его тревогу отец. — Мне кажется, ты слегка преувеличиваешь.

Жорж про себя вздохнул: почему отец, обычно такой проницательный, не видит грозящих опасностей?

— Отец, — терпеливо начал он, — я был в армии и видел этих людей — тех, кто сохранил верность. Война с пруссаками и капитуляция их деморализовали и разозлили. Они не верят правительству — тому правительству, что сбежало и правит теперь не из Парижа. Нужна лишь пара фанатиков, пара демагогов — и вся эта ненависть и презрение выплеснутся через край. Это уже происходит. Почему армия не смогла забрать у федератов пушки на Монмартре и в Бельвиле? Все переговоры с Национальной гвардией не дали результата, и когда мы пришли забрать их силой, что произошло? А то, что солдаты, наши солдаты, драться не стали. Они были готовы выполнить эту простейшую задачу, но мало у кого хватило духу сражаться против соотечественников-французов. Одни хоть как-то притворялись, что выполняют приказ, другие просто развернулись и ушли, третьи же были разоружены Национальной гвардией и с радостью вступили в ее ряды, оставив нас, офицеров, выкручиваться, как умеем. — Жорж устало посмотрел на родителей. — Вы наверняка слышали, как толпа в тот день уничтожила Леконта и Тома.

Отец кивнул, но мать посмотрела недоуменно.

— Уничтожила?! — воскликнула она. — Что ты такое говоришь, Жорж? — Она обернулась к мужу: — Что он говорит?

В тот злополучный день Эмиль постарался скрыть от жены масштабы насилия. Розали с тех пор, если не считать семейной прогулки в парке, не выходила из дома, и хотя новая служанка Арлетта приносила в кухню слухи, Розали им не верила, считая обычной болтовней на черной лестнице, и даже велела Арлетте придержать язык.

— Это действительно была толпа бунтовщиков, дорогая, но тревожиться не надо. Сейчас волнения снова утихли.

— Прошу позволения не согласиться, отец, — возразил Жорж. — Вы себе не представляете, как сейчас накаляется ситуация. Я был возле Отель-де-Виль, резиденции правительства, которую захватил этот сброд. Что бы ни случилось дальше, кровопролитие неизбежно. — Он посмотрел на отца хмурым взглядом. — И я серьезен, когда говорю, что в ближайшие недели Париж — не место для матушки и сестер.

— Но ведь правительственные войска более чем способны дать отпор этим бродягам из Национальной гвардии, — возразил Эмиль. — И наверняка не вся Национальная гвардия замешана в этих бунтах.

— В настоящий момент правительственные войска никому не способны дать отпор, — спокойно отпарировал Жорж. — В армии царит хаос, все батальоны и полки переформированы, а новые войска недисциплинированны и необстрелянны. Половина офицеров ни разу не была в сражениях, и даже у меня под командой столько вновь прибывших, что я не всех своих унтеров знаю по фамилиям.

— Но это же ужасно! — воскликнула Розали. — Я должна немедленно увезти девочек в Сент-Этьен!

Эмиль кивнул:

— Ты должна поступать так, как считаешь лучшим, дорогая. Отдай все необходимые распоряжения.

— Да, матушка, — поддержал его Жорж. — Сделайте это прямо завтра утром.

Когда Розали ушла спать, Эмиль налил Жоржу и себе еще по бокалу коньяка.

— Твоей матери придется одной везти девочек в Сент-Этьен, — сказал он.

— Одной? — в ужасе переспросил Жорж.

— Разумеется, с ней будут Мари-Жанна и мадемуазель Корбин.

— По крайней мере, вам следует послать с ними Пьера, отец.

— Вероятно, ты прав, — вздохнул Эмиль, подал Жоржу коньяк, а со своим уселся перед камином. — Я не могу уехать из Парижа. Работы не предвидится, а война совершенно расстроила дела. Бум шестидесятых кончился. Многие заказчики разорились, оставив мне неоплаченные счета и практически лишив надежды увидеть когда-нибудь мои деньги. Если я останусь, то какие-то свои потери смогу возместить, но если уеду, потеряю все, и мы будем практически разорены.

Он еще раз вздохнул, и Жорж понял, почему так постарел отец. Он никогда раньше не обсуждал с сыном свою деловую жизнь, и то, что сейчас поднял эту тему, ясно показывало, что отношения отца и сына перешли на новый уровень. В свои почти двадцать два Жорж уже не мальчик, каким до сих пор считал его отец. Он теперь взрослый мужчина.

— А как же недвижимость на Монмартре? — Жорж посмотрел на отца. — Она должна давать какой-то доход.

Эмиль пожал плечами:

— Ты же знаешь, что сейчас творится. Вряд ли подходящее время обходить Монмартр, собирая плату. Дай бог живому вернуться. — Даже сыну Эмиль не хотел признаться, что оказался на Монмартре среди бунтующей толпы. — Надо просто переждать эти беды. Мы должны набраться терпения, ждать и молиться. Но когда же наступит покой Жорж? Когда?

Жорж пригубил коньяк и произнес, понизив голос:

— Я не хотел пугать маму, отец, но без полномасштабной гражданской войны здесь, в Париже, не обойдется. Если бы я это сказал где-нибудь в штабе, меня обозвали бы паникером, но слишком глубоки противоречия, чтобы дело закончилось без крови. Мама и девочки должны уехать немедленно, и вы тоже, отец, в каком бы положении ни были дела. Я почти уверен, что Париж запылает, если не предпринять решительных действий прямо сейчас.

Однако Эмиль Сен-Клер, признавая, что Жоржу лучше известна ситуация в армии, все-таки надеялся, что сын излишне пессимистичен.

— Я согласен, что твоя мать и сестры должны уехать как можно быстрее, — ответил он, — но сам я не могу оставить Париж.

Никакие дальнейшие аргументы Жоржа его не переубедили, и отец с сыном, допив коньяк, разошлись по своим спальням.

«Ложась спать, Жорж задумался над словами отца об их финансовом положении. Никогда раньше Эмиль не заводил такие откровенные разговоры с сыном и сейчас был настолько погружен в обрушившиеся на него проблемы, что еще одну свою новость Жорж приберег до более подходящего момента. Он надеялся, что для матери эта новость окажется приятной, и ему очень хотелось поделиться с ней первой, но Жорж понимал, что это будет несправедливо по отношению к отцу, и поэтому решил рассказать им обоим вместе.

Сильвия, красавица Сильвия! При одной мысли о ней кровь застучала в голове Жоржа словно гулкий барабан, и ему до боли захотелось снова увидеть девушку: шелковистые темные волосы, сложенные в идеальную прическу с несколькими очаровательными завитками возле ушек. Бархатная кожа, смеющиеся глаза, которые дразнили и искушали его, пока он лежал больной в доме ее отца. В деловом отчете о своей болезни и выздоровлении он упомянул Сильвию всего лишь мимоходом, скрыв, что между ними вспыхнула взаимная любовь.

Он не рассказал, как его успокаивали ее разумные речи, как она понимала его, когда он, измученный кошмарами, просыпался с плачем, дрожа в холодном поту. Она оказывалась возле его постели, вытирала ему лицо и руки, рассеивала его страхи. Он не рассказал, как она часами читала ему, когда у него не было сил читать самому; не рассказал о бесконечных играх в шахматы и трик-трак, когда ему полегчало и он мог полусидеть, обложенный подушками. Сильвия, малютка Сильвия, любимая так сильно, что совсем недавно такое и представить было невозможно. Все его прежние влюбленности, многочисленные и радостные, сразу забылись. Его сердце и ум заполнила единственная девушка — Сильвия. Он попросил у ее отца разрешения к ней обратиться и сделал предложение. И был вне себя от счастья, услышав: «Жорж! Как же много времени тебе понадобилось! Я уж начала думать, что ты меня вовсе не любишь». Она подставила ему свое лицо для поцелуев, и он привлек ее к себе со страстью, воспламенившей обоих.

Жорж не был уверен, что отец обрадуется его женитьбе на дочери провинциального юриста, но не сомневался, что для матери будет решающим доводом, что ее сын счастлив. Сильвия спасла ему жизнь, и маме этого будет довольно.

Мечтания Жоржа были прерваны легким стуком в дверь. Он открыл — на площадке стояла Элен в ночной рубашке, набросив на плечи шаль.

— Можно войти, Жорж? Посидеть с тобой и поговорить?

— Элен, уже очень поздно, — улыбнулся Жорж.

— Пару минут, Жорж? Пожалуйста. Ты же скоро уйдешь, и только небо знает, когда мы увидим тебя снова.

Жорж завел ее в комнату и, усадив на кровать, завернул в пуховое одеяло.

— Но только ненадолго, тебе надо идти спать. У тебя очень усталый вид.

— Скажи мне, что творится в городе, — попросила Элен, уютно устроившись под одеялом. — Нам больше не разрешают выходить, особенно после того, как я сбежала на парад.

Она рассказала брату о своей авантюре, и Жорж засмеялся, услышав про гнилые фрукты и овощи, но к концу истории нахмурился.

— Я понимаю, почему тебе хотелось пойти, но это было очень опасно. Неудивительно, что папа с мамой рассердились.

Их гнев остался в прошлом, и Элен улыбнулась, но Жорж был серьезен:

— И еще глупее было бы пытаться повторить эту выходку. Сейчас столько солдат на улице, которые просто ночуют в парках. Тебе ходить по городу было бы очень опасно.

— Я не буду, — пообещала Элен. — Но Жанно иногда здесь появляется, — созналась она, уверенная, что ее обожаемый брат родителям не скажет. — Я его однажды видела, он навещал Пьера в конюшне. А еще он рассказал мне про федератов.

— Вот как… — покачал головой Жорж.

— Но это было еще до того, как мы сбежали на парад, — пояснила Элен, Последний раз я ввдела его всего несколько минут, но расспрошу подробнее, когда увижу снова.

— Не думаю, что ему вообще следует сюда приходить, — сказал Жорж. — Отец его прогнал за то, что парень подверг тебя опасности.

— Но ему же больше некуда идти, — заметила Элен. — У него ни дома, ни семьи. Пьер его всего лишь подкармливает время от времени, и все.

— Тем не менее я не думаю, что тебе следует встречаться с ним. Матушка была бы весьма огорчена, если бы об этом узнала. — Тон у Жоржа был очень суровым.

— Но ты же ничего ей не скажешь, правда? — спросила Элен. — Я бы тебе не стала рассказывать, если бы боялась, что ты передашь.

— Не скажу, — кивнул Жорж. — Но только в этот раз. Ты должна мне пообещать больше не встречаться с этим мальчиком.

Элен заколебалась, в глазах у нее мелькнуло упрямство.

— Если ты не пообещаешь, — продолжил Жорж, — я должен буду рассказать. И тогда Пьеру тоже придется несладко.

— Ладно, — сварливо буркнула Элен, скрестив пальцы под одеялом, — обещаю.

— Ну и молодец, — одобрил ее Жорж, решив про себя, что надо будет поговорить с Пьером насчет Жанно. После чего постарался сменить тему на более приятную: — Да все равно ты вряд ли еще долго пробудешь в Париже. Может случиться так, что вы вернетесь в Сент-Этьен.

У Элен засветились глаза:

— Правда? Очень уж противно сидеть тут взаперти и умирать от скуки.

— Да, — сказал Жорж. — Я посоветовал отцу, чтобы он увез вас всех, но…

— Ты посоветовал отцу? — Элен недоверчиво рассмеялась: невозможно было представить, что брат говорит отцу, что тому делать. — И он последует твоему совету?

— Тише, — с улыбкой откликнулся Жорж. — Всех перебудишь. Не знаю, последует или нет, но так как я не должен был вообще тебе об этом говорить, ты меня очень обяжешь, если будешь так же удивлена, как и все остальные, если он вам об этом объявит. А теперь расскажи мне, чем ты тут еще занималась, кроме как выражала немецкой армии свое неудовольствие.

Элен просидела еще полчаса, щебеча про всякую ерунду, но потом ей стало больно смотреть, разболелась голова и слегка зазнобило.

— «Ладно, давай иди спать, — сказал Жорж, — а то замерзнешь.

Он взял Элен на руки, ощутив, как она прильнула к его груди, и отнес в их общую комнату с Кларисой, которая крепко спала — тихо дышащий холмик под одеялом. Жорж осторожно прокрался, положил сестренку в кровать и подоткнул одеяло. Элен потянулась его обнять, и Жорж почувствовал, что щека у нее горячая.

— Как хорошо, что ты с нами дома, Жорж, — прошептала она. — Береги себя, ладно?

Жорж обнял ее в ответ.

— Ты за меня не волнуйся, милая, но помни, что я сказал. Никаких больше фокусов вроде прусского парада. И никаких встреч с Жанно.

Элен улыбнулась:

— Обещаю. И когда мама скажет нам про Сент-Этьен, я буду удивлена не меньше всех остальных.

— Так и сделай, — усмехнулся Жорж и вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

В эту ночь Розали лежала в постели, не в силах заснуть, и снова и снова вспоминала рассказ Жоржа. Два генерала, убитые толпой! Конечно же, армия заставит этих людей ответить по закону. Не может быть, чтобы толпа была полностью неуправляемой.

Розали лежала в одиночестве, и ей казалось, что она слышит далекие крики, потом треснул выстрел и послышался топот бегущих ног. Сердце кольнуло страхом: бунтовщики пришли в наш тихий район?

Розали вылезла из постели и выглянула в окно. Никого не было видно, но эти ночные звуки разожгли ее страх. Она вернулась в постель, закуталась с головой, чтобы ничего не слышать, и попыталась уснуть. Про себя Розали твердо решила: что бы там ни говорил утром Эмиль, она завтра берет детей — и прочь из Парижа.

Следующий день прошел в вихре сборов. Мари-Жанна собирала и укладывала детские вещи, Пьер пошел на вокзал и купил билеты в Сент-Этьен, а Берта готовила в дорогу еду.

Эмиль был непоколебим и по-прежнему стоял на том, что не может сопровождать жену и дочерей в Сент-Этьен, но разрешил им ехать поездом в сопровождении Мари-Жанны, мадемуазель Корбин и Пьера.

— Но как же ты? — тревожно спросила его Розали.

— Я останусь здесь, — ответил он. — Берта и Ар-летта обо мне позаботятся, а Пьер вернется, как только доставит вас в Сент-Этьен.

— Ты так говоришь, будто мы — посылки, — обиделась жена. — Ты уверен, что не можешь поехать с нами, хотя бы на пару дней?

— Мы уже говорили об этом, Розали, — холодно отозвался Эмиль. — Я не желаю начинать все сначала.

Жорж узнал об их отъезде утром, перед возвращением в полк.

— Вы приняли правильное решение, — сказал он матери. — За отцом я постараюсь приглядеть.

В тот вечер все легли спать в волнении перед завтрашним отъездом.

Элен сдержала свое обещание и, услышав о возвращении в провинцию, выразила удивление и восторг.

— И не забудь, — шепнул Жорж, обнимая ее перед уходом, — никаких больше шашней с уличными мальчишками. Ни тут, ни там, в деревне!

Элен обняла его еще раз и подчеркнуто послушно ответила:

— Конечно, Жорж! — У него за спиной она скрестила пальцы и добавила, улыбнувшись: — Тем более я в Сент-Этьене никаких уличных мальчишек и не знаю!

— Значит, следи, чтобы это так и было, — сказал он с деланой серьезностью.

Но на следующее утро все тщательно разработанные планы Розали разлетелись в пух и прах. Когда Мари-Жанна пришла будить девочек, она увидела, что Кла-риса давно уже проснулась, а Элен нет.

— Вставайте, лежебоки! — строго велела Мари-Жанна, но Элен только буркнула что-то во сне.

Мари-Жанна нагнулась ее встряхнуть и тут поняла, что у девочки сильный жар. Быстро обернувшись к Кларисе, она сказала:

— Ну-ка быстренько завернитесь в шаль и приведите вашу матушку. — Клариса собралась было возразить, но няня резко ее оборвала: — Действуйте быстро!

Через несколько минут появилась Розали в халате поверх ночной рубашки, с озабоченным лицом.

— Что случилось, Мари-Жанна?

— У мадемуазель Элен жар, мадам. Она вся горит и бредит. Нужно убрать сестер подальше от нее и послать за доктором.

Подойдя к кровати, Розали положила руку на лоб дочери, ощутив горячую и сухую кожу. Элен снова что-то пробормотала — поток бессвязных слов.

Розали тут же стала распоряжаться:

— Клариса, оденься и пойди скажи Луизе, чтобы тоже оделась. Мари-Жанна, принесите холодной воды и фланель и оботрите ей лицо. Я же пойду поговорю с мсье и сразу же вернусь.

Дождавшись Мари-Жанну с водой и фланелью, Розали побежала искать Эмиля. Муж стоял в прихожей, одетый и готовый к выходу. Увидев жену в халате, он удивленно поднял брови:

— Розали, что случилось?

— Я должна с тобой посоветоваться, Эмиль, — сказала она, кладя руку ему на рукав.

— О чем? — сухо спросил он. — Я опаздываю.

— Об Элен, — ответила жена. — У нее горячка, нужно послать за доктором.

— Разумеется, — кивнул муж. — Будь добра это сделать.

— Ты же знаешь, что мы собрались сегодня в Сент-Этьен, — напомнила Розали, — но я думаю, девочка слишком больна, чтобы ехать, и…

— Значит, нужно подождать, пока ей не полегчает, — договорил за нее Эмиль. — Очевидно, вы не должны уезжать сегодня.

— После того, что рассказал нам Жорж, все же должны. Париж — не место для детей. Не надо было нам вообще возвращаться.

Эмиль лишь поджал губы, услышав этот завуалированный упрек.

— Решать тебе, Розали, — жестко сказал он и добавил помягче: — Я согласен, что после рассказанного Жоржем ясно, что ехать необходимо. Но неужели случится что-то плохое, если подождать пару дней, чтобы ребенок мог спокойно поправиться?

— Не знаю! — воскликнула Розали, забыв о хороших манерах. — Но без Элен я ехать не могу.

— Можешь оставить ее здесь на попечении Мари-Жанны, — предложил Эмиль. — Наверняка это всего лишь какое-то детское недомогание, а Луизу и Клари-су вывези из города вместе с мадемуазель Корбин. Как только Элен поправится, я сам отвезу ее в Сент-Этьен.

Розали уставилась на него:

— Если я так сделаю, ты точно ее привезешь, как только она выздоровеет?

— Я только что сказал именно это, — сухо ответил Эмиль. — Теперь, с твоего разрешения… — коснувшись ее руки на прощание, он открыл дверь и вышел на улицу.

Розали смотрела, как муж идет прочь. Эмиль никогда не выражал своих чувств, но все равно она знала, что он ее любит не меньше, чем она его. И она станет по нему тосковать в разлуке.

Вспомнив вдруг, что до сих пор стоит в ночной рубашке и халате, Розали закрыла дверь и поспешила наверх. Быстро одевшись, она вернулась к постели Элен.

Мари-Жанна влажной фланелевой тряпочкой осторожно протирала девочке лицо, шею и руки, но Элен, видимо, не осознавала, что с ней делают.

— Я пойду пошлю Пьера за доктором Симоном, Мари-Жанна, — сказала Розали. — Посмотрим, что он скажет. А вы тем временем не отходите от Элен ни на шаг.

Не прошло и часа, как доктор Симон приехал и был препровожден Мари-Жанной в комнату Элен, где Розали протирала лицо дочери губкой.

— Здравствуйте, мадам, — произнес доктор с легким поклоном. — Как чувствует себя малышка? — Он поставил саквояж на пол и подошел к постели.

— У нее сильный жар, — ответила Розали. — Спит, не просыпаясь, и все время что-то бормочет.

Она отодвинулась, чтобы доктор, которого она знала много лет, который помогал появиться на свет всем ее детям, расположился поближе к Элен, разгоряченное лицо которой алело на фоне белой подушки.

Доктор пощупал девочке лоб, а потом, достав карманные часы, посчитал пульс.

— Очень частое сердцебиение и действительно сильный жар. — Он наклонился и прикоснулся к воротнику рубашки Элен. Потом повернулся к Розали: — Пожалуйста, откройте ребенку грудь.

Розали расстегнула рубашку и распахнула ее полы. Доктор Симон надел очки и осмотрел маленькую фигурку.

— Сыпи нет, мадам, и это хорошо, иначе можно было бы заподозрить тиф…

— Тиф! — вскрикнула Розали.

— Как я только что отметил, высыпаний нет, и тиф маловероятен, однако полной уверенности быть не может. Она жаловалась на какие-нибудь боли последние дни?

— Да, говорила, что болит голова, — ответила Розали, — но мы не придали этому значения. В доме была такая суматоха…

— Э-э-э… а проблемы со стулом? — спросил Симон, глядя в сторону. — Не случалось ли… поноса? — Ему явно было неловко произносить такое слово при даме.

— Нет, понос, слава богу, отсутствовал. — Розали не была столь щепетильна.

— Это хорошо. — Доктор снова разрешил себе смотреть ей в глаза. — Я не могу определенно сказать, что это не тиф, мадам, — хотя это, как я уже сказал, маловероятно, — но в любом случае будет разумно держать ее отдельно от других детей и ухаживать за ней тоже отдельно. Сегодня попозже я зайду посмотреть, как она. Судя по тому, что я вижу, болезнь продержится пару-тройку дней, а когда спадает горячка, дети начинают очень быстро поправляться.

— А лечение? — спросила Розали настойчиво. — Можете дать ей порошок или что-нибудь другое, чтобы сбить температуру?

— Поите ее обычной кипяченой водой, а я приготовлю микстуру, которую будете давать три раза в день. Помимо этого я мало что могу еще сделать, — сознался доктор. — Лихорадка должна пройти сама. У правильно питающегося и крепкого ребенка — вроде вашей дочери, мадам, — организм достаточно силен, чтобы справиться с болезнью. А вот для ребенка из трущоб, ослабленного голодом, прогноз был бы куда как серьезнее.

— Но где она могла подхватить эту заразу? — спросила Розали.

— Где угодно, мадам. После осады болезни гуляют по всему городу.

— А эта инфекция не передастся другим моим дочерям?

Доктор Симон пожал плечами:

— Кто может знать? Нельзя исключить, что она у них уже есть. Если нет, то им ничего не грозит, если их хорошенько изолировать. Но, конечно, инфекция может быть и у вас самой, и у няни. — Он кивнул в сторону молча стоявшей в углу Мари-Жанны.

— Мы сегодня собирались уехать из Парижа, — сказала Розали с досадой. — В деревню.

— Там куда здоровее, — согласился доктор. — Подальше от зловонных миазмов большого города.

— Но Элен слишком больна, чтобы ехать. — Розали посмотрела на распростертую в кровати и все так же что-то бессвязно бормочущую Элен.

— Разумеется, при такой высокой температуре было бы весьма неразумно пытаться ее перевозить. Через несколько дней, когда лихорадка пройдет, девочка начнет выздоравливать. Поначалу ее будет одолевать слабость, но необременительная поездка в удобной карете, думаю, ей не повредит.

— Допустим, но как быть с остальными детьми? — Розали не могла понять, что же ей делать.

— Лучше было бы увезти их из этого дома, мадам. Никто не знает, какое течение может принять лихорадка.

— Но вы же сказали, что Элен выздоровеет! — воскликнула Розали.

— Она должна выздороветь, мадам, но обещать не могу. Все, что я могу порекомендовать, — изолируйте от нее других детей, увезите их в деревню. — Он снова посмотрел на Мари-Жанну. — Не сомневаюсь, что няня сможет хорошенько присмотреть за больной девочкой. — Доктор Симон ничего больше не сказал, а двинулся к выходу, на ходу натягивая перчатки и подбирая свой неоткрытый саквояж. У самой двери он повернулся и добавил: — Я пришлю мальчика с микстурой, а сам загляну позже.

Розали спустилась с ним по лестнице, и доктор, проходя мимо открытой двери в столовую, увидел сидящих за столом Кларису и Луизу.

— Увезите их в деревню, мадам, — снова посоветовал он. — Париж сейчас не место для детей. Здесь скоро потечет кровь.

Когда он ушел, Розали вернулась в комнату к больной дочери.

— Вы слышали, что сказал доктор, Мари-Жанна? Он настоятельно рекомендует, чтобы я отвезла Кларису и Луизу в Сент-Этьен, как было намечено. — Розали посмотрела на пожилую женщину, которая когда-то нянчила ее саму, а теперь — ее детей. — Но как же Элен? — спросила она беспомощно. — Как же мне ее оставить, такую больную? Мари-Жанна, что же мне делать?

— Я думаю, вам следует поступить, как предлагает доктор, мадам, — ответила старая нянька. — Это очень разумно. Я же останусь здесь и буду ухаживать за Элен, пока она не поправится. А тогда мы сможем приехать к вам в Сент-Этьен.

— Мсье Сен-Клер сказал, что он вас привезет, — сказала Розали.

— Конечно, — кивнула Мари-Жанна. — Как только нашей девочке станет лучше. — Она улыбнулась уверенной улыбкой: — А я присмотрю за малышкой, и все будет хорошо.

— Ах, Мари-Жанна! — В глазах у Розали стояли слезы. — Что бы я без вас делала? — Она словно на миг снова стала ребенком, и ей было приятно, когда Мари-Жанна обняла ее крепкими руками.

— Ну-ну, мадам Розали, — утешающим тоном сказала няня, — все в порядке. Вещи сложены, Пьер вам найдет фиакр, и поедете на вокзал. — Она кивнула, подтверждая свои слова. — Мадемуазель Корбин — женщина разумная, и вы будете все время рядом, а багажом займется Пьер.

— А как же вы? Как вы тут справитесь без нас?

— Все будет хорошо, — заверила хозяйку Мари-Жанна. — Я же в доме не одна. Там, внизу, Берта и Арлетта; скоро вернется Пьер, и хозяин тоже придет домой вечером. Отлично справимся. Когда доктор пришлет лекарство для Элен, я ее буду регулярно поить, вы не волнуйтесь.

Несколько успокоенная разумными рассуждениями Мари-Жанны, Розали спустилась вниз — найти Пьера и мадемуазель Корбин и приготовить девочек к дороге.

Мари-Жанна просидела с Элен весь день. Берта послала ей обед на подносе и кувшин холодной кипяченой воды для Элен, как велела Розали перед отъездом. Мальчик-посыльный от доктора вскоре принес флакон коричневой микстуры и записку, где было сказано, что ее следует принимать трижды в день. Элен не проснулась толком оф своего беспокойного сна, но Мари-Жанна сумела ее немножко напоить через ватный фитиль, вставленный в угол рта. Дать микстуру доктора Симона было труднее, но когда Элен открыла горячечные глаза и посмотрела, не видя, на Мари-Жанну, та сумела влить ей в рот ложку микстуры, половина которой вылилась обратно.

Доктор вернулся, как обещал, проверил у Элен пульс, отметил, что горячка не спадает, и повторил указания, которые дал в первый визит.

Эмиль пришел домой, когда уже стемнело. Он знал, что Розали и две его дочери уже в пути, но все равно наступившая в доме тишина была для него неожиданной.

Он вошел, открыв дверь своим ключом, поднялся к себе в спальню, переоделся и направился в детскую. Тихонько открыл дверь.

Комната была хорошо нагрета, и, несмотря на теплый весенний день, окна плотно закрыты: нельзя было допустить проникновение инфекции с улицы.

Мари-Жанна сидела у кровати и при свете единственной свечи штопала чулки. Когда открылась дверь, она повернула голову, отложила шитье и жестом показала Эмилю, чтобы в комнату не входил. Подойдя к дверям, она доложила, что сказал доктор Симон.

— Значит, он не думает, что это тиф? — спросил Эмиль с облегчением в голосе.

— Нет, мсье. Он говорит, что сейчас в городе болеют многие. Считает, что в этом виновата осада: люди ослабели от голода.

— Но Элен не была здесь во время осады! — Нахмурившись, Эмиль добавил: — Полагаю, заразу в дом принес эта помойная крыса Жанно.

— Возможно. — Мари-Жанна и сама думала об этом. — Но вы его прогнали почти месяц назад, — напомнила она. — Если бы источником заразы был он, она заболела бы раньше.

— Ну, кто бы ни был источником, сейчас наша задача — как можно быстрее поставить Элен на ноги. Мадам очень озабочена ее доставкой в Сент-Этьен.

— Не беспокойтесь, мсье, — откликнулась Мари-Жанна. — Пока ваша дочь не поправится, я день и ночь буду с ней.

Эмиль кивнул — меньшего от нее он и не ждал.

— Утром я приду посмотреть, как она, а Пьер вернется завтра. — Сказав это, Эмиль спустился вниз, в столовую, к своему одинокому ужину.

День у него прошел относительно спокойно. Свои дела он поправил, и хотя новых заказов пока не было, он дал работу чертежникам, продолжая проекты, начатые еще до того, как разразилась война. Укладываясь в эту ночь спать, Эмиль понял: тот факт, что Розали и две дочери выбрались из Парижа и теперь вне опасности, освободил его от тревоги, которую он сам не сознавал. Элен хотя и больна, но в доме ей ничего не грозит, и ему остается беспокоиться только о себе. А на Монмартр он вернется, когда восстановится порядок.

Чувствуя себя вне опасности в этом, своем мире, Эмиль старался не замечать предпосылок грядущей бури.

Доктор оказался прав. Не прошло и суток, как горячка у Элен миновала, и она, хотя и чувствовала слабость, попросила у Мари-Жанны разрешения встать.

— Мне уже лучше, Мари-Жанна, правда лучше! — уговаривала девочка. — Терпеть не могу валяться в постели!

— Конечно, тебе лучше, котенок, — успокаивала ее нянька, — но ты сильно болела, и надо действовать постепенно. Скушаешь ложечку-другую этого бульона, который Берта тебе сварила? А потом еще немного поспишь, а уже после, наверное, можно будет встать и пойти в классную комнату посидеть у огня. Согласна?

Элен утвердительно кивнула, но должна была признаться себе, если уж не Мари-Жанне, что ноги, когда она встала, буквально подкашивались от слабости. Однако в классе горел камин, и лежать перед ним на старой софе было куда лучше, чем сидеть взаперти в спальне. Хотя стояла вторая половина марта и погода была хорошей, Мари-Жанна не собиралась рисковать здоровьем своей подопечной. Она требовала, чтобы Элен оставалась у огня, чтобы у ее ног лежали горячие кирпичи, а плечи и спина были завернуты в одеяло, и так еще день, после чего девочке было разрешено выйти на полчаса в сад порадоваться теплому весеннему солнышку.

Каждый вечер Эмиль приходил навестить дочь, хотя, опасаясь инфекции, оставался возле двери. Тем не менее на третий день ее болезни он сказал:

— Тебе, наверное, приятно будет узнать, Элен, что завтра мы с тобой едем в Сент-Этьен. Как думаешь, ты перенесешь дорогу? В данный момент Пьер готовит фаэтон, чтобы тебе было удобно ехать.

Элен была в восторге.

— Да, папа, да! — воскликнула она. — Мне уже гораздо лучше!

Она не догадывалась о причине такого поспешного отъезда из Парижа, а если бы и знала, то вряд ли могла бы оценить всю серьезность ситуации. Ей было достаточно того, что она едет в Сент-Этьен, где ее ждут мама и сестры.

До Эмиля наконец дошло, что он должен как можно скорее вывезти Элен из города, независимого от того, поправилась она или нет. Он сообщил о своем решении Мари-Жанне, и та встревожилась:

— Девочка еще очень слаба, мсье. Было бы намного лучше, если бы она еще несколько дней отдохнула.

Но Эмиль был непреклонен:

— Нет, Мари-Жанна. Уложите вещи Элен, и пусть она будет готова к отъезду с самого утра. Вы, конечно, будете нас сопровождать.

Мари-Жанна очень беспокоилась, что путешествие будет для Элен непосильно, и гадала, что вызвало такую внезапную поспешность. Но поскольку изменить няня ничего не могла, то ей оставалось только сделать книксен и ответить: «Да, мсье. Мы обе будем готовы».

К такому решению Эмиля подтолкнуло страшное событие, случившееся днем. Город постоянно бурлил, и Эмилю пришлось стать свидетелем насилия, предсказанного Жоржем. Теперь до него наконец-то дошло, что оставаться в Париже слишком опасно и дочку надо увозить, пока не поздно.

А произошло следующее. Закончив дела в городе, Эмиль возвращался в свое бюро. Свернув на Рю-де-ля-Пэ, улипу Мира, он увидел, что она запружена людьми и все они колонной идут в сторону Вандомской площади. Эмиль подивился количеству народа, но тревоги не испытал. Они ничем не напоминали ту толпу, в которую он попал на Монмартре. Это явно были почтенные, законопослушные граждане, и двигались они вполне организованно. Некоторые несли плакаты с призывами к миру, на одном знамени было написано «Друзья порядка». Никто не потрясал саблей и не размахивал пистолетом, просто спокойно маршировали к Штабу национальной гвардии с целью продемонстрировать свое недовольство действиями Центрального комитета.

Эмиль пристроился в задних рядах шествия, но не из солидарности, а просто потому, что ему было с ними по пути. Демонстрация носила совершенно мирный характер, и ее лидеры были захвачены врасплох, увидев, что путь на Вандомскую площадь загорожен рядами федератов. Марширующие остановились; с обеих сторон начались крики, и офицер, командующий федератами, приказал демонстрантам разойтись. Однако в царящей неразберихе и замешательстве его слова не были услышаны, и задние ряды, не зная, что происходит впереди, продолжали напирать, подталкивая зачинщиков демонстрации все ближе и ближе к нац-гвардейцам.

Противостояние нарастало, и вдруг раздался ружейный залп. Улица наполнилась дымом, возникла паника, люди кричали, а выстрелы продолжали прореживать толпу, и мостовая все плотнее покрывалась телами. Неожиданно, так же внезапно, как началась, стрельба прекратилась. Национальные гвардейцы отошли к Вандомской площади, бросив убитых и раненых на их товарищей.

Эмиль находился достаточно далеко, в задних рядах, и пули вряд ли могли его достать, но он так же, как все вокруг, был охвачен смертельным ужасом. Утративший присутствие духа, он был подхвачен демонстрантами, пробивающими себе путь обратно. Его чуть не сбили на землю, но он нашел в себе силы устоять и в конце концов выбрался из толпы. Оказавшись на спокойной соседней улице, Эмиль поймал фиакр и велел кучеру отвезти его в бюро.

Сердце все еще колотилось как сумасшедшее, когда он взбежал по лестнице в свой кабинет и в изнеможении свалился в кресло.

— Мсье? — вбежал за ним встревоженный Альбер Форке, его секретарь. — Что случилось?!

— Воды, — слабым голосом попросил Эмиль, и когда Форке вернулся со стаканом, выхватил его и залпом осушил. — Мятеж, — тяжело проговорил он, — бойня…

А потом, немного придя в себя, рассказал молодому человеку о случившемся на Рю-де-ля-Пэ.

— Становится все хуже и хуже, — согласился Форке. — Скоро Париж начнет воевать сам с собой.

— Уже воюет! — воскликнул Эмиль. — Нам придется на несколько дней закрыть бюро. Я отвезу дочь к матери в деревню, но вернусь, и тогда мы подумаем, что делать дальше. А вы, Форке, опустите ставни, заприте двери и скажите всем, что бюро до моего возвращения работать не будет.

Отдав все необходимые распоряжения, Эмиль взял другой фиакр и по дороге домой начал планировать отъезд. Поначалу он хотел покинуть Париж тем же вечером, но потом решил, что ехать по ночным улицам, где шатаются нацгвардейцы, будет очень опасно.

Пьера он нашел на конюшне — слуга чистил пустые денники, поскольку лошади Сен-Клеров были реквизированы у ворот города.

— Подготовьте фаэтон к утреннему выезду, — велел Эмиль.

— Но он давно не использовался, мсье, — напомнил Пьер. — Его нужно будет вымыть…

— Так вымойте! — оборвал его Эмиль. — И найдите лошадь.

Лицо у конюха вытянулось.

— Это будет непросто, мсье, — сказал он, разведя руками.

— Но это ваша работа, Пьер! И меня не интересует, каким образом вы ее выполните.

Эмиль был резок как никогда. Расстрел, свидетелем которого он стал на Рю-де-ля-Пэ, напугал его даже больше бунта на Монмартре.

— Слушаюсь, мсье, — ответил Петр и занялся приведением фаэтона в приличный вид.

В этот вечер в доме снова появился Жорж, но не в военной форме, а в пальто, темных брюках, ботинках, какие носят рабочие, и надвинутой на лоб шляпе.

— Жорж! — Лицо Эмиля, сидевшего в столовой перед одиноким ужином, при виде сына просветлело. — Как хорошо, что ты пришел! Ужинать будешь? У Берты наверняка найдется еще кусок пирога.

— Нет, отец, благодарю вас, — ответил Жорж. — Я не голоден.

Эмиль, прервав трапезу, отодвинул тарелку, и, если честно, сделал это с облегчением: едва не попав под пули на Рю-де-ля-Пэ, он лишился аппетита.

— Ну, — улыбнулся он сыну, — у тебя ко мне дело?

— Снова пришел предупредить вас, отец. Вы должны как можно быстрее уехать из Парижа. — В голосе Жоржа прозвучала нотка отчаяния. — Я надеялся, что вы уже уехали.

Выполняя поручения своего командира выведать настроение простонародья, Жорж бродил по улицам, заходил в кафе и бары и вдруг, к своему ужасу, увидел свет в окнах родительского дома. Значит, там до сих пор живут.

— Мы уезжаем завтра с самого утра, — ответил Эмиль. — У Элен была горячка, и она не могла поехать с мамой и сестрами, но сейчас ей лучше.

— Элен все еще здесь? Как она? — начал Жорж и тут же, охваченный тревогой, вернулся к прежней теме: — Отец, вы должны уехать немедленно. С тех пор, как власть взял Центральный комитет, никто не может считать себя в безопасности.

— Правительству не следовало переезжать в Версаль, — с упреком покачал головой Эмиль.

— Согласен, но оно сбежало, и ситуация обострилась до предела. Национальная гвардия Парижа не подчиняется никому. Сегодня на Рю-де-ля-Пэ они стали стрелять в безоружную публику. Есть убитые и много раненых… — Жорж вдруг осекся, поняв, что сказал слишком много.

Стычку уже назвали бойней, и он должен был передать известие о случившемся в Версаль.

— Я слышал, — только и кивнул Эмиль.

Он не мог признаться, что не только находился в той толпе, но и вынужден был бежать, спасая свою жизнь. Ни один не спросил другого, откуда тот знает, но Жорж был твердо намерен убедить отца уехать и остаться в деревне.

— Беззаконие растет и ширится, — сказал он. — Людей убивают, похищают, берут в заложники. Многие в этой неразберихе сводят личные счеты.

Рассказывать о неминуемой атаке версальских войск на город Жорж не имел права, но он показал на свою гражданскую одежду:

— Отец, даже придя сюда, я нарушаю приказ, хотя и пришел не в мундире. Если меня узнают, выбраться живым будет для меня везением.

— Зачем же ты так рискуешь?

— Этого я не могу вам сказать, и на самом деле хорошо, что вы не знаете. Самое важное — это то, что вы должны уехать из города как можно скорее… и, отец, прошу вас, не возвращайтесь, пока это все не закон-чится.

— Не беспокойся, мой мальчик. — Эмиль старался говорить рассудительно. — Уедем, как только Пьер найдет лошадь.

— Это будет трудно, — заметил Жорж.

— Знаю, — согласился Эмиль, — но он человек находчивый. И нет смысла искать ее сегодня, чтобы ее украли завтра. Лучше сразу запрячь лошадь в оглобли и двинуться в путь.

Жорж кивнул. Вероятно, отец был прав.

Еще полчаса они просидели за коньяком, потом Жорж встал из-за стола.

— Мне пора, — сказал он. — Насколько я понимаю, в городе введен комендантский час. — Жорж надел шляпу, снова натянув ее на лоб, закрывая лицо, и вышел в прихожую. — Уйду через кухню во двор, а уже оттуда — на улицу, — добавил он, неловко обнимая отца. — Такой путь больше подходит к моему наряду.

— Будь осторожен, сын, — напутствовал Эмиль. — Не подвергай себя опасности без необходимости.

— Этого сейчас трудно избежать, — коротко рассмеялся Жорж, — но я изо всех сил постараюсь! — И, махнув рукой на прощание, он скрылся в кухне.

Эмиль смотрел в окно ему вслед и видел, что в сгущающихся сумерках его сын выглядит будто какой-то оборванец — из тех, что бродят по ночным улицам в поисках пропитания.

Поднявшись в спальню, где горел огонек в камине, Эмиль разделся и лег. И тут, в темноте, он вновь пережил тот ужас на Рю-де-ля-Пэ, и снова его обдало холодным дыханием смерти, как тогда, когда он спасался бегством. Жорж прав: надо как можно скорее уехать из города. Утром нужно будет быстренько забежать В бюро — проверить, как Форке выполнил инструкции. За это время Пьер найдет лошадь, и они двинутся в Сент-Этьен, прочь от охватившего Париж безумия.

Рассвет наступил тусклый, серый, холодный — со-всем не такой, как накануне. Как будто весна передумала и снова уступила место зиме.

Мари-Жанна проснулась рано и выглянула в окно. При виде удручающе мокрого сада у нее упало сердце. Если бы к ней хоть сколько-нибудь прислушивались, вопрос, везти ли Элен по такой холодной погоде, отпал бы сам собой. Но женщина слишком давно знала Эмиля Сен-Клера и понимала, что, если уж тот принял решение, менять его не станет. Значит, остается одно: хорошенько укутать девочку для поездки.

Мари-Жанна пошла в кухню, где Берта готовила завтрак, — проверить, собрала ли та в дорогу корзину с едой и питьем.

— Не волнуйтесь, все готово, — кивнула Берта. — Хлеб, сыр, яблоки, бутылка с холодным кофе и бутылка с водой. — Она широко улыбнулась: — А еще немного бульона специально для мадемуазель Элен. Его я тоже перелила в бутылку, чтобы ей легче было пить. Он и холодный будет вкусным.

Мари-Жанна поблагодарила кухарку за предусмотрительность и пошла будить Элен. Когда она вошла, девочка уже наполовину проснулась. Ей явно становилось лучше. Она села, протирая глаза. Мари-Жанна раздвинула шторы.

— Уже сегодня, да?! — воскликнула Элен, выбираясь из постели. — Мы едем в Сент-Этьен! И я увижу маму!

При виде ее радости няня не смогла сдержать улыбки.

— Идите сюда, будем умываться, — сказала она. — Сейчас Арлетта принесет горячую воду.

Проследив за умыванием, она велела девочке надеть приготовленные заранее чистое белье и одежду, а затем спуститься к завтраку.

Элен не надо было подгонять. Через несколько минут она уже сидела за столом, уминая свежие круассаны и запивая их горячим шоколадом. Вскоре к ней присоединился Эмиль, но он лишь выпил чашечку кофе.

— Мне через полчаса уходить, — сказал он. — Когда я вернусь, Пьер уже приведет лошадь, и мы поедем. — Ой повернулся к Мари-Жанне: — У вас все уложено?

— Да, мсье.

— Тогда надо погрузить вещи в фаэтон и быть готовыми к отъезду.

— Как только Пьер вернется, я попрошу его это сделать;

— Нет, — покачал головой Эмиль. — Необходимо, чтобы все было погружено прямо сейчас. Я сам отнесу багаж.

— Вы сами, мсье? — Мари-Жанна выпучила глаза от удивления.

— Разумеется, да. Или вы считаете, что я неспособен отнести в фаэтон пару чемоданов?

— Нет, мсье, конечно же нет! — поспешно заверила Мари-Жанна. — Сию минуту, я только застегну замки.

Через десять минут все три чемодана были привязаны к задку фаэтона, а Берта поставила на пол корзину с провизией.

— Я очень скоро вернусь, — сказал Эмиль и, надев пальто и шляпу, вышел на улицу.

— Куда пошел папа? — поинтересовалась Элен, допивая шоколад.

— Не знаю, — ответила Мари-Жанна. — И это его дело, а не наше. Теперь, мадемуазель, если вы закончили завтрак, поднимемся наверх и проверим, не забыли ли мы чего, — предложила она, хотя знала, что необходимости в этом нет, поскольку вещи складывала сама, но хотелось занять чем-нибудь Элен, пока Пьер не приведет лошадь и не вернется отец.

Когда они уже находились на втором этаже, внизу раздался громкий треск, и входная дверь задрожала от удара снаружи, за которым сразу последовал второй, потом третий. Мари-Жанна перегнулась через перила и увидела, что Арлетта спешит открыть дверь.

— Нет! — крикнула Мари-Жанна. — Арлетта, не открывайте!

Горничная остановилась в нерешительности, и тут же от четвертого удара дверь влетела внутрь, повиснув на сорванных петлях. В дом ворвались три здоровенных и свирепых мужика. Никогда раньше Мари-Жанне не доводилось видеть в этих стенах подобных людей: в грязной одежде и грубых башмаках. Первый размахивал пистолетом, двое других держали здоровенную трубу, которую использовали как таран. Арлетта вскрикнула от ужаса и тут же получила от мужика с пистолетом удар по лицу наотмашь, от которого свалилась с жалобным воплем.

— Не скули, проститутка! — рявкнул он. — Вставай и пошла вон!

Арлетта, у которой из носа хлынула кровь, кое-как поднялась на ноги и, бросив перепуганный взгляд вверх, на Мари-Жанну, выскочила за дверь, продолжая завывать.

— И чтоб я тебя тут больше не видел! — погрозил ей вслед кулаком второй незнакомец.

Мари-Жанна толкнула Элен в глубь лестничной площадки, прошептав:

— Спрячьтесь у себя в комнате и ждите меня!

Элен не сразу среагировала — она смотрела на ворвавшихся в дом как загипнотизированная.

— Идите! — Няня подтолкнула Элен в сторону ее комнаты.

И в ту же минуту Элен, бросив взгляд вниз, узнала четвертого человека, заглядывающего в выломанную дверь. Глаза у нее расширились: это был Жанно.

— Жанно! — крикнула она пронзительно.

Парень рывком поднял голову и увидел ее, глядящую сквозь перила. Элен! Ее же не должно было быть здесь! Лицо Жанно исказилось гримасой отчаяния.

— Идите! — еще раз подтолкнула девочку Мари-Жанна.

Она тоже узнала Жанно и сразу поняла, что это не нападение на случайно выбранный богатый дом. Нет, завистливое отребье знало, куда вламывается.

Один из мужиков схватил мальчишку за шиворот и втащил внутрь.

— Ты вроде говорил, что дом будет пуст! — зарычал он.

— Я… я думал, они уехали. Они собирались! — забормотал Жанно. — Я честно так думал! — Он попытался вывернуться из крепкой хватки, но это оказалось ему не по силам.

— А ну-ка говори, кто тут еще может быть? Какие сюрпризы нас ждут?

— Не знаю, — пробормотал Жанно, пытаясь отодвинуться подальше. — Честно, не знаю!

— Ну, надо выяснить, да? — буркнул тот, что с пистолетом, видимо главарь. — Жюль, ты тут, внизу, пошарь. А ты, Огюст, подержи мальчишку. — Он посмотрел вверх, где стояла, упершись руками в бока, Мари-Жанна, и похотливо ухмыльнулся: — Я пока верхний этаж проверю.

Двое других скрылись — Жюль в кухне, Огюст, все еще держа Жанно за шкирку, потащил его в столовую. Главарь поставил ногу на нижнюю ступеньку и посмотрел на Мари-Жанну.

— Там еще кто-нибудь есть? — спросил он.

— Вам сюда нельзя! — ответила Мари-Жанна, сжимая руки в кулаки, чтобы унять дрожь.

— Вот как? Почему бы это? — Он поднялся еще на две ступеньки.

— Здесь только я и ребенок… девочка. Она больна. — Вспомнив, как это подействовало на людей вроде этих, когда семья возвращалась в Париж, она добавила: — У нее горячка, она заразна!

Налетчик остановился, но тут же рассмеялся.

— Молодец, старуха! — гаркнул он. — Но меня это устраивает. Красивая и молодая — ну совсем как я. — И он сделал еще два шага вверх.

— Элен, бегите!

На этот раз тревога в голосе няньки дошла до Элен. Девочка очнулась от оцепенения, побежала по коридору в свою комнату и захлопнула дверь.

— Сюда нельзя! — гневно повторила Мари-Жанна. — Мы позовем полицию!

— Вряд ли она тебя услышит, — осклабился пришелец. — Дай услышит — не придет.

Мари-Жанна знала, что это правда, знала, что ей этого человека не остановить, но все равно огляделась в поисках оружия. На площадке лестницы стоял декоративный стул, и нянька, схватив его за спинку, ткнула гнутыми ножками в наступающего громилу. Тот только расхохотался.

— С дороги, старая дура! Тебе меня не остановить, лучше и не пытайся.

Он почти дошел до верхней ступеньки, но все еще был чуть ниже Мари-Жанны. Она в последнем отчаянном усилии размахнулась стулом и обрушила его вниз, на голову мужику. Изящный предмет мебели не был рассчитан на такое применение, он рассыпался по плечам громилы. Тот пошатнулся, но удержал равновесие и, взревев от злости, поднял пистолет и спустил курок.

Мари-Жанна осела на пол. По ее груди расплескалась кровь, в глазах вспыхнула боль — и тут же они погасли. Громила пнул тело ногой, отодвигая с дороги. Снизу его окликнули. Огюст, услышав выстрел, вернулся в прихожую, все еще железной хваткой держа Жанно.

— Гастон, что у тебя там?

— Ничего такого, с чем бы я не справился, — ответил Гастон. — Жди внизу и за дверью следи, мало ли кто войдет.

Гастон понимал, что выстрел могли услышать с улицы, и не хотел, чтобы какой-нибудь любопытный сосед сунул в дом нос. Сначала нужно заполучить ценности, целый воз, которые пообещал Жанно.

«Ладно, — подумал Гастон, засовывая пистолет за пояс и направляясь по коридору искать девчонку, — одна „ценность" уже есть! Отличная будет заложница. Это ж какой выкуп отдаст богатая семейка, чтобы получить ее обратно… чуть помятую, не без того, но живую — если предложат достаточно!»

На площадку выходило множество дверей, почти все открытые, и Гастон, проходя, заглядывал в них, однако, когда девчонка убегала, слышно было, как дверь хлопнула, и потому Гастон, не теряя времени, направился в дальний конец коридора к двум закрытым дверям.

Он открыл первую и вошел. Это была явно мужская спальня, но тут много где можно было спрятаться, и Гастон стал распахивать дверцы шкафов, выдвигать ящики, заглянул за шторы, под кровать… На колосниках печи лежали угли, остывшие и не разворошенные. Никакого ребенка тут не наблюдалось, и Гастон перешел к следующей закрытой двери. Он ее открыл и оказался в другой спальне, где отчетливо видна была деятельность женской руки. Аккуратно убранная постель, туалетный столик под окном, гардероб, высокий комод… В печи чисто, ее явно уже несколько дней не топили. Кто бы здесь ни жил, в последнюю ночь он здесь не спал. Быстрый обыск женской спальни результатов не дал, но выявил еще одну дверь, спрятанную за ширмой. Гастон толкнул ширму, и та упала. Он взялся за дверную ручку, распахнул дверь. За ней оказалась комнатка со стульчаком и умывальником. За этим стульчаком и обнаружилась бледная и дрожащая от страха Элен.

Она вскрикнула, когда Гастон схватил ее и вытащил из укрытия. Крепко держа за руки, он повел ее в спальню.

— Так, детка, — сказал он. — Сейчас ты идешь со мной, и чтоб без шума. Ясно?

Поглядев в его злобное лицо, Элен испугалась еще сильнее. Слезы потекли по ее щекам; всхлипывая, она стала звать маму.

— Прекрати выть! — грубо встряхнув, гаркнул Гастон. — А то будет еще хуже!

Элен понимала, что надо вести себя тихо и идти с этим ужасным человеком, поэтому подавила всхлипывания, пока он вытаскивал ее на лестницу. Тут, вдруг вспомнив, как на Елисейских Полях ей удалось удрать от схватившего ее человека, она нагнулась и впилась зубами в держащую ее руку. Гастон, вскрикнув от боли, на миг отдернул руку — Элен этого хватило. Она бросилась бежать — и резко остановилась, увидев Мари-Жанну, которая лежала, будто тряпичная кукла, уставясь невидящими глазами в потолок.

Взвыв от душевной боли, Элен бросилась к любимой няне и обняла холодеющее тело. Она видела разлившуюся лужу крови и понимала, что Мари-Жанне уже ничем не помочь.

В тот же миг подскочивший Гастон схватил девочку за волосы и вздернул на ноги.

— Ты ее убил! — яростно заорала Элен, не чувствуя боли от натянутых волос, колотя бандита по груди, по голове, по лицу. — Ты — убийца!

Жюль, Огюст и Жанно, разинув рты, глядели, как Гастон пытается удержать вопящую девочку, а потом он дал ей такую затрещину, что она замолчала и обмякла, потеряв сознание. Он тут же закинул ее на плечо, как мешок с углем, и снес в прихожую.

— Уходим!. — приказал он подельникам.

— А как же барахло? — возразил Жюль, обведя вокруг рукой. 7— Мы же за ним пришли.

— Ис этой что делать? гт кивнул Огюст в сторону мертвого тела на верхней площадке.

— Бросим так, — ответил ему Гастон. — А за барахлом можно прийти позже. Но вот девку нам нужно отсюда поскорее унести и где-нибудь запереть. — Он осклабился. — Она тут самая ценная находка!

Затем, сердито глянув на Жанно, который смотрел мимо обмякшего тела на плече Гастона туда, где лежала убитая нянька, бандит небрежно заметил:

— А ведь это ты виноват, пацан. Ты нам говорил, что дом пуст.

— Зато теперь он пуст, — вмешался Жюль. — Кухарка была в кухне, но теперь выскочила черным ходом, как ошпаренная кошка, и вряд ли скоро вернется.

— Ну вот и мы черным ходом уйдем, подальше от любопытных глаз. — Гастон повернулся к Жанно: — Куда черный ход выходит?

— Во двор, к конюшням, оттуда — в переулок.

А Пьер прячется в конюшне? Жанно отчаянно надеялся, что нет. Пьер всегда с ним хорошо обходился, и парень не хотел, чтобы того прикончили, как беднягу Мари-Жанну. Как же он теперь жалел, что сказал Гастону и его ребятам о хранящихся в доме ценностях! Но они же были революционеры, и он хотел произвести на них впечатление своей осведомленностью и решительностью. Откуда было ему знать, что глупые Сен-Клеры в городе? Пьер ему еще когда говорил, что они уезжают.

— Ладно, — сказал Гастон, обращаясь к Жанно, — можешь идти впереди, но без фокусов. Попытаешься удрать — скажу, что это ты пристрелил ту старую ворону. — Он злобно усмехнулся: — Ведь это же от тебя мы узнали про этот дом, и разве ты не хотел получить свое за то, что тебя выгнали?

Проходя через опустевшую кухню, Огюст подхватил один из караваев еще теплого ароматного хлеба и с ним вышел во двор.

Мари-Жанна осталась лежать, где упала, входная дверь валялась на полу. Гастон и его сообщники пробыли в доме меньше двадцати минут.

Тем временем Эмиль доехал на фиакре до своего бюро и перед тем, как войти, потратил пять минут на проверку, хорошо ли Форке закрыл ставни. В комнате чертежников был порядок: с досок снята бумага, инструменты аккуратно убраны и заперты в ящики. С минуту постояв в пустом помещении и все оглядев хозяйским взором, Эмиль мысленно похвалил Форке за усердие и поднялся к себе в кабинет. Здесь он подумал, не взять ли с собой некоторые бумаги и продолжить из Сент-Этьена восстановление деловых связей, но сразу же отказался от этой идеи, решив, что офис — более надежное место для документов.

Затем Эмиль подошел к окну и выглянул на улицу. Обстановка внизу была спокойной: люди спешили на работу, разговаривали со знакомыми, направлялись с сумками за продуктами — всё как всегда. И опять Эмиль подумал, а так ли уж нужно столь срочно уезжать в Сент-Этьен? Будучи человеком дела, он никогда не пересматривал уже принятые решения, но сейчас его разбирали сомнения: ехать или остаться? Жорж настаивал, что надо уезжать, и Эмиль обещал, что уедет, но теперь его сбивал с толку привычный вид за окном. Сейчас, будучи наедине с собой, он подумал, что мог бы не закрывать бюро и пусть бы чертежники работали над незаконченными к началу войны проектами. Всему виной сильный страх, который он испытал на Рю-деля-Пэ. Нет, он не трус, бегущий при первых признаках опасности! Но, с другой стороны, именно так он и поступил, и теперь уже в двух случаях. На Эмиля волной накатил стыд.

— Соберись! — приказал он себе вслух. — Не тебе одному приходится уезжать! — Что-то в звуке собственного голоса придало ему уверенности, и он продолжил: — Я отвезу Элен к матери, вернусь в Париж и открою бюро назло отребью, шляющемуся по улицам.

Тщательно заперев дверь конторы, Эмиль спустился вниз и так же тщательно запер входную дверь с улицы. Здесь все будет в порядке до его возвращения. Париж опирается именно на таких своих жителей, как он, — скромных профессионалов, вращающих колесо деловой жизни. Эмиль расправил плечи и отправился ловить фиакр.

Проезжая по авеню Сент-Анн, он заметил Пьера, который вел в поводу тощую клячу. Эмиль расплатился с извозчиком и окликнул слугу.

— Ничего лучше не смогли найти? — спросил он сурово, бросив осуждающий взгляд на живую развалину.

— Никак нет, мсье, — ответил Пьер. — Да и этот конь в немалую денежку обошелся.

— Ну что ж, — пожал плечами Эмиль. — Придется обойтись тем, что есть. Ведите его во двор и хорошенько накормите перед тем, как запрячь. Я пойду найду Мари-Жанну.

Пьер свернул в переулок, а Эмиль повернулся к входной двери. И только тут заметил, что она уже открыта, и не просто открыта, а сорвана с петель. Взбежав по лестнице, он на секунду остановился на пороге. Дом был тих» Нервно вдохнув, Эмиль вошел в прихожую.

— Эй! — окликнул он. — Мари-Жанна, где вы? — В ответ — ни звука; он попробовал еще раз: — Мари-Жанна! Элен! Вы тут?

Не получив ответа, Эмиль решительным шагом направился в кухню, где должны были находиться Ар-летта или Берта, но и там было пусто, а дверь черного хода, ведущая на конюшенный двор, стояла распахнутая. Эмиль вышел наружу — Пьер кормил голодного коня овсом. Слуга посмотрел на вышедшего с бледным лицом хозяина.

— Там никого нет, — сказал Эмиль. Кто-то выломал входную дверь, и в доме пусто.

— Никого? — Пьер оставил коня.» А где Мари-Жанна? И Берта? Они, видимо, побежали за помощью, когда ворвались грабители. — Он пытался говорить уверенно. — Так оно и окажется, можете не сомневаться.

— Ну, здесь их точно нет, — резко ответил Эмиль. — И Элен тоже.

Они вдвоем, не сговариваясь, вернулись в дом.

— В кухне ничего не пропало, — отметил Эмиль, стоя возле большого стола и оглядываясь. — Видите? Даже свежий хлеб не тронули!

— Может быть, они наверху, мсье? — предположил Пьер и, обойдя хозяина, прошел в прихожую. Увидев сорванную дверь, сказал: — Видимо, грабители. Мари-Жанна должна была спрятать мадемуазель Элен наверху.

— Разумеется! — отозвался Эмиль, готовый ухватиться за любую соломинку.

Он побежал наверх, перепрыгивая через ступеньки и окликая Элен, и наверху резко остановился. На площадке лежала Мари-Жанна, устремив невидящие глаза в потолок.

— Боже мой! — выдохнул Эмиль. — Боже мой! — Перешагнув через тело, он закричал: — Элен! Элен, ты здесь, малышка?! Это я, папа! Можешь выходить! Ты здесь? Опасность миновала!

Пьер взбежал вслед за Эмилем и тоже остановился, потрясенный увиденным. Потом, переступив через Мари-Жанну, он медленно пошел по коридору, заглядывая во все комнаты и с ужасом ожидая увидеть второе тело. Эмиль шел за ним, они осмотрели все помещения, окликая Элен и уговаривая ее перестать прятаться, но голоса их стихали, они прислушивались — и ничего не слышали.

Осмотрены были все комнаты, кроме спальни Розали. Пьер отошел в сторону, не желая входить в будуар хозяйки, а Эмиль вошел решительным шагом. Сразу же он увидел поваленную ширму и поспешил к стенному шкафу. Дверь была широко раскрыта, но там никого не было.

Эмиль уставился в эту тесноту, будто там все же могла обнаружиться съежившаяся Элен. Потом обернулся навстречу потускневшим глазам Пьера.

— Ее нет, — сказал он хрипло. — Тот, кто убил Мари-Жанну, похитил Элен.

Пьер с явным облегчением, что не нашлось второе тело, проговорил:

— Они потребуют выкуп, мсье. Спрячут ее и потребуют золота.

— Нужно ее найти, — сказал Эмиль.

Он вскочил, охваченный внезапной жаждой действия, и бросился к лестнице. Еще раз остановился на верхней площадке, глянув на тело Мари-Жанны.

— А что будем делать… — Пьер беспомощным жестом показал на нее.

— Сейчас — ничего! — крикнул Эмиль, летя вниз по лестнице. — Ничего для нее мы сделать не можем. Она мертва, а моя дочь жива. Шевелитесь! Мы должны ее отыскать!

Пьер посмотрел на мертвое тело, наклонился и бережно закрыл убитой глаза, потом перекрестил ее.

— Покойся в мире, — сказал он вполголоса. — Ты погибла, пытаясь спасти ребенка. Покойся в мире.

— Давайте быстрее! — крикнул Эмиль.

Пьер оставил Мари-Жанну и поспешил за ним.

— Мсье, когда мы ее найдем, нам понадобится лошадь, — сказал он. — Надо ее спрятать где-нибудь — на случай, если бандиты вернутся.

— Эти трусы не посмеют… — начал Эмиль. Но в словах Пьера был смысл, и он закончил так: — Отведите коня в дом мсьё Тьери.

— Но Тьери уже уехали из Парижа, мсье.

— Я знаю, но вы сможете спрятать коня у них в конюшне. Да, отведите его туда и возвращайтесь. Будем искать Элен.

Пьер сделал, как было велено, и через пятнадцать минут лошадь уже стояла в конюшне соседа. Тем временем Эмиль осмотрел свои конюшни — проверил, не угнали ли воры фаэтон. Видимо, в спешке они не заглянули в каретный сарай, и фаэтон стоял там, где его оставили утром, с привязанными к задку чемоданами.

Может быть, Элен убежала, думал Эмиль. Может быть, сумела скрыться, пока храбрая Мари-Жанна сдерживала громил. Мари-Жанна заплатила жизнью, давая Элен возможность удрать. А где были Берта и Ар-летта? Они тоже убежали или — от этой мысли он остановился на месте — были в сговоре с громилами? Они служили недавно, лишь с момента возвращения семьи в Париж. Особой лояльности к Сен-Клерам они не испытывали. Их тел здесь нет. Они были участницами нападения или просто сбежали?

Вернулся Пьер, и Эмиль спросил его:

— Вы все сделали как следует?

— Да, мсье, — ответил Пьер. — Ворота во двор были закрыты, но ни замка, ни цепи не было.

— Мы должны идти по улице и звать Элен, — сказал Эмиль. — Она могла убежать, когда вломились воры, и спрятаться где-нибудь поблизости. Мари-Жанна, приняв нападение бандитов на себя, выиграла время для ее бегства.

Пьер, однако, так не думал, вспомнив опрокинутую ширму в будуаре мадам Сен-Клер, но и других версий, кроме похищения, у него не было. Так что ничего лучшего, как вместе с хозяином обходить окрестные улицы, стуча в ворота друзей и соседей на случай, если там укрылась Элен, ему не оставалось. Но несколько домов уже стояли закрытыми — их владельцы бежали из охваченного беспорядками города, а оставшиеся соседи ничего путного сказать не могли.

— Но они же наверняка должны были слышать выстрел, убивший Мари-Жанну! — в отчаянии воскликнул Эмиль. — Кто-то должен был встревожиться и выглянуть в окно. Кто-то наверняка что-то видел!

Но — увы, они обходили дом за домом, и всё безрезультатно. Проблеск надежды мелькнул лишь однажды, когда горничная в последнем по улице доме сказала, что видела Арлетту.

— Я ее с детства знаю. Иногда мы выходные вместе проводили, — объяснила девушка. — Она сегодня утром просвистела мимо меня, закрывая лицо платком.

Я думала, она плачет, хотела окликнуть, но она уже скрылась.

— Вы уверены, что это была Арлетта? — спросил Эмиль и повторил с нажимом: — Наша горничная Арлетта?

— Да, мсье, абсолютно уверена, — закивала служанка. — Это же я ей сказала, что мадам Сен-Клер ищет горничную.

— А не было с ней рядом девочки? — Эмиль затаил дыхание.

— Нет, мсье. Она была одна. Наверное, спешила домой, к своей матушке. Да и видок у нее был еще тот.

— Как вас зовут, девушка? — вздохнув спросил Эмиль.

— Мирей.

— Хорошо. Мирей, вы можете нам сказать, где живет Арлетта?

— Да, мсье. В шестом арондисмане.

Эмиль подумал об узких кривых улочках того района. Как найти дом Арлетты в их путанице, даже зная название улицы и номер дома?

— Вы нас туда проводите?

— Как, мсье, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас!

— Простите, мсье, но я не могу отлучиться. Мадам Журден меня за это на улицу выставит.

Эмиль почувствовал нарастающее раздражение.

— Мадам Журден сейчас дома? — спросил он, изо всех сил сдерживаясь.

— Я могу посмотреть, мсье, — был ответ. — Как прикажете доложить?

«Вот дура!» — подумал он.

Но условности следовало соблюдать, и, даже зная, кто стоит перед ней, Мирей подождала, пока Эмиль достанет визитную карточку для мадам, которая почти наверняка сейчас наблюдала за ними из окна.

— Прошу вас засвидетельствовать мадам Журден мое почтение и передать, что мне очень неудобно тревожить ее в столь ранний час, но мне необходимо видеть ее по важнейшему делу.

— Да, мсье, — кивнула горничная, принимая карточку. — Не будет ли вам угодно подождать в холле?

Раздосадованный Эмиль вошел внутрь.

— Поторопитесь, прошу вас! — взмолился он. — Возможно, речь идет о жизни и смерти.

Мирей широко раскрыла глаза, пораженная, а потом исчезла за дверью, ведущей в гостиную.

Ожидая приглашения, Эмиль обернулся к вошедшему за ним Пьеру.

— Возвращайтесь на улицу и продолжайте спрашивать. Может, кто-нибудь видел Элен или тех людей, что вломились в дом. Может быть, кто-то запомнил, куда они двинулись и был ли при них ребенок. Я найду Ар-летту, и, надеюсь, она мне расскажет больше.

— Да, мсье, — кивнул Пьер и вышел на улицу.

Почти сразу вернулась Мирей — провести Эмиля наверх.

— А где второй человек? — спросила она, тревожно озираясь.

— О нем не беспокойтесь, он ушел, — ответил Эмиль.

Горничная провела его в комнату мадам Журден. Мадам встала ему навстречу, но руки не протянула. Это была высокая, довольно костлявая женщина с утиным носом, тонкими губами и холодными расчетливыми глазами. На Эмиля она глядела с некоторым высокомерным неодобрением. Фамилию Сен-Клер знала, но ни с Эмилем, ни с его женой знакома не была и подобного визита никак не ожидала.

— Мне очень прискорбно беспокоить вас, мадам, — сказал Эмиль и изложил краткую версию произошедшего, при этом не упомянув об убийстве Мари-Жанны. — Не хотел бы вас тревожить, мадам, но мне нужно переговорить с моей горничной Арлеттой, которая убежала, спасаясь от нападения. Пропала моя дочь, и мне нужно расспросить Арлетту. Ваша горничная Мирей знает, где живет Арлетта, и я хотел бы просить вас отпустить ее на полчаса, чтобы она проводила меня до дома.

— Вы думаете, эта самая Арлетта что-то знает? — спросила мадам Журден.

— Пока я с ней не поговорю, я не могу ничего сказать, мадам, — ровным голосом ответил Эмиль. — Если моя дочь убежала, мы должны ее найти. Я ее хотел завтра отвезти в провинцию, подальше от опасности.

— Видимо, она не хотела ехать, поэтому и убежала.

Эмилю удалось взнуздать свой темперамент.

— Она ждала отъезда с нетерпением. Мадам, я думаю, что ее могли похитить, но пока я не поговорю с Арлеттой, я ничего не буду знать наверняка.

В конце концов мадам Журден слегка пожала плечами.

— Вы говорите, Мирей знает, где живет эта девушка. Можете взять мою служанку с собой, но мне нужно, чтобы к обеду, когда мой муж вернется домой, она была здесь.

Мадам позвонила в колокольчик, стоявший на столе, и быстрота, с которой явилась горничная, заставляла предположить, что Мирей стояла под дверью.

Мадам дала ей указания, и через минуту горничная накинула шаль и вышла с Эмилем на улицу. Она повела его к концу улицы и там свернула налево в переулок, уводящий прочь из процветающей округи в более запущенные районы.

Следуя за Мирей по бесчисленным извитым переулкам и узким улочкам, Эмиль подумал, а сможет ли он найти дорогу обратно в цивилизованную часть города? Наконец девушка свернула под арку и провела Эмиля через дворик, который обступили облупленные строения, потом вверх по пролету каменной лестницы. На повороте лестницы было две двери, и Мирей остановилась возле ближайшей.

— Здесь, — сказала она и постучала в дверь костяшками пальцев.

Дверь не открылась, но отозвался чей-то пронзительный голос:

— Кто там?

— Это я, Мирей! — ответила горничная. — Со мной господин, который хочет поговорить с Арлеттой.

— Она никого не хочет видеть, — ответил голос.

— Это важно… — начала Мирей, но Эмиль перебил ее.

— Я — Эмиль Сен-Клер, — повелительно произнес он, — и мне нужно говорить с Арлеттой немедленно. Будьте добры тотчас же открыть дверь!

Дверь осталась закрытой, но когда Эмиль уже хотел снова заорать, послышался звук отодвигаемого засова, потом поворот ключа в замке, и дверь медленно приотворилась. В щель выглянуло морщинистое лицо беззубой старухи со впалыми щеками. Она подозрительно оглядела Мирей и Эмиля.

— Мадам, прошу вас, — произнес Эмиль сдавленным голосом. — Мне нужно говорить с Арлеттой.

Видимо, уверив себя, что эти двое не представляют угрозы для нее или для ее дочери, старуха открыла дверь так, чтобы они могли пройти, и тут же захлопнула ее за ними, немедленно задвинув засов.

Эмиль оказался в темном помещении, слишком тесном, чтобы называться прихожей. Отсюда в глубь дома вели две двери, одна из них была закрыта. Старуха провела их через другую в крошечную гостиную, забитую разнокалиберной мебелью. В грязные окна едва пробивался серый дневной свет, и Эмиль не сразу заметил Арлетту, скорчившуюся в кресле. Она же, увидев хозяина, попыталась подняться, но он махнул ей рукой, чтобы не вставала. Даже в полутьме было видно, что лицо у девушки сильно раздулось, и здоровенный синяк на левой щеке сливался там с другим, вокруг глаза. Красный распухший нос горел на бледном лице.

— Арлетта, — начал Эмиль, стараясь придать голосу интонацию Сочувствия. — Я пришел спросить у вас, что случилось сегодня утром, пока меня не было. Я знаю, что в мой дом вломились воры, и вижу, ЧТО вы сильно пострадали, но мне нужно, чтобы вы рассказали мне, что случилось до того, как вы убежали.

Арлетта посмотрела на него, и слезы побежали, по ее щекам.

— Ну бросьте, Арлетта! — воскликнул Эмиль, протягивая ей свой носовой платок. — Я не сержусь и ни в чем вас не виню, но мне нужно знать, что случи-лось.

Арлетта промокнула глаза и протянула платок Эмилю, но тот отвел ее руку.

— Вы мне просто расскажите своими словами, — сказал он.

— Я была в столовой, убирала со стола, — начала она, — и вдруг в дверь заколотили. Не постучали, понимаете, а именно заколотили.

Эмиль кивнул.

— Госпожа Мари-Жанна стояла на лестнице, и она мне крикнула, чтобы я не открывала.

— А вы открыли?

— Нет, мсье, они выломали дверь. Их было трое. Один с пистолетом, а двое других с чем-то вроде дубин. Тот, что с пистолетом, ударил меня по лицу наотмашь, я упала и стала кричать, а он велел мне заткнуться. А второй сказал, чтобы я вставала и убиралась. Я так и сделала, мсье. Тут же вылетела из двери и побежала, и не остановилась, пока не прибежала домой. Ма сразу же заперла дверь на случай, если они за мной придут.

— Вы видели Мари-Жанну на лестнице, — сказал Эмиль. — Мадемуазель Элен была с ней? Или где-то в другом месте?

— Ваша дочь тоже была наверху, — ответила Ар-летта, несколько оживая. — Смотрела вниз через перила. — Она снова промокнула щеки. — Я дальше не осталась, не знаю, что было потом, я вам уже говорила. Побежала со всех ног сюда и — извините, мсье, — обратно возвращаться не стану. Эти люди могут знать, кто я такая и что я на вас работаю, а они не любят тех, кто работает на людей вроде вас. Так что я уже не вернусь.

Эмиль оставил эти слова без ответа.

— Вы не видели, что сталось с Бертой? — спросил он.

— С Бертой? Нет, мсье. Когда они вломились, она была в кухне. Я ее не видела, но если у нее хоть капля соображения есть, она бы вылетела через черный ход пулей. Те парни не шутили.

— Так вы вообще не видели Берту?

— Нет, я ж вам говорю, я не стала ждать и смотреть, что будет.

— И никого больше не видели?

— Я бежала стремглав, не глядя по сторонам. Наверное, на улице, как всегда, играли какие-нибудь ребятишки.

— А теперь, Арлетта, прошу вас вспомнить как следует, как выглядели ворвавшиеся в дом люди? Что-нибудь особенное в них было?

— Здоровенные, — сразу же ответила девушка. — Все бородатые и с бакенбардами, а у того, что с пистолетом, — заросшие черными волосами руки. Он был пониже ростом двух других, но они его слушались.

— Во что они были одеты?

Арлетта пожала плечами:

— Одежда как одежда. Рабочие так одеваются. — Она задумалась на минуту. — И башмаки тяжелые, как рабочие носят.

Эмиль понял, что большего от Арлетты не добьется, а если она и расскажет что-нибудь еще, то это, скорее всего, будет плод больной фантазии. Итак, похоже, то, чего Эмиль боялся больше всего, подтвердилось: когда громилы вломились, Элен была наверху. Удрать от них у нее возможности не было, и когда Мари-Жанну застрелили, защитить дочь тоже было некому. Эмиль не стал говорить Арлетте, что Мари-Жанна убита, а Элен пропала. Он не хотел, чтобы сенсационная новость пошла гулять в народ, а Арлетта почивала на лаврах всеобщего внимания.

— Спасибо за помощь, Арлетта. — Он протянул ей две серебряные монетки, вынутые из кармана. — Мы не ожидаем, что вы к нам вернетесь, но я надеюсь, что вы быстро поправитесь.

Не прошло и двух минут, как он уже снова шел за Мирей по извилистым улочкам. Остановившись возле дома мадам Журден, Эмиль достал из кармана еще две монетки и вложил их в руку девушки.

— Если услышите что-нибудь, что поможет мне найти мою дочь, — сказал он, — моя благодарность будет щедрой. Но прошу вас, никому не говорите о том, что узнали сегодня.

Горничная пообещала и, поблагодарив за деньги, скрылась в доме, готовая предстать перед хозяйкой и ответить за двадцатиминутное опоздание.

Эмиль же с тяжелым сердцем и тяжелой походкой зашагал к своему дому. Элен похищена какими-то революционными негодяями, а вина за это целиком лежит на нем. Если бы они уехали из Парижа, как только Розали попросила об этом впервые, Элен сейчас спокойно жила бы в Сент-Этьене. Если сегодня утром он не пошел бы в свое бюро, они успели бы уехать раньше, и Элен была бы с ними, а Мари-Жанна не погибла бы. Если бы, если бы… и виноват во всем только он один.

Пьер дождался возвращения Эмиля, и каждый увидел на лице другого одно и то же: выражение безнадежности. Хороших новостей не было.

— Один из бандитов сшиб Арлетту с ног и велел убираться, — сообщил Эмиль. — Так что она убежала раньше, чем была убита Мари-Жанна, и ничего не знает о Берте. Арлетта рассказала, что эти люди выломали дверь и ворвались внутрь. Крупные бородатые мужчины в одежде и обуви рабочих. Ничего больше она не запомнила, а под это описание подходит половина Парижа. Что у вас?

Пьер покачал головой:

— Ничего, мсье. Никто ничего не видел и не слышал.

У Эмиля ссутулились плечи. Он мало на что надеялся, но все равно был разочарован.

— Ладно, — решил он. — Пошли в дом и там решим, как быть дальше.

Войдя в прихожую, Эмиль резко остановился, огляделся и понял: в доме кто-то побывал. Дверь в столовую была открыта, и серебряные подсвечники, обычно украшающие обеденный стол, исчезли. Ящики комода красного дерева были выдвинуты, их содержимое валялось на полу, но столового серебра не было видно, если не считать одной забытой серебряной вилки.

— Похоже, они снова здесь побывали, — с горечью проговорил Эмиль. — Им мало было украсть мою дочь…

— Вряд ли это те же воры, мсье, — возразил Пьер. — Просто кто-то заметил выбитую дверь, ну и воспользовался случаем.

«Вероятно, он прав», — со вздохом подумал Эмиль, быстро обойдя первый этаж и убедившись, что в доме, кроме них, никого нет. Воры заглянули на удачу.

Вернувшись из гостиной, он, к своему неудовольствию, увидел, что Пьер поднялся на второй этаж и стоит на площадке.

— Не думаю, что они сюда поднимались, мсье, — сказал конюх. — И похоже, что уходили поспешно.

— Что вас наводит на эту мысль? — недружелюбно спросил Эмиль, разозлившись на самовольство слуги: как посмел Пьер без разрешения подняться в апартаменты семьи?

— Мари-Жанна все еще здесь лежит, — ответил Пьер. — Если они сюда поднялись, то, я думаю, обнаружили больше, чем им хотелось бы. Им совсем не надо было, чтобы их обвинили в убийстве. Я так думаю, они быстро сгребли, что нашли внизу, и удрали.

— Вероятно, вы правы, Пьер, — ответил Эмиль. Его внезапный гнев испарился. Забытая вилка свидетельствовала о правоте Пьера. — Но мне все равно, что они там взяли. Я думаю только об Элен.

— Мсье, мы должны думать и о Мари-Жанне тоже, — тихо возразил Пьер. — Ее нельзя бросить здесь, в пустом доме. Надо поступить с ней как полагается. — Эмиль ничего не сказал, и Пьер добавил: — Она погибла, защищая вашу дочь, мсье. — Никогда раньше Пьер не говорил со своим хозяином таким спокойным и авторитетным тоном.

Эмиль остро на него глянул, но потом кивнул, признавая правоту слуги. Глубоко вздохнув, он снова принялся распоряжаться.

— Давайте попробуем починить дверь, пока больше никто не вломился, — сказал он. — Потом вы пойдете к священнику и организуете доставку тела Мари-Жанны в церковь. Естественно, я оплачу все необходимые издержки. Пусть над ней отслужат мессу, и проследите, чтобы ее похоронили достойно.

— А вы?

Эмиль воспринял этот вопрос как от равного. Господин и слуга, они теперь были заняты одним делом.

— Я? Я возьму лошадь, если она все еще в конюшне у Тьери, и поеду искать Жоржа. Он постарается помочь. Может быть, он даже сможет привести своих людей, что позволило бы нам расширить поиски и, возможно, выкурить похитителей из норы.

— Его люди стояли бивуаком в Люксембургских садах, — сообщил Пьер. — Но их могли оттуда перевести. Большую часть регулярных войск услали в Версаль.

— Ну вот, я поеду и посмотрю, но вчера вечером он еще был в городе, потому что приходил сюда. А теперь, Пьер, займемся дверью.

Они вдвоем сумели поднять дверь и вставить ее в раму. Она все еще была перекошена и висела на петлях, но уже не болталась в воздухе, и снаружи не сразу было заметно, что она не закреплена.

— Пока не установят новую дверь, будем ходить через черный ход, — сказал Эмиль.

Перед тем как отправиться на поиски Жоржа, Эмиль быстро обошел второй этаж, но не обнаружил там новых признаков пребывания чужаков. Пьер пошел за ним, чтобы уложить тело бедной Мари-Жанны в более подобающую позу, но труп уже начал коченеть, и у Пьера ничего не получилось.

— Когда я найду сына, — обратился Эмиль к конюху, — мы с ним вернемся сюда. А вы, договорившись об отпевании Мари-Жанны, ждите меня здесь.

После этого они оба вышли через кухонную дверь, и Эмиль, проверив, что ключи есть у каждого из них, запер ворота.

Увидев, что лошадь по-прежнему стоит в конюшне у соседа, Эмиль вздохнул с облегчением. Он нашел в кладовой седло и уздечку и через несколько минут выехал на улицу, затворив за собой ворота.

Он поехал через город, прокладывая себе путь по улицам, которые, несмотря на беспорядки, были полны людей, спешащих по своим обыденным делам. Обычный день для обычных людей.

Когда Эмиль подъехал к Люксембургским садам, у него упало сердце. Здесь тоже было довольно много народу, но никаких стоящих бивуаком войск — только всегдашние уличные бродяги разгребали мусор, оставшийся от поспешной эвакуации лагеря.

Эмиль спешился и огляделся. На земле, прислонившись спиной к дереву, сидела седая старуха и курила глиняную трубку. Между колен она зажала черный холщовый мешок, в котором, как догадался Эмиль, содержались ее трофеи. Она смотрела слезящимися глазами, как Эмиль тупо уставился на остатки лагеря.

— Солдат ищешь? — каркнула она. — Ушли они, скатертью дорога! — Старуха захихикала надтреснутым смехом, но Эмиль не отреагировал.

Он понимал, что солдаты ушли, и ясно было, что они не вернутся. Видимо, им приказали двигаться в Версаль, где после бегства из Отель-де-Виль разместилось правительство.

Эмиль снова сел на лошадь и двинулся обратно, на авеню Сент-Анн. Куда труднее будет найти Жоржа среди многочисленных войск, размещающихся ныне в Версале. Он рвался ехать туда прямо сейчас, но день уже клонился к вечеру, а ехать одному в сумерках было бы опасно: одинокий всадник — соблазнительная цель для дорожного грабителя. Кроме того, даже если выехать прямо сейчас, на месте он окажется только после наступления темноты. Найти Жоржа до утра — надежды мало, а преклонить голову будет совершенно негде.

Возвращаясь домой, Эмиль подумал о Розали. Он должен ее известить! Она же ждет Мари-Жанну с Элен в Сент-Этьене и будет умирать от волнения, если они не приедут. Значит, надо послать Пьера с запиской, в которой объяснить, что произошло и что они предпринимают. Читать это будет горько, но жена должна знать о случившемся. «Может, лучше мне самому поехать?» — подумал Эмиль, но потом сообразил, что сначала надо найти Жоржа и заручиться его помощью. В Сент-Этьен придется ехать Пьеру.

Когда Эмиль вернулся, Пьер был в конюшне. Он посетил священника, и тело Мари-Жанны забрали и перенесли в церковь.

— Похороны он организует завтра, — доложил конюх. — Она не попадет в могилу для нищих.

Эмиль в свою очередь поведал слуге о своих бесплодных поисках.

— Завтра я поеду в Версаль, — сказал он. — Вам же надлежит отправиться в Сент-Этьен и передать мадам мое письмо.

— Мне ехать сегодня, мсье? — устало спросил Пьер.

— Если еще есть поезд. Если нет, то завтра первым утренним. Что бы ни случилось, вы должны ей передать, что она ни в коем случае не должна возвращаться в Париж. Ей необходимо оставаться с детьми в Сент-Этьене, вдали от опасности.

Пьер неохотно двинулся на вокзал, унося наспех написанную записку, врученную Эмилем, но вечером поездов больше не было, и вскоре Пьер снова оказался дома.

— До завтра поездов не будет, — сказал он с явным облегчением.

Хотя Эмиль в этом и не признался бы, он был рад видеть Пьера. В город вползали сумерки, вечернее небо темнело, наполняя пустой дом шевелящимися тенями. Эмиль слушал ночные шорохи, усиленные глубокой тишиной, и понял, что не хотелось бы ему в одиночку ночевать в этом незащищенном доме. Он обошел все комнаты, зажигая лампы и свечи в попытках разогнать темноту в доме и в мыслях. А вдруг эти негодяи вернутся? Если их будет много, он окажется бессилен.

Вернувшись в столовую, где на полу валялось содержимое буфета, Эмиль налил себе коньяка для храбрости и проглотил его одним глотком. Потом налил еще порцию и сел к столу. Оказалось, что он проголодался, и немудрено: утренний кофе — вот и вся пища за день.

Он пошел на кухню — поискать в кладовой чего-нибудь съестного, и тут Пьер снаружи попросил его открыть дверь. Эмиль впустил его, и Пьер вошел в дом. Он нес корзину с провизией, которую Берта утром уложила и поставила в фаэтон.

— Я подумал, что вы могли проголодаться, мсье, — сказал конюх и поставил корзинку на стол.

Пьер распаковал еду, приготовленную Бертой для поездки, и они, сидя рядом, поели, погруженные каждый в свои мысли. Эмиль гадал, как ему утром найти Жоржа в версальской толпе и что они будут после этого делать. Он понятия не имел, какие действия предпринять лучше всего. Видимо, придется положиться на Жоржа: тот решит, как поступить.

Пьер же раздумывал о своем визите в Сент-Этьен. Ему не слишком улыбалось доставлять печальные новости, и он знал, что вряд ли сможет выполнить наказ хозяина не дать мадам Сен-Клер вернуться в Париж. Еще он думал о Мари-Жанне, лежащей в церкви в ожидании утренней заупокойной мессы, и о том, что пообещал священнику присутствовать на этой церемонии. Так должен ли он уехать на первом поезде, как ему велено, или его долг — дождаться окончания службы, ведь, кроме него, попрощаться с Мари-Жанной не придет никто. Большая ли разница, если он уедет не самым ранним поездом, а более поздним? Да и вообще, узнает ли об этом мсье Сен-Клер?

Никто из них не спал в ту ночь крепко — Эмиль у себя спальне, а Пьер на чердаке над конюшней. У обоих сон был беспокойный, с резкими пробуждениями от ночных шумов на улице, и хотя сам дом никто не тронул, оба с облегчением вздохнули, когда утренний свет стал ощупывать потолок и пришла пора вставать и начинать новый день.

Доехав до ворот Порт-де-Версаль, Эмиль увидел, что они открыты, но людей останавливают бойцы Национальной гвардии, спрашивая, зачем и куда те едут. Приметив, как одного одинокого путешественника завернули назад, Эмиль остановился вне поле зрения охранников и попытался придумать приемлемую причину выезда из города. «Ищу сына из правительственных войск» — не лучший ответ национальным гвардейцам.

Пока он наблюдал и выжидал, появилась небольшая семейная группа, и один из двух часовых ее остановил. Второй подошел помочь товарищу, и у Эмиля появился шанс: проход сквозь ворота был свободен. Тронув с места коня, всадник медленно двинулся к воротам, будто бы готовый остановиться, когда до них доедет. Второй часовой, услышав приближение Эмиля, окликнул его, веля остановиться. Эмиль поднял руку, показывая, что услышал, но не остановился, а, поравнявшись с часовым, ударил лошадь каблуками в бока, склонился к ее шее и, чуть не сбив подошедшего охранника, галопом вылетел за ворота и поскакал по дороге.

Солдат отскочил и вскинул винтовку, но пули пролетели мимо уменьшающейся цели, скрывшейся в утреннем тумане. И только отъехав достаточно далеко, Эмиль пустил свою усталую клячу шагом. Он сумел выехать, он ехал в Версаль на поиски Жоржа, но был на волосок от катастрофы.

Эмиль спешился и отвел коня к придорожной колоде напиться, а потом медленно повел его в поводу. На дороге было мало других путешественников, но дважды его останавливали аванпосты правительственных войск, спрашивая, куда он направляется и зачем. Сейчас он хотя бы мог дать им правдивый ответ: у него срочные сообщения для лейтенанта Жоржа Сен-Клера из полка генерала Винуа.

К полудню Эмиль наконец доехал до Версаля и нашел армию, стоящую бивуаком поротно. Приходили и уходили люди, гудели сигнальные рожки, командиры выкрикивали приказы, кипела каша из сотен людей, живущих в масштабной неразберихе, сопровождавшей армию в течение всей войны.

Эмиль спешился и стал пробираться между шеренгами, расспрашивая про батальон Жоржа. Несколько раз на него косо посмотрели — что еще за штатский сюда затесался? — несколько раз его останавливали, но в конце концов он отыскал часть Жоржа и обратился к капитану с высокомерным взглядом и отрывистой речью.

— Лейтенант Сен-Клер? — переспросил тот. — Его здесь нет. Он направлен в распоряжение генерала Ви-нуа для особых поручений.

— Так где же его найти? — огорчился Эмиль.

— Нигде, — отрезал капитан. — Я вам только что сказал: направлен в распоряжение генерала Винуадля особых поручений. Мы понятия не имеем, где он. — По тону офицера было ясно, как его бесит факт, что генерал Винуа для особых поручений выбрал младшего по званию. — Собственно говоря, зачем он вам?

— Чисто семейное дело, — ответил Эмиль. — Он мой сын, и мне нужно сказать ему несколько слов.

— В общем, его здесь нет. А на семейные дела у него нет времени! — С этими словами капитан повернулся спиной, давая Эмилю понять, что ему здесь не место.

Пока Эмиль смотрел ему вслед, к нему осторожно приблизился какой-то капрал.

— Ищете лейтенанта Сен-Клера, мсье?

— Да, — кивнул Эмиль. — Ищу. Вы знаете, где он?

— Нет, мсье, но если желаете, я ему передам ваше сообщение, когда он к нам вернется.

Эмиль чуть было не сказал, что тогда будет поздно, но передумал. Любой контакт с Жоржем будет полезен.

— Спасибо, капрал. Я вам буду очень благодарен, если вы скажете, что его ищет отец, потому что в семье случилась беда.

— Передам обязательно, мсье, как только увижу. Но, как верно заметил капитан Дюкро, мы не знаем, когда лейтенант к нам вернется.

Эмиль еще раз поблагодарил его и повел лошадь обратно к дороге. Он искал таверну, чтобы что-нибудь поесть, выпить и решить, что делать дальше. Добравшись так далеко, он был решительно настроен найти Жоржа, если это возможно.

Пьер принял решение: сперва он поприсутствует на отпевании, а потом поспешит на ближайший поезд. И когда он наконец вышел из церкви, времени до отхода поезда было в обрез. Но он успел и, устроившись на сиденье в уголке вагона, предался размышлениям.

Письмо Эмиля было надежно засунуто во внутренний карман пиджака, но доставить это письмо — значило принести мадам Сен-Клер страшную весть, и Пьер посетовал, что у мсье Сен-Клера оказалась кишка тонка сделать это самому. Какой толк ехать к Жоржу в Версаль? Что сын может предпринять такого, чего не может отец? Искать Элен — это как искать иголку в стогу сена. Если девочка жива — что само по себе еще вопрос, — она может быть спрятана где угодно — в погребе или на чердаке, — и держать ее там могут по любой причине, которая придет в голову похитителю. Пьер предполагал, что похитили ее ради выкупа, и тогда ей точно сохранят жизнь, но если так, то где же требование денег?

Когда паровоз, пыхтя, наконец втащил состав на станцию Сент-Этьен, Пьер, к своему изумлению, увидел стоящую на платформе мадам Сен-Клер. Уж не его ли она встречает?

— Мадам! — окликнул он.

Розали замахала рукой и бросилась к нему.

— Что случилось?! — воскликнула она. — Накануне я получила сообщение от мужа, где было сказано встречать сегодня фаэтон с Элен и Мари-Жанной, но они не приехали. Что-то произошло?! Элен снова заболела? Ей стало хуже? Я немедленно еду в Париж!

— Мадам, «м заговорил Пьер тоном покорного слуги. — Я привез вам письмо от мсье. Там все объяснено, но мсье также поручил мне настоятельно просить вас ни под каким видом не возвращаться в Париж. Он хочет, чтобы вы оставались с детьми в Сент-Этьене, пока он сам не приедет и не…

— Письмо? — перебила Розали, протягивая руку. — Дайте его сюда!

Пьер замялся:

— Вероятно, лучше, мадам, если бы вы прочли письмо дома…

— Не валяйте дурака, Пьер! — прикрикнула Розали. — Немедленно отдайте его мне!

Пьер достал из внутреннего кармана конверт и подал ей.

Сознание медленно возвращалось к Элен, и в первый момент она вообще ничего не понимала. Где она? Почему так холодно и болит голова?

Девочка открыла глаза — и мир завертелся. Закрыла их снова и немного подождала. Когда вращение прекратилось, Элен опять чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела такой тусклый серый свет, что он больше скрывал, чем освещал. Лежа неподвижно, девочка старалась сосредоточиться и вспомнить, что же с ней произошло, и через несколько мгновений картины недавнего прошлого стали сменять одна другую. Собирались ехать к маме в Сент-Этьен… Папа ушел, но сказал, что скоро вернется… Она и Мари-Жанна поднялись наверх посмотреть, не забыли ли чего…

Мари-Жанна! Невольный крик вырвался из детской груди: Элен вспомнила тот жуткий миг, когда последний раз видела свою няню. Крик отозвался эхом, и девочка резко села. От перемены положения опять закружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Сжав голову руками, Элен снова легла и горько расплакалась. Мари-Жанна мертва — ее застрелил человек с пистолетом. Память вернулась. Няня пожертвовала собой, чтобы защитить ее, свою подопечную, которая побежала прятаться. А потом этот бандит нашел ее в маминой туалетной комнате и схватил.

Девочка вспомнила, как изо всех сил вцепилась зубами в его руку. Заорав от боли, он разжал пальцы, и она бросилась бежать, но на лестнице наткнулась на мертвую Мари-Жанну и остановилась. Этот человек настиг ее и схватил за волосы. Она стала его колотить, колотила, колотила, пока не получила удар по голове, и все исчезло.

Теперь она пришла в себя и поняла, что где-то заперта. Но где? И зачем? Что они с ней будут делать? Убьют, как Мари-Жанну?

Элен поежилась от страха и холода. Потом вспомнила Жанно. Неужели тот, кого она считала другом, привел в их дом тех людей? Но ведь когда он увидел ее на площадке лестницы, на лице у него был написан ужас. Нет, Жанно не мог быть заодно с ворами!

Элен осторожно села, растирая замерзшие плечи. В кармане платья нашелся платок, и она высморкалась, почувствовав боль от прикосновения к липу, которое, как выяснилось, распухло.

Немного посидев, Элен попробовала встать. Ноги были слабыми, как бывает, когда долго пролежишь, но Элен все же смогла подняться. Глаза привыкли к полутьме, и девочка стала осторожно обходить помещение, осматриваясь. В углу валялась охапка грязной соломы. Мебели не было — четыре стены и в одной из них под потолком зарешеченное окно, через которое и проникал неясный серый свет. Достать до окна и выглянуть наружу Элен не могла, и поэтому ей оставалось только гадать, что там, за стеной. Вспомнились запущенные улицы, по которым она шла за Жанно, когда они искали Поля и Мартышку, — улицы, стесненные высокими темными жилыми домами, стоящими так плотно, что перекрывали солнечный свет, и даже в полдень там царил полумрак. Похоже, сейчас она в одном из таких домов.

Элен снова вспомнила человека с пистолетом и содрогнулась. Наверное, это он ее запер. Если он придет, что тогда будет?

Ей было холодно, одиноко и очень хотелось в туалет. В полном расстройстве она опустилась на холодный пол и зарыдала. Она плакала о матери, о Мари-Жанне и о себе, но потом, устав плакать, свернулась в клубок, чтобы согреться, и забылась беспокойным сном.

Ее разбудил скрежет ключа в замке. Элен вскочила и забилась в угол от страха.

Дверь приотворилась, и женский голос произнес:

— Я поесть принесла. Встань под окном, чтобы тебя было видно. Попробуешь отколоть какой-нибудь номер — унесу еду, и будешь сидеть голодной, мне плевать.

Элен осторожно передвинулась под окно. Дверь открылась шире, и боком, остерегаясь, вошла женщина. Она принесла кружку с водой и кусок хлеба. Когда слабый свет из окна упал ей на лицо, Элен увидела, что это не старуха, хотя лицо в морщинах, а отведенные назад волосы грязные и спутанные. На тощем теле болталось бесформенное платье. Женщина-мусор.

— Мадам, прошу вас, мне нужно в туалет, — прошептала Элен.

Ее мучили жажда и голод, но справить нужду сейчас было нужней всего.

— Да неужто? — Женщина неприятно засмеялась. — Ну так присядь в углу. — Поставив кружку на пол и положив рядом хлеб, она двинулась к двери, пятясь. — Сейчас одеяло принесу, не резать же курицу, пока яйца не снесла. — С этим странным замечанием женщина вышла.

Закрылась дверь, и с громким щелчком повернулся ключ.

Курица? Какая курица? О чем это она? Но сейчас Элен не могла об этом думать — были более насущные потребности. Она отошла в самый дальний угол погреба, и хотя никто ее сейчас не видел и видеть не мог, слезы конфуза выступили у девочки на глазах, когда она подобрала юбку и присела.

Облегчившись, Элен ощутила дикий голод. Она стала отрывать куски от черствого и сухого хлеба, запихивать их в рот, запивая водой.

Женщина принесла обещанное одеяло и бросила его в дверь, не говоря ни слова. Элен взяла его и завернулась, благодарная за то ничтожное тепло, которое получила.

«Интересно, — подумала она, — что сейчас делает папа?» Он, наверное, вернулся домой, увидел убитую Мари-Жанну и сейчас ищет ее, свою дочь, и обязательно найдет. И, конечно, папа ожидает, что, пока идут поиски, она будет вести себя мужественно.

— Я — Элен Розали Сен-Клер, — объявила девочка пустой комнате. — И я не боюсь.

Последнее определенно не было правдой, но эта фраза, произнесенная вслух, ослабила чувство страха. Она еще несколько раз повторила:

— Я — Элен Розали Сен-Клер, и я не боюсь.

И снова подумала о Жанно. Он один из них? Может быть, он появится и скажет, что с ней будет? Она очень хотела его видеть. Знакомое лицо, старый друг…

Но он не пришел. Никто вообще не пришел, и когда закончился день и в комнате стало совсем темно, Элен завернулась в одеяло, съежилась на вонючей соломе — единственном, что отделяло ее от каменного пола, — и наконец заснула.

Когда она проснулась, было раннее утро. В грязное окно пробился луч солнечного света, и девочка смогла увидеть свою тюрьму во всей красе. Зрелище было угнетающее: серые каменные стены, грязный каменный пол, совершенно голый… Элен встала и, закутавшись в одеяло, подошла к окну. Поднявшись на цыпочки, она сумела кое-как дотянуться руками до подоконника и, подтянувшись, на один-единственный миг увидеть, что происходит за стенами подвала. Мимо окна шли обутые ноги, слышались привычные уличные звуки — голоса, дребезг колес, стук лошадиных подков. Мир был совсем рядом, но не для Элен.

Не в силах больше держаться ни секунды, она рухнула на пол. Выпрямившись в солнечном луче, подняла лицо навстречу его слабому теплу, но вскоре луч сдвинулся, и Элен осталась стоять в пыльном полумраке.

Тут снова послышался поворот ключа в замке и знакомый голос женщины:

— Встань у окна, и без глупостей.

Элен послушалась, и женщина вошла в темницу, снова принеся хлеб и воду. Настороженно поглядывая на Элен, будто боясь, как бы та на нее не напала, женщина наклонилась и забрала пустую кружку.

— Почему я здесь? — спросила Элен. — Я хочу домой. — Она пыталась говорить храбро, но на слове «домой» голос у нее дрогнул.

— От твоего папаши зависит, — усмехнулась женщина. — Сколько он накашляет. — Издав неприятный смешок, она добавила: — Так или этак, а долго ты тут не пробудешь.

Женщина хлопнула дверью, а Элен, снова оставшись одна, решила подкрепиться. Она съела хлеб, но воду, только пригубив, оставила на потом, вспомнив, что, когда ее заперли на чердаке после вылазки на парад, пить ей хотелось куда сильнее, чем есть.

Она подумала о матери, и снова слезы потекли по щекам. Как же хочется к ней! Подумала об отце — ищет ли он ее? Наверняка скоро найдет. И твердо запретила себе думать о Мари-Жанне.

Несколько позже — Элен понятия не имела насколько — послышался скрежет ключа, и дверь распахнулась. На этот раз это была не женщина, что приходила раньше, а тот самый бандит с пистолетом. Сейчас при нем пистолета не было — по крайней мере, Элен не увидела, но менее страшным от этого он не стал. Оказавшись лицом к лицу с человеком, который убил ее няню, девочка в ужасе попятилась и снова мысленно повторила свою мантру: «Я — Элен Розали Сен-Клер, и я не боюсь».

— Ну вот, — осклабился вошедший. — Я так понимаю, ты хочешь обратно, к своему папаше?

Элен молча кивнула.

— Правильно, я так и подумал, — произнес он все с той же ухмылкой. — Значит, нужно, чтобы ты написала ему записку. Ты же сделаешь это для нас?

Элен снова кивнула.

— Хорошая девочка, — обрадовался мужчина. — А после мы с тобой побалуемся. Люблю поиграть с девочками вроде тебя. Согласна?

Когда Элен кивнула в третий раз, он сказал:

— Я скоро приду, и мы пойдем наверх, где ты напишешь отцу. И тогда тебе не надо будет больше здесь оставаться. Наверху лучше.

Он вышел, закрыв дверь на замок. Элен стала гадать, что надо будет написать в письме. А когда она его напишет, ее отпустят?

Он вернулся довольно быстро. Элен опять от него шарахнулась, но он решительно вошел в комнату и схватил девочку за руку. Крепко держа, притянул к себе:

— Теперь, деточка, идем наверх. Будешь паинькой и письмо напишешь.

Элен пошла за ним без сопротивления: что угодно, лишь бы вылезти из вонючего погреба. Крепко держа за руку, мужчина протащил ее вверх по лестнице в комнату с окном, выходящим на улицу. У окна стояли стол и стул, у стены — шаткого вида кушетка. Пол был голый, если не считать засаленного коврика перед печкой, где под кухонным горшком тускло дымились угли. В углу стояла бочка с водой, над ней — прибита к стене полка, на которой выстроились в ряд несколько глиняных кувшинов.

Мужчина толкнул Элен на стул и встал над ней. На столе лежали клочок бумаги и карандаш.

— Теперь, — сказал похититель, — напишешь, что я тебе скажу. Понятно?

Элен кивнула, взяла карандаш и подвинула к себе бумагу.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он.

— Элен Сен-Клер, — прошептала девочка.

Мужчина посмотрел на нее долгим взглядом:

— Ну-ка повтори.

— Элен Сен-Клер.

— Вот как, значит? — Он еще немного подумал, а потом сказал: — Так вот что, Элен Сен-Клер, пиши: «Дорогой папа…»

Элен стала писать под его диктовку:

…я сейчас в полной безопасности, и люди, у которых я нахожусь, отпустят меня домой, если ты дашь им 100 золотых наполеонов. А если ты не дашь им этих денег, через три дня они меня убьют.

— Теперь подпиши свое имя, — велел он.

Элен послушно выполнила и это требование. Похититель взял листок и сложил его.

— Напиши папашино имя тут, с наружной стороны.

Как только она это сделала, он заорал:

— Франсина! Сюда!

В ответ на его призыв появилась та оборванка.

— Мальчишку ко мне пришли, — приказал он.

Она обернулась, позвала, и через несколько секунд в комнату бочком протиснулся Жанно.

— Ты, пацан, отнесешь письмо ее папаше. — Кивком головы бандит показал на Элен. — И скажи, чтобы не копался, если хочет получить дочку обратно.

Когда Жанно брал письмо, Элен встретилась с ним взглядом. Хотела что-то сказать, но он состроил такую выразительную гримасу, что слова замерли в горле.

— Хорошо, Гастон, — кивнул Жанно и быстро скрылся.

Тут же в комнату вошла Франсина и, подойдя к печке, стала ворошить дрова, чтобы оживить огонь.

— А ты пошла вон! — рявкнул на нее Гастон. — И не приходи, пока не позову.

— Но, Гастон… — заскулила она.

— Вон! — Он замахнулся кулаком, и Франсина, уклонившись от ожидаемого удара, выронила кочергу и бросилась прочь из комнаты.

— Так-то лучше, — осклабился Гастон и запер за ней дверь. — Не надо, чтобы нам мешали.

Элен будто всю измолотили. Она снова оказалась в погребе, замерзшая и испуганная куда сильнее, чем прежде. Этот человек, Гастон, задал ей несколько вопросов, а когда она ответила на них, как могла, вдруг сел на просевшую кушетку и притянул Элен к себе. Руками ухватив ее за шею, стал вертеть ей голову и так, и этак, поднимая большими пальцами подбородок, потом стал водить руками по ее худым плечам и поперек груди. Элен это не понравилось, она попыталась отодвинуться, но он как тисками сдавил ей горло одной рукой, а другой продолжал щупать, да так больно, что она вскрикнула. И тут же заработала тяжелую пощечину, от которой треснула губа.

— Заткнись, сучка, а то хуже будет! — пригрозил он.

Элен почувствовала кровь во рту и попыталась потрогать распухшую губу и саднящую щеку, но Гастон не дал ей этого сделать, а притянул на диван рядом с собой.

— А теперь давай позабавимся, — выдохнул он. — Будешь вести себя смирно — больно не будет.

Он крепко схватил Элен за руку и прижал ее ладонь к своим штанам, а другой рукой так сдавил девочке горло, что она еле дышала.

— Три! — приказал мужчина хриплым от возбуждения голосом. — Да посильнее.

Элен почувствовала у него в штанах какую-то непонятную твердую выпуклость и отдернула руку, испугавшись. И тут Гастон, не отпуская горла, пересадил ее на себя. Всунув руку ей между ног, он стал двигать Элен по себе вверх и вниз, вверх и вниз, дыша тяжело и отрывисто, а потом вдруг застонал и столкнул ее прочь, так что она упала на пол.

Гастон был разочарован: все произошло слишком быстро, и он не получил ожидаемого удовольствия. «Ладно, — думал он, глядя на всхлипывающую Элен, — завтра будет послушнее».

Мысль об ужасе перед ним, который она испытывает, а также страх в ее глазах стали его снова заводить. Но все же он подождет. Это предвкушение, это нарастающее возбуждение — часть забавы. Она, зная, что он собирается с ней сделать, постарается его ублажить, облегчить свою боль. В следующий раз он положит ее руку на свою голую кожу, потом его руки пройдутся по ее голой коже, ощупывая и исследуя перед тем, как он ее возьмет. Спешить тут не надо; каждый раз добавлять по чуть-чуть, пока наконец эта девчонка не будет принадлежать ему полностью.

Гастон глядел на трясущееся на полу детское тело и усмехался. Он может подождать.

Оставив ее валяться, он распахнул дверь и гаркнул:

— Франсина! Ты где, шлюха?!

Франсина явилась. На ее лице застыла маска ненависти.

— Ну, доволен? — злобно спросила она.

Гастон осклабился:

— На время! А теперь тащи девку вниз. Дам ей время подумать про следующий раз.

Франсина схватила Элен за руку и вздернула на ноги.

— Двигайся! — рявкнула она, а потом, от души дернув девочку за волосы, приказала: — Вниз давай!

Когда подвальная дверь со стуком захлопнулась, Элен свернулась клубочком в углу и заплакала. Она не знала, чего хотел от нее этот страшный мужик, понимала только, что он не отстанет и снова будет делать ей больно.

Немного успокоившись и перестав всхлипывать, Элен припомнила вопросы, которые задавал ей Гастон:

«Как тебя зовут?»

«Элен Розали Сен-Клер», — ответила она.

«Есть ли у тебя сестры?»

«Да, две, Клариса и Луиза».

«Есть ли братья?»

«Да, Жорж и Марсель».

Она отвечала без запинки, хотя понятия не имела, зачем ему это знать. И было странно видеть в его глазах недовольство, когда он узнал, что братья уже взрослые и воевали.

«Они, эти самые братья, на войне были?»

«Да, были. Жорж вернулся, но никто не знает, где Марсель. Мама боится, что его убили под Седаном, но все надеются, что он где-нибудь в плену».

И только после того, как получил ответы на все свои вопросы, Гастон схватил ее и начал делать больно. Разве она ответила как-то не так? Она говорила правду, а он был с ней жесток. Если Гастон снова будет задавать вопросы, надо отвечать по-другому или это уже безразлично?

Дневной полумрак сменился сумерками, и Элен заснула беспокойным сном, во время которого ее преследовали такие кошмары, навеянные событиями последних дней, что она просыпалась с криком, трясясь от страха, и, несмотря на изнеможение, боялась заснуть, чтобы они снова не ворвались в ее сон.

Жанно вернулся с авеню Сент-Анн все с той же запиской о выкупе. И едва решился доложить Гастону, что доставить ее не удалось.

— Никого не было, — пролепетал он. — Дом заперт. Я пошел к задним воротам, а там тоже замок.

Самое меньшее, чего он ожидал, это хорошей затрещины, но Гастон, как ни странно, не рассердился. Он просто взял записку и буркнул:

— Придешь завтра утром и понесешь ее опять.

На самом деле Гастон был рад, что письмо вернулось: он уже жалел, что так поторопился. А сейчас, пока у родственников нет сведений о судьбе Элен, он успеет позабавиться с ней на славу.

Сопровождаемый мрачным взглядом Франсины, обрадованный Жанно бросился прочь и помчался в разрушенный дом, в подвале которого жил вместе с Полем и Мартышкой.

— Он ее посадил под замок, — сказал Жанно Полю. — И это моя вина. Но я же не знал, что они все еще в доме. Пьер сказал, что семейка поедет куда-то в деревню, я и подумал, что уже уехали.

Поль пожал плечами:

— Ты ж не виноват, что они передумали.

— И Мари-Жанна… — несчастным голосом продолжал Жанно. — Она ко мне хорошо относилась, когда я там жил.

— Так пойди и скажи им, где их дочь, — предложил Поль.

Жанно посмотрел на него с ужасом:

— Ты что?! Гастон меня убьет!

— Ну, так и получается, что ничего ты не можешь сделать. Передай им письмо и забудь. — Поль двинулся к двери. — Хочу попытать счастья в Ле Аль. Пошли?

— Можно, — вздохнул Жанно.

У него не было денег, а полазить по чужим карманам — это могло что-то дать.

Они отправились на кипящий людный рынок посмотреть, не начнутся ли там ротозеи с набитыми карманами. Или, на худой конец, выброшенная еда.

Придя на рынок, стали работать парой. Как всегда, они держались уличных прилавков, не заходя под стеклянный навес, прикрывающий основную часть рынка. Хотя для уличных мальчишек без разницы, лазить по карманам внутри или снаружи, но все же на улице куда проще удирать от разгневанных лопухов.

По хорошо отработанной схеме парни двинулись через кишащую у прилавков толпу. Здесь было много чего: корзины яблок, связки луковиц, пучки чеснока, мешки картошки, ящики с живой птицей, куры со свернутыми шеями, привязанные к шесту, — осталось только ощипать, кадушки свежего молока, корзины с яйцами, бруски масла, круги сыра, букеты цветов… Ребята брели между тележками и фургонами мелких торговцев, выставивших свои товары в витринах под полосатыми навесами на площади возле большой церкви Сент-Эсташ. Здесь покупатели были разнообразнее: домашние хозяйки, перебирающие товар и отбрасывающие испорченное, служанки, посланные с поручениями, господа из общества, проходящие через рынок на улицу Риволи или на улицу Сент-Оноре. Много народу, и все хотят как можно выгоднее продать и купить, отталкивают других и сами получают тычки.

Вскоре Жанно заметил подходящий объект. Хорошо одетый мужчина стоял чуть поодаль, высматривая кого-то в толпе. Из-за груженой телеги Поль и Жанно наблюдали, как он то и дело достает из кармана часы. Ребята переглянулись и подмигнули друг другу, потом влились в толпу и медленно направились к намеченной жертве. Когда они были уже совсем близко, мужчина с часами кому-то приветственно заулыбался. Жанно проследил за его взглядом и увидел идущую к нему женщину. Она была одета как дама из общества, но что-то в ее походке говорило о другом.

Жанно подтолкнул Поля, тот побежал и столкнулся с женщиной, как раз когда она подошла к своему знакомому и подставила для поцелуя напудренную щеку. Женщина покачнулась, мужчина одной рукой ее поддержал, а другой попытался схватить за шиворот нахального мальчишку, но не успел, того уже и след простыл. Поскольку внимание мужчины было полностью поглощено дамой и этим наглецом, минутным делом было вынуть часы из его кармана и скользнуть в толпу — в противоположную сторону от Поля. Двигался Жанно быстро, не оглядываясь, и когда потерпевший обнаружил, что часов в кармане нет, мальчишки были уже далеко.

Через десять минут Поль и Жанно встретились на обычном месте и осмотрели добычу.

— Хороший улов, — улыбнулся Поль, поднося часы к свету. — Это же золото. Даже Ренар отвалит нам за них приличную цену.

— Не потащим мы их к Лису, — возразил Жанно и забрал часы. — У меня на эту тикалку свои планы.

— Да? — прищурился Поль. — А моя доля?

— Что-нибудь еще добудем, — ответил Жанно. — Тут пижонов сейчас — щипай не хочу. Все остальное, что сегодня возьмем, — твое.

— Посмотрим, сколько это будет, — буркнул Поль зловеще.

Они вернулись на другой конец рынка и продолжили свою нечестивую работу. А часы Жанно надежно спрятал во внутренний карман, который пришила к его пиджаку тетя Эдит. При виде часов в руке того человека у него возник зародыш идеи: может, он за эти часы купит свободу Элен?

Поль внимательно следил за ним, решительно настроенный не дать Жанно улизнуть с ценным призом, но через несколько часов шныряния в толпе покупателей, привлеченных скидками конца дня, ребята стали гордыми обладателями двух бумажников и одной дамской сумочки. Вполне щедрая награда за нелегкий день воровского труда, и Поль, ворча, согласился, чтобы Жанно оставил часы себе, если все наличные получит он, Поль. Конечно, часы стоят больше, но Поль предпочитал живые деньги. А Жанно пусть пытается договориться со старым Лисом, флаг ему в руки.

Но Жанно совершенно не собирался продавать часы Ренару, который дал бы лишь часть цены. Ему эти часы, золотые, блестящие, ценные, были нужны как козырь в торговле.

— Но давай так, товарищ, — сказал Поль, — в следующий раз первый трофей мой. Договорились? — Он плюнул себе на руку, и Жанно сделал то же самое перед рукопожатием, скрепляющим уговор.

Жанно этим уговором был доволен. У него в мыслях было застать Франсину одну и предложить ей часы в обмен на ключ от тюрьмы Элен. Ведь наверняка это ее соблазнит. А отобрать ключ силой Жанно не рассчитывал. Франсина при всем своем неприглядном виде была куда крупнее Жанно, руки у нее окрепли от тяжелой работы, а пальцы были длинные и сильные. Завтра он придет забрать записку, а потом подождет снаружи, пока уйдет Гастон. Это шанс: он войдет, поиграет часами перед жадными глазами Франсины и утащит Элен. Не слишком хороший план, но лучшего Жанно придумать не мог.

На следующее утро, подходя к дому Гастона, он услышал, что у Гастона с Франсиной очередная и привычно бурная ссора. Жанно остановился снаружи прислушаться.

— Какого черта тебе нужно от такой мелкой девчонки?! — визжала Франсина.

Сама не сообразишь, дура?

— Она куда больше будет стоить, если продать ее девственницей!

— А кто будет знать, что она не девственна?

— Да любой, кто у тебя ее купит. Он быстро это выяснит, нет?

— А поздно уже не будет, нет?

— Она денег стоит! — не уступала Франсина. — И ты их упустишь только потому, что в штанах удержать не можешь! Продай ее или отошли обратно. В любом случае за нее хорошие деньги заплатят.

— Мне еще счеты надо свести с семьей Сен-Клеров. — Гастон дотронулся до шрама на щеке. — И она в этот счет входит.

— Дурак ты, вот ты кто!

Послышался звук пощечины и вопль:

Твою мать, Гастон Дюран!

— Дурак, значит?!

— Нет, нет, я не то хотела сказать. Но зачем тебе этот ребенок?

— Свеженькое мясцо!

— А как же я? — Вопрос прозвучал не требовательно, а жалобно.

— Ты — мясцо несвеженькое! — заржал Гастон.

— Ах ты сука! Всегда ты со мной так…

— И всегда буду, — прозвучал ответ.

— Ну уж нет! — голос женщины прозвучал резко и зло. — Больше не будешь, гад! Хватит с меня!

— Господи, Франсина! — тревожно вскрикнул Гастон, и тут же раздался звук удара, оборвавший крик, еще раз выругался Гастон: — Дура проклятая!

Жанно шарахнулся прочь с лестницы и притаился в дверном проеме неподалеку. Через минуту вышел Гастон и зашагал прочь по улице. Жанно успел увидеть, что лицо его залито кровью. Что бы там внутри ни произошло, но Франсина своего любовника как-то повредила. Жанно поежился: когда Гастон вернется, Франси-не ничего хорошего не светит.

Он несколько минут подождал, но Гастон не возвращался, а Франсина не выходила. Крадучись, Жанно перешел через улицу и подобрался к открытой двери. Изнутри не доносилось ни звука.

Он бесшумно вошел и стал всматриваться. Франсина лежала, распростертая на полу. Из раны над глазом потоком лилась кровь, но женщина была неподвижна, точно мертва. Жанно застыл, затаив дыхание. Грудь Франсины поднималась и опускалась — значит, она еще жива. Жанно подошел на цыпочках. Неужели на этот раз Гастон ее прикончил? Рядом лежала кочерга, и вблизи Жанно разглядел полоску сажи рядом с раной. Значит, Гастон ударил ее кочергой… или, догадался вдруг Жанно, вспомнив кровь на лице Гастона, сперва она его, а потом уже он обратил против любовницы ее же оружие. Как бы там ни было, мальчишка вдруг понял, что ему предоставляется возможность, о которой он и не мечтал. К поясу Франсины был привязан веревкой большой ключ. Наверняка он от погреба, где сидит Элен.

На секунду Жанно остановился. Предположим, Гастон вернется и увидит, как он пытается спасти Элен… Но тут на ум пришли слова Гастона, как, так или иначе, он собирается на ней заработать, и это воспоминание подхлестнуло Жанно к действию. Это же Элен, храбрая Элен, которая ходила с ним на прусский парад и бросалась в немецких солдат гнилыми яблоками. Она — свой парень, и не может он просто отойти в сторону, бросив ее на поругание Гастону.

Оглядевшись, он увидел рядом с миской для воды нож с коротким лезвием. Схватив его, Жанно подошел к Франисине и, резким взмахом лезвия перерезав пояс, забрал ключ. Сунув нож в карман, он побежал прочь, а потом вниз по каменной лестнице — в погреб. Вставив ключ в скважину и повернув, услышал, как тот скрежещет в замке, потом толкнул тяжелую дверь и вошел.

Элен лежала в самом дальнем от двери углу, свернувшись клубком и закрыв лицо руками. Она уже поняла, что, будь то Гастон или женщина с едким лицом, судьба ее будет одна и та же.

Ужаснувшись этому зрелищу, Жанно прошептал: — Элен, это я, Жанно. Я пришел за тобой.

Элен вскрикнула от страха, и он зашипел на нее, чтобы вела себя тише.

— Пошли, Элен, — позвал он. — Гастон может в любую минуту вернуться. Уходить надо, и побыстрей.

Наконец звук его голоса как-то пробился к ней, и Элен открыла глаза.

— Жанно? Это правда ты?

— Да, — ответил он, чувствуя, как с каждой минутой улетучивается его смелость.

Если не убраться до того, как Гастон вернется, он их обнаружит и убьет.

— Элен, вставай! — сказал он, подходя к ней и протягивая руку. — Бежим!

Элен уцепилась за протянутую руку и встала на дрожащие ноги. Они еще подкашивались после последнего свидания с Гастоном, но она сумела выйти из погреба и подняться по лестнице вслед за Жанно.

Наверху в комнате лежала Франсина, и кровь разлилась лужей вокруг ее головы. Сразу же мозг девочки затопило воспоминание: Мари-Жанна, лежащая на площадке и глядящая вверх невидящими глазами. Элен вскрикнула, и Жанно дернул ее за руку.

— Да ничего с ней не случилось, Элен! — воскликнул он. — Живая она, а мы живыми не будем, если сейчас же не смоемся.

Он потянул сильнее, и через пару секунд (которые показались ему столетием) Элен повернулась к нему, и они выбежали на улицу.

— Куда мы?! — крикнула она, скользя на измазанных грязью булыжниках.

— Ко мне, — ответил Жанно. — Гастон не знает, где я живу. А потом найдем какое-нибудь место, откуда сообщим твоему папаше.

Они добрались до угла следующей улицы, такой же узкой, как предыдущая. Темная, потому что высокие дома по обе стороны отсекали дневной свет. Неровные булыжники были скользкими от грязи и мерзкого потока экскрементов в сточной канаве посреди улицы. Завернув за угол, Жанно увидел троих мужчин, идущих навстречу, и в ту же секунду, когда понял, кто они, услышал гневный рев Гастона. Тот, испугавшись, что убил Франсину, пошел звать Огюста и Жюля, чтобы помогли ему избавиться от трупа. А сейчас столкнулся с беспризорником Жанно, которого использовал для мелких поручений, и этот мальчишка уводил ту девчонку!

Гастон взревел еще раз и бросился к ним, поскальзываясь на булыжниках.

Жанно не мешкал: он развернулся и бросился обратно, таща за собой Элен. Страх придал им крылья, и Гастон еще не успел свернуть за угол, как Жанно нырнул в узкий переулок в глубокой тени высокого жилого дома. Мелькнул теплый огонек табачной лавки на углу, и снова наступил полумрак. Этот переулок Жанно хорошо знал: здесь он жил во время осады у Эдит и Альфонса Берже. Они дали ему приют, а он находил для них еду.

Переулок упирался в стену, ограждавшую склад, но больше деваться было некуда. Если повезет, преследователи проскочат мимо, не увидев, а если нет — то Жанно с Элен окажутся в ловушке — разве что найдут способ перелезть через стену.

Они добежали до тупика, и Элен остановилась, пытаясь перевести дыхание.

Жанно глянул на ступени, ведущие в подвал к Берже. Забарабанить в дверь Эдит? Нет, эту мысль он отбросил. Если там не откроют сразу, потеряны будут драгоценные мгновения.

— Через стену! — прошипел Жанно и без предупреждения обхватил Элен за пояс и закинул ее повыше, чтобы ухватилась за стену. — Мне на плечи!

Элен, опасно покачиваясь, сумела выпрямиться у него на плечах и залезть на стену.

— Вниз! — приказал он.

— Высоко! — крикнула она в страхе. — Мне не спрыгнуть!

— Надо! — настаивал Жанно. — Ляг на живот и сползай!

В начале переулка раздались крики, и Элен, глянув туда, увидела, как к ним бежит Гастон. С криком ужаса она оттолкнулась от стены, неловко перевернулась и упала в колючие заросли. Слышно было, как на той стороне орут, потом раздался пронзительный крик Жанно:

— Беги, Элен! Беги!

И она побежала.

Гастон, увидев ребят, пустился за ними в погоню, твердо намереваясь вернуть себе Элен и разобраться с Жанно. И добежал до поворота, когда нога поехала по скользким булыжникам и он, размахивая руками, свалился в канаву. Встал, весь покрытый грязью, и лицо его превратилось в такую маску гнева, что Огюст и Жюль, сдуру сперва заржавшие, мигом заткнулись и снова бросились в погоню.

Завернув за угол, они увидели пустую улицу — беглецов не было и следа. На миг они остановились, потом Гастон заметил отходящий от улицы переулок.

— Бегите вперед! — крикнул он. — Они не могли уйти далеко! А я сюда загляну.

— Понятно, шеф, — ответил Жюль и припустил с Огюстом по улице, а Гастон свернул в переулок.

Увидев свою дичь в его конце, он сообразил, что здесь тупик и им не выбраться, а потому сбавил шаг. Пистолета он не захватил, но за голенищем имелся нож, да и не нужен ему был пистолет, чтобы справиться с этими загнанными в угол сопляками.

Но Гастон недооценил Жанно. Вдруг он понял, что девчонка-то уже на стене! Еще секунда — и она с криком исчезла по ту сторону, а мальчишка стал отчаянно прыгать, пытаясь ухватиться за край стены и подтянуться.

Гастон направился к нему.

— Плохо дело, деточка, — съязвил он. — Не допрыгнешь!

Жанно, зная, что его ждет смерть, прижался к стене спиной, чтобы встретить убийцу лицом к лицу. Руку он сунул в карман и незаметно вытянул нож, прихваченный из кухни Франсины. Лезвие было короткое, но остро отточенное, и Жанно спрятал его в руке, прижав к боку.

— Думал, что девчонку у меня украдешь, деточка? — ухмыльнулся Гастон. — Нехорошо! И тебе будет нехорошо, и ей!

Он протянул руку, чтобы схватить Жанно, но тот неожиданно взметнул нож и прорезал противнику мочку уха. Мужчина взревел от боли, и на короткий миг мальчику показалось, что он сможет вырваться, но Гастона, ветерана уличных драк, не могла остановить такая мелочь. Его нож был у него в руке, и Гастон, схватив мальчишку, ударил его сверху вниз, в шею. Жанно дернулся, извернулся, и лезвие вспороло ему плечо. В Гастона ударил фонтан крови, но от смертельного удара Жанно ушел, и, сжатый своим преследователем, как в тисках, он последним усилием еще раз ударил ножом, попав в единственное место, куда мог дотянуться, — в пах.

Гастон, взвыв от боли, отбросил от себя мальчишку и зажал руками рану. Отлетевший Жанно с треском ударился головой о стену и сполз по ней безжизненным комом. Жюль с Огюстеном, услышав шум, бросились в переулок. Добежав до стены, они увидели Гастона, у которого по шее бежала струйка крови, а на штанах с пугающей скоростью расползалось огромное кровавое пятно.

Жюль бросился на помощь Гастону, Огюст подошел посмотреть, что там с Жанно.

— Мертвый? — спросил Жюль, срывая с себя рубашку и с силой прижимая ее к ране.

— Скоро будет, — откликнулся Огюст.

Гастон, страдая от боли, которую причинял ему Жюль своими грубыми действиями, выругался.

— Добейте гада! — пробормотал он и потерял сознание.

Элен, спотыкаясь, бросилась прочь от стены с единственной мыслью поскорее оказаться как можно дальше от своего мучителя. Судя по звукам драки, он и его подручные схватили Жанно, но тут она ничем не могла помочь. Жанно ей крикнул, чтобы бежала, — и она побежала.

Оглядевшись на бегу, девочка обнаружила, что находится на обширной территории, со всех сторон обнесенной каменной стеной, возле которой высились груды бревен и кирпичей. В центре пространства стоял высокий дом, сзади которого теснились старые деревянные сараи, а спереди располагался большой двор. Слышались крики работающих где-то рядом людей, стучали колеса телег, ржали лошади. Элен, перебегая между сараями, выглядывала из-за них, скрываясь в бурьяне. Увидела стоящий во дворе фургон. Лошадь терпеливо ждала, пока несколько рабочих перетаскивали в здание бочки и ящики. Они что-то кричали, передавая друг другу грузы, не зная, что за ними наблюдает притаившаяся в бурьяне девочка. На дальней стороне двора находились широкие ворота с распахнутыми створками.

Элен оглянулась. С той стороны стены не было слышно погони, но она с ужасом ждала, что в любую минуту через стену перелезут Гастон с пособниками и побегут за ней. Она обернулась на рабочих во дворе — человеческая цепь, отделяющая ее от свободы. Элен решилась. Она набрала в легкие воздуха и рванула из укрытия прямо к воротам.

— Эй, ты! Стой! — крикнул ей бригадир, которого она раньше не заметила.

Он побежал ей наперехват, но на ее стороне было преимущество внезапности, и хотя его пальцы успели ухватить ее за платье, Элен сумела вырваться и, выскочив за ворота, побежала дальше, не сбавляя скорости. Она понятия не имела, где находится и куда надо бежать; просто сворачивала на перекрестках то налево, то направо, чтобы сбить с толку погоню, но погони не было, и, наконец добежав до площади, в центре которой был фонтан, Элен плюхнулась на каменный барьер и стала жадно пить, сложив ладони ковшиком.

На площадь вышла какая-то женщина, рядом с ней прыгала маленькая собачка. Женщина остановилась и с отвращением посмотрела на сидящую возле фонтана девочку. Уличная беспризорница — в приличном месте пачкает питьевой фонтан своими грязными руками. Куда катится мир?

Собачка, увидев Элен, залаяла.

— Правильно, Тото, — сказала хозяйка, подбирая юбки. — Скажи этой грязной девице, чтобы убиралась отсюда.

Тото тявкал, пока они не скрылись за углом.

Элен продолжала сидеть, слишком усталая, чтобы встать и идти. Склонившись над водой, она увидела свое отражение и едва себя узнала. Неужели эта бледная девчонка с растрепанными волосами вместо аккуратной косы и с грязными потеками от слез на лице — она?

«Неудивительно, что собака меня облаяла», — угрюмо подумала Элен.

Хотела смочить носовой платок и обтереть им лицо, но в кармане его не оказалось. Пришлось окунать в воду руки и тереть щеки пальцами, размазывая грязь. Внешний вид от этого только ухудшился.

Откуда ни возьмись, появился жандарм и, увидев, как она тут сидит — маленькая измазанная девочка в рваном платье, — злобно гаркнул:

— Эй, ты! Давай двигай отсюда! Бродягам тут не место. Пошла вон! И больше сюда не приходи.

Элен с трудом поднялась на усталые ноги. Встреть она, девочка из семьи верхнего сегмента среднего класса, этого жандарма в прошлой жизни, она бы подошла к нему и попросила помочь, и он отвел бы ее домой к родителям. Сейчас мысль просить о помощи не пришла ей на ум. После пережитого ужаса она не могла довериться ни одному незнакомому мужчине.

Элен опустила голову в знак послушания и захромала прочь, подальше от этой площади, по дороге, ведущей непонятно куда. Она проголодалась и замерзла. До вечера еще было далеко, но все равно надо постараться найти безопасное место, чтобы поспать, а завтра, когда ей станет лучше, узнать, в каком районе Парижа она находится и как отсюда добраться до дома.

Подумав о доме, Элен содрогнулась: Гастон знал, где она живет. Ведь именно из дома на авеню Сент-Анн он ее и украл. А теперь этот негодяй может устроить там засаду, предположив, что она обязательно вернется домой. Но куда же ей идти? Наверное, папа уже получил письмо, которое ее заставили написать, и сейчас он ищет деньги, чтобы ее выкупить. Как же все это ужасно!

К церкви, стоящей на краю какой-то другой площади, она подошла, еле волоча ноги. Толкнув дверь, проскользнула внутрь. Здесь было тепло и пахло ладаном. Предвечернее солнце лилось сквозь цветные стекла витража, оставляя радужные разводы на плитах пола. Перед высоким алтарем горели свечи, мерцанием пламени напоминая, что в этом святилище чтят Иисуса.

Элен тихонько села на скамью, и впервые за два дня с той самой минуты, как грабители взломали дверь, ее слегка отпустило. Раньше они каждое воскресенье ходили всей семьей к мессе, но никогда еще Элен не чувствовала такой близости к Богу или Его Сыну, как в данную минуту. Сидя в тишине маленькой церкви, она подумала, а не будет ли Бог против, если она здесь переночует?

Элен сама не заметила, как ее голова опустилась на грудь и навалился тяжелый, как забытье, сон. Тут же пришли кошмары предыдущей ночи: Гастон, в ухмылке обнаживший желтые зубы, приблизился и начал ощупывать ее тело руками, заросшими черными волосами. Дико закричав, Элен проснулась.

В этот момент из резной исповедальни в боковом проходе вышел отец Тома, молодой курат прихода. Затуманенным со сна взором Элен увидела, что к ней идет мужчина, одетый в черное, с копной черных курчавых волос на голове. Мучительно вскрикнув, девочка без чувств сползла со скамьи на пол.

Священник бросился на крик, еще не зная, кто там и почему кричит. К своему удивлению, он увидел лежащего на полу ребенка, девочку лет десяти или чуть старше в грязной рваной одежде.

Отец Тома замер, не зная, что предпринять. Попытаться ее разбудить? Оставить лежать и пойти за помощью? Принести воды? Или лучше вина? И тут же сам пришел в ужас от этой мысли: неосвященное вино для причастия? Нет! Как вообще такое могло прийти на ум.

Так что же все-таки делать? Как назло, отец Ленуар, старший священник прихода, был в отлучке. Курат еще постоял, озадаченный, а потом решил, что надо привести мадам Соз, домоправительницу отца Ленуара. Она подскажет, как поступить.

Он оказался прав. Через несколько минут Агата Соз поспешно пришла в церковь.

Элен только начала приходить в себя. Перед глазами все расплывалось, голова шла кругом. Молодой курат стоял в проходе, нервно потирая руки. Мадам Соз протиснулась вдоль скамьи и присела возле лежащего на полу ребенка.

— Бедное дитя! — заворковала она, беря девочку на руки и поднимая с пола. — Не бойся, детка. Мы с отцом Тома тебе поможем.

При звуках этого ласкового голоса у Элен потекли слезы.

— Я хочу к маме, — заплакала она.

— Конечно, детка, конечно, — отозвалась мадам Соз. — И мы ее найдем. Но сперва пойдем в дом, вымоем тебе лицо и руки, и я дам тебе хлеба и молока. А когда тебе станет лучше, ты нам расскажешь, как тебя зовут и что с тобой случилось.

Она повернулась к отцу Тома, который растерянно стоял в проходе, ожидая, пока ему скажут, что делать.

— Идите сюда, отец мой, — позвала мадам Соз. — Бедная девочка совершенно обессилена. Вам придется отнести ее в дом.

Отец Тома посмотрел на грязную фигурку, сидящую рядом с домоправительницей, и неохотно шагнул вперед. Ему совершенно не хотелось брать на руки и нести уличную беспризорницу, даже на вид грязную и наверняка завшивевшую. Что скажет отец Ленуар, когда вернется и увидит у себя в доме подобное дитя? Одно дело — подать нищему кусок хлеба с сыром через черный ход, и совсем другое — посадить его за стол на своей кухне.

Почувствовав, что к ней кто-то приближается, Элен подняла голову, увидела мужчину — и вопрос решился сам собой. Вся сжавшись, она закричала, отпрянула и зарылась лицом в пышный бюст мадам Соз. Отец Тома отступил назад, не сумев скрыть гримасу отвращения на лице.

— Я не могу ее отнести, — сказал он. — Она этого не хочет.

Мадам Соз была вынуждена согласиться — страх девочки был слишком очевидным.

— Ничего, мы пойдем сами. — И, приобняв Элен за талию, произнесла: — Теперь, деточка, вставай и пойдем со мной. Я отведу тебя в дом притча, где ты получишь хлеб и молоко.

Ласково, но твердо мадам Соз поставила Элен на ноги и, поддерживая, повела к выходу из церкви. На безопасной дистанции за ними шел отец Тома. Все вместе они пересекли площадь и вошли в большой и старый дом причта. Домоправительница провела Элен в просторную теплую кухню, расположенную в глубине дома, и посадила в кресло-качалку возле печи.

— Ну вот, моя милая, — проворковала она, — посиди тут, пока я согрею молоко.

С полки в кладовой она взяла кувшин с молоком, налила в кастрюльку и поставила на плиту.

В этот момент на пороге кухни появился отец Тома.

— Когда отец Ленуар вернется, я его проинформирую, — сухо произнес он.

— Спасибо, отец мой, — не отрывая глаз от кастрюльки с молоком, откликнулась мадам Соз. — Но я и сама могу с ним поговорить.

Взяв кружку с подогретым молоком, Элен осушила ее залпом, а потом впилась в хлеб, который домоправительница поставила перед ней на тарелке. Видя, как проголодался ребенок, мадам Соз отрезала ей щедрый кусок сыра, исчезнувший так же быстро.

— А теперь, дитя мое, — сказала женщина, — ты должна сказать, как тебя зовут и что с тобой случилось.

Элен вскинула испуганные глаза, и мадам Соз подумала было, что она не ответит. Но девочка прошептала:

— Элен.

— Ну, хорошо, Элен. Сейчас я сделаю тебе ванну и поищу чистую одежду. — Она задумчиво посмотрела на девочку: — Ты знаешь, что такое ванна? Мылась в ней когда-нибудь?

К ее удивлению, Элен кивнула.

— Вот и молодец, — бодро произнесла мадам Соз. — Тебе самой приятней будет быть чистенькой.

Она взяла девочку за руку и повела по лестнице в тесную ванную, недавно переоборудованную из маленькой комнаты. Горячую воду надо было носить ведрами, но в ванне девочка вполне могла поместиться. Наполнив ванну, мадам Соз помогла Элен снять грязную одежду, при этом отметив, что одежда на ней хорошая — не как на обычной беспризорнице. «Где она такое взяла?» — подумала домоправительница, через голову стаскивая с Элен нижнюю рубашку.

Но тут же забыла про одежду, в ужасе ахнув, когда открылось тело девочки. Черные и лиловые синяки пестрели, сливаясь друг с другом, на бледной коже. Похожие на отпечатки пальцев синяки виднелись на шее, бедра опухли и тоже были покрыты синяками.

— Святая Мария, матерь Божия, — осевшим голосом проговорила домоправительница, — деточка, кто это тебе сделал?

Элен не ответила, но по щекам у нее потекли слезы. Крепко обняв девочку, мадам Соз почувствовала, что та дрожит.

— Сейчас это можно забыть, — сказала она ласково. — Давай-ка садись в воду и грейся.

Элен послушалась и, погрузившись в теплую воду, закрыла глаза, а мадам Соз еще раз осмотрела избитое тело. При всем ее жизненном опыте и знании, как порой жесток бывает этот мир, женщина не понимала, за что можно было так истязать ребенка.

Понимая, что девочке нужно остаться одной, она сказала:

— Теперь ты мойся, а я пойду подберу что-нибудь из одежды.

Домоправительница положила кусок мыла на край ванны и вышла. На лестничной площадке, возле двери черного хода она открыла старый гардероб, в котором хранились всякие ношеные, но чистые одежки, предназначенные для раздачи нищим. Среди разной мелочи, принесенной прихожанами, нашлось хлопчатобумажное платье, какое-то довольно серое белье, старая нижняя юбка, которую можно было использовать вместо ночной рубашки, и потрепанная шаль. «Не слишком-то все подходит, но сгодится, — решила мадам Соз, — пока я попробую отстирать и залатать ее одежду».

Прихватив полотенце, она вернулась в ванную, где помогла девочке вытереться и облачиться в нижнюю юбку, а потом отвела ее в маленькую свободную спальню.

— Пора тебе спать, — сказала мадам Соз, расстилая простыню на старом матрасе. — Сон — лучшее лекарство, а когда проснешься утром, мы поговорим. — Посмотрев в напряженное лицо Элен, она добавила: — Здесь тебе ничего не грозит. Никто, кроме меня, сюда не войдет, обещаю. А сейчас будь паинькой и ложись спать.

Элен вяло подчинилась, и домоправительница накрыла ее одеялом. Однако, когда женщина хотела выйти из комнаты, раздался истеричный вскрик:

— Темно!

— Я тебе оставлю лампу, — успокоила девочку мадам Соз. — Все будет хорошо.

Прикрутив фитиль масляной лампы, она поставила ее на подоконник, а потом тихо вышла.

Элен, свернувшись под одеялом, слушала удаляющиеся шаги доброй женщины. После ванны боль от ушибов и синяков несколько поутихла, стала тупой, но боль в душе продолжала оставаться сильной и неотступной. Хотя девочке оставили лампу и в комнате не было темно, закрыть глаза Элен не решалась. Сейчас она знала: ей ничего не грозит, но надолго ли? Что скажет главный священник, когда вернется? Вдруг он выбросит ее на улицу, как хотел отец Тома? И куда ей тогда идти? Она подумала о маме и сестрах, которые находились вместе в безопасном Сент-Этьене. Они обязательно будут за нее волноваться, гадать, что с ней сталось. А папа? Будет ли он сердиться за то, что она не убежала, когда вломились те люди? Он должен будет заплатить Гастону, чтобы ее выкупить, но сейчас она уже не у Гастона, и папа не будет знать, где ее искать.

Эти спутанные мысли клубились в голове Элен до тех пор, пока она, вопреки своим усилиям не заснуть, в конце концов все-таки не провалилась в сон.

Тем временем мадам Соз была вызвана в кабинет вернувшегося отца Ленуара. Перед этим отец Тома уже успел сообщить ему, что произошло в церкви, и выразил свое недовольство действиями мадам Соз. «Разумеется, — сказал он, — это был наш христианский долг — помочь ребенку, но я не ожидал, что мадам Соз просто поселит девочку в нашем доме. Уверен, чтобы прийти в себя, той хватило бы и чашки молока с куском хлеба».

«Вероятно, вы правы, — согласился старший священник, — но все-таки не лишним будет узнать, что по этому поводу думает сама мадам Соз. Сейчас меня призывают мои обязанности. Увидимся позже».

Отец Тома откланялся и ушел к себе. Ответ отца Ленуара его раздосадовал. Естественно, ему нравилось, что мадам Соз так хорошо им служит: еда всегда вкусна и подается вовремя, одежда чистая, починенная и отглаженная, чистота в доме безукоризненная, и все это без напоминаний с его стороны. Но его возмущало, что отец Ленуар часто советуется с ней по вопросам приходской жизни, что, как считал молодой священник, совершенно не ее дело. Отец Тома, недавно рукоположенный, воспринимал сам себя очень всерьез. Быть священником — это огромная ответственность, и когда у него появится собственный приход, его домоправительница будет знать свое место и строго его придерживаться.

Услышав шаги мадам Соз на лестнице, он поспешно отложил требник, но когда вышел в прихожую, она уже вошла в кабинет отца Ленуара, и дверь за ней закрылась.

— Ну, Агата, — начал священник, показав ей рукой на стул, — что там за история с девочкой, упавшей в обморок в церкви? — Агата Соз уже двадцать с лишним лет служила у него домоправительницей, но по имени он называл ее только с глазу на глаз. В присутствии отца Тома или кого-либо из прихожан он всегда уважительно обращался к ней «мадам Соз». — Тома очень переживает, что вы привели в дом беспризорницу.

— Отец мой, — ответила Агата, которая всегда обращалась к нему официально, — девочка в ужасном состоянии. Она изголодалась, с чем мы справились сразу же, и была очень грязна, что, я думаю, не является ее обычным состоянием. Ее одежда — не одежда нищенки. Но главное и самое важное — ее зверски избили. Все тело у нее покрыто синяками, и она кого-то или чего-то очень боится. Когда в церкви к ней подошел отец Тома, она закричала и потеряла сознание.

Отец Ленуар, хорошо знавший своего помощника, слегка улыбнулся, но ограничился предположением:

— Вероятно, он перепугал ее тем, что неожиданно вышел из темноты.

— Может быть, — пожала плечами Агата, — но я все-таки думаю, что ее избил какой-то мужчина и теперь она до смерти боится всех мужчин, которые оказываются рядом. — Посмотрев на священника серьезными глазами, Агата добавила: — Вы пришли бы в такой же ужас, как я, если бы увидели синяки на теле этого ребенка.

— Но она уличная беспризорница… — задумчиво проговорил отец Ленуар.

— Я не верю, что это действительно так, — перебила его Агата. — Не знаю, кто она и почему оказалась в таком состоянии, но уверена, что дело тут гораздо серьезнее, чем просто голодный обморок нищенки.

— Я прислушиваюсь к вашему мнению, Агата, — кивнул священник. — Где она сейчас?

— Наверху, в бывшей комнате Клодины. Надеюсь, спит.

— Хорошо, пусть спит. А мы дождемся утра, когда с ней можно будет поговорить. Она назвала вам свое имя?

— Да. Сказала, что ее зовут Элен.

— Элен, а дальше?

— Пока что просто Элен, — ответила Агата. — Фамилию она не назвала, а я не спросила. Не все сразу. Она до смерти напугана.

— А возраст? — Отец Ленуар знал, что детской проституции в городе хватает, и подумал, не этим ли промышляет эта Элен.

— Примерно лет десять-одиннадцать, мне кажется. Не развитая физически, — добавила она, будто прочитав его мысли и точно зная, что такое замечание никогда не сделала бы при юном отце Тома.

— Понятно, — кивнул священник, все же думая, не продали ли родители девочку в проститутки. — Утром послушаем, что она скажет.

От беспокойного сна Элен пробудилась рано. Штор на окнах не было, и бледный рассвет проник в комнату намного раньше, чем дом стал просыпаться. Девочка лежала в кровати, слушая его тишину.

Постепенно снаружи усиливались звуки нарождающегося дня, и Элен подошла к окну посмотреть. Оказалось, что она находится на третьем этаже дома, откуда открывался прекрасный вид и на площадь, и на ведущую к ней улицу. Простучала по пути на рынок телега, груженная бочками; мальчишка-посыльный пробежал с мешком на спине; перешла через площадь высокая женщина, прижав к бедру корзину…

В окружающих площадь домах обитал народ процветающий и зажиточный. К входным дверям вели лестницы с перилами, висели полированные медные дверные молотки, занавески на окнах отражали утренний свет. Все это сильно напомнило Элен авеню Сент-Анн. И там, и там дома были ухоженные, люди, которые шли сейчас по улице, были точно такими же, как ее соседи, каждое утро проходящие по своим делам мимо ее окна. На сердце у Элен слегка потеплело. Может быть, ее дом находится где-нибудь поблизости? Может, добрая женщина, которая вчера ее приветила, покажет дорогу на авеню Сент-Анн, к маме и папе. Мари-Жанну сознание вспоминать отказывалось.

Элен вернулась в кровать и, закутавшись в одеяло, стала ждать, когда за ней придут. Она не решалась спуститься вниз сама, боясь, что встретит того человека из церкви. Ей ужасно хотелось только одного: вернуться домой.

Когда оба священника возвратились после утренней мессы и завтракали в столовой, Агата Соз поднялась на второй этаж и, тихонько открыв дверь, зашла в комнату к девочке. Она увидела, что Элен, одевшись в найденные для нее вещи, сгорбившись сидит на кровати.

При виде домоправительницы девочка встала. В чужой одежде, совершенно не подходящей ей по размеру, она еще больше казалась похожей на оборванку, чем вчера.

— А, вижу, проснулась, — улыбнулась мадам Соз. — Это хорошо. Кушать хочешь?

Элен молча кивнула.

— Отлично, — бодрым голосом произнесла домоправительница. — Сейчас мы спустимся вниз, и ты позавтракаешь.

У подножия лестницы она остановилась, чтобы сказать следующее:

— Ты ведь знаешь, что находишься в доме причта? Значит, вполне естественно, что увидишь и отца Ленуа-ра, и отца Тома. Они как раз сейчас завтракают, и их не нужно пугаться.

Элен снова кивнула, опять ничего не сказав.

— Не волнуйся, — добавила домоправительница, — они будут в столовой, а мы с тобой на кухне.

Элен быстро расправилась с горячим шоколадом и свежими круассанами, которые дала ей мадам Соз. Девочка чувствовала себя куда лучше, чем накануне, и даже не забыла сказать «спасибо» и застенчиво улыбнуться мадам Соз, когда та снова наполнила ее чашку. Эта вежливость укрепила Агату в мысли, что девочка не из уличных.

— Когда ты закончишь завтракать, — сказала она, сгружая тарелки в судомойку, чтобы их потом вымыла Нина, служанка, — надо будет пойти и поздороваться с отцом Ленуаром. — Не обращая внимания на страх, отразившийся на лице девочки, она добавила: — Он старший священник этой церкви и хочет познакомиться с тобой. Отец Ленуар очень добрый человек, и он тебе обязательно понравится.

Через десять минут Агзта постучала в дверь кабинета священника, и когда он ответил «войдите», она, крепко держа за руку, ввела в комнату Элен, шедшую тень неохотно.

— Доброе утро, отец мой, — сказала Агата, будто и не видела его сегодня уже три раза. — Это Элен, которую мы вчера обнаружили в церкви. — Она повернулась к девочке и подсказала: — Скажи отцу Ленуару «доброе утро», Элен.

— Доброе утро, отец Ленуар, — пробормотала девочка.

— Доброе утро, Элен, — улыбнулся священник. — Подойди и присядь.

Стул уже стоял перед его столом, и мадам Соз подвела к нему девочку, а сама села в углу за ее спиной.

— Ну, дитя мое, — начал священник, — скажи, как тебя зовут.

— Элен, — выдавила она.

— Элен, а как дальше? Скажи мне полное имя и фамилию.

Элен неловко заерзала:

— Элен Розали Сен-Клер.

— А есть у тебя братья и сестры? — спросил священник, рассчитывая, что это ее успокоит.

Эффект был прямо противоположный. Краска отхлынула от лица девочки, в ушах у нее эхом отдались вопросы Гастона. Как надо отвечать на этот раз? Какого ответа ждет этот человек? Она смотрела на него, не в силах заговорить.

— Элен, — раздался тихий голос мадам Соз, — отец Ленуар спрашивает о твоих родных. Ты же можешь ему ответить?

Элен молчала, и священник решил зайти с другой стороны.

— Где ты живешь, Элен?

Элен по-прежнему молчала, и Агата снова подала голос:

— Ты вчера говорила, что хочешь к маме. Как же мы ее найдем, если ты не знаешь, где живешь?

— Мамы в городе нет, — ответила Элен. — Она уехала в деревню с Кларисой и Луизой.

— Это твои сестры? — спросил отец Ленуар.

Элен молча кивнула.

— А папа? — Агата взяла расспросы на себя, потому что стало ясно: она получает ответы, а священник — нет.

— Он ушел из дома, — ответила Элен.

— Ушел? Куда же?

— Не знаю… — У Элен задрожала губа. — Он не вернулся домой.

— А где твой дом? — спросила Агата, изменив первоначальную формулировку.

— Я не могу вернуться туда, — сказала Элен. — Он может опять прийти!

Взрослые почувствовали себя сбитыми с толку.

— Кто может прийти? Твой отец?

— Он застрелил Мари-Жанну!

— Кто застрелил? — спросил священник в упор, отбросив все условности. — Кто такая Мари-Жанна и кто ее застрелил? Твой отец?

Вместо ответа Элен расплакалась.

— Безнадежно. — Священник с досадой глянул на свою домоправительницу. — Топчемся на месте. Девочка что, слабоумная? Почему она не отвечает мне на простые вопросы?

Агата, на миг задумавшись, выдала предположение:

— Наверное, потому, что вы мужчина.

— Но я священник! — запальчиво возразил он.

— Да, отец мой, но при этом вы еще и мужчина. А я думаю, она боится мужчин. — Мадам Соз кивнула в сторону девочки, сидящей лицом к священнику и спиной к ней. — Вы же помните, что я вам рассказывала про ее синяки.

Священник сперва посмотрел недоуменно, а потом согласно кивнул.

— Что ж, Элен, — сказал он. — Наверное, тебе стоит пойти с мадам Соз в кухню. Наверняка там для тебя найдется какое-нибудь дело.

— Я хочу домой! — Голос Элен сорвался всхлипом.

— Конечно, конечно, вмешалась мадам Соз, не давая священнику заговорить снова, — но твоя одежда еще не высохла. А потом мы зашьем прорехи и подумаем, как доставить тебя к маме и… — Она вовремя прикусила язык, чтобы не сказать «к папе». Вполне возможно, что именно папа ее так и разукрасил, человек, который, как поняла мадам Соз, застрелил Мари-Жанну, кто бы эта Мари-Жанна ни была. — Давай пойдем отсюда. Отцу Ленуару надо работать, не будем ему мешать.

Встав, она протянула руку, и Элен взялась за нее, как маленький ребенок. У дверей Агата Соз оглянулась на священника. Тот пожал плечами, будто говоря: «Делайте что хотите».

Розали чуть ли не выхватила конверт из рук Пьера и, разорвав его, достала листок бумаги. Быстро его пробежала — и Пьер увидел, как краска отхлынула от ее лица. Не глади на слугу, она перечитала письмо еще раз, на этот раз медленнее, и застонала от душевной муки.

На миг Пьеру показалось, что сейчас хозяйка лишится чувств, и он протянул руку, чтобы поддержать ее. С его помощью Розали опустилась на скамейку: ноги не держали ее.

— Это правда? — шепотом спросила она, взглянув на Пьера. — Элен пропала? Мари-Жанна убита? Как это случилось?

Пьер не спеша рассказал Розали все, что было известно ему самому, что узнал от Арлетты Эмиль, и то, что могли означать обнаруженные в доме следы.

— Мы обошли близлежащие улицы, постучались к оставшимся в городе соседям, проверили все, до чего смогли додуматься, на случай, если мадемуазель Элен убежала и где-то прячется, ожидая возвращения домой отца.

— Но вы ее не нашли, — заключила Розали бесцветным голосом. — А что с Мари-Жанной? Где она, бедняжка?

— Ее вчера вечером отнесли в церковь, мадам, а сегодня утром похоронили. Я приехал прямо с похорон.

Розали закрыла глаза и перекрестилась, пробормотав: «Да почиет она с миром». Любимая Мари-Жанна, нянчившая ее, а потом всех ее детей, погибла, защищая одну из них. И, похоже, погибла напрасно.

Минуту помолчав, она спросила:

— Где сейчас мой муж?

— Он поехал в Версаль искать лейтенанта Сен-Клера. Мсье думает, что тот сможет помочь в поисках мадемуазель Элен. Меня он послал сюда с этим письмом — сообщить вам нерадостные новости.

— Сам должен был приехать, — рассердилась Розали.

Пьер, хотя и был с ней согласен, решил быть объективным:

— Он посчитал, что должен как можно скорее найти лейтенанта Сен-Клера. И еще, что должен оставаться в Париже — на случай, если мадемуазель Элен придет домой.

Розали глубоко вздохнула и расправила плечи.

— Что ж, Пьер, — произнесла она, вставая. — Мы с вами возвращаемся первым же поездом.

— Мадам, — возразил Пьер, — мсье весьма категорично дал понять, что вам следует оставаться в Сент-Этьене.

— Дал понять? — стальным голосом переспросила Розали. — Очень жаль. Как я могу находиться здесь, когда в Париже пропала моя дочь?

— Мсье необходимо знать, что вы и дети в безопасности.

— Дети здесь в безопасности независимо от того, буду я с ними или нет. Мадемуазель Корбин вполне способна за ними присмотреть… — Ее голос пресекся от непрошеной мысли: то же самое она думала про Мари-Жанну и Элен. Тряхнув головой, она постаралась отогнать эту ассоциацию как назойливую муху. На глазах выступили слезы, Розали их смахнула. Сейчас надо быть сильной. — Кроме того, я их уже оставила с нею и на станцию пришла, направляясь в Париж, — узнать, что там происходит. Поезд будет с минуты на минуту.

Пьер еще раз попытался ее отговорить, но она была непреклонна:

— Пьер, я твердо решила.

На авеню Сент-Анн они приехали затемно. Дом стоял без огней, как и многие по соседству.

— У меня есть ключ от въездных ворот, мадам, — сообщил Пьер, когда помог Розали слезть с фиакра, доставившего их с вокзала.

Они обошли дом, и Пьер неожиданно увидел, что ворота не заперты.

— Значит, Эмиль вернулся, — решила Розали, проходя мимо него во двор.

— Постойте, мадам, — шепнул Пьер. — Это может быть не он. Я войду и посмотрю, кто там. Пожалуйста, подождите здесь.

Спрятав ее в конюшне, Пьер пересек двор и бесшумно открыл заднюю дверь. Нащупал огарок свечи, всегда стоявший за дверью, зажег его. Когда огонек разгорелся, вокруг заплясали тени, Пьер остановился. У него не было оружия, но, проходя через кухню, он прихватил длинный нож. С ножом в одной руке и свечой в другой Пьер стал бесшумно двигаться дальше.

Эмиль, одиноко сидевший в темной гостиной, услышал, как открылась дверь, чиркнула спичка, а потом послышались осторожные шаги. Взяв пистолет, лежащий под рукой, он вышел в коридор навстречу пришельцу.

Свет уличного фонаря, лившийся в окошко над дверью, тускло освещал прихожую, и в этом жутковатом свете Эмилю был виден вход в кухню. Там мелькал свет, и Эмиль поднял пистолет:

— Стой! Или я стреляю!

— Мсье! — раздался испуганный крик. — Не стреляйте, это я, Пьер!

Эмиль опустил пистолет.

— Что вы здесь делаете, Пьер? — спросил он сурово. — Вы должны быть в Сент-Этьене с мадам и детьми!

— Мадам вернулась вместе со мной… — начал Пьер.

— Сюда? — возмущенно перебил его Эмиль. — Я же ясно сказал, что ей надо оставаться в Сент-Этьене!

— А я не осталась! — Розали пошла вслед за Пьером в дом, и сейчас ее голос из-за его спины для обоих мужчин прозвучал неожиданно.

— Розали! — Эмиль шагнул вперед и взял ее за руки. — Тебе не следовало приезжать, здесь опасно. Я же передал через Пьера, что тебе необходимо остаться там.

— Пьер все сделал, как ты велел, — ответила жена. — Его вины тут нет. Он не мог помешать мне приехать.

Не желая быть свидетелем разборки между хозяевами, Пьер спросил:

— Мне зажечь лампу, мсье?

— Нет, — качнул головой Эмиль. — Пусть будет темно. Вдруг, вернувшись, они подумают, что в доме никого нет, и я их встречу. Идите к себе, если понадобитесь, я вас позову.

Пьер с облегчением удалился на свой конюшенный чердак, и как только он скрылся, Розали свирепо налетела на мужа.

— Как ты мог?! Как ты мог допустить, чтобы ее увели?!

— Розали, будь разумной, — возразил Эмиль. — Меня не было дома, когда…

— Да, тебя не было дома! — перебила жена. — Тебя не было там, где ты обязан был быть! Нет! — поправилась она. — Тут никого не должно было быть! Нам вообще не следовало возвращаться в Париж, мы были в совершенной безопасности в Сент-Этьене. Война кончилась, заключили перемирие, но в городе все равно было опасно, и ты это знал! Нельзя было нам приезжать!

— Это лишь часть правды! — огрызнулся Эмиль. — Да, война закончилась, перемирие заключили, и я должен был вернуться, чтобы спасти то, что еще осталось от моего дела. Без него нам не на что будет жить. Денег не будет, Розали!

— Но зачем же ты привез сюда всю семью?! — Голос жены сорвался на всхлипывание. — Девочек надо было оставить в Сент-Этьене!

Эмиль сгорбился. Она была права, и он это знал. Если уж ему необходимо было быть в Париже, следовало ехать одному.

— Знаю, — тихо отозвался он. — Теперь знаю.

— Пьер мне сказал, что ты в то утро ушел в бюро.

— Я должен был…

— Эмиль, нет! Если бы вы уехали сразу, мы все были бы сейчас вместе в Сент-Этьене. Из-за тебя пропала моя дочь!

— Она и моя дочь тоже.

— А Мари-Жанна? — Розали проигнорировала его ответ. — Уехали бы сразу, Элен была бы с нами, а Мари-Жанна жива.

И тут наконец у нее прорвались безудержные слезы. Эмиль с выражением отчаяния на лице подошел к жене, чтобы обнять, но она его оттолкнула:

— Не трогай меня!

Еды в доме не было, так что каждый из них ушел в свою спальню голодным, но перед тем, как подняться наверх, Эмиль проверил, хорошо ли заперты ворота, и они с Пьером загородили входную дверь тяжелым книжным шкафом.

Никто из них не спал крепко в эту ночь, и в холодном свете утра ситуация была столь же мрачна, как и накануне. Что делать дальше, никто из родителей Элен не знал. Пьер выходил добыть провизию, так что хоть еда в доме появилась, но, кроме как есть принесенные хлеб и сыр, а потом сидеть и смотреть друг на друга, они мало что могли сделать.

Дальнейшие упреки были бессмысленны, и между супругами было заключено напряженное перемирие. Элен исчезла, ее похитили вломившиеся громилы, но не было записки с требованием выкупа и указаниями, как его передать. Не было ничего, что давало бы надежду.

Уже за полдень раздался стук в ворота, и Пьер, спросивший, кто там, услышал тихий ответ:

— Это я, Жорж. Впустите меня быстрее.

Пьер отпер ворота, и Жорж проскользнул внутрь. Он был не в мундире, а, как и раньше, в одежде простого рабочего. И широкополую шляпу надвинул на глаза, закрывая лицо.

— Слава богу, вы пришли, господин лейтенант! — обрадовался Пьер, запирая за ним ворота.

— Приехал с отцом повидаться, — ответил Жорж и через кухонную дверь поспешно прошел в дом.

Родители услышали голос сына, и Эмиль, испытав колоссальное облегчение, вышел ему навстречу.

— Жорж! Слава богу, ты приехал! — вцепившись в руку сына, эхом повторил он слова Пьера.

— Вы передали, что я вам очень нужен, — отозвался Жорж и добавил, оглядевшись и увидев загороженную дверь: — Отец, что произошло?

Тут из гостиной вышла Розали, и Жорж уставился на нее в тревоге и растерянности:

— Мама, что вы тут делаете? Почему вы не в Сент-Этьене?

— Пройди в гостиную, сядь, — попросил отец, — и мы тебе все расскажем.

В потрясенном молчании Жорж услышал о событиях последних дней: любимую сестру похитили, Мари-Жанна убита…

Закончив рассказ, Эмиль с горечью в глазах спросил:

— Что делать, Жорж? Мы не знаем, с чего начать поиски.

— Ну, смысла здесь торчать нет никакого, — прямо ответил Жорж. — Я вам уже говорил: дальше будет только хуже. Вам надо немедленно возвращаться в Сент-Этьен. Здесь вы ничего сделать не сможете, а я вынужден вас предупредить — хотя и не имею права, — скоро Париж опять будет в осаде.

— В осаде?! — поразился Эмиль.

— Отец, вы что, на самом деле понятия не имеете, что тут происходит? — спросил Жорж с раздражением. — Париж захватила Национальная гвардия. Армия собирается его отбить. Это гражданская война! И очень может статься, что не будет пути ни в город, ни из города. Вы должны отвезти маму туда, где безопасно… — Он помолчал, со значением глядя в глаза отцу, и добавил: — Пока вы и ее не потеряли.

— Жорж! — вскрикнула Розали.

— Мама, я вас предупреждаю, — повернул к ней голову Жорж. — Приближается новая осада, и если вы немедленно не уедете, то капкан захлопнется. Вам необходимо быть в Сент-Этьене с девочками, а вам, отец, — он повернулся к Эмилю, — нужно быть с мамой.

— Но, Жорж… — начала Розали.

— Никаких «но», — решительно перебил ее сын. — Уезжать надо сегодня, сейчас, пока еще безопасно. Вы нужны Кларисе и Луизе.

— А Элен? Ей мы тоже нужны.

— Возможно, — кивнул Жорж, — но в данный момент вы не знаете, где она, и помочь ей не можете. — Он заговорил чуть помягче: — Я все сделаю, чтобы ее найти, мама, но искать девочку в этой заварухе очень сложно. — Он улыбнулся, надеясь, что эта улыбка будет обнадеживающей. — Но кое-какие связи у меня есть, и я узнаю все, что смогу.

— А что это за связи? — недоверчиво спросил Эмиль. — Мы слыхали, что тебя прикомандировали к генералу Винуа.

— Так и есть, — коротко подтвердил Жорж. — На самом деле мне не полагается быть здесь, поскольку сейчас я занят его делами. Я могу только вас просить… нет, вам сказать, чтобы вы уезжали из Парижа немедленно. Иначе ваши другие дети могут потерять вас. — С этими словами он встал и вышел в прихожую. — Это не задержит человека, который решил войти, — заметил он, подергав ручку забаррикадированной двери. — Вам здесь небезопасно. Бога ради, отец, сделайте, как я вас прошу!

Когда сын вышел на улицу и, не оглянувшись, пошел прочь от дома, родители в отчаянии посмотрели друг на друга.

— Что же нам делать? — Растерянный Эмиль искал у жены поддержки.

— Ехать, — ответила Розали. — Мы нужны Кларисе и Луизе. Мы оба. Сейчас отправимся на вокзал и сядем на первый же поезд.

— А Элен?

— Элен? — Розали замигала, стараясь сдержать слезы. — Жорж прав. Мы ничего не можем здесь сделать, кроме как сидеть и ждать. А тем временем город захлопнется, как капкан. Надо довериться Жоржу и его контактам, какими бы они ни были.

— Поедем, — кивнул Эмиль, — но только в фаэтоне. Лошадь у нас есть, и Пьер сможет нас отвезти.

— Поездом быстрее, — возразила Розали. — Если поедем в фаэтоне, придется ночевать в дороге.

— Так ли это важно, Розали? — пожал плечами Эмиль. — Зато в Сент-Этьене у нас всегда будет под рукой фаэтон, да и ехать в нем намного удобнее. Ты же не любишь поездов.

Розали должна была признать, что он прав: поездов она не любила. Однако те ездят куда быстрее, чем одноконный фаэтон. А она теперь рвалась в Сент-Этьен, чтобы поскорее присоединиться к дочерям. Розали дала себе клятву, что, оказавшись снова дома, в провинции, она с детей глаз не спустит. А вдруг Жорж окажется прав? Тогда она с Эмилем может застрять в Париже на несколько месяцев. При условии, если они уедут из города прямо сейчас, ради бога, пусть Пьер повезет их в фаэтоне.

— Нам нужно успеть выехать из города до закрытия ворот, — пояснил Эмиль, — тогда мы сможем найти гостиницу на ночь, а утром сразу пуститься в путь и завтра до темноты добраться до Сент-Этьена.

Приняв таким образом решение, они стали готовиться к отъезду. Эмиль и Пьер забили досками входную дверь, а Розали запаковала в дорогу остатки еды, купленной утром.

Пьер запряг лошадь и вывел фаэтон на улицу. Эмиль закрыл и запер ворота, и они двинулись в путь, оставив позади пустой безмолвный дом.

Вернувшись в кухню, Агата поручила Элен склады-вать полотняные вещи, и эти повторяющиеся действия вроде бы успокоили девочку. Сидя за столом, она разглаживала салфетки и наволочки, складывала полотенца, следя, чтобы точно совпадали уголки, и лицо у нее было очень сосредоточенное.

Однажды она глянула на сушилку, свисающую с потолка, где Агата Соз развесила ее вещи, постиранные накануне.

Женщина перехватила ее взгляд:

— Завтра они высохнут и сможешь пойти домой.

Занимаясь вместе с девочкой кухонной и домашней работой, Агата продолжала с ней болтать, надеясь узнать еще хоть что-нибудь. Один раз в кухню зашел отец Тома, желая предупредить мадам Соз, что не вернется к ужину, и когда он появился в дверях, Элен тут же забилась в угол. Он не обратил на нее никакого внимания, сказал, что хотел, и вышел, но Агата заметила, как девочку сразу отпустило.

После обеда, который они съели вместе за кухонным столом, мадам Соз отправила Элен наверх отдохнуть и воспользовалась возможностью снова поговорить со старшим священником.

— Покамест девочка не сказала ничего существенного, но ей явно спокойнее, когда мы только вдвоем.

Постараюсь сегодня узнать, где она живет. Правда, она обмолвилась, что у нее есть брат, но это не играет никакой роли в поисках ее дома.

— Свои имя и фамилию она нам назвала, — напомнил отец Ленуар.

— Да, знаю, но что-то ей помешало продолжить говорить дальше. Как вы думаете, ее отец действительно убил эту Мари-Жанну?

Священник покачал головой:

— Откуда нам знать, Агата? Я думаю, девочка немного не в себе. И можно ли чему-то из сказанного ею верить?

— Бесспорно одно: она боится мужчин, — сухо отозвалась Агата. — Я видела ее синяки.

И только когда они готовили вечернюю трапезу, Элен наконец назвала улицу, на которой живет: авеню Сент-Анн. Она произнесла это вскользь, а Агата сделала вид, что не обратила внимания, но для нее было большим облегчением сообщить эту новость отцу Ленуару.

— Если только этому можно верить, — заметил настоятель. — Если нет, то оставить девочку здесь мы не можем. Ей придется отправиться к сестрам.

— В приют?! — Агата пришла в ужас.

Приют, который держало сестричество Святого Луки, представлял собой неприветливое здание за два квартала от площади Арман. Там жили «дети стыда» — незаконнорожденные младенцы, оставленные на крыльце приюта. И еще — сироты, которым некуда было больше идти. Элен уж точно там не место.

— А если я схожу туда, на авеню Сент-Анн, и проверю, нет ли там ее родных? — предложила Агата. — Наверняка там будет ее мать. Пусть тогда придет и заберет девочку.

Отец Ленуар пожал плечами:

— Думаю, что это вполне можно сделать, но следует ли нам возвращать ее в дом, где, как вы говорите, с ней жестоко обращаются? Не лучше ли ей будет у Святого Луки?

Агата Соз, каждое воскресенье у мессы видящая несчастные лица приютских детей, так не думала. Нет. Этот приют, может быть, и защищает детей от жестокостей внешнего мира, но счастливым местом его не назовешь.

Она покачала головой:

— Мне бы очень не хотелось видеть ее там. Прошу вас, отец мой, позвольте мне сперва сходить на авеню Сент-Анн и увидеть, что там и как, своими глазами.

Старый священник вздохнул и развел руками: Поступайте так, как считаете лучшим.

Агата Соз внутренне возликовала.

— Тогда я сегодня же вечером туда схожу, — сказала она. — Наверняка ее родные с ума сходят, и если они там и правда живут, то наверняка будут сегодня дома.

К вечеру, накормив своих подопечных, Агата отвела Элен в ее комнату.

— Мне надо уйти, детка, — сказала она. — Ты читать умеешь?

Элен посмотрела удивленно:

— Конечно, мадам. Я же не маленькая.

— Тогда я тебе принесу Библию, и ты почитаешь, пока меня не будет. Отец Ленуар у себя в кабинете, а у отца Тома деловая встреча. Они тебя не побеспокоят.

Через десять минут домоправительница, выйдя из дома, направилась на авеню Сент-Анн. Перед этим они с отцом Ленуаром посмотрели карту и выяснили, что такая улица есть в районе Пасси, куда Агата и направилась. Она надеялась и молилась, что найдет родственников девочки, что это окажется любящая семья, а не такая, где отец насилует ребенка, а мать это допускает.

Почти весь путь она проделала на омнибусе, и пока лошади ровной рысью влекли его через город, Агата смотрела из окна на суету улиц. «Как легко здесь заблудиться ребенку вроде Элен, — подумала она, — и как просто стать добычей какого-нибудь негодяя». От воспоминаний о синяках на теле девочки женщину передернуло.

Потом она вышла из омнибуса и последнюю милю до авеню Сент-Анн прошла пешком. Вечернее солнце клонилось к горизонту, когда она остановилась наконец на углу. Дорога была спокойной по сравнению с теми улицами, которыми она только что проходила. Народу было немного — человек на лошади; пара, входящая в дом чуть подальше; едущий навстречу фаэтон, постукивающий на булыжниках, — пришлось отступить от хвоста тянущейся за ним пыли.

Поглядев вокруг, Агата приуныла. Вряд ли Элен была жительницей процветающего района. Невероятно, чтобы ребенок из такой среды потерялся, оказался избитым и голодным. Как вообще она могла остаться без присмотра? Если девочка выходила из дому без родителей, при ней не могло не быть гувернантки, горничной, хоть какого-то сопровождения.

Агата Соз медленно прошла авеню из конца в конец. Почти все дома были закрыты и заколочены — их владельцы благоразумно скрылись из города, когда власть взяла Национальная гвардия. Агате пришло на ум, что Элен могла каким-то образом разлучиться с семьей во время поспешного бегства, но тогда кто-нибудь наверняка вернулся бы, чтобы ее найти. Какая-то загадка получалась: ничего из того, что знала Агата, в разумную картину не вписывалось.

Она шла, гадая, какой из домов принадлежит Сен-Клерам, потом решилась постучать в один из немногих еще обитаемых и спросить. Собравшись с духом, подошла к солидному дому с двумя входами, где в филенку над входной дверью пробивался свет. На стук дверь открыла молодая горничная в черном платье, безупречно белом переднике и накрахмаленном белом чепце.

Агата объяснила, что ищет дом семьи Сен-Клеров, который, как она полагает, находится на этой улице.

— Не могли бы вы подсказать, как его найти?

— Сен-Клеры? — переспросила горничная. — Да, конечно, дом номер тридцать четыре, но сейчас их нет. Они уехали из Парижа, и дом закрыт. — Понизив голос, она добавила: — Неудивительно после всего, что здесь произошло. Ох, бедная Мари-Жанна…

— Матильда! — раздался резкий голос из дома. — С кем это вы там сплетничаете у входа? Немедленно закройте дверь!

— Вы знаете, куда они уехали? — быстро спросила мадам Соз.

Девушка покачала головой и, быстро оглянувшись через плечо, прошептала:

— Но я вот только что видела, как они уезжали.

— Матильда!

Горничная сочувственно улыбнулась и поспешно закрыла дверь.

Агата пошла прочь, расстроенная. Уехали сегодня вечером! Она с ними разминулась. Надо было мчаться сюда сразу, как только узнала название улицы. «Но все же я хотя бы пришла туда, куда надо», — подумала она устало и двинулась на поиски. Ладно, пусть семья уехала, но, быть может, там остались домоправительница или кто-то другой из слуг, кто подскажет, куда именно уехали Сен-Клеры.

Дом стоял несколько дальше, на другой стороне улицы, но в нем было тихо и темно: ни лучика света не пробивалось из окон. Несмотря на это, Агата все же взошла на крыльцо и увидела разбитую, заколоченную досками дверь. Что там болтала эта горничная Матильда? У Сен-Клеров что-то произошло… Да, похоже, так оно и есть. И еще она упоминала «бедняжку Мари-Жанну». Кто же эта Мари-Жанна и что с ней сталось? Элен говорила, что ее кто-то застрелил. Значит, это правда? Ну, по крайней мере, Мари-Жанна реально существует — то есть существовала.

На звонок колокольчика никто не ответил, но Агата уже и не надеялась. Она сделала все, что могла, но… опоздала и теперь с тяжелым сердцем медленно двинулась в обратный путь.

— Беда в том, — рассказывала она отцу Лену-ару у него в кабинете, — что у соседской горничной не было времени поведать мне, что с этой самой Мари-Жанной произошло. Я только узнала, что семья Сен-Клеров сегодня уехала и дом пуст. — Агата озадаченно покачала головой. — Но как они могли уехать, не найдя Элен?

— Кто знает?.. — задумчиво произнес священник. — Но теперь мы опять возвращаемся к тому же вопросу: что нам с ней делать? Вернуть ее родным мы не можем, потому что они уехали, а здесь ей оставаться тоже нельзя. — Последнюю фразу отец Ленуар сказал так твердо, что стало ясно: свое решение он не изменит. — Значит, ее нужно отправить в приют Святого Луки. Когда ситуация в городе несколько разрядится, ее семья наверняка вернется в Париж, и мы соединим их вновь. Но сейчас ее место в приюте. Утром можете ее туда отвести.

Альфонс Берже тяжело взбирался по ступеням, вы-лезая из двухкомнатного подвала, который он и его жена Эдит называли своим домом. С каждым днем все труднее было подниматься по лестнице и все ближе подступала старость. «Нет, я еще не старый, — говорил себе Альфонс, хватаясь за перила и медленно преодолевая ступени? — Так, около пятидесяти. Но в наше время это и означает старость, особенно если ты пережил осаду Парижа».

Был серый мартовский вечер, и Альфонс направлялся на рынок посмотреть, не найдется ли там чего съедобного, выброшенного к концу дня за ненадобностью.

Тяжело дыша, мужчина тащился вверх по ступеням, проклиная тот день, когда пропал бросивший их мальчишка. В конце концов, они дали ему приют, и он за это добывал пропитание для них троих. Но когда осаду сняли, он исчез, поросенок неблагодарный! Мальчишки — они такие.

«Эдит привязалась к пареньку, и даже слишком, — подумал Альфонс. — Она с ним своей долей делилась, чтобы ему хватало». Когда он попытался ее за это отчитать, ему пришлось согласиться, что именно мальчишка рисковал своей головой, чтобы их прокормить.

Выбравшись в узкий переулок, Альфонс остановился, хрипло дыша после трудного подъема. Близоруко прищурившись в обе стороны, проверил, не притаился ли кто недобрый в полутьме. Эдит говорила, что недавно слышала чьи-то крики, и уговаривала его не выходить, но Альфонс напомнил, что, если он не пойдет искать выброшенное, спать они лягут голодными.

Никого не заметив, он уже было направился к улице, но что-то привлекло его внимание. Под стеной валялось какое-то тряпье — то ли мешок, то ли куча выброшенной одежды. Он еще раз осмотрел переулок. Не заметив нигде никакого движения, пошел к тем тряпкам. Если мешок, то, наверное, пустой, но всякое бывает — может, что полезное найдется. Такие неожиданные находки порой могут помочь не помереть голодной смертью.

Наклонившись, чтобы рассмотреть кучу как следует, Альфонс вздрогнул: это был не мешок, а тело. Небольшое — скорее всего, тело подростка. Оно лежало лицом в грязь, и вокруг головы натекла целая лужа крови. Альфонс отдернул руку и шагнул назад. Тут явно ловить нечего — что ценного могло быть у мальчишки?

Он еще какое-то время смотрел на детский трупик. Что-то было в нем знакомое, но, решил Альфонс, беспризорники все друг на друга похожи — тощие, грязные, бледные… А потом он вдруг понял, что дело в пиджаке. Мальчишка был одет в старый, невероятно грязный пиджак, но Альфонс его узнал. Это был тот самый пиджак, который частенько латала Эдит. Наклонившись пониже, он убедился, что убитый действительно Жанно. Протянул руку, коснулся лица — все еще теплое. Значит, это случилось совсем недавно. Может, его крики слышала Эдит?

«Ну что ж, — подумал Альфонс, — видать, пришел мальчику конец». И неудивительно: Жанно всегда искал себе на голову неприятностей. Но Альфонс почувствовал, что ему жаль парня, грустно видеть его убитым и выброшенным, как мусор.

Он задумался, что же теперь делать. Будь это какой-нибудь незнакомый мальчишка, Альфонс просто пошел бы прочь. Валяющееся в глухом переулке мертвое тело сейчас не редкость. Бывает, что покойники подолгу гниют на жаре, наполняя воздух нарастающей вонью, пока наконец ближайшие соседи не поднимут шум, и тогда трупы увозят на телеге закопать или сжечь, чтобы зараза не распространялась. Сейчас, глядя на знакомое лицо, Альфонс не знал, что делать. Он медленно двинулся прочь, но вместо того, чтобы идти на рынок, стал спускаться обратно в подвал.

Эдит сидела в старом кресле возле еле теплящегося очага, завернувшись в одеяло. Удивленно взглянув на Альфонса, она спросила:

— Ты вернулся? Что стряслось?

— Мальчик… — выдохнул запыхавшийся Альфонс.

— Какой еще мальчик?

— Жанно.

— Жанно? И что с ним?

— Лежит на улице под стеной. Мертвый.

Эдит посмотрела долгим взглядом, потом спросила:

— Наш Жанно?

— Да.

— И он мертвый?

— Похоже, так.

Эдит вскочила и побежала к двери. Схватив на ходу шаль, быстро поднялась по ступеням. Несмотря на полумрак, она разглядела под стеной тело и, осторожно оглядевшись, приблизилась.

Да, это был их Жанно.

Она опустилась на мостовую и, осторожно приподняв его голову, положила к себе на колени. Хотя Эдит была намного моложе Альфонса, Бог не благословил их детьми, и прежде она была этому рада. Город, где они живут, неласков к трущобным детям, а их ребенок, без сомнения, был бы трущобным. Но когда во время осады они приютили Жанно, Эдит начала понимать, что просчиталась. Когда осаду сняли и мальчик внезапно исчез, у нее просто сердце разбилось, а сейчас он вернулся и лежит у нее на руках мертвый, снова разбивая ей сердце.

Прижимая Жанно к себе, она вдруг заметила, что он теплый, и удивилась. Крики она слышала где-то час назад, но все равно он уже должен был изрядно остыть. Она прижалась ухом к его груди и затаила дыхание. Это ей кажется или сердце у него бьется?

Она снова оглядела переулок. К этой минуте Альфонс уже успел опять подняться по ступеням. Она замахала рукой, подзывая его, и он медленно двинулся в ее сторону.

Мальчик жив, — прошептала Эдит, не смея говорить громче — а вдруг сердцебиение остановится? — Альфонс, он жив! Его надо отнести в дом и согреть. А потом осмотрим его раны.

— Я не смогу его нести, — возразил Альфонс.

— И не надо, смогу я. Если я его подниму и понесу, сможешь держать ему голову, чтобы не болталась?

Эдит сумела встать, прижимая к себе мальчика. Альфонс поддержал ее, не дав упасть, потом стал поддерживать голову Жанно, перекатывающуюся у нее на плече. Так они медленно дошли до ступеней подвала.

— Теперь, — сказала Эдит, — я спущусь, если ты поможешь мне закинуть его на плечо.

Альфонс помог ей передвинуть Жанно так, чтобы она его держала одной рукой, а другой могла взяться за перила. Обнимая мальчика покрепче, но не слишком, чтобы что-нибудь не повредить, Эдит повернулась и, держась за перила, смогла спуститься спиной вперед.

— Иди в дом, — велела она. — Найди одеяло и раскочегарь огонь. Еще полено подбрось.

Альфонс протиснулся в их жилище передней, бросил в огонь доску от разбитого ящика, потом закрыл дверь за вошедшей Эдит. Та отнесла Жанно в дальнюю комнату, и они вместе уложили его на свой матрас, где спали вдвоем. Там он и лежал, как труп, за который они его сперва и приняли. На миг Эдит показалось, что она, наверное, обманулась, но, приложив ухо к его груди, она снова услышала сердцебиение, слабое и редкое, но сердце боролось, гоняя кровь по телу.

Эдит осторожно разрезала на Жанно пиджак и рубашку и осмотрела избитое тело. Два темных кровоподтека на туловище, глубокая ножевая рана на плече, покрытая запекшейся кровью, но красная струйка продолжала стекать. Одна сторона лица распухла, глаз заплыл, и сам мальчик в глубоком обмороке.

— Принеси воды и полотенце, — велела она Альфонсу, — и я постараюсь его залатать.

Она села на корточки и стала внимательно рассматривать повреждения. Кровоподтеки на груди и на боку со временем пройдут, это было понятно. Ее больше волновали порез на плече и голова.

Альфонс принес воду и тряпку, и Эдит очень бережно стала очищать раны, стирая грязь и кровь, чтобы толком рассмотреть повреждения. Рана на плече была не так глубока, как показалось вначале, но все же достаточно серьезная. Наверняка понадобится наложить швы, но Эдит, старшая сестра четырех братьев, этому давным-давно научилась.

Она стала изучать травмы на голове. Кожа содрана, лицо распухло, глаз заплыл и почернел, но когда Эдит все осторожно очистила, то увидела, что и эти раны со временем сами пройдут. Она стала ощупывать затылок и за одним ухом обнаружила здоровенную шишку, получив которую, как она решила, мальчик и потерял сознание.

Накрыв раненого одеялом, Эдит принесла свои швейные принадлежности.

— Зашью ему плечо, пока он не пришел в себя, — сказала она Альфонсу. — Подбрось еще дровишек, надо, чтобы ему было тепло.

Альфонс послушался, но про себя бубнил, что дрова в корзинке у печи — это все, что у них есть, и он надеется, Эдит это понимает.

Эдит его ворчания не слушала, как это часто бывало в последние дни. Дрова они где-нибудь найдут, а сейчас надо, чтобы было тепло.

Через полчаса Жанно лежал на матрасе, вымытый с головы до ног, с зашитым и перевязанным плечом. Он был облачен в слишком большую для него рубашку Альфонса и сверху накрыт одеялом. В сознание мальчик не приходил, но пульс стал сильнее и ровнее, и веки иногда вздрагивали.

Жидкий суп, который сварила Эдит из остатков овощей, разделили на троих и долю Жанно отставили в сторону — пусть постоит, пока он очнется.

Проглотив свой суп, Эдит взяла пиджак Жанно посмотреть, нельзя ли его зашить, чтобы опять носить. Пиджак был весь перемазан грязью и кровью, как и штаны, но это дело поправимое. Утром она принесет воды из колонки и ототрет пятна.

Когда она выложила пиджак на пол, разглаживая складки и соединяя края разрывов, пальцы наткнулись на что-то твердое. Эдит быстро обшарила карманы — там ничего не было. Тут она вспомнила про потайной карман, вшитый ею в пиджак во время осады, чтобы Жанно было куда прятать добычу. Проведя ногтем по шву, она нашла его скрытый край. Секундным делом было извлечь из кармана часы. Карманные часы богача, золотые, корпус переливается в отсветах огня от печи. Эдит подняла их вверх, показывая Альфонсу.

— Как ты думаешь, они ради вот этого на него навали?

— Похоже на то. — Первый раз за день его лицо расплылось в улыбке. — Вот теперь проблем с дровами не будет!

— Это часы Жанно.

— И Жанно за них получит тепло и еду, — возразил Альфонс. — Завтра понесу их продавать.

Против этой логики Эдит возразить было нечего.

— Ладно, — кивнула она, — только смотри, чтобы за них дали хорошие деньги.

Она бережно отодвинула Жанно на край матраса, чтобы Альфонс мог лечь рядом с ним. Больше Альфонсу спать было негде, и Эдит надеялась, что мальчика это не побеспокоит.

Сама она завернулась в шаль и устроилась возле угасающего огня, но, вопреки всем своим намерениям сторожить, забылась тревожным сном и проснулась наутро, замерзшая, затекшая и с прострелом в шее. Вытащив себя из кресла, она поворошила угли в печке, добавила несколько щепок и стала греть воду для кофе.

Альфонс, выпив кофе, сразу пошел продавать часы. Хотя за них не получить ничего похожего на их настоящую цену, при разумной экономии даже эти деньги смогут прокормить и согреть Альфонса, Эдит и мальчика в течение нескольких недель.

Эдит взяла ведра, сходила к колонке за водой и стала обрабатывать грязную одежду Жанно, смывая грязь и засохшую кровь. Потом повесила ее перед огнем сушиться.

Жанно просыпался медленно, будто всплывал из глубокой воды. Попробовал шевельнуться, но сразу же пожалел об этом. Осторожно открыл глаза и тут же зажмурился. Один глаз вообще едва открылся, и лицо свело болью. Боль пульсировала в голове, болело плечо, зверски ныли ребра. Жанно лежал совершенно неподвижно, гадая, где он. Он помнил, как бежал, таща за собой Элен; помнил, как на него налетел Гастон с ножом, а потом… потом ничего. Элен! Где она?

Очень осторожно открыв глаза снова, Жанно чуть повернул голову посмотреть, куда попал. Обстановка вроде бы знакомая, но все же непонятно.

— Очнулся, Жанно? — спросил женский голос.

Мальчик попытался сосредоточиться.

— Жанно? Это я, тетя Эдит.

— Тетя Эдит?.. — Он сумел произнести ее имя, хотя хриплый голос был еле слышен.

— Да, тетя Эдит. Ты пострадал в драке, но сейчас все хорошо.

— Голова болит, — пожаловался Жанно, — и плечо сверху донизу.

— Неудивительно, — улыбнулась Эдит. — Тебе здорово досталось, повезло, что еще жив. Если бы Альфонс не нашел тебя в переулке, ты бы уже умер. — Она села рядом и дала ему попить со словами: — Если в себе удержишь, попробуем дать тебе супу.

Жанно выпил воду, потом съел суп и, хотя все тело ныло и болело, несколько воспрянул духом.

— Кто-нибудь со мной был, когда дядя Альфонс меня нашел? — спросил он.

— Нет, — ответила Эдит. — Тебя бросили, как мусор, но ты не тревожься, Жанно, они не получили, чего хотели.

— Чего не получили?

— Твоих часов. Они же за ними охотились?

На миг Жанно задумался: о чем это она, потом вспомнил про часы, которые украл и которыми хотел подкупить Франсину. Больше у него на целом свете ничего не было.

— Где они?

— Альфонс понес их продавать. — Увидев изумленную реакцию Жанно, Эдит твердо добавила: — Нам нужны деньги на еду и дрова. И ты еще долго не сможешь о себе заботиться. И это время тебе придется провести с нами, пока раны не заживут окончательно и ты не сможешь жить самостоятельно.

Жанно хотел было возразить, но, передумав, опустил голову на подушку. Тетя Эдит права: надо выздороветь, чтобы выйти отсюда и начать искать Элен.

Элен провела в доме причта вторую ночь, и когда проснулась утром, сердце ее запело: сегодня она пойдет домой! Мадам Соз пообещала отвести ее, как только высохнет и будет починена одежда. Ну вот, одежда уже высохла — вчера Элен помогала снимать ее с веревки, — и девочка надеялась, что мадам Соз уже зашила прорехи.

Как и накануне, Элен с нетерпением ждала прихода домоправительницы, и когда услышала на лестнице ее шаги, спрыгнула с кровати и подбежала поближе к двери.

— Вы принесли мои вещи, мадам? — спросила она. — Можно мне теперь их надеть, раз они чистые и сухие?

— Вот они, — ответила мадам Соз, передавая ей аккуратно сложенную стопку. — Я подожду, пока ты оденешься, а потом мы спустимся к завтраку.

Быстро натянув свою одежду и кожей ощутив ее приятную чистоту, Элен почувствовала себя почти прежней.

— А когда можно будет пойти домой? — спросила она за завтраком. — Вы меня отведете?

— Ешь, дорогая, а планировать день будем позже.

Агата Соз большую часть ночи не спала, обдумывая, как сообщить этой храброй девочке, которая теперь ей доверяет, что она все-таки пойдет не домой, а в сиротский приют. Как объяснить ей тот факт, что ее родные уехали из Парижа без нее?

— Элен, — сказала она, когда девочка допила шоколад и выскребывала дно кружки. — Мы должны поговорить.

— Да, мадам? — Элен отложила ложку и, улыбнувшись, выжидательно посмотрела на домоправительницу.

Однако улыбка ее погасла, как только она увидела, какое серьезное лицо у мадам Соз.

— Я обязана тебе кое-что объяснить… — начала Агата и замолкла, подбирая слова.

— Да? — насторожилась Элен.

— Я правильно понимаю, ваша семья живет на авеню Сент-Анн, в Пасси?

— Да, — кивнула Элен, удивившись, откуда мадам Соз это известно.

Она очень старалась на ее вопросы не отвечать, помня, что было после того, как ее расспрашивал Гастон. Но она не успела спросить, как Агата заговорила снова:

— Ну так вот, вчера вечером я ездила повидать твоих родных…

— Вы ездили к ним? Почему же не взяли меня с собой?

— Вчера я была не уверена, что еду именно туда, куда надо.

— Нет-нет, все правильно! — Глаза Элен светились надеждой. — Вы видели моих родителей?

— Увы, к сожалению, дом был заколочен. И там никого не было.

— А Берта, а Арлетта? А Пьер? Где Пьер?

— Пьер — кто это?

— Наш кучер. И еще он выполняет разные папины поручения.

— Я думаю, что Пьер уехал в деревню, — ответила Агата. — Может быть, он повез туда твоих родителей. — Она вспомнила проехавший мимо фаэтон и теперь была уверена, что это в нем уезжали Сен-Клеры. Эх, если бы… впрочем, не время ни для каких «если бы». Они уехали, а куда — она не знает. — Если твои родители уехали из Парижа, то куда?

— В Сент-Этьен, — последовал немедленный ответ.

— А где это? — спросила Агата, зная, что во Франции далеко не одна деревня имеет такое название.

—¹ В провинции, — ответила Элен. — Это в провинции, и они будут точно там. Только как же они уехали без меня? — опечалилась она. — Почему не подождали моего возвращения?

— Не знаю, миленькая, — грустно улыбнулась Агата.

И она действительно не знала. Что это за родители, которые позволили себе покинуть город, в то время как у них пропала дочь?

— Так я могу сегодня поехать в Сент-Этьен? — с надеждой спросила Элен. — Я знаю, что в карете ехать долго — мы несколько дней добирались, — а вот поездом выйдет гораздо быстрее.

— Надо будет обдумать, каким образом доставить тебя домой, — сказала Агата уклончиво. — А пока что, боюсь, тебе нельзя здесь оставаться.

— Злой священник не хочет, чтобы я тут была, — уточнила Элен.

— Боюсь, что священникам не подобает иметь детей в своем доме, — начала Агата.

— Но ведь вы же не возражаете? Это ведь только до тех пор, пока я маму и папу не найду!

Столько было простоты в этом возгласе, что Агата чуть не прослезилась.

— Дело не в том, хочу я или не хочу. Это не мой дом, и я здесь ничего не решаю.

— Но ведь вы тоже здесь живете, — возразила Элен. — Можно я останусь у вас, пока не уеду в Сент-Этьен?

— Милая моя деточка, к сожалению, нельзя. Но я тебя отведу в безопасное место, где ты будешь находиться до тех пор, пока мы не найдем твоих родителей и они не приедут за тобой.

— А зачем какое-то безопасное место? — спросила Элен настойчиво. — Почему прямо не связаться с моими родителями? Я же вам сказала, где они.

«Если бы ты мне это сказала, как только тебя нашли, а не отказывалась отвечать на вопросы, сейчас была бы уже с ними», — подумала Агата, но не сказала этого вслух: незачем ребенка еще сильнее расстраивать.

— Проблема в том, — начала она, тщательно подбирая слова, — что, пока мы найдем твоих родителей и доведем до их сведения, где ты, пройдет много дней. Но ты все это время должна находиться в безопасном месте.

— Но мне же здесь безопасно! — Голос Элен дрогнул от подступающих слез.

— Прости, но не подобает тебе здесь жить, — ответила Агата.

— Так куда же меня отведут?

— Я сама тебя отведу к Святому Луке.

— А кто это? — с подозрением спросила Элен.

— Это такой дом, где присматривают за детьми, которым негде жить, — ответила Агата, вставая и протягивая руку. — Пойдем, моя милая, нам пора. Мне еще нужно успеть вернуться и подать отцам обед.

Элен не шевельнулась.

— Это сиротский приют, — сказала она без выражения.

— Сироты там тоже живут, — согласилась Агата. — Но есть и другие дети, которые по различным причинам временно не могут вернуться домой. Такие, как ты.

Не обращая внимания на протянутую руку Агаты, Элен встала и покинула кухню. В коридоре она встретила выходящего из столовой отца Тома и застыла на месте как вкопанная. Он тоже остановился и с удивлением осмотрел ее с головы до ног. В чистой одежде, с отмытыми и расчесанными волосами девочка была совсем не похожа на ребенка, которого он обнаружил в церкви, но все равно ему было неприятно, что она все еще в доме. Когда вслед за Элен в коридор вышла Агата, отец Тома обратился к ней:

— Мне казалось, отец Ленуар велел вам отвести эту… особу в приют, мадам Соз. Почему же вы этого не сделали?

Агата Соз с трудом сдержала гнев.

— Даже вы, отец мой, не можете запретить ей сначала позавтракать. Чтобы хоть в чем-то поступить по-христиански. — Пустив эту прощальную стрелу, мадам Соз взяла Элен за руку и повела вверх по лестнице, оставив ошарашенного молодого священника стоять в коридоре.

Вышедший из столовой у него за спиной отец Ленуар сделал ему очень мягкое замечание:

— На будущее, отец Тома. Я буду вам очень благодарен, если вы воздержитесь от вмешательства в дела, которые вас не касаются.

Получив выговор, молодой священник покраснел.

— Простите, отец мой, — залепетал он. — Я только намеревался…

— Дорога в ад вымощена благими намерениями, сын мой, — изрек старший священник. — Эта мудрая мысль вполне достойна вашего внимания.

Элен шла за Агатой по улицам, и мозг ее работал сверх обычного, лихорадочно решая, не броситься ли бежать, не скрыться ли в переулке, пока они не дошли до этого самого «Святого Луки», где бы он ни находился. Если так поступить, мадам Соз ни за что ее не догонит. И тогда она снова будет свободна. Однако в этом городе ее повсюду подстерегает опасность. Кроме того, она не знает дорогу домой, хотя, конечно, с помощью добрых людей в конце концов добралась бы дотуда. Но ведь мадам Соз сказала, что дом заколочен. Значит, там никого нет, и этот ужасный Гастон может снова прийти — он же знает, где она живет. А если не домой, то куда податься? Может, попытаться найти Жанно? Но Элен слишком смутно помнила, куда он ее водил, когда они встречались с Полем и Мартышкой. И потом она слышала звуки драки и даже не знает, удалось ли ему удрать.

К тому моменту, когда они свернули за угол и мадам Соз подвела Элен к тяжелым деревянным двустворчатым дверям высокого каменного здания, девочка так ничего и не решила. Она безнадежно глянула на серый мрачный фасад. Неужели мадам оставит ее здесь?

В панике Элен сделала шаг назад, но Агата так крепко взяла ее за локоть, что было уже не вырваться. Почти сразу приоткрылась дверная створка и выглянула низкорослая монахиня. Увидев мадам Соз, она отступила внутрь, впуская пришедших. Элен успела в последний раз оглянуться на оживленную улицу, и дверь у нее за спиной с тяжелым глухим стуком захлопнулась. Возможность сбежать была упущена — слишком долго раздумывала.

Марсель Сен-Клер был принят в Национальную гвардию и назначен в подразделение, которое охраняло Вандомскую площадь. Его не было на службе в тот день, когда гвардейцы открыли огонь по «друзьям порядка», требовавшим мира, и за это он был благодарен судьбе. Ему абсолютно не хотелось стрелять по обычным гражданам, даже по тем из них, кто шел на конфликт с Национальной гвардией. После так называемой бойни на Рю-де-ла-Пэ настроение в городе стало тревожным, на грани взрыва. Подразделение Марселя сейчас патрулировало городские ворота, проверяя входящих и выходящих и пытаясь вылавливать правительственных шпионов.

Когда избранное национальное правительство сбежало из Парижа в Версаль, в городе воцарился хаос. Центральный комитет назначил собственные выборы и сразу после этого объявил себя Коммуной. Вновь избранное руководство расположилось в пустующем Отель-де-Виль. Низшие классы Парижа весть о Коммуне восприняли с восторгом. Возле Отель-де-Виль собралась толпа. Согреваемые весенним солнцем, люди слушали прокламации властей, приветствовали марширующие под оркестр батальоны Национальной гвардии, пели «Марсельезу», кричали «Да здравствует Коммуна!». Казалось, что рождается новая эпоха!

Теперь власть в свои руки возьмут рабочие и все переменится. Это был день единения, день надежды, но радость пребывала недолго. Прокламация на самом деле была объявлением неповиновения правительству, и нависла мрачная угроза гражданской войны.

Несмотря на ликование, очень скоро среди коммунаров начались разброд и шатания. Они были неорганизованным объединением, состоящим из многочисленных диссидентских групп, каждая из которых имела собственные идеи, а некоторые сразу стали сводить личные счеты. Общая власть была в руках людей, хоть и наполненных революционным жаром, но не слишком искусных в управлении подобными разнородными группами, и вскоре коммунары уже ожесточенно спорили друг с другом, отстаивая свои взгляды.

Одним из первых решений Комитета была отмена акта о ренте, который требовал уплаты квартировладельцам ренты за все время осады, — и это действие было встречено восторгом. Очень популярным был акт отмены призыва в регулярную французскую армию, но вместо этого все здоровые мужчины должны были вступить в Национальную гвардию, что вызвало куда меньше энтузиазма, и потихоньку все больше представителей среднего класса стало исчезать из города.

Марсель, став национальным гвардейцем, был произведен сначала в капралы, потом благодаря своему боевому опыту — в сержанты, и сейчас он со своими людьми патрулировал стену от Порт-д’Отей до Порт-Дофин. Этот участок находился неподалеку от авеню Сент-Анн, и хотя Марсель пока не собирался сообщать родным о своем возвращении в Париж, иногда он испытывал сильное желание хотя бы издали взглянуть на дом, где прошло его детство.

Как-то раз, когда его подчиненные были в увольнении и у него образовалось немного свободного времени, он двинулся в сторону авеню Сент-Анн. На улице было пустынно, лишь несколько человек шли куда-то по своим обыденным делам. Марселя никто не узнал, а мундир был гарантией того, что никто не спросит, что он тут делает: люди проходили мимо, поспешно отводя глаза. Привлекать к себе внимание Национальной гвардии было небезопасно, и сейчас это оказалось весьма на руку Марселю. Он прошел мимо родительского дома и, увидев заколоченные окна и дверь, остановился, гадая, почему это так. Потом он свернул за угол и прошелся по переулку, продолжая осматривать дом. С этой стороны окна тоже были заколочены, а подойдя к воротам, Марсель обнаружил, что они заперты. По всей видимости, его родные уехали и сейчас, скорее всего, находятся в Сент-Этьене, далеко от опасности.

Марсель бросил быстрый взгляд, вдоль переулка, служившего нескольким домам на этой стороне улицы подъездным путем для карет. Сейчас эти дома тоже стояли наглухо заколоченные, и в переулке не было ни души. Никем не замеченный, Марсель одним движением перемахнул через стену, спрыгнув на каретный двор. Быстрый взгляд в конюшни и каретный сарай подтвердил его предположение: семья уехала, и он вздохнул с облегчением. Толкнув кухонную дверь и убедившись, что она заперта, Марсель вернулся на конюшни и по приставной лестнице взобрался на чердак, где помимо сеновала имелась небольшая комнатка — место обитания Пьера. Обстановка тут была весьма убогой — узкая неприбранная кровать, стул, стол, на нем — грязная тарелка, вилка, нож и стакан с недопитой водой. На комоде под запыленным окошком — тазик и кувшин, в ящиках комода — белье. Было похоже, что Пьер уезжал в спешке, но рассчитывал вернуться.

«А между прочим, — подумал Марсель, оглядевшись, — этот чердачок очень даже может пригодиться». Война между версальским правительством и Коммуной была лишь вопросом времени, он это знал, и если понадобится укрытие, чердак Пьера отлично для этого подойдет.

Марсель спустился во двор и прошел через сад. Ясно было, что за ним уже давно никто не ухаживал. Подойдя к садовой калитке, выходящей все в тот же переулок, он отпер ее висящим на потайном гвоздике ключом и сунул его в карман. Куда лучше будет незаметно проходить через маленькую калитку, чем оставлять незапертыми главные ворота или каждый раз перелезать через стену. Надо будет запастись провизией и перетащить сюда свои немногочисленные пожитки. Потом, быть может, он проникнет в дом и возьмет какие-нибудь вещи из своей прежней спальни, ну и, конечно, самое необходимое из кухни.

После того как родители наконец уехали, Жорж Сен-Клер внимательно присматривал за семейным домом. Заколоченную дверь никто не трогал, но Жорж, каждый раз попадая в Париж, на всякий случай проходил мимо, высматривая, нет ли каких-либо признаков того, что здесь побывала Элен. Что она станет делать, если попадет домой и никого там не найдет? Он сообщил по всем своим каналам, что его сестру похитили, но никаких откликов не получил и постепенно начал смиряться с мыслью, что спустя столько времени мало шансов обнаружить ее живой. Его подпольная работа на генерала Винуа не позволяла ему организовать реальный поиск сестры, но сейчас он хотя бы почти постоянно находился в Париже, а не торчал в Версале.

Когда Жорж услышал, что немногие еще остававшиеся министры правительства совершили стратегическое отступление из Отель-де-Виль в Версаль по подземному туннелю, на него нахлынули кое-какие воспоминания детства, которые, как он подумал, заинтересуют генерала Винуа.

Когда-то давно его школьный друг Мартэн Дюпон обмолвился, что в погребе их дома, стоящего вблизи городской стены у ворот Порт-д’Отей, есть старый туннель. Ведет он куда-то наружу, но куда, Дюпон не знал. Может быть, в Буа?

«В Революцию по нему аристократы бежали из города, не желая знакомиться с мадам Гильотиной, — сказал он. — Хочешь глянуть?»

Конечно, Жорж хотел, и мальчишки пробрались в погреб.

«Только тихо надо, — прошептал Мартэн. — Если отец услышит, что я тебе его показываю, оба ремня получим».

Погреб был разделен на две части, и Мартэн провел Жоржа в дальний его конец.

«Вот тут. — Он кивнул на вымощенный каменными плитами пол. Плиту с кольцом надо поднять».

Плита была не такой тяжелой, как казалась с виду, и немного тоньше соседних. Ребята вдвоем ухватились за кольцо, установленное в ее центре, сумели поднять камень и оттащить в сторону. Потом заглянули в открывшееся темное отверстие.

«В стене есть скобы, — сказал Мартэн, — и по ним можно спуститься».

«Ты там был?» — спросил Жорж.

«Ага, в самом низу, и оттуда уходит в сторону туннель, прямо под стеной».

«Посмотрим?»

«Нет! Мартэн решительно замотал головой. — Слишком опасно. Отец говорит, туннелю лет сто, и кровля может в любой момент рухнуть. И вообще, для этого нужна лампа, так что никак».

«Но путь для бегства отличный», заключил Жорж, вместе с Мартэном установив плиту на место и закрыв отверстие.

Теперь, когда армии было приказано передислоцироваться в Версаль, Жорж сообщил о тайне погреба Дюпонов генералу Винуа и получил приказ немедленно исследовать туннель.

Дойдя до дома Дюпонов и понаблюдав за ним некоторое время, Жорж не заметил никаких признаков присутствия в нем хозяев. Как и многие соседние дома, этот тоже был пуст.

«Видимо, вся семья уехала, — подумал Жорж. — И проникновение на их территорию сложности не вызовет».

Так оно и оказалось, и Жорж, вооружившись фонарем, пробрался в погреб и открыл туннель. Вглядевшись в темноту, он нащупал ногой скобы железной лестницы и стал спускаться. Стало ясно, что отцу Мар-тэна не следовало опасаться обвала: в туннеле, несмотря на сырой пол и затхлый запах, признаков разрушения не наблюдалось.

Держа перед собой фонарь, Жорж стал осторожно продвигаться вперед. Туннель был так узок, что временами приходилось протискиваться боком, а иногда потолок опускалась так низко, что нужно было сгибаться, но коридор продолжался, и Жорж, по его расчетам, прошел более двухсот метров, пока не оказался в круглом колодце, похожем на тот, в который спустился на другом конце. Подняв фонарь, Жорж увидел в каменной кладке железные скобы-ступени. Повесив фонарь на пояс, он полез вверх и вскоре уперся головой. Ощупав преграду, Жорж понял, что на этот раз это не каменная плита, а деревянный люк. Мартэн говорил, что туннель выводит куда-то в Буа, но куда? На открытое место? В другой погреб? Его увидят, если он вылезет?

Решив все же рискнуть, Жорж уперся плечами в деревянную крышку и нажал. С первой попытки люк не открылся, но когда Жорж спустился на ступеньку ниже и несколько раз с силой толкнул руками вверх, крышка немного подалась. Он поднажал, потом еще, и в конце концов люк распахнулся, впустив поток холодного воздуха. Жорж выбрался наверх и снова оказался в окружении каменных стен. Над головой на фоне лунного неба виднелась кривая рукоять и деревянная крыша. Жорж понял, что стоит на дне высохшего колодца. Ясно, что воды в нем не стало с тех пор, как сквозь его дно провели туннель. Снаружи было темно, и Жорж перед тем, как выйти в ночь, погасил фонарь. Оставалось только надеяться, что, когда он поднял люк, никто не увидел свет.

Жорж перелез через каменный парапет колодца и оказался в заросшем саду. В лунном свете виднелся силуэт дома, резко выделяющийся на фоне ночного неба, но других строений поблизости не было. Фонарь Жорж оставил в колодце и, когда глаза привыкли к темноте, двинулся вперед, проталкиваясь через колючие кусты, сорняки и бурьян. Дом стоял разрушенный, стекла выбиты, сквозь крышу проглядывало небо.

Здесь уже много лет никто не жил, и Жорж предположил, что секрет колодца давным-давно забыт. Определив точно, где он вылез на поверхность, Жорж вернулся к колодцу, тщательно закрыл у себя над головой люк и возвратился по туннелю в дом Дюпонов.

Снова оказавшись в Версале, он доложил генералу Винуа о своем исследовании, и тот был весьма обрадован. У армии появился потайной проход в Париж, слишком узкий для передвижения войск, но идеальный для засылки шпионов. Жорж, произведенный в капитаны, с тех пор был постоянно придан генералу и, выполняя его поручения, все время приходил в город и уходил обратно через этот туннель. За старым домом на дальнем его конце было установлено круглосуточное наблюдение, чтобы никто случайно не обнаружил тайну колодца, но, вылезая в доме Дюпонов или влезая там в туннель, Жорж каждый раз рисковал жизнью.

Прошлой ночью Жорж уходил в Версаль с докладом о размещении часовых на стенах города и вернулся в Париж только сейчас. Как всегда, он медленно прошел мимо дома Сен-Клеров, искоса поглядывая на заколоченную дверь, но там все оставалось без изменений. От родителей не было вестей с тех самых пор, как они перебрались в Сент-Этьен — примерно две с лишним недели тому назад. Однако, зная, что почтовое сообщение нарушено и большинство писем просто не доходят до адресатов, Жорж не особо волновался на этот счет. К тому же у него не было для них никаких обнадеживающих сведений насчет Элен.

Пройдя по переулку до въездных ворот, запертых на висячий замок, Жорж собирался повернуть обратно и вдруг заметил, что калитка в садовой стене приоткрыта.

Кто-то есть в саду? Какой-то взломщик пытается проникнуть в дом? Жорж вытащил пистолет, который носил за поясом, и осторожно приоткрыл калитку пошире, готовый услышать знакомый скрип, который она всегда издавала, но та открылась бесшумно, и Жорж слегка остолбенел: петли смазаны. Кто бы это стал вламываться в сад и потом смазывать петли?

Осторожно войдя, он оставил калитку открытой на случай возможного поспешного бегства и стал крадучись продвигаться в сторону конного двора. По пути глянул на кухонную дверь — та была по-прежнему закрыта. Конечно, грабитель мог быть уже в доме, но Жорж решил сперва проверить каретный сарай и конюшни. С пистолетом в руке он перешел двор и заглянул в конюшню. Никого не увидел, но услышал чьи-то шаги на чердаке. Пьер вернулся из Сент-Этьена? Жорж готов был его окликнуть, как вдруг заметил, что по лестнице спускаются ноги в тяжелых армейских сапогах.

Он выскочил на улицу и взял дверь конюшни под прицел.

Тот человек, кто бы он ни был, двинулся к двери, и Жорж взвел курок.

— Вы у меня под прицелом! — крикнул он. — Выходите очень медленно, иначе — стреляю.

Шаги стихли, а вместо них раздался знакомый голос:

— Не стрелял бы ты в меня, Жорж. Иначе мама будет очень недовольна.

Жорж, по-прежнему держа пистолет перед собой, не поверил своим ушам.

— Марсель? — изумленно спросил он. — Это ты, Марсель?

— Как слышишь, брат, — ответил веселый голос. — Обещаешь не стрелять, если я выйду?

— Покажись сперва. — Хотя Жорж узнал голос младшего брата, дуло пистолета по-прежнему было нацелено на дверь.

В дверях появился Марсель с улыбкой до ушей и руками, задранными вверх, мол, сдается.

— Сюрприз! — воскликнул он.

Действительно для Жоржа появление брата было сюрпризом: семья считала его погибшим. Однако сюрприз оказался не только приятным: на Марселе была форма Национальной гвардии.

Жорж засунул пистолет за пояс, братья хлопнули друг друга по ладоням, а потом обнялись.

— Ты что тут делаешь?

— Когда ты вернулся?

Заговорив одновременно, они рассмеялись.

— Рассказывай первым, — велел Жорж.

— В дом, не выломав дверь, не попасть, — сказал Марсель. — Так что я завалился дрыхнуть в конюшнях. Вся семья в Сент-Этьене, я полагаю? — Он повернулся и вошел внутрь, Жорж — за ним.

— Сейчас да, — ответил старший брат. — Но до того, как родители окончательно уехали, случилось ужасное событие.

— Какое? — спросил Марсель. — Что именно произошло?

Жорж кратко рассказал ему про похищение Элен и про несчастную Мари-Жанну.

— И Элен так и не нашлась?

— Насколько я знаю, нет. — Жорж посмотрел на Марселя в упор. — И давай называть вещи своими именами: она пропала уже недели две назад. Вряд ли она найдется, Марсель. У меня в городе есть филеры, но никто из них не слышал ни о ней, ни вообще о каком-либо похищенном ребенке. Если бы это было похищение ради выкупа, похитители должны были бы уже давно выйти на связь и потребовать денег. Мне кажется, мы должны признать, что Элен почти наверняка мертва.

— Я вернулся уже довольно давно, — признался Марсель. — И служу в Национальной гвардии, — он посмотрел на свой мундир такими глазами, будто сам удивился, увидев его, — так что могу поспрашивать. Мы же в курсе того, что происходит в городе, мы — глаза и уши Коммуны.

— Но почему ты пошел в Нацгвардию, а не вернулся в свой полк? — спросил Жорж, которого действительно интересовал этот вопрос.

Вместо ответа Марсель парировал:

— Ты в штатском, так что я мог бы и тебя спросить о том же.

— Отпуск дали на пару дней, — ответил Жорж. — Из сочувствия и для поисков Элен. — Они сам не совсем понимал, зачем осторожничает и врет. Разве потому, что родство родством, но брат сейчас находится на стороне врагов.

Взгляд Марселя стал задумчивым.

— Ладно, — сказал он, — больше спрашивать не буду. Скажу только, что я наверняка объявлен дезертиром, и не хотелось бы, чтобы ты рассказал своим, что меня видел, или, еще хуже, — сдал.

— Сдать тебя? — Жорж покачал головой. — Ты же мой брат! — Он снова покачал головой. — Наверное, я должен был бы это сделать, но дезертиров сотни, и так ли важно, одним больше или меньше? Но почему? Почему ты дезертировал в Национальную гвардию?

— Седан. Лагерь погибели. Вся эта сволочная война.

Ты же не станешь отрицать, что ее стратегия — сплошной провал и наши генералы — полные ничтожества. Я теперь сражаюсь за простых людей, а не за элиту, которая бросает солдат на смерть, сама отсиживаясь за стенами.

— Ты тоже был в том лагере после Седана? Я пытался тебя искать, но это было безнадежно.

— О чем я и говорю, — кивнул Марсель.

— А почему ты не сообщил родителям, что жив и здоров? Мама тебя оплакивает как мертвого.

— Я им писал, что жив, но не могу сейчас вернуться.

— Они не получили письма. Ты куда писал?

— В Сент-Этьен, конечно. Мне и в страшном сне не привиделось, что они так рано вернутся в Париж.

— Да, — со вздохом согласился Жорж, — мне тоже. И не надо было им возвращаться. Хорошо хоть, сейчас снова уехали.

На кипах соломы в конюшне сидеть было удобно, но в конце концов Марсель поднялся.

— Пора уходить, — проговорил он. — Ты поосторожнее, Жорж. Мы высматриваем таких, как ты.

Жорж кивнул в знак понимания.

— Постарайся найти Элен, — в свою очередь произнес он серьезным тоном. — Те люди, с которыми ты сейчас, наверняка в курсе того, что происходит в городе.

Марсель скупо улыбнулся:

— Вероятно, ты прав. Я поспрашиваю. Как с тобой связаться, если что-то узнаю?

— Я вернусь сюда… вскоре. Будут новости — оставь в конюшне записку. То же самое сделаю я. Если есть хоть какая-то вероятность, что сестра жива, мы должны ее найти. Элен всего одиннадцать, одной ей не выжить.

Братья расстались. Каждый пошел своей дорогой, у каждого были свои тайны, и ни один из них не был готов задавать другому вопросы, ответы на которые развели бы их еще дальше. И оба они не питали серьезной надежды найти пропавшую сестру.

Однако в ее поиске они были заодно.

Как только за спиной лязгнула дверь, Элен поняла, что зря не сбежала.

Монахиня провела их с мадам Соз в небольшую мрачную приемную, где стояли стол, два стула с прямыми спинками и продавленный диван. Сообщив, что мать-настоятельница скоро придет, монахиня вышла.

Они сели по разные стороны стола, и Элен посмотрела на мадам Соз большими перепуганными глазами.

— Мадам, не оставляйте меня здесь, пожалуйста! — взмолилась она. — Мне тут не нравится, я хочу домой.

— Я знаю, — ответила Агата. — И как только мы найдем твоих родителей, ты сразу же отправишься к ним.

А что еще она могла сказать?

Прошло почти десять минут, и наконец дверь открылась, пропуская мать-настоятельницу. Это была крупная женщина, а в черном облачении, подвязанном на поясе, в накрахмаленном белом чепце, вздымавшемся на голове как крылья большой птицы, она казалась еще выше и шире. На узком лице птичьим клювом торчал нос, к которому почти примыкали близко посаженные глаза. Остановившись в дверях, она оценивающим взглядом окинула посетительниц и только после этого вошла их приветствовать.

Мадам Соз тут же вскочила и исполнила нечто вроде полуреверанса.

— Доброе утро, матушка, — сказала она.

— Вы мадам Соз, если я не ошибаюсь? Да будет утро добрым и для вас. — Посмотрев на Элен, которая осталась сидеть, настоятельница добавила: — Встань, дитя! Что за невоспитанность!

Элен неохотно поднялась, глядя себе под ноги, и не произнесла ни звука.

Мать-настоятельница обернулась к мадам Соз:

— Кто эта девочка? И почему вы привели ее ко мне?

— Это Элен Сен-Клер, ответила Агата. — Она потеряла сознание в церкви, и отец Тома нашел ее в таком состоянии. В настоящий момент ее родных нет в городе, и ей нужно где-то жить. Отец Ленуар просит вас принять Элен на те несколько недель, которые нам понадобятся, чтобы связаться с ее родителями, и тогда они за ней приедут.

Преподобная мать оглядела Элен без всякой приязни.

— Она не похожа на тех детей, которым мы должны давать приют, — сказала она. — Наш дом — для неимущих детей, и мы не можем предоставлять стол и кров детям, которых родители просто потеряли.

— Отец Ленуар предполагает, что, когда ее родители за ней приедут, они будут более чем рады возместить любые издержки, которые вам придется понести, заботясь о ней.

Глаза монахини алчно вспыхнули, но произнесла она следующее:

— Но что, если они не приедут? А может, и вообще никогда не объявятся.

— Тогда она окажется как раз из числа тех детей, о которых вам надлежит заботиться, поскольку будет неимущей.

Преподобная мать поджала губы и обратилась к Элен:

— А ты, дитя? Что ты сама можешь сказать?

Элен посмотрела на мадам Соз с немой мольбой в глазах, но та отвернулась, и девочка лишь тихо пролепетала:

— Ничего, преподобная мать.

— Ну, тем лучше, — изрекла монахиня. — Что ж, я приняла решение: ты, Элен Сен-Клер, можешь пожить здесь, пока мадам Соз и отец Ленуар не найдут твоих родных. — Это было сказано так, будто делалось невероятное одолжение. — Но учти, тебе придется отрабатывать потраченные на твое содержание деньги, как и всем остальным.

Элен посмотрела на нее исподлобья. Она уже ненавидела эту женщину в черном платье и разлетающемся головном уборе.

— Я не хочу тут жить! — воскликнула она с вызовом. — Я хочу домой!

— А поскольку сейчас у тебя дома нет, ты должна быть благодарна за тот, который я тебе предлагаю, — отрезала монахиня, а затем повернулась к Агате Соз: — Вам пора, мадам. Сестра Габриэлла вас проводит, а этот ребенок поступает в мое распоряжение. — И она так крепко сжала Элен руку, что пальцы вдавились в кожу. — Пойдешь со мной, девочка.

Резко дернув упирающуюся Элен, она заставила ее идти с ней вместе к двери. Последнее, что успела увидела увидеть Агата, было бледное, обернувшееся к ней лицо Элен Сен-Клер и на нем — страдание, страх и обида человека, которого предали. И дверь закрылась.

В комнату вошла сестра Габриэлла и повела Агату к выходу.

— Не волнуйтесь, мадам, — сказала она. — Преподобная мать быстро приведет ее в чувство.

«Вот именно этого, — подумала Агата, направляясь обратно к дому причта, — я больше всего и боялась».

Тем временем мать-настоятельница отвела Элен к себе в кабинет и стала, как выразилась привратница, «приводить в чувство», заставив полчаса простоять в углу лицом к стене, положив руки на голову.

— Вот что, Элен, — сказала она после, — я буду говорить с тобой как с разумной девочкой. Подойди и встань передо мной.

Элен с облегчением опустила руки и встала перед большим столом, за которым сидела монахиня.

— У нас в приюте Святого Луки есть весьма определенные строгие правила, которым все подчиняются беспрекословно. Одно из них — не пререкаться. — Она сверлила Элен немигающим взглядом, будто провоцируя нарушить это правило прямо сейчас. — Всем приказам ты будешь подчиняться немедленно и без обсуждений или споров. Дети, нарушающие правила, подвергаются суровым наказаниям, запомни это. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Элен не ответила, и монахиня, взяв со стола указку, стукнула ею по столешнице.

— Понимаешь?!

Элен кивнула.

— Когда я к тебе обращаюсь, ты должна ответить: «Да, преподобная мать». — Монахиня подняла брови: — Ты понимаешь меня, Элен?

Элен, сглотнув слюну, с трудом выговорила:

— Да, преподобная мать.

— Хорошо, — бросила настоятельница и позвонила в медный колокольчик, стоящий на столе.

Тут же в дверь постучали, и на пороге появилась еще одна монахиня.

— Это сестра Маргарита, — сказала преподобная мать. — Она отведет тебя туда, где ты будешь есть, спать и работать.

Сестра Маргарита вывела Элен из кабинета, и они пошли по длинному коридору, в конце которого располагалась какая-то дверь.

— Коридор ведет непосредственно в приют. Из-за этой двери ты будешь выходить только тогда, когда за тобой пошлют. Поняла?

— Да, сестра, — тихо пробормотала Элен.

— Молодец.

Монахиня открыла дверь и подтолкнула девочку к новой жизни, если это можно было назвать жизнью.

Первое, что почувствовала Элен, войдя, был сильный и неприятный запах: смесь вареной капусты, сырого белья и чего-то еще, что только предстояло узнать. Элен шла за монахиней по новому коридору, потом вверх по лестнице.

— Спальня девочек здесь, — сказала сестра Маргарита, заходя в длинное и узкое помещение, — а спальня мальчиков этажом выше.

Вдоль тускло-коричневых крашеных стен стояли железные кровати, пятнадцать штук. На каждой лежал тонкий соломенный матрас, а в ногах на табуретке — сложенное серое одеяло. Простыней и подушек не было.

— Вот твоя кровать. — Монахиня указала на ближайшую к двери.

— Почему она без одеяла? — спросила Элен.

— Это была кровать Эллы, которая вчера умерла, — небрежно объяснила сестра. — Из одеяла ей сделали саван. Я тебе другое найду.

Элен, сжавшись, отпрянула от кровати, и сестра Маргарита хмыкнула:

— Не будь дурой, девочка. Люди то и дело умирают в кроватях. А теперь вот что: мы тут все работаем, на кров и пишу зарабатываем. Пора и тебе потрудиться.

Остаток дня прошел как в тумане. Сестра Маргарита отвела Элен вниз, в просторную кухню, где готовилась еда для приюта и монастыря. Она представила девочку сестре Барбаре в качестве замены усопшей Эллы, и Элен было поручено начистить ведро картошки. Дома Элен приходилось видеть, как картошку чистит Арлет-та, но девочка не понимала, насколько эта работа тяжела. Картошка в ведре никак не убывала, как ни скребла ее Элен тупым ножом, и вскоре ее руки покраснели и саднили от холодной воды и непривычных движений.

— Девонька, веселее! — подгоняла ее сестра Барбара. — Можно подумать, ты никогда раньше картошки не чистила!

Обед, состоящий из водянистого супа с редкими кусочками неопределимого мяса, куска хлеба и маленького квадратика твердого сыра, проходил в трапезной, и дети ели вместе с сестрами. Разговоры никакие не велись, все слушали послушницу в сером облачении и скромном чепце, которая, стоя у кафедры, читала вслух отрывки из Библии.

Элен, хлебая суп и заедая его хлебом с сыром, воспользовалась возможностью рассмотреть коллектив, частью которого теперь стала. Монахини сидели с одного края комнаты, мать-настоятельница — в центре, за столом, установленным на возвышении. Детей усадили по двенадцать человек за стол с противоположной стороны.

На всех девочках были мышиного цвета платья, волосы собраны в хвост на затылке и перевязаны лоскутом серой ткани. Немногочисленные мальчики одеты в куртки и мешковатые брюки. На лицах тех и других, бледных и осунувшихся, оставила свой след тяжелая и трудная жизнь.

Элен заметила, что ребята пьют суп из мисок, не ставя их на стол, пока не осушат. Она видела, как они жадно поедают хлеб, иногда макая его в суп, чтобы он стал мягче, как заталкивают в рот сыр, будто он может исчезнуть раньше, чем они его проглотят. И тут Элен совершила ошибку: она положила остаток своего хлеба на стол, чтобы двумя руками поднять суповую миску. А когда захотела снова взять хлеб, его уже не было — он исчез во рту сидевшей рядом девочки.

— Эй! — крикнула Элен, и в трапезной мгновенно повисла мертвая тишина, все обернулись посмотреть, кому это хватило дерзости здесь кричать. Краска бросилась Элен в лицо, она опустила голову, уставившись в стол.

Произнеся в конце трапезы благодарственную молитву, мать-настоятельница, не вставая с кресла, подозвала к себе сестру Барбару.

— Сестра, будьте добры приструнить ребенка, нарушившего нашу трапезу, — велела она ей.

В кухне сестра Барбара схватила Элен за плечи и крепко встряхнула.

— Дура! — взвизгнула она. — Дура ты! Ешь и молчи! Первый день, а ты уже устраиваешь дебош! Еще раз посмеешь — выпорю! Попробуешь у меня ивняка.

— Поняла, бестолковая, или нет? — злобно глядя на Элен, спросила монахиня.

— Поняла, сестра, — ответила Элен, гадая, что это за «ивняк», и не желая его пробовать.

Оглядывая посудомойку, Элен заметила воровку, которая ей ухмыльнулась, отскребая кастрюлю.

«Я твое лицо запомню, — подумала Элен с яростью. — Уж теперь-то я тебя не забуду!»

Приготовление ужина шло в молчании, лишь иногда девочки коротко перешептывались, и только тогда, когда сестра Барбара и ее помощница, сестра Алиса, не могли услышать. Одна девочка, во время обеда сидевшая возле Элен за столом, улыбнулась ей сочувственно. Показав на воровку, она тихо сказала: — Это Аннетта.

Ужин был подобен обеду, только без сыра. После него кухню прибрали и вымыли, а потом детей собрали в часовне для вечерней молитвы на сон грядущий.

Придя в спальню, Элен увидела, что кровать, которую ей было велено занять, по-прежнему без одеяла, только ночная рубашка из грубой хлопковой ткани лежит, сложенная, на табурете. Она смотрела, как другие девочки занимают очередь в туалет в дальнем конце спальни, и когда туда вошла Аннетта, Элен подскочила к ее кровати и, глянув на удивленные лица тех, кто уже лежал, схватила одеяло. Завернувшись в него, она легла на кровать умершей Эллы, а теперь свою, и притворилась спящей.

Вернувшаяся из туалета Аннетта переполошилась: куда делось одеяло? Шепоты, смешки, и вдруг — тишина: в спальню вошла сестра Маргарита. Оглядев комнату, она увидела, что Аннетта сидит на своей кровати в ночной рубашке, но одеяла у нее нет. У остальных, в том числе у новенькой, одеяла есть. Сестра Маргарита вспомнила, что не выдала той одеяло, как обещала, значит, девочка, взяв свою судьбу в собственные руки, украла одеяло у Аннетты. Надо было бы ей за это как следует всыпать, но сестра Маргарита не могла рисковать. Если в спальне в столь поздний час разгорится скандал, мать-настоятельница сочтет ее виноватой не меньше, чем девчонку. Что с новенькой хлопот не оберешься, сестре Маргарите стало ясно еще тогда, когда она забирала девчонку из кабинета настоятельницы. По дерзким глазам определила. Смирения в этих глазах не было и в помине.

«Потворствовать ей нельзя, — подумала она, посылая Аннетту в кладовую за новым одеялом. — Нужно контролировать новенькую построже, иначе она нас всех подведет».

Когда Элен уже почти засыпала, она вдруг почувствовала, что кто-то сел на край ее кровати. Вглядевшись в темноту, она увидела бледное лицо девочки, стащившей хлеб.

— Ты мое одеяло украла! — шепнула Аннетта.

— А ты мой хлеб! — огрызнулась Элен.

Послышался приглушенный смех:

— Ага, но ты его обратно не получила, а одеяло мне дали новое! Так что победа моя. — Она наклонилась и, почти касаясь уха Элен, тихонько произнесла: — Ты поосторожней, новенькая, а то по-настоящему попадешь в беду. Понимаешь?

Элен не понимала, но можно было предположить.

Аннетта ушла, и в спальне слышались лишь посапывание и похрапывание тридцати девочек. Однако с Элен сон слетел, и мысли в голове кипели. Сколько же ей придется оставаться в этом жутком месте?

В горле стал собираться комок, слезы наворачивались на глаза, но Элен твердо решила не плакать. Пользы от этого не будет, а про нее скажут, что она плакса. Нет, плакать она не будет, а лучше всю свою энергию направит на поиски пути к бегству из этой тюрьмы. Если Жанно, Поль и Мартышка могут прожить на улицах, то она тоже сможет. А потом обязательно найдет дорогу домой, спрячется там и дождется маму и папу.

Следующее утро началось с молитвы в часовне, потом всем детям было выдано задание. Элен послали в прачечную.

Там было жарко, парно, на больших каменных плитах кипели огромные медные чаны с грязным бельем. Младшие девочки поддерживали огонь, подкладывая сухие дрова, чтобы жар не спадал. Девочки постарше, возраста Элен, длинными палками шевелили белье в этих чанах, переворачивая его в мыльной воде. Элен тоже получила такой шест, и Аннетта ей рассказала, что делать.

— Близко не подходи, — предупредила Аннетта. — А то кипятком плеснет.

Элен была очень осторожна. У нее только-только начали сходить синяки, а для бегства ей нужно было быть здоровой.

В тяжелых бесконечных трудах прошла неделя. Каждый день был похож на все прочие, и Элен потеряла счет времени. О школе вопрос не возникал. Когда она рискнула спросить у сестры Маргариты, будут ли уроки, та рассмеялась лающим смехом.

— Это еще за каким лешим? Что тебе толку от чтения и письма?

— Читать и писать я умею, — ответила Элен.

— Вот прямо и умеешь? Ну так тебе это больше не пригодится. Судомойкам нет нужды в книжном учении, — добавила она и, занявшись уже чем-то другим, закончила: — Носятся с этим чтением…

«А ты читать не умеешь, — вдруг догадалась Элен. — И писать тоже».

Почему-то ей это было приятно.

Настало воскресенье, и детям выдали чистую одежду, чтобы надеть ее в церковь. Собственную одежду у Элен забрали в то же утро, как сюда привели, и сейчас она ходила в том же сером платье, что и все приютские девочки. Ткань была грубой и шершавой, от нее чесалась кожа, но ничего другого не было.

После завтрака и уборки всех построили в две колонны, вывели через задние ворота монастыря и вот так, парами, повели за полмили в церковь к торжественной мессе. Элен оказалась в паре с Аннеттой и по дороге поглядывала в узкие переулки, отходящие от площади, и во дворы. Если действовать быстро, то наверняка можно вырваться из рядов и исчезнуть в путанице улочек… Интересно, Аннетта когда-нибудь думала о побеге? Кажется, во время пути можно было тихо разговаривать, и Элен спросила:

— Аннетта, ты никогда не думаешь насчет того, чтобы сбежать из приюта?

Аннетта поглядела удивленно.

— Зачем? — спросила она вместо ответа. — И куда?

— Домой? — осторожно предположила Элен, и Аннетта расхохоталась.

— Мой дом тут. А другого никогда и не было. Моя мать, уж не знаю, кто она, оставила меня на крыльце монастыря в корзине. — Театрально закатив глаза, она добавила: — Я дитя позора!

Элен не очень понимала, что такое дитя позора, но показывать свое незнание не хотела. Поэтому кивнула со словами:

— Прости, я не знала.

— Ерунда, — пожала плечами Аннетта, но ничего объяснять не стала, и Элен так и осталась в неведении.

В церкви детей загнали на задние ряды. На передних скамьях Элен заметила мадам Соз, но тут из ризницы показались отец Ленуар и отец Тома в сутанах, и Элен съежилась и притаилась за колонной, чтобы ее не заметили. И в течение всей службы, проповеди, причастия она лихорадочно думала: а не получится ли сбежать именно из церкви? Что, если ломануться прямо сейчас?

Она огляделась, но тут же отметила, что сестра Маргарита и привратница, сестра Габриэлла, сидят на последних скамьях, между детьми и выходом. Значит, из церкви не сбежать. Надо придумать что-нибудь другое.

Когда детей вывели на улицу и стали строить, мадам Соз подошла к ним. Она отыскала глазами Элен, но очень сильно сомневалась, она ли это. Одетая как все прочие, волосы перехвачены серым лоскутом — совсем не похожа на ту девочку, которую Агата оставила у настоятельницы.

— Элен? — спросила она неуверенно, и сердце защемило от жалости, когда девочка повернула к ней бледное лицо. При виде мадам Соз оно вспыхнуло надеждой:

— Вы их нашли? Они едут за мной?

— Пока нет, деточка, но отец Ленуар разослал письма в церкви окрестных деревень, в названии которых есть слова «Сент-Этьен», спрашивая о твоих родителях. — Она вздохнула. — Беда в том, что из-за военных действий многие письма не доходят. Боюсь, что поэтому у нас пока и нет ответов.

Элен сникла, и Агата пожалела, что вообще подошла к ней. Пожалуй, надо держаться поодаль, пока не появятся добрые вести, но ей хотелось убедиться, что у ребенка все в порядке. Однако, увидев измученную Элен, она от души пожалела, что поддалась давлению священников и не уговорила их оставить девочку в доме причта.

Тут на пороге церкви появилась настоятельница и, увидев, что мадам Соз беседует с Элен, подплыла к ним, чтобы выяснить, о чем они говорят.

— Прошу прощения, мадам, но мы не дозволяем нашим воспитанникам разговаривать на улице с кем бы то ни было, — заявила она. — И я буду вам признательна, если в дальнейшем вы не будете с ними общаться. — Она посмотрела на мадам Соз оценивающим взглядом. — Если же у вас есть какие-либо новости о ее родителях, то прошу вас ставить в известность меня, а не ребенка. В случае если ваши сведения окажутся неверными, дитя ждет слишком сильное разочарование.

Улыбнувшись Агате ледяной улыбкой, она поплыла к голове колонны, чтобы возглавить шествие.

Перед тем как завернуть за угол, Элен обернулась и увидела, что мадам Соз все еще стоит возле церкви, провожая взглядом их колонну.

Прошедшая неделя определила распорядок существования Элен. Хотя девочка по-прежнему была полна решимости убежать, пока что она стала привыкать к приютской жизни. Возможности для мытья здесь были почти нулевые, и запах, который Элен не удалось распознать в самом начале, оказался запахом немытых тел. Пища была скудной и плохо приготовленной, дети и большинство монахинь почти все время голодали, но постепенно Элен научилась насыщаться жидким супом, хлебом и время от времени картошкой с ошметками мяса или рыбы, которые появлялись на столе.

Приходили и уходили воскресенья — три их было или четыре? Но для детей в приюте Святого Луки внешний мир значения не имел. Слышалась канонада, город обстреливали пушки осаждающей армии, громче звучал ответный огонь пушек, установленных в стенах Трокадеро, но детям никогда никто ничего не рассказывал о том, что творится за стенами монастыря. Комендантский час для них никакого значения не имел — они ложились спать с наступлением сумерек и вставали на рассвете.

Элен каждое воскресенье искала взглядом мадам Соз, надеясь услышать новости, но та, согласно требованию настоятельницы, к ней больше не подходила, и вскоре Элен поняла, что полагаться может только на себя.

Идея побега пришла ей в голову, когда она сидела и смотрела, как монахини подходят к алтарю за получением святых даров. Она вдруг поняла, что ей представляется возможность удрать из церкви. Глядя на процессию сестер, идущих по церковному проходу, она обдумывала детали, превращая остов идеи в разработанный план.

В следующее воскресенье она устроилась рядом с сестрой Габриэллой, сидевшей с краю скамьи, и стала наблюдать. Монахини одна за другой выстраивались в очередь к алтарю за Телом Христовым, и наконец сестра Маргарита и сестра Габриэлла тоже встали и присоединились к остальным.

Элен оглянулась назад. Между ней и дверью не было никого. Дверь закрыта, но на то, чтобы толкнуть ее и выбежать, уйдет всего секунда. А там Элен сразу скроется в переулке, ведущем прочь от церкви, и исчезнет в городе. Если двигаться быстро, если ее не сразу бросятся ловить, то она успеет выскочить на площадь и скрыться. Денег у нее нет, ничего нет, кроме приютской одежды, но сейчас ее единственный шанс.

Более не размышляя, она подвинулась к самому краю скамьи и посмотрела на проход, ведущий к алтарю. Сестра Габриэлла с возведенными к небу глазами и сложенными вместе ладонями уже медленно возвращалась на свое место.

«Сейчас, беги сейчас!»

Элен вскочила и бросилась к дверям. Кто-то вскрикнул, люди стали оборачиваться. Сестра Габриэлла, опустив глаза, успела увидеть, как кто-то из девочек исчезает за дверью. Всплеснув руками, она бросилась вперед, намереваясь выскочить на улицу и поймать беглянку, но, когда пробегала мимо скамьи, прямо ей под ноги упала другая девочка и забилась на полу в судорогах, кашляя и хватаясь руками за горло. Случилось это так быстро, что сестра Габриэлла едва успела ухватиться за скамью, чтобы не упасть прямо на девочку.

— С дороги, девчонка! — рявкнула она, но Аннетта — это она билась на полу в судорогах — вцепилась в ее подол, громко кашляя и хрипло визжа:

— Помогите, сестра! Дышать не могу!

Сидящие на соседних скамьях шарахнулись прочь, боясь заразиться какой-нибудь дрянью от этих приютских.

Будто из ниоткуда явилась настоятельница — и почти сразу порядок был восстановлен. Отец Ленуар и отец Тома продолжали раздавать святые дары, будто ничего не произошло, но лишь когда Аннетту вынесли наружу и дали воды, ей удалось справиться с кашлем. Остальных детей быстро убрали с глаз долой, а вся паства вывалила из церкви на весеннее солнышко, живо обсуждая случившееся, что было гораздо интереснее, нежели служба или содержание проповеди священника.

Элен Сен-Клер и след простыл. Мать-настоятельница осталась возле церкви для разговора со священниками и их домоправительницей.

— Надеюсь, вы довольны, — сказала она со злостью. — Этот скандал, это безобразие в доме Божием устроила Элен Сен-Клер! Должна вам заявить, что никакие разговоры о христианском долге не заставят меня снова принять это дитя в приют Святого Луки!

— Не надо так убиваться, преподобная мать, — успокоил ее отец Ленуар. — Вы для этого ребенка сделали все, что могли, вам не в чем себя обвинить.

— Я себя и не обвиняю! — отрезала монахиня. — Я обвиняю вас — за то, что навязали мне это ходячее недоразумение! Ее следовало выпороть еще в первый же день, когда она смутила сестричество, заорав в трапезной.

— Я с самого начала говорил, что с ней будет трудно, — сказал отец Тома, хитро посмотрев на Агату. — Надо было дать ей поесть, и пусть бы шла своей дорогой.

— Совершенно верно, отец мой, — согласилась настоятельница. — А сейчас мне нужно идти выяснить обстоятельства побега. — Она резко развернулась и зашагала в сторону монастыря, спеша разобраться с Аннеттой, неожиданный приступ кашля у которой помешал сестре Габриэлле задержать своевольную беглянку.

Мадам Соз смотрела ей вслед, понимая, что девочку, которая помогла сбежать Элен, ждет незавидная участь.

Сама Аннетта тоже это знала, но с той минуты, как Элен с ней сквиталась, украв одеяло, она зауважала новенькую. Она не догадывалась, что Элен попытается сбежать именно сегодня, но когда увидела, как та бежит к двери, а сестра Габриэлла от нее в паре метров и вот-вот схватит, то, не раздумывая, бросилась помогать, совершив ту малость, на которую была способна.

Выбежав из церкви, Элен понимала, что у нее в запасе лишь секунды, чтобы скрыться. Через миг выскочит сестра Габриэлла и ее схватит.

Элен метнулась в первый же переулок и помчалась, стуча туфлями по булыжникам. Добежав до угла, повернула, не снижая скорости, и влетела головой в живот толстяка, идущего навстречу. Он ее поймал и схватил за руку.

— Ах ты сорванец! — начал толстяк, но тут Элен в третий раз вспомнила, как учил Жанно, нагнулась и всадила зубы в держащую ее руку. Толстяк взревел, пальцы его разжались, и Элен, припустив прочь, нырнула под прикрытие громыхающего фургона, потом завернула за угол, на ближайшую улицу. Она бежала, сворачивая то направо, то налево, и, только вылетев на широкий бульвар и убедившись, что погони нет, перешла на шаг, чтобы окружающие не заподозрили в ней беглянку.

Итак, она вырвалась на свободу. Теперь только и осталось, что найти дорогу домой, но где он, дом? Кого спросить? Элен секунду постояла, подставив лицо солнцу и переводя дыхание, и тут ее словно осенило.

Как-то на уроке мадемуазель Корбин, показывая глобус, объяснила, что во Франции солнце в полдень всегда на юге.

«Так, а сейчас примерно полдень, — подумала Элен, — и если солнце светит мне в глаза — а так оно и есть, — значит, я стою лицом к югу, и тогда запад от меня справа».

Повернув направо, она медленно пошла по бульвару. Их дом в Пасси, а Пасси — это западный край Парижа. На каждом перекрестке Элен поворачивалась лицом к солнцу и шла по дороге, уходящей направо. Не замечая уханья далекой канонады (а может быть, бравируя), многие горожане вышли на воскресную прогулку вдоль реки, и Элен шла среди них — девочка-служанка, посланная хозяйкой с поручением. Она понимала, что ее грубая приютская форма в этой фешенебельной части города выглядит неуместно и этим может привлекать внимание, поэтому девочка старалась не смотреть на прохожих, чтобы ни с кем не встретиться взглядом.

Через какое-то время Элен почувствовала, что ее силы на исходе. Она с утра ничего не ела, да и завтрак был скудный, но пуще всего донимала жажда. День выдался не по сезону жарким, а Элен уже отшагала несколько миль, но она не хотела ни останавливаться, чтобы передохнуть, ни привлекать к себе внимания, спрашивая дорогу. Ей необходимо было найти авеню Сент-Анн, но чтобы при этом никто ее не запомнил.

Увидев зелень небольшого парка и услышав плеск воды в фонтане, Элен, в отчаянном желании напиться, свернула туда. По парку гуляли люди, и Элен, утолив жажду из фонтана, тоже медленно пошла по аллее и вскоре вышла через ворота на противоположной стороне парка. Тут-то она и показалась — церковь Богоматери Скорбящей. Ее широкие ступени вели к западной двери, над которой высилась квадратная колокольня, увенчанная острым шпилем. В эту церковь Элен и ее родные ходили, живя в Париже. Отсюда Элен легко могла найти путь домой, и это придало ей новые силы.

До сих пор девочка не особо думала, что будет делать, когда доберется до дома, но сейчас, приближаясь к нему, она вспомнила, что этот Гастон может все еще ее караулить. Надеясь, что ее не узнать в серой сиротской одежде, она приблизилась к дому, медленно прошла мимо, высматривая, нет ли каких признаков присутствия его или его приятелей, но улица была пуста. Проходя мимо фасада, Элен заметила, что входная дверь заколочена досками, и сердце у нее упало. Дверь не починили после того, как Гастон ее выломал, значит, мадам Соз была права и там никого нет. Но все равно, можно же проникнуть внутрь через въездную арку или садовую калитку и хотя бы на сегодня найти убежище в конюшнях. Потом пришла мысль: а вдруг Пьер еще здесь? Мог же папа оставить его присматривать за домом, пока вся семья живет в Сент-Этьене. Ведь оставлял же он здесь Марго и Жильбера Дорье в прошлом году. В прошлом году — казалось, это было так давно! Когда они вернулись в Париж, Жильбера уже не было на свете, а Марго, совершенно обезумев, совсем не могла работать. Мама отправила ее в Сент-Этьен — доживать свои дни в сельской идиллии, подальше от городского шума и болезненных воспоминаний.

«В общем, — подумала Элен, — Пьер вполне может тут оказаться». Свернув в переулок за домом, она увидела, что въездная арка все еще заперта цепью, и направилась к садовой калитке. Повернула рукоять, но без толку: калитка не поддалась.

На глазах у Элен выступили слезы. Однако оставалась еще призрачная надежда, что Пьер все-таки находится здесь и он услышит ее и отопрет засов. И девочка изо всех сил заколотила в калитку.

Приближение неожиданно подкравшегося человека она не услышала, но когда он ухватил ее за плечо, она в ужасе завопила и, обернувшись, попыталась вырваться.

Человек был одет в мундир Национальной гвардии, и пальцы его держали крепче тисков. Отстранив Элен на расстояние вытянутой руки, он всматривался в ее лицо.

— Пусти! Пусти! — визжала она, пиная его ногами.

Внезапно он ее отпустил, спросив недоверчиво: — Элен?

Она готова была рвануть прочь по переулку, но замерла на месте, услышав свое имя, произнесенное голосом знакомым и любимым.

— Элен? — повторил он. — Это правда ты?

— Марсель? — прошептала она, вглядываясь в лицо брата. — Марсель! Ты жив! А мы думали, тебя убили! Марсель!

Элен разразилась слезами, бросилась в его объятия, приникла к нему, а он крепко обнимал ее, приговаривая что-то утешительное и гладя по волосам.

Когда всхлипывания стихли, Марсель предложил:

— Пойдем внутрь, что ли?

Он достал из кармана ключ, открыл садовую калитку и провел Элен к конюшням.

— Я сплю наверху, в комнате Пьера, — сказал он. — Но когда ко мне приходят, мы сидим здесь.

Он показал на вьюки сена, и Элен села.

— А почему ты не живешь в доме?

— Дом заперт, и я подумал: пусть лучше никто не будет знать, что я здесь.

— Но ты сказал, что к тебе приходят? — не поняла Элен.

— Только Жорж, — улыбнулся Марсель. — Он приходил искать тебя, а нашел меня.

— Искать меня?

— Элен, мы все тебя искали. Мы же совершенно не знали, что с тобой сталось — ты просто исчезла. Папа и Пьер пришли домой, а тебя нет. И в дом кто-то вломился. И… — Марсель едва успел прикусить язык: может быть, сестра не знает, что Мари-Жанну убили? Он взял Элен за руку: — Не хочешь мне рассказать, что тут произошло?

Элен сидела, онемев, и глаза у нее стали большими от страшных воспоминаний.

— Ладно, бог с ним, — сказал Марсель. — Это уже не важно. Главное, что теперь ты вне опасности.

— Я боялась идти домой. Он знает, где я живу, и мог меня здесь подкарауливать.

— Кто это — он?

— Гастон.

— Гастон? — переспросил Марсель, и глаза его сузились. — Не волнуйся, Элен. Если этот тип тут появится, кто бы он ни был, я с ним разберусь, обещаю тебе.

— Он очень злой, — прошептала Элен.

— Я тоже, — мрачно ответил Марсель. — Ладно, ты есть хочешь?

— Да, — кивнула Элен. — Очень хочу.

Марсель поднялся по лестнице в комнату Пьера и вернулся, неся хлеб, сыр и пару яблок.

— Вот, это тебе для начала, — сказал он, — а я пойду посмотрю, что еще смогу найти.

Он направился к двери конюшни, но Элен вскочила с места.

— Не уходи! — крикнула она.

— Не волнуйся, я недалеко.

Подойдя к колодцу в глубине двора, Марсель завертел ворот и вытащил ведро. Засунув в него руку, достал кувшин с молоком и вяленое мясо.

— Не так чтобы много, — буркнул он, наливая молоко в принесенный сверху стакан, — но насытиться поможет.

Подкрепившись и почувствовав себя намного лучше, Элен села поудобнее и стала рассказывать:

— Они вломились в дом, их было трое…

День сменился сумерками, когда Элен закончила свой рассказ:

— И меня отдали в приют Святого Луки, но там было ужасно, и сегодня я сбежала.

Марсель кивнул. Он понимал, почему она удрала, но жалел об этом. Ей было бы куда безопаснее находиться в приюте у монахинь, чем одной на улицах.

— А что этот парень, Жанно?

— Он меня выпустил из подвала, и мы вместе убежали, но Гастон за нами погнался и, кажется, его поймал. Мне неизвестно, что с ним стало дальше. Он крикнул, чтобы я убегала, и я убежала.

Марсель глянул на нее и покачал головой. Как смогла сестренка все это пережить? Как смогла не потерять присутствие духа и в конце концов попасть домой? «Слава богу, — подумал он. — Слава богу, что я ее нашел. Если бы мы разминулись, это было бы ужасно».

Всего неделю назад он был на Вандомской площади, где под радостные крики коммунаров свалили триумфальную колонну Наполеона Первого. Но пока коммунары ликовали, форт Неси на юге Парижа был захвачен французской армией, и город оказался под еще большей угрозой, потому что начался обстрел западных его стен.

«Необходимо переправить Элен в более безопасное место, — решил Марсель. — Подальше от канонады, потому что Пасси вполне может оказаться на линии прямого огня с обеих сторон. Лучше всего было бы передать ее Жоржу».

— Послушай, — сказал он. — Надо как можно скорее сообщить Жоржу, что ты нашлась.

— Он в армии со своими солдатами, — откликнулась Элен. — Там его и ищи.

— Это я знаю, — кивнул Марсель, — но армия сейчас не в Париже. Она передислоцировалась в Версаль, и мне с ним не связаться. Я не могу оставить город.

— А ты тоже солдат?

— Во всяком случае, не армейский. Но я попытаюсь дать ему знать. А тем временем тебе придется пожить здесь. Спать можешь наверху в кровати Пьера, а я буду сторожить внизу. Иногда мне придется выходить за провизией, но обещаю, что ночью я тебя одну не оставлю. — Сказав это, Марсель отвел недовольную Элен в тесную комнату Пьера. — Постарайся заснуть. — Он встряхнул одеяло. — У тебя был тяжелый день. И ничего не бойся.

Элен улеглась на узкую кровать, которая была ненамного удобнее, чем приютская, и хотя была уверена, что заснуть не сможет, уже через две минуты погрузилась в глубокий сон.

Марсель посмотрел на спящую сестру и спустился вниз. Из-за городских стен доносилась неумолчная канонада, ей отвечал огонь коммунарских пушек. Город был в осаде, гражданская война разгорелась не на шутку, и братья оказались на враждующих сторонах.

Марселю было совершенно непонятно, как передать весть об Элен Жоржу. И если даже это удастся, сможет ли Жорж забрать сестру и организовать ее защиту?

Конечно, существовала вероятность, что Жорж, как и раньше, появится внезапно, и тогда они вдвоем решат, что делать с сестрой.

Марсель проверил, надежно ли заперта садовая калитка, а потом, устроившись поудобнее на кипах соломы, задремал под шум канонады. Случалось ему спать в местах и похуже.

Едва забрезжило утро, он уже был на ногах и тут же вспомнил все, что рассказывала Элен накануне. Этот самый Гастон… Марсель вскипел от ярости, представив, что пришлось вытерпеть сестренке от этого человека, кто бы он ни был. В Париже, должно быть, сотни мужчин носят имя Гастон, но мучитель Элен расспрашивал ее о родителях, сестрах и даже о нем, Марселе. Может ли так статься, что он — Гастон Дюран? Уж если мерзавец был способен поджечь сарай, набитый собственными товарищами, чтобы самому сбежать, то он вполне способен похитить и использовать малолетнюю девочку. Если бы Дюран, разыскивая Элен, пришел сюда, Марсель бы его кастрировал.

Он снова подумал о Жорже. Где сейчас может быть брат? Вряд ли в Париже, хотя и это возможно. Совершенно ясно, что Жорж — правительственный шпион. Видимо, у него имеется способ проникать в город и уходить из него незамеченным, а если это так, то, вероятно, он этим путем и Элен сможет вывести.

Шли дни, но Жорж не появлялся, и Марселю все труднее становилось оберегать сестру. Ему приходилось оставлять ее на несколько часов подряд, поскольку и, зная, что противник превосходит коммунаров в вооружении, Марсель понимал, что рано или поздно правительственные войска ворвутся в Париж и тут начнется ад.

Грохот выстрелов стал постоянным аккомпанементом к жизни, его уже почти не замечали, но падавшие снаряды причиняли серьезный ущерб домам и стенам, и Марсель требовал, чтобы Элен, пока его нет, не выходила из конюшни. «Теперь, когда ты снова со мной, — говорил он ей, — я должен точно знать, где ты».

Он сделал все, что мог: проник в дом и принес ей ее собственную одежду, чтобы она могла избавиться от грязной серой приютской робы; принес колоду карт, книги для чтения, бумагу и карандаши, а главное — добывал еду. И все равно Элен почти все время была одна и скучала.

— Не могу я остаться с тобой, — объяснил он, когда сестра стала умолять его не уходить. — Идет война, на баррикадах каждый человек на счету, в том числе и я. — Он поспешно ее обнял. — Слышишь, пушки гремят? Мне пора.

Пушки Элен слышала — их слышал весь Париж, — но не их она больше всего боялась. А вдруг он не вернется? Что с ней будет, если Марселя убьют?

— Ты обещаешь вернуться? — спросила она тихо и робко.

— Конечно! — ответил он, понимая, что может не выполнить обещание.

«Куда, к чертям, подевался Жорж? — подумал он в очередной раз. — Отчего не пришел, как обещал? Может быть, после нашего последнего разговора он ушел из Парижа, а теперь, когда начались бои, не может вернуться. Может, его поймали? Или убили?» Вопросов было полно, ответов — ни одного.

Элен тоже очень ждала Жоржа. Он-то точно решит, что делать. Да, Марсель делает все, что может, но Жорж, наверное, имеет больше возможностей. Почему братья воюют на разных сторонах, она не понимала. Они оба французы, оба выросли в Париже… Вот ведь беда какая…

Жанно медленно выздоравливал от ран — молодость живуча. Ребра цвета грозовой тучи при резких движениях все еще болели, но зашитое плечо заживало, рана очищалась, и шишка на голове спала, оставив лишь глубокий шрам под волосами.

Альфонсу удалось продать часы и на вырученные деньги купить продукты и дрова. Несколько недель все трое ели приличную еду, а не перебивались отходами, подобранными на рынке. Вскоре лицо мальчика приобрело здоровый цвет, и дней через десять он снова стал выходить на улицу.

Супругам Берже Жанно сказал, что рыщет в поисках провизии, так что остатки драгоценной наличности они спрятали подальше. И действительно, Жанно часто приносил фрукты и овощи, которые удалось освободить от чрезмерной опеки хозяев и при этом не попасться. Но главное, чем занимался он во время этих выходов, — искал Элен. Каждый вечер он проходил мимо дома на авеню Сент-Анн, надеясь увидеть там признаки жизни, но дом стоял запертый и темный. Удалось ей сбежать тогда, на складе? Он надеялся, что удалось, и, значит, теперь она где-то прячется.

Жанно заглянул в свое прежнее логово и нашел там Поля с Мартышкой. От них он узнал, что раненый Гастон залег в берлогу в том самом доме, где держал пленницей Элен.

— Хреновый у него вид, — сообщил Поль. — Его пырнули в ногу. Хлестало, как из недорезанной свиньи, и становится только хуже.

Жанно решил не говорить, что это он свинью не дорезал. Такая классная история не могла бы не уйти в народ, а Жанно совсем не хотелось, чтобы Гастон и его друзья узнали, что он до сих пор находится среди живых, и пришли сводить счеты.

— А ухаживает за ним Франсина? — спросил он между прочим.

— Не-а. — Поль покачал головой. — Ее там больше нет. Не знаю, что с ней сталось.

Жанно подумал, что, похоже, он знает, но делиться этой тайной не стал. И ушел обратно в город.

Париж был в осаде, и это создавало дополнительные возможности для Жанно и ему подобных. Дома разрушались обстрелом, и просто удивительно, сколько всего можно было набрать на развалинах, но действовать приходилось очень осторожно. Если бы его поймали как мародера, ему бы не поздоровилось, но столько народу этим промышляло, что перспектива попасться была близка к нулю. Еще одна опасность заключалась в том, что, пока Национальная гвардия отбивала атаки правительственной армии, всех мужчин, женщин и детей, способных двигаться, хватали и заставляли строить вторую линию баррикад. До сих пор Жанно удавалось избежать всех опасностей, и он умудрялся добывать и для себя, и для Берже много чего нужного.

Однако через два дня его поймали. Когда, прокравшись в переулок за домом Сен-Клеров, Жанно пытался открыть калитку, кто-то схватил его сзади и вывернул ему руку назад и вверх так, что Жанно взвыл от боли.

— Ах ты хулиган! — рявкнул мужской голос. — В дом залезть решил?!

— Нет! — крикнул Жанно. — Я просто ищу одну девочку, но это неважно, ее здесь нет.

Он попытался вырваться, но ему лишь дернули руку вверх, отчего он взвыл еще раз.

— И кого это ты «просто ищешь»?

— Девочку, которая тут жила, но ее тут нет. Я не залезть хотел, честно, я только смотрел.

— Честно? — рассмеялся незнакомец. — Вряд ли ты был честен хоть раз в жизни.

Не выпуская руку Жанно, мужчина протянул свою и, отперев ворота, грубо втолкнул мальчишку в сад. Жанно пошатнулся, когда его отпустили, но ворота уже закрылись, и бежать было некуда. Тут луна выплыла из-за туч, и Жанно, к своему ужасу, увидел, что поймал его национальный гвардеец. Мальчик отшатнулся, съежившись, но мужчина снова схватил его за руку и повел к конюшням.

Элен, услышав шаги, спряталась в пещерке из соломенных кип, которую Марсель устроил ей в пустом стойле.

— Все нормально, Элен, — сказал он тихо. — Это я. Но со мной тут парень, который вроде бы тебя ищет.

Элен вылезла из укрытия и, когда Марсель зажег фонарь, увидела его спутника.

— Жанно! — крикнула она. — Ты живой!

— И ты живая, — сказал Жанно, неловко и с опаской оглянувшись на гвардейца, который его привел.

— Не бойся, — сказала ему Элен. — Это мой брат Марсель. — Она повернулась к брату: — Марсель, это Жанно. Помнишь, я тебе говорила? Это он спас меня от Гастона.

Они втроем расположились на соломе, и при свете лампы Жанно поведал о своих злоключениях — как бандиты его бросили, сочтя мертвым, как Берже второй раз подобрали и выходили.

— Я сейчас у них живу, — сказал он. — Как было во время первой осады.

— А если этот Гастон тебя найдет? — спросила Элен.

— Не найдет, — уверенно отозвался Жанно. — Поль говорит, что Гастон лежит у себя в берлоге раненый. И совсем плох.

— Ты знаешь, где это? — спросил Марсель. — Можешь мне показать?

— Я туда не пойду, — помотал головой Жанно.

— Ты только покажешь, — попросил Марсель. — Хотя бы издали, чтобы я знал, где его искать.

Было уже темно, когда Жорж открыл калитку и тихо прокрался на каретный двор. С тех пор, как он застал Марселя в конюшне, ему пришлось воспользоваться туннелем только один раз: приходил на одну ночь, чтобы лично собрать сведения об оборонительных сооружениях, численности Национальной гвардии и о реакции народа на декларации Коммуны. На основании этих и подобных сведений, переданных генералом Винуа армейскому командованию и главе правительства Адольфу Тьеру, было отмечено, что предпринятые ранее, в Вербное воскресенье, атаки на город в Нейи и в Курбевуа были успешны.

В ту ночь у Жоржа не было времени зайти на авеню Сент-Анн. Он не ожидал, что будут новости об Элен, и, кроме того, встречи с Марселем, на которых подвергалась испытанию лояльность каждого из них, его тяготили. И в довершение в ту ночь его окликнул патруль Национальной гвардии, и только везение помогло ему уйти живым.

Но сейчас он вернулся. Город был в осаде, обстрелы не прекращались, и Жорж чувствовал, что должен еще раз повидать брата, чтобы убедить его бежать вместе с ним через туннель и вернуться в свой полк.

Он вылез из туннеля в погребе и, покинув дом под прикрытием темноты, направился прямо на авеню Сент-Анн. Его деятельность в качестве разведчика стала вдвойне опасной, когда началось прямое наступление на город и улицы стали патрулировать куда как тщательнее. Жорж был одет, как всегда, простым ремесленником, но знал, что любой шляющийся по улицам после темноты может быть застрелен на месте как шпион или просто взят в заложники, как уже было с несколькими видными горожанами, и все они подлежали массовой казни. Не раз ему приходилось прятаться в тени, заслышав звук шагов марширующего патруля.

Бои шли жестокие, и Жоржа тревожило сомнение, уцелел ли в этих боях Марсель. Он абсолютно не понимал, почему брат выбрал Национальную гвардию, когда мог вернуться в полк как герой Седана, но раз уж так вышло, то теперь Жорж боялся, как бы Марселя не убили при взятии города. Сам он тоже рисковал немало: сейчас, когда идет бой за будущее Парижа, не выдаст ли его Марсель? Получится ли у них поговорить как братьям, а не как врагам?

Он открыл садовую калитку и запер ее за собой. Прислушался, не сходя с места, но из конюшен не доносилось ни звука. Вероятно, Марсель оставил ему сообщение, как обещал. Однако, пересекая двор, он увидел под дверью полоску света.

«Слава богу», — подумал Жорж, окликнул брата по имени и, распахнув дверь, остановился как вкопанный: там на тюке соломы сидела Элен, а рядом с ней — уличный беспризорник, сжимавший в руке пистолет, дуло которого было направлено прямо в грудь вошедшему.

— Элен! — крикнул Жорж. — Это же я, Жорж! Сестра вскочила на ноги и бросилась в его объятия, но ее друг все еще держал пришельца под прицелом.

— Жанно, это Жорж, мой другой брат! — обернувшись к нему, воскликнула Элен.

— И что ты собирался делать? — спросил Жорж, когда мальчик отложил пистолет.

— Стрелять в тебя, — ответил беспризорник спокойно. — Мсье Марсель сказал: просто наведи дуло и спусти курок.

— Что ж, я искренне рад, что ты этого не сделал. — Жорж подошел, взял пистолет и засунул себе за пояс. Обернувшись к Элен, обнял ее еще раз. — И кто же этот твой телохранитель?

— Это Жанно! Помнишь, Жорж, я тебе рассказывала, как ходила с ним на парад пруссаков?

— Да, — ответил Жорж сдержанно. — Помню.

— А сейчас он меня спас от того Гастона! Жорж, как я рада тебя видеть! — Элен крепко взяла брата за руку, потянула вниз, чтобы он сел на тюк соломы, а потом продолжила: — Марсель обещал, что ты придешь, и ты пришел! Он говорил, что ты меня отвезешь к маме и папе в Сент-Этьен.

— Говорил, значит… — нахмурился Жорж. — Ну, как-нибудь мы вдвоем это организуем.

— И возьмем Жанно. — Это был не вопрос, а напоминание.

— Вот насчет Жанно я не уверен, — пожал плечами Жорж. — Достаточно трудно будет вытащить отсюда даже тебя.

— Но ведь это Жанно меня спас, — заявила Элен. — Его нельзя здесь оставлять! За ним тоже Гастон охотится.

— Поговорим, когда вернется Марсель, — положил конец дебатам Жорж, думая, что это еще за Гастон, и надеясь, что Марсель вернется достаточно скоро. — Давно ты здесь прячешься, Элен?

— Сто лет, — вздохнула девочка. — Такая была скука, пока не пришел Жанно.

— Марсель сказал, когда появится?

Элен покачала головой:

— Нет, он не знает. Он никогда этого не знает, но обещал, что придет обязательно. А теперь, после того как со мной остался Жанно, мне уже не страшно. И я учу его читать, — добавила она с гордостью.

Жоржу очень хотелось услышать, что случилось с сестрой и где она пропадала, но он решил пока что подождать с расспросами. Для них будет время, когда все они выберутся из города. Огромным облегчением было найти ее живой, здоровой и под присмотром Марселя, но битва разгорается все сильнее, и скоро здесь тоже будет жарко. Сам он спасается лишь тем, что все время в движении.

— Сейчас я должен идти, Элен, — Жорж встал. — Но ты не беспокойся: я скоро вернусь, а сейчас тебе здесь ничего не грозит.

— А пистолет? — требовательно напомнил Жанно.

— Что пистолет? — неприязненно откликнулся Жорж, которому совсем не улыбалось оставлять пистолет в руках такого, как Жанно.

— Твой брат мне его дал, чтобы защищать Элен, — заявил Жанно. — Отдай. Если сюда кто-нибудь сунется, больше нам защищаться нечем.

Жорж вздохнул: смысл в словах Жанно был.

— Ладно, — сказал Жорж, кладя пистолет на кипу соломы. — Только, черт возьми, будь с ним поосторожнее, хорошо?

Он уже собрался уходить, когда в сад вошел Марсель.

Услышав в конюшне голоса, он тихо подошел, но когда понял, что там Жорж, назвал себя и распахнул дверь.

Когда дети заснули, братья стали обсуждать, каким образом вытащить Элен из Парижа. При этом Жорж был совершенно не намерен раскрывать секрет своих приходов и уходов, а Марсель тщательно следил за тем, чтобы не выдать схему размещения часовых на стенах города.

— Сейчас я ее забрать не могу, — заявил наконец Жорж. — Мне нужно кое-что обдумать, но через пару дней я за ней приду.

— Не слишком тяни, — предупредил Марсель. — Тут становится все хуже и хуже. — Он посмотрел на Жоржа в упор: — А что с мальчиком? Она хочет, чтобы ты и его забрал.

— Я знаю, — сказал Жорж. — Но это невозможно. Мне будет очень трудно вывести из города даже одну ее, а не то чтобы еще об одном ребенке беспокоиться. Парень привык жить на улицах и сумеет о себе позаботиться.

Спустя два дня поздно вечером Жорж пришел за Элен и объяснил свой план действия.

— Я смогу вывести ее из города, — сказал он Марселю, — но не доставить в Сент-Этьен. Для этого потребуется слишком много времени, а я на службе… — Жорж не стал договаривать, но они оба знали: он будет участвовать в решающем штурме города. — Но я послал весточку Сильвии Клавье — девушке, с которой мы собираемся пожениться, когда все это закончится, — чтобы она приехала в Версаль, забрала Элен и отвезла ее в Сент-Этьен. Это единственный подходящий вариант. И я знаю, что Сильвия все сделает как надо.

— Пожениться? — тут же переспросил Марсель.

— Да. — Взгляд Жоржа смягчился. — Когда ты ее увидишь, она тебе обязательно понравится.

«Если ты ее увидишь».

«Если я ее увижу».

У обоих братьев мелькнула одна и та же мысль, но вслух ее не произнес ни один.

— А как же Жанно?! — возмущенно выпалила Элен. — Ему тоже надо уехать из города.

— Его я взять не смогу, — твердо возразил Жорж. — Я не стану просить Сильвию и ее родных приютить парижского уличного мальчишку.

— Парижского уличного мальчишку, который спас мне жизнь! — Элен была в гневе.

— Это ты говоришь, что спас… — начал Жорж, но Элен его перебила.

— Да, спас! — заявила она твердо. — И сам при этом чуть не погиб. Я без него не пойду. Нельзя бросать Жанно здесь, где его может найти этот Гастон! — Она с упрямым видом села на тюк соломы и с вызовом посмотрела на братьев.

— Ты вполне мог бы его взять. — Марсель посмотрел на Жоржа со значением. — Когда выберетесь из Парижа, тащить его в Версаль, а потом отсылать к твоей Сильвии вовсе не нужно. Оказавшись по ту сторону стены, он сможет сам о себе позаботиться. — Марсель повернулся к Жанно: — Так, паренек?

Жанно кивнул. Он бы на что угодно согласился, чтобы выбраться из города, где с каждым днем обстрелы становились все сильнее.

— А насчет Гастона можете больше не волноваться, — добавил Марсель. — Ни за кем из вас он больше не явится.

— Я без Жанно не пойду, — еще раз повторила Элен, и Жорж со вздохом сдался: времени на споры у него не было.

— Ладно, тогда идете вдвоем. Но слушайте в оба уха: вам придется делать в точности то, что я скажу. В точности! Ни споров, ни вопросов, ясно? Идете за мной и ни слова. Ни мне, ни друг другу. Понятно?

Дети кивнули, и Элен, довольная своей победой, покорно ответила:

— Понятно, Жорж.

Братья коротко пожали друг другу руки. Марсель быстро обнял Элен и, выпустив всех троих, запер за ними калитку. После этого он, дав им несколько минут форы, выскользнул на улицу и направился вслед за беглецами. Он не собирался их выдавать или привлекать внимание часовых, но твердо решил узнать, каким образом Жорж незаметно проникает в город и уходит из него. Когда беглецы окажутся вне опасности по ту сторону стены, он «случайно» найдет этот путь, и его перекроют. Не будет больше потайного хода, которым просачиваются в город лазутчики.

Жорж молча вел детей переулками. Ночное небо закрывали тучи, но иногда темноту пронизывал лунный свет, пока его не закрывала очередная туча, погружая все во мрак. Издалека слышались отдельные выстрелы, но Жорж не сбавлял шага. Он отчаянно стремился в относительную безопасность дома Дюпонов: когда они спустятся в туннель, обнаружения можно не бояться. Звук чьих-то шагов сзади заставил Жоржа резко обернуться, заведя детей себе за спину, но его привыкшие к темноте глаза никого не заметили, и он решил, что ему померещилось. Уже давно наступил комендантский час, и улицы опустели — жители сидели по домам.

И тут началась канонада. Загремели пушки с той стороны стены, и тут же им ответила пушка коммунаров на Трокадеро. Ответный огонь был плохо нацелен и велся с недолетом: ядра и бомбы падали на городские постройки. Таким образом, парижан обстреливали не только правительственные войска, но и коммунары.

Жорж и дети оказались меж двух огней. Артиллеристы ни той, ни другой стороны их не видели, но снаряды вокруг падали с обеих сторон. Рушилась каменная кладка окрестных домов, вылетали от взрывов двери, сыпались оконные стекла. Вспыхивали пожары, быстро расходясь между домами; языки пламени лизали шторы, охватывали деревянные стропила на сорванных крышах. Вскоре пламя взметнулось в воздух, отбрасывая красно-золотые блики. Закричали охваченные паникой люди в домах и квартирах, кто-то куда-то бежал, женщины, подхватив на руки младенцев, отгоняли детей постарше от горящих зданий. Спасаясь от дыма и огня, они бросались на освещенные пламенем улицы, которые становились прекрасной целью для артиллерии противника, и обстрел продолжался.

— Сюда! — крикнул Жорж, но его слова заглушил рев выстрелов, и он, схватив Элен за руку, отдернул ее от того места, куда через секунду упала горящая балка. Вокруг бушевал хаос — все бежали, сшибая друг друга. Жорж протолкался через толпу, но тут взрыв, раздавшийся рядом, заставил его рухнуть на землю, схватившись за ногу.

— Жорж, ты ранен! — вскрикнула Элен и склонилась к нему, пытаясь поднять.

— Ерунда, — ответил Жорж сквозь стиснутые зубы, — щепка воткнулась. — Он встал на четвереньки, а потом с помощью Жанно сумел подняться на ноги. — Вперед. Выбираемся отсюда.

Тут же прогремел новый залп, и снова раздались крики, усиливая панику среди выбежавших из домов людей. Жорж захромал прочь, в темноту улицы, еще не охваченной пожаром.

— За мной, — прохрипел он, и Жанно, схватив Элен за руку, потащил ее следом. Снова посыпались камни, и Жорж, покачнувшись, упал на землю, зажимая ногу. — Уводи Элен отсюда, — выдохнул он. — Домой, Жанно, веди ее обратно домой.

— Но мы же не можем тебя здесь бросить! — воскликнула Элен, падая рядом с ним. — Тебя нельзя тут оставить!

— Нужно. У меня нога сломана, похоже. А вы идите. Скажете Марселю, что тут было. А за меня не беспокойтесь, здесь много людей.

Грохнул взрыв на соседней улице, снова посыпалась кладка стен, взметнулись клубящиеся облака пыли.

— Бегите! — крикнул Жорж. — Быстрее!

— Пошли! — заорал Жанно, хватая Элен за руку.

— Но Жорж… — уперлась она.

— Ничего с ним не случится! — Жанно пытался переорать шум и грохот. — Он же приказал идти! Вперед, Элен!

Он потащил ее за собой по извилистому переулку, но перед выходом на открытую площадь Элен резко остановилась, выдернув руку и тяжело дыша.

— Надо вернуться, — выпалила она, чуть не плача. — Нельзя его бросить валяться на земле.

— Вернемся — можем погибнуть. Еще ведь стреляют. Ты думаешь, он этого хочет, твой Жорж, чтобы ты вернулась, а не бежала от опасности? — Жанно снова взял девочку за руку и сказал уже мягче: — Пойдем, Элен. Если его убьют, то убьют. А если нет, то найдут и отвезут в больницу. В любом случае ты тут ничего поделать не сможешь, а нам надо уходить из-под обстрела.

Элен позволила себя убедить, и они, держась за руки, перебежали площадь и юркнули в узкий переулок, который в конце концов привел их к реке. Жанно не остановился и по берегу повел Элен к центру города. Здесь все еще был слышен грохот пушек, еще видны огни пожаров и клубы черного дыма, отсвечивающие серебром, когда проглядывала луна.

— Это же не дорога домой, — вдруг пробормотала Элен, снова остановившись на каком-то из больших бульваров.

— А мы не к тебе домой идем, а ко мне, — ответил Жанно и потянул ее за руку.

— Но так нельзя! — в отчаянии крикнула Элен. — Жорж велел возвращаться домой и сказать Марселю, что случилось.

— Жорж толком не подумал, — возразил Жанно. — Твой дом в самом центре этой битвы. Очередной залп может его накрыть, и ты погибнешь.

— Но Марсель не будет знать…

— Не будет, но тут мы ничего не можем изменить. Пошли.

Элен неохотно подчинилась и пошла за Жанно по улицам и переулкам, пока вдруг не узнала, одну. Это была та, с табачной лавкой на углу. Элен замерла.

— Теперь что? — не понял Жанно. — Мы почти на месте!

— Только не туда! — взвизгнула девочка. — Жанно, туда не надо!

— Так я же там живу.

— Этот Гастон…

— Уже подох, — процедил Жанно и подумал, что если нет, то скоро. — Честно тебе говорю! Пошли.

Ему пришлось чуть ли не силой тащить Элен дальше, но наконец они оказались возле ступеней, ведущих в подвал Берже. Пока Жанно колотил в дверь, Элен держалась чуть поодаль. Когда уже казалось, что никто не отзовется, послышался скрежет засова, и дверь чуть приотворилась.

— Тетя Эдит! — сказал Жанно в полоску света. — Тут я, и со мной друг. Можно войти?

Дверь открылась чуть шире, и выглянул Альфонс.

— А, это ты, — буркнул он недовольно. — Я думал, ты слинял, как и в прошлый раз. — И отступил, давая им войти.

Когда начался обстрел, Марсель, издали следивший за Жоржем и детьми, изрядно от них отстал. В несколько минут улицы оказались охвачены пламенем, и грохот обрушаемой кладки слился с громом пушек. Люди выбегали из домов, спасаясь от обвалов. Марсель бросился вперед, думая лишь о брате и сестре, но в возникшей суматохе никак не мог их высмотреть. Это было безнадежно.

Канонада длилась еще полчаса, и вся округа осталась лежать в развалинах. Повсюду горели дома, и те, кто хотел убежать от огня и обстрела, лежали на мостовой убитые или раненые. Когда канонада стихла, уцелевшие стали выходить из укрытий, и начались безнадежные попытки потушить пожары. Марсель, которому не удавалось отыскать Жоржа или детей, решил, что они избежали обстрела и скрылись в туннеле — он понимал, что тут где-то должен быть туннель.

Марсель включился в битву с огнем, наполняя ведра из уличной колонки, и постепенно пожары удалось смирить — только иногда кое-где вырывался огонь. Люди стали уносить раненых. Марсель помог молодой женщине отнести раненого ребенка в укрытие и тут увидел Жоржа. Брат сидел, прислонившись спиной к стене пережившего артобстрел дома, вытянув ноги вперед. Штаны на нем были разорваны, из невидимой раны сочилась кровь; лицо белое, как бумага, глаза закрыты.

— Жорж?!

Глаза распахнулись, Жорж услышал брата.

— Марсель? Это правда ты? — Его голос был хриплым от боли, глаза снова закрылись.

— Да, это я. — Марсель присел возле Жоржа. — Куда тебя ранило?

— В ногу. — Жорж открыл глаза и заставил себя мужественно улыбнуться. — Ничего особенного, но, похоже, кость перебита.

— Где дети? — спросил Марсель, оглядываясь.

— Велел им бросить меня здесь и бежать. Сказал Жанно, чтобы отвел ее обратно домой и нашел тебя.

— Меня там не было, — ответил Марсель. — Я шел за вами.

— Хм, — выдохнул Жорж, — а я ведь подумал, что это можешь быть ты, когда услышал шаги за спиной.

— Сейчас не до этого, надо тебя доставить домой. Как думаешь, ты сможешь идти?

— Не узнаю, пока не попробую. Дай-ка мне руку и помоги встать.

Нагнувшись и протянув руку, Марсель спросил:

— Которая нога?

— Левая, — ответил Жорж, охнув от приступа боли. — Осторожнее!

Одной рукой обхватив брата, Марсель принял на себя его вес и помог встать на здоровую ногу. Быстро взглянув в лицо брата, он понял, какую адскую боль тот терпит, но Жорж, стараясь восстановить равновесие, не проронил ни звука. Оглядевшись, Марсель вытащил из груды обломков длинную крепкую палку.

— Пригодится как костыль, — сказал он.

— Ага, — буркнул Жорж, взяв деревяшку. — Подойдет.

— Давай, — отозвался Марсель. — И на меня тоже опирайся, потащим тебя домой.

Продвижение шло медленно. Марсель старался брать на себя как можно больше веса брата, все время помня, какую невыносимую боль тот испытывает. Раненых вокруг было много, им всем помогали двигаться, и никто не обращал внимания на двух человек, пробирающихся домой сквозь обломки. Со всеми многочисленными остановками на сравнительно короткий путь до авеню Сент-Анн ушло больше двух часов, и когда они свернули к себе, небо на востоке уже посветлело. Жорж едва двигался. Раненая нога волочилась за ним, голова кружилась, пот заливал щеки, бледное лицо стало маской страдания.

— Еще пару метров, — сказал Марсель, распахивая калитку, но для Жоржа это было не легче, чем пара миль.

Он привалился к воротному столбу, и Марсель одним быстрым движением подхватил его и занес в конюшню. Там он положил брата на солому, и Жорж потерял сознание.

Устроив брата поудобнее, Марсель снял с него порванные штаны, чтобы осмотреть рану. Нога была действительно перебита, и белый осколок кости пробил кожу. Марсель на поле боя видал раны и похуже, намного похуже. Нормальный доктор вычистит и выпрямит ногу без особых хлопот, но без врача, как понимал Марсель, Жорж с этим ранением может и не выжить. Даже малые раны очень быстро становятся серьезными.

Марсель посмотрел на него. Надо ли пытаться доставить брата в какую-нибудь городскую больницу? Нет, это для него точно будет означать смерть.

«Значит, я приведу врача сюда», — решил Марсель. Он вспомнил, что, когда они болели, мать всегда приглашала к ним доктора Симона, и сейчас Марсель гадал: в Париже ли тот или, как многие, поспешно уехал из города, когда разразилась гражданская война?

Жорж по-прежнему лежал без сознания. И Марсель прикинул: если прямо сейчас отправиться за доктором и тот придет немедля, то обработать рану удастся раньше, чем Жорж очнется.

Вдруг Марселя пронзила мысль об Элен и Жанно. Занимаясь братом, он совсем не думал о детях. Забыл о том, что они должны быть здесь и ждать его. Потом до него дошло, что калитка была заперта, но это, конечно, не явилось бы преградой для мальчишки. Он в секунду перелез бы через забор. Так где же они?

Жорж застонал, и этот звук заставил Марселя принять решение: надо идти за доктором Симоном сейчас же, а калитку, уходя, оставить незапертой, чтобы дети могли войти, когда вернутся. «Если вернутся», — мелькнула мысль, но Марсель тут же ее отогнал. Вернутся, конечно. Жанно не дурак, наверняка они где-нибудь залегли и выжидают, когда на улице станет поспокойнее. Конечно, было непонятно, можно ли положиться на Жанно в плане заботы об Элен, но других вариантов все равно не было. Марсель не знал, где сестра, и ничего не мог для нее сделать. Сейчас надо было заняться Жоржем.

Дом доктора выглядел так, будто в нем никого нет, но Марсель, постучав в парадную дверь и не получив ответа, обошел вокруг и стал стучать с черного хода. Окна были зашторены, но Марселю показалось, будто за ними мелькнул свет, и он продолжал стучать, пока наконец внутри не послышалось едва уловимое движение и кто-то не спросил тихим голосом:

— Кто там?

— Марсель Сен-Клер! — ответил Марсель. — Я к доктору Симону. Мой брат был ранен во время обстрела, и ему нужна помощь.

Звякнула цепочка, лязгнули открываемые засовы, и дверь открылась. Перед Марселем стояла пожилая женщина в ночном колпаке и в наброшенной на ночную рубашку шали. Марсель узнал мадам Иветт, домоправительницу доктора. Но она его не узнала и при виде мужчины в форме национального гвардейца попыталась захлопнуть дверь. Но Марсель оказался быстрее и сумел вставить в дверь сапог.

— Мадам Иветт, доктор дома? Нужна его помощь.

— Вы не Марсель Сен-Клер! — воскликнула женщина. — Я знаю, как он выглядит, и вы совсем на него не похожи.

Марсель пропустил ее слова мимо ушей.

— Мой брат Жорж ранен при обстреле, — сказал он, — и ему необходима срочная медицинская помощь. Будьте добры сказать об этом доктору Симону.

В этот момент доктор появился за спиной домоправительницы.

— Иветт, кто это? — спросил он.

Марсель, опередив ее, сам рассказал про Жоржа.

— Говорите, ранен в ногу?

— Да, и рана выглядит серьезной.

Доктор Симон кивнул и, проверив саквояж — все ли в нем есть, что может понадобиться, — поспешил за Марселем на авеню Сент-Анн.

По дороге доктор сказал:

— Я знал, что братья Сен-Клер в армии, но слышал, что вы пропали без вести.

— Какое-то время пропадал… — начал Марсель.

—..А теперь вернулись, — договорил за него доктор. — Ис маскировкой. Какое у вас задание, я спрашивать не буду.

Марсель долю секунды не мог понять, что говорит доктор Симон, потом до него дошло: врач считал, что Марсель все еще служит в правительственных войсках и только переоделся гвардейцем.

Он решил не рассеивать это заблуждение.

Когда они дошли до конюшен, доктор Симон сразу занялся Жоржем. Тот уже пришел в себя и лежал на соломе, гадая, где Марсель. Просто бросил его? А дети? Где они?

Этот вопрос он и задал сразу, как увидел Марселя за спиной доктора.

— Расскажу, когда доктор с тобой закончит, — ответил Марсель, не желая обсуждать эту тему при посторонних. — Главное сейчас — это тебя залатать.

Доктор Симон снял пальто, закатал рукава и сказал, глядя на пациента:

— Будет чертовски больно, но сделать это необходимо. Иначе вы, быть может, никогда не сможете ходить. — Он обернулся к Марселю: — Попрошу вас принести чистой воды, а потом подержать вашего брата.

Он стал промывать рану. Потом, вытащив из саквояжа шины, занялся обломками кости. Когда он начал их перемещать, Жорж снова потерял сознание, предоставив доктору возможность спокойно поставить кости на место.

— Боюсь, что у него навсегда останется хромота, — сказал доктор Марселю, когда закончил, — но ходить он должен. Может быть, с тростью. — Доктор поднял голову и спросил: — А кто тут есть, чтобы за ним ухаживать?

— Никого, — ответил Марсель. — Мои родители, слава богу, все еще в деревне. Слуги уехали с ними, а я должен вернуться в свою часть.

— Я мог бы порекомендовать хорошую женщину, которая приходила бы за ним ухаживать, — предложил доктор.

— Тут трудность в том, — осторожно начал Марсель, — что этот дом… он используется. Армия… понимаете?

— Конечно, конечно, — поспешно ответил доктор. А потом, подумав минуту, сказал: — Если его перенести ко мне домой, мадам Иветт была бы рада за ним ухаживать, а я имел бы возможность наблюдать за тем, как идет выздоровление.

В тот же день пришли два человека с носилками и отнесли Жоржа в дом доктора. От детей не было ни слуху ни духу, так что Марсель оставил для них калитку незапертой. А сам он должен был вернуться в часть, защищать баррикады, построенные наспех, когда французская армия ворвалась в город. Все, что Марсель мог, он сделал. Дети исчезли, и им он сейчас ничем помочь не мог. Жорж в хороших руках и в последнем бою участвовать не будет. Марсель знал, что в этом бою коммунаров ждет поражение. Он сильно сомневался, что сам уцелеет, и до своей гибели хотел сделать еще одно дело. По дороге в часть он пошел к дому, о котором ему рассказал Жанно. Дверь оказалась не заперта, и Марсель вошел в коридор без стука.

«Комнаты Гастона слева от входа. Если его там не будет, держи ухо востро: он может быть в погребе, где держал Элен. И с бабой его тоже будь осторожен, если она там есть, — предостерегал Жанно. — Она, как тебя увидит, сразу может за нож схватиться».

Дверь налево была приоткрыта, будто здесь кого-то ждали. «Да, он сейчас может меня ждать», — подумал Марсель. И снова без стука толкнул дверь и вошел.

В комнате воняло — жутчайшее сочетание фекалий, мочи и гниющего мяса. На кушетке в углу, опираясь спиной на подушку, полулежал мужчина, ноги которого были накрыты измазанным кровью одеялом. В основном запах исходил от него. Услышав, что кто-то вошел, он открыл глаза и увидел нацеленный прямо на него пистолет.

Если бы Марсель не знал, кого ищет, он бы не узнал Гастона Дюрана. Очень мало в этом бледном как смерть человеке осталось от здоровенного буйвола, готового пожертвовать своими товарищами, чтобы выбраться на свободу или использовать одиннадцатилетнюю девочку для собственного удовлетворения. Лицо Гастона высохло, борода поредела и поседела, сквозь нее просвечивала бледная кожа, красные глаза слезились, из угла рта свисала лента слюны.

— Ну что, Дюран, ждал меня? — спросил Марсель, с отвращением глядя на это подобие человека.

— Сен-Клер… — протянул Гастон. — Убивать меня пришел, да? — Он натянул губы поверх почти беззубых десен. — А я с твоей сестренкой отлично поразвлекся. Она тебе рассказала? Не всегда делала, что ей говорят, но под конец научилась… — На миг застыв от приступа боли — гангрена делала свое безжалостное дело, — Гастон с вызовом крикнул: — Давай, чего медлишь! Стреляй в меня! Окажи услугу. — И отпрянул, сжавшись, когда Марсель взвел курок. Но выстрела не последовало. — Сдрейфил, да? — скривился Дюран. — В беспомощного стрелять не можешь? Да если бы кто с моей сестрой делал то, что я делал с твоей, я бы его пристрелил как собаку.

— Тебе не заставить меня совершить хладнокровное убийство, я не ты, — холодно ответил Марсель. — За то, что ты сделал с моей сестрой, я лучше дам тебе умереть долгой и очень мучительной смертью. Зачем мне прекращать твои страдания? Тот, кто это с тобой сделал, — молодец.

— И жизнью заплатил за это, — осклабился Гастон. — И смеюсь последний я!

— Чтоб тебе сгнить в аду, — бросил Марсель, запихивая пистолет за пояс. В оружии не было нужды: Жанно все сделал вместо него.

Спускаясь по лестнице, Марсель слышал визгливый, скрежещущий голос Дюрана:

— А последним смеюсь я, понял? Я смеюсь последним!

Жанно ввел Элен в подвал к Берже. Эдит, сидевшая у слабого огонька, при виде Жанно вскочила.

— Жанно, где ты был?! — воскликнула она. —

Мы так волновались, когда ты не вернулся! — Потом, будто только сейчас заметив Элен, прищурилась: — А это кто с тобой? Зачем ты ее привел?

Опередив Жанно, Элен ответила сама:

— Я — Элен Сен-Клер, и я не знаю, зачем он меня сюда привел. Я хочу домой.

Это было не самое лучшее начало знакомства.

— Да, ее зовут Элен, — сказал Жанно, сурово на нее глянув, чтобы заткнулась. — Я на их семью работал. Она вполне ничего себе… почти всегда.

— Но зачем ты ее сюда привел? — повторила Эдит.

— Мы попали под обстрел, — пояснил Жанно. — Надо было быстро убраться с улицы. Больше идти было некуда. — И добавил жалобным тоном: — Я знал, что вы нас примете, тетя Эдит. — Жанно повернулся к Элен: — Это мсье и мадам Берже. Тетя Эдит и дядя Альфонс. Они добрые люди, они меня во время осады приютили.

Он ткнул Элен в бок, и девочка протянула руку:

— Очень приятно, мадам.

Эдит посмотрела на нее подозрительно, потом коротко пожала ей руку и снова повернулась к Жанно:

— Ты не ранен?

— Нет, мы оба целы, но раней был брат Элеи, ему ногу повредило. Он нам велел бежать, и мы побежали, так что не знаем, что с ним сталось.

— Он нам велел идти домой, — сказала Элен.

— Так отчего же не пошли? — спросил Альфонс. — Если он вам велел, почему не послушались?

— Слишком опасно, — охотно объяснил Жанно. — Она живет точно посередине Шестнадцатого округа, а туда как раз и целятся. Дом вполне могло разнести, и нас вместе с ним. — Он улыбнулся Эдит очаровательной улыбкой и сказал: — Можно нам какое-то время тут у вас пожить, да, тетя Эдит? Вы насчет еды не волнуйтесь, если что, я прослежу, чтоб была.

Эдит вздохнула.

— Можете, наверное, — сказала она неохотно. — Но только несколько дней, пока не перестанут обстреливать. — Она кивнула Жанно: — Вот ты можешь тут жить сколько хочешь, пока нам помогаешь, а она — не надо нам лишних ртов!

Элен покраснела от гнева, но Жанно на нее глянул, и она придержала язык.

После неловкого молчания мальчик сказал:

— Значит, договорились. Вы за нас не волнуйтесь, тетя Эдит, мы у вас под ногами путаться не будем. Спать будем вот здесь, у огня. — Онс надеждой оглянулся: — Поесть что-нибудь найдется? — Увидев тревожное лицо Альфонса, добавил: — Я потом сразу пойду и принесу чего-нибудь.

— Они правда твои дядя и тетя? — шепотом спросила Элен, пока они пили кофе и ели хлеб со следами варенья.

— Не. — Жанно мотнул головой. — Совсем нет, просто я их так называю. Я ж тебе говорил, родных у меня нет, я сам по себе. Но сейчас они нам нужны, так что постарайся с ними поладить, ясно?

Закончив есть, Жанно оставил Элен у Берже и пошел на поиски провианта. Пробираясь по улицам, он слышал неумолчные удары канонады, и она вроде бы становилась громче. Война уже совсем радом, понял он.

Идти сейчас на рынок в обстреливаемой части города смысла не было: никто сегодня ничего продавать не будет. Разве что в мелких лавчонках, и на этот случай стоит смотреть в оба.

Он сменил направление и пошел к своим обычным местам. Улицы были оживленны сверх обычного, и несколько раз приходилось прятаться в подворотнях или сворачивать в переулки, избегая не только национальных гвардейцев, но и обычных граждан, спешащих по своим делам. Жанно решил найти Поля и Мартышку и выяснить, что тут происходило, пока он был с Элен в конюшне. Тут явно стало намного жарче. Жанно подумал об артобстреле, от которого они еле спаслись накануне, и задался вопросом, как там Жорж. Остался он жив или умер на улице? Жанно пожал плечами: не его дело.

Своих друзей он нашел в старом погребе, где они жили, и влез туда же.

— Так чего тут творится? — спросил он. — Судя по шуму, что-то серьезное. Вы не вылезали посмотреть?

— Вылезали, — ответил Мартышка, — и быстробыстро влезли обратно.

— Армия в городе, — сказал Поль. — Говорят, какая-то сука-предатель им открыла ворота в Пуан-дю-Жур. Солдаты всюду, им лучше не попадаться. Так и прут с самого рассвета.

— А ты где вообще был? — спросил Мартышка. — Куда-то пропал, теперь невесть откуда выскочил и спрашиваешь, что тут творится! Как сам думаешь, что творится? Армия в город вошла, вот что?

— Я в одной уютной конюшне прятался, — ответил Жанно. — Пушки мы там слышали, но не близко — до сих пор. Но все равно я хотел уже выйти и посмотреть, что тут к чему.

— Сейчас вылезать — психом надо быть, — усмехнулся Поль. — Тебе повезло, что не подстрелили. Всюду нацгвардейцы да солдаты, и им все равно, кого убивать. Стреляют во все, что на глаза попадется. Мы пока не вылезаем.

— Я остаться не могу, — сказал Жанно. — Я за жратвой вылез.

— За жратвой? Тогда ты только один такой, приятель, — все, у кого голова на плечах есть, ее сейчас не высунут. Если тебя армейцы не подстрелят, то нацгвардейцы поймают. Я их сегодня видел на улице: они штыками народ гонят баррикады строить.

— Поздновато для баррикад, не? — спросил Мартышка. — Я видел, как они их строят: из телег, фургонов, булыжников и всякого барахла. Но этим разве армию остановишь?

— Зря время тратят, как по-моему, — согласился Поль. — Солдаты их разметут и пройдут, будто и не было ничего.

— Но зато у нас будет отличная возможность кое-чего подсобрать, — заметил Жанно, который всегда умел увидеть шанс. — Пустые дома, добро всякое лежит и просит, чтобы его забрали.

— Бери, друг, если хочешь, — сказал Поль, — а я, как Мартышка, лучше не буду высовываться. Можно несколько дней поголодать, мне случалось. Это тебя не убьет в отличие от пули. Стрелков сейчас полно на крышах, и они просто для практики щелкают прохожих.

Жанно их выслушал, но в конце концов оставил наслаждаться безопасностью погреба, а сам опять пошел на улицы. Не мог он остаться и пропустить всю движуху, хотел сам все увидеть. И увиденное его поразило.

Артиллерия наконец пробила большие бреши в городских стенах, и сотнями перли в них правительственные войска. Жанно проскальзывал проходными дворами, прятался в переулках, в опустевших дворах и за стенами, дивясь урону, который был нанесен городу обеими сторонами. Поль и Мартышка были правы. По всему городу звонили колокола — Коммуна призывала граждан Парижа идти на баррикады и сдерживать врага. И горожане откликались на зов. Жанно увидел группу женщин с ружьями и красным флагом Коммуны, марширующую к баррикаде, и спрятался за рухнувшей стеной. Он слыхал, что женщины безжалостны, и не хотел с ними связываться.

«Надо быть очень осторожным, чтобы тебя ни та, ни другая сторона не схватили», — думал он, притаившись за стеной и готовясь к перебежке в соседний двор. И тут же почувствовал, как что-то уперлось ему в рёбра.

Ствол винтовки.

— Ну, ты, сопляк! — пробухтел грубый голос. — Люди нужны, а ты от работы отлыниваешь. Пошли баррикаду строить.

Крупный мужчина в форме Национальной гвардии схватил Жанно за ухо и потащил за угол на соседнюю улицу. Там шла лихорадочная работа — перегораживали дорогу. Поперек улицы легли две тяжелые телеги, за ними работали люди, выковыривая булыжники и относя их к баррикаде, чтобы придать ей тяжесть и прочность. Еще один слой — деревянные балки, взятые из соседних развалин и закинутые наверх.

— Так, пацан, здесь будешь работать, — сказал поймавший его гвардеец. — Вон там мешки, которые нужно перетащить сюда. Если нести тяжело, волоки по земле. И шевелись, нам еще строить и строить.

Жанно отошел туда, где другой мальчишка перекантовывал набитые землей мешки. Глянул назад и тут же понял: шансов сбежать нет. Схвативший его гвардеец наблюдал за ним, держа в руке винтовку.

— Тебя как зовут? — спросил мальчишка.

— Жанно. А тебя?

— Андре, — ответил мальчик. — Ты берегись того здоровенного. Злой как черт.

Они вместе стали тягать тяжело набитые мешки. Постепенно поперек улицы выросла стена, и наверху, за бруствером из балок, сделали приступочку для стрельбы. Как только работа закончилась, несколько гвардейцев залезли туда и залегли, выставив винтовки, готовые отражать натиск армии.

Глядя на них, Жанно подумал, что, быть может, Марсель, второй брат Элен, тоже сейчас где-то здесь.

«Ладно, пусть лучше он, чем я», — подумал Жанно, когда его вместе с Андре перегнали на другую улицу, где строили такую же баррикаду. Здесь их поставили набивать мешки: лопатой загребать слежавшуюся землю из-под вытащенных булыжников и кидать ее в мешок. Они работали под аккомпанемент грохочущих пушек и под бдительным взором гвардейца, который поймал Жанно. Еще через час работы им дали хлеба и по полоске вяленого мяса, а также пустили по кругу кувшин с водой, к которому жадно припадали по очереди: горло у всех горело от поднятой ими же пыли. Но возможности удрать не было, и Жанно подумал, что надо было слушать своих друзей. Рискнув выйти на улицу, он совершил ужасную ошибку. Группу горожан, которых, как и его, загребли на улице строить баррикады, перегоняли после окончания каждого задания под бдительным присмотром глаз и винтовки поймавшего их гвардейца.

Когда стали перегонять к очередной баррикаде, Андре выскочил из рядов и бросился в узкий переулок, уходивший прочь от главной улицы. Один из гвардейцев тут же вскинул винтовку и выстрелил. Андре полетел вперед, раскинув руки, и замер на земле неподвижно. Остальные рабочие уставились на застывшее тело, но охранник на них заорал, и они двинулись дальше, оставив убитого на милость городских крыс. Больше никто бежать не думал. Жанно еще и раньше, до смерти Андре, решил не рисковать. Надо было подождать до темноты, и вот тогда, если представится шанс, сбежать.

Правительственные войска занимали ключевые позиции в городе, двигаясь медленно, но неуклонно, и когда сумерки сменялись темнотой, а команда Жанно трудилась над очередным заслоном из булыжников и мешков с землей, на них вдруг выскочил армейский передовой дозор и открыл огонь. Люди бросились в укрытия, рабочие рассеялись по ближайшим улицам, гвардейцы стали отстреливаться под прикрытием только что сооруженной баррикады.

Жанно бросился бежать, как заяц, и скрылся в лабиринте улиц рядом с площадью Мадлен.

Оказавшись вне опасности, он сориентировался и двинулся обратно к подвалу, где должны были быть Поль и Мартышка. У них он переночует, а утром решит, что делать дальше.

Утром, как только Жанно ушел, Альфонс ткнул большим пальцем в сторону Элен, которая спала, свернувшись в углу.

— Что будем с ней делать? — спросил он.

— Подержим, наверное, пару дней, — пожала плечами Элен, — если Жанно раздобудет достаточно еды. А нет — пусть проваливает.

Элен, лежа с закрытыми глазами, делала вид, что спит, а сама слушала разговоры хозяев и составляла об этих людях свое мнение. Ей сразу не понравилась тетя Эдит, непонятно почему смотревшая на девочку ледяным взглядом. Что ей не нравится? Элен не просила, чтобы ее сюда привели, но знала, что Эдит ее невзлюбила и хочет от нее избавиться. А вдруг эта тетя уйдет куда-нибудь? Тогда Элен останется вдвоем с дядей Альфонсом, который кашляет, хрипит, плюется и поглядывает на нее искоса. Такая перспектива пугала.

«Где теперь Жорж? — с тревогой думала девочка. — А Марсель? Они с ума сойдут от беспокойства, потому что мы не пришли домой, как нам было сказано».

Элен посмотрела на дверь. Крепкая, и заперта на тяжелый засов. Интересно, что будут делать старики, если просто встать и выйти? Попытаются помешать или обрадуются, глядя ей в спину? Беда была в том, что девочка опять не знала, в какой стороне дом. Как только Жанно вернется, она потребует, чтобы он отвел ее туда.

Однако он не вернулся, и они весь день просидели в каморке в ожидании. Все время слышалась канонада и ружейные выстрелы, и никто из Берже выходить не собирался. Элен вспомнила слова Жанно: «в зоне обстрела». Может быть, от ее дома вообще остались одни развалины?

В подвале всегда было темно, лишь одно тусклое окошко выходило в тесный двор. Сумерки начали сменяться темнотой, и сидеть пришлось во мраке.

— Опять смылся, — заметил наконец Альфонс к концу дня. — Или под обстрелом погиб.

— Альфонс! — крикнула Эдит. — Не говори такого! Он должен вернуться. Он же обещал еды принести.

— Обещал? — фыркнул Альфонс. — Для этих ребят обещание — пустой звук.

— В прошлый раз он вернулся, — напомнила Эдит.

— Только потому, что я его нашел в канаве и мы его принесли.

— Он вернется, я точно знаю, — сказала Эдит, но Элен заметила, что губы у женщины дрогнули.

Элен сжала кулаки, твердо решив не заплакать, но в голове звучали слова Альфонса: «или под обстрелом погиб». Канонада звучала постоянно, весь день, значит, должны были погибать люди.

«Почему он не вернулся? — гадала Элен, впадая в панику. — Что будет, если Жанно убили? А если нет, то где он?»

Эдит зажгла лампу и при ее свете стала разливать по мискам суп. Он был куда лучше того супа, что давали в приюте, — горячий и густой от картошки. Самую маленькую порцию женщина дала Элен.

— Спасибо, — робко произнесла Элен. — Очень вкусно.

— Не та еда, к которой ты привыкла, наверное, — фыркнула Эдит. — Но когда живешь у нищих, так и ешь то, что едят нищие.

На это, кажется, нечего было ответить, и все трое поели в молчании, и все трое прислушивались, не раздастся ли звук шагов на ступенях, не вернется ли Жанно.

Эдит убрала миски, потом нашла одеяло и дала его Элен.

— Будем спать, — сказала она. — Можешь лечь здесь, перед огнем. Когда Жанно постучит, ты услышишь, но дверь не открывай. Разбуди нас, и Альфонс откроет.

Никто ночью не стучал, утром Жанно тоже не появился. Слышно было, как бушует битва за Париж, и все понимали, что Жанно уже не вернется.

— Пойду добывать еду, — сказала Эдит, кутаясь в шаль и беря корзину. — Что-то надо добыть, а то с голоду подыхать будем.

Поняв, что сбываются ее худшие страхи, Элен сказала:

— Я с вами.

Эдит хотела было осадить ее, но передумала: может, если милостыню будет просить ребенок, подадут больше.

Ладно, — согласилась она. — Альфонс, а ты сиди и жди. Если придет Жанно, скажешь ему, где мы.

Альфонс хмыкнул, но промолчал. Он страшился идти на улицы, где шли бои, и был рад, что Эдит велела ему остаться. Старик надеялся, что жене повезет в поисках еды — наверняка кто-то из пекарей работает, ведь людям все равно надо есть, — но так как город осажден правительственными войсками, из ближайших деревень подвоза свежей провизии не будет. Хорошо тем, кто создал запасы, когда стало ясно, что опять будет война, но у супругов Берже на такую роскошь не было денег. Они что добывали за день, то и съедали.

Эдит с Элен вышли на улицу и двинулись в сторону главной дороги. Шли в молчании, и Элен была этому рада: она обдумывала свои дальнейшие действия. Было еще достаточно рано, но теплое майское солнце уже согревало лицо. Наконец Элен приняла окончательное решение: когда они отойдут подальше от жуткого переулка, куда загнал их когда-то Гастон, она убежит от этой тетушки, или кем она там Жанно приходится. Идти обратно в подвал девочке очень не хотелось. Он был тесный, холодный, грязный, и пахло там… дядюшкой Альфонсом. Да, дядюшкой Альфонсом. Когда-то Элен нашла свой дом, ориентируясь по солнцу. И снова найдет, а что будет делать, если дом окажется разрушенным, Элен себе думать запретила.

Тетя Эдит, петляя по узким улочкам, вывела их к булочной. Дверь была не заперта, и когда женщина вошла, булочник с ней поздоровался, назвав по имени.

— Вам повезло, мадам Берже, — продолжил он затем, — для постоянных покупателей я придержал несколько буханок.

Придержать-то он придержал, но цена была столь высока, что Эдит вздрогнула, как от боли, отдавая два франка, которые он запросил. Булочник полез под прилавок и вытащил две буханки.

— Вот, — сказал он.

Эдит положила их в корзину и накрыла тряпкой. Два франка — всего за две буханки хлеба! Скромный запас наличности мадам Берже уменьшился почти наполовину.

Дальше ей удалось купить кочан капусты и три картофелины, потом кость у мясника, но цены были невероятно высоки. Как же ей недоставало таланта Жанно добывать бесплатную еду! Если он в ближайшее время не вернется, девчонке придется уйти.

Выйдя из мясной лавки Эдит посмотрела по сторонам, но девочки не увидела. Женщина постояла, оглядывая улицу, но Элен не появилась.

«Вот так, берешь девчонку, кормишь ее, а потом она сбегает, — подумала Эдит со злостью. — Ну и скатертью дорога! Без нее еды хватит еще на лишний день, ртом меньше будет. Отличная новость!»

Элен, проводив взглядом заходящую к мяснику тетю Эдит, решила воспользоваться ситуацией. Заглянув в окно и увидев, что женщина торгуется с продавцом за мозговую кость, девочка спряталась в соседнем дверном проеме. Эдит вышла из лавки, огляделась, постояла и пошла по улице. Как только она скрылась из виду, Элен покинула свое укрытие и пошла в другую сторону.

На авеню Сент-Анн Марсель вернулся лишь однажды. Район обстреливали с обеих сторон, но, даже несмотря на причиненный ущерб, как только обстрел стих, ворвавшуюся французскую армию радостно приветствовали процветающие обитатели Пасси. А вот к коммунарам в этом и окружающих районах мало кто питал хоть сколько-нибудь теплые чувства.

Округа была полна правительственных войск, передвигающихся открыто, поскольку им не грозила никакая опасность. Оставшиеся жители выходили из укрытий и пытались наладить хоть какое-то подобие нормальной жизни. Понимая, что в таких условиях следует соблюдать осторожность, Марсель переоделся рабочим, как до того часто делал Жорж. И теперь он уверенно шагал по авеню, зная, что, если его случайно кто-то узнает, он сумеет отговориться, как уже было, когда он провожал доктора Симона к Жоржу.

Хотя на соседних улицах встречались заметные разрушения, их дом не пострадал, и Марсель вздохнул с облегчением: у Элен есть куда вернуться.

Он подходил к дому очень настороженно, ко всему готовый, но его никто не остановил, и до калитки он добрался без приключений. Марсель знал, что Жоржу у доктора Симона опасность не грозит, но за Элен очень волновался. Может быть, она уже вернулась? Если он ее встретит (или на крайний случай оставит ей записку в конюшне и Элен ее прочтет), то можно будет отвести девочку к доктору Симону, где брат и сестра будут вне опасности, потому что бои сместились дальше.

Марсель открыл незапертую калитку, крадучись прошел через сад к конюшне и, открыв дверь, убедился, что там пусто и никого не было. Элен не возвращалась. Куда они, к чертям, подевались с Жанно?! Не смогли убежать, когда расстались с Жоржем? Куда могли податься дети под руководством Жанно, Марсель понятия не имел. Почему этот проклятый мальчишка не сделал так, как ему было сказано, и не отвел Элен домой? Они убиты или ранены? Как это узнать? Где их искать? На миг Марселем овладело отчаяние, и он опустился на кипу соломы, уронив голову на руки. Война, осада, возобновившиеся бои — все это разорвало его семью.

Так он сидел долго, предаваясь мрачным мыслям, а измученный ум ничего не мог подсказать. Что нужно делать? Что можно сделать? Вернуться к Жоржу и сказать ему, что Элен опять пропала? «Нет, — решил он, — Это бессмысленно. Жорж сейчас недееспособен, он лежит с ногой в лубке. Незачем зря его волновать».

В конце концов Марсель встал и пошел в дом. Там он нашел перо и бумагу, присел за обеденный стол в столовой и написал две записки — одну матери и отцу, другую Элен.

Родителям он объяснил, почему, уцелев в битве под Седаном, ушел из правительственной армии.

Прав я или нет, но я связал свою судьбу с Национальной гвардией. Я знаю, вам трудно будет это понять, но я не мог больше сражаться за императора, который все бросил и сбежал, оставив своих солдат на милость врага. Я не хотел оставаться в армии, безжалостно разбазаривающей жизни своих солдат. Вот так мы с Жоржем оказались по разные стороны в этом противостоянии, номы остались братьями и сделали все возможное, чтобы найти Элен и позаботиться о ней. Эту конюшню я использовал как жилье, и прошу прощения у Пьера, что пользовался его вещами.

Я сейчас вернусь к своему долгу национального гвардейца и пойду защищать баррикады. Слава богу, мне не придется стрелять в брата, поскольку он сейчас находится в безопасности под присмотром доктора Симона.

Крайне маловероятно, что я переживу ближайшие дни, а если все-таки переживу, окажусь пленником, дезертиром и коммунаром. Милосердия я не жду, а его и не будет: слишком долгой и кровавой была эта битва. Но прошу вас, молитесь обо мне и вспоминайте с любовью, потому что, кем бы я ни был, я всегда остаюсь вашим любящим сыном Марселем.

Письмо к Элен было чуть короче:

Самая дорогая, самая храбрая на свете сестренка!

Скорее всего, мы с тобой больше не увидимся, но если ты вернешься в конюшню и найдешь это письмо, иди в дом доктора Симона, где найдешь раненого Жоржа. Не знаю, где ты сейчас, но приходится надеяться, что юный Жанно будет о тебе заботиться, потому что я больше этого делать не смогу. Но обещаю тебе, что Гастон Дюран тебя никогда — никогда больше не побеспокоит.

Не осуждай меня за то, что я сражался на «неправой» стороне, и знай: я горжусь тем, что ты моя сестра.

С любовью, Марсель

Жанно и его товарищи залегли в своей берлоге на всю ночь и следующий день. Страх перед выходом на улицы перевесил желание добывать еду, но после второй ночевки ребята вылезли на свет. Звуки боя продолжали греметь, но уже поодаль. Война прокатилась через них и пошла дальше.

— Пошел я, — сказал Жанно, утолив жажду из уличного фонтана. — Надо чего-нибудь пожрать найти.

— И все поделить поровну, — напомнил Мартышка. — Встречаемся здесь со всей добычей.

Ребята разошлись в три разные стороны в поисках какой-нибудь еды… или еще чего-нибудь.

Решив, что для него лучший шанс что-нибудь поесть — это пойти к тете Эдит, Жанно двинулся к подвалу Берже. На этот раз он шел куда осторожнее, чем раньше, держась подальше от магистралей. Петляя по узким переулкам, он то и дело натыкался на разрушенные баррикады. Среди убитых защитников встречались женщины и дети — все они погибли, вняв призыву Коммуны к оружию. Жанно видел тело парня, своего ровесника, лежащего на спине лицом к небу, но уже без глаз — вороны постарались. Мальчик вздрогнул, сообразив, что, не удрал бы он тогда из команды строителей, мог бы валяться точно так же.

При виде мертвых тел у него возникла идея. Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, он медленно подполз к мертвецу в одежде рабочего, брошенной куклой валявшемуся поперек бруствера; не солдат — человек из народа. Запустив руку в карман трупа, Жанно вытащил два франка. Богатство!

Каких-либо укоров совести он не испытал: мертвецу деньги без надобности, а живым они пригодятся, став преградой на пути к голодной смерти. Сунув их себе в карман, Жанно поспешно удалился. Люди могли не понять столь прагматичный образ действий, и хотя никого не было видно, никогда не знаешь, кто за тобой может наблюдать.

Жанно еще дважды рискнул повторить ограбление, и хотя такой прибыли уже не было, его капитал вырос еще на франк и двадцать су. Пусть у него не будет еды, когда он придет к тете Эдит, но деньги тоже кое-что значат.

Дверь на его стук распахнулась сразу же, и тетя Эдит встретила его объятием.

— Жанно, слава богу! — воскликнула она. — Мы думали, ты убит. Где тебя носило?

— Пришлось залечь на дно, — ответил мальчик. — В городе горячо было.

Он вошел вслед за Эдит и оглядел тесную каморку. Портьера, отделявшая спальную часть, была сдвинута, и Жанно сразу заметил, что Элен тут нет.

— Где Элен? — сурово спросил он.

— Ушла, — фыркнул Альфонс из своего угла.

— То есть как это — ушла? — повысил голос Жанно. — Куда ушла?

— Ушла — и скатертью дорога, — буркнула Эдит.

— Когда ты, парень, не вернулся, — заговорил Альфонс, тоном давая понять, что Жанно сам во всем виноват, — Эдит с девчонкой пошли добывать еду. И она убежала.

— Убежала? — переспросил Жанно и повернулся к Эдит. — Убежала — куда?

— Откуда мне знать? — пожала плечами Эдит. — Это было возле лавки старого Феликса Вейо. Пока я торговалась внутри, покупая мозговую кость, девчонка испарилась. — Эдит потрепала Жанно по плечу. — Плюнь ты на нее, она того не стоит. Мы ее накормили, а она сбежала.

Жанно забыл про монеты в карманах и повернулся к двери.

— Я должен найти ее.

— Погоди! — остановила его Эдит непререкаемым тоном. — Ты принес нам что-нибудь? Ты же еду обещал, если мы за ней присмотрим.

— А вы прошляпили, — отрезал Жанно. — Надо было лучше за ней приглядывать.

— Мы не виноваты, что она сбежала, — пробормотал Альфонс.

Жанно остановился в дверях, потом сунул руку в карман и вытащил одну из монет.

— Вот, — сказал он, бросая ее на пол. — Можете получить.

И пока Эдит подбирала монетку, он вышел и направился на авеню Сент-Анн. Жанно не был уверен, что Элен туда вернулась, но начинать надо было оттуда.

Дойдя до Пасси, он увидел некое подобие нормальной жизни и даже немало людей на улицах. В этой процветающей округе Жанно выглядел неуместно и заработал несколько подозрительных взглядов, но останавливать его никто не стал, и вскоре он нырнул в переулок за домом и тут обнаружил, что задняя калитка не заперта. Значит, кто-то здесь есть. Но конюшня оказалась пуста. Элен не было, и Жанно не смог определить, приходила ли она сюда. В доме ее тоже не оказалось. Задняя дверь осталась незапертой, но дом был пуст. Но что кто-то здесь побывал, Жанно не сомневался. Может быть, Марсель? Или Жорж оказался ранен не так серьезно, как они думали, и вернулся? Но если так, где они сейчас?

Жанно обошел дом. В ящике стола, стоявшего, вероятнее всего, в кабинете мсье Сен-Клера, он нашел кожаный кошелек, содержащий около двадцати франков. У Жанно в голове не укладывалось, как кто-то мог оставить такие огромные деньги в незапертом ящике, но отвергать такую сумму было бы глупо, и поэтому кошелек исчез в его кармане. Уж наверняка мсье Сен-Клер о нем не вспомнит, а если и хватится, то подумает, что его забрал Гастон, когда похитил Элен. В любом случае, рассудил Жанно, они у него в долгу. Он все, что мог, сделал для спасения Элен, а если она удрала, когда он пристроил ее в безопасное место, то с этим ничего не поделаешь. Конечно, было некоторое сожаление, поскольку девочка, как он понял, ему нравится, ее мужество его восхищало, но все-таки он ей не сторож. Главная его работа была та же, что всегда: заботиться о номере первом, то есть о себе. А с двадцатью франками в кармане он вообще властелин мира!

Быстрый обыск прочих ящиков стола ничего полезного не выявил: бумаги, бухгалтерские книги, всякое такое, от чего толку нет.

В конце концов Жанно решил, что пора уходить. Не нужно, чтобы его здесь застал кто-нибудь из Сен-Клеров. Даже Элен.

Жанно тщательно закрыл за собой двери дома и конюшни — не стоит афишировать свой приход. Потом он вышел из калитки и направился в логово Мартышки и Поля. С ними он поделится, но не поровну. Человек имеет право что-то и для себя оставить.

Элен шла в сторону солнца, как и в прошлый раз, но сейчас путешествие было куда как опаснее. Слышался гром пушек, теперь уже внутри города, рокот разрушения, когда взрывались здания, освобождая путь наступающей армии. Она переняла у Жанно некоторую осторожность беспризорника, но не была готова к зрелищам, которые предстали перед ней на улицах. Битва была жестокая, и по всей земле валялись обломки домов. Лежали непохороненные тела, будто отброшенные в сторону наступающими солдатами, в ноздри лезли пыль, грязь и вонь, к горлу подкатывала тошнота. На одном углу она увидела ребенка, нагнувшегося над телом молодой женщины. Мальчик тянул ее за руку, всхлипывал и жалобно повторял:

— Мама, вставай! Ну вставай!

Элен остановилась и протянула ему руку, но он оттолкнул ее с криком:

— Уйди!

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказала ему Элен, оглядывая жутковатую полуразрушенную улицу.

Но мальчик только кричал:

— Уйди! Уйди! Уйди!

Расписавшись в собственном бессилии, Элен пошла дальше, оставив мальчика плакать над мертвой матерью.

На улицах уже были люди, они шли по своим делам и мало обращали внимания на девочку, идущую на запад, прочь от битвы, все еще продолжающейся на востоке. Иногда, услышав грохот сапог по мостовой, Элен пряталась в каком-нибудь подъезде и смотрела в щелку, как мимо проходят строем солдаты, но при этом она даже не знала, на чьей они стороне.

В конце концов, как и в прошлый раз, ее привела к дому колокольня церкви Богоматери Скорбящей. Элен чуть не заплакала от радости, когда ее увидела — такую же высокую и крепкую, наставившую шпиль в небеса. Уже дома. Что бы там ни было, она уже дома!

Когда Элен открыла калитку и проникла в сад, день переползал к вечеру. Она подумала, застанет ли Марселя и есть ли у него вести о Жорже. Подойдя к конюшне, Элен окликнула его, но внутри было пусто. Найдя спички, Элен зажгла лампу. И только тогда в ее теплом свечении увидела на кипе соломы сложенный лист бумаги со своим именем.

Элен схватила письмо и, поднеся к лампе, прочла. Потом перечитала еще раз, с трудом веря в прочитанное. Марсель нашел Жоржа, и тот теперь в безопасном месте, в доме доктора Симона, но сам Марсель ушел — вернулся на баррикады драться. Элен крепко сжала листок, держа его как… как талисман. Один брат спасен — это чудесно, но второй? Что с ним будет? К горлу подступил комок при мысли, что Марсель дерется не на жизнь, а на смерть и его мертвое тело может валяться на баррикаде, как тела тех, кого она видела сегодня.

— Боже, прошу Тебя, — взмолилась девочка, — пусть он вернется домой невредимым! Пусть его не убьют!

А что случилось с Жанно, она понятия не имела. Он просто исчез. Может быть, тоже убит и она никогда об этом не узнает. Бедняга Жанно.

«Что ж, — подумала Элен, вздохнув, — Марсель велел найти Жоржа, так что пора идти».

Она тщательно загасила лампу и вышла на улицу. Солнце уже садилось, небо было окрашено в сочный красный цвет, который прорезали оранжевые и желтые полосы. Элен глаз не могла оторвать от такой красоты. Какой чудесный закат! Хотя бы его не может уничтожить война.

Добравшись до дома доктора Симона, она постучала в дверь и стала ждать. Ждала, как ей показалось, долго, потом услышала за дверью шаги. Хотела постучать еще раз, но женский голос спросил:

— Кто там?

Элен Сен-Клер! — отозвалась Элен. — Мадам Иветт, это я, Элен Сен-Клер!

Послышался скрежет отодвигаемого засова, дверь распахнулась, и на пороге показалась мадам Иветт, домоправительница доктора Симона, которую Элен знала всю жизнь.

— Заходи, Элен, твой брат здесь, — сказала мадам Иветт так, будто ждала ее.

Жорж сидел в кресле, перебинтованная нога лежала, приподнятая, на придвинутой табуретке. Увидев, кто пришел, Жорж просиял.

— Элен! — вскричал он. — Слава богу, ты жива и здорова! Что с тобой случилось, где ты была? Мы так за тебя волновались!

Элен бросилась его обнимать.

— Жорж! Бедная твоя нога! Как ты себя чувствуешь? А нога заживет?

— Конечно, заживет, — ответил доктор Симон, входя в комнату. — А вы, мадемуазель, — продолжал он, — выглядите намного лучше, чем когда я вас видел в прошлый раз. Но где же вы были? Ваши братья с ума сходили от беспокойства.

Элен, сев возле Жоржа, взяла его руку.

— Это долгая история, — начала она. — Когда ты в ту ночь нас отослал, Жанно побоялся идти на авеню Сент-Анн, где как раз была зона обстрела. Он сказал, что сейчас обе армии обстреливают Пасси, и отвел меня в дом своих друзей — тети Эдит и дяди Альфонса, которые опекали его во время осады. В общем…

Элен объяснила, что не знает, где они живут, но их дом недалеко от того места, где она убежала от Гастона, перелезши через стену склада.

— Жанно пошел добыть еды, — рассказывала она. — Но не вернулся, и я с тех пор его не видела.

— Ожидаемо, — вполголоса заметил Жорж, который всегда не доверял мальчику.

— Неправда! — возмутилась Элен. — Пусть ты мне не веришь, но он все время мне помогал. Помог убежать от Гастона, и Гастон его при этом чуть не убил. И он не бросил бы меня с этими людьми и не ушел бы насовсем… если бы это было в его силах. — Голос ее задрожал. — Ты думаешь, его убили во время боя?

— Не знаю, Элен. Полагаю, что это возможно. Но ты же знаешь, он такой парень, который привык жить самостоятельно. — Жорж постарался, чтобы его слова звучали оптимистично: — Вероятно, ему пришлось на время где-то затаиться. Я думаю, что он прячется в безопасном месте и вскоре опять появится.

«Хотя только небеса знают, что нам с ним делать в этом случае, — подумал Жорж про себя. — Ладно, подумаем об этом, когда придет время».

В дверь постучали, и тут же, не дожидаясь приглашения, в комнату ворвалась мадам Иветт.

Доктор! крикнула она. — Посмотрите в окно, весь Париж в огне!

Доктор Симон подошел к окну и раздвинул шторы. Небо по-прежнему было таким, каким Элен любовалась раньше: красное с оранжевыми и желтыми мазками, но сверху клубились темные облака, подсвеченные снизу.

— Это закат! — крикнула Элен. Я его видела по дороге сюда.

Доктор Симон покачал головой:

— Нет, Элен, не думаю.

Отойдя от окна, он поспешно вышел на улицу. Элен пошла за ним и встала рядом, уставившись в небо. Из других домов тоже выходили люди — посмотреть на поразительное зрелище.

— Париж в огне, — тихо сказал кто-то рядом. — Весь город пылает.

Новости о пожаре расходились чуть ли не быстрее самого пожара. Элен стояла и слушала, как их передают из уст в уста.

— Сегодня взорвали дворец Тюильри, и оттуда огонь пошел во все стороны.

— Горят целые улицы!

— Пале-Рояль!

— Половина Лувра!

— Отель-де-Виль!

Доктор Симон отвел Элен обратно в дом, оставив соседей глазеть в пылающие небеса.

— Что там? — спросил Жорж, досадуя, что сам не может выйти посмотреть.

— Французы убивают французов, — мрачно ответил доктор Симон, — и Париж гибнет.

Элен заметила слезы на глазах старика. Никогда раньше она не видела, чтобы плакал мужчина, и поэтому отвернулась, смутившись. Это правда? И Париж горит так, что не погасить?

Через некоторое время мадам Иветт проводила Элен в свободную спальню, где уже было постелено и лежала ночная рубашка. Домоправительница показала девочке новую ванную комнату, устроенную доктором Симоном, где горячая вода лилась из крана в ванну такой длины, что Элен могла бы вытянуться в ней во весь рост.

— Сначала ты сама вымойся как следует, — сказала мадам Иветт, — а потом я приду и помогу тебе вымыть голову, хорошо?

Она дала Элен десять минут, потом вернулась с большим полотенцем и замотала в него девочку.

— Сейчас помоем голову, и тебе сразу станет лучше.

Когда Элен наклонилась над ванной и мадам Иветт намылила ей волосы, девочка вдруг вспомнила, как это делала Мари-Жанна, и слезы навернулись на глаза.

Бедная добрая Мари-Жанна, лежащая мертвой на лестничной площадке… Последние несколько дней Элен о ней ни разу не вспомнила. Подумав об этом, девочка расплакалась, и слезы потекли в ванну, мешаясь с мыльной пеной.

В эту ночь, лежа без сна, Элен вспомнила мальчика, пытающегося разбудить убитую мать, и слезы вернулись снова. Что с ним станется? Ему же не больше пяти лет. Как он будет жить без матери? Кто о нем позаботится?

Элен подумала о своей матери, и ей до боли захотелось ее увидеть.

Не в силах заснуть, она встала и подошла к окну. Небо на востоке все еще пылало пожаром. Доктор Симон говорил, что Париж гибнет, и Элен, глядя в окно, подумала, что он, наверное, прав. Разве может кто-нибудь выжить в таком аду?

И этот ад продолжался всю ночь. Пламя перепрыгивало с дома на дом, проносилось по улицам, охватывая здания, старые и новые без различия. Правительственные войска доблестно боролись с огнем, но уже месяц, как не было дождей, и все кругом вспыхивало как спички. Жилые дома, лавки, учреждения — все сгорало в огне. Средневековый Отель-де-Виль был подожжен нарочно, и огонь, рыча, расходился от него, сжигая все на своем пути.

И только через два дня наконец хлынул дождь, помогая погасить остатки пожаров, но убийства продолжались. Кровавые зверства случались с обеих сторон. Сотни пленников-коммунаров были расстреляны правительственными войсками; более пятидесяти заложников, удерживаемых коммунарами, в том числе архиепископа Парижского, выволокли из тюрьмы и пристрелили на месте.

Как сказал доктор Симон, французы убивали французов, а Париж лежал в развалинах. Расплата была долгой и кровавой, но существование Коммуны прекратилось.

Эти последние буйные дни Элен и Жорж оставались в доме доктора, но и там тоже не все шло хорошо. Жорж не поправлялся, ему становилось хуже. Температура взлетела, нога болела невыносимо. Доктору Симону пришлось ослабить повязку, потому что нога стала опухать и менять цвет: красный, лиловый, бледно-желтый. Что-то пошло не так, как ожидалось, и в течение дня у Жоржа начался бред. Элен смотрела на него испуганными глазами, а он кричал про бой, предупреждал о нападении врага — и тут же умолял дать ему воды.

— Он умрет? — спросила Элен доктора Симона.

— Всеми силами постараюсь этого не допустить, — ответил тот. — Но в рану попала инфекция, и если ее не удалить, яд его убьет.

— Удалить? — не поняла Элен. — Удалить инфекцию?

— Нет, деточка, — мягко сказал доктор. — Удалить ногу.

У Элен глаза полезли на лоб от ужаса.

— Это значит — отрезать?

— Да, — кивнул доктор Симон, — именно это и значит.

Жорж продолжал выкрикивать бессвязные слова, и Элен сидела с ним, наблюдая.

— Надо оперировать немедленно, — сказал доктор. — Я подобное уже видел, когда служил военным врачом. Если ногу не отнять, он умрет.

— Но вы же говорили, что он поправится! — крикнула Элен. — Вы же ногу починили!

— Я починил кость, но выздоровление не пошло в нужном направлении. Прости, Элен, но другого выхода нет.

— Его повезут в больницу? — спросила она, смирившись наконец с тем, что он говорил.

— Нет. Буду оперировать здесь. — Он посмотрел на Элен, вспомнил, что ей пришлось пережить за последние недели, и решил обращаться с ней как со взрослой — сказать правду. — Если Жорж попадет в любую из парижских больниц, он вряд ли выйдет живым. Здесь мы сможем за ним ухаживать. Он будет центром нашего внимания, а не одним из множества больных в битком набитой палате.

— Вы ему скажете, что будете делать? — спросила Элен. — А если он ответит «нет»?

— В его состоянии невозможно было бы заставить его понять необходимость ампутации. Но если не оперировать, он умрет непременно.

В тот же вечер, после того как Жорж получил анестезию хлороформом, доктор вместе с ассистентом — врачом помоложе — и медсестрой провели ампутацию в операционной, которая располагалась в глубине дома.

В ожидании развязки Элен сидела в гостиной в обществе мадам Иветт. «Не может же Жорж умереть теперь, когда война закончена!» — думала девочка.

Казалось, век прошел, пока доктор вернулся и сообщил, что операция закончена и Жорж находится в постели, на втором этаже.

— Можешь пойти и посидеть с ним, пока он не проснется, — сказал доктор Элен. — Сестра будет рядом, и когда он очнется, ты должна немедленно известить ее и меня.

Когда Элен вошла, Жорж спал. Лицо у него было бледным, дыхание прерывистым. Девочка замерла, не в силах отвести глаз от провала в накрывавшем его одеяле — провала там, где должна была быть нижняя половина ноги. Потом, пододвинув к кровати стул, она села и взяла руку брата в свои. Она подождет, пока он придет в себя и ему скажут, что у него теперь одна нога.

Следующие дни стали сплошным ужасом. Жорж очнулся и обнаружил себя калекой. Отсутствующая нога болела, и Жорж тонул в трясине уныния. Ни Элен, ни кто другой ничем не могли поднять его дух. Хотя физическое выздоровление шло по плану — гангрену, всползавшую по ноге вверх, удалили, и если снова не примешается инфекция, то нет причин, чтобы больному не выздороветь, — доктор высказывал опасения насчет психического здоровья Жоржа.

— Но как он будет ходить? — спросила как-то Элен.

— Сделаем ему деревянную ногу, — ответил доктор. — Солдаты, потерявшие нижнюю конечность, научаются ходить на протезе.

— Лучше бы мне умереть, чем остаться таким, — горько говорил Жорж сестре. — Калека, во всем зависящий от милости всех и каждого.

Когда в городе более или менее установился мир, Элен написала родителям письмо и рассказала, что Жорж и она сейчас живут у доктора Симона.

Жорж был ранен, и пришлось отрезать ему ногу. Он очень грустный, но доктор Симон сказал, что, если бы не эта операция, он бы умер. У меня все в порядке, и я вам все расскажу, как только мы увидимся. Пожалуйста, милые, дорогие мамочка и папочка, приезжайте и заберите нас поскорее.

Марсель тут был, но после падения Парижа мы его не видели и не знаем, где он сейчас.

Через несколько дней Жорж подозвал Элен к себе.

— Хочу тебя попросить написать от моего имени письмо Сильвии, — сказал он. — Если помнишь, я собирался тебя к ней отвести, когда… — Голос его дрогнул.

— Конечно, помню, — улыбнулась Элен. — Это девушка, с которой вы собираетесь пожениться.

— Больше не собираемся, — пробормотал Жорж тусклым голосом. — Я не допущу, чтобы она связала свою жизнь с одноногим калекой.

— Но это глупо! — без обиняков высказалась Элен. — Если она тебя любит, ей будет неважно, сколько у тебя ног.

— Не спорь со мной, ты еще ребенок! — прикрикнул Жорж. — Тебе этого не понять, да и вообще это не твое дело.

Элен посмотрела на него потрясенно.

— Бедный Жорж! — шепнула она, пытаясь представить, через что пришлось пройти брату. Взяв его руки в свои и глядя ему в глаза, она сказала: — Пусть я ребенок, Жорж, но все равно я думаю, что ты ей должен сказать все как есть и дать право самой принять решение. Ты же не думаешь, что мы станем любить тебя меньше, потому что у тебя нет одной ноги?

Жорж грустно засмеялся.

— Нет, конечно же нет, но вы — родственники. Вам приходится со мной мириться, однако я не перенесу, если Сильвия выйдет за меня замуж из жалости.

С большой неохотой под его диктовку Элен написала Сильвии Клавье, что он больше не хочет на ней жениться. Объяснений Жорж не давал, боясь жалости, просто сообщил, что передумал.

— Ты ей не скажешь почему? — снова закинула удочку Элен.

— Нет! — яростно ответил Жорж, и тема была закрыта.

Навестив Жоржа, один из его сослуживцев-офицеров согласился взять письма и переправить их адресатам как можно быстрее. Взяв письма, он попрощался и ушел, но на улице его догнала Элеи и дала ему еще одно письмо.

— Это тоже для мадемуазель Сильвии. — сказала она.

Офицер взял второе письмо, адресованное Сильвии Клавье, с тем же детским почерком на конверте, что и два остальных.

— Я просто хочу, чтобы она знала: я здесь, и я за Жоржем присматриваю, — соврала Элен.

Офицер улыбнулся и кивнул:

— Не волнуйтесь, мадемуазель. Обещаю вам, что она это письмо получит.

Розали срезала в саду розы, чтобы поставить дома в вазу, когда горничная Анна-Мари прибежала к ней, вся красная от волнения.

— Мадам, прошу вас, идите немедленно! — закричала она. — Из Парижа прибыл солдат с письмом!

Розали уронила корзинку и почти бегом кинулась в дом, крикнув через плечо:

— Анна-Мари, где мсье Сен-Клер?! Найдите его немедленно и скажите, что я жду его в утренней гостиной!

Солдат ждал в прихожей, и Розали тут же на него налетела:

— Письмо? Вы привезли письмо? От моего сына, капитана Сен-Клера? Отдайте его мне скорее!

Солдат протянул письмо со словами:

— Я думаю, это от вашей дочери, мадам.

— От дочери! — выдохнула Розали, посмотрев на конверт.

Действительно, адрес был написан почерком Элен. Тут вошел Эмиль.

— В чем дело, дорогая? — спросил он неприветливо. — Мы с Патрисом обсуждали, что делать с садом…

— Забудь ты про Патриса и про сад! — воскликнула Розали. — Этот человек привез нам письмо от Элен! Она жива!

Розали протянула письмо Эмилю, и он его вскрыл.

Читая, опустился на стул, потом передал письмо жене.

Розали перечитала его дважды.

— Надо ехать немедленно, — сказала она.

— Они были оба в порядке, когда вы уезжали? — спросил Эмиль, оборачиваясь к солдату.

— Насколько я знаю, да, мсье, — ответил тот. — Я лично не видел капитана, мне только приказали отвезти это письмо вам.

Эмиль позвал Анну-Мари и велел ей отвести гонца на кухню и проследить, чтобы его как следует накормили перед обратной дорогой.

— Ну, моя дорогая, — сказал он, когда они с женой снова остались одни, — что за восхитительные новости!

Розали с трудом могла себе представить, как двое из ее детей пережили тот ужасный бой в Париже. Но они сейчас вне опасности и живут у доктора. Она не могла сдержать слез радости, и Эмиль почувствовал, что ему тоже нелегко удержать слезы. Он давно уже смирился с мыслью, что средняя дочь пропала навсегда, и вот она снова появилась и пишет, что Жорж ранен, и просит приехать и забрать их обоих. Что же с ней случилось? Где она была все это время?

— Прикажи Пьеру немедленно приготовить фаэтон, — попросила Розали. — Если Жорж ранен, мы должны привезти его сюда, чтобы ухаживать за ним, а поездом он ехать не может. А Элен! Моя дорогая девочка, милая, милая моя девочка! Она жива! — Слезы новым потоком потекли по щекам Розали, и она схватила мужа за руки: — О Эмиль!

В Париж они выехали в тот же день. Вез их Пьер, под сиденьем стояла корзина с провизией. Девочек оставили в Сент-Этьене с мадемуазель Корбин. Клариса и Луиза прыгали от радости, узнав новости, и умоляли, чтобы их взяли с собой, но Розали усвоила урок. Больше ни одна ее дочь не поедет в город, по-прежнему находящийся в состоянии гражданской войны.

— Мы привезем их в Сент-Этьен, как только сможем, — обещала она. — Это будет скоро.

— Мама, но ты вернешься? — с тревогой спросила Луиза.

— Конечно, — ответила мать. — Бои в Париже прекратились, и мы через несколько дней вернемся обратно.

Они заночевали в гостинице, но с первыми петухами встали, чтобы ехать дальше, в Париж. На этот раз не было национальных гвардейцев при воротах, никто не стал допытываться о цели путешествия или же конфисковывать лошадей.

Доехав до авеню Сент-Анн, Сен-Клеры тут же направились в дом доктора. Когда мадам Иветт провела их в комнату, Элен сидела с Жоржем и читала ему вслух. Увидев родителей, Элен взвизгнула, уронила книгу и бросилась в объятия матери. Розали обняла ее так крепко, будто собиралась никогда не выпустить.

Эмиль подошел к кровати, где лежал осунувшийся и бледный Жорж.

— Дорогой мой мальчик! — воскликнул он, беря сына за руки. — Слава богу, ты живой!

— Не слишком, отец, — ответил Жорж, глядя, как плачут, обнявшись, Элен и мать. — Изувечен на всю жизнь. Что толку в одноногом? Уж пусть лучше убили бы.

Эмиль посмотрел на него, полный сочувствия.

— Не говори так, Жорж. Никогда, никогда так не говори!

Когда доктор Симон вернулся домой, он отозвал Розали в сторону и сказал ей следующее:

— Вашей дочери, когда ее похитили, пришлось пережить что-то жуткое. Девчушка невероятно смела и находчива, но говорить об этих событиях ей может быть трудно. Постарайтесь не засыпать ее вопросами. Пусть она сама расскажет, что с ней случилось, когда захочет это сделать. Это может произойти не сразу, а по истечении нескольких дней и даже недель. — Доктор вздохнул. — Я ее не расспрашивал, но знаю, что иногда ее мучают кошмары. Слышал, как она плачет по ночам. Так что я понимаю, это может быть трудно, но не торопите ее с рассказами.

Розали последовала его совету и вопросов задавать не стала, но она поговорила с Жоржем, оставшись с ним наедине, и узнала многое из того, что случилось с Элен, естественно придя в ужас. Не менее ее интересовала судьба Марселя.

— Ты его видел? Где он сейчас? — жадно спрашивала она. — Что с ним сталось?

— Не знаю, мама, — отвечал Жорж. Ему не хотелось ей рассказывать, что Марсель дезертировал из армии и сражался за Коммуну, так что он просто сказал: — Что я знаю, так это то, что он сделал для Элен все возможное и что, если бы он меня не нашел и не привел ко мне доктора Симона, я бы уже был мертв.

На все эти дела ушло куда больше дней, чем Розали обещала Луизе, но в конце концов супруги Сен-Клер сумели дать знать в Сент-Этьен, что они с Жоржем и Элен и что все хорошо.

Элен осталась в доме доктора с Жоржем, но родители вернулись к себе на авеню Сент-Анн. Розали крайне не хотелось входить в дом, где убили Мари-Жанну и откуда похитили Элен, но больше деваться было некуда. Входная дверь все еще стояла заколоченной, и пришлось входить через конюшенный двор и черный ход. В доме было холодно, тихо и ощущался запах смерти.

В прихожей они нашли письмо Марселя и узнали то, чего не рассказал им Жорж.

— Это позор! — с отвращением воскликнул Эмиль. — Как мог мой сын дезертировать? Мы теперь не сможем смотреть в глаза людям!

— А я горжусь тем, что мой сын был готов сражаться за то, что считал правильным! — заявила Розали.

Но мы не сможем принять его обратно в семью, — возразил Эмиль. — Его, коммунара!

— Если он жив, я всегда буду рада возвращению домой моего сына, сказала Розали с вызовом, — коммунар он или нет. — Она выдержала взгляд мужа, не отводя глаз. — Ты забыл, что это он заботился об Элен? Что он спас Жоржа и привел к нему доктора Симона? Я этого никогда не забуду, даже если забудешь ты.

— Если его не убили на баррикадах, он все равно почти наверняка мертв, — сказал Эмиль упавшим голосом. — Коммунаров, взятых в плен, расстреливали.

— Я знаю, — спокойно ответила Розали. — Если он мертв, то он погиб за то, во что верил. И никто не узнает, что он перешел на другую сторону, если ты никому не скажешь, Эмиль. Жорж наверняка это знал, но промолчал. И мы тоже должны держать язык за зубами.

Доктор Симон сказал, что Жоржа нельзя будет перевозить еще несколько недель. Надо все подготовить: найти и нанять подходящую умелую сиделку, приготовить комнату на первом этаже…

Элен не много рассказывала о том, что с ней случилось, и Розали, следуя совету доктора Симона, не настаивала. Эмиль оказался не столь чутким и отступил лишь тогда, когда получил суровый выговор от жены:

— Эмиль, девочка прошла через страшные испытания. Ей до сих пор снятся кошмары, и она просыпается с криком, ты сам слышал! Оставь ее в покое, пусть страшные воспоминания сгладятся.

— Но мы должны найти тех людей, что ворвались в наш дом! w Лицо Эмиля раскраснелось от гнева. — Они убили Мари-Жанну, боже мой! И похитили Элен!

— Я знаю, но это подождет. Для Мари-Жанны мы ничего сделать не можем, и главным для нас должно быть психическое здоровье Элен.

— Но они обязаны предстать перед судом! Должна восторжествовать справедливость! — настаивал Эмиль.

— Эта справедливость — ерунда, — возразила Розали. — Ерунда по сравнению с тем злом, что они причинили нашей дочери. Если бы Жанно ее не нашел…

— Этот шельмец! — перебил Эмиль. — Он знает больше, чем говорит. Мы должны…

— Значит, так, Эмиль, — продолжала Розали, будто и не слыша, — больше Элен не допрашивай. С теми негодяями мы не можем сделать ничего, в наших силах только дать нашей девочке возможность выздороветь.

Однако с каждым днем становилось известно все больше подробностей о тех испытаниях, что перенесла Элен. Доктор Симон тоже сообщил все, что знал, и Розали, услышав о том участии, что проявила по отношению к Элен мадам Соз, решила, что должна поблагодарить добрую женщину.

— Я считаю, нам надлежит известить мадам Соз, что ты вернулась в семью и теперь находишься вне опасности, — как-то за завтраком сказала она Элен. — Думаю, мы обязаны поехать в дом причта и поблагодарить ее за заботу.

— Но она отдала меня в приют, — угрюмо ответила Элен. — Не разрешила мне остаться в доме.

— Вряд ли ей было позволено что-то решать самостоятельно, мягко возразила Розали. — Тебе не подобало оставаться в доме причта, а где-то же нужно было жить, не на улице же.

— Я ненавижу этот приют! — упрямо воскликнула Элен.

— Знаю, милая. — Мать взяла ее за руку. — Но в тех обстоятельствах это было лучшее для тебя место. — Она встала. — Мы сегодня же нанесем визит мадам Соз, расскажем, что у тебя все в порядке, и выразим свою благодарность.

Когда они подошли к дверям дома причта, на улицу вышел отец Тома. Он уставился на мать и дочь, не узнавая, но Элен при виде его спряталась за спину матери.

— Доброе утро, отец мой, — улыбнулась Розали.

— Доброе утро, мадам, — ответил тот неуверенно.

На него произвела впечатление эта элегантная дама из общества. Интересно, зачем она приехала?

— Дома ли мадам Соз? — спросила Розали таким тоном, будто речь шла о хозяйке.

— Мадам Соз? — удивленно переспросил молодой священник. — Отец Ленуар у себя в кабинете, но я не могу с уверенностью сказать, дома ли домоправительница, или она вышла на рынок. — Он выпрямил спину: нельзя допустить, чтобы эта женщина его подавляла. — Быть может, я могу вам помочь?

— Я не хотела бы вести обсуждение на пороге, отец мой, — твердо заявила Розали, — а навестить мы пришли мадам Соз.

Она шагнула вперед, и отцу Тома пришлось посторониться. Он открыл дверь и отступил в сторону, пропуская ее и идущего за ней ребенка. При этом он впервые взглянул на девочку. Красиво одетая, волосы аккуратно расчесаны на прямой пробор и собраны заколкой на затылке, откуда спадают блестящими кудрями по спине, кожа светится здоровьем. Но на лице ее была написана чистейшая ненависть, отвращение, и при виде ее глаз отец Тома ощутил что-то похожее на узнавание.

Он отвернулся, совершенно сбитый с толку. Ведь не может же эта разодетая девочка с блестящими волосами быть той уличной беспризорницей, которую отдали в приют? Та была грязная, в лохмотьях, врала напропалую в надежде остаться в доме. Агата Соз на это вранье поддалась, и отец Ленуар отчасти тоже, но он, отец Тома, не такой легковерный. А теперь? Теперь приехала с визитом дама из общества, а с ней тот самый ребенок. Она приехала благодарить, что приветили ее дочь — потому что это явно ее дочь. Те же карие глаза за невероятно длинными ресницами, те же крутые скулы, пухлые губы. Или же она пришла жаловаться на плохое обращение с девочкой, ругать их за то, что отдали ребенка в приют и выкинули из головы — милостыню подали какой-то обыкновенной бездомной девчонке, убрав ее с улицы?

Что ж, решил он про себя, пожав плечами, в любом случае разбираться с этим отцу Ленуару. В конце концов, это ведь он приходской священник. А отец Тома — всего лишь помощник, подчиняющийся его решениям.

— Я доложу о вашем приходе отцу Ленуару, мадам, — сказал он. — Как мне вас представить?

— Мадам Розали Сен-Клер и ее дочь Элен.

Их провели в кабинет священника, где отец Ленуар приветствовал их благословением, а потом предложил кресла.

— Я приехала благодарить вас и мадам Соз, что приютили мою дочь, когда она оказалась в нужде и вынуждена была скитаться, — сказала Розали.

— Какие пустяки, мадам, — спокойно откликнулся священник. — Это был наш христианский долг. Ребенок ее возраста не должен ни в коем случае быть предоставлен сам себе. К общему несчастью, мы не смогли в то время связаться с вами. Заверяю вас, что виной тому не был недостаток старания. — Он развел руками: — Но при той грозной обстановке в Париже это оказалось невозможным.

— Абсолютно вас понимаю, отец мой, — перебила Розали. — Мы с мужем хотели бы сделать пожертвование вашей церкви в знак нашей благодарности.

— Это весьма щедро, мадам, — заявил священник, — и я мог бы принять его от имени Господа нашего.

— Тогда мы это организуем, — улыбнулась Розали. — А теперь перед тем, как мы уйдем, я хотела бы увидеть мадам Соз, если можно.

Она встала, и отец Ленуар, открыв дверь, позвал:

— Аннетта! Аннетта! Ты где?

Элен была поражена, когда из кухни явилась Аннетта — та самая, что украла хлеб. Девочки уставились друг на друга, но тут священник раздраженно произнес:

— Аннетта, будь добра проводить мадам Сен-Клер и ее дочь в гостиную, а потом попроси мадам Соз прийти туда к ним. — Он обернулся к Розали: — Извините, мадам, сейчас я должен заняться делами прихода, но с мадам Соз вы можете беседовать, сколько вам захочется.

Он снова поднял руку в благословении, но подавать ее не стал. Потом вернулся к себе в кабинет и закрыл дверь.

Аннетта провела их в гостиную и упорхнула искать Агату Соз. Восторг, который выразился на лице домоправительницы, когда она вошла и увидела, кто ее ждет, сообщил Розали все, что ей нужно было знать об этой великодушной женщине. Мадам Соз протянула руки к Элен, и та после секундного колебания взяла их и была притянута в теплые объятия.

— Ты замечательно выглядишь, деточка, — сказала Агата, когда они расцепились. — Слава богу, что у тебя все хорошо! Услышал Господь мои молитвы.

Она обернулась к Розали. Та протянула руку, и они вдвоем сели, сдвинув головы и тихо беседуя.

Аннетта вернулась, и Элен спросила:

— Ты теперь здесь работаешь?

— Да. Мадам Соз пришла в приют и попросила, чтобы меня сюда отпустили.

— Спасибо, что помогла мне сбежать, — произнесла Элен с некоторой неловкостью.

— Я просто закашлялась, а сестра Габриэлла чуть не упала, споткнувшись об меня. — Аннетта усмехнулась, вспомнив. — Ну и влетело же мне тогда от преподобной матери, когда мы вернулись домой! Вся была в синяках, но оно того стоило. Такую им всем подлянку устроила!

— А мадам Соз пришла за тобой?

— Она пошла к преподобной и сказала, что ищет горничную на обучение… и попросила меня, назвав по имени. Вряд ли преподобная была в восторге. Она пыталась послать Амели, но мадам сказала, что нужна именно я. — Аннетта неловко улыбнулась Элен: — Благодаря тебе я из той ямы выбралась.

— Это благодаря тебе, — ответила Элен. — Я бы вряд ли убежала, если бы не ты. — Она посмотрела на мать и мадам Соз, увлеченных разговором. — Она очень добрая, мадам Соз.

— Это да, — согласилась Аннетта. — И отец Ленуар тоже ничего. Вот отца Тома я на дух не переношу. Злой как жаба. Всегда находит огрехи и постоянно мне твердит, что я вообще живу на свете как порождение греха.

— Я его тоже терпеть не могу, — сказала Элен, и ее передернуло.

— Тебе повезло, что не надо с ним жить.

Розали посидела еще четверть часа, потом встала и сказала:

— Ну, Элен, нам пора домой. Еще раз скажи мадам Соз спасибо, что за тобой приглядела.

— Я вас никогда не забуду, мадам, — обещала Элен, когда они обнялись. — Вы мой добрый ангел. — Потом она порывисто обняла Аннетту: — И тебя я тоже никогда не забуду — ни украденный хлеб, ни то, что тебе за меня досталось. — Обернувшись, Элен убедилась, что никто не подслушивает: — И берегись этой жабы.

Через два дня Розали вернулась в Сент-Этьен, чтобы самолично контролировать подготовку к возвращению Жоржа. Эмиля она оставила в Париже, но Элен забрала с собой, так что девочка не увидела последствий посланного ею письма.

Вскоре после того, как они с матерью на поезде отбыли в деревню, в дверь доктора Симона постучали. Открыв, мадам Иветт увидела юную даму, в одиночестве стоящую на крыльце. Девушка сообщила, что ей совершенно необходимо видеть лейтенанта Сен-Клера.

— Прошу прощения, — мадам Иветт неодобрительно оглядела незнакомку с ног до головы, — но капитан Сен-Клер нездоров и никого не принимает. — С этими словами она попыталась закрыть дверь, но юную особу такой поворот событий явно не устраивал. Твердо поставив ногу на порог, она заявила:

— Будьте уверены, что меня он принять согласится. Пожалуйста, сообщите ему, что приехала его невеста.

Мадам Иветт посмотрела на нее с сомнением.

— Что ж, войдите. — Она пожала плечами. — Я спрошу у доктора.

Выглянув в этот момент из своей комнаты, доктор Симон увидел в прихожей привлекательную девушку.

— Добрый день, мадемуазель, — произнес он. — Чем могу служить?

— Меня зовут Сильвия Клавье, и я приехала повидаться с моим женихом, капитаном Сен-Клером.

— Вот как? — улыбнулся доктор. — Что ж, я очень рад вас видеть. Но прежде, чем вы к нему войдете, должен вас предупредить, что ему оказалось необходимо ампутировать ногу, и…

— Знаю я про его ногу, — недослушала Сильвия. — Элен мне написала.

Доктор Симон приподнял бровь.

— Понимаю, — кивнул он. — Но вы должны отдать себе отчет, что он потерял не только ногу, но и в некоторой степени уверенность в себе. Я не сомневаюсь, что ваш визит пойдет ему на пользу, но считаю своим долгом предупредить вас, чтобы действовали осторожно.

Сильвия посмотрела на него и кивнула, а потом грустно произнесла:

— Он почему-то написал, что больше не хочет на мне жениться.

— Уверен, что это не так, мадемуазель, но он вполне может считать, что не должен. Такие люди, как он, храбрые и честные, боятся стать обузой для друзей и родных.

— Обузой?! — возмутилась Сильвия. — Для меня он никогда ею не будет!

— И в этом вы должны его убедить, — улыбнулся доктор и шагнул в сторону, пропуская девушку в комнату Жоржа. — Не сомневаюсь, что у вас получится. Он, похоже, очень везучий.

Жанно вернулся к уличной жизни, как и прежде, живя общим домом с Полем и Мартышкой. Даже жизнь у Берже казалась ему слишком ограничительной. Теперь, став человеком со средствами — у него в кармане все еще лежали пятнадцать франков, — он желал жить независимо и заниматься своим делом, как такому человеку и положено.

Когда стихли бои, замолчали расстрельные команды и прекратились казни, город, который Жанно знал с самого своего рождения, поднялся, отряхнулся и стал жить дальше. Не то чтобы он вернулся к норме — она (по крайней мере, в прежних своих формах) умерла и была похоронена с расстрелянными коммунарами, — но из окрестных сел в Париж привозили провизию, ожили рынки, люди покупали и продавали. Все это предоставляло Жанно огромные возможности, и он выжимал из них максимум.

Несколько раз он побывал на авеню Сент-Анн, небрежно проходя мимо дома Сен-Клеров и высматривая Элен. Он не видел ее с тех пор, как оставил у Берже, и хотел знать, как она. Он понятия не имел, что сталось с ее братьями. И если на Жоржа ему было наплевать, то Марсель оставил в его душе след. Убил ли он Гастона? Хотелось бы.

Как-то в сумерках Жанно проходил мимо дома Дюпона, и у него на глазах двое мужчин, в которых он узнал подручных Гастона Жюля и Огюста, вышли из здания, неся большой провисающий тюк. Был ли это труп? Жанно последовал за ними, держась на расстоянии, и увидел, как они оба огляделись, а потом бросили свой груз, что бы это ни было, в сточную канаву и поспешно скрылись. Жанно отступил поглубже в тень. Для них он был мертв и хотел, чтобы так и оставалось.

Через несколько дней он заметил оживление в доме Сен-Клеров. Заколоченную дверь открыли и заменили новой. А в другой раз Жанно увидел, как откуда-то возвращаются домой Элен с матерью, и с облегчением понял, что у подруги все в порядке.

Когда она сбежала от Берже, он подумал, не вернулась ли она в дом священника или даже в приют, но потом решил, что и то, и другое весьма маловероятно. Впрочем, куда бы она тогда ни сбежала, ей удалось выжить.

Перед тем как войти в дверь, девочка оглянулась и посмотрела в обе стороны, будто кого-то высматривая. Тут она его и заметила — он стоял поодаль, прислонясь к фонарному столбу. Когда он поднял руку, у Элен широко раскрылись глаза: это правда Жанно? А он большим пальцем через плечо показал на задние ворота дома, и ему показалось, что она кивнула перед тем, как скрыться за дверью.

Через минуту он был у ворот сада, и Элен тоже.

— Куда ты девался?

— Что с тобой сталось?

Они заговорили одновременно, и оба рассмеялись.

— Пьер в конюшне? — спросил Жанно, тревожно оглядываясь.

— Не думаю, — ответила Элен. — Папа отослал его куда-то утром, и он еще не вернулся. Давай там и поговорим.

Они поспешно перебежали двор и скрылись в конюшне. Элен хлопнулась на одну кипу соломы, Жанно — на другую.

— Ну, — спросила она, — отчего ты за мной не пришел?

Жанно объяснил, как его загребли строить баррикады.

— А ты-то куда сбежала? — в свою очередь спросил он.

Они сидели на соломе, обмениваясь воспоминаниями, а солнце вливалось в грязные окна, и пылинки и соломинки танцевали в его лучах. Двое детей, таких разных, но каждому из них было вполне уютно в обществе другого.

Такими их и нашел Пьер, вернувшийся после выполнения поручения.

— Ах ты шельмец! — выдохнул он, узнав Жанно. — Опять ты тут!

— Он не шельмец! — воскликнула Элен, вставая на защиту Жанно. — Он меня спас от… — Она запнулась, не желая рассказывать Пьеру пережитые ужасы. — И я буду с ним общаться, когда захочу!

— Вряд ли ваши родители одобрили бы это, — мирно заметил Пьер.

— А мне все равно! — заявила Элен, вздернув подбородок. — И не ваша это работа — им рассказывать!

— Я им не расскажу, — согласился Пьер, — но ты, юнец, лучше чеши отсюда, пока хозяева сами тебя не увидели.

Жанно встал.

— Я вернусь, — пообещал он Элен. — Когда ты будешь тут, я приду на конюшню, и Пьер за тобой сходит. Годится, друг? — добавил он, подмигнув конюху.

— Годится, шельмец, — скупо улыбнулся в ответ Пьер.

Прощаясь, Элен протянула руки и обняла Жанно.

— Мы же всегда будем друзьями, правда? — спросила она.

Жанно высвободился из объятия и промямлил:

— Конечно, будем, отчего бы нет.

— Отлично! — счастливо улыбнулась Элен. — Я так и думала.

Спасибо моему агенту Джудит Мердок и всем работникам издательства «Хед оф Зьюс» за энтузиазм и поощрение. Это мне дает силы для работы!

Мой храбрец (фр.).

Да здравствует республика! Да здравствует федерация! (фр.)