О грядущей смерти Сталина известили заблаговременно.

Сначала, конечно, только начальство – 4 марта 1953 года всем членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, членам Центральной Ревизионной комиссии КПСС были разосланы срочные вызовы в Москву для участия во внеочередном пленуме. Повестка пленума объявлена не была.

А на следующий день в «Правде» появились «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров Союза ССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина» и «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 4 марта 1953 г.».

И еще до появления газеты, – записывает для памяти в дневник историк Сергей Дмитриев, —

Люди плакали.

А назавтра, когда та же «Правда» опубликовала «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 5‐го марта 1953 г.», заплакали еще горше.

Не все, однако.

В тюрьмах, лагерях и поселениях этого известия ждали уже давно, почти теряя надежду, что дождутся.

Сталина похоронили 9 марта 1953 года.

И уже на следующий день Маленков потребовал «прекратить политику культа личности» – хотя пока не сталинской, а своей собственной, ибо в «правдинском» отчете о похоронах непропорционально много места было уделено ему, Маленкову, в сравнении с другими членами нового, как тогда говорили, «коллективного руководства».

Опасные два слова «культ личности» тем не менее были выпущены на свободу, превратились в мем, и 19 марта Хрущев употребил их уже применительно к самому Сталину.

Поводом стала передовая статья «Священный долг писателя», написанная Константином Симоновым для «Литературной газеты», где говорилось, что «самая важная, самая высокая задача, со всей настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина».

Хрущев, – как вспоминает неожиданно для себя проштрафившийся Симонов, – впал в бешенство, «позвонил в редакцию, где меня не было, потом в Союз писателей и заявил, что считает необходимым отстранить меня от руководства „Литературной газетой“, не считает возможным, чтобы я выпускал следующий номер».

Бешенство, впрочем, тут же улеглось, Симонова в должности оставили – по крайней мере до августа, пока он не напечатал стихотворение Иоганнеса Бехера, почему-то признанное «националистическим».

Но слухи поползли еще в марте и – процитирую Асю (Анну Самойловну) Берзер – «одна-единственная фраза: „Нельзя же, чтобы советская литература всегда изображала только Сталина…“» – необыкновенно «подняла наш дух в те дни <…> замаячила надеждой…» (Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990. С. 208).

Процесс, словом, пошел. Хотя, по видимости, сталинистская риторика по-прежнему была в ходу и палаческие навыки тоже.

«Крокодил» 20 марта еще успел грохнуть антисемитским фельетоном В. Ардаматского «Пиня из Жмеринки». Фадеев, Сурков и все тот же Симонов еще успели стукнуть в ЦК о необходимости освободить Союз писателей от балласта, понимая под балластом прежде всего «лиц еврейской национальности», чей прием в союз был будто бы «искусственно завышен». А сам Фадеев, в прежней роли неколебимого генсека выступая на первом постпохоронном пленуме ССП, еще успел в клочья разнести не только роман Василия Гроссмана «Народ бессмертен», но и невиннейшую статью Н. Гудзия и В. Жданова «Вопросы текстологии».

Риторика, однако, риторикой, а жизнь жизнью.

В марте 1953‐го создано Министерство культуры и объявлена амнистия, по которой освободили миллион двести тысяч человек.

В апреле все цены в СССР снижены в среднем на десять процентов, в страну начал течь импорт по договорам c зарубежными странами, в разряд признанных классиков возвращен убитый, а затем причисленный к агентам империализма Михоэлс, запрещены недозволенные методы следствия, самые зловещие палачи отставлены от дел, выпущены из-под стражи врачи-отравители – те, естественно, что остались в живых.

А первомайский праздник «Литературная газета» вдруг ни с того ни с сего встретила не барабанными виршами, как обычно, а огромной подборкой стихов о любви… И дальше, дальше – уже скрыто обсуждаются вопросы о вступлении советских писателей в Международный ПЕН-клуб и о том, кого из них выдвинуть на Нобелевскую премию…

Вопрос: была ли такая программа у правительства?

Ответ: да, безусловно. Вернее же сказать, было сразу несколько программ, частью конфликтовавших друг с другом, а частью, причем большей частью, консенсусно погашавших, как бы аннигилировавших друг друга.

На стороне зла – станем говорить почти исключительно о литературе – оказались, как это им и положено, идеологи – Поспелов, Суслов… И аппарат, конечно, чиновники рангом поменьше – как непосредственно в Союзе советских писателей, так и в ЦК, где их живым воплощением служил Дмитрий Алексеевич Поликарпов, в должности заведующего Отделом культуры на протяжении почти всей оттепельной эпохи присматривавший за товарищами сочинителями.

Но, известно же, писателями руководить, что котят пасти: если не разбегаются, то вольничают.

Тем более что в первый постпохоронный год писателям почудилось, будто и у них появилась надежда и опора – первый по счету министр культуры СССР Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко.

Теперь имя этого вождя партизанской войны в Белоруссии, с должности министра заготовок неожиданно для себя переброшенного на театр, кино, музыку и – да, да! – на литературу, позабыто.

А зря. Вот три записи в дневнике Корнея Чуковского, самого авторитетного летописца первых оттепельных лет.

Первая, датированная 1 мая 1953 года: Катаев

Вторая, уже 5 декабря:

И шаг назад, третья запись от 20 октября:

Разумеется, это начальственное либеральничанье тут же погашалось бдительным аппаратом: этого, как только дело доходит до конкретики, нельзя, и этого тоже нельзя. Разумеется, и реформаторы во власти были отнюдь не простодушны. Но писателей, но деятелей культуры чуть помани вольностью, и они тут же распоясываются.

Художники попробовали проводить «выставки без жюри», то есть без предварительных отборочных комиссий, накладывающих вето на все не соцреалистическое. Музыканты возмечтали о зарубежных гастролях. А писателям пришла в голову идея кооперативных изданий.

Ведь что у нас было к тому времени? Единый Союз советских писателей. Считаное число издательств, выпускающих поэзию и прозу. И всего пять литературных журналов – три в Москве («Новый мир», «Знамя» и «Октябрь»), один в Ленинграде («Звезда») и один в Новосибирске («Сибирские огни»).

Где печататься? Где пробивать свои произведения сквозь непреклонный Главлит и всевидящие инстанции?

Причем и то надо принять во внимание, что вплоть до зимы 1953/54 года никакой сколько-нибудь заметной смысловой и эстетической разницы между журналами не просматривалось. Лед тронулся только в декабре, когда А. Твардовский напечатал в «Новом мире» статью Владимира Померанцева «Об искренности в литературе», а затем – едва не единым залпом – статьи Михаила Лифшица о дневниках Мариэтты Шагинян, Марка Щеглова о «Русском лесе» Леонида Леонова, «Люди колхозной деревни в жизни и литературе» Федора Абрамова.

Конечно, реакция идеологов и аппарата не заставила себя ждать: Пономаренко уже в феврале 1954 года отправили поднимать целинные и залежные земли, а литературу навсегда вывели из подчинения Министерству культуры. Затем в марте Борис Полевой отправил в ЦК КПСС докладную записку «о том, что у ряда писателей, критиков, в том числе и у коммунистов, появилось странное и совершенно превратное мнение о своеобразной перенастройке в нашей политике в области идеологии и о якобы совершающемся в нашей литературе этаком „нэпе“». И что – главное – «внутри страны, в писательских организациях Москвы и Ленинграда, вокруг этих статей <Полевой называет их „совершенно похабными“> начинает группироваться отсталая часть писателей»[5].

Итог известен: громокипящие писательские собрания и пленумы, что идут чуть ли не каждый день, покаяния ослушников и отступников от линии партии, наконец отставка Твардовского в августе 54-го – словом, полная и сокрушительная победа, как их тогда называли, гужеедов, именовавших короткую «эпоху Пономаренко» идеологическим нэпом.

Здесь, впрочем, необходимо отметить два момента принципиальной важности.

Первый – что эта победа гужеедов явилась результатом торга среди идеологов и аппаратчиков, а не следствием противостояния журнальных партий, живой литературной или, если угодно, литературно-политической полемики. Погромных статей во всех журналах, конечно, множество, но почти все они – изложение либо докладов, уже прозвучавших на пленумах и собраниях писателей-коммунистов, либо докладных записок, поданных ими в соответствующие инстанции.

Второй момент – на «отсталых» литераторов (в диапазоне от Эренбурга до Паустовского, от Каверина до Казакевича) кричали, топали ногами, но они не унимались. То коллективным письмом «Товарищам по работе» предложат по сути упразднить Союз писателей, ибо

То – действительно как при нэпе – придумают кооперативное издательство и даже дадут ему название «Современник». «Это издательство, – пересказывает чужие слова Владимир Лакшин, – не должно зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут»[7]. То – и здесь я говорю о единственном состоявшемся проекте – начнут тишком составлять независимый или хотя бы полузависимый альманах.

Такой альманах – ему дали имя «Литературная Москва» – вышел 17 февраля 1956 года как подарок XX съезду партии.

Подарок, прямо скажем, с гнильцой, с червоточинкой. В первом выпуске – стихи А. Ахматовой, заметки Б. Пастернака о переводе Шекспировых трагедий, рассказ В. Гроссмана, глава «Друг детства» из поэмы А. Твардовского «За далью – даль», от которой несентиментальный Чуковский, по его собственному признанию, просто «заревел». Причем, – как 4 мая Э. Казакевич написал К. Федину, – «первый том был пробой наших сил и разведкой в стане праздно болтающих и обагряющих руки. Второй, надеюсь, будет более решительным и определенным»[8].

И действительно, второй выпуск, появившийся ближе к концу года, выглядел еще более вызывающим – Н. Заболоцкий, стихи М. Цветаевой с предисловием И. Эренбурга, знаменитые «Рычаги» А. Яшина, статьи М. Щеглова «Реализм современной драмы», Л. Чуковской «Рабочий разговор», А. Крона «Заметки писателя»…

Конечно, – как написал Б. Слуцкий, – «все мы ходили под богом, у самого бога под боком», и устроители рискнули далеко не на все.

Спросили Б. Пастернака, и он предложил «Доктора Живаго». Э. Казакевич как главный редактор взялся за голову. «Оказывается, – сказал он К. Федину, – судя по роману, Октябрьская революция – недоразумение, и лучше было ее не делать»[9]. Нашелся, правда, благовидный предлог – в романе около сорока листов, а под альманах выбили всего пятьдесят. Так что ничего, кроме раздражения, этот сюжет у Пастернака не вызвал.

Занятнее оказалась другая история с большой прозой для альманаха. В «Литературную Москву» постучался Владимир Дудинцев – его уже отклоненный «Октябрем» роман «Не хлебом единым» завяз в «Новом мире» – и не печатают, и не возвращают. Не возьмут ли «кооператоры»?

И тут – сошлюсь на воспоминания самого Дудинцева, —

Тем не менее о передаче романа возможному конкуренту узнал Симонов и – по словам Дудинцева – закричал: «„Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!“ И роман был заслан в набор в „Новом мире“. <…> Одним словом, роман там пошел».

К большой, замечу, беде – и для К. Симонова, который лишился поста главного редактора, и для В. Дудинцева, которого на десятилетия лишили возможности печататься где-либо.

Впрочем, и «Литературную Москву» отказ от публикации как «Доктора Живаго», так и «Не хлебом единым» отнюдь не спас. Набор третьего выпуска альманаха был рассыпан, и власть, судя по всему, закаялась хоть что-либо давать господам сочинителям на откуп.

Нет уж, только из наших рук и только под нашим неусыпным присмотром. И это, как я обещал сказать, третий момент, третий урок идеологического нэпа.

Власть поняла, что глушить инициативу совсем не обязательно. Лучше ее перехватывать, и вся середина и в особенности вторая половина 1950‐х годов стала эпохой экстенсивного расширения литературного пространства, а говоря попросту, временем, когда новые журналы стали расти как грибы.

1955 год – «Дружба народов» (главный редактор Виктор Гольцов), «Нева» (главный редактор Александр Черненко), «Юность» (главный редактор Валентин Катаев), «Иностранная литература» (главный редактор Александр Чаковский).

1956 год – «Наш современник» (главный редактор Виктор Полторацкий), «Молодая гвардия» (главный редактор Александр Макаров), «Дон» (главный редактор Михаил Соколов), «Москва» (главный редактор Николай Атаров).

1957 год – «Подъем» (главный редактор Константин Локотков), «Вопросы литературы» (главный редактор Александр Дементьев), «Русская литература» (главный редактор В. Базанов).

1958 год – «Урал» (главный редактор Олег Коряков), «Уральский следопыт» (главный редактор Вадим Очеретин).

Конечно, какие-то издания появились в 1960‐х годах, даже в 1970–1980‐х, но карта советского журнального мира сложилась: 60 лет на пути из сталинского скудного единообразия через смуту идеологического нэпа к новому единообразию, правда, уже богатому, а в отдельные времена даже и цветущему.

Что обращает на себя внимание? Строение этой карты по региональному либо же тематическому типу. И, за исключением двух-трех имен, бесцветность фамилий первых, а часто и последующих главных редакторов. Они послушнее или, если угодно, эластичнее. Кто-то из них, может быть, и хорош по своим человеческим качествам, но вокруг них не соберутся «отсталые» писатели, как собрались бы они вокруг редакторов-харизматиков. Следовательно, не образуется и литературного направления или, как любили говорить советские идеологи, «групповщины». И с ними, бесцветными и малоавторитетными, проще, если уж потребуется, расставаться, увольнение скандала в обществе не вызовет.

Поэтому еще долго-долго редакции новых изданий будут стремиться не отличаться друг от друга, а друг на друга походить – до полной неразличимости.

Конечно, «отсталые», как назвал их Полевой, или «фрондирующие», как их стали называть позднее, литераторы пытались этой нивелировке сопротивляться, вынашивать новые планы, и в сборниках документов из архивов ЦК КПСС немало агентурных сообщений и докладных записок, где все тот же недремлющий Поликарпов или председатели КГБ – сначала Шелепин, затем Семичастный – докладывают о тайных встречах и тайных намерениях Паустовского, Алигер, Арбузова, Каверина, других тогдашних либералов. Однако либералы и есть либералы, «герои оговорочки», как язвил еще Ленин, поэтому – меланхолично замечает Шелепин 26 февраля уже 1959 года —

Вот и не сложилось, как не сложилось тогда и у их убежденных противников.

Вроде бы в 1957 году М. Шолохов собирался возглавить журнал «Молодая гвардия», и автор бессмертной «Тли» Иван Шевцов писал своему старшему единомышленнику Сергею Сергееву-Ценскому: «В Москве по этому поводу в среде русских, точнее, нееврейских литераторов – ликование. Авось хоть один журнал будет вне их монополии». Но то ли власть выдвинула неприемлемые для Шолохова условия, то ли, наоборот, закапризничал сам Шолохов, но – снова повторю это слово – не сложилось.

А жаль, так как не исключено, что течение журнальных баталий было бы сильно взбодрено, и позиция, которую позднее станут называть «коммуно-почвеннической» или «национал-большевистской», была бы проявлена гораздо раньше.

Возникновения журналов «с направлением», с отчетливым кругом идей и обозримым кругом авторов пришлось дожидаться до самого конца 1950-х.

Пока в силу не вошел и не обзавелся редакторскими амбициями Валентин Катаев – ведь в первые год-два своего существования «Юность» была журналом хоть и цветастым, но с точки зрения литературы малоинтересным, и лишь постоянное представительство на его страницах авторов «исповедальной прозы» и «эстрадной лирики» очертило необщее выражение журнального лица.

А главное, пришлось ждать, пока на рубеже 1950–1960‐х годов в «Новый мир», отказавшись от редакторства в «Октябре», не вернется Александр Твардовский, а «Октябрь», Твардовским отвергнутый, не перейдет в руки Всеволода Кочетова.

Журнальный мир, что и предписано национальной традицией, стал многополярным, расколотым не на два лагеря («демократы-прогрессисты» и «верные автоматчики партии»), как обычно думают, но минимум на три, а с приходом Анатолия Никонова в отныне почвенническую «Молодую гвардию» уже и на четыре.

И вот благодаря их вражде, их истребительной полемике, противостоянию их позиций, 1960‐е годы стали золотым веком отечественной литературной журналистики.

Но это уже совсем другая история.

Первые сигналы о том, что оттепель в стране разрешена, были поданы, естественно, властью.

Дальше больше: 1 мая «Литературная газета» разместила на первой (!) своей полосе подборку «Весеннее» с лирическими стихотворениями Николая Грибачева, Сергея Смирнова, Маро Маркарян, Льва Ошанина, Вероники Тушновой, Евгения Евтушенко. И, – вспоминает Лев Копелев, —

Население, и творческая интеллигенция в том числе, ответило на эти сигналы, прежде всего, слухами.

А вот, уже 7 мая, заносит в дневник ленинградка Любовь Шапорина:

Где слухи, там и разговоры, там и обсуждение не только руководящих поползновений, но и собственных, как сейчас бы сказали, проектов, в том числе коллективных.

И начальство, прежде всего курирующее творческие кадры, забеспокоилось.

Бояться «групповщины», как эти проекты назовут впоследствии, пока еще вроде бы рано. Однако разрозненные новомирские публикации статей В. Померанцева (1953. № 12), М. Лифшица (1954. № 2), Ф. Абрамова (1954. № 4), М. Щеглова (1954. № 5) уже выстраиваются в пугающую линию, и «внутри страны, в писательских организациях Москвы и Ленинграда, вокруг этих статей начинает группироваться отсталая часть писателей…»[16].

А одновременно и композиторы затевают трехдневную публичную дискуссию с требованием «открыть двери» для 8‐й, 9‐й и 10‐й симфоний Д. Шостаковича, других произведений, ранее «подвергнутых широкой критике за их формалистический язык, чуждый народу круг образов»[17]. И художники своевольничают – в ЦДРИ еще 23 января 1954 года открывается первая «выставка без жюри»,

И осмелевшие поэты вослед художникам голос подают, на своем собрании внося предложение устраивать вечера непринятых, то есть неопубликованных стихов[19].

Самых зарвавшихся, конечно, вовремя пресекли. «Выставки без жюри» более в Москве не повторялись, ни одного «вечера непринятых стихов» так и не провели, либерала П. Пономаренко с министерского поста отправили поднимать целину в Казахстане, а набиравший опыт журнального противостояния А. Твардовский из «Нового мира» был уволен. Однако хмельной воздух оттепели кружил голову, и

Отнюдь не самиздатское, конечно, но – раз нэп, то нэп – кооперативное. 20 октября 1955 года Президиум Московской писательской организации принял решение об издании этого сборника, а 24 ноября утвердил его редколлегию во главе с коммунистом, дважды лауреатом Сталинских премий Эммануилом Казакевичем; заместителями главного редактора назначены Георгий Березко и директор Гослитиздата Анатолий Котов[23].

Но как бы то ни было, инициаторы могли уже не прятаться. И издательство им было определено, причем не «Советский писатель», а еще более солидный Гослитиздат. И бумага на огромный том выделена. И, хотя члены редколлегии работали на общественных началах, была даже выбита штатная единица секретаря. На эту роль по рекомендации Каверина пригласили Зою Никитину и не ошиблись.

Войдя в литературную среду еще в начале 1920‐х как одна из «серапионовых девушек» и накопив в последующие десятилетия немалый редакторский и организационный опыт, Зоя Александровна не только любила писателей, но и знала, как с ними обращаться: вела делопроизводство, сговаривалась с авторами и типографией, выдерживала рабочий график и сама много редактировала; булгаковскую «Жизнь Мольера» в частности.

Хотя не все, конечно, у кооператоров выходило гладко. Предложенные Б. Пастернаком стихи, например, они то ли сами не рискнули взять, то ли не сумели провести сквозь редакторское сито Гослитиздата. Но самой большой проблемой неожиданно стала так называемая «крупная проза».

Схватились за роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Эта рукопись, «с жестами брезгливого возмущения» отвергнутая панферовским «Октябрем»[26], была вроде бы принята симоновским «Новым миром», но шла к печати так долго и с такими мытарствами, что потерявший терпение автор втайне передал ее Казакевичу. И этот поступок, став явным, решил дело: Симонов, – по словам Дудинцева, —

Вышел он там, правда, не сразу – только в восьмом-десятом номерах за 1956 год, то есть спустя уже несколько месяцев после выпуска «Литературной Москвы». Но тогда, в конце 1955-го, кооператоры оказались вдруг на безрыбье. И ситуацию спас сам Казакевич, вынув из «Знамени» свой уже принятый В. Кожевниковым роман «Дом на площади» и поставив его на опустевшее место «крупной прозы».

Те, кто от кооператоров стояли поодаль, это решение главного редактора осудили. «Совсем дикие люди, – раздраженно заметила, например, Анна Ахматова. – Казакевич поместил 400 страниц собственного романа. Редактор не должен так делать. Это против добрых нравов литературы»[28].

Да плюс ко всему и самому Казакевичу его безупречно нормативный роман казался уже устаревшим, своего рода данью прошлому, впрочем, по сути обязательной. «Что же делать, нам все равно не обойтись без социалистического реализма», – сказал он Каверину[29]. А Тендрякову уже весной 1956 года заметил: «Пока я его <роман> писал, время перепрыгнуло через меня. <…> Во всяком случае я „Домов на площади“ строить больше не буду!»[30]

Чтобы поспеть с подарком к открытию XX съезда КПСС, надо было торопиться. 31 января 1956 года весь массив «Литературной Москвы» сдали в набор, и, – вспоминает В. Тендряков, – «члены редколлегии установили дежурство в типографии на Валовой, считывали чистые листы»[31], а 17 февраля, когда съезд уже шел, но за неделю до секретного хрущевского доклада о культе личности, сборник был подписан к печати.

Над своим романом Пастернак работал десять лет: с декабря 1945‐го по декабрь 1955 года.

Рассчитывал ли он на публикацию?

На первых порах, вероятно, да.

Во всяком случае, уже в октябре 1946 года в ответ на приглашение Константина Симонова, недавно назначенного главным редактором «Нового мира», Пастернак предложил ему не стихи, а прозу – «роман, объемом предположительно в 20 печатных листов» (Т. 9. С. 475). Правда, с заключением договора и выплатой обещанного двадцатипятипроцентного аванса в десять тысяч рублей вышла проволочка, и 6 декабря Пастернак через Лидию Чуковскую, работавшую тогда в отделе поэзии, попросил передать Симонову, «что если журнал не окажет ему этой материальной поддержки, то он не даст ни строки стихов» (Т. 11. С. 402). Симонов, по словам Чуковской, этим ультиматумом был оскорблен[117], однако необходимые распоряжения отдал, и 23 января 1947 года был подписан договор на публикацию в «Новом мире» романа «Иннокентий Дудоров: Мальчики и девочки» объемом (уже правда) в 10 авторских листов и со сроком сдачи в августе 1947 года.

Увы, но поступившие в редакцию стихи («Март», «Зимняя ночь», «Бабье лето»[118]) опубликованы все-таки не были, и даже публикация переводов из Ш. Петефи отклонена (Т. 9. С. 498). Не сложилось и с романом, замысел которого принято считать «боковым» по отношению к будущему «Доктору Живаго», – весной 1947 года, как рассказывает Эмма Герштейн, «в редколлегии журнала уже установилось отрицательное отношение к этому еще незавершенному произведению, в которое Борис Леонидович вкладывал всю страсть своей души» (Т. 11. С. 393).

Подробности в этом случае (как и почти во всех последующих) нам неизвестны, но известно, что роман был отклонен редакцией не ввиду его «контрреволюционности», а под более благовидным предлогом – как не представленный в срок. И «в феврале 1949 года»[119] редакция «Нового мира» даже подала на Пастернака в суд о взыскании с него аванса за произведение, не представленное в срок[120].

Деньги, полученные от журнала, были к тому времени, разумеется, уже истрачены, 25-тысячный тираж «Избранного» в издательстве «Советский писатель» не был отпечатан по распоряжению А. Фадеева[121], набор «Избранных переводов» рассыпан, денежных поступлений ждать было неоткуда, так что Пастернаку пришлось срочно засесть за перевод «Фауста», с тем чтобы полученный гонорар пошел на уплату истраченного аванса[122]. Да и тут Пастернак 9 апреля 1949 года вынужден был, смирив гордость, официально обратиться к Симонову «<…> с просьбою удовлетвориться половиною погашенного мною долга и простить мне остальную» (Т. 9. С. 563–564)[123].

Тем самым отношения с «Новым миром» были прерваны на семь лет, а работа над романом, хотя и с вынужденными перерывами, продолжалась. И продолжилось настойчивое стремление Пастернака еще до журнальной публикации вывести «Доктора Живаго» в публичную плоскость, то есть познакомить с ним максимально большое число читателей.

Сначала, впрочем, скорее слушателей.

Уже 3 августа 1946 года на даче в Переделкине состоялось первое чтение начальных глав – на нем, как вспоминает З. Н. Пастернак, – «присутствовали Федин, Катаев, Асмусы, Генрих Густавович <Нейгауз>, Вильмонт, Ивановы, Нина Александровна Табидзе и Чиковани».

И уже тогда, кстати сказать, прозвучал первый тревожный звоночек.

Зинаида Николаевна, сколько можно понять, обеспокоилась, а Борис Леонидович вовсе нет. 9 сентября чтения на даче продолжены.

И так месяц за месяцем, год за годом.

Открытые чтения – как у себя дома, так и в домах близких (или, случалось, совсем не близких) знакомых – шли и шли вплоть до 1956 года.

Можно, конечно, сказать, что такого рода устные презентации текста, живущего пока еще в рукописи, «в добрых нравах литературы», как заметила бы Ахматова. Традиция в узком кругу читать не только стихи, но и прозу берет начало еще в допушкинскую эпоху. Однако «столетье с лишним – не вчера», обстоятельства времени и места радикально переменились, и Ахматова тщательно выбирала, кому она рискнет довериться.

Совсем не то что Пастернак.

«Не понимаю, какие люди кругом», – 7 февраля 1947 года после одного из таких чтений помечает в дневнике Лидия Чуковская (Т. 11. С. 408). И вполне понятно, что слухи о подозрительных сборищах расходятся по всей Москве, достигая и тех, кого в друзья к Борису Леонидовичу никак не запишешь. Побывав 5 апреля того же года на очередной встрече (на этот раз – в доме литератора П. А. Кузько), Чуковская заносит в дневник: «Уже через несколько дней ненавистник Пастернака, Кривицкий, кричал в редакции нечто угрожающее о подпольных чтениях контрреволюционного романа» (Там же. С. 412).

В этой по-репортажному подробной записи Чуковской[125] все, кстати, выразительно. И то, что среди гостей Павла Авдиевича Кузько была не только «пожилая Муза Николаевна (секретарша Симонова)», но и старый симоновский друг Борис Агапов, который в сентябре 1956 года подпишет редакционное письмо Пастернаку с отказом от публикации в «Новом мире». И то, что о «подпольных чтениях контрреволюционного романа» кричал не кто-нибудь, а симоновский заместитель А. Ю. Кривицкий, который тремя месяцами ранее скрепил своей подписью договор о журнальной публикации «Иннокентия Дудорова».

Как же было не бояться, что опасная новость дойдет не только до литераторов-«ненавистников», но и до «всеслышащих ушей» с Лубянки?

Пастернак не боялся.

И более того – с неслыханной по тем временам дерзостью он еще и пустил свой роман по рукам.

Уже летом 1948 года машинописные копии первой книги были разосланы Ольге Фрейденберг, Сергею Спасскому, Анне Ахматовой в Ленинград, Ариадне Эфрон в ссылку и пр. А в декабре один экземпляр через советника новозеландского посольства Пади Костелло был передан и сестрам в Англию вместе с просьбой:

О времени и о Деле, замкнутом в эти календарные рамки или, лучше сказать, размыкающем их, еще будут написаны книги. Они уже, кажется, частью написаны. Или пишутся, и в них, нет сомнения, день за днем будут воспроизведены и хроника работы над 138 журнальными номерами, и история взаимоотношений «Нового мира» с инстанциями, цензурой, Союзом писателей, авторским активом и широкой читательской аудиторией.

Здесь все интересно, все показательно и поучительно, и, надо думать, сколько-нибудь полная, достоверная картина будет воссоздана лишь в итоге публикации всех материалов из архивов А. Т. Твардовского и редакции журнала, а также мемуаров, дневников, писем тех, кто на протяжении двенадцати лет работал в «Новом мире», печатался там, помогал ему или, напротив, по возможности вредил Делу, объединившему прославленного поэта с – назову только авторов журнальных статей и рецензий – А. Дементьевым и А. Кондратовичем, В. Лакшиным и И. Виноградовым, А. Марьямовым и И. Сацем, Ю. Буртиным и А. Берзер, Е. Дорошем и М. Кузнецовым, А. Турковым и Л. Лазаревым, И. Соловьевой и Е. Стариковой, Е. Поляковой и М. Злобиной, В. Кардиным и И. Борисовой, В. Сурвилло и А. Лебедевым, Б. Сарновым и Ф. Световым, Ю. Манном и 3. Паперным, И. Роднянской и Н. Ильиной, М. Туровской и Г. Березкиным, С. Рассадиным и И. Дедковым, Э. Соловьевым и Л. Левицким, А. Македоновым и С. Бабенышевой, Г. Трефиловой и И. Крамовым, М. и А. Чудаковыми и Б. Руниным, М. Рощиным и В. Портновым, И. Питляр и И. Андреевой, Г. Белой и Э. Кузьминой, А. Меньшутиным, А. Синявским и О. Михайловым, Л. Левиным и Ю. Капусто, М. Блинковой и В. Соколовым, Г. Владимовым и И. Травкиной, В. Огневым и С. Львовым…

Читатель не посетует, надеюсь, на пространность этого перечня[222], ибо не грех, я думаю, хоть однажды в общем ряду вспомнить тех, кто в большей или меньшей степени определял своими публикациями и позицию «Нового мира», и уровень критической мысли конца 1950-х – начала 1970‐х годов. Это важно уже потому, что позднейшие судьбы авторов критического раздела «Нового мира» сложились очень и очень по-разному. Одни на полтора десятилетия либо замолчали совсем, либо отошли от практической критики к иным занятиям. Другие продолжали благополучно печататься и в «Новом мире», и в других изданиях. Третьи волею судеб оказались вне советской литературы, а подчас и за пределами страны. Тогда как четвертые, почуяв еще на склоне 1960‐х перемену общественного климата, пересмотрели свои убеждения и, как, например, О. Михайлов, принялись служить именно тому, против чего выступал «Новый мир» в классическую его пору.

Здесь, повторюсь, все интересно, все показательно и поучительно. Но наша задача скромнее – дать беглый очерк того, что Твардовский, цитируя Белинского, называл душой журнала[223] и что можно было бы определить как «практическую критику», понимая под этими словами напряженный, страстный и взыскательный разговор, который авторы «Нового мира» вели с читателем о современной ему литературе и советской действительности, о тех аспектах, в каких остро современными, «актуализированными» оказывались и наша классика, и наша история. Именно в этих публикациях, продиктованных злобою дня и к злобе дня обращенных, с особенной полнотой и резкой характерностью выразилась позиция «новомирской» критики. Именно они по преимуществу волновали читателей, возбуждали толки в литературной среде, вызывая почти всякий раз шквал «антикритик», возражений и опровержений в других органах печати.

Конечно, говоря о позиции журнала, следует помнить, что она не была ни застывшей, навечно отлившейся в определенные словесные формулы, ни монолитной – в том пошлом и, к сожалению, привычном понимании, при каком ценится не столько единомыслие, сколько единоречие, смазывается различие авторских индивидуальностей и критик предстает всего лишь послушным, более или менее квалифицированным «исполнителем» редакционного заказа.

Меняясь вместе со временем, а затем, с середины 1960‐х, и вопреки времени, в оппозиции к нему[224], журнал, и это вполне естественно, освобождался от разного рода иллюзий и предрассудков, расширял и уточнял свои представления о реальности, так что сопоставление журнальных книжек за 1958–1961 и 1967–1970 годы покажет не только последовательность, но и ступенчатость в движении «Нового мира». Это во-первых. А во-вторых, хотя в критике «Нового мира» действительно «предстает во всей наглядности сила коллективного начала в литературном деле» (А. Твардовский. 1961. № 12. С. 254), нельзя не видеть ни того, что среди авторов журнала были как свои признанные «лидеры», так и свои «чернорабочие», ни разницы во взглядах, в манере между, допустим, А. Дементьевым и А. Лебедевым, В. Сурвилло и И. Соловьевой, Ф. Световым и В. Соколовым.

Все так, и тем не менее ни у кого из современников не возникало даже тени сомнения в том, что действительно существует особая «новомирская» критика с ее особой, выделенной гражданской позицией и литературной программой. Именно с нею, то есть с позицией, с программой, а отнюдь не с частными мнениями тех или иных авторов критического раздела спорили, не соглашались и согласиться не могли многочисленные оппоненты «Нового мира».

Так о чем же шел спор?

С чем, говоря иначе, никак не могли примириться все те, чьими соединенными усилиями были в итоге отставлены от журнала и Твардовский, и его помощники, и его единомышленники-критики?

Со многим. И с тем в первую очередь, что критика «Нового мира», по словам его главного редактора, положила за правило

В этих словах нет, естественно, ничего ни нового, ни экстравагантного. Так или примерно так задача литературной критики определялась и на всех писательских съездах, и в программных заявлениях всех – до единого – главных редакторов, и в «установочных» материалах партийной печати. Новым и экстраординарным для литературной периодики советской эпохи было лишь то, что эти слова на протяжении долгих двенадцати лет ни разу, кажется, не разошлись с практикой журнала, формируя и критерии оценок, и сами оценки «новомирской» критики.

Бездарность и посредственность тут всегда называлась бездарностью и посредственностью, талант – талантом, ложь – ложью, а правда – правдой, ибо господствовало убеждение:

То, что Твардовский поименовал «номинальным» содержанием и что до «старого» «Нового мира» и после него так часто в глазах критики служило если не оправданием, то компенсацией художественной недостаточности, то есть «важность» замысла, «нужность» темы, «актуальность» звучания, тут в расчет не принималось. Вернее, принималось, но как обстоятельство, скорее усиливающее авторскую ответственность за качество произведения, нежели освобождающее от нее:

Сановное положение автора или «модность», популярность того или иного скверного сочинения, предрасполагающие обычно нашу печать к восторгам или как минимум к снисходительности, критиков «Нового мира» предрасполагали совсем к иному:

И наоборот, критиков «Нового мира» почти никогда не смущала сравнительная малоизвестность хорошего писателя, недостаточная популярность книг,

Общие фразы? Не с чем спорить? Да, конечно. Но только до тех пор, пока они остаются призывами.

Когда же ими не заклинают и не понукают мешкающих, как обычно, рецензентов и обозревателей, а описывают сложившуюся и не знающую исключений практику…

Когда на страницах «Нового мира» спокойно заявляется (и доказывается!), что новые произведения таких, например, заметных в 1960‐х годах писателей, как В. Закруткин (1958. № 11; 1968. № 2) и В. Кочетов (1958. № 11; 1962. № 1), А. Софронов (1959. № 8; 1960. № 9) и Н. Шундик (1959. № 9; 1960. № 4), Г. Серебрякова (1960. № 5) и В. Кожевников (1960. № 9; 1961. № 9; 1966. № 4), Ю. Семенов (1964. № 1) и М. Годенко (1964. № 7), М. Алексеев (1965. № 1; 1966. № 1) и Е. Долматовский (1965. № 3), А. Первенцев (1965. № 9) и С. Бабаевский (1968. № 9), а также многих, многих других лауреатов, орденоносцев, секретарей и главных редакторов явно не по заслугам превознесены в десятках литературных и нелитературных изданий…

Когда эти и иные обязательные, казалось бы, для нашей печати имена не поминаются даже в эластично растяжимых «табельных списках» флагманов советской литературы…

Когда появившаяся, скажем, в провинциальных «Сибирских огнях» повесть мало кому в те годы ведомого В. Астафьева уверенно называется «одним из сильных и значительных произведений советской прозы» (Ф. Левин. 1967. № 6. С. 263; см. также 1962. № 7 и 1970. № 1) и с безусловной уважительностью, не исключающей, впрочем, придирчивой строгости, говорится о дебютных или едва ли не дебютных публикациях находившихся тогда в самом начале творческого пути В. Богомолова (1958. № 9), В. Фоменко (1958. № 10), Ф. Абрамова (1959. № 4), Ю. Казакова (1959. № 9). Ю. Давыдова (1959. № 12), Ч. Айтматова (1961. № 4), К. Воробьева (1961. № 7), В. Конецкого (1961. № 8), В. Белова (1966. № 8), В. Распутина (1968. № 7)…

Когда оказывается, что «новомирская» критика способна круто менять свое отношение к писателям, еще недавно ею привечаемым и к тому же щедро публиковавшимся в журнале, если, на ее взгляд, они либо снизили качественный уровень работы, либо встали на неверный путь: тут в качестве примера можно в первом случае назвать взыскательную статью И. Соловьевой «Проблемы и проза», посвященную творчеству В. Тендрякова (1962. № 7), а во втором – рецензию-фельетон И. Роднянской о «Деревенском детективе» В. Липатова (1968. № 12)…

Когда обнаруживается, что критики «Нового мира», вопреки незнамо почему и кем заведенному в нашей периодике порядку – не писать о произведениях, напечатанных в этом же издании, – умеют в случае надобности и защищать от нападок, и разъяснять читателям достоинства прозы В. Быкова и В. Семина, Ф. Искандера и И. Грековой, В. Каверина и, разумеется, А. Солженицына…

Так вот, когда выясняется, что все это – не более или менее случайные эпизоды журнальной жизни, а норма, становится абсолютно неизбежным конфликт со всеми теми, кто небескорыстно или просто по укоренившейся привычке понимает под нормою советской литературной печати совсем иное – диктуемое некими якобы «высшими соображениями» расхождение деклараций и практики, слов и дела, работу применительно к испокон века действующим правилам игры, согласно которым непосредственное эстетическое восприятие текста должно быть жестко откорректировано – с учетом идеологической конъюнктуры, негласной, но общеизвестной иерархии жанров, тем, сюжетов и характеров, а также – и это едва ли не главное – табели о писательских рангах.

Было бы натяжкой утверждать, что критики «Нового мира» совсем не допускали ошибок в выборе поводов для разговора с читателями о литературе. Не обо всех заслуживающих оценки писателях и книгах они сочли целесообразным или – допустимо и такое предположение – возможным высказаться, равно как и не все рекомендованные ими произведения выдержали проверку временем. Сказывалась, надо думать, и логика литературно-общественной борьбы. Так, «Новый мир» лишь однажды (рецензией В. Сурвилло на «Синюю тетрадь» Эм. Казакевича – 1961. № 10) сочувственно отозвался о публикациях «Октября» и почти никогда не находил добрых слов для публикаций «Знамени», поскольку, как вспоминал позднее Ю. Трифонов,

Сложности того же порядка наблюдались и в отношении «Нового мира» к публикациям «Огонька», «Молодой гвардии» и «Москвы» (особенно после прихода М. Алексеева к руководству редакцией)…

Все это, понятно, сужало кругозор критики, а если «новомирская» панорама современной прозы страдала лишь отдельными, хотя подчас и досадными пробелами, то составить себе исчерпывающее представление о движении, скажем, поэзии в 1960‐х годах только по этому журналу довольно-таки трудно. Эстетический плюрализм, отличавший «новомирскую» критику поэзии на рубеже 1950–1960‐х годов[226], постепенно уступил место преимущественному вниманию к стихам, либо рожденным в лоне той же смысловой и стилевой традиции, что и творчество самого Твардовского, либо враждебным «Новому миру» по направленческим, а не эстетическим координатам…

Впрочем, и это заслуживает особой отметки, рецензенты и обозреватели «при Твардовском» могли ошибиться в похвалах или в невнимании, но не в отрицании и осуждении. Сколько ни листай старые журнальные комплекты, не найдешь там ни одного примера, когда острой критике подвергались бы книги удачные, яркие, хотя и не соответствующие установкам «Нового мира», или писатели, чей талант еще только обещал развернуться и действительно развернулся в дальнейшем.

Эта если не широта, то эстетическая, вкусовая терпимость «новомирской» критики тоже была общеизвестна и тоже укрепляла нравственный авторитет журнала, внушала доверие к его безжалостным подчас приговорам и к его нестеснительно щедрым иной раз авансам.

«Новому миру» могли ставить в вину – и позднее действительно ставили – то, что он не говорит всей правды о современной ему литературе и жизни советских людей. Но и самому невнимательному или, напротив, самому взыскательному читателю было ясно, что авторы «Нового мира», по крайней мере, не говорят неправды и что, следовательно, это возможно – даже в тех условиях, в которых находилась тогда литературная печать. Да, возможно – не гнуться перед сильными мира сего и не лавировать в самой сложной общественно-творческой обстановке, не хлопотать о непременном балансе «плюсов» и «минусов» и не оправдываться тем, что иначе, мол, и вести себя нельзя[227]. Уже одно это принципиальное, едва ли не вызывающее неговорение неправды – даже вне зависимости от суммы высказываемых идей – ставило «Новый мир» в оппозицию не только к тем или иным разруганным в журнале влиятельным писателям (их число вскоре угрожающе превысило критическую массу), но и к подавляющему большинству тогдашних литературных изданий. Само его существование выглядело, таким образом, на протяжении двенадцати лет своего рода профессиональным вызовом и нравственным укором…

Тут, само собою, опять необходимы оговорки.

Сказанное выше не означает, естественно, что вне круга авторов «Нового мира» не было тогда критиков, живших и писавших не по лжи. Яркое, резкое и безусловно правдивое слово о литературе – в том числе и о той ее части, которую стали именовать «секретарской», «генеральской», «неприкасаемой» и т. п., – звучало в 1960‐х годах, естественно, не только с «новомирской» трибуны. Перелистывая «Литературную газету», номера центральных и республиканских ежемесячников, видишь, что привычка к «чинопочитанию» не набрала еще в ту пору столь мощной инерции, как в более поздние годы, и что заслуга «Нового мира», исключительность его позиции состояли не столько в резкой безбоязненности высказываний, сколько в их систематичности и последовательности, в том, что за каждым из тактико-полемических выпадов явственно угадывалась стратегия журнала, вышедшего, по выражению Маяковского, «строить и месть в сплошной лихорадке буден»…

О том, чтó «строил» возглавляемый Твардовским авторский коллектив, мы еще поговорим. А пока о том, что он «выметал» и «отметал», на что была направлена его энергия отрицания.

На плохие книги?

Да, конечно; но при ближайшем рассмотрении оказывается, что «новомирскую» критику интересовали отнюдь не любые плохие книги, а те, прежде всего и по преимуществу, что несли в себе либо трупный яд сталинизма, либо бациллы укоренявшейся уже в 1960‐х годах идеологии, эстетики и психологии застоя.

Тут – способная в иных случаях предстать и снисходительно-великодушной, и «плюралистичной» – критика «Нового мира» была беспощадна, и ее разборы превращались, как правило, в разгромы. Причем то, что некоторые из этих книг – как, например, «Братья Ершовы» и «Секретарь обкома» В. Кочетова, «Родник у березы» Н. Шундика, «Белый свет» С. Бабаевского – были «номинально» (воспользуемся словцом Твардовского) нацелены на развенчание, казалось бы, «культа личности», служило в глазах авторов «Нового мира» обстоятельством, бесспорно отягчающим вину писателя, ибо истинное, «реальное» содержание его произведения не только не обеспечивало заявленный конъюнктурно-идеологический «номинал», но и исподтишка торпедировало его, принося тем самым, возможно, гораздо больший общественный вред, чем прямые клятвы в верности памяти «отца народов» и «корифея всех наук».

В процессе освоения именно таких – «амбивалентных» в идейном смысле – произведений выработалась и типичная, в какой-то степени даже стандартная для журнала процедура критико-публицистического анализа.

Принято было, в частности, не без коварства заявлять о своей полной будто бы солидарности с писателем в исходных посылках и либо в самом начале разговора, либо по мере его движения отмечать достоинства разбираемой книги, а если таковых не обнаруживалось, то, на худой конец, достоинства ее замысла и благих авторских намерений. Затем следовал обстоятельный и, как правило, восходящий от внешне миролюбивой иронии к гневному сарказму пересказ основных сюжетных перипетий и коллизий, причем о качестве письма и уровне художественности упоминалось лишь попутно и как бы вскользь, между делом, поскольку рецензент полагал главным прежде всего оголение смысловой конструкции произведения, срывание всех и всяческих симпатичных масок, которые по воле автора напяливали на себя его герои, и в итоге тщательное сличение того, что было вроде бы задумано писателем, с тем, что вышло на самом деле, того, что читатель видит в книге, с тем, с чем он в жизни сталкивался на каждом шагу.

И вот тут точка зрения критика на воспроизведенные в книге события, конфликты, характеры чем дальше, тем круче начинала расходиться с авторской, интонации становились язвительными, а подчас и откровенно фельетонными («глумливыми» – как небезосновательно утверждали оппоненты «Нового мира»), произведение выворачивалось изнаночной, сокровенной своею стороной, и перед читательским взором «в убогой наготе» дефилировали и воспетые писателем «образцовые» герои, и его любимые мысли, и его излюбленные приемы воздействия на публику.

И оказывалось, например, что «повесть, призванная развенчать пошлость, стала предлагать ее в качестве нормы» (В. Лакшин. № 8. С. 254). И выяснялось, что роман, задуманный как отклик на очистительные грозы XX и XXII съездов партии, имел тайной целью обелить и, перекостюмировав, морально реабилитировать как раз тех, с чьим участием или с чьего как минимум молчаливого согласия свершались и кровавые, и бескровные злодеяния. И сверхположительный, по авторской аттестации, герой выходил на поверку либо сущим мерзавцем, либо круглым дураком. И получалось, что свеженькая, с иголочки идеологическая амуниция неистребимо пропитана хорошо памятным всем и каждому конъюнктурным нафталином.

Что же касается художественного уровня, то сумма цитат, искусно выбранных рецензентом из исследуемого произведения, точнее и «убойнее» говорила о нем, чем любые комментарии, лишний раз свидетельствуя о том, что как в науке «почти всегда наиболее поверхностные, халтурные, недобросовестные, ненаучные работы бывают, как правило, связаны с наиболее ретроградными взглядами» (А. Лебедев. 1969. № 7. С. 254), так и в области изящной словесности «рептильному» содержанию почти всегда соответствуют неопрятность формы и убывающе малая концентрация художественности в тексте.

Отпортретированный таким образом писатель, естественно, оскорблен. Он-то ведь рассчитывал если не на безоговорочную похвалу, то, по крайней мере, на спор с собою – и непременно почтительный, корректный, – но никак не на публичную компрометацию. Оскорблены в лучших чувствах и единомышленники писателя. Зато «рядовой» читатель, воспитанный «новомирской» критикой по своему образу и подобию, хохочет: он-то, читатель, с самого начала распознал, что дурачат не его и что вся мистификация с мнимым миролюбием и мнимой солидарностью рецензента с рецензируемым писателем затеяна как раз в видах демистификации, разоблачения не только очередной неудачной книги, но, главным образом, всего, что за нею стоит и угадывается.

А угадывалось многое. И не только то, что было локализовано в скупых строках партийного постановления о преодолении культа личности Сталина и его последствий.

«Новый мир», постоянно возвращаясь к оценке исторического периода, связанного с личностью Сталина, с деяниями его подручных и прямых «наследников», преимущественное внимание – во всяком случае, в разделе критики – сосредоточил все-таки на самом «наследии», на том, что едва ли не впечаталось в наш генетический код, на долгие десятилетия определив собою и иерархию ценностей, и структуру взаимоотношений между людьми, между человеком и государством, и представления об искусстве, и стиль бытового поведения.

В «Новом мире» (и в этом отличие его публикаций от бесчисленных «антикультовых» выступлений тогдашней печати) знали, что изменить отношение людей к самому Сталину и его репрессивной политике несравненно легче, чем сломить мировоззренческие и поведенческие привычки, социально и культурно-психологические стереотипы, до сих пор воспринимаемые огромной массой населения (а отнюдь не только матерыми «сталинистами») как единственно возможная и, следовательно, нравственно оправданная, идеологически безупречная норма. Знали и то, что «в догматизме вовсе не всегда следует искать некую злонамеренность. Часто это лишь след ограниченности, тяги к привычному, устоявшемуся, канонизировавшемуся» (В. Лакшин. 1965. № 5. С. 265), и уже в силу одного этого

Вот почему тут не жалели времени и энергии на повторение, методичное «вдалбливание» азбучных, казалось бы, истин о том, что стыдно даже из «государственных» вроде бы побуждений клеветать и доносительствовать, позорно искать «врагов народа» где бы то ни было, в том числе в среде «инородцев» или, допустим, интеллигенции, глупо передоверять решение жизненно важных для себя вопросов «начальству» или «коллективу», унизительно фетишизировать лозунги, из которых давно выветрилось реальное содержание, и не сметь свое суждение иметь и т. д. и т. п.

И вот почему здесь пользовались всяким поводом для разговора о книгах, замечательных единственно тем, что в них преднамеренно – как, скажем, в романах В. Кочетова, А. Первенцева, В. Закруткина, С. Бабаевского, И. Шевцова, в повестях Е. Карпова, М. Ланского, М. Годенко, О. Бенюха, в поэме С. Смирнова «Свидетельствую сам» и стихах А. Софронова, В. Фирсова, в исследованиях П. Выходцева, Н. Далады, А. Дремова, В. Архипова, А. Метченко – или, возможно, неосознанно для самих авторов – как в потоке «мещанской» беллетристики – в целости и сохранности запечатлелось все то, от чего должны отказаться, что должны изжить в себе свободное общество и свободная личность, ибо их нестесненное развитие, по словам И. Виноградова,

Что же касается статей, рецензий «позитивного», скажем так, звучания, то и их критики «Нового мира» зачастую строили на контрасте, на оппозиции «старой» и «новой» морали, мировоззренческо-психологических стандартов сталинизма и самоощущения человека, высвобождающегося из крепостной подчиненности догмам, фетишам, конъюнктурным мифам и позорным предрассудкам.

Так, В. Лакшин, говоря о повестях П. Нилина, по сути, посвятил всю свою обширную статью обоснованию тезиса о необходимости руководствоваться презумпцией доверия во взаимоотношениях как человека с человеком, так и человека с государством (1962. № 11), в рецензии на булгаковскую «Жизнь господина де Мольера» рассмотрел вопрос о контактах художника с деспотической властью (1963. № 3), а в необозримой проблематике «Мастера и Маргариты» выделил прежде всего мотив социального страха и перспектив его преодоления (1968. № 6)… О невозможности найти нравственное оправдание произволу говорил Е. Дорош в рецензии на «Исследования по истории опричнины» академика С. Б. Веселовского (1964. № 4)… Е. Старикова, размышляя о творчестве В. Пановой, сформулировала вслед за писательницей аксиому о том,

Конечно, были в «Новом мире» при Твардовском литературно-критические публикации, не затрагивавшие ни сферу политики, ни область общественной и частной морали. Но были они, во-первых, в относительном меньшинстве, а во-вторых, в общем журнальном контексте и они приобретали значение идеологического поступка, акции по гражданскому воспитанию читателя, так что вопрос, допустим, о художественном мастерстве или задачах отечественной текстологии непременно увязывался – пусть даже только в читательском восприятии – с классическими вопросами: кто виноват? что делать? с чего начать?..

Эстетика оказывалась неотделимой от этики и политики, а оценка с точки зрения художественности выглядела подчиненной, производной по отношению к оценке с точки зрения возможностей познания «коренных интересов народной жизни». Это делало «новомирскую» критику, во-первых, «гносеологически» сориентированной, во-вторых, воинствующе публицистичной, в-третьих, открыто тенденциозной и, наконец, в-четвертых, моралистической, берущей на себя и исповеднические, и проповеднические – просвещающие и научающие – обязанности.

Критика «Нового мира» времен Твардовского была, говоря иными словами, прежде всего просветительской по своей сверхзадаче, по своему характеру и господствующему тону.

К чести «новомирской» критики надо сказать, что эта установка на просветительство, равно как и ориентация на просветительский по главной своей сути завет революционно-демократической критики 1860‐х годов, на просветительские традиции некрасовского «Современника» и «Отечественных записок», были выбраны А. Дементьевым и В. Лакшиным, Ю. Буртиным и И. Виноградовым, Е. Стариковой и А. Лебедевым, А. Турковым и В. Кардиным совершенно сознательно, с полным пониманием исторической предопределенности и идеологической значимости именно такого выбора.

«…Бывают моменты, когда точное знание, трезвый взгляд, честность наблюдений важнее всего для литературы. Не потому, что это последнее слово в искусстве, а потому, что без этого нельзя больше», – писала, например, Е. Старикова (1965. № 3. С. 238), и, сопоставляя это наблюдение с близкими ему по духу, ощущаешь, что таким моментом – в параллель к периоду, когда, расчищая завалы крепостнической идеологии и морали, действовали Чернышевский и Добролюбов «со товарищи», – виделась критиками «Нового мира» и эпоха, наступившая после XX съезда КПСС. Само время побудило на «поиски твердой почвы новых убеждений, коли старые оказались негодными» (В. Лакшин. 1967. № 8. С. 234), и как в литературе, так и в критике поставило «во главу угла исследование общественного смысла изображаемых явлений» (И. Виноградов. 1965. № 7. С. 235; выделено И. Виноградовым. – С. Ч.).

К чести «новомирских» авторов надо сказать и то, что они, во-первых, трезво осознавали временный, переходный характер переживавшегося ими в ту пору «момента»[228], а во-вторых, известную односторонность, ограниченность только просветительского или даже преимущественно просветительского подхода к явлениям литературы, ибо, как замечал еще высоко ценимый «новомирцами» Плеханов,

Впрочем, А. Лебедев, приведя эти слова Плеханова о революционно-демократической критике в программной для журнала статье «Судьба великого наследия», счел необходимым откорректировать их плехановским же напоминанием о том, что

Что же, напоминание Плеханова справедливо и применительно к практике «Нового мира», поскольку эстетическая чуткость и эстетическая терпимость ведущих, по крайней мере, критиков журнала действительно несомненны, что действительно уже само по себе исключало возможность любого рода «дурных» воздействий на читательский вкус. Направленческая одномерность пристрастий почти всегда выправлялась талантом критика, его личным вкусом, и если, допустим, В. Сурвилло еще мог – да и то лишь в начальную для журнала пору – заявить с нормативной жесткостью: «…Только в том случае, если писатель идет в своих поисках в направлении к действительности, если в ней он видит цель и в ней черпает материал, средства, краски, только в этом случае поиски плодотворны» (1960. № 7. С. 229); то, скажем, В. Лакшин уже полагал абсолютно необходимым подчеркнуть: «Конечно, движение искусства к жизни не надо понимать плоско. Дело во всяком случае не в требовании лишь внешнего жизнеподобия» (1968. № 4. С. 172); а И. Виноградов призывал писателей, даже и самых что ни на есть «прогрессивных» убеждений, «…не развивать перед читателями свои концепции действительности, а лепить, формовать, выписывать ее зримый образ, заботясь прежде всего о характерности, полноте и правде» (1968. № 3. С. 241)…

Возникает – и это, возможно, уже отметил читатель – нечто вроде противоречия между открытой, едва не демонстративной тенденциозностью «новомирской» критики и ее же демонстративным нежеланием оценивать писателя, забывая «о художественной природе его работы», по меркам тенденциозным или, как выразилась И. Соловьева, «в зависимости от согласия или несогласия с его точкой зрения на ту или иную жизненную проблему» (1962. № 7. С. 235).

Между тем противоречия тут нет, а если и есть, то носит оно исключительно диалектический характер. Критики «Нового мира» не нуждались в импульсах тенденциозной, например «обличительной», беллетристики именно потому, что сами были и в высшей степени («самодостаточно») тенденциозны и для них не составляло труда провести свои мысли, утвердить свой символ веры и свою оценку действительности на любом в принципе литературном материале. И более того, чем качественнее (в плане художественном), чем объемнее и многозначнее (в плане идейно-смысловом) был этот материал, тем пластичнее поддавался он интерпретации в духе принятой журналом «генеральной думы» и тем убедительнее, победительнее выглядела «новомирская» точка зрения.

Уместно вспомнить, что и Добролюбов, или Чернышевский, или Писарев наиболее задушевные и одновременно агитационно значимые свои суждения высказывали, обращаясь не к сочиненьицам правоверных «обличителей», а к первоклассным литературным произведениям, объективный смысл которых отнюдь не обязательно сводился или мог быть сведен к тенденции – даже и столь мощной, и столь широкой, многоуровневой, как просветительско-демократическая.

Стоит даже заметить, что критики «Нового мира» находились до известной степени в более выгодном положении, чем критики «Современника» и «Отечественных записок». Во всяком случае, если позиции родоначальников «реальной критики» и, допустим, Островского, или Тургенева, или Гончарова расходились подчас весьма круто и говорить о каком-либо единомыслии интерпретаторов и интерпретируемых просто невозможно, то критики «Нового мира», размышляя о первых писателях своего времени, имели дело почти исключительно с единомышленниками, с прямыми или по крайней мере потенциальными «новомирцами», поскольку лишь стечением обстоятельств или разного рода частными недоразумениями, но никак не идейно-эстетической конфронтацией можно объяснить тот факт, что «Синяя тетрадь» и «Привычное дело», «Живые и мертвые» и «Отблеск костра», «Пядь земли» и «Деньги для Марии» появились не в журнале Твардовского.

Это, понятно, освобождало «новомирских» рецензентов от необходимости «перехватывать» или «подменять» в процессе интерпретации тему разбираемого произведения, «навязывать» ему свои концепции или сталкивать объективный смысл текста с субъективными намерениями его автора. Но, почти не прибегая ввиду ненадобности ко всем этим методическим приемам, великолепно разработанным и до совершенства отшлифованным «реальными критиками» второй половины XIX века, «новомирцы» тем не менее переняли у них общую установку, мысль о том, что

Вот почему, постоянно подчеркивая, что «наличие… позиции важно… ничуть не менее, чем талант» (Ю. Буртин. 1966. № 6. С. 243), критики «Нового мира» никогда не удовлетворялись одною только констатацией или поддержкой этой позиции. И вот почему, не доверяясь декларациям даже и самых крупных, наиболее близких к журналу прозаиков, они столь обстоятельно, подробно излагали содержание анализируемой книги, не жалели ни сил, ни журнальной площади на то, чтобы перевести это содержание с языка образов на язык понятий. Ступая «по живому следу» писателя, они надеялись больше, чем он, заметить в укрупненной и как бы профильтрованной средствами искусства действительности, открыть и то в ней, чему писатель либо не придал значения, либо не сумел найти должную оценку.

«В этом, именно в этом смысле, – писал В. Лакшин, – критик способен идти впереди писателя, объясняя, растолковывая созданные им образы и картины, находя им место в более широком круге общественных явлений» (1966. № 8. С. 218). Пересказ, методику которого, кстати, – вместе с суммой идей – «новомирские» авторы получили в наследство от критиков-просветителей XIX века, становился, таким образом, уже не только реальным, публицистическим комментарием к художественному тексту, но и способом сопоставить – по крайней мере, на этапе чтения и анализа – искусство и действительность, благодаря чему литературное произведение помогало критику в познании жизни, а жизнь, в свою очередь, служила своего рода «первоисточником», с каким критик сверял слово художника. И это, естественно, подкрепляло собою, «работало» на центральный пункт «новомирской» эстетики, согласно которому первоочередной задачей литературы и искусства признавалась

ибо

И тут, рассуждая об эстетике «Нового мира», надо первым делом сказать, что вовсе не случайно ее формула открывалась словом реабилитация, возбуждавшим в читательской памяти ассоциации не только и не столько со знаменитой диссертацией Чернышевского, сколько с событиями середины 1950‐х годов, «когда со дна морей, с каналов вдруг возвращаться начали друзья» (О. Берггольц) и из-под гнета ложных обвинений освобождались добрые имена миллионов и миллионов безвинно замученных людей.

Этот эмоциональный, семантический ореол был принципиально важен для критиков «Нового мира», так как связывал, во-первых, собственно эстетическую проблематику с социально-политической, а во-вторых, он как бы психологически мотивировал выбор, совершенный журналом в условиях, когда нужно было либо напрочь отказываться от скомпрометированных догматиками понятий, категорий, принципов, терминов… либо, атакуя разного рода стереотипы, предрассудки и иллюзии, одновременно все-таки восстанавливать истинный смысл того, что маркировалось как «наследие революционных демократов» и «марксистско-ленинская эстетика».

При втором решении – а «Новый мир» принял именно его – необходимо было прежде всего попытаться «расконвоировать» материалистическую эстетику, вырвать Чернышевского и Писарева из-под удушающей опеки Б. Бялика и А. Дремова, доказать, что в лоне марксистско-ленинской эстетической традиции могут родиться не только – как многим казалось и до сих пор кажется – постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», напомнить о том, какой огромный научно-литературный потенциал содержится в не прочитанных как следует работах Плеханова и Луначарского, в опыте идейных боев 1920‐х годов, в материалах Первого съезда советских писателей…

Начинать, иными словами, и тут нужно было с расчистки авгиевых конюшен, с замены торжествовавших долгие годы произвольных, «фантастических» представлений о реализме и романтизме, о тенденциозности и народности, о художественной правде и авторской позиции на истинно научные, обеспеченные и эстетической теорией, и творческой практикой.

Впрочем, говорить о «замене» здесь, наверное, не совсем ловко, поскольку – подчеркну еще раз – «теоретический темперамент» (Ю. Тынянов) и историко-литературные инициативы авторов «Нового мира» были направлены не столько на обновление и трансформацию эстетической системы, сформированной усилиями сначала европейских просветителей XVIII века, затем русских революционных демократов и, наконец, теоретиков марксизма, сколько вот именно что на ее реабилитацию, то есть, может быть, даже ее реставрацию, ее восстановление в первоначальном, классическом виде. Эстетику «Нового мира» можно в этом смысле назвать скорее ортодоксальной, ибо весь знаменитый «новомирский» полемизм был и в этой плоскости (равно как в плоскости, например, политической) нацелен не на подрыв «устоев», а, напротив, на их сосредоточенную, последовательную, систематическую защиту от разного рода недобросовестных посягательств и лжетолкований.

И характерно, что не авторы «Нового мира», а их противники оказывались принужденными изобретать новые эстетические законы и теоретико-литературные категории, делить, например, общепринятое в материалистической эстетике понятие художественной правды на «правду века» и «правду факта», противопоставлять «точку зрения» «кочке зрения», рассуждать о «пределах» искренности в искусстве, доказывать, что советские писатели призваны не столько исследовать действительность в ее драматизме и ее противоречиях, сколько окрылять людей, вдохновлять их на очередные свершения и т. д. и т. п.

«Новомирские» критики в этих, как и во всех других, новациях не видели решительно никакой нужды. Им вполне хватало «старого, но грозного оружия», проверенного в боях и против самодовлеющего эстетизма, и против самодовольного «вульгарного социологизма». Их эстетический кодекс был по существу своему незыблемо цельным и базировался на четырех теснейшим образом связанных между собою опорных аксиомах:

– основная задача искусства – познание действительности; но не пассивное ее «отображение», а именно активное познание, создающее необходимые предпосылки к стремлению переменить, «исправить» действительность, вмешаться в ход ее исторического самодвижения;

– главный критерий художественности – правдивость писательского свидетельства о жизни («Судить о достоинстве литературного произведения можно только по жизни» – И. Виноградов. 1958. № 9. С. 248; «Самое надежное средство установить, правдив образ или нет, – сличение его с действительностью» – В. Сурвилло. 1969. № 4. С. 232; «…Придется признать, что критериями, почерпнутыми внутри искусства, доказательствами „от искусства“ не обойдешься. Следующим шагом неизбежно должно тут стать движение искусства к жизни, проверка искусства жизнью» – В. Лакшин. 1968. № 4. С. 172);

– высшая форма художественности – реалистическая, так как именно писателя-реалиста «всюду и всегда… интересует лишь реальное, действительное наполнение жизни, а не призрачные ее подобия» (И. Виноградов. 1966. № 5. С. 249);

– доминантный признак подлинности литературного произведения – его народность и его «жизненность», его, иначе говоря, способность «помимо мыслей и чувств, постоянно волнующих людей», вызывать «еще и такие, какие связаны с задачами, стоящими перед обществом сегодня» (Е. Дорош. 1966. № 8. С. 261)…

Напоминать о том, что «новомирское» понимание искусства было – не в теории, а на практике – гораздо богаче, объемнее, внутренне пластичнее этой по необходимости оголенной, жесткой схемы-«четырехчленки», вряд ли нужно, и все-таки… И все-таки пусть далеко не единственными, но определяющими в эстетической программе журнала следует признать именно эти постулаты. Причем их взаимосцепленность, их сближенность друг с другом доходила под пером, скажем, у И. Виноградова до полной синонимичности:

После смерти Сталина рискованное «слово» стало понемножку отрываться от смертельно опасного для жизни «дела», и писателей, защищенных известностью и социальным статусом, за разговоры tête-а-tête уже почти не преследовали. Доносы и агентурные сообщения куда следует, разумеется, шли, это да, их фиксировали, это тоже да, так что, читая вороха докладных записок по инстанциям, мы и сейчас можем узнать, о чем Паустовский разговаривал с Казакевичем на ялтинском пляже, как Гроссман за закрытыми дверями собственной квартиры пересказывал жене свой судьбоносный разговор с Сусловым и какими планами один поэт делился на дне рождения у другого поэта[235].

Но сажать вроде бы уже не сажали. Или… все-таки могли посадить? В этом смысле история литературной жизни в оттепельную пору открывается нам еще и как история осторожного, а иногда и самоубийственного прощупывания реальности: где красная черта? за что сделают только отеческое внушение на партбюро или пригрозят в газетной статье, а за что уже и привлекут по полной?

Вот можно ли, например, уклониться от подписывания очередного гнусного письма, спущенного из инстанций?

Значит, необязательно? Или лучше все же не рисковать? И десятки самых именитых писателей страны в ноябре 1956 года ставят свои подписи под открытым письмом с осуждением «фашистского», то есть контрреволюционного, мятежа в Венгрии. И Шолохов там, и Федин, и Кочетов, и Шагинян – это понятно, верные слуги режима, но ведь не только они, а еще и Твардовский, и Берггольц, и Каверин, и Казакевич. И даже Эренбург, бравировавший своим легальным западничеством (Литературная газета. 1956. 22 и 24 ноября).

Спустя всего два года развернется нобелевский скандал. И что он покажет?

Что, во-первых, Пастернак все-таки преступил черту. Не только и не столько тем, что напечатал роман в Милане: за это его могли бы, по тогдашнему выражению, пропесочить, и втемную, не поднимая большого шума, песочили год – с 23 ноября 1957 года, когда Фельтринелли выпустил «Доктора Живаго» в итальянском переводе, до 24 октября 1958 года, когда Пастернак телеграммой «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлен, смущен» принял Нобелевскую премию.

Что, во-вторых, его и за это уже не арестовали и не депортировали, как грозились, из страны, а покарали только (всего лишь!) «всенародным осуждением», прежде всего писательским. Что ж, «Боря знал правила», как спустя десятилетия Михалков-старший заметит в разговоре с Михалковым-младшим. И если постыдными действиями одних, в том числе вроде бы приличных литераторов, руководил исключительно страх[238], то другие травили поэта именно за нарушение «правил». Так, по словам Л. Чуковской, ее брат

Однако же, и это третий урок нобелевского скандала, оказалось, что от позора уже можно все-таки уклониться[240]. Как особо подчеркнуто в докладной записке заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпова, а именно он 27 октября дирижировал исключением Пастернака, «не приехали на заседание 26 писателей», и в их числе либо сказавшиеся больными, либо никак не объяснившие свое отсутствие Твардовский, Леонов, Погодин, Маршак и «личный друг Пастернака писатель Всеволод Иванов».

Да и многие другие, уже не такие титулованные литераторы постарались 31 октября избежать явки на самое, наверное, громкое общемосковское собрание писателей в Доме кино на улице Воровского[241]. Не явились, хотя были званы, Юрий Трифонов и Степан Злобин[242]. Александр Межиров срочно улетел в Тбилиси.

Да вот еще пример. Как рассказывает Галина Вишневская,

Не явился, не участвовал, не поднял руку, – невелика, скажут сегодня, доблесть. Не знаю, не знаю… Мы не жили тогда, а Ростропович жил, и он спустя двенадцать лет скажет:

Где скажет? В открытом письме от 31 октября 1970 года главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета» и «Советская культура», развернувших кампанию травли Солженицына в связи с присуждением уже ему Нобелевской премии.

Былой, перетолкуем старинное слово, «уклонист» превратился в убежденного борца с коммунистическим режимом. И в правозащитника.

Но для этого должно было пройти двенадцать лет.

А тогда, поздней осенью 1958-го… Тогда никто еще не выступил на собрании со словом поддержки Пастернака, никто не написал письма в его защиту, никто не дал крамольного интервью западным газетам.

Вот и вывод, уже четвертый. Уже можно было не улюлюкать. Но еще нельзя было – или казалось, что нельзя? – заступаться за гонимых и травимых.

Черта, край сдвигались постепенно. И знаковым событием стали похороны Пастернака 2 июня 1960 года, на которые, судя по информационной записке отдела культуры ЦК КПСС,

Не все, конечно, там были, и в составленном коллективными усилиями списке «тех, кто не испугался и пришел поклониться гению» (А. Вознесенский) иных достойных имен явно недостает.

Важно отметить, что нобелевского сюжета, как и вообще политики, никто на похоронах не касался. Крамольные «выкрики» людей «из толпы» не были поддержаны, так что, как с удовлетворением отмечено в записке отдела культуры ЦК КПСС,

Все прошло, словом, тихо-мирно. И тем не менее стоит со вниманием отнестись к записи в дневнике Чуковского:

Над трусоватым драматургом можно посмеяться. Но по сути он был прав: похороны Пастернака действительно явились демонстрацией неповиновения – может быть, одной из первых. И, что тоже важно, репрессии по отношению к отважившимся приехать в Переделкино не последовали.

Единственно, – как записал в дневник Корней Чуковский, – выступавшего с надгробным словом

И от него отвязались. Так что край – когда сажают, исключают из Союза писателей, лишают доступа в печать – еще отодвинулся. И – с арестом Бродского в феврале и судом над ним в феврале – марте 1964 года – начинается новая эпоха: эпоха писем. Пока еще в то время исключительно по инстанциям: от Президиума Верховного Совета СССР до правления Ленинградской писательской организации.

Письма в защиту поэта-«тунеядца» либо писали, либо подписывали многие[250].

Что здесь важно?

Первое – за индивидуальными либо подписанными двумя-тремя именами обращениями к власть предержащим довольно быстро последовали коллективные, и Яков Гордин, вспоминая «письмо 49‐ти» молодых ленинградских литераторов, где выражена надежда на то, что «справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке», с полным основанием отмечает: «Собственно, этим письмом было начато движение «подписантов» – людей, подписывающих коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов»[252].

И второе – появились (вернемся к словам Р. Орловой) люди, которые не просто сами подписывали эти ходатайства и протесты, но и «выступали на собраниях, уговаривали знакомых им власть имущих, писали характеристики Бродского, ходили по инстанциям, собирали отклики иностранной печати…». Как правило, они, входя в ту же литературную среду, были менее имениты, чем те, чьими подписями открывались протестные документы, зато и сил тратили на эту деятельность больше, и в ряде случаев (скорее, правда, более поздних) рисковали тоже большим.

И наконец, третье – письма в защиту опального поэта тогда еще не выходили в публичную сферу, то есть направлялись не в самиздат или тамиздат, а либо непосредственно властным адресатам, либо влиятельным фигурам западного мира (так, к хлопотам об освобождении Бродского подключили Сартра, и он опять-таки не выступил публично, а 17 августа 1965 года обратился к Микояну с личным письмом, говорящим, как мешает это «дело» друзьям СССР в Европе).

Завесу между корпоративным литераторским миром и миром, открытым всякому неравнодушному человеку, прорвала Фрида Вигдорова, чьи записи с процесса не только ушли в самиздат, но еще и появились сначала 5 мая 1964 года в эмигрантской «Русской мысли», затем 31 августа в американском журнале The New Leader, а в сентябре во французском Le Figaro Litteraire и английском Encounter.

И оказалось, что власть, достаточно терпимая к инакомыслию, не переносит его публичного обнаружения, то есть обращения к общественному мнению, и прежде всего к мировому. О криминальных публикациях тут же доложили Хрущеву, и он, разумеется, в первую очередь «спросил, как Фридина запись попала за границу»[253]. Этого было достаточно, чтобы репрессивные маховики завертелись, так что, – как вспоминают Раиса Орлова и Лев Копелев, – «вскоре стало известно, что правление московской организации Союза писателей готовит дело об исключении Вигдоровой из Союза. Уже подыскивали ораторов из числа „умеренных либералов“». Хотели так же, как раньше в деле Пастернака, спекулировать на аргументах: «она препятствует оттепели… она провоцирует репрессии… внушает недоверие к интеллигенции…».

Но сигнал – вот она черта, которую нельзя преступать, – был подан. И уж понятно было тем более, что людям, которые хотят, по пастернаковскому выражению, быть «заодно с правопорядком», никак невозможно участвовать в публичных акциях неповиновения. Поэтому на «митинге гласности», который Александр Есенин-Вольпин в день Конституции 5 декабря 1965 года провел на Пушкинской площади в Москве, не было ни одного писателя с именем. Знать – знали, но не пришли или, если пришли, то стояли в сторонке – как Варлам Шаламов и даже как Александр Гинзбург.

Почему?

Вот по-иному и действовали. То есть завалили инстанции письмами – и в связи с процессом Синявского и Даниэля (осень 1965 – весна 1966 года), и в связи с опасностью реставрации сталинизма (февраль 1966 года), и в связи с обращением Солженицына к IV съезду писателей (май 1967 года), и в связи с делом Галанскова со товарищи (зима – весна 1968 года).

Уместно спросить: что же здесь нового в сравнении с кампанией по защите Иосифа Бродского? Отвечу. Ново прежде всего то, что письма, вроде бы адресуемые советским органам власти и редакциям советских газет, в общем-то уже и не были рассчитаны на ответ, а мгновенно запускались в свободную циркуляцию по стране, звучали по «вражеским голосам», тиражировались зарубежными средствами массовой информации. Появились и прямые обращения к обществу – достаточно вспомнить анонимное «Письмо старому другу», принадлежавшее перу Варлама Шаламова[257], или «Открытые письма» Лидии Чуковской.

И нов был масштаб: если поэта-тунеядца из ссылки выцарапывали десятки, то тут властям пришлось иметь дело с сотнями, а на пике и с тысячами людей, среди которых были уже не только безбоязненные, но и вполне себе законопослушные граждане. В том числе и совершенно, казалось бы, неожиданные – вплоть до Валентина Катаева, Юрия Нагибина или Георгия Товстоногова, которых никак не отнесешь к числу правозащитников.

«Подписантство» стало входить едва ли не в моду. Добровольные активисты челноками сновали из одной квартиры или из одной редакции в другую, и кто-то ставил свою подпись по велению сердца, а кого-то, случалось, брали и «на слабо», взывая к тому самому чувству товарищества, которое провластные публицисты обычно называли ложным.

Вот дневниковое свидетельство Александра Гладкова, которому в мае 1967‐го принесли, как и многим, заявление в поддержку письма Солженицына съезду: «Я не вижу в этом прока и подписал пожалуй из малодушного нежелания ссориться с обществом»[258].

А вот и Владимир Войнович спустя десятилетия вспоминает, как ему в январе уже 1968 года не хотелось подписывать письмо в защиту Гинзбурга – Галанскова – Добровольского – Лашковой. По той причине, – говорит Войнович, – что «подписание писем стало казаться мне какой-то глупой, безопасной и бессмысленной игрой». Однако Феликс Светов, доставивший криминальный документ, поглядел на него осуждающе, а «я, – продолжим цитировать Войновича, – признаться, был в те времена чувствителен (и даже слишком) к чужому мнению, к тому, что кто-то посчитает меня трусом и не совсем гражданином».

И что? И подписал, конечно, «проклиная себя самого»[259].

Здесь стоит сделать шаг назад и запнуться о то, что подписание писем Войнович назвал не только глупой и бессмысленной, но и безопасной игрой.

Дело в том, что репрессивная машина – по крайней мере, применительно к известным фигурам – стала набирать обороты отнюдь не сразу. За подписи в защиту Бродского не наказали никого. Увещевать, конечно, увещевали, но и только. Во всяком случае, 28 мая 1965 года, когда бывший нобелиат был еще в ссылке, и Андрея Битова, и Александра Кушнера, и Игоря Ефимова, поставивших свои имена под «письмом 49-ти», без проблем приняли в Союз писателей.

К ходатаям по делу Синявского – Даниэля отнеслись уже строже. Как вспоминает Вениамин Каверин,

Название этой коллекции анекдотов (в старинном смысле слова) взято у Михаила Леоновича Гаспарова, а сюжеты найдены в книгах об оттепели, предоттепельном и постоттепельном времени, которые я читал в последние годы.

«Я, – процитирую Гаспарова, – не собирался это печатать, полагая, что интересующиеся и так это знают; но мне строго напомнили, что Аристотель сказал: известное известно немногим. Я прошу прощения у этих немногих». И надеюсь, что, собранные вместе, эти новеллы освежат наше представление о давно отшумевшей эпохе.

6 сентября 1945 года начальник Саранского исправительно-трудового лагеря НКВД в Караганде майор госбезопасности Кучин и начальник политотдела этого лагеря старший лейтенант госбезопасности Родовилов официально обратились к председателю правления Союза советских писателей Н. Тихонову с сообщением, что «по характеру своей деятельности Саранское строительство не может использовать тов. ЗАБОЛОЦКОГО по его основной специальности писателя и потому тов. ЗАБОЛОЦКИЙ работает в качестве технического работника – на работе, не соответствующей ни его образованию, ни его профессии.

Между тем, – продолжали майор Кучин и старший лейтенант Родовилов, – в течение последнего года тов. ЗАБОЛОЦКИЙ в свободное от занятий время выполнил большую литературную работу – стихотворный перевод «Слова о полку Игореве», рассчитанный на широкого читателя. Партийная и профсоюзная общественность Саранского строительства, детально ознакомившись с трудом тов. ЗАБОЛОЦКОГО, признала его произведением большого художественного мастерства…»

А вот и выводы:

«1. Так как ЗАБОЛОЦКИЙ Н. А. своей хорошей работой в лагерях зарекомендовал себя как гражданин, достойный возвращения к своему свободному труду, он должен в силу своих литературных способностей и знаний возвратиться к своей литературной работе.

2. Управление Саранстроя НКВД просит Правление Союза советских писателей восстановить тов. ЗАБОЛОЦКОГО в правах члена Союза советских писателей и оказать ему всемерную помощь и поддержку как при опубликовании его труда в печати, так и в предоставлении права на жительство в одном из центральных городов Советского Союза».

Советские писатели, как водится, чекистам ответили не сразу; должно быть, советовались с инстанциями. И только в последний день 1945 года пришла телеграмма-молния: «В Особсаранстрой, копия Заболоцкому. Прошу командировать Заболоцкого Николая Алексеевича город Москву сроком на два месяца. Председатель Союза писателей СССР Тихонов».

А 9 февраля 1946 года Наркомат госбезопасности в лице двух генерал-лейтенантов, двух майоров и одного подполковника принял финальное решение: «Разрешить Заболоцкому и его семье проживание в г. Ленинграде и одновременно ориентировать УНКГБ по г. Ленинграду о взятии Заболоцкого под агентурное наблюдение».

Воздержимся от комментариев.

И лишь добавим, что при жизни Николая Алексеевича так и не реабилитировали – некому, должно быть, было похлопотать.

В университетском клубе шел вечер поэзии – было это после постановления ЦК о ленинградских журналах. Выступал и Лебедев-Кумач. Ему прислали записку – из тех, что называют провокационными, а если очень вежливо, то некорректными. Пастернак был тогда «под боем», а в записке спрашивали: «Как вы относитесь к Пастернаку и как Пастернак относится к вам?»

Лебедев-Кумач прочитал записку. Зал в ожидании его ответа сильно напрягся – интересно, как будет выкручиваться. После короткой паузы он просто и серьезно сказал: «Я считаю Пастернака великим поэтом, он меня, наверное, поэтом не считает».

1946-й. Однажды сидели и мирно разговаривали Фадеев, Твардовский и Шолохов. Твардовский усомнился в ждановском постановлении. Фадеев сказал с искренним удивлением, покраснев всем лицом и шеей: «Неужели ты не понимаешь его необходимость, более того, его гениальность?» А Шолохов спросил: «Может, ты не в ту партию вступил?»

Господи Боже ж ты мой!..

В 1948 году Михаил Бубеннов получил Сталинскую премию за роман «Белая береза». А в 1949‐м его догнал Тихон Семушкин со Сталинской премией за роман «Алитет уходит в горы».

Это дело надо было как-то заметно отметить. Так что, – вспоминают современники, – мгновенно разбогатевшие приятели «зафрахтовали пароход и отправились с цыганами, оркестром и фейерверком вниз по Волге. Днем, когда корабль шел, отдыхали. А вечером приставали к какой-нибудь пристани и начиналось пиршество, на которое сбегались жители прибрежных деревень. На дворе был август, шла уборочная страда. А люди бросали трактора, комбайны, жатки и мчались к писательскому пароходу, проводили тут всю ночь и на следующий день у них не было сил выйти в поле. До работы ли тут после фейерверка, плясок и песен?! Местные власти стали возмущаться. Сообщили Сталину, что московские писатели срывают уборочную. Вождь повелел снять их с парохода, доставить в Москву и на заседании секретариата Союза писателей разобраться с разгулявшимися лауреатами. Так и поступили».

Без оргвыводов.

Тогда как Николаю Вирте не повезло. То есть до оттепели и ему везло, конечно: четыре Сталинские премии, бессчетные переиздания, роскошная (по тем временам) дача в Переделкине, еще один дом-дворец в родовом селе. И все бы ладно, если бы Николай Евгеньевич не стал требовать, чтобы колхозное стадо не гоняли больше мимо его усадьбы, а кладбище, на котором был похоронен его отец-священник, расстрелянный большевиками, перенесли, чтобы вид из окон не портило, куда-нибудь подальше.

Об этой, – как тогда говорили, – партийной нескромности в верхи пошла, естественно, докладная. И 17 марта 1954 года «Комсомольская правда» ударила по Вирте фельетоном «За голубым забором», так что уже 28 апреля барин «за поступки, несовместимые с высоким званием советского писателя» из СП СССР был исключен – вместе еще с тремя «разложившимися» литераторами.

Он, понятное дело, каялся, хлопотал о реабилитации, и спустя три года в Союзе писателей Вирту восстановили. Но урок, видимо, не пошел впрок, так как 1 июля 1964 года на этот раз уже в «Известиях» появилось письмо работников Торжокской автобазы «Пассажир зеленой „Волги“», рассказавших про то, что машина, которой управляла жена писателя, на трассе задела грузовик автобазы, и Вирта, вместо того чтобы свести дело миром, стал, потрясая лауреатскими медалями, буквально вымогать у водителя этого грузовика 30 рублей для устранения повреждений собственной «Волги». И «нам, – жаловались газете автомеханики из Торжка, – было стыдно и больно смотреть, как известный писатель торгуется, словно нижегородский купец на ярмарке, желая получить то, что ему явно не положено».

Вот чепуха же вроде бы, но делу о 30 рублях дали ход, и 23 июля «Известия» опубликовали сразу два документа. В первом руководство Московской организации Союза писателей обвиняло Вирту, который «грубо нарушил элементарные нравственные нормы советского общества, что особенно недопустимо для писателя, чья жизнь и деятельность должны быть примером соблюдения и пропаганды морального кодекса строителя коммунизма, провозглашенного нашей партией и принятого всем советским народом».

А вторым документом стало покаянное письмо самого Вирты, заверявшего, что все происшедшее на Торжокской базе – «это моя вина, и только моя, и она не может и не должна лечь черной тенью на наш трудолюбивый писательский отряд, гневно и сурово осудивший мой поступок. Поверьте, все силы и способности в оставшиеся мне годы я положу на то, чтобы, не покладая рук, работать и писать о жизни нашего народа, ради счастья которого мы живем и трудимся».

И вы только вообразите, как же должен был несчастный Вирта благословлять Сталина, который вознес его до небес, и как ненавидеть хрущевский «волюнтаризм», унизивший его минимум дважды.

Известно, что у Константина Симонова одним из ведущих и наиболее привлекательных мотивов в лирике, да потом и в прозе был мотив верной мужской дружбы, а одним из ближайших друзей он считал Александра Юрьевича Кривицкого.

Они сблизились еще в дни войны, и понятно, что, став в 1946 году главным редактором «Нового мира», Симонов взял Кривицкого своим заместителем, а перейдя в 1950‐м, в разгар борьбы с космополитами, в «Литературную газету», позвал еврея Кривицкого с собою – и тоже на не маленькую номенклатурную должность редактора по разделу международной жизни.

Что, можно предположить, в тех условиях требовало от Константина Михайловича изрядного мужества.

И все бы хорошо, не сорвись Симонов уже после смерти Сталина и не напиши он 26 марта 1953 года, то есть менее чем за десять дней до полной реабилитации врачей-отравителей, что стало сигналом к прекращению антисемитской кампании, – так вот, не напиши он письмо Хрущеву и Поспелову, где настаивал на безотлагательном смещении Кривицкого с должности, повторюсь, номенклатурной. Были в этом письме и аргументы – во-первых, настоящее имя-отчество его друга Зиновий Юлисович, во-вторых, в 1937‐м был репрессирован сводный брат Кривицкого, а в-третьих, в 1949‐м ему самому был вынесен строгий выговор «за притупление бдительности» в связи с дачей рекомендации сотруднику «Известий» Р. Морану, арестованному по обвинению в еврейском национализме.

Как объяснились в этой ситуации верные друзья, нам неизвестно. Но известно, что, вернувшись в 1954 году в «Новый мир», Симонов и тут позвал Кривицкого в заместители, и тот, разумеется, пошел, и по-прежнему служил своему другу-покровителю верой и правдой, и дружба их оставалась нерушимой до самого конца.

О чем говорит эта история?

О времени, в какое нас «не стояло»?

Или о противоречивой натуре Симонова, который в «то самое» время многих спас, но кого-то все-таки потопил (или вынужден был потопить)?

Лучше закончить стихотворением Евтушенко, написанным в мае 1957 года уже по другому, но тоже печальному поводу:

Отлежав после войны в госпиталях, Александр Петрович Межиров стал заместителем редактора многотиражной газеты «Московский университет». И тут же позвал на службу Николая Глазкова, к какой-либо офисной работе абсолютно не пригодного.

С единственным условием – в редакции не появляться.

Как вспоминает Даниил Данин, Юрий Павлович Герман вскоре после XX съезда КПСС ночью позвонил ему: «Я принял решение. Мы наконец вступаем в семью европейских народов! И я вступаю в партию!.. <…>

Юраша – человек-праздник – был беспартийнейшим из беспартийных. Строгая система догм – это было не для него. Он любил жизнь. Бремя уставных предписаний не для него. Он любил жизнь. Отправление нормативных обязанностей – не для него. Он любил жизнь. И ей-богу, правящей партии делало честь, что она сумела ввести в соблазн такую бескорыстную и правдолюбивую натуру…»

Евгения Соломоновна Гинзбург, мама Василия Аксенова, десять лет отбыла в ГУЛАГе и восемь лет в «бессрочной» магаданской ссылке.

А выйдя на свободу, первым делом подала заявление с просьбой восстановить ее в рядах КПСС.

И более того – сделала в этих рядах хоть крошечную, но все-таки карьеру. «Я работаю сейчас так много, что даже свыше сил, – в 1956 году пишет она сыну. – Дело в том, что в результате отчетно-выборного собрания я оказалась секретарем нашей партийной организации. Обстановка так сложилась, что отказаться было нельзя. И вот сейчас, после двадцатилетнего перерыва, приходится заново привыкать, хотя и не к очень масштабной, но все же партийной работе. <…> Одним словом, энергично „фукцирую“. Выбрали меня и делегатом на городскую партийную конференцию».

Не пройдет и десяти лет, как по стране разлетится – в машинописи, в фотокопиях, в ротапринтных оттисках – ее «Крутой маршрут».

Не оставляющий никакой пощады ни советской власти, ни коммунистической идеологии.

За одно только хранение и распространение этой книги можно было и срок схлопотать.

Но Евгению Соломоновну не тронули.

Дали ей умереть коммунистом.

Во всяком случае, членом партии. И, – как вспоминают, – «она до смертного часа под подушкой в сумке держала свой паспорт и партийный билет и куда бы она ни выходила – носила с собой. На подтрунивание близких она отшучивалась: „Без бумажки ты – букашка“. Чего ей стоил этот паспорт?! Чего ей стоила партийная реабилитация?!»

…Гвозди бы делать из этих людей…

13 мая 1956 года на своей даче в Переделкине застрелился Александр Фадеев, и власть проводила его в последний путь некрологом, где сказано, что он оттого и самоубился, что «в течение многих лет страдал прогрессирующим недугом – алкоголизмом».

А 19-летний Геннадий Шпаликов, в будущем замечательный сценарист и очень неплохой поэт, записал в дневник: «Жалости нет, алкоголиков не жалеют. Какими же руками он писал, как мог говорить о светлом, чистом и высоком – пьяница по существу. <…> Оправдать его нечем. Ни тяжелой жизнью, ни непониманием современников. Его понимали, заочно – любили, благ жизни вполне хватало лауреату Сталинской премии, книжки которого переиздавались повсеместно. Фадеев – дезертир. Иначе его назвать трудно. Словом, очень неприятный осадок в душе. С портретов спокойно глядит седой человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех, а внизу, рядом с перечислением заслуг его и достоинств – одно стыдное и грязное слово – алкоголик».

Но пройдет всего 18 лет, и Геннадий Шпаликов тоже покончит с собою – и тоже в состоянии алкогольной депрессии, и тоже в Переделкине, только что не весною, а осенью, и не выстрелом из пистолета, а петлею.

Как же все-таки коварна, как мстительна судьба.

А с портретов спокойно глядит человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех…

11 января 1957 года 4‐е Главное управление Министерства здравоохранения СССР направило в ЦК КПСС записку с предложением подвергнуть Михаила Шолохова принудительному лечению от алкоголизма.

Михаил Александрович, конечно, сопротивлялся – я, говорил, «парень неунывающий, и мне выпивка не вредит. Это своего рода пищевой рацион».

Однако, всесторонне изучив вопрос, 7 марта Секретариат ЦК КПСС все-таки принял решение «обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное лечение в условиях строгого больничного режима».

И загремел, как все, член ЦК КПСС в лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП).

Правда, в Барвихе.

18 марта 1957 года уже вошедший в славу Евгений Евтушенко был исключен из Литературного института.

Он утверждал, что за вольнодумие. Возможно, хотя в приказе об отчислении сказано, что «за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок». Евтушенко, разумеется, обратился с просьбой о восстановлении и получил чудесный ответ от заместителя директора И. Серегина: «Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…> Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных!»

Так что диплом об окончании Литературного института 69-летний Евтушенко получил только 5 января 2001 года, давно уже пребывая в должности профессора американского университета.

«Приехал я в Одессу в день всенародного праздника 40-летия Советской Украины, – пишет Дмитрий Шостакович 29 декабря 1957 года своему другу Исааку Гликману. – Сегодня утром я вышел на улицу. Ты, конечно, сам понимаешь, что усидеть дома в такой день нельзя. Несмотря на пасмурную туманную погоду, вся Одесса вышла на улицу. Всюду портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириленко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириченко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко.

Всюду флаги, призывы, транспаранты. Кругом радостные, сияющие русские, украинские, еврейские лица. То тут, то там слышатся приветственные возгласы в честь великого знамени Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также в честь тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириченко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко, Д. С. Коротченко. Всюду слышна русская, украинская речь. Порой слышится зарубежная речь представителей прогрессивного человечества, приехавших в Одессу поздравить одесситов с великим праздником. Погулял я и, не в силах сдержать свою радость, вернулся в гостиницу и решил описать, как мог, всенародный праздник в Одессе».

13 мая 1958 года композитор Никита Богословский пригласил своего знакомого М. Божича, атташе Югославского посольства по вопросам культуры, на «Вечер девяти театров» в ЦДРИ, а после они еще часок посидели в клубном кафе.

Уже на следующий день Никита Владимирович был вызван директором ЦДРИ тов. Филипповым для беседы «и, признав допущенную ошибку, принес ему свои извинения», о чем и сказано в объяснительном письме, направленном Богословским в секретариат Союза композиторов СССР.

Тем не менее спустя еще несколько дней секретариат, «рассмотрев в целом моральный облик композитора Н. В. Богословского, его поведение в быту, скандальные „шутки“, граничащие с хулиганством, проделываемые Н. В. Богословским с юношеского возраста и до настоящего времени <…> единогласно принял решение исключить Н. В. Богословского из числа членов Союза композиторов, опубликовав это решение в журналах „Советская музыка“ и „Музыкальная жизнь“».

Богословский бросился жаловаться, в том числе Хрущеву: «Считая решение Секретариата политически неправильным, несправедливым и жестоким и находясь в подавленном состоянии, полностью исключающем творческую деятельность, я прошу Вашей защиты».

Высшая власть снисходительнее ближней, так что уже 23 августа (и полугода не прошло) Отдел культуры ЦК КПСС порекомендовал композиторам отменить свое решение – исключительно на том основании, что «на указанном заседании Секретариата не было необходимого кворума».

Это оттепель? Да, именно это и есть оттепель.

В первой половине сентября 1956 года Пастернак получил из редакции «Нового мира» выдержанный в предельно резких тонах отказ в публикации своего романа, подписанный в том числе и Фединым.

А 20 сентября Борис Леонидович письмом пригласил своего старинного друга и соседа, как обычно, отобедать на даче. Причем, чтобы не ставить Константина Александровича в неловкое положение, специально предупредил: «Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т. д. и т. д., я ото всего самого живого и важного своего их оберегаю, чтобы не беспокоить…»

Если это не христианская добродетель, то что же?

Нобелевский скандал вокруг «Доктора Живаго» – безусловно, главное событие 1958 литературного года. Десятки людей навсегда испортили себе репутацию, тысячи оказались втянуты в него помимо своей воли.

Но в фундаментальном «Дневнике» Твардовского Пастернак даже не упоминается.

На заседании литначальства, где Пастернака исключали из Союза писателей, Александр Трифонович отсутствовал – «по болезни», как сказано в официальной справке[270].

На общемосковском собрании писателей, где Пастернака потребовали лишить советского гражданства, не был.

Подписал, правда, сопроводиловку к публикации разгромного заключения прежней, еще симоновской редколлегии «Нового мира», да и то, как вспоминает Лакшин, «впоследствии всегда сокрушался, что <…> публично, хоть и чисто формально, к нему присоединился».

Не его война.

23 октября 1958 года Борис Пастернак стал лауреатом Нобелевской премии.

27 октября его за это исключили из Союза писателей. И – пошла волна всенародного осуждения: собрания в Большом театре и Литературном институте, в войсковых частях и на полевых станах, в Грузии и в Киргизии, в Саратове и в Благовещенске…

Коллективным экстазом замарались сотни, а вероятнее всего, тысячи, десятки тысяч подневольных людей.

Но я не о них. Я о добровольцах.

…Виктор Борисович Шкловский отдыхал в эти дни в Ялте. И все-таки – не поленился же! – по собственному почину сделал заявление для местной «Курортной газеты»: «Пастернак выслушивал критику своего „Доктора Живаго“, говорил, что она похожа на правду, и тут же отвергал ее. Книга его не только антисоветская, она выдает также полную неосведомленность автора в существе советской жизни, в том, куда идет развитие нашего государства. Отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился».

И вот здесь у меня вопрос: почему Виктор Борисович это сделал? Ведь никто же его вроде за язык не тянул, мог бы и отмолчаться.

Или спрошу по-другому: для чего он это сделал, с какой целью?

«Я уже не помню», – годы спустя сказал об этом Шкловский случайному собеседнику.

У меня нет ответа.

Но не идет из головы «шкловская» история, сохраненная Аркадием Белинковым:

«В годы культа, – рассказывал улыбающийся человек, – бывали случаи, когда в издательстве заставляли писать, что Россия родина слонов.

Ну, вы же понимаете, – это не дискуссионно. Такие вещи не обсуждаются.

Одиссей не выбирал, приставать или не приставать к острову Кирки.

Многие писали: „Россия – родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился.

Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия – родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться».

Вот и в октябре 1958‐го Виктор Борисович не смог действовать по указке. А поступил по велению собственного… знать бы только чего.

Владимир Алексеевич Солоухин, как надо, заклеймил Пастернака на знаменитом собрании 31 октября 1958 года, предложив выслать отщепенца к его заморским хозяевам – «и через месяц его выбросят, как съеденное яйцо, как выжатый лимон. И тогда это будет настоящая казнь за предательство, которое он совершил».

Такой мужественный поступок писателя-коммуниста не мог остаться невознагражденным, ведь правда же? И менее чем через месяц Владимир Алексеевич сам запросился в загранку – а именно «в самостоятельную поездку во Вьетнам, Лаос, Камбоджу в качестве специального корреспондента „Литературной газеты“».

Однако руководители Отдела культуры ЦК КПСС это благое намерение пресекли, не без ехидства заметив, что гражданская позиция гражданской позицией, но «тов. Солоухин не владеет ни одним иностранным языком, и его поездка не может дать желаемого эффекта. К тому же этот писатель не проявляет сдержанности в выпивке».

«Согласиться» – расписались на этой докладной записке сразу пять секретарей ЦК КПСС: Е. Фурцева, П. Поспелов, Н. Мухитдинов, М. Суслов и О. Куусинен.

И Солоухин остался переживать свой триумф дома.

В понедельник 30 мая 1960 года в Переделкине в 23 часа 20 минут умер Борис Леонидович Пастернак.

А почти за месяц до этого, 2 мая, он сказал Екатерине Крашенинниковой: «Катя, я умираю. Вы должны меня поисповедовать, так как Зина не разрешает пригласить священника, вы перескажете исповедь священнику, и он даст разрешительную молитву».

Я подхожу вплотную к кровати и читаю молитвы перед исповедью. Он конкретно и четко исповедуется за последние полтора месяца, прошедшие со дня его последней исповеди. Я отвечаю по поводу всего совершенно независимо от своего мнения, а непосредственно, как, чувствую, надо в каждый момент.

Затем он просит открыть дверь и позвать Зинаиду Николаевну и Нину Табидзе.

«Зина и Нина, – говорит он очень громко. – Вы должны помочь Кате похоронить меня так, как положено православному христианину. Когда я умру, поставить меня в церковь. Утром после литургии и отпевания прощаться со мной в церкви». Они выслушали и молча ушли.

По словам Евгения Пастернака, «эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику <о. Николаю Голубцову>, и он дал разрешительную молитву.

– Так делали в лагерях, – закончила она свой рассказ».

«За неделю до смерти, – вспоминает уже З. Н. Пастернак, – Боря хотел попросить Катю Крашенинникову устроить отпевание на дому. Но я сказала, что обойдусь без Кати, и обещала ему позвать хоть самого патриарха».

31 мая, встретив Екатерину Крашенинникову, Нина Табидзе говорит, что «они с Зинаидой Николаевной упросили Бориса Леонидовича разрешить им не ставить его в церковь. Отпоют заочно».

«Когда мы остались с Зинаидой Николаевной вдвоем в ее комнате, – вспоминает Зоя Масленикова, – я спросила, что она думает о церковном отпевании.

– Это необходимо сделать, – сказала она, – но справимся ли мы с вами вдвоем?

– Я никогда с этим не сталкивалась, но попробую, – отвечала я.

Я отправилась в переделкинскую церковь договариваться о тайном отпевании на дому накануне похорон, в ночь на 2 июня.

По просьбе Зинаиды Николаевны сказала священнику, что Борис Леонидович был евреем, крещен, но свидетельства о крещении нет. Он отвечал, что свидетельства не нужно, и объяснил мне весь ритуал. <…> Тут Зинаида Николаевна попросила меня снова пойти в церковь и раздобыть каких-нибудь старушек, чтобы они читали ночью Псалтырь, а домашние могли бы отдохнуть. Пошла в церковь, договорилась, вернулась на дачу и в 11 часов вечера отправилась за старушками. Привела их на дачу <…>».

И вот ночь с 1 на 2 июня. Заупокойная служба началась в час ночи. Обряд отпевания провел о. Иосиф, священник переделкинской церкви Преображения Господня. Как рассказывает Е. Крашенинникова, «гроб стоял в первой комнате, перед ним аналой. Слева хор. Справа по стене – с опущенными руками Зинаида Николаевна, она была само горе; я не могла на нее смотреть. Рядом с ней Нина Табидзе, еще кто-то. Я встала сразу за гробом, рядом со мной оказался сын Бориса Леонидовича от первого брака, Женя. Около Марии Вениаминовны <Юдиной> поставили стул; комната полна народа.

Началась всенощная и отпевание – глубоко мистические. Я пела вместе с хором. Прощанье назначили на следующий день».

Любимое занятие историка – проверять то, что все знают и так, без лишних доказательств.

Ну, например.

Все знают, что в день похорон Пастернака Федин, живший в соседней даче, не вышел, а, напротив, плотно закрыл шторы и то ли трусливо выглядывал из‐за них, то ли не выглядывал вовсе.

Позорно струсил?

Увы, но Константину Александровичу в эти дни действительно был предписан постельный режим. Мог ли он не слышать гомона людей, пришедших проститься с Борисом Леонидовичем? Мог, дачи хоть и соседние, но расположены они достаточно далеко друг от друга, а никакого митинга у пастернаковского крылечка не было, люди, как и положено при выносе гроба, старались не шуметь, духовой оркестр приглашен не был, звучал только рояль, да и то в глубине дома. И несли Пастернака не мимо дачи Федина, а через поле, вдаль, к погосту.

Конечно, Федин трусил всегда и хитрил даже с собою. Но, будто на суде, дадим и обвиняемому слово. Как свидетельствует запись в его дневнике, Федин узнал о смерти Пастернака только 9 июня, а 11 июня отправил З. Н. Пастернак письмо, где сказано:

«Это невероятно, что, живя больше двадцати лет почти стена об стену нашими домами, я говорю о своем сочувствии Вам спустя чуть ли не две недели после того, как горе пришло. Невероятно не то, почему так случилось, не то, что от меня скрывали происшедшее, а то, что моим домашним удалось все скрыть. <…>

Только вчера – пораженный – я все вдруг узнал».

Узнав же, всяко помогал Зинаиде Николаевне до ее смерти, и вдова эту помощь принимала.

А вот для того, чтобы восстановить доброе имя Пастернака, поспособствовать публикации его посмертных книг, он и палец о палец не ударил…

Известно, что на похоронах Пастернака крышку гроба несли Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Это подтверждают и свидетели, и фотография, знакомая многим.

Рассказывают, что в связи с этой фотографией после 1965‐го пошла по Москве острота: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых».

После издания «Доктора Живаго» в Милане (1957) из Советского Союза на Запад не то чтобы бурным потоком, но потекли первые ручейки неподцензурной поэзии и прозы.

1960 – «Неспетая песня» Михаила Нарицы (под псевд. М. Нарымов);

1961 – «Весенний лист» Александра Есенина-Вольпина;

1963 – «Сказание о синей мухе» Валерия Тарсиса.

В отечественную историю свободомыслия эти книги, вне всякого сомнения, вошли.

Но не факт, что вошли в историю литературы.

Уже из одного уважения к этим отчаянно храбрым авторам их книги лучше не перечитывать.

Как и многое, впрочем, из того, что десятилетием позже составит обширное пространство героического там– и самиздата.

Попав в опалу за публикацию 18 сентября 1961 года стихотворения «Бабий Яр» в «Литературной газете», Евгений Евтушенко, как он сам вспоминает, «решил обратиться к самому Шолохову, попросить его, чтобы он не позволял шовинистам и антисемитам пользоваться его именем. Я позвонил ему в Вешенскую. Телефонную трубку взял его секретарь, но потом все-таки Шолохов подошел сам и, хотя мы не были лично знакомы, приветствовал меня весело, по-дружески:

– А, мой любимый поэт. Ну что, заедают тебя антисемиты? Держись, казак, – атаманом будешь…

Окрыленный таким неожиданно теплым непринужденным тоном да еще и тем, что Шолохов был в курсе моих дел, я попросил разрешения приехать. Шолохов радушно пригласил меня.

При личной встрече Шолохов о себе говорил исключительно в третьем лице.

– Хорошо, что приехал. Михал Александрович давно за тобой следит. Ты у нас талантище. Бывает, конечно, тебя заносит. Ну да это дело молодое. Что, брат, заели тебя наши гужееды за „Бабий Яр“? Михал Александрович все знает. Ты не беспокойся – Михал Александрович сам черносотенцев не любит. <…> Сильные ты написал стихи, нужные…

Тут я воспрял духом. Мне уже чуть ли не виделась статья Шолохова в „Правде“ против антисемитизма, выступление Шолохова на съезде партии в защиту моего „Бабьего Яра“…

И вдруг Шолохов перегнулся ко мне через стол и, понизив голос, быстро, с одобряющей и одновременно опекающе-журящей деловитостью спросил:

– То, что ты написал „Бабий Яр“, – это, конечно, похвально. А вот зачем напечатал <…> и подставился? <…> Слышал, слышал Михал Александрович, какие у вас в Москве вечера поэзии. Яблоку негде упасть. Конная милиция. Да когда же и шуметь, если не в молодости!

– Мы вас приглашаем, – сказал я, уже рисуя в своем воображении романтическую картину: автор „Тихого Дона“ с умиленными слезами слушает Ахмадулину, Окуджаву, Вознесенского, Евтушенко, пожимает заляпанную гипсом и глиной лапищу Эрнста Неизвестного, с задумчивым восторгом крутит седой ус перед картинами Олега Целкова, подписывает коллективное письмо в защиту советского джаза…

– Спасибо. Михал Александрович непременно сходит, послушает вас с удовольствием. Нельзя отрываться от молодежи, нельзя. Но пока тебе надо отсидеться… – ласково размышлял Шолохов. – У тебя вообще какие планы?

– Да вот на Кубу собираюсь.

– Это хорошо. Вот и отсидишься. А Михал Александрович на съезд партии собирается. Надо хорошенько долбануть по бюрократии, по гужеедам, по антисемитам. А заодно и нашу молодежь талантливую поддержать, защитить. Так что поезжай и не волнуйся – Михал Александрович нужное слово в твою защиту скажет»[271].

Чудесная, не правда ли, история? Но вот и совсем, совсем другая версия этой встречи, изложенная в письме Валерия Друзина Александру Дымшицу: «А перед „Днем поэзии“ Евтушенко внезапно на самолете отправился в Вешенскую на прием к М. А. Шолохову, без всякого предупреждения. Михаил Александрович принял его более чем сухо и отклонил какие бы то ни было разговоры о литературе. Быстроногому поэту пришлось откланяться и отбыть не солоно хлебавши».

Незачем гадать, чей рассказ правдивее. Достоверно известно лишь одно – то, что, выступая 24 октября на XXII съезде КПСС, словечка о «Бабьем Яре» Шолохов не проронил, зато сказал: «Молодым творцам „непреходящих ценностей“, тем, которые живут в провинции, не запретишь въезд ни в Москву, ни в другие крупные центры. Они слышат, с каким триумфом проходят в Москве литературные вечера наших нынешних модных, будуарных поэтов, непременно с конным нарядом милиции и с истерическими криками молодых стиляжных кликуш. Им тоже хочется покрасоваться перед нетребовательными девицами в невероятно узких штанишках и в неоправданно широкоплечих сюртуках. Им тоже хочется вкусить от плодов славы. Вот они и прут в Москву, как правоверные в Мекку. И никакими уговорами и карантинами их не удержишь. Как говорится: „идут и едут, ползут и лезут“, – а своей цели достигают».

Алексей Иванович Аджубей, зять Хрущева и по совместительству главный редактор «Известий», любил иногда тайным знанием поделиться с коллегами: «Едем мы с Никитой Сергеевичем. Видим, очередь большая. Никита Сергеевич останавливает машину: узнай, в чем дело? Узнаю. Очередь за мясом. А почему, товарищи? Потому, что очень дешево стоит у нас мясо».

Понятно, что уже через несколько дней цена на мясо была повышена.

В донесении комсомольской организации города Орска от 1962 года, основанном на милицейском расследовании, описаны оргии, в которых участвовали молодые рабочие, учителя и студенты. Они собирались на частных квартирах и «танцевали рок-н-ролл обнаженными», ну а потом…

Группа пользовалась такой популярностью, что в вечеринках участвовали порядка ста человек, а «слава» о ней распространялась среди «морально разложившихся» жителей крупных городов (в том числе Свердловска и Куйбышева), которые специально приезжали в Орск.

Интересно, вошла ли эта чудная история в орские городские анналы. Ау, краеведы…

17 декабря 1962 года в правительственном Доме приемов на Ленинских горах Александр Исаевич Солженицын познакомился с Михаилом Александровичем Шолоховым.

Отчасти вынужденно: оба поджидали Хрущева подле туалета «только для членов Политбюро», причем Солженицын, сопровождаемый Твардовским, мимолетной аудиенции дождался, а Шолохов нет.

Тем не менее столкновение двух будущих нобелиатов было неизбежно.

«Мне, – рассказывал Солженицын позднее, – предстояло идти прямо на Шолохова, никак иначе. Я – шагнул, и так состоялось рукопожатие. Царь – не царь, но был он фигурой чересчур влиятельной, и ссориться на первых шагах было ни к чему. Но и – тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного.

– Земляки? – улыбался он под малыми усиками, растерянный, и указывая пути сближения.

– Донцы! – подтвердил я холодно и несколько угрожающе».

Ну, угрожающе так угрожающе. Люди, действительно, неблизкие, а по правде сказать, друг другу враждебные. Но!

Через три дня, уже из Рязани, Солженицын пишет Шолохову, уже в Вешенскую: «Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного „Тихого Дона“…»

Ответного письма с ответными реверансами, кажется, не последовало. Или оно не сохранилось; во всяком случае, не опубликовано.

Известно лишь, что спустя пять лет Шолохов скажет, что Солженицын – это «душевнобольной человек, страдающий манией величия <…> человек, которому нельзя доверять перо: злобный сумасшедший, потерявший контроль над разумом, помешавшийся на трагических событиях 37‐го года и последующих лет».

А Солженицын уже в 1974 году всем своим авторитетом вложится в доказательство гипотезы о том, что Шолохов не мог, ну никак не мог написать «Тихий Дон».

Сюжет для небольшой монографии, однако.

На заседании Президиума ЦК КПСС 24 апреля 1963 года при обсуждении вопросов внешней политики Хрущев неожиданно обратился к культуре.

И – дал себе волю: Эренбурга назвал «жуликом», Игоря Ильинского – «брюзжащим оппозиционером», старого большевика Шалву Окуджаву – «дерьмом», а тех, кто собирался на вечера поэзии в Лужниках, – «оболтусами» и «бандой».

Роман Леонида Леонова «Русский лес», уже отмеченный к тому времени Ленинской премией, предстал «нуднейшей вещью», зато оказалось, что «Любовь Яровая» – это чудесная пьеса, она и сейчас звучала бы куда лучше, чем «Мария Стюарт».

Но это бы все ладно. Хуже, что наш дорогой Никита Сергеевич вгорячах предложил сократить число издаваемых книг:

«Не такие мы богатые, чтобы, что выдумывают, печатать. Печатать-то хорошо, потому что все это государственное, поэтому ему ничего не стоит, он состряпал и печатает – он же автор. И сейчас же ему премия, в Союз писателей, и к кормушке – Литфонд. И он живет. <…>

Вот Солженицын написал одну дрянную книгу, одну хорошую, теперь, наверное, бросил школу.

ГОЛОС. Бросил.

Н. С. ХРУЩЕВ. Ну куда это годится? И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка – Союз писателей».

И это, кстати сказать, единственное упоминание Солженицына в документах высшей власти хрущевской поры.

Таким он, надо думать, и остался в сознании вождей – не писателем, а «едоком», рвущимся «к кормушке».

Дмитрий Бобышев, чья судьба теснейшим образом сплелась с судьбой Иосифа Бродского, откликаясь на мой пост, рассказал у меня в блоге историю столь чудесную, что ее не грех предложить и всеобщему вниманию: «Однажды они (Найман и Бродский) нежданно не только для меня, но и друг для друга, зашли ко мне в гости. Бродский приехал на велосипеде. Я посетовал, что гости-то дорогие, а угостить нечем. Предложил кому-нибудь сгонять за пивом. А кому? Самому молодому, как принято… „Вы хотите, чтоб я принес вам пива? Что ж…“ – сказал Иосиф и укатил. Вернулся нескоро, но с пивом. Сам пить отказался и денег не взял. Стало как-то неловко. Урок преподал!»

Нужна ли мораль для тех, кто помнит, как в молодости, и только ли в ней, мучительно и судьбоносно решался вопрос: кому идти за пивом?

Сюжет с преследованием тунеядца Бродского занял у питерских властей более года.

Начавшись 13 февраля 1963 года, когда Бродский по обвинению в избиении «случайных прохожих» был арестован на улице и на три недели загремел в психушку.

Продолжившись 20 мая 1963 года, когда прокурор Дзержинского района Ленинграда А. Н. Костаков направил в правление Ленинградского отделения СП РСФСР «Представление о выселении из Ленинграда уклоняющегося от общественно-полезного труда гражданина Бродского И. А.» с миролюбивым предложением подвергнуть его всего лишь товарищескому суду.

И завершившись 13 марта 1964 года, когда он судом уже народным был приговорен к максимально возможному по Указу о «тунеядстве» наказанию – пяти годам принудительного труда в отдаленной местности.

Это все, наверное, знают. А вот что в интервалах между этими событиями власть вроде бы даже искренне хотела ему помочь, знают, наверное, не все.

Говорит Н. С. Косарева: «С Бродским у меня была большая история. Когда с Бродским были неприятности, когда его задерживали и прочее, я в это время работала в райкоме партии первым секретарем. И ко мне приходили писатели и говорили: помогите, чтобы его не трогали, не судили, не отступали. Я пригласила Бродского прийти ко мне. Бродский пришел на прием, я ему предлагала любую… Вы мне только… Я вас прошу: устройтесь на работу. Вы только скажите, где вы хотите работать, и я вам помогу устроиться на эту работу. Что вы скажете, то и будет, вот это я смогу сделать. Отменить постановление о том, что… не привлекать вас к ответственности я не могу, у меня нет такого права».

Бродский, мы знаем, не внял ни грубоватым предостережениям милиции, ни увещеваниям райкомовских доброхотов. А ведь мог бы, наверное, и он подобрать себе что-либо максимально необременительное. Стать, например, литературным секретарем у любого из членов Союза писателей – как Найман у Анны Ахматовой или Довлатов у Веры Пановой. Да мало ли кем еще!

В ожидании репрессий, уже неминуемых, так, очевидно, поступил бы любой.

Любой – но не Бродский.

Октябрь 1963 года. Анна Андреевна Ахматова знакомит Лидию Корнеевну Чуковскую с Иосифом Александровичем Бродским. И вот их самый первый разговор:

«– Ваш отец, Лидия Корнеевна, – сказал Бродский, слегка картавя, но очень решительно, – ваш отец написал в одной из своих статей, что Бальмонт плохо перевел Шелли. На этом основании ваш почтенный pere даже обозвал Бальмонта – Шельмонтом. Остроумие, доложу я вам, довольно плоское. Переводы Бальмонта из Шелли подтверждают, что Бальмонт – поэт, а вот старательные переводы Чуковского из Уитмена – доказывают, что Чуковский лишен поэтического дара.

– Очень может быть, – сказала я.

– Не „может быть“, а наверняка! – сказал Бродский.

– Не мне судить, – сказала я.

– Вот именно! – сказал Бродский. – Я повторяю: переводы вашего pere’а явно свидетельствуют, что никакого поэтического дарования у него нет.

– Весьма вероятно, – сказала я.

– Наверняка, – ответил Бродский.

– Иосиф, – вмешалась Анна Андреевна, – вы лучше скажите мне, кончилась ли ваша ангина?»

«Мне не нравится Бродский, но он поэт и надо спасти его, защитить», – 11 декабря 1963 года записала в дневник Лидия Корнеевна Чуковская.

И она же двумя годами позже – запись от 27 января 1966 года: «<…> я не в силах понять, кто, зачем и почему. Не верю, что Синявский = Терцу. Если он Терц, он мне мерзок. И зачем это дамское рукоделье печатать за рубежом? К чему? И чем оно там интересно? Здесь – ничем, если бы „Фантастические повести“ продавались свободно, их никто бы не читал.

А сажать в тюрьму и отдавать под суд людей, чтобы они не писали – гнусно».

Вот это оно и есть – звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

Правило «жить не по лжи» в идеале предписывает активное сопротивление обстоятельствам времени и места.

Но это в идеале. Есть и вариант лайт – неучастие в том, что тебе представляется дурным. Или опасным для репутации.

Вот пример. На суде над Бродским секретариат правления Ленинградской писательской организации поручил «выступить тт. Н. Л. Брауну, В. В. Торопыгину, А. П. Эльяшевичу и О. Н. Шестинскому». И как же эти, казалось бы, проверенные тт. справились с партийным заданием?

Вспоминает Олег Шестинский: «Меня как молодого секретаря Прокофьев <…> хотел было сделать общественным обвинителем. Но я-то понимал, что это полная дурость. Ввязываться в какие-то сомнительные ситуации совершенно не хотелось. <…> Тут мне подвернулось приглашение Восточно-Сибирского военного округа приехать к ним на выступления. И мы с очень хорошим поэтом Анатолием Аквилевым это приглашение приняли и умотали из Ленинграда».

Еще остроумнее, по словам Льва Лосева, поступил Владимир Торопыгин: «Как ни дорожил Володя своим номенклатурным благополучием, была черта, перейти которую он не мог. <…> И вот что он сделал. Тут же после партбюро спустился в буфет и нарочито прилюдно нахлестался коньяку до безобразия – с криками, битьем посуды, опрокидыванием мебели. И на следующий день явился, опухший, в ресторан спозаранку и все безобразия повторил, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: у Торопыгина запой, выпускать в суд его нельзя. Это был бунт маленького человека в советском варианте, но все равно бунт, даже, пожалуй, подвиг».

Как от позора открутились Эльяшевич и Браун, мы не знаем. Но открутились же и они!..

И еще. Поэт Владимир Торопыгин только тем, похоже, и сохранился в истории литературы, что был редактором пионерского журнальчика «Костер» – единственного, напомню, журнала, в котором Бродский и «дебютировал», и изредка печатался.

«Помню, – рассказывает Рудольф Баршай, – как Ойстрах обиделся на Цейтлина, когда тот после концерта спросил: „Додик, почему у вас такие резкие смены смычка?“ Ойстрах покраснел, ничего не ответил и с тех пор со Львом Моисеевичем не разговаривал. Но резкие смены смычка ушли».

Это я к тому, как художник должен реагировать на критику.

В самоизоляции больше перечитываешь, чем читаешь.

Вот и я в который уже раз иду по дневникам Корнея Чуковского 1950–1960‐х годов, обнаруживая то, на что раньше внимания как-то не обращал.

Например, на то, что в его частотном словаре, когда речь заходит о людях, чаще всего встречается слово «милый». Ну или «чудесный», «прелестный», «благородный».

«Милый Кассиль», «милый Федин», Заболоцкий – «милый, молчаливый, замкнутый», «Петровых, милая поэтесса», Вера Марецкая – «милая, светская, советская», Заходер – «располневший, обидчивый, милый», «милая Маргарита Алигер», «чудесный Твардовский», «Наталия Ильина – чудесная пародистка», «милый Расул Гамзатов», «благороднейший Елизар Мальцев», «Новелла Матвеева – юродивая, больная, лохматая, уклончивая, но бесконечно милая, яркая», «добрый Ажаев», С. С. Смирнов – «прелестный человек, большой работник»…

Паустовский у него «обаятелен своей необычайной простотой». И «Маршак вчера был прелестен». И Нилин «читал мне прелестные рассказы»…

И даже у отъявленного негодяя Вучетича «в лице есть что-то милое, мальчишеское». И даже при взгляде на свою давнюю врагиню Елену Дмитриевну Стасову отмечается прежде всего ее «душевная чистота, благородство». Или, еще один пример, «милый Ворошилов – я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий».

А вот как вам понравится про Ю. В. Андропова, запись 1959 года: «Умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре. Был послом в Венгрии – во время событий. И от этого болен».

Он, Корней Иванович, всем им знал цену – и Федину, и Ажаеву, и Вучетичу, и Стасовой.

И уж конечно, Андропову.

А вот поди ж ты.

Глаза у Корнея Ивановича были, должно быть, так устроены.

«Брюсов? Да ведь его попросту не было! Он писал по два стихотворения в день – утром и вечером – и не написал ни одного» (Глёкин Г. Что мне было дано… Об Анне Ахматовой. М.: Азбуковник, 2015. С. 61).

Мережковский – «типичный бульварный писатель. Разве можно его читать?» (там же).

«Зиночка <Гиппиус> была умная, образованная женщина, но пакостная и злая…» (там же).

О Мих. Кузмине: «Знаете, это был страшный, абсолютно аморальный человек, но еще и со слезой. Вынимал платочек, плакал над стихотворением, а потом бежал и делал какую-нибудь пакость» (там же).

«Только страшно ранняя смерть Лермонтова сделала так, что мы до сих пор воспринимаем его как поэта. Он – создатель, родоначальник русской прозы. <…> Но поэтом он не был. Как стихотворец он просто скучен» (с. 62).

«Среди своих друзей Анна Андр. числит Мих. Шолохова, который помогал ей во время ареста Льва Николаевича и вообще относится к ней с неожиданной для казака нежностью; Ал. Фадеева считает очень порядочным человеком, несмотря на его речь о том, что Ахматова „сгноила три поколения советской молодежи“ (1946 год). Называла также „Костю Федина“, Лидию Чуковскую, акад. В. Виноградова» (там же).

«А. А. очень не одобряет творчество Пастернака за последние годы. Без критики он стал писать Бог знает что – „Вакханалия“, „Душа моя, печальница…“ и др., не говоря уж о злосчастном „Живаго“» (с. 73).

«Затем Анна Андр. показала мне угнетающе убогую книгу Георг. Иванова – „Стихи 1917–1958 года“, Нью-Йорк, 1958. Бездарные вирши, по своему характеру точно написанные Федором Павловичем Карамазовым („И цыпленочку“). После их чтения остается привкус отвратительной грязи» (с. 154).

«Русская эмиграция породила поразительную мразь и как-то культивировала ее. <…> Адамович еще туда-сюда, а Иванов, Оцуп, Нельдихен и И. Одоевцева – гнусь» (там же).

«Анна Андр. очень презрительно отозвалась о Т. Манне…» (там же).

«Рассказала о Евг. Ив. Замятине, о его странном романе „Мы“ – Анна Андр. считает, что шумиха, поднятая вокруг этой слабой вещи за рубежом, политического происхождения и с искусством связи никакой не имеет» (с. 207).

«Когда зашел разговор о ленинградских стихах О. Ф. <Берггольц>, Анна Андр. сказала: „Это так не хорошо, так не хорошо! Я говорила и Ольге это. Ведь когда был голод, ее курицами откармливали, чтобы она писала!“» (с. 207).

Об Андрее Вознесенском. «…Ничего из него не получилось. А он был ведь очень близок к Пастернаку. Там его звали „мальчик Андрюша“. Он там дневал и ночевал. Но когда началась история с „Живаго“, он исчез. Не позвонил, не приехал. Просто он исчез. Красиво! Правда? А ведь его прямо апостолом при Учителе считали…» (с. 208).

И наконец, уже не из дневников Глёкина, а из записей Лидии Корнеевны Чуковской, но тоже кстати:

«Вы заметили, что случилось со стихами Слуцкого? Пока они ходили по рукам, казалось, что это стихи. Но вот они напечатаны, и все увидели, что это неумелые, беспомощные самоделки…»

«На плохого читателя, т. е. читателя не специалиста, мои стихи всегда имели действие и будут иметь. Если бы сейчас я выпустила книжку стихов в Самиздате – она имела бы успех и распространение среди людей, плохо разбирающихся в поэзии».

Это из дневников Лидии Корнеевны Чуковской, тоже ведь писавшей стихи, но имевшей мужество признать, что она «не поэт».

Такого бы мужества стихотворцам, искренне изумляющимся, отчего их опусы, собирая мириады лайков в интернете, почему-то не привлекают внимания ни солидных журналов, ни уважаемых критиков, ни авторитетных премиальных жюри.

«В начале шестидесятых, – вспоминает Евгений Евтушенко, – мне позвонил грузинский поэт Симон Чиковани, редактор тбилисского журнала „Мнатоби“, близкий друг недавно ушедшего, не выдержавшего травли Пастернака:

– Генацвале, звоню тебе из аэропорта. Только что прилетел, отсюда еду прямо в ЦК. Вызвали на секретариат. Мозги промывать будут. И ты знаешь, кто меня предал? Грузины! Что происходит с грузинским народом, как низко он пал! Мне стыдно, что я грузин…

Такие слова редко можно услышать из грузинских уст.

– Что случилось, Симон Иванович? – встревоженно спросил я.

– Когда я узнал, что автобиографию Бориса не хотят печатать по-русски, я напечатал ее у себя в „Мнатоби“ по-грузински. Я был уверен, что в Грузии не найдется ни одного человека, который меня предаст и донесет в Москву. И ты представляешь – меня предал кто-то из грузин… Что происходит с грузинским народом, что происходит…»

Чудесная все-таки вещь – память поэта! Все она удержала для потомков – и как «прорабатывали» Симона Чиковани, и кто что при этом говорил, и как могущественный Дмитрий Алексеевич Поликарпов, глава идеологического отдела, уже после «промывания мозгов» в ЦК зазвал его к себе в кабинет, где угощал водкой, бутербродами с колбасой и песенками «бывшего эмигранта Александра Вертинского».

Прямая речь, живые детали, все наглядно… И одна только беда – пастернаковские «Люди и положения», еще не напечатанные по-русски, были опубликованы во «Мнатоби» осенью 1956 года, когда это тоже было дерзостью, но еще не преступлением, а отнюдь не «в начале шестидесятых», когда это действительно могло бы быть расценено как идеологическая диверсия.

Сначала запись в дневнике Владимира Лакшина от 18 апреля 1964 года: «Был Евтушенко со стихами, хвалился, что написал поэму в пять тысяч строк. Рассказывал, что его пригласили выступить в городке космонавтов под Москвой. Торжественно привезли, доставили чуть не на сцену и внезапно отменили выступление. Некто Миронов, заведующий отделом ЦК, сказал: „Чтобы духу его здесь не было!“ Обратно машины не дали, и Евтушенко по лужам отправился к станции, сел на электричку и вернулся в Москву. Это все отголоски „исторических встреч“».

А вот, уже 22 апреля, запись в дневнике Лидии Чуковской: «<…> космонавты пригласили к себе в поселок, в клуб, знаменитого Евгения Евтушенко. Выступать. Читать стихи. Евтушенко приехал. Гагарин, Николаев, Терешкова – словом, герои космоса – встретили его радушно. Он готов был уже взойти на трибуну. Но тут подошел к нему некий молодой человек и передал совет т. Миронова: не выступать. Герои космоса его не удерживали. В самом деле, что такое для Юрия Гагарина невесомость в сравнении с неудовольствием товарища Миронова? (А полуправоверный Евтушенко опять, кажется, в полуопале.)»

И наконец, десятилетия спустя, третья версия – в воспоминаниях самого Евтушенко: Гагарин, год назад прочитавший на Совещании молодых писателей речь с дежурными обличениями поэта, в этот раз «хотел мне помочь – ведь концерт транслировался на всю страну.

Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы <поэмы „Братская ГЭС“> „Азбука революции“, которую собирался читать. Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост и в армии, и в ЦК.

– Кто пригласил Евтушенко? – спросил он у Гагарина.

Гагарин ответил:

– Я.

– По какому праву? – прорычал генерал.

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле, – поставил его на место генерал.

Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану <…> и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный „москвич“ сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из‐за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. „Найдите его, где угодно найдите…“ – сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в „предбаннике“ ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки…»

Расхождения, конечно, мелкие, но все-таки: электричка или «москвич»? переживали космонавты или наплевали-забыли?

Гадай, историк! Или, скорее, сценарист очередного сериала?

Достоверно известно только то, что именно генерал Миронов месяцем раньше в ответ на попытку заступиться за Бродского по телефону сказал Корнею Ивановичу Чуковскому: «Вы не знаете, за кого хлопочете… Он писал у себя в дневнике: „Мне наплевать на Советскую власть“… Он кутит в ресторанах… Он хотел бежать в Америку… Он хуже Ионесяна: тот только разбивал головы топором[272], а этот вкладывает в головы антисоветчину… Вы говорите, что он талантливый поэт и переводчик. Но он не знает языков; стихи за него пишут другие (!!!)… В Ленинграде общественность о нем самого нелестного мнения…

А еще через месяц, уже в мае, самолет с советской правительственной делегацией, в которую входил Н. Р. Миронов, врезался в югославскую гору Авала.

В один и тот же день, 5 марта 1953 года, умирают Сергей Прокофьев и Иосиф Сталин.

Абрамов Федор Александрович (1920–1983) – прозаик, публицист, лауреат Государственной премии СССР (1975)

Авдеев Валерий Дмитриевич (1908–1981) – геоботаник, доктор биологических наук (1954), профессор (1959)

Агапов Борис Николаевич (1899–1973) – поэт, публицист, сценарист, лауреат Сталинских премий 1‐й степени (1946, 1948)

Адамян Нора (Адамова Элеонора Георгиевна) (1910–1991) – прозаик, сценарист, переводчик

Аджемян Хорен Григорьевич (1907–1968) – поэт, публицист

Аджубей Алексей Иванович (1924–1993) – зять Н. С. Хрущева (с 1949), главный редактор газет «Комсомольская правда» (1957–1959), «Известия» (1959–1964), член ЦК КПСС (1961–1964), депутат Верховного Совета СССР, лауреат Ленинской премии (1960; в соавторстве)

Адмони Владимир Григорьевич (Адмони-Красный Вольдемар Вольф Гойвишевич) (1909–1993) – поэт, переводчик, историк зарубежной литературы, доктор филологических наук (1947), профессор (1948)

Ажаев Василий Николаевич (1915–1968) – прозаик, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1949), член президиума и секретарь правления СП СССР (с 1954), главный редактор журнала «Советская литература (на иностранных языках)» (с 1960)

Аквилев Анатолий Александрович (1923–1985) – поэт, переводчик

Айтматов Чингиз Торекулович (1928–2008) – прозаик, лауреат Ленинской (1963) и трех Государственных премий СССР (1968, 1977, 1983), Герой Социалистического Труда (1978), Герой Киргизской Республики (1997)

Аким Яков Лазаревич (1923–2013) – детский поэт, сценарист

Аксенов Василий Павлович (1932–2009) – прозаик, драматург, член редколлегии журнала «Юность» (1962–1969)

Алексеев Михаил Николаевич (1918–2007) – прозаик, главный редактор журнала «Москва» (1968–1991), лауреат Государственных премий РСФСР (1966) и СССР (1976), Герой Социалистического Труда (1978)

Алигер (Зейлигер) Маргарита Иосифовна (1915–1992) – поэт, член редколлегии сборников «Литературная Москва», лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1943)

Аллилуева (до 1956 года Сталина) Светлана Иосифовна (1926–2011) – дочь И. В. Сталина, кандидат филологических наук (1954), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1956–1967), эмигрант (с 1967), мемуарист

Алпатов Михаил Владимирович (1902–1986) – доктор искусствоведения, профессор Московского художественного института имени В. И. Сурикова (1943–1986), академик Академии художеств СССР (1954), лауреат Государственной премии СССР (1974)

Альперина Сусанна Ильинична (р. 1966) – кандидат филологических наук (2003), журналист

Д’Анджело Серджо (1923–2023) – итальянский журналист, сотрудник итальянского отдела иновещания Всесоюзного радио (1956–1957), мемуарист

Андроников (Андроникашвили) Ираклий Луарсабович (1908–1990) – историк литературы, мастер художественного рассказа, доктор филологических наук (1956), народный артист СССР (1982), лауреат Государственной СССР (1967) и Ленинской (1976) премий

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984) – заведующий подотделом Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КПСС (1953), заведующий 4‐м Европейским отделом МИД СССР (1953), советник-посланник (1953), посол Советского Союза в Венгрии (1954–1957), заведующий Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран (1957–1967), секретарь ЦК КПСС (1962–1967), председатель КГБ СССР (1967–1982), секретарь (1982), генеральный секретарь ЦК КПСС (1982–1984)

Аннинский (Иванов-Аннинский) Лев Александрович (1934–2019) – критик, историк культуры, сотрудник журналов «Советский Союз» (1956–1957), «Знамя» (1960–1967), «Дружба народов» (1972–1991 и с 1993, член редколлегии), «Литературное обозрение» (1990–1992), «Родина» (с 1992), «Время и мы» (1998, главный редактор), «Литературной газеты» (1957–1960), Института конкретных социологических исследований АН СССР (1968–1972)

Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978) – поэт, переводчик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1946)

Антонов Сергей Петрович (1915–1995) – прозаик, драматург, сценарист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Анциферов Николай Павлович (1889–1958) – историк русской культуры, кандидат филологических наук (1943)

Арбузов Алексей Николаевич (1908–1986) – драматург, лауреат Государственной премии СССР (1980)

Аргунова Нора (Футорян Элеонора Борисовна) (1919–1993) – прозаик, жена В. Кардина и В. Тендрякова

Ардаматский Василий Иванович (1911–1989) – прозаик, сценарист

Ардов Виктор Ефимович (1900–1976) – писатель

Аристов Аверкий Борисович (1903–1973) – член Президиума (1952–1953, 1957–1961), секретарь ЦК КПСС (1952–1953, 1955–1960)

Архипов Владимир Александрович (1913–1977) – критик, историк русской литературы, доктор филологических наук, профессор Литературного института и МГУ

Асеев Николай Николаевич (1989–1963) – поэт, переводчик, стиховед, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1941)

Асмус Валентин Фердинандович (1894–1975) – историк философии, профессор МГУ (1939), доктор философских наук (1940), старший научный сотрудник ИМЛИ (с 1956) и Института философии АН СССР (с 1968), лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1943; в составе авторского коллектива)

Астафьев Виктор Петрович (1924–2001) – прозаик, лауреат Государственных премий РСФСР (1975), СССР (1978, 1991), РФ (1993, 2003 – посмертно), Герой Социалистического Труда (1989)

Атаров Николай Сергеевич (1907–1978) – прозаик, член редколлегии «Литературной газеты» по разделу внутренней жизни (1948–1956), главный редактор журнала «Москва» (1955–1956)

Ахмадулина Белла (Изабелла Ахатовна) (1937–2010) – поэт, переводчик, прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1989), премии Президента РФ (1998), Государственной премии РФ имени Б. Окуджавы (2004), Государственной премии РФ (2005)

Ахматова (урожд. Горенко) Анна Андреевна (1989–1965) – поэт, переводчик, историк литературы

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969 // Чуковский К. И. Собр. соч. М.: ФТМ, 2013. Т. 13. С. 140–141.

Там же. С. 142.

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 157.

Там же. С. 155.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. М.: РОССПЭН, 2001. С. 2006, 2007.

Литературная газета, 26 октября 1954 года. Авторами указаны В. Каверин, Эм. Казакевич, Мих. Луконин, С. Маршак, К. Паустовский, Н. Погодин, Ст. Щипачев.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. М.: Книжная палата, 1991. С. 22–23.

Казакевич Э. Слушая время: Дневники. Записные книжки. Письма. М.: Советский писатель, 1990. С. 374.

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217.

Лукьянин В. «Урал»: Журнал и судьбы. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2018.

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия: Литературная Россия под контролем Старой площади. М.: Литературная Россия, 2016. С. 177.

Отечественная история. 1999. № 5. С. 147–148.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 35.

Шапорина Л. Дневник. М.: Новое литературное обозрение. Т. 2. С. 233.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. М.: РОССПЭН, 2001. С. 200.

Там же. С. 207.

Там же. С. 213.

Оттепель: Каталог выставки. М.: Гос. Третьяковская галерея, 2017. С. 474.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.

На первых порах, разумеется, еще инициативную группу.

«У них не было помещения, собирались или у нас в Лаврушинском, или на даче в Переделкино», – подтверждает Лариса Казакевич, дочь писателя (https://dem-2011.livejournal.com/359553.html).

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 41–42.

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 1.

«Инициатор сборника – Бек», – сказано в дневнике К. Чуковского (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 212).

Каверин В. Эпилог. М.: Аграф, 1997. С. 351.

«Все члены редколлегии, – рассказывает Д., – встали, а я там тоже сидел – я тоже встал, и все, стоя, проголосовали против печатания моего романа…» (Дудинцев В. Между двумя романами. СПб.: Ж-л «Нева». С. 54).

Дудинцев В. Между двумя романами. C. 54–57, 59.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 186.

Каверин В. Эпилог. С. 353.

Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 153.

Там же.

Каверин В. Эпилог. С. 353.

Соловьев Б. Смелость подлинная и мнимая // Литературная газета. 1956. 14 мая.

На самом деле 18 р. 50 к.

Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6: Переписка. М.: Книжный клуб Книговек, 2013. С. 141.

Вот и Александр Солженицын – «в отдалении времени» – нашел, что «ничем замечательным сборник не обогатил нашу литературу» (Солженицын А. Двоенье Юрия Нагибина // Новый мир. 2003. № 4).

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 212.

Там же. С. 211.

Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 144–145.

Казакевич Э. Слушая время: Дневники. Записные книжки. Письма. М.: Советский писатель, 1990. С. 374.

Недатированные «Проэкт <так!> о создании издательства московских писателей „Современник“», «Положение» о его работе и его «Устав», представленные тоже в проектах, находятся в фонде Зои Никитиной. И там же – черновик обращения в ЦК КПСС, заканчивающегося словами: «Мы просим Центральный Комитет утвердить издательство „Современник“» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

Вс. Иванов, кого прочили в председатели правления, – по словам его жены Т. Ивановой, – «охотно соглашался и даже наметил список произведений, которые следует опубликовать: первым в списке стоял роман Пастернака „Доктор Живаго“» (Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 286).

Роман выйдет в 1960 году.

Изъят у автора летом 1960 года.

«Кавказская повесть» издана в 1958 году.

«Литературно-критические статьи» Щеглова выйдут в 1958 году, избранные работы Оксмана будут изданы в Саратове в 1959 году.

«Избранное» Эрдмана будет издано только в 1990 году.

Том в Большой серии «Библиотеки поэта» появится в 1973 году.

Издана с купюрами в 1979 году, без купюр – только в 2008 году.

Полный вариант этого романа был издан только в 1999 году.

Ранние произведения Эренбурга были переизданы только в первом томе его собрания сочинений (1962).

Казакевич Э. Слушая время. С. 382.

РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467.

Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». М.: Виоланта, 1999. С. 34.

Его, если уж не получится с «Современником», готовы были подхватить и кооператоры – вместе с «тонким» журналом современных рассказов, новелл и очерков «30 дней» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467) или с возрождаемым журналом «Прожектор», «редакционные коллегии которых также должны быть избраны на демократических началах» (Московский литератор. 1956. № 1. 17 октября).

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. М.: ПРОЗАиК, 2013. С. 237.

«Самая умная статья в „Лит. Москве“ – Александра Крона: о театре. Острая, полная неотразимых силлогизмов», – записал в дневник Корней Чуковский (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 225).

Принимая эту статью к печати, Казакевич написал Щеглову: «При чтении я испытывал чувство восхищения, давно уже не испытанное мной над критическими статьями. Думаю, что в Вашем лице наша советская литература – может быть, впервые – приобретает выдающегося критика» (Казакевич Э. Слушая время. С. 384).

Отечественная история. 2000. № 3. С. 155.

«Автор „Рычагов“ навсегда останется в русской литературе, те рычаги кое-что повернули», – сказано в письме, которое Александр Солженицын 11 июля 1968 года написал в коридоре перед больничной палатой, где в этот день умирал Яшин («Пусть наступающий не будет слишком злым»: К истории письма А. И. Солженицына к А. А. Яшину // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2014. <Вып. 3>. С. 246).

Каверин В. Эпилог. С. 357.

Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. 1920–1987. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 86.

Как вспоминает Раиса Орлова, «билеты на обсуждение в клубе писателей распределял партком по строгим „номенклатурным“ спискам. <…> Мы остались после обеда и заблаговременно уселись на балконе. Зал заполнился задолго до назначенного часа, не одни мы ухитрились забраться досрочно. Долго не начинали. Снаружи шумела толпа, висели на окнах. Наконец, сквозь толчею пробрались Владимир Дудинцев, руководитель обсуждения Всеволод Иванов, редактор „Нового мира“ Константин Симонов. Они не могли войти в здание из‐за толпы, их провели через подвал» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 38).

В номере «Московского литератора» от 3 ноября, где опубликован сбалансированно сдержанный отчет об обсуждении, помещена и эпиграмма А. Раскина:

Долматовский Е. Очевидец. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2014. С. 143.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

Эту статью, – вспоминает Л. Лазарев, работавший тогда в редакции, – «нам раздали ее уже набранной, предупредив, что завтра будет обсуждение на редколлегии, в котором мы должны принять участие. Напечатать статью Дорофеева своей властью, минуя редколлегию и отдел литературы, Кочетов не решился, а может быть, надеялся, что на редколлегии выбьет „добро“ на публикацию. Но не тут-то было, участники обсуждения не склонны были поддаваться нажиму, осознавали, что вопрос решается принципиальнейший (Лазарев Л. Шестой этаж, или Перебирая наши даты. М.: Книжный сад, 1999. С. 59–60).

В список беспартийных писателей, допущенных к ознакомлению с этим документом, вошли В. Ажаев, Б. Агапов, Вс. Иванов, В. Катаев, Б. Лавренев, Л. Леонов, Н. Погодин, С. Маршак, Б. Ромашов, Л. Соболев, Н. Тихонов, К. Федин, К. Чуковский, И. Эренбург, А. Арбузов, С. Антонов, В. Луговской, Г. Медынский, Г. Николаева, М. Светлов, В. Смирнов (Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. М.: МФ «Демократия», 2013. С. 483).

Выделено Р. Назировым.

Назиров Р. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 83.

Грани. 1956. № 32, октябрь – декабрь. С. 3.

РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Ед. хр. 95.

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 15.

Да и сами составители, надо сказать, на нее уже дули. «Алигер, – как 13 января 1957 года записал для памяти А. Гладков, – с перепугу забраковала половину (4 из 8) цикла стихотворений Ахматовой, и что-то ее пугает в новой части „Повести о жизни“ К. Г. <Паустовского>, которая там должна идти в 3-ей книге» (Михеев М. Александр Гладков о поэтах, современниках и – немного о себе… (Из дневников и записных книжек). М.: ЯСК, 2018. С. 108).

Каверин В. Эпилог. С. 360, 361.

Казакевич Э. Слушая время. С. 389.

Эренбург И. На цоколе историй…: Письма. 1931–1967. М.: Аграф, 2004. С. 431–432.

Тональность этого развернутого обвинительного заключения была такова, что Вс. Иванов направил в «Литературную газету» письмо, в котором заявил о своем выходе из редколлегии в связи с тем, что В. Кочетов «не желает считаться с мнением отдельных членов редколлегии» и что «ни тов. Еремин, ни кто другой не имеет права, критикуя, становиться в позу судьи и бездоказательно бросать политические обвинения!» «Наша писательская общественность, – писал Вс. Иванов, – остро нуждается в атмосфере доверия и взаимного уважения, и редколлегия „Литературной Москвы“ за свою редакторскую работу вполне заслуживает поощрения и помощи от писателей» (Каверин В. Эпилог. С. 371).

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 98.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 42.

Каверин В. Эпилог. С. 365.

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 235.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 626, 629.

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Кн. 1. С. 413.

http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter-284.htm.

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1.

Огнев В. Амнистия таланту. С. 175, 176.

Из чего, – по словам его помощника Игоря Черноуцана, – всем стало ясно, что альманаха Хрущев «в глаза не видел» (цит. по: Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 339).

Каверин В. Эпилог. С. 363.

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. С. 264.

Цит. по: Таубман У. С. 339.

Аджубей А. Те десять лет. С. 169.

Тендряков В. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 9. С. 27–28.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678.

Литературная газета. 1957. 21 мая.

Там же.

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 553.

Цит. по: Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149. Отправленная Д. Шепилову 28 мая просьба Э. Казакевича, К. Паустовского, А. Бека, М. Алигер, В. Тендрякова, В. Каверина, В. Рудного «защитить нас от клеветы и травли, организованной недобросовестными людьми» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 22) была оставлена без удовлетворения.

Литературная газета. 1957. 6 октября.

Цит. по: Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149.

Литературная газета. 1957. 6 октября.

Каверин В. Эпилог. С. 368.

Казакевич Э. Слушая время. С. 402.

Данин Д. Бремя стыда. С. 93. Стоит внимания, что именно так – под общим заголовком «Из цикла „Старые мастера“» – стихотворения Пастернака «Магдалина», «Рождественская звезда», «Гефсиманский сад» и «Гамлет», предваренные статьей Андрея Вознесенского «Четыре осенние песни», впервые в СССР появились на страницах московского альманаха «День поэзии 1980» (М.: Советский писатель, 1980). Публикация Е. Б. Пастернака.

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1. Согласно дневниковой записи Лидии Чуковской, датированной еще 3 января, «Ахматова передала в третий сборник альманаха – на выбор редакции – около десяти стихотворений». А в записи от 30 сентября пересказан ее разговор с Маргаритой Алигер: «„Пока меня не было <…> тут многое вынули“. – „Что же именно?“ – „Да вот стихи Ахматовой, хотя бы“. – „А почему?“ – „Видите ли, она ведь не москвичка“… <…>

„– Вы посоветуйте Анне Андреевне отдать свои стихи в другое место“, – сказала мне на прощание Алигер.

Закрывают их, что ли?» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 236, 267).

Имеется в виду нещадно разруганная начальством и сервильными критиками пьеса Николая Погодина.

Повесть в стихах «Шофер» будет опубликована в 1961 году в альманахе «Тарусские страницы».

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 5.

Казакевич Э. Слушая время. С. 437.

РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 2. Ед. хр. 5.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 207.

Каверин В. Эпилог. С. 342.

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия: Литературная Россия под контролем Старой площади. М.: Литературная Россия, 2016. С. 173–174.

Там же. С. 175–176.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 239.

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия. С. 177.

Любимов Н. Борис Пастернак. Из книги «Неувядаемый цвет» // Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений с приложениями. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11. С. 620. В дальнейшем все ссылки на это издание с указанием только тома и страницы даются непосредственно в тексте.

«Не знаю, как Б. Л., – но моей этике не соответствует просьба о деньгах с угрозой не дать стихов – угрозой мне. После всего, что я для него сделал. Я бы на его месте так не поступил» (Чуковская Л. Отрывки из дневника // Там же. С. 403).

См.: Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Цитадель, 1997. С. 617–618.

Там же. С. 635. В комментариях к более поздней публикации докладной записки И. А. Серова указана другая (и явно неверная) дата – «в феврале 1947 г.» (Б. Пастернак. Pro et contra: Б. Л. Пастернак в советской, эмигрантской, российской литературной критике: Антология: В 2 т. СПб.: Ин-т богословия и философии, 2013. Т. 2. С. 817).

По-иному эта история представлена в воспоминаниях Ольги Ивинской: «В свое время (в сорок восьмом году) Б. Л. заключил с „Новым миром“ договор на роман, но не был уверен, что журнал сможет его напечатать, сам расторг договор и вернул взятую в качестве аванса сумму» (Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком. М.: Этерна, 2016. С. 186).

«Дорогой Костя! – 1 апреля 1948 года писал он К Симонову. – Дочитал Пастернака, сборник кончается совершенно пошло-эротическим стихом ахматовского толка, помеченным 46‐м годом, – прямой вызов. Если не поздно, вели Ярцеву тираж задержать, я окончательно в этом убедился. Если не поздно, пусть задержат. Поправлюсь, – решим вопрос» (Т. 9. С. 519).

Из письма Ольге Фрейденберг от 1 октября 1948 года: «А теперь я с <…> бешеной торопливостью перевожу первую часть Гетевского Фауста, чтобы этой гонкой заработать возможность и право продолжать и, может быть, закончить зимою роман, начинание совершенно бескорыстное и убыточное, потому что он для текущей современной печати не предназначен» (Т. 9. С. 541).

В частичное погашение долга «Новый мир» в сентябрьском номере за 1949 год напечатал-таки отрывок из 2‐й сцены «Фауста».

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969 // Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Терра – Книжный клуб, 2008–2009. Т. 13. С. 90–91.

Ср. с таким же обстоятельным рассказом Э. Герштейн об этом вечере (Т. 11. С. 393–395), где указано, что собралось «человек 18–20, может быть больше».

Эта настоятельная просьба сопровождалась, впрочем, столь же настоятельным предупреждением: «Печатать (т. е. опубликовать в печати) его ни в коем случае нельзя ни в оригинале, ни в переводе, – это наистрожайше внушите литературным людям, которым я бы хотел его показать. Во-первых, он не кончен и это еще его половина, требующая продолжения. Во-вторых, напечатание ее там грозило бы мне тут самыми гибельными, я не скажу: смертельными последствиями, потому что эта вещь ни по духу своему, ни по создавшемуся у меня тут положению появиться в свет не может, а только в виде перепечатки допускается появление русских вещей за границей» (Там же).

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. С. 653.

Только «за осень 1949 года было сделано три перепечатки, каждая по 3–4 экземпляра через копирку» (Там же. С. 631).

«Мы читали роман Пастернака отдельными поступающими из машинописи кусками», – вспоминает мемуаристка (Т. 11. С. 401).

В письме к нему от 16 октября 1949 года сказано то же, что и другим адресатам: «Я не могу подарить вам рукопись и через месяц попрошу ее обратно. Если Вы прочтете ее раньше, можете дать ее почитать в течение этого срока, кому пожелаете» (Там же. С. 581).

В свою очередь, 22 февраля 1950 года он просит уже Е. Орловскую: «Если рукопись „Живаго“ в хорошем состоянии (т. е. шрифт не стерся), сделайте мне, пожалуйста, одолжение, пошлите ее заказной бандеролью Анастасии Ивановне Цветаевой, Новосибирская обл., Пихтовский район, Пихтовка до востребования» (Там же. С. 602–603).

Эстафета продолжилась и дальше: «Очень большая просьба, – 25 мая того же года сказано в письме А. Цветаевой. – Если шрифт рукописи еще не стерся (я не помню этого экземпляра, а может быть и не знаю его), то таким же способом срочно вышлите его по адресу: Татреспублика, Чистополь, ул. Карла Маркса, 74. Валерию Дмитриевичу Авдееву» (Там же. С. 613).

Иванова Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Советский писатель, 1987. С. 414.

Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М.: МИК, 1998. С. 39–40.

Переписка Бориса Пастернака. М.: Художественная литература, 1990. С. 523.

Берлин И. История свободы. Россия. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 461.

Свеча горела… С. 186–187.

Трауберг Н. Сама жизнь. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 253.

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 83–84.

Свеча горела… С. 188.

Там же. С. 424.

Константин Федин и его современники: Из литературного наследия XX века. М.: ИМЛИ РАН, 2018. Т. 2. С. 160.

Резко критически, обвинив Пастернака в «декадентстве», на эту публикацию откликнулись В. Ермилов статьей «За социалистический реализм» в «Правде» (3 июня) и В. Назаренко статьей «Идейность поэтического образа» в «Литературной газете» (27 июля).

Огнев В. Амнистия таланту: Блики памяти. М.: Слово/Slovo, 2001. С. 205.

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924. С. 37. И более того: В. Шаламов в недавно опубликованных воспоминаниях даже утверждает, что в начале 1930‐х Ивинская была «женой Кожевникова» (Шаламов и Пастернак: новые материалы: Диктовка Варлама Шаламова о Борисе Пастернаке и Ольге Ивинской в записи Ирины Сиротинской // Знамя. 2022. № 10).

Свеча горела… С. 197.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924. С. 37.

«А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть: Документы. 1956–1972. М.: РОССПЭН, 2001. С. 63.

«Я сказал, что я решил, что Пастернака надо публиковать почему? Потому что Пастернак ходит как бы в терновом венце мученика и тем более за рубежом, что его непубликация неправильно расценивается за рубежом против нас».

РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Ед. хр. 254.

«Роман Б. Л. <Пастернака> печатается в „Новом мире“ („Доктор Живаго“), и все умоляют дать прочесть рукопись <…>», – 7 июля пишет Варлам Шаламов Аркадию Добровольскому (Шаламов В. Собрание сочинений. М.: Терра – Книжный клуб. Т. 6. С. 141).

Копелев Л., Владимов Г. «Литература существует, как двуконь»: Беседа Льва Копелева с Георгием Владимовым 23 декабря 1983 года // Знамя. 2019. № 7. С. 161.

Свеча горела… С. 189.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

Свеча горела… С. 187.

См. первое упоминание о том, что «часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма и веры в какой-то „идеологический НЭП“», в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС от 6 февраля 1954 года (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 200).

В редколлегию первого выпуска вошли М. Алигер, А. Бек, Г. Березко, В. Каверин, Э. Казакевич (исполнявший обязанности главного редактора), К. Паустовский, В. Рудный, В. Тендряков и директор Гослитиздата А. Котов.

Сопредседателями инициативной группы избрали Вс. Иванова и А. Твардовского, который к тому же должен был стать главным редактором либо возобновляемого журнала «Красная новь», либо предполагавшегося к изданию журнала «Современник» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2016. С. 763.

Впрочем, судя по протоколу заседания редколлегии альманаха «Литературная Москва» от 31 марта 1957 года, в списке произведений, представленных для публикации в третьем номере, «Доктор Живаго» все еще числился – вместе с «новым романом» В. Гроссмана и «Жизнью господина де Мольера» М. Булгакова (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1).

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное (1953–1964). М.: Книжная палата, 1991. С. 22–23.

Каверин В. Эпилог. М.: Аграф, 1997. С. 387. Ср. запись в дневнике К. Чуковского от 1 сентября 1956 года: «Казакевич, прочтя, сказал: „оказывается, судя роману, Октябрьская революция – недоразумение, и лучше было ее не делать“. Рукопись возвратили» (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217).

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678.

РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 2. Ед. хр. 5.

«<…> Все перепились, в том числе и Боря», – свидетельствует Зинаида Николаевна (Т. 11. С. 227).

Цит. по: Свеча горела… С. 192.

Быков Д. Борис Пастернак. С. 749.

Свеча горела… С. 191.

«А издать им предложу двухтомного „Доктора Живаго“», – подтверждает Пастернак это намерение в письме к Паустовскому от 12 июля 1956 года (Т. 10. С. 144).

Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде. М.: Азбуковник, 2017. С. 525.

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания; Исследования; Статьи. М.: Азбуковник, 2015. С. 134–135.

Иванов Вяч. Вс. О Романе Якобсоне: (Главы из воспоминаний) // Звезда. 1999. № 7. С. 141.

Пастернак Елена, Пастернак Евгений. Переписка Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 107.

Там же.

Единственной известной попыткой хоть как-то защититься от возможных обвинений остается фраза в его письме Паустовскому от 12 июля 1956 года: «Боюсь, впрочем, что рукопись во время весеннего наплыва делегаций, когда она ходила по рукам, куда-нибудь увезена без моего ведома и сама собой дойдет, в числе прочих, и до них. Тогда мне смерть, а впрочем, может быть, это неосновательные страхи» (Т. 10. С. 144).

Борис Пастернак. Из переписки с французскими писателями // Дружба народов. 1998. № 2. С. 201.

«<…> Я вместо приятной прогулки с Борей, которую предвкушала по дороге из Москвы, поехала снова в Москву на Новую Басманную к Банникову» (Свеча горела… С. 193).

Там же. С. 197.

Там же. С. 195.

Иванов Вяч. Вс. Пастернак. С. 136–137.

Пастернак Елена, Пастернак Евгений. Переписка Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 107.

Свеча горела… С. 198.

Там же. С. 199.

Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. С. 487.

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217.

Там же. С. 489.

Издательская улита едет, впрочем, медленно, так что в письме Пастернаку от 22 апреля 1957 года А. И. Пузиков назначает новый «срок – сентябрь», прибавляя при этом: «Я глубоко верю в благополучное завершение всех наших начинаний» (цит. по: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография. С. 689).

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728.

Договор за № 8818 находится в фондах РГАЛИ (Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728), что позволяет оспорить идущую от Е. Б. Пастернака датировку этого события 7 января. Хотя… Лидия Чуковская упоминает об этом факте вообще в записи еще от 3 января: «Она <А. А. Ахматова> обедала в Переделкине у Бориса Леонидовича. Роман его все-таки будет печататься! Слава Богу. В Гослите. Подписан договор. Борис Леонидович объявил Анне Андреевне, что он счастлив – да, да, вообще совершенно счастлив. Во всех отношениях» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 234).

В то время первый заместитель председателя правления Московской писательской организации, то есть Федина.

Оказывается, впрочем, что первым посредником, которого с этим поручением направляли к Пастернаку, был Павел Антокольский, «и, – записывает в дневник Федин, – надо было бы у него узнать – выгнал его за дверь П<астернак> или только над ним посмеялся» (Там же).

Выгнать не выгнал, но… «Слышал я, – рассказывает Николай Любимов, – что Павел Антокольский приезжал к нему уговаривать его взять „Живаго“ из итальянского издательства, на что Пастернак ответил:

– Павлик! Мы с тобой старики. Нам с тобой поздно подлости делать.

– Смотри! Не сделай рокового шага. Не упади в пропасть! – с актерско-любительским пафосом прохрипел Антокольский. – Возьми рукопись назад. Помни, что ты продаешь советскую литературу.

– Да что там продавать? – возразил Пастернак. – Там уж и продавать-то нечего. Вы сами давно все продали – и оптом, и в розницу» (Т. 11. С. 642).

Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 160.

Там же.

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 111.

Панкин Б. Четыре «Я» Константина Симонова: Роман-биография / Предисловие Георгия Пряхина. М.: Воскресенье, 1999. С. 182–183.

«А за мною шум погони…» С. 90.

См. запись в его дневнике от 17 августа 1957 года: «Когда в „Новом мире“ редколлегия признала роман П<астерна>ка неприемлемым, я подписал письмо Борису, отклоняющее роман, и сделал это по совести, потому что в романе, в сущности, содержится признание бесполезности всей нашей революции и бессмыслицы гражданской войны. Я действовал по убеждению своему, как писатель, по долгу, как редактор: автор дал мне рукопись, я не мог ее принять и сказал автору – почему» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 578).

«А за мною шум погони…» С. 89, 90.

Там же. С. 63.

«А за мною шум погони…» С. 89.

«Подписал», – в этот день помечает в своем дневнике Федин (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

«Какая-то отрицательная – внутренняя – рецензия на его роман за подписью двадцати человек!» – в этот день упомянута в дневниковой записи Чуковской (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 230).

Впрочем… Наталия Бианки, которой Симонов поручил в Переделкине собрать подписи членов редколлегии, рассказывает, что она разыскала там Ольгу Ивинскую: «Я тут же усадила ее в машину и дала переписать письмо» (Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания. М.: Виоланта, 1999. С. 32). Таким образом, если и не с содержанием (вряд ли можно «на коленке» переписать все 35 страниц), то со смыслом письма Пастернак мог познакомиться гораздо раньше 26 сентября.

«По поводу писем Пастернака Фельтринелли заявил: „Я знаю, как такие письма делаются“», – говорится в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС («А за мною шум погони…» С. 86).

Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009. С. 122.

Свеча горела… С. 396.

Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства. М.: Материк, 1998. С. 71.

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217. «В № 12 планировался автобиографический очерк и четыре отрывка о Блоке, но в последнюю минуту они были вынуты из номера» (Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. С. 682).

Михеев М. Александр Гладков о поэтах-современниках – и о себе…: Из дневников и записных книжек. М.: ИД ЯСК, 2018. С. 371.

Свеча горела… С. 266–267.

Борис Пастернак: Переписка с американским издателем «Доктора Живаго» // Знамя. 2005. № 3. С. 154.

«А за мною шум погони…» С. 82, 81.

Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 161. И небольшая поправка к этой записи: на самом деле, конечно, в Милане.

Оно же (вместе со стихотворениями «Ночь» и «Музыка») было напечатано в московском сборнике «День поэзии – 1957», подписанном к печати 25 октября 1957 года. И это стало бы последней поэтической публикацией Пастернака в СССР, не появись вдали от Москвы уже в апреле 1958 (!) года еще четыре его стихотворения («Стога», «Липовая аллея», «Тишина», «Снег идет») на страницах бесстрашного журнала «Литературная Грузия».

Михеев М. Александр Гладков о поэтах-современниках – и о себе… С. 378.

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728.

Э. Симмонс (14 января), Г. Левин и Р. Поджиоли (15 января), Р. Якобсон (30 января и 14 февраля), Д. Оболенский (27 февраля).

«А за мною шум погони…» С. 139–141.

Финн П., Куве П. Дело Живаго: Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу. М.: Центрполиграф, 2015. С. 171.

Стоит внимания, что первая или одна из первых такого рода «выемок» связана с Пастернаком: 16 августа 1956 года старший оперуполномоченный 2‐го отделения 1‐го отдела 4‐го Управления КГБ подполковник Куликов обратился в Прокуратуру СССР за разрешением на выемку письма Пастернака к Д. Г. Резникову, к которому приложен очерк «Люди и положения», так как его публикация за границей нанесет вред Советскому Союзу. Обращение завизировал начальник 1‐го отдела 4‐го Управления майор Бобков. А 20 августа заместитель Генерального прокурора санкционировал это мероприятие (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Ед. хр. 72724).

Об уходе А. Т. Твардовского с поста главного редактора, спровоцированном увольнением его ближайших сотрудников, читатели извещены не были, хотя февральская книжка журнала, подписанная к печати 26 марта 1970 года, вышла уже за подписью В. А. Косолапова и обновленного состава редколлегии «Нового мира». Подробнее об этом см.: Буртин Ю. И нам уроки мужества даны… // Октябрь. 1987. № 12. С. 23–28.

Он, кстати, далеко не полон, поскольку в нем не упомянуты как те, кто выступал в «Новом мире» лишь эпизодически (например, Л. Аннинский, Ал. Михайлов, И. Золотусский, В. Ковский), так и те, чье появление на страницах журнала было, можно предположить, достаточно случайным (Ю. Барабаш, Б. Рюриков, Б. Платонов, В. Щербина, П. Палиевский и др.).

Твардовский А. Несколько слов к читателям «Нового мира» (Новый мир. 1961. № 12. С. 254). В дальнейшем все ссылки на публикации «Нового мира» даются в тексте с указанием года, номера и страницы.

«До 1964 года – это журнал, который довольно быстро сформировался в ведущий орган демократического обновления советского общества, с наибольшей последовательностью, яркостью и полнотой воплощавший в себе курс XX съезда партии…

А после 1964 года, когда обстановка радикально изменилась <…> „Новый мир“ Твардовского еще свыше пяти лет оставался единственным советским журналом, сохранившим полную верность прежнему курсу», – свидетельствует Ю. Буртин, работавший в редакции «Нового мира» как раз «в те баснословные года» (Октябрь. 1987. № 8. С. 197). Название посвященной «Новому миру» редакционной статьи «Правды» – «Когда отстают от времени» (27 января 1967) – точно в этом смысле отражало положение вещей: «Новый мир» Твардовского и в самом деле оскорбительно не соответствовал утверждавшемуся в общественно-литературной жизни духу застоя и казенного благолепия.

Огонек. 1986. № 44. С. 21. Характерно, что и трифоновский «Отблеск костра», впервые напечатанный в «Знамени», был отмечен рецензией уже по выходе отдельным изданием (И. Крамов. 1967. № 3).

Ну вот, например: «Спор о вкусах будет вестись всегда… Считая это закономерным, мы не помешали А. Меньшутину и А. Синявскому высказать… их отношение к поэзии А. Вознесенского, Б. Ахмадулиной и Б. Окуджавы, несмотря на то что сами относимся к их творчеству куда более сдержанно (хотя и не в духе заменивших литературный спор набором „крепких выражений“ А. Метченко и К. Лисовского)» (1961. № 8. С. 254). Подобного рода примечания «От редакции» на страницах «Нового мира» более поздних лет уже абсолютно непредставимы, о чем еще будет идти у нас речь.

Когда на VIII съезде писателей СССР, отвечая на жалобы Ф. Кузнецова о том, что критика поставлена, мол, у нас в униженное положение, Г. Бакланов темпераментно воскликнул: «Так не унижайтесь!..» – многие из делегатов вспомнили, я думаю, именно этот пример не унижавшейся и уже поэтому не униженной критики.

«Это переходное состояние человеческого духа, временная остановка для очистки себя от ветхих догм, перепутье между двумя дорогами, от которого в одну сторону – к истине, в другую – к цинизму», – говорил В. Лакшин о скептицизме как необходимом компоненте просветительского мировосприятия (1967. № 8. С. 234), и горько становится при мысли о том, что по второй дороге наши соотечественники в годы последовавшей затем исторической паузы продвинулись куда дальше, чем по первой.

Говоря так, я имею в виду, естественно, позицию журнала в целом, а не тех или иных отдельных его авторов, которые и в ту пору, и – особенно – позднее очень и очень по-разному выстраивали свои взаимоотношения с советской властью и коммунистической идеологией.

Трифонов Ю. Вспоминая Твардовского // Огонек. 1986. № 44. С. 24.

Трифонов Ю. Вспоминая Твардовского // Огонек. 1986. № 44. С. 22.

Нет, я думаю, смысла ввиду их несостоятельности обсуждать и проскальзывающие иной раз в печати попытки размежевать в этом плане личную точку зрения Твардовского и позицию «новомирского» отдела критики. Кощунственно, во-первых, представлять великого поэта и редактора кем-то вроде несмышленого дитяти, не ведавшего о том, что творилось его именем. А во-вторых, ведь появились уже и свидетельства – сошлемся хотя бы на мемуары Ю. Трифонова – о том, как – «презрительно» – отзывался Твардовский о «группе критиков, возомнивших себя новыми славянофилами» (Там же. С. 24).

Против чего выступает «Новый мир»? // Огонек. 1968. № 30. С. 26–27.

Аннинский Л. Номинал и обеспечение // Жить страстями и идеями времени: Сборник. М., 1970. С. 175. (Курсив в цитате Л. Аннинского. – С. Ч.)

Один лишь пример: 26 июля 1968 года заместитель председателя КГБ С. Цвигун сообщил в ЦК КПСС, что «по оперативным данным, Е. Евтушенко, будучи у поэта Р. Рождественского в связи с днем его рождения, допускал безответственные выходки. В частности, он заявил, что „будет кричать о необходимости свергнуть существующую власть“, а когда у власти встанет он сам, то „даст своему народу все то, что ему нужно“.

При этом Евтушенко призывал последовать его примеру литератора В. Аксенова, находившегося среди гостей вместе с французской актрисой М. Влади. Аксенов отнесся к этому призыву иронически. Присутствовавший кинодраматург В. Ежов был возмущен поведением Е. Евтушенко и высказывал опасения, что по возвращении М. Влади во Францию этот случай может получить широкую огласку» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972: Документы. М.: РОССПЭН, 2009. С. 567).

Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: Автопортрет на фоне эпохи. М.: Новый хронограф, 2011. С. 212–213.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Воспоминания: В 3 т. М.: Советский писатель, 1990. Т. 3. С. 311–312.

По свидетельству Константина Ваншенкина, среди прочих на заседании 27 октября, где Пастернака исключали из Союза писателей, «выступала прекрасная писательница, уважаемая, увенчанная. Она говорила резко, прямолинейно, неприязненно. Впоследствии А. К. Гладков, человек поистине замечательный, спросил ее – как она могла так поступить? И зачем? Она ответила, что испугалась. Она решила, что начинается новый тридцать седьмой год, а она знает, что это такое. И что у нее большая семья, и всех их она очень любит. Вот так» (Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. Полное собрание сочинений: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11: Борис Пастернак в воспоминаниях современников. С. 743).

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 711.

«В. Солоухин через много лет после своего выступления против Пастернака утверждал, что отказаться тогда было невозможно. Неправда – отказаться от предательства всегда возможно» (Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015. С. 507).

«Наверное, те, кто любит Пастернака, просто на это собрание не пойдут, – еще 29 октября занесла в дневник Лидия Чуковская. – Заболеют. Уедут из города. (Как делали когда-то в тридцатые годы мы, когда узнавали наперед, что собрание будет принимать резолюцию о необходимости расстрела.) Но в те времена „против“ – значило обречь себя на смерть. И семью на истребление. А теперь?» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 326).

См.: Шитов А. Время Юрия Трифонова: Человек в истории и история в человеке. М.: Новый хронограф, 2011. С. 388.

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания. Исследования. Статьи. М.: Азбуковник, 2015. С. 171–172.

Вишневская Г. Галина: История жизни. М.: Согласие, 1996. С. 220.

«Говорят, – процитируем воспоминания З. Н. Пастернак, – что какие-то корреспонденты стояли у выхода и считали людей – насчитали около четырех тысяч» (Пастернак Б. Т. 11. С. 240).

Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Московский рабочий, 1989. С. 386.

«А за мною шум погони…». С. 289

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 495.

Там же. С. 294.

«За него, – сказала А. Ахматова, – хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! И Фрида, и я, и вы, и Твардовский, и Шостакович, и Корней Иванович, и Самуил Яковлевич. И Копелевы. Это на моих глазах, а сколько еще, именитые и неименитые, в Ленинграде!» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 207).

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово, 1993. С. 306.

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2010. С. 93–95.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 480.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1988. С. 104–105. Из письма Ф. Вигдоровой Л. Чуковской от 5 ноября: «Любопытно: когда мне передали совет уехать из Москвы – поскорее и подальше, – я ответила: „Я не заяц, я не побегу“. Впрочем, сейчас, кажется, и оснований нет волноваться. Утихло» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 487).

Голомшток И. «Занятие для старого городового»: Мемуары пессимиста. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 129.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 117.

Распространяясь анонимно, этот документ и в «Белую книгу» был включен тоже без подписи. Более того, на следствии и на суде А. Гинзбург категорически заявлял, что «не знает» его автора. Авторство Шаламова было раскрыто А. Гинзбургом лишь в 1986 году в эмиграции, при публикации письма в парижской газете «Русская мысль» (Есипов В. Варлам Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 279).

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2015. № 5.

Войнович В. Автопортрет: Роман моей жизни. М.: ЭКСМО, 2010. С. 478–479.

Каверин В. Эпилог. С. 90.

Голубков Д. Это было совсем не в Италии…: Изборник. М.: Maska, 2013. С. 369.

Орлова Р. «Родину не выбирают…» // Знамя. 2018. № 9. С. 165.

Впрочем, на первых порах власти путались даже в выборе наказаний. Так, в ноябре того же 1968 года решением Комитета партийного контроля ЦК исключение Карякина было отменено, и, как вспоминает Юрий Федорович, «тут же все как один проголосовали за мое восстановление в партии» (Знамя. 2007. № 11).

Цит. по: Огрызко В. Одним – пряник, другим – кнут // Литературная Россия. 2018. 26 октября.

Как заявил ответственный чиновник Министерства культуры СССР В. И. Малашенко, «мы тут недавно беседовали с одним таким Войновичем, и безрезультатно, он остался при своем мнении, что Гинзбурга, Галанскова и других сажать не надо. Ну так и не пойдут его пьесы. Мы не будем подкармливать тех, кто плюет в лицо советской власти, народу» (http://prozhito.org/notes?date=%221968-01-01%22&diaries=%5B564%5D). И действительно, – вспоминает Войнович, – «в Союзе писателей мне объявлен строгий выговор, в издательстве „Советский писатель“ остановлен сборник повестей и рассказов, на „Мосфильме“ прекращена работа над сценариями „Два товарища“ и „Владычица“. Одновременно идет закрытие моих спектаклей по всей стране» (Войнович В. Автопортрет. М.: ЭКСМО, 2010. С. 484).

«Как писатель, как гражданин своей страны и наконец как русский человек я глубоко сожалею о случившемся и считаю, что это послужит мне хорошим уроком впредь не поступать необдуманно, поспешно, легкомысленно», – сказано в письме, которое О. Михайлов направил в ЦК КПСС и руководству Московской писательской организации (цит. по: Огрызко В. Одним – пряник, другим – кнут // Литературная Россия. 2018. 26 октября).

Кузнецов И. Новосибирский Академгородок в 1968 году: «Письмо сорока шести». Часть 1. http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?start=3.

Новиков С. Мои истории. http://www.mi-ras.ru/~snovikov/Wed.pdf.

Из письма М. П. Гавриленко. Цит. по: Кузнецов И. Новосибирский Академгородок в 1968 году: «Письмо сорока шести». Часть 1. http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?start=4.

Впрочем… Рассказывая об этом заседании, К. Ваншенкин упоминает и о присутствии на нем Твардовского.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 351–355.

Владимир Михайлович Ионесян (1937–1964) – первый официально признанный в СССР серийный убийца.

Цитаты из поэмы «Братская ГЭС».

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским.

Внучка художника Василия Ивановича Сурикова, дочь художника Петра Петровича Кончаловского, жена гимнописца Сергея Владимировича Михалкова, мать кинорежиссеров Андрея Сергеевича и Никиты Сергеевича Михалковых. И тоже писательница.

В роспись не включены фигуры, чей жизненный путь прервался до марта 1953 года.