Не ждёт, не ждёт мой кучер нанятый,

Торопит ветер-господин.

Я принесла тебе для памяти

Ещё подарочек один.

© М. Цветаева

— Ночной Глаз всё больше жмурится, скоро закроется совсем, — с намёком в голосе сказала Мать, и любовно дотронулась носом.

Грей отвернулся. Он помнил свою первую охоту и первый провал. Помнил жгучее нетерпение, с которым ожидал снисхождение гейма, святого безумия битвы, и то отчаяние, которое обрушилось на него после, когда и ему, и семье стало понятно, что он, скорее всего, пустой. Смущённая Мать привела морально раздавленного сына пред нос и очи Матриарха, его Бабки.

— Ничего, — сказала та, осмотрев рослого Грея, — не у всех с первой охоты получается. Самца ты выкормила ладного, Дочка, подождём.

И они с надеждой ждали следующей охоты и… нового фиаско.

— Он тяжело перелинял весной, — стыдливо поясняла Мать своим Сёстрам.

Мать жалела Грея — мало того, что сын, ещё и без гейма. Грей до сих пор болтался на положении маленького, пока семья брала большую добычу, и по ельнику бегал — романтик и глупец. Обе его Сестры теперь возвращались, преисполненные торжества, счастливые, липкие от тёплой ещё крови на шкурах, пахнущие пищей и удачей, а он, как детёныш, собирал кочей под корягами, да мать приносила кость.

Сестры Грея презирали, одна дерзко сказала, что на вторую же течку выберет пару и тоже станет Матерью, а его ни одна самка не выберет, потому что он урод. Мать лишь повернулась в её сторону — та осеклась и поджала хвост, но слова были сказаны, правдивые слова.

Потому что в стае Грей был уродом, пусть не внешне. Пусть его шкура была толстой и жёсткой, как у всех, кости крепкими, как у всех, зубы острыми — как у всех, а хвост гибким и цепким, хоть за ветки цепляйся, хоть добычу хватай — это не играло никакой роли. Взрослый муст без гейма — для семьи балласт, как старик или калека.

Чтоб семья выжила, росла и процветала, чтоб плодились Матери, добыча всякий раз должна была становиться больше, и насытить всех, включая детёнышей. А больше — значит опаснее. Его ровесники уже хвалились шрамами, другие и вовсе не вернулись с охоты, что поделать, так устроен мир.

— А что случается с одиночками? — спросил Грей у Матери после первого провала.

— Если Мать больше не может рожать для семьи — она уходит, — чуть подумав, ответила та. — Если муст стал немощным и опустел — он уходит. Если детёныш родился слабым — его выносят прочь из логова. Семья — превыше всего. Пустой, не можешь слиться — лишний. Здоровая кровь не восполнит рану — лишний. Мусты слишком малы, чтобы выжить в одиночку, а враги велики и сильны. Лишних семья отдаёт Лесу, таков закон.

Лана давно научилась просыпаться до будильника. Даже когда под боком уютно посапывала Капелька, глаза открывались сами по себе, а потом она просто лежала и ждала сигнала, чтоб вставать и идти работать: переворачивать рычаг коллектора. Сперва она ставила на будильник любимую музыку, но забросила: любая песня или мелодия вскоре становилась ненавистной, уж лучше стандартная трель.

Такая гадость — проснуться в четыре утра и слушать шорох улиток, которые вовсе и не улитки, а чёрте что, и избавиться от них никакой возможности нет, право слово, хуже тараканов, спасибо, хоть не ядовитые. Лежать и таращиться в темноту, пока в голове варятся мысли, сырые и жёсткие, словно мясо. Ты вспоминаешь все обиды и гадости, всё неуважение и несправедливость и кажется, что вовсе не жизнь у тебя, а какой-то кулеш из страстей-мордастей и всяческих напастей.

Во-первых, ответственность: между вечностью и Ланой давно никого не осталось, на свете не было ни бабушки, ни мамы, в шаткой лодочке приходилось грести самой, без порицания или совета. Во-вторых, стрёмная работка, она же по совместительству жильё: энергетическая иносторонняя станция системы «Ручей». Фактически Лана с Капелькой жили не просто в изоляции, но и вне Земли, вне обычной, привычной с детства Земли, и эта оторванность от привычного порядка вещей доставляла дискомфорт.

В-третьих — одиночество: биологический отец Капельки не просто не помогал деньгами или временем, но составлял огромную проблему. Лана никак не могла расторгнуть свой отвратительный брак, несмотря на все старания юристов Общества Защиты Детей и Женщин. Потому что у мужа были свои юристы.

Гадкое слово — абьюзер, где оно взялось? Лана предпочитала называть Павора по старинке — мудаком.

Что муж у неё мудак, она поняла далеко не сразу. Сперва просто думала, что он директор фабрики по переработке мусора и хозяин фирмы по утилизации вторсырья. Лана долго пыталась бороться с его пристрастием контролировать каждый шаг и каждую мысль: не работай, не ходи, не смотри. Не смей вызывающе одеваться, остриги ногти, но волосы стричь не смей, не крась губы. Не смей молчать, не смей говорить, не смей жить на свете.

Нарастала волна абьюза постепенно, отчего Лана долго тупила и не догоняла, что происходит. Когда Павор впервые приласкал её кулаком, даже думала, что виновата сама — спровоцировала, слишком дерзко отвечала. После третьих, кажется, побоев, до Ланы дошло, что в сущности, ни в чём она не виновата, кроме поспешного брака.

Лана была сиротой на шее пожилой тётки, сестры отца, когда появился ухажёр постарше, с прекрасными жилищными условиями, отличным доходом и обходительностью. В свои тридцать шесть Павор ни разу не был женат, и вот здесь бы насторожиться, задаться вопросом, почему такое сокровище ещё не упрятали в брачный сундучок другие, более шустрые дамы, но Лане было двадцать лет, и она ничерта о жизни не знала, имея только неудачный опыт студенческих, легкомысленных отношений. А тут — целый директор с цветами, улыбками и эксклюзивными презентами, которых студент себе позволить бы не смог.

Предложение Павор сделал красиво: накануне выпускного, с чудесным, очень стильным кольцом и янтарными серёжками к нему, набором. Подумаешь, разница в возрасте, говорила тётка! Да и Лане казалось, что она бога за бороду поймала. Сказала «да» и полетела в ЗАГС сразу после универа, в результате ни дня не работала.

Праздники Лана быстро возненавидела, потому что проследила простую связь: выпил — будет бить. Разумеется, желание уйти возникало не раз, но останавливали мысли практического толка: куда она денется без работы, без собственного жилья и с Капелькой? Тянулась её абьюзерная семейная жизнь шесть целых лет, три из которых прошли с праздничными побоями.

Однажды благоверный так ударил в спину, что на пояснице расцвёл синяк размером с тазик, а в моче появилась кровь.

— Иди сюда, — позвала его Лана и показала унитаз. — Это не месячные, это отбитая почка.

— Не говори ерунды, — примирительно отмахнулся муж, глянув на розовые потёки, — недотёпа моя. Иди обниму.

Лана ушам своим не поверила, слушая шутливый тон Павора и глядя на улыбку, означавшую, что случилось небольшое недоразумение, которому не стоит уделять внимания.

— Вчера ты меня бил, а сегодня этой же рукой обнимешь? — уточнила она.

— А я тебя второй обниму, которой не бил, — тем же шутливым тоном ответил пахнущий перегаром и туалетной водой благоверный.

Именно в этот момент Лана и поняла, что пора спасаться бегством, потому что однажды он её убьёт. Она потихоньку собрала и вынесла в камеру хранения самые нужные вещи, свои и Капельки. Из подарков Павора, которыми он пытался откупиться после побоев, не взяла ничего, пошёл он к чёрту. Денег тоже самую малость, и то наличкой.

Возвращаться к тётке не следовало — там мудак легко бы их нашёл, а после, шантажом и угрозами, принудил бы вернуться. Лана сбежала к куратору своей универской группы, Марье Ивановне, феминистке-ксенозоологу.

Пожилая дама гренадёрского роста, стриженная под единичку, энергичная и деятельная, она до сих пор преподавала, а по загородному её дому бегало с десяток иносторонних симусов и две стерилизованные кошки. Также она занимала руководящий пост в Обществе Защиты Детей и Женщин, организации с солидным благотворительным фондом, государственным грантом и зубастыми юристами, что, по сути, выбор и обусловило.

— М-да, Светлана, — сказала кураторша, выслушав эпопею. — Будь я помоложе, то спросила бы, почему ты терпела все эти шесть чёртовых лет, не боролась и не ушла раньше, но такая старая кошёлка как я прекрасно знает, что шит постоянно хепенс. Молодец, что наконец-то решила жизнь поменять и пришла прямиком по адресу.

На террасе радостно визжала Капелька, периодически захлёбываясь смехом — её обступили любопытные и доброжелательные питомцы Марьи Ивановны, все разных оттенков синего, от светло-голубого до фиолетового, отчего казалось, что девочка плещется в пушистом бассейне.

— Документы мы оформим и на развод подадим, — продолжала Марья Ивановна, — Жаль, побои уже не снять, это пригодилось бы. Пока суть да дело, необходимо найти жильё и занятие. Кажется, тебе прямая дорога в «Ручей».

Повисла пауза. Самец симус, тёмный, с золотой полоской по хребту, подобрался к босым ногам Ланы и уселся на хвост, затем самым уморительным образом сложил на груди лапки и выпучил глазища-плошки, полные мольбы. Умильное зрелище! Не даром эти дружелюбные очаровашки отвоевали кусок сердечной территории у кошек и собачек.

— Чего это мне в «Ручей»? — насторожено спросила Лана.

Зверёк, кажется, мечтал о яблоке с её тарелки и Лана отрезала кусочек.

— Не вздумай давать, у него желудок слабый, — Марья Ивановна упреждающе потрясла пальцем. — Этого я кормлю только аутентичной пищей, нажрётся наших фруктов, а после рвёт. Он вообще какой-то ослабленный, то поносит, то простужен, а намедни глаз гноился, так неделю капала антибиотиком. Светлана, ты же знаешь, что станции в «Ручье» — как острова, устроишься вполне комфортно и твой абъюзер до тебя не доберётся.

— Да кто меня возьмёт на работу с ребёнком?

— Я и возьму, — куратор доброжелательно подмигнула, — как минимум на лето, а там состряпаем горе-папаше судебный запрет на приближение. Общество имеет в «Ручье» собственную станцию, ведь нам нужна энергия для офисов и всей структуры. А станции как раз нужен смотритель. Работа "не бей лежачего" — дважды в день поворачиваешь тумблер, фиксируешь показания приборов, температуру, влажность, силу импульса ручья, а если что-то сломается — вызовешь специалиста, он починит.

— А куда предыдущий смотритель делся? — угрюмо спросила Лана.

На станциях иных сторон регулярно случались какие-то траблы.

— До пятницы там живут мои студенты, четвёртый курс. Они дипломную защищают по беспозвоночным формам. Улиток собирают и препарируют. В пятницу защита — и станция твоя.

— Ну, они же ксенобиологи, а я просто агротехник…

— Просто соблюдай технику безопасности и с тобой ничего не случится.

Эту же фразу Лане сказали в отделе кадров Общества, когда она пришла писать заявление. Её же повторили те самые студенты-дипломники, двое девчонок и парень в круглых очках, оставившие после себя ужасный беспорядок и полчища живых улиток, которые на улиток походили только ракушкой, шустро шныряя практически везде, от спальной до пищеблока. Её же повторил инженер по технике безопасности сразу, как только снял переходный скафандр. И постепенно Лана убедила себя в том, что всё самое гадкое с ней уже случилось в той, другой жизни. В которой она была замужем.

Всё шло своим чередом, ничто не предвещало беды.

Домой Павора привезла непьющая секретарша, старая кляча, которую Павор давно хотел поменять на молодое животное с сиськами, да всё недосуг было. Потом, толку от этих сисек, если в сундуке над ними каша? И вообще, бог вечно дарит сиськи стервам. Не сдержишься ещё, ущипнёшь или крикнешь, а стерва жалобу настрочит, не-е-ет, уж лучше старая объезженная кляча, на ту ори, хоть лопни, она только зенки выпучит и зубы крепче стиснет, к тому же с больным желудком баба. Нет, братцы, ничего лучше старой секретарши с больным желудком.

Ну, может, самую малость подзадержался. Ведь как отказать, когда юбилей у коллеги?

Павор любил, чтобы дома было чисто и вкусно пахло, а жена встречала у порога с Капитошкой на руках, расчёсанная и в нарядном халатике, которых он ей сам купил с десяток. Обязательно с улыбкой — Павору нравилось выражение радости и признательности, тем более, жене было за что благодарить — шутка ли, сидит дома, на всём готовом, ни дня в жизни не работала. Фактически из говна её вытащил, законным браком взял в приличный дом, ни разу не попрекнул, что копейки с собой не принесла, подушки, даже ложки ржавой. С одной стороны, что Павору приданное? Своего добра слава богу нажито, не нищий вроде её тётки. Главное, пизда в наличии была, значит жена годилась, чтоб рожать. Самое бабье дело. Детей Павор любил и непременно хотел ещё и сына, над чем старательно работал, хе-хе.

В этот раз его никто не встретил, более того, в прихожей валялись какие-то вещи, Павор даже поднял что-то по инерции, и только потом начал сердиться. Закрутилась, что ли? Не слыхала, как подъехала машина?

— Светлана! — крикнул он. — Я дома!

Никто не отозвался, не затопали детские ножки Капочки, доченьки, не зазвенел её голосочек, тогда Павор испугался. Травма? Больница? Не доглядела за ребёнком? Почему не позвонила?!

И только когда увидел царящий повсюду хаос, понял — тварь его бросила. И ладно бы, чтоб сама увалила ко всем чертям, но тварь забрала самое дорогое — дочку.

До ночи Павор бесновался и всё крушил. Разбил дорогой экран и прекрасное зеркало в резной раме красного дерева, стоившее больше, чем некоторая мебель. После вспомнил про идеальный антистресс — бутылку бурбона. Хватил стакан — вроде попустило.

— Ну вот чего ей моча в голову стукнула? — спросил он у фикуса. — Я ей что, не покупал шмотьё или цацки? Требовал луну с неба? Да просто, блядь, чтоб порядок дома был, и чтоб ебало лишний раз не разваливала. Ну случилось может палку перегнуть раз или два, так я же потом финансово извинялся?

Павор осёкся и, грузно переваливаясь, побежал на второй этаж, проверять гардеробную. Увиденное повергло его в шок — эксклюзивная одежда висела в своих чехлах, он не поленился пересчитать. Янтарные цацки, которые теперь стоили дороже бриллиантов, лежали в своих коробках. А раз жена не взяла того, что можно продать — значит забрала его заначку!

Сейф открылся с пятой попытки, потому что руки тряслись. Наличные и кредитки остались неприкосновенными, это добило Павора окончательно. Всё стало ясно, как белый день — очевидно, тварь нашла ёбаря, который согласился взвалить себе на горб бабу с чужим дитём. Как он ни присматривал за женой, как ни воспитывал и каким бдительным не был — теперь он рогоносец. В тот вечер Павор Игнатьевич напился до освинения и плакал слезами, жалуясь фикусу на сволочных проклятых женщин, которые первые почти что сорок лет жизни Павора избегали его, не взирая на все достоинства, а после сорока подло предали.

Только действительность оказалась гораздо хуже. После обеда, когда пожёванный похмельем Павор уже почти пришёл в себя посредством аспирина и кока-колы, в офис приползла какая-то шалашовка.

Павор ненавидел коротко стриженных, уверенных в себе баб, одетых с той небрежностью, которая словно призвана подчеркнуть их нежелание нравиться мужчинам.

— Я юрист ОЗДЖ и представляю интересы Светланы, — дерзко заявила шалашовка. — Мы начинаем процедуру развода.

Она ещё что-то говорила, в открытую дверь было видно, что из кабинетов высовывали головы подчинённые и переглядывались с ухмылочками. Даже старая мымра, его секретарша, кажется, злорадствовала. Павор готов был принять наличие у жены хахаля, ну, повелась баба на молодой крепкий хуй, дело обычное и лечится вожжами, но не этого привселюдного унижения.

— Передайте Светлане, что я её уничтожу, — ледяным голосом сказал он.

Дневной глаз стоял в зените. Вся семья спала, когда раздался рёв и рык огромного врага невиданного вида, неслыханного гласа. Вонял враг тоже удивительно и странно, Грей подобного не слышал, хотя запахи запоминал с первого раза и навсегда.

Детёныши сбились в кучу за хвостами младших Матерей и старших Сестёр. Дяди и старшие братья приготовились к бою, Матриарх ощерилась: ащщ! Все мусты недоверчиво нюхали воздух — никто не встречал такого странного зверя. Он не исследовал местность и не осматривался, не искал добычи либо водопоя, а просто с рёвом мчался, как обезумевший весною мант, а крушил на своём пути лес — как целое семейство мантов. За ним оставалась широкая, вся изрытая тропа, по которой на задних двух лапах двигались другие, маленькие враги, возможно, детёныши большого. Каждый из них — как приличный зверь размером. Грей испугался, короткая жёсткая шерсть у него на загривке стала дыбом, вдоль хребта вздыбились костяные отростки позвонков — как у всех.

— Разведай, — велела Матриарх одному из сыновей. — Будь осторожен!

— Ласкою твоею, Мать, — ответил тот и исчез в траве, быстрый, как молния.

— Не буду есть, каша невкусная!

— Барышня Капитолина, не капризничайте!

— Тогда расскажи мне сказку про станцию, где мы живём!

Капелька торговалась, но накормить её непременно следовало.

— Начиналось всё будто в анекдоте с академической бородой, — шутливым тоном сказала Лана.

Вряд ли Капелька в свои пять лет знала, что такое академическая борода, но слушала эту историю с любопытством уже пятый раз, заодно не забывая периодически открывать широкий рот для ложки овсяной каши с фруктами.

— Собрались однажды два десятка учёных орангутанов, — Лана сноровисто заправила кашу по назначению. — Как думаете, коллеги, удастся ли нам на новом, преонном коллайдере получить кварк-глюонную плазму в промышленном количестве?

Глазки Капельки были преисполнены восхищения от кучи настоящих взрослых слов.

— Конечно, для того и построили.

— А на старом преонном коллайдере, мы уже получаем кварк-глюонную плазму?

— Однозначно, профессор.

В углу пищеблока шебуршали улитки. О ксенобиологии Лана имела самые общие знания после краткого курса в сотню часов, или оправдывала так собственную невнимательность и скверную память. Угостить отравой шустрых беспозвоночных с пёстрой ракушкой было не по-агрономски жалко, а сбор и вынос за пределы помещения, на территорию станции, привел только к тому, что теперь улитки встречались везде: на кустах, в траве, на клумбе, которую Лана разбила у двойного стального забора, в винограде и на фруктовых саженцах. Станция автоматически поддерживала в заборе высокое напряжение, к счастью, внутренняя часть была надёжно изолирована.

— А если мы, помолясь, столкнём на скорости света два потока кварк-глюонной плазмы, что выйдет?

— Ньютон его знает, надо попробовать…

— Синхронизация йотосекунда!

Позади станции Лана посадила розы, клубнику, ещё один сорт винограда и яблони. Улитки ползали и там, причём, всеядные, вредили существенно.

Последняя ложка каши отправилась в рот и дальше, в животик.

— Что такое помолясь? — спросила Капелька. — Дай ещё сока. Чем сегодня займёмся?

— Может, начнём улиток ловить и через забор ими кидаться?

— Встать, суд идёт!

Павор поднялся и оправил натянутый на животе пиджак. Надо взять себя в руки, заняться с тренером и прекратить жрать, но как? Работа у Павора нервная, теперь ещё и суды кровь сосут. Для восполнения высосанной крови Павор ел еду, закусывал пищей и загрызал десертом — молочным шоколадом с целыми лесными орехами, источником эндорфинов. Ну и запивал ликёром, чего греха таить. Разумеется, поднабрал немного на стрессе.

Его защитник, бывший полицейский и теперешний совладелец адвокатской канторы Виктор Юхимович тоже встал, меланхолично перелистывая пальцем документы в наручном компе-часах, готовился по мере требований подавать картинки на экран. Голова у Юхимовича была продолговато-вытянутой, как яйцо, короткая стрижка только подчёркивала эту смешную физическую особенность адвоката.

— Что он может порешать, яйцеголовый? — фыркал Павор сперва.

— В бракоразводных водах он — акула, — уверял в ответ Толик, рабочий юрисконсульт, знавший всё и вся. — Да и вообще, Витёк — решала высокого класса, помяните моё слово.

Кривясь и корчась, Павор согласился, о чём порой жалел. Хвалёная акула смогла выбить из судьи ровно то же, что любой обычный адвокат — полгода отсрочки. Развод Павор давать не хотел, кричал, что любит Светлану и ждёт её возвращения, что готов принять и простить, что не держит обиды и жить без неё не может, он едва не плакал и заслужил ебаный Оскар, в какой-то момент даже сам поверил, что мог бы простить Светлане этот длинный и мерзкий, как дохлая змея, скандал, в котором Павор выглядел дурак дураком, осмеянным, осуждённым и порицаемым. «Это который Мусорщик, от которого жена ушла?» Он бы охотно убил гадину, если бы мог.

Заседание было уже третьим. Как на зло, судья ему попался скверный: седой и преисполненный достоинства армянин с густыми чёрными усами. Господи, как же Павор ненавидел мясистый нос судьи и неуступчивые усы, лишённые пороков и порочных родственников усы, потому что любая слабость судьи, его жены либо сынишки пригодилась бы Павору, слабость — это тот костерок, в который можно подбросить соломки из ноликов, но усы были непорочны, как святая дева. Оставалось тянуть время и ломать комедию.

Действия яйцеголовый Виктор предпринял обычные и действенные: нашлись «близкие друзья семьи» и «вхожие в дом коллеги», которые выступили в защиту Павора, называя его прекрасным семьянином, образцовым отцом и мужем. Сосед, живущий «забор в забор» с правой стороны его дома тоже свидетельствовал в его пользу, но сосед с левой стороны оказался сукой и не пошёл, он всегда ненавидел Павора, считая, что тот отжал кусок его газона. Очередная клевета, не газон это вовсе был, а захламленный кусок, рассадник крыс, который едва ли не клином заходил в участок Павора. Иди к чертям, без тебя разберёмся!

Но настоящей находкой, королевским янтарём в ожерелье защиты стала тётка Светланы, молодящаяся старая кобыла, добытая лично Павором. Она не только явилась в суд хвалить зятя, но и показала видеоролик, в котором сыграла оскороносную роль актрисы второго плана, перебирая и называя вслух брендовые вещи в чехлах из гардероба племянницы. Ролик к отсрочке в разводе и привёл — дали время на примирение, как ни пыжилась, как ни ярилась стриженная шалашовка в мешковатых штанцах по щиколотку, адвокатка Светланы.

Тётке Павор подогнал электрокар, они расстались со всем взаимным удовлетворением.

— Ты всегда мне нравился, Павруша, — сказала она, усаживаясь за руль, и улыбаясь пухлыми, обколотыми губами — дань прошедшей молодости. — Я, как в первый раз тебя увидела, сразу моей дурочке сказала — Ланка, солидный мужчина, а красивый какой!

— Да ладно вам! — польщённый Павор рассмеялся.

«Вдуть старушке, что ли?» — подумал он на радостях, но дальше мыслей дело, слава богу, не продвинулось.

Семья пересчитала павших бойцов и Матерей, получилось, как зубов во рту и когтей на пальцах — слишком много. Бывалые, взрослые мусты ходили хмуро. На рассвете Матриарх собрала всех, от мала до велика, в логове. Пришёл и Грэй, напуганный и… вновь опозоренный. Потому что проклятый гейм спал крепким полуденным сном. Пока семья в слиянии билась с нашествием опасных двуногих зверей, Грей трясся в стороне, наблюдая, как родичи гибнут один за другим.

Он видел разные битвы, но впервые такую странную, когда после каждого удара грома кто-то падал замертво и уже не шевелился. Гром убил многих, пока мусты не поняли, что надо изворачиваться.

Он видел, как ранило в живот Сестру, и как она, влекомая геймом, ползла в бой на передних лапах, а задние и хвост безвольно тянулись следом. Сестра вцепились-таки в двуногого, прежде чем умереть, а там и другие подоспели. Когда тот упал, уже не смог бить громом, просто кричал гортанным резким криком.

Грей видел, как одна из Матерей, с чёрными от гейма глазами, бросилась вдогонку за убегающим двуногим и прыгнула ему на спину в тот миг, когда тот обернулся. Мать убила его в одиночку, так велика была её ярость.

Он помнил, как семья пыталась прогрызть шкуру огромного, главного зверя — всё без толку, одно хорошо — хоть зверюга рычала громко и грозно, но никого не убила. Потом родичи нашли лаз в утробу, будто в логово или древесное дупло. Тогда решилось быстро: без грома, с одними когтями, двуногие оказались слабыми и ни на что не годными, примерно как сам Грей.

Он так и не смог слиться. И он ничего не почувствовал, кроме страха. Всех утащил полноводный ручей гейма, не считая детёнышей. И его.

Матриарх взобралась на камень.

Бабка была ранена в плечо, передняя лапа вчера ещё висела как сломанная ветка, но Матери целую ночь лизали рану, длинными тонкими языками вылизали кусок странного камня, и рана стала срастаться.

— Такое уже случалось раньше, — сказала Матриарх, — в те времена, когда я сосала свою Мать. На логово набрёл безумный, истекающий слюною патр. Он убил много мустов моей семьи, пока издох. И вслед за ним издохли все, кто бился с ним и ел его мясо, остались детёныши, да пара Матерей. Но семья смогла окрепнуть и подняться вновь. Семья стала ещё сильнее — тела тех, кто выжил, научились не болеть от ядовитой плоти слюнявых зверей. Каждый из вас несёт мою здоровую кровь, и те чужачки, что приходят из других семей к моим сыновьям, унесли её с собой. Семья всегда поднимается, мы расплодимся вновь.

Мусты взволнованно переговаривались.

— Таких зверей мы не видели! — крикнула одна из Тёток Грея.

— Но мы смогли их победить, — ответила Матриарх. — Враги стали добычей. Теперь мы знаем, в чём их сила, слабость, и убьём всех, кто придёт следом. Пусть мои Дочери и Дочери Дочерей идут в чужие семьи, в болото и на скалы, и вернутся непраздными.

Среди родичей мусты никогда не искали пару, а шли в далёкие семьи. Порой и к ним захаживали чужачки в течке, поискать отца своим детям, оставались на пару дней, затем возвращались к своим. Выбирали всегда тех, что старше, крепче и бывалее. Мать не раз с гордостью говорила Грею, что его отец был старым воином, покрытым шрамами.

— Чтобы семья процветала, чтобы рожали наши Матери и росли новые воины, — продолжила Бабка, — она должна очиститься.

Матриарх умолкла, и тявканье других затихло тоже. Вдруг Грей понял, что Бабка смотрит прямо на него. И другие мусты смотрят на него. И только Мать отворачивается. Внутри, за грудиной всё сжалось от ужаса и стыда.

— Пустой, увечный, немощный — прочь! — приказала Матриарх.

— Прочь, прочь, прочь! — закричала семья.

Грей попятился.

— Убирайся! — крикнула вторая, оставшаяся в живых Сестра. — Лучше бы ты погиб, а не она!

— Прочь, пустой! — неслось со всех сторон.

Родичи резко двигали головами, щерились в его сторону, дыбили шипы на спинах, и Грей попятился ещё ближе к выходу.

— Пустой! Чужой! Ничей!

Кто-то подтолкнул его сбоку, и он сжался от ужаса, что начали бить, но это оказалась Мать.

— Беги! — шепнула она. — Хорошо прячься, будь осторожен.

— Прочь! Прочь! Прочь! — кричали родичи, недоброжелательно приближаясь.

Он весь подобрался, готовый к стремительному бегству.

— Я приду, когда твой гейм проснётся, — тихо сказала Мать, умеренно скалясь на родню: ащщ! — Я услышу тебя.

— Этого не будет, — с горечью ответил Грей, — прощай!

И выскочил прочь.

— Мама! Мамочка!!! — разрывалась Капелька.

«Да что там снова?! — в панике вытирая руки, подумала Лана. — Ей богу уйду из смотрителей, только до развода пересижу, и уйду куда угодно…»

Она как раз растёрла творог с яйцом и сахаром, чтобы сделать ванильные сырники им на ужин, но, кажется, ужин откладывался.

— Мамочка, зверька забором убило! — рыдала Капелька, показывая пальцем за ограду.

И в самом деле, на земле валялась скорченная тушка какой-то мелкой живности размером побольше кошки, шерсть зверька обуглилась, на груди зияла глубокая рана.

— Вот дерьмо, — сказала Лана, изучая трупик.

— Плохой забор, ужасный! — вопила дочь, топая ногой и угрожая забору кулачками.

— Хороший забор, защищает нас от фауны. Иди-ка в станцию, — ответила Лана. — Проверь, выключила ли я сковородку.

— Мерзкий Убийца!

Чтоб не разводить антисанитарию, детские слёзы, мух и скверные запахи, новую жертву забора следовало по-быстрому закопать. У Ланы уже было собственное кладбище диких животных: незабываемая самка рогача, два стервятника, большая летучая мышь и нечто сродни филину, только зубатое, что ж, найдётся место и для хорька.

Согласно инструкции, требовалось надеть защитный комбез, отключить по периметру ток, открыть замок, выйти, закрыть замок, временно подать тока с пульта, сделать нужные дела снаружи (пробы почвы, забор воды или погребение зверушки) и провернуть всё в обратном порядке: отключить, открыть, зайти, закрыть, включить рубильник. Когда у Ланы, ещё школьницы, умер пекинес, его забрали на утилизацию, но здесь подобной службы не было, в отличие от рыдающей дочки. Слёзы Капельки ускорили дело. Ругаясь на сломанную изоляцию и неторопливую службу поддержки, Лана быстро оделась.

— Чёртовы лодыри, — бормотала она, — небось, если бы сломался главный рубильник и прекратилась подача энергии в коттеджи и офисы, наверняка бы всё как надо сделали, а тут, ну подумаешь, птицы сдохли…

Она непременно пожалуется Марье Ивановне, а та ускорит починку. У Ланы, в конце концов, ребёнок, а у ребёнка уже стресс.

Обесточила.

Маленькая калитка из двойных стальных прутьев рядом с большими железными воротами гулко клацнула, закрываясь за её спиной, и забор Убийца снова заработал. Опираясь на лопату как на посох, Лана подошла к зверушке.

— Прости, чувак, — сказала она, воткнув лопату в землю, — я твой могильщик.

Чувак в ответ чихнул. Лана подпрыгнула от неожиданности, затем наклонилась рассмотреть. Немыслимо, но зверёк был жив. Обожжённый, с глубокой раной от впаявшегося прута на груди, он дышал, ноздри крохотного носа тихонько расширялись и сужались. Удивительно и совершенно невероятно, впрочем, второго дня рождения не получилось бы.

— Всё равно сдохнет, — сказала Лана вслух. — Просто быстро добей и закопай.

Прозвучало крайне скверно.

Она присела на корточки.

Должно быть, живым-здоровым зверёк смотрелся симпатично. Он походил на ласку-переростка, только хвост был толстым и мускулистым, скорее всего хватательным, а на затылке и холке имелся небольшой костяной гребень, как у ящерки. Цвета зверь был серого.

Приносить фауну «извне» правила эксплуатации станции запрещали, но кто им следовал? К примеру, ксенобиологи из универской работы Марьи Ивановны ловили птиц и собирали беспозвоночных для своих диссертаций. Иномирной некрупной фауной полнились контактные зоопарки. В холле на станции стояла оставленная кем-то большая птичья клетка, если открутить от неё крышку, получится приличное помещение для передержки. Хватит места и лотку с опилками, и миске с водой, и подстилке, поспать в тепле и безопасности.

— Сдохнет — закопаю, а если оправится — сразу выпущу, — сказала Лана, и это прозвучало гораздо лучше, чем «просто добей».

Она взяла зверька на руки — тот был лёгким, и в самом деле, чуть тяжелее кошки, и понесла вовнутрь. Ещё во дворе увидела, как открылся ярко-жёлтый глаз с круглым зрачком. Глаз глянул на Лану с ужасом и тут же зажмурился. Кажется, новый знакомец был не прочь улизнуть, только не мог.

— Не бойся, не обижу, — с улыбкой сказала Лана.

Позже она не раз вспоминала эти свои слова. Тогда она ещё не знала, что бояться надо ей.

«Съест», — понял Грей и обречённо зажмурился. Слаб он был настолько, что сил хватило только глаз открыть да губу верхнюю приподнять.

Самка что-то прокурлыкала и проскрежетала, наверное, звала детёныша на мясо. Что поделать, не мы такие, жизнь такая, либо ты ешь — либо тебя, третьего не дано. Его положили на что-то мягкое, как самый густой мох, но не пахнущее мхом. Грей снова провалился в темноту, а пришёл в себя глубокой ночью, не сразу вспомнил, где находится. Нашёл воду в круглой лужице, напился и перевернул. Нашёл сырое, странно пахнущее мясо, но есть не стал, ещё чего. Нашёл уголок с деревянными крошками, там помочился и как следует зарыл, чтоб самка не унюхала. Обошёл по кругу небольшое пространство, в котором оказался.

Со всех сторон доносились гадкие чужие запахи, целое море запахов, которых он не знал. Слышались странные, тихие звуки, цоканье и писк. Светились странные неподвижные светлячки, не было ни малейшего ветра. Он, несомненно, оказался внутри логова двуногих, но не во всём, а на его маленьком кусочке, окружённом твёрдыми сотами вроде тех, что едва не убили его. Как Грей ни старался, они не разгрызались. Утомившись, он как попало вылизал рану и остатки шерсти, где достал. Лёг на мох, который и не мох совсем, ах, всё равно. Сам не заметил, как уснул.

Проснулся Грей от шума — над ним стоял детёныш, кричал пронзительно и тонко, как крылан, и лопотал, как уорч, и крякал, как водяная птица, Грея аж перекосило. Он поджал хвост, забился в угол с деревянными крошками. Он бы охотно сбежал куда глаза глядят, но твёрдые соты не пускали. Ясно же как день, что самка его не съела, чтоб детёныш учился охоте, сейчас детёныш будет долго и неумело его добивать. Грей зажмурился, но снова ничего плохого не случилось, только пришла самка и отогнала детёныша. Она принесла Грею новое мясо вместо подсохшего за ночь, по запаху другое, кажется, птичье. Есть хотелось ужасно и Грей проглотил его не жуя.

Когда двуногие уходили в другие части логова, он снова принимался искать выход: бродил кругами, висел на верхнем крае сот, лизал рану, пытался пролезть в дырочки — всё без толку, можно было только лапу высунуть, либо нос, либо хвост, а сам Грей никак не помещался, и не раздвинуть. Печаль, беда, огорчение. Уныло смотрел и слушал.

К великому изумлению Грея, по логову двуногих ползали кочи, а те, глупые, не ели их. «Какие странные звери», — с негодованием думал он. Даже если добыча велика (а у самки есть добыча, раз она носит Грею мясо), от коча, «лакомства малышей», мусты никогда не отказывались. Он наблюдал, как движутся лакомые кочи и облизывался.

Вечером снова пришла самка, забрала деревянные крошки с его мочой и калом. Грей не успел взволноваться, как вернула назад, только свежие, снова поставила мяса.

«Наверно у них была удачная охота и есть огромная добыча, по вкусу вроде бык, от неё по кускам и отгрызают, — думал он, глотая куски холодной, обескровленной плоти. — Вот доедят быка — сожрут меня».

На день, по счёту как средний палец на лапе, Грей понял, что есть его не собираются. Это поражало. Да, двуногие без умолку кричали гадкими голосами, даже когда были в другом конце логова, но Грея не трогали, более того, давали воду и еду. Однажды самка принесла ему странную рыбу без костей, ОЧЕНЬ ВКУСНУЮ РЫБУ, Грей ел как не в себя. «Значит, я для них не мясо, — растерянно думал он, вылизывая первую в своей жизни рану, которая заживала и страшно чесалась, — так кто же я? Вернее, для чего я?»

Самое гадкое — ужасная скука. Грей не мог ни сбежать, ни исследовать логово. Он просто сидел, ел, спал и лизался. Ну, ещё смотрел и нюхал. И терпеливо ждал, разумеется. «Терпенье — первая добродетель муста», — говаривала Мать.

Это в самом деле была семья, только очень маленькая — одна самка и один детёныш, тоже самочка. Когда старшая не видела, младшая совала в пространство Грея лапы с длинными пальцами без когтей, тогда он отходил и подбирал хвост. А однажды притащила кусок странного, невкусного мяса, которое Грей есть не собирался. Но чтобы положить угощение, самочка лапой сделала в сотах большую дыру — повернула маленькую штучку, которая Грею никак не давалась, ни пальцем, ни хвостом, а зубами и подавно достать не мог.

Они были медлительными, эти двуногие. Самочка ещё вытаскивала лапу, как он проскользнул в дыру прямо под нею, вырвался в логово, бросился к выходу, но опять не смог открыть, тогда в два прыжка спрятался в углу, за кусками вонючего дерева и плоской дряни с запахом сухого дерева. Здесь было сухо, пыльно и висела паутина с пауком, потом без паука. Двуногие суетились снаружи, много курлыкали и крякали, совали ему мясо на палке. Повторяли раз за разом один и тот же крик, жалобный и нежный, и Грей подумал, что так зовут его. Мясо он, допустим, взял, но сам не вышел. Вот ещё! Нашли дурилку.

Он просидел в своём укрытии до ночи. Когда двуногие ушли и звуки стихли, осторожно выбрался. Сперва разнюхал, затем выглянул, после — вылез весь. То, что Грея не сожрали, ничего не значило: он снова оказался взаперти, только вместо маленьких сот — в большом углу логова.

Грей с любопытством облазил новое пространство сверху до низу, одни непонятности пробовал на зуб, другие специально сбросил, чтобы посмотреть, как падают, третьи случайно опрокинул и разбил на острые звенящие осколки. Нашёл немного земли с растением, туда помочился и зарыл старательно, как следует, чтоб не унюхали. Потом отыскал ещё одной земли и неведомых невкусных цветов, жёстких и язвительно-сочных, пожевал и понял, что такой травой живот не прочистить, так выблевал.

Но первым делом, разумеется, подобрал и съел всех до единого кочей, которых нашёл, и которые нашли его, вот это было просто бесподобно.

Анатоль Сапрыкин, в миру попросту Толясик, ещё совсем молодой, но уже сознательный, граждански-активный, ведущий здоровый образ жизни, имеющий чёткую политическую позицию старший инспектор кадров ОЗДЖ, с трудом разлепил очи и задремал ещё на минутку. Такой прекрасный эротический сон ему только что снился, как вдруг всё смешалось и пропало, кино оборвалось на самом интересном месте.

Голова раскалывалась, во рту насрали кошки, в общем, Анатоль испытывал все прелести классического отвратительного пробуждения в гадком похмелье. «А ведь выпил всего ничего», — подумал он.

В своём обычном баре, по дороге с работы, он взял единственный слабоалкогольный коктейль с игривым названием «Секс на пляже». Пил в компании присевшей рядом с ним за барную стойку симпатичной кудрявой брюнетки, которая, кстати, потом ему и снилась. Именно на пляже!

О боже, а ведь он обещал постричь газон у своей высокопоставленной тёщи, так же та просила обновить гортензией альпийскую горку, кто-то значимый для тёщиного сердца преподнёс ей этот злосчастный цветок. После бара Толясик собирался ехать сразу к ней…

Он понадеялся, что добрался до дачи нормально, на такси, и что не спит, как провинившийся, на диване в гостевой, вместо супружеской их с Наткой постели. Он хотел закинуть руку за многострадальную голову, рука звякнула наручниками и, едва дёрнувшись, снова прилипла к спинке странной кровати вроде больничной, к которой Толясика приковали за правую кисть. Вот тут-то он и вскинулся, дрожа и шаря глазами по сторонам.

Он явно был не у тёщи на даче, и не в их с Наткой городской квартире, и даже не в больнице, а в самом настоящем притоне, какие временами показывали в криминальных новостях, наводнённые полицией, с полуголым, размытым цензурными квадратами трупом на полу. С десяток женщин, вытащенных из таких гадюшников, жили в местном филиале ОЗДЖ, лечили зависимости, ожидали новые документы и приличные вакансии. Кто-то не выдерживал и сбегал назад, в весёлую и яркую жизнь, а какие-то так привыкали, что оставались волонтёрить за еду и одежду.

Мягко светила ночная лампочка, попискивал дешёвый пластиковый климатконтроль. У стены, за столиком с пустой бутылкой из-под шампанского, сидел незнакомец в майке и джинсах, рылся в наручных часах. Увидев, что Анатоль подал признаки жизни, незнакомец поднял удлинённую, яйцеобразную какую-то голову и самым неприятным образом улыбнулся, отчего Толе сразу вспомнились юношеские ещё, протестные проблемы с полицией.

— Не волнуйся, Толясик, — сказал незнакомец. — Обещаю, надолго не задержу.

Анатоль ещё больше задёргался под пристальным взглядом узко посаженных глазок, но вытащить руку из браслета не смог. Был он в носках и мокрой рубашке с галстуком, но ни джинсов, ни трусов нигде не наблюдалось.

— Сейчас мы с тобой посмотрим кино. Прости, попкорна нет, но кола есть.

Яйцеголовый показал глазами в угол кровати, там и в самом деле лежала баночка колы. Анатоль схватил её свободной рукой, кое-как открыл и припал длинными глотками, как еврей к живительному источнику, вдруг забившему в египетской пустыне.

Тем временем на стене появился экран, а на экране — самый жуткий фильм ужасов. Страшнее ничего в своей жизни Толясик не видел, хотя до хоррора, вообще-то, был большим охотником и пересмотрел массу старых и новых лент.

Главную роль исполнял он сам, а его партнёршей была та самая брюнетка из бара. И, чёрт побери, они были на пляже! При виде того, что его губы выделывали с плотью брюнетки, Толясик мучительно покраснел и хотел отвернуться, но глаза сами по себе снова и снова тянулись к экрану, где его собственный рот едва ли не вгрызался между бёдер особы, которую Анатоль знать не знал. И он ничего не помнил!

— А ты, я смотрю, ныряльщик со стажем, — сказал яйцеголовый, улыбаясь.

Брюнетка на экране схватила Толясика за волосы на макушке и буквально насиловала его лицо выбритой вагиной, а он в исступлении, полузадушенный, как сумасшедший работал языком и впивался пальцами в пышные ягодицы. Анатоль жалобно всхлипнул.

— Сразу видно нашего брата, пиздолиза, — яйцеголовый подмигнул и покачал пальцем. — я вот тоже могу пригубить по пьяни, но ты-то любишь шлифануть киску, за уши не оттянешь!

— Это не я! — пискнул Толясик.

— Разумеется ты.

— Я ничего не помню!!!

— А вот это плохо, зачем ОЗДЖ кадровик с альцгеймером? Но, главное, зачем Натке алдовый пиздолиз? Она у тебя красивая, молодая, богатая, бездетная, найдёт другого, и не одного. А вот, смотри, хороший эпизод, мой любимый, сейчас будет золотой дождь…

Толясик чуть не заплакал от беспомощности и жалости к себе.

— Чего вы хотите, денег? — сдавленно спросил он.

Денег не было. Вернее, были, но у тёщи и, соответственно, Натки. Разумеется, Толясик что-то зарабатывал, но не по рамкам того круга, в который женился. Как говаривала родня, УУУ: умудрился удачно устроиться. Он и работал в Обществе только с целью зацепиться за идею, которая поможет в политической карьере, в будущем.

— Нет, деньги не нужны, — успокоил яйцеголовый, останавливая видео. — А нужна информация.

— Что вы хотите знать?

На экране застыло его собственное счастливое лицо и волосы в короне капель.

— Нужны сведения о женщине с ребёнком, обратившейся в вашу богадельню, после чего их след исчез.

— О наших подопечных мы информации не даём, — заученно, на автомате ответил Толясик.

— Тогда твоя жена и тёща, твои сотрудники и, заодно, подопечные, завтра получат это видео, — ожидаемо ответил яйцеголовый. — Тебе может показаться, что мне похуй на твою возможную карьеру в политике, а может и не показаться. Но либо дашь мне всё, что я прошу, либо видео идёт в ход.

Толясик помолчал для приличия. Им обоим было понятно, что вопрос решён.

— У женщины фамилия есть? — спросил он.

Яйцеголовый поднялся и отстегнул наручник.

— Я позвоню тебе завтра, на работу, — сказал он, уже стоя в дверях. — И не бухай. Видишь, в какое влез дерьмо из-за простого коктейля? Заметь, ни одна дерьмовая история пока не начиналась со стакана минералки.

Постоялец оказался ужасно беспокойным, Лана не раз и не два пожалела, что не вынесла зверька за ограду сразу, едва тот очнулся. Запертый в лаборатории, он грохотал шкафами, бил чашки Петри старичка-биолога и нассал в каждый божий вазон без исключения, а некоторые ещё и погрыз острейшими, очевидно, зубами. Прятался он в выемке за тяжёлыми шкафами с биологическими консервированными препаратами и чьей-то полусобранной и брошенной коллекцией насекомых. Чтобы постояльца достать, шкафы требовалось отодвинуть, Лана в жизни не смогла бы это сделать одна, и даже, пожалуй, с кем-то вдвоём. Она почти решилась позвать на помощь зоозащиту со снотворным, но всё тянула, опасаясь нагоняя. Как ни крути, а постоялец отнюдь не птичка и не улитка. Кстати говоря, всех нелицензированных улиток в лаборатории он изничтожил в первую же ночь, только осколки раковин и остались лежать там и сям.

Капелька, по неосторожности упустившая его, торжествовала и отчаянно старалась подружиться. Ей хотелось зверька оставить.

— Это мой первый питомиц! — трогательно складывая руки, говорила она. — Се-е-ерый!

Лана была не в восторге от постоянных уборок в лаборатории. Пришлось вынести оттуда остатки посуды и все цветочные горшки. Что она скажет микробиологу? В ближайшее воскресенье, в общем, придётся зверя явить и признаться. С другой стороны, Павор не разрешал завести ничего живого, кроме рыбок, в то время как Лана считала: ребёнок должен расти среди растений и животных. Она колебалась.

— Капелька, он совершенно дикий и всем чужой. Он не приручится, — сказала она. — Его место на воле. Он уже поправился, теперь нужно его изловить и выпустить.

— Приручится! — неожиданно спокойно ответила Капелька. — Вот посмотришь.

Логово для пищи, логово для сна, логово чтоб испражняться и шкуру мочить, логово для странных дел, запретное логово — так Грей называл разные части места, куда попал и где теперь вынужденно жил непонятно в каком качестве — не еда и не охотник.

Чужой двуногий оккупировал логово и прогнал самку с детёнышем. Что теперь будет? Грей ужасно взволновался.

Отчасти, запах чужого носили некоторые штуки в логове для странных дел, где самка его по началу закрывала, те, что Грей разбил, и те, по которым лазал. Там чужой и обосновался — запустил светиться неподвижных светлячков, гремел, звенел, делал беспорядок и громко дышал, смотрел глазами в прозрачный камень и цокал пальцами как дождь. В общем, забрал логово! Больше всего Грея возмутило, что самка и не думала гнать чужака, отбиваться и защищаться. Как так-то? Просто взять и уйти? Такого быть не может, значит, Грей понял неправильно. Чужак, наверное, пришёл спариваться, хотя обычно самки ходят, конечно. Какой самец в здравом уме нападёт на Мать и выгонит из логова? Разве что слюнявый. Но чужак на больного слюнями не походил. Не крушил, не метался, сидел, смотрел и трогал, особого вреда не делая, а уж Грей внимательно следил из укромного места, чтоб везде был порядочек.

Как и все двуногие, самец являл невнимательность, будто слепой, глухой и начисто лишённый нюха — достаточно было вжаться в угол и замереть, чтобы тот его не увидел. И чего он спариваться пришёл, если течкой старшая самка не пахла? В общем, ничего с этими двуногими пока толком не понятно.

Может, они на охоту собираются? Грей ни разу не видел, как самка охотится, вот бы глянуть, особенно, в какой воде берут чудесную рыбу без костей, в реке или озере? Рыбу Грей и сам бы смог добыть, наверное. Небольшую.

Намедни ему приснилось, что он возвращается в семью и приносит Матриарху прекрасную рыбу, такую большую, что её приходится волочь следом. Та недоверчиво нюхает, затем пробует её и говорит Матери — прекрасного сына ты вырастила, сегодня он принёс мустам новую пищу! И как за Бабкой вся семья отгрызает по кусочку от рыбы, а она всё не кончается. Затем наступает день, и все ложатся спать, и Грея кладут на почётное место — рядом с Матриархом, и младшие Матери вылизывают его морду и шрам на груди. Было так сладко, что проснулся Грей, дёргая лапами от удовольствия, не сразу даже понял, что он по-прежнему в логове двуногих.

Кажется, мусты-одиночки умирали не от ран, а от тоски по семье.

Он жил долго, очень долго, и ссстал большшшим. Он ссстанет ещё большшше, когда ссспасссётся. Нора была узкой и гладкой, затопленной грязной водой, но он бежал прочь от сссмерти в воздухххе и вполз сссперва в грязную воду, затем в узкую гладкую нору. Всссё его огромное длинное тело, метр за метром продвигалосссь вперёд, вперёд и вверх, прочь от заражённого сссмертью мессста.

Он мог задерживать дыхххание надолго, когда охххотился в реке за рыбой, но сссейчас ссстремился за глотком воздухха. Наконец его плоссская голова показаласссь из шшширокого конца норы. Он высссунул язык, оценивая пещеру, метр за метром выполз весссь и сссложилсся пёстрыми кольцами. Затем, покачиваясссь, осссторожно осссмотрелссся. Мессста было мало, выхххода из пещеры он не нашшшёл, но рядом жила добыча — маленький вкусссный зверь и вкусссные звери побольше. Сссможет ли проглотить? Он ссслышал, как быссстро бьются иххх сссердца. В нём не было ссстраха, он знал, что доссстаточно удара, либо укуссса, чтобы зверь ссстал ссспокойным и дал ему пищу. Он был голоден и сссложил тело так, чтоб заметили не сссразу: поднялссся по ссстене, обвилссся вокруг щщщели и затаилссся.

— Встать, суд идёт!

Вставая, Павор не удержался — подмигнул стриженной шалашовке, адвокатке Светланы, мол, посмотрим, чья возьмёт! Сама Светлана на суд так ни разу и не явилась, дочери Павор тоже давно не видел. За Капитолиной, похожей на его покойную матушку белобрысой прямой чёлкой и курносым носиком, её смехом, топотом и лепетанием, он скучал почти до слёз. Разве он хоть раз обидел своего ребёнка? Да Павор с неё пылинки сдувал. Но гадина со статусом жёнушки решила все вопросы в одно рыло и лишила Павора драгоценного общения. Быть может, если бы ему было двадцать пять, он бы плюнул на это всё и кому-то другому заделал ребёнка, но он разменял сороковник. Повторно Светлана, несмотря на все его старания, так и не забеременела, даже женское здоровье по его настоянию проверяла, и всё оказалось хорошо, а значит, дело в нём самом. Проверяться Павор не хотел, боясь услышать, что его сперматозоиды попросту сдохли и вышли в утиль. Старый, жирный Паврик Мусорщик, который ещё может выебать жену, но сделать себе сына уже не может. Капу требовалось вернуть любыми средствами, и теперь, когда у него была информация, средств стало больше.

— Согласно официальной статистике аналитического отдела Ручья за прошедший год, — с разрешения судьи начал яйцеголовый, роясь в часах, чтобы оснастить свою речь картинками на экране, — на ручейных энергостанциях произошло семьсот сорок шесть внештатных ситуаций. В том числе: четыреста девять нападений местной фауны, из них восемнадцать со смертельным исходом, девяносто два коротких замыкания, четыре обширных пожара, причины которых не были установлены, восемь рейдерских захватов, два отравления токсичными веществами и один случай возникновения нового инфекционного заболевания вследствие бактериальной инфекции.

По экрану поползли статистические, более подробные таблицы.

— Заболевания за год получили шестнадцать смотрителей, — продолжил адвокат, — из них у восьмерых травматического характера, а хронической формы че…

— Объясните суду, для чего мы слушаем статистику травм и несчастных случаев по всеобщей энергосистеме? — судья меланхолично взглянул на него и отвёл усталый взгляд.

— Потому что энергостанция в иномирье — не место для ребёнка, ваша честь! В то время как мать сознательно, либо по легкомыслию подвергает ребёнка опасности. Мы имеем неопровержимые доказательства того, что на станции ОЗДЖ проживает несовершеннолетний ребёнок.

Это было ужасное заседание, Павор весь измучился, доказывая, что с ним дочери было бы лучше, а главное, безопаснее. Все старания Павора с яйцеголовым оказались напрасны. Усы были настроены критично, а пропустившая удар шалашовка теперь доказывала, что называть опасной станцию всё равно, что публично обвинять Всемирную Энергосистему Ручей, высшее благо человечества, в неправомерных действиях. И что на станции ОЗДЖ за все годы её существования не случилось никаких неприятностей, о чём имеются контрольные акты МЧС, санстанции и пожарной части — акты шалашовка предъявила, — а значит, она совершенно безопасна.

«Это мы ещё посмотрим», — подумал Павор.

Дважды в день Мать уединялась, а его оставляла с Сестрой, а то и вообще одного, если Сестра ещё спала. Тогда он бродил взад-вперёд, выискивал случайно пропущенных кочей с пауками да с хвостом играл. В запретное логово Мать никогда его не брала, хоть Грей и старался просочиться. «Может, там третий выход из логова, — думал он, — ведь бывает же логово с тремя выходами? Она идёт по норе сразу в лес, убивает добычу, заходит назад, а меня на охоту не берёт…»

Странно всё сложилось в его жизни, с которой Грей едва не попрощался.

В логово для испражнений каким-то образом попал опасный усс, такой заберётся — беда, треть семьи передушит, пока повалят скопом. Тихо заполз, пока Грей был снаружи и не слышал, ведь он как раз ночевал в кустах, его просто забыли забрать. И усс едва всех не убил, начав, конечно, с никчемного пустого муста, который даже не воин, а просто мясо. Но двуногая Мать напала на усса с когтем, она шипела громче, чем он сам, поливая едкими слюнями. На Грея тоже налилось, он чуть не задохнулся, потому что так занемог, что даже отползти не получалось. Потом Мать на части разорвала усса когтями, как самка парта. Но есть его мясо не стала, хотя оно сочилось кровью, а вместо этого мочила Грея в воде, тёплой как моча, и вылизывала раны, и давала Грею молоко. Только тогда он, глупец, и понял, что это его новая Мать, ведь кто ещё может дать молоко? Какой же он всё-таки недотёпа.

Изредка, когда являлся укушенный старый самец, она надевала вонючую шкуру, забирала Сестру и уходила через визжащий выход, наверное, учила Дочь охотиться. Потом они возвращались, и укушенный уходил, а спариться ни разу не остался. Может это дед, брат или дядя? В этом логове все ходили куда хотели, но не он. С другой стороны, гейма у Грея по-прежнему не было, получалось, для семьи он лишний. Так что даже хорошо, что его не брали с собой — опозорился бы, и прогнали бы с лежбища. А так-то Грей спал прямо рядом с Матриархом, а порой и на ней сверху, как самый привилегированный муст.

Вскоре после усса явилось много чужих самцов, примерно как пальцев на передней лапе. Мать их не гнала, а Сестра не пряталась, значит свои, Грей тоже хотел остаться, но Сестра подняла его и заперла в логове для странных дел. Наверное, так было надо, и он сидел под дверью тихо и слушал.

Самцы долго перекликались с Матерью и между собой, потом пили горячую вонючую воду, потом стучали в логове для испражнений, наверное, добивали всех оставшихся уссов, потом вообще привели ревущую зверюгу и грохотали снаружи, гремели сотами так, что уши закладывало. Как их всех не убило — непонятно, наверное, знали какую-то хитрость. Шум стоял невероятный, тогда уже Грей порадовался, что сидит в логове для странных дел, потому что сильно испугался.

Вечером, когда самцы ушли и Мать его выпустила, первым делом проверил, всё ли везде в порядке — по виду ничего не изменилось. Кажется, в логове двуногих нужно долго прожить, чтоб понять, что происходит. К примеру, почему Мать не рожает детёнышей. Мяса всегда достаточно, пусть и без крови, но разного, а семья — самая маленькая. Старостью от Матери не пахло, в представлении Грея детёнышей в таком большом логове должно было бегать как пальцев на лапах.

«Не буду ни о чём думать, — сердился Грей, — всё равно во всём ошибаюсь». Но мысли, догадки и предположения всё равно его мучили.

К ночи Мать уединилась в запретном логове, затем все поели — Грей быстро и дважды, а остальные медленно и плохую еду. Спать улеглись, как ни в чём не бывало.

Грею нравилось пролезать между её лапой и боком, и слушать, как бьётся сердце. Если Мать поворачивалась к нему спиной — он прижимался мордой к её шее, так тоже было слышно. Под мерный стук и засыпал, и под её лопотание с Сестрой. Грей не понимал ни слова, но слышал в их птичьих голосах ласку и нежность, и ему становилось хорошо, будто это его ласкали. Затем голоса стихали, и оставалось только цоканье из круглой штуки, да тусклый свет крохотного Ночного Глаза на стене, да пара светлячков над головой. Изредка до его слуха, сквозь полудрёму доносился шорох земляного крота снаружи, где растения и трава. Грей стал думать о кроте, и ему приснилось, как он ловит его из засады, жирного и сладкого, полного тёплой крови, как крот бьётся в его пасти, а затем отдаёт свою жизнь, чтобы утолить его голод, и он был благодарен кроту.

Но вдруг привычные звуки изменились.

— Жопа, соль, бензопила, по ебалу, сука, НА-А-А!

Гардыш ушёл из-под удара и отступил. Старатель сделал несколько широких шагов по инерции, а затем кто-то невидимый толкнул его, ноги скрутились винтом и он растянулся.

Вырубить бухого поэта можно было без проблем. Знавал он таких немало: пока по еблу не получил — не догулял.

Когда Гардыш вышел из внедорожника, поэт уже нарывался ко всем подряд, его по-клоунски яркие товарищи в стандартных защитных костюмах компании и не вздумали бы вписываться. А если бы вздумали, Гардыш достал бы ствол и шмальнул кому-то в ногу, как вышло однажды на нелегальной яме. Нехер лезть. Но где-то рядом ходила охрана, которую компания нанимала из бывших мусоров. В прошлом году, в их первом месте разработки янтаря, он самым неприятным образом признал в охраннике следака, который вёл его дело, забодай рогач. Интересная встреча, Гардыш, браконьерим помаленьку, Гардыш, или в чёрные копатели подался? И хоть теперь документы у него были в порядочке, а в спецприложении на часах он мог показать непросроченный паспорт, разрешение на отлов ксеносвиньи, налоговую карту, лицензии на огнестрел и седатив, в общем, весь пакет честного охотника, которым обеспечивал своих людей Лёха Шульга, ещё одной подобной встречи не хотелось. Особенно учитывая то, что шёл охотиться как раз не на свинью, и не охотиться, и не шёл, а ехал — поодаль, в машине, ждал кореш, Хлебушек. Разумеется, его документы тоже были в полном порядке, но зачем лишние проблемы людям, решающим деликатные дела? Потому он отошёл, примирительно показывая ладони.

— Просто дорогу на Еlectri спросить, мужики!

— Ты что, в Будапеште заблудился, не можешь выйти к ратуше? — угрюмо спросил бородач с пузом, по виду бригадир. — Здесь всей дороги — вырубка сюда, да вырубка отсюда на энергостанцию Еlectri-korp.

Другой старатель тряс за плечо пьяного, решившего ненадолго вздремнуть.

— Вставай, Рэми, отлежишься во времянке… — упрашивал он.

— Глина, хуй, водоворот, я ебал времянку в рот!

Идти Рэми никуда не хотел, ему и рядом с гусеницей бульдозера вполне нормально отдыхалось, он отругивался дурацкими стишками и агрессивно махал рукой. В конце концов на шум пришёл охранник, к счастью незнакомый. Вдвоём с товарищем они взяли поэта за робу и утащили к вагончикам. Ботинки у него были отличные, геологические, ими поэт упирался и тормозил, пока не получил добрую товарищескую затрещину, тогда успокоился — догулял, слава тебе, господи. Больше ему за Ручьём не работать, завтра же получит расчёт, потому что пьяница на прииске — просто потенциальный труп и затраты для компании. А вообще Гардыш искал своего знакомца и спросить хотел совсем другое — безвредный седатив покрепче, да не свиделся, забодай его рогач.

Он вернулся в машину и уселся за руль. Хлебушек встретил его страдающим взглядом.

— До темноты надо добраться, — сказал напарник с таким видом, будто что-то понимал в лесу, а не висел на шее камнем. Хлебушек был просто электриком, в далёком прошлом работавшим на станции ОЗДЖ, и в лесных делах совершеннейшим цивилом.

— Не ссы, доберёмся.

Гардыш вырулил с прииска и покатил по просеке. Он искал, где бы свернуть и спрятать машину, вдруг поедет груз или вахта, но лес стоял по бокам суровой стеной, густой и чёрный, как волосы цыганки.

— В блудняк мы ввязались, Палыч, — вздохнул Хлебушек.

— Заткнись.

Он и сам понимал, что снова идёт по тому тонкому льду, под которым катит волны река нового срока, обещанные им с электриком деньги, по тридцать кусков общих единиц (попросту ое), подтолкнули лишь косвенно, просто Шульга умел уговаривать.

— Порешай, Виктор Палыч, — мягко настаивал хозяин, глядя, что Гардыш колеблется. — Вопрос деликатный, требует сноровки и педагогических навыков. Мне кроме тебя в таком вопросе и положиться не на кого. Никто кроме нас! — он хлопнул по плечу и приобнял. — Возьму тебя заместителем, а? Пора бы в офисе осесть, пусть молодняк с ружьём бегает, ему здоровье позволяет, а мы, взрослые, должны руководить. Не на ставку, на проценты с добычи поставлю. Что скажешь? Кум просил за человека, значит, надо помочь.

От слов «офис» и «проценты» Гардыш и поплыл, в общем, сказал «да». Что двигало Хлебушком, понятно и ослу: заядлый игрок, практически игровой наркоман, весь в долгах и кредитах по самые яйца, Хлебушек всё продал и промотал, даже дом своей старухи мамки, а теперь вместе с этой самой мамкой жил у Шульги во дворе, в летней кухне, не то прислуга, во дворе убираться да ремонт творить по мелочи, не то сторож. Но он знал эту станцию и висел хозяину, как земля колхозу. Уйти от Шульги для Хлебушка было равнозначно смерти и отказать, разумеется, он не мог.

В багажнике внедорожника лежали ружья с транквилизатором, огнестрельные ружья, верёвка и мешок, два переходных скафандра, рулон толстой резины с липучками, соленоид и куча другого говна.

Наконец попалась небольшая залысина, куда он довольно удачно поставил джип. В темноте да с грунтовой дороги его не заметят.

— Дальше придётся идти через лес пешком, потом через ельник, — сказал Гардыш и начал собираться.

Здесь пролегала бычья тропа, по ней когда-то ходили к водопою местные копытные сродни зубрам, по ней Гардыш Хлеба и повёл. На плечо закинул седатив, в руки взял винтовку с разрывными, за поясом охотничий нож, второй — под коленом, за спиной — рюкзак со снарягой, глянул на компас и пошёл по азимуту, ведь навигатор, пока в иномирье не запущен спутник, был бесполезен.

Сколько километров Гардыш оттопал для Лёхи Шульги? Кто с ним дольше всех работал? За чей счёт он наживался, бывая в лесу лишь наскоками? Положим, Гардыш сам не бедствовал, но и не жировал.

— Поклянись, что это моё последнее дело, — потребовал он у Шульги.

— Последнее, клянусь, — ответил тот.

Хлебушек кряхтел и плёлся следом. За спиной он тащил свою резину и другие приблуды. Смертельно боясь леса, он выпросил у хозяина пистолет, теперь его карман оттягивал тридцать восьмой Смит-Вессон. Гардыш посмотрел бы по приколу, как электрик остановит гангстерской пугалкой саблезуба, чем, вообще, пистоль ему поможет? Но не в этот раз. Как минимум пока он нужен.

— Боязно мне, мистер Том, — сказал Хлебушек вскоре, перелезая через бурелом. — Вроде и птички поют, но как-то, знаешь, не по себе. Вдруг хрень лютая выскочит и станет нас ебать…

— Какой я тебе, к дьяволу, Том, — недовольно спросил Гардыш, — если я крещёный Виктор?

— Это из книжки!

— А-а… — Гардыш помолчал и с неохотой добавил: — Не выскочит.

— Точно?

— В начале лета здесь трассу ложили к копальне, — пояснил он, — так группу рабочих с охраной убили мозгоеды. Человек восемь, что ли. За дохлых сотрудников Еlectri-korp большие заплатил штрафы, едва лицензию на разработку не отозвали, а знаешь, сколько она стоит? Чтоб неприятностей больше не вышло, всё зверьё в округе янтарники просто вытравили по-тихому. Разбрызгали из коптера центнер зарина, всё и выздохло. Человек прежде всего, говорят. А на самом деле — барыши.

Некоторое время Хлебушек молча пыхтел позади, потом спросил:

— А кто такие мозгоеды?

— Чёрт его знает, впервые наткнулись. Трупики только и видели, с десяток, чуть больше парни постреляли, прежде чем зажмуриться. Мелкий зверь сродни хорьку, но чутка побольше. Стаей напали. Нам с Шульгой показывали тело, спрашивали ху из, мы сказали, что во сне не ебём, но мех говно. Не пушной зверь.

Хлебушек догнал его и пошёл рядом, пот катился ручьём с его лба и длинного носа.

— А почему мозгоеды?

— Один жмурик был с дырой вместо рожи, вот кто-то брякнул — мозгоед, и пристало. Короче, всё засыпали ядом, а потом уже, как зверьё повыздохло, валили лес. Здесь до сих пор одни жуки, птицы да летучки.

— Хорошо, что повыздохло, — чуть подумав, заметил Хлебушек. — У меня мама старенькая.

— А как по мне, то сучество, — Гардыш сплюнул под ноги.

— Что же, лучше дырка вместо лица?

Гардыш хотел объяснить, что честно ставить капкан или ловушку: твоя хитрость против хитрости зверя, честно уложить добычу из винчестера: твоя меткость против его удачи, но вспомнил, что идёт с Хлебушком и злобно бросил:

— Лучше не пизди под руку!

До самого края ельника шли молча. Там, в тенёчке, на мягкой прелой хвое перекусили старательским сухпайком: тюбик с куриным супом да пакет-самогрейка с говядиной, и запустили коптер.

Баба дважды выходила из станции возиться в клумбе, пока выбежал ребёнок — его, Гардыша, добыча. Ребёнок приволок нечто, завёрнутое под младенца, может куклу. Баба наругалась, намахала пальцем, дитё убралось в станцию, за ним последовала баба. Все были дома, отлично. Дождутся ночи, взломают станцию, мамашу угостят седативом, ребёнка заберут. Хорошо, хоть убивать приказа не было. На мокруху Гардыш не пошёл бы даже за проценты.

— Кстати, а почему Хлебушек? — спросил он. — Потому что Глеб?

— Потому что Колобок, — ответил электрик. — Ну, как в сказке: я от дедушки ушёл, и от бабушки ушёл. Сколько себя помню — бегал от неприятностей, и пока они меня не поймали. Значит, Палыч, по темноте подойдём к забору со стороны пригорка, там ниже всего. Забор как раз на днях чинили. Я кину провод на конденсатор и соляноид, ждём ровно две минуты, а ты готовишь пневмопушку. Размотаем по забору резину, а дальше лезем. А уж как откроем станцию и попадём вовнутрь — я сразу забор отключу, обратно выйдем как белые люди.

— Ну, помоги, господи! — Гардыш размашисто перекрестился и встал.

Лучше заранее переодеться из защитного комбеза охотника в прорезиненный переходный скафандр.

Инфузории вели себя прелюбопытнейшим образом, он всё детально зафиксировал и снова прилип к микроскопу, так до обеда и просидел. А когда достал заботливо собранный женой особый, диетический перекус, оказалось, что в сумке нет сигарет. Нет, пачка была, но в ней одиноко лежала зажигалка с рекламой суперпылесоса, который разве что постельное бельё не сможет выгладить хозяйке, но всё остальное сделает, даже борщ и сына. Экая досада, господа! На все увещевания родственников бросить эту вредную и немодную привычку, Григорий Павлович неизменно отвечал, что в его годы что-либо бросать более вредно, чем оставить как есть, впрочем, количество сигарет по настоянию врача старательно учитывал: не более четырёх в день. Утром, с чашкой чая, после обеда, по возвращению домой и на ночь. И вот, вместо четырёх он выкурит три сигареты, а то и две! Немыслимо, таких страданий он ничем не заслужил.

Григорий Павлович вышел из кабинета и направился к лаборантке, которая сидела в стеклянной лаборантской на своём вертящемся стульчике и «залипала», как принято было когда-то говорить, во все мониторы сразу.

— Илоночка, — поглаживая бороду, спросил он, — нет ли у нас поблизости студента, к примеру, на пересдачу?

— Нет, — удивлённо ответила та, бросив «залипать».

Илона всегда выглядела удивленной и походила на встревоженную курицу, даже когда радовалась. Изо рта у нее пахло, порой Григорий Павлович думал, что негоже лаборанту кафедры микробиологии носить в собственном горле чашку Петри и не лечить вульгарный галитоз, но сказать нечто подобное было немыслимо неловко, оттого попросту старался Илону не обонять.

— Жаль, я стрельнул бы сигарету, — он с улыбкой развёл руками.

— Сейчас никто почти не курит, — сказала лаборантка. — Сейчас все капают глазные капли, от них настроение.

— Гипертоники благодарят покорно, — шутливо отказался Григорий Павлович.

Между капельным, порошковым, алкогольным, даже кофеиновым прекрасным настроением с одной стороны и терпимым самочувствием с другой он уже давно выбирал последнее.

— А курят только динозавры вроде вас да Марьи Ивановны.

— Ах, сердечно признателен за наводку!

Григорий Павлович поспешно, то есть, самым неполезным образом проглотил свой диетический обед, снял халат и пошёл на кафедру ксенозоологии, раскланиваясь по дороге с коллегами и доброжелательно здороваясь с детьми, которые сновали тут во множестве и в самых различных легкомысленных вариациях, мальчики, девочки и гендерно неоднозначные экземпляры. Эх, молодость, молодость!

На втором этаже снова разболелось колено, и на шестой он поднялся в лифте, вместе с первокурсниками. В лифт набилось четверо: две девчонки в очках, один парень, выкрашенный в розовый колор, другой, умело накрашенный, с янтарными серьгами. Накрашенный предельно серьёзно изучал математику, но розовый исподволь гладил по ноге одну из девчонок к огромному её, кажется, удовольствию, судя по широкой улыбке. С ними Григорий Павлович минутку поболтал. Ему нравилось общаться с молодёжью: пошутишь с ними, послушаешь их глупой музыки — и сам себя студентом ненадолго, да почувствуешь.

Кафедра ксенозоологии как обычно полнилась звуками. В просторных клетках и вольерах содержалась безопасная и средней опасности фауна, отчего некоторый запах, иномирное тявканье, шипение и птичий крик здесь были самым обычным фоном, и он возрадовался, что его милейшие инфузории так тихи и приличны, так бесподобно ожидаемы и так парадоксальны. В лектории у стены в фривольной, вычурной позе стоял скелет человека, над ним угрожающе завис скелет рогача, а вот живых людей не наблюдалось, даже вольеры двоечники с прогульщиками не чистили. Пискнула дверь и вбежала знакомая студентка, круглая отличница, староста группы третьего курса.

— Настенька, здравствуйте, а где все? — спросил Григорий Павлович.

— В прозекторской, — ответила та, — тоже здравствуйте очень сильно. Идёмте скорее смотреть, как нового зверя препарируют!

Григорий Павлович пошёл за нею.

В прозекторской кафедры, вокруг стола скопились белые халаты, над ними торчали разноцветные детские головы и царствовала седая стрижка Марии.

— А я Григория Павловича веду! — крикнула Настенька.

Дети неохотно расступились.

— Salve, Mari, — сказал он, — salve alumni.

— Intra, Gregor, — Мария улыбнулась. — Погляди, кого достать удалось.

Григорий Павлович поглядел на распластанное на столе, открытое будто дамская сумочка тельце, и неприлично закашлялся, потому что слишком резко вдохнул и подавился капелькой слюны. Такого же зверька намедни он видел, слышал и, простите, обонял вживую.

— Где же вы его взяли? — откашлявшись, спросил он.

— Её, это самка, — быстро поправила Настенька.

— Племянник моего стоматолога работает в Еlectricorp инженером, — сказала Мария.

— Слыхал, янтарь добывают, убийцы экологии, — кивнул Григорий Павлович.

— Само собой. Но как запретить, если законных механизмов защиты иномирья до сих пор не разработано? Ходим под представительство Ручья, митингуем, а толку? Но Грэгор, у них своя георазведка, и я просила, если встретится занятная фауна, оставлять для нас по возможности живой экземпляр. Этот мне достался замороженным, Васин племянник говорит, что еле смог его вынести незаметно, а до этого месяц держал в морозилке. Там целая трагедия случилась и комиссия работала. По его уверениям такие зверушки напали на корпоративную группу и всех до единого убили. Тела невероятно изуродовали, какую-то часть удалось застрелить, видно было, что охрана отбивалась, как могла. Я уже вскрыла, отсканировала, сделала рентген и взяла пробы всех тканей, Настенька в лабораторию носила, ждём распечатку.

— Э-э-э… — задумчиво произнёс Григорий Павлович. — И что же ты скажешь, душа моя?

— Души не существует, Грэгор, — Мария цинично ухмыльнулась. — А скажу я тебе, что это не зверь, а чёртова машина для убийства! Корпоративщики их обозвали мозгоедами и неспроста. Грэгор? ГРЭГОР! Настя, воды!!! Да расступитесь все! Томас, форточку открой!

Григорий Иванович, неожиданно для самого себя осевший на пол, покачал на суету пальцем и внятно, как ему показалось, произнёс:

— Мари, у тебя не найдётся таблетки от давления?

Курить ему как-то и расхотелось.

Пуф. Словно что-то бросили далеко, уронили или прыгнули. «Приснилось», — подумал он, но тут же услышал новый «пуф», тогда проснулся. Пуф, тш, тш, тш.

Звуки доносились снаружи, походило, будто кто-то лез по сотам. И кочу понятно, что такое невозможно, сколько крыланов на них передохло, но Грей мог поклясться, ведь он уже слышал звук, издаваемый сотами! Именно такой. Кто-то лез в логово. Возможно, соты сдохли, больше не хватали и не швырялись? С одной стороны это хорошо, значит, Грей сможет ходить туда-сюда, но с другой стороны, кто угодно в логово может забраться: и патр, и зубарь, зубари, те ужас какие лазучие. Или ещё один усс, а то и два сразу. Утром семья встанет, а они нападут и передушат. Пора бить тревогу, или подождать, вдруг так надо?

Грей сел у Матери в изголовье. Нос напрягся, уши и отростки насторожились, загривок вздыбился.

Вскоре в тихих, вкрадчивых шумах и осторожных движениях он разобрал шаги двуногих. Может это родичи Матери вернулись через внутренний вход? Ну разумеется, двуногие знали хитрость, чтоб соты не ранили. С другой стороны, если это родичи, зачем они крались, будто патры, и старались не шуметь? Обычно все двуногие, который видел Грей, ходили гораздо громче, с криками и лопотом. Всё ясно: самцы из другого семейства пришли исследовать охотничьи угодья Матриарха! Этих полагалось бить всем скопом, и Грей совсем взволновался.

«Сейчас она проснётся, да как погонит их», — с надеждой подумал он, от нетерпенья подбирая хвост, но Мать спокойно спала, словно присутствие чужаков её не волновало. Сестра тоже дышала мерно. Бояться или нет?

Пока он терялся в догадках, чужаки не зевали: они забрались вовнутрь. «Пойдут пить горячую воду — значит родичи», — решил Грей, но услышал, что шаги одного направляются к запретной комнате. Там он не закрылся, как Мать, а пищал пальцами и делал странное. Сразу что-то щёлкнуло, погасли светлячки и низкий Ночной Глаз, свежий воздух перестал дуть, а логово для сна погрузилось в кромешную тьму. Глазу понадобилось время, чтоб привыкнуть и видеть снова. Приближались шаги второго чужака.

— Проснись! — в ужасе сказал Грей и боднул Мать в плечо. — Просыпайся, идут чужаки!

Но она оттолкнула его морду, потом загребла лапой себе под бок и накрыла мягкой шкурой, как всегда делала, когда он будил её слишком рано, в знак того, что положено спать дольше. Нет, только не сейчас! Да что такое с нею?!

— Просыпайся! — вертясь во все стороны, потребовал он снова, гораздо громче и настойчивее, ведь времени приготовиться к бою почти не осталось!

Наконец Мать пошевелилась, да поздно. Выход открылся. Грей едва успел втянуть хвост и затаиться под шкурой, лишь краем глаза выглядывал.

Сердце колотилось как безумное, так быстро, что чужак, наверное, услышал его стук и почуял его страх.

Это был самец, вонял он отвратительно: горелой шкурой, лесом, добычей и смертью. Уж что-что, а запах добычи Грей отменно знал. Он нёс громовую палку, ещё одна была за спиной. На брюхе висел огромный коготь, другой, поменьше, таился ха лапой. Всё, что Грей видел однажды, он запоминал навсегда. «Чужак пришёл убить меня, — решил он с ужасом, — никчемного пустого муста. Ведь не на Мать же нападёт?» Этот самец был воином чужой семьи, но всё-таки самцом.

Чужак поднял палку и Грей весь окаменел в ожидании грохота, но палка негромко плюнула птичьим пером. Едва проснувшись, Мать вздрогнула и снова легла. Дрожа от ужаса, Грей заполз на грудь — сердце билось, но запах её дыхания изменился, стал другим, должно быть, перо несло на себе слюни усса. Теперь она будет лежать, как мёртвая, как Грей недавно лежал. Всё пропало.

Чужак схватил Сестру, та закричала пронзительным и долгим криком, замахала лапами, но воин был гораздо больше и куда сильнее. Он лопотал в ответ, и трещал, и квохтал низким голосом, потом как рявкнул — Грей с перепугу обмочился прямо под себя, а лежал-то он на Матери, вот это стыд.

Чужак поднял Сестру и вынес прочь. Он, как сулица, воровал детёнышей!

Грей слышал страданье и страх в её плаче, и сам страдал не меньше, и боялся вместе с нею, но не мог пошевелиться, чтоб бежать и прятаться — весь закляк.

Вошёл ещё один чужак, тот, первый. Подошёл близко, смотрел на Мать сверху и громко дышал, вроде как принюхивался. Он что-то пролопотал, как все двуногие, Грей услышал насмешку в его голосе. Потом согнулся и потрогал Мать лапой. Он тоже был огромным. Он тоже пахнул смертью. Они хотели забрать не только Сестру, вот для чего они пришли.

"Больные слюнями, мерзкие твари, — успел ещё подумать Грей с отвращением, презрением и обидой, поднявшейся в сердце. Его никто не кусал и не бил, больно стало просто так.

А затем чужак откинул шкуру в сторону и увидел Грея на груди у Матери.

Грей посмотрел ему в глаза.

Он посмотрел в глаза Грею.

Мир содрогнулся резко и сильно, как тогда, когда его схватили соты. Только теперь Грей дышал, видел и чувствовал в сто раз сильнее. Ненависть разливалась по его жилам, даже покалывало пальцы. О-о-о-о, как он ненавидел этого чужака! Ненависть билась, просила выпустить её, и Грей запел.

— Слышь, Палыч, а баба-то хороша, — сказал Хлебушек, зависая над койкой. — Я только посмотрю.

— Не страдай хернёй, — бросил Гардыш, удерживая лягавщуюся девчонку. — Да успокойся ты! Проклятье! Укусила!!!

Он притормозил, на ходу доставая из кармана целлофанку, размотал, прижал к орущему рту и носу платок, густо смоченный отравой навроде старого доброго хлорэтана, только помоднее да чутка получше. Конечно, не укол, но на время вырубит, а там и со станции уберутся. Хорошо или плохо, согрешил он или помог «хорошему человеку», дело сделано. Дело сделано!

Закинув на плечо обвисшее лёгкое тельце, он быстрым шагом пошёл прочь. Камеры Хлебушек отключил и почистил сразу, едва попал в контрольный пункт, осталось выйти со двора, смотать резину, забрать инвентарь электрика, прихлопнуть калитку ограды — ловите ветра в поле!

Позади него, в станции, раздался тонкий пронзительный вой, оборвавшийся на верхней ля. Он подумал, что это уж никак не звук аппаратуры, так могло кричать только живое существо. А потом закричал Хлебушек.

— Гардыш! Сука! Помоги, Гарды-ы-ыш! А-А-А-А-А!!! — как резаный вопил электрик.

Гардыш растерялся. Он же вырубил бабу, влупил ей седатива, что твоей свинье. Он сам видел, как она упала на подушку, спящая глубже, чем в тот момент, когда они вошли. До утра проваляется как мясо, к тому времени ищи-свищи дочурку-то, и без мокрухи, слава тебе, господи. С Шульгой они уговорились о встрече в его охотничьей колыбе, бывшей энергостанции мебельной фабрики, выкупленной предприимчивым Шульгой у банкрота. Каких-то вшивых два часа езды по корпоративной трассе, а там уже, за полем, собственная вырубка и база, откуда мужики и ходили на промысел.

Просто. Осталось. УБРАТЬСЯ!!! Но ебаный Хлебушек, носатый уродец, влез в какое-то дерьмо. Что там, блядь, могло случиться?!

Ему сильно захотелось просто уйти одному, с девчонкой на плече, бросив к хуям и электрика, и весь его скарб, забодай рогач, но Гардыш быстро сложил два плюс два. Поймают Хлебушка — вычислят Шульгу. А краденная девка тебе не шкура саблезуба, штрафом не отделаешься, это пожизненная статья. Садиться хозяин за Гардыша не будет, быстро умоет руки, я здесь не при чём, скажет, я уважаемый бизнесмен, это всё он. И сдаст мусорам. Прощай, офис с процентами, да что там офис, прощай волюшка, понюшка и лес, прощай, азарт, с которым Гардыш нажимал на курок, глядя в глаза свирепых хищников, лесных и болотных. Не-е-ет, братцы, за Хлебушком придётся возвращаться. Девчонка обдолбана и никуда не денется, а вот крепко наследить они могут, забодай его рогач.

Гардыш свалил девчонку на землю прямо у входа, и ринулся назад в тот миг, когда на станции раздались беспорядочные выстрелы из гангстерской пугалки, а крики Хлебушка переросли в верещание свиньи, которую из хлева тянут к колюну. Гардыш законно хвалился своей меткостью, однажды, на спор, уложил шерстистого носорога прямо в глаз, не сводя цель с мушкой. Он на ходу сорвал винчестер и дослал в патронник патрон с самой тяжёлой экспансивной пулей. Чёрт побери, не дейнозуб же кореша ебёт?

Хлебушек отключил ворота, а с ними вместе — энергию на всей станции. Система-автомат уже включила аварийную подсветку, и теперь по ходу движения Гардыша в стенах зажигались лампочки, в коридоре к лаборатории, вбок, по другому коридору, к личной комнате смотрителя, где он Хлеба и оставил.

В белёсом тусклом свете экономок ему открылась дикая картина, хотя жизнь трепала его как могла, отчего повидал Гардыш на своём веку самых разных картин немало.

Баба ожидаемо лежала тушкой. Посреди комнаты плясал Хлебушек, в прорезиненном переходном, как и сам Гардыш, скафандре, хаотично размахивая руками и во все стороны разбрызгивая кровь. Ствол он выронил и тот валялся поодаль, а вокруг Хлебушка, как пчела вокруг цветка, порхала шипастая тварь с длинным хвостом. Вертелась, юлила, заходила снизу, сверху, с боков, уворачивалась, извивалась, и жалила, жалила, жалила, вгрызаясь с лютью, чтобы снова отскочить и снова укусить, а в местах его быстрых и лёгких укусов расцветали кровавые розы.

— Пригнись! — гаркнул Гардыш.

Оба повернулись в его сторону, и Хлебушек, и тварь.

Это был мозгоед, самый натуральный мозгоед, каких им с Шульгой показали в Еlectri, живее всех живых, как детская пугалка — Ленин. Узкая длинная морда лаково блестела от крови, чёрные провалы глаз отблёскивали мёртвым светом. Что до Хлебушка, у того глаз больше не было, вместо них по бокам длинного носа зияли глубокие рваные дыры.

— Помоги, Гардыш! — сказал Хлебушек, поскользнулся в собственной крови и упал.

Гардыш вскинул винтовку, упёрся прикладом в плечо и выстрелил. Мозгоед словно чуял — извернулся змеёй и бросил своё длинное тело в Гардыша. Тот ударил прикладом и попал, тварь отлетела, но тут же вскочила и с прежним тонким воем кинулась в бой. «Он берёт за голову, как за самое уязвимое место», — подумал Гардыш, доставая нож, и закрыл рукой с ножом голые лицо и шею. Но мозгоед словно знал, что такое тяжёлый охотничий нож — описал вокруг Гардыша кульбит и вгрызся под коленом.

— Ах ты ж сука ебаная! — заорал Гардыш, мотыляя ногой у лупя ножом, но только незначительно задел изворотливую тварь. С птичьим клёкотом мозгоед отпрянул и спрятался за ослепшим, ослабевшим Хлебушком.

— Помоги, Гардыш, — как заведённый талдычил тот, водя руками по полу, словно искал и не мог найти собственные глаза. — Помоги…

Вокруг него расплывалась кровавая лужа. Жилу, что ли, порвал? Теперь электрик был попросту бесполезен.

— Падай! — рявкнул Гардыш, перезаряжая.

Остатки соображалки у Хлеба, слава богу, работали. Он лёг и Гардыш выстрелил в серую тень за ним. Вторая пуля тоже ушла в молоко — тварь, пусть и раненная, была чертовски быстрой. Он не успел перезарядиться, как почувствовал лёгкий, казалось бы, удар: острые зубы сомкнулись на здоровой ноге под коленом, выше берца и ниже защитной пластины, словно зверь делал всё, чтобы человек на своих двоих не ушёл. Зверь упёрся лапами, впившаяся в людскую плоть изящная головка с длинными кожаными отростками возле ушей повернулась набок, и Гардыш взвыл от боли. Он исхитрился снова достать мозгоеда ножом, но к сожалению, опять не насмерть: изворотливый убийца брызнул из-под рук и ушёл куда-то влево, но это дало вторую желанную передышку.

В ботинках теперь мокро хлюпало. Это плескалась его кровушка. «Надо убираться, — подумал он. — Электрик не жилец, самому бы ноги унести…» Чёрт с ним, с мозгоедом, просто выйди и захлопни дверь, а уж тот не откроет, у него лапки! Гардыш нервно хохотнул. Целясь перед собой и медленно поводя стволом из стороны в сторону, готовый мгновенно нажать спусковой крючок при малейшем движении, он попятился, кряхтя и морщась от боли.

Сможет ли он донести девчонку до джипа? Нет, пусть сама идёт, её-то ноги целые, забодай рогач, а вот всю амуницию придётся бросить. «Залягу на дно после дела, затихарюсь, — думал Гардыш. — Пусть Шульга раскошелится уладить»…

Длинный хвост хлестнул по ногам и словно прилип, впившись костяными шипами. Он запутался и свалился как мешок, выронив нож, впрочем, выстрелить успел. От выстрела привставший на карачки Хлебушек снова лёг и больше уж не шевелился — на каждого Колобка своя лиса найдётся рано или поздно, догнала-таки судьбина. А вот перезарядиться Гардыш больше не смог, потому что мозгоед взгромоздился ему на грудь, лёгкий и тёплый, как домашняя кошка. На него уставились глаза без радужки и белков, чёрные, будто дьявольские дыры с выходом прямиком в охотничьи угодья сатаны. На груди мозгоеда красовался порез, второй, кровавый, шёл вдоль рёбер. Чуточку выше, и Гардыш проткнул бы ему сердце. Тварь распялила пасть и тонко завизжала ему в лицо, поднырнула под рукой, которой он пытался защититься, впилась в шею над ключицей, прокусила, провернула, рванула и ушла.

Кровью Гардыш изошёл в считанные минуты.

Будильник надрывался — сегодня Лана проспала. Словно сквозь вату в ушах она слушала стандартную трель и недоумевала, отчего так тяжко вставать? Может оттого, что на груди устроился Серый и мурчал на кошачий манер, или от дурноты? Кажется, она заболела. Наверное, обязательная прививка Глобал, предохраняющая от всех инфекций иномирья, перестала работать и она заразилась чем-то от зверя, от леса, от змея, да просто от воды из скважины во дворе.

Лана подняла руку, почесала ею вторую руку. Унюхала какой-то скверный запах. Её тошнило?

Первым делом нащупала и отключила будильник, потом сбросила Серого, перемазанного в какой-то липкой дряни, и только тогда разлепила очи. Ну и кричать, само собой, начала тогда же. Потому что прямо посреди комнаты в луже крови распласталось тело незнакомого мужчины в переходном скафандре, и глаз у него НЕ БЫЛО, а практически в дверях лежало второе тело с дырищей В ШЕЕ.

Это в детстве на твой крик прибегают мама с бабушкой, мажут коленку, дуют на палец, прогоняют шмеля в окошко. А когда между тобой и Вечностью никого больше нет, можешь кричать до хрипоты, никто не придёт и проблем не решит. И мёртвые тела из комнаты тоже никуда не денутся. «Утихни и смотри», — велела себе Лана.

На полу валялось оружие: пистолет возле первого трупа, ружьё и огромный охотничий нож — у второго. Ничего утешительного в этом не было, учитывая весьма поверхностное знакомство Ланы с оружием, впрочем, в мыслях мелькнуло, что никакие это не сотрудники, как решила она сперва при виде обычных переходных скафандров, в каких совершали переход, в смысле, прибывали через нулевую точку, а самые настоящие злоумышленники, которые по непонятным причинам вдруг умерли у неё в спальне самым грязным образом.

Голова кружилась. Сев, Лана рукой отодвинула суетливого Серого и стала осматриваться дальше.

В паркете застряла пуля, в прекрасных экологических панелях прямо над её кроватью — целых две. Серый попытался опять на неё вскарабкаться, цокая и поворачиваясь боком, словно показывал раны. Бедный зверёк чуть не погиб! Он был весь в крови, от носа до кончика хвоста, и только янтарно-жёлтые глазёнки умильно и весело блестели. Всю постель покрывали следы его лап, передних, с пятью пальцами, и задних, с четырьмя, при этом он выглядел довольным, словно съел полкило форели. Наконец Лана увидала торчащий в собственном бедре дротик вроде тех, с какими приходила зоозащита, усыплять малыша-рогача, и шестерёнки в мозгу зашевелились быстрее. Капельки нигде не было.

— Капелька! — как сумасшедшая закричала она.

— Мамочка! — раздалось со двора.

И плач. У Ланы на мгновенье отлегло от сердца — дочь жива. Постанывая от ужаса, с брезгливой осторожностью обходя трупы и разлитые биологические жидкости, она выскочила на улицу и обняла продрогшую, но совершенно целую малышку, сидящую на крыльце босиком, в одной пижаме.

Через забор свисало резиновое полотно, пришпиленное с двух сторон стержнями, зияла распахнутая настежь калитка, а напряжение отключили, а может вообще сломали защитный забор. Это было чертовки странно, учитывая то, что красть на станции нечего, кроме самой простой аппаратуры или техники, которой везде в достатке, это же не банк и не склад янтаря? Брать рейдерским захватом энергостанцию Общества тоже попросту глупо и немыслимо, ОЗДЖ — не спорная частная фирма, которую делят компаньоны, а серьёзная волонтёрская организация. Лана ничего не понимала.

— Мамочка, — сказала Капелька, крепко обнимая её за шею, — плохой дядька схватил меня ночью и стал уносить. Я тебя звала, но ты спала так крепко! Я его била ногами и укусила, а он кричал, чтоб я заткнулась. А потом второй пришёл! А первый схватил вонючую тряпку и стал меня душить, и вдруг я тут проснулась. Холодно! И тошнит. Меня комар укусил в локоть, видишь какой волдырь? Почеши мне. Ещё почеши. Я испугалась дядек. Ты их прогнала?

Волосы зашевелились от ужаса у Ланы на голове, и она ещё раз обняла малышку. Лана плохая мать. Она не смогла её защитить. Подумав о защите, запоздало вспомнила о заборе. Лихорадочно оглядываясь, нет ли в её маленьком саду живых похитителей, и не прячется ли на клумбе нелицензированная фауна, она сорвала с забора резину и заперла. Попыталась подать напряжение, но это никак не получалось, горе-похитители что-то сломали. Лана трижды без толку перезапустила систему, забор Убийца так и остался обычной металлической сеткой, пусть и с толстыми, прочными прутьями, однако, недостаточно надёжный. Требовалось срочно вызывать ремонтников. Хорошо, хоть выравниватель плазмы был в порядке, потому что в командном пункте бродили тоже, по крайней мере, все четыре камеры наблюдения очистили.

Лана как обычно повернула рычаг, только показания в журнал записывать не стала. Что ей записывать? Температура воды — семнадцать градусов, температура воздуха — двадцать один по Цельсию, температура трупов аналогична? Как ей вызвать ремонтников, если у неё полная станция окровавленных тел?!

Нужно присмотреться к мертвецам, обыскать их, что ли… Зачем этим людям маленькая девочка и, самое главное — как они сдохли?! Мерзавцы усыпили Лану и хозяйничали на станции, что ещё они натворили? Что здесь, чёрт побери, творилось ночью, и как справиться со всем этим бардаком? Надо вызывать начальство и полицию. С другой стороны, Павор как клещами вцепится в это нападение и заведёт обычную пластинку, что ребёнку опасно с матерью. Только не это, судья и так колеблется…

— Хочу писать! — сказала дочь, вставая.

— Не-е-ет, дорогая, писать нельзя, — испугалась Лана, удерживая её за руку.

— А чего?

— Там опять беспорядок, — пояснила виновато.

Все пописали на газончике, под яблоней, включая притащившегося следом Серого.

Как для раненого, выглядел зверёк неплохо, даже хорошо, но Лана всё равно пожалела страдальца, неизменно попадавшего в неприятности: битый, кусаный, теперь ещё и резаный. «Помыть бы его», — не к месту подумала она и устыдилась — не хватало заняться такими глупостями, будто других хлопот не доставало!

Дочку Лана укутала в кофту с капюшоном, отнесла в лабораторию, усадила в кресло старичка-микробиолога, вручила бутылочку йогурта с печеньем и энциклопедию жуков с чудесными, очень объёмными картинками. Туда же заманила Серого и заперла с куском куриного филе.

— Посиди здесь, пожалуйста! — попросила дочку. — Маме надо поработать.

Чертовка на экране была хороша: пухлые розовые губы влажно блестели, маленькую розовую маечку распирала тяжёлая грудь, возможно, не совсем натуральная, но сделанная добротно, Павор бы пощупал. За спиной над её кроватью висел постер с ксено-пантерой в янтарных бусах, у подушки валялся розовый вибратор.

— В реале со мной встретишься? — спросил он в микрофон, скорее для порядка, чем из настоящего интереса, потому что даже ответь она «да», идти к проституткам Павор боялся.

Во-первых можно подцепить какую-то хворь и полдня проваляться в медкапсуле с иголками во всех руках и трубками по всем местам, пока бездушный автомат, заменивший нынче большую часть среднего медперсонала, будет его обследовать и лечить согласно собственной программе и протоколу. От медкапсул Павора бросало в дрожь, как кого-либо от пауков, тесных заколоченных ящиков и нулевых точек. Во-вторых попросту могла протечь информация. Обычная слежка по уличным камерам, где-то Павор промелькнёт в неправильном месте — и пиши пропало. Не только его яйцеголовый — ушлый парень. Павор знал, что адвокатка жены тоже роет землю в поисках любого компромата, даже опросила бывших сотрудников и отзывы получила какие хотела. Она непременно подняла бы вой о финансировании легкомысленного и порочного рода занятий, невысокой морали и прочих мерзостях, вследствие которых отдавать ему дочь нельзя, потому что нравственное здоровье девочки не менее важно, чем физическое.

Но что поделать Павору, если он мужчина? Одинокий и здоровый, лишённый собственной, законной, условно бесплатной вагины? Разумеется, закинуть денег вебкамщице за приват и сделать себе массажик. Разумеется, с маслом.

Модель он выбрал помоложе, максимально непохожую на Светлану: аппетитную пышечку, белокожую блондиночку с никнеймом Тути Твоя Мечта.

— Ну что ты, — Мечта улыбнулась. — Я не такая. Я на доктора учусь. А ты чем занимаешься?

Павор знал эти штучки — заговаривать и забивать мозги, чтобы время шло, а дело не двигалось. И улыбка, и искренний её интерес к личности Павора, его обстоятельствам и даже тому, как прошёл его день, заранее оплачены и входили в отведённое ему девицей время.

— И что за доктор, уролог? — он ухмыльнулся.

— Педиатр.

Вот так, ребятушки, приводишь однажды ребёнка на прививку, и понимаешь, что докторица имеет диплом по мастурбации на камеру. Хотя, чтоб привести ребёнка, неплохо бы его иметь, тем временем от Шульги вестей по-прежнему не было. Всё настроение, шлюха, испортила.

— Не хочу об этом, — грубовато оборвал Павор.

— А чего бы хотел? — Тути подмигнула.

— Докажи, что ты Моя Мечта, — сказал он.

— Проще простого!

Она привстала, через голову стащила свою маечку, и Павор обомлел. Отнюдь не от того, как во всей красе закачались её тяжёлые, чуть вытянутые груди, хотя и это было прекрасно. На животе и выбритом лобке Мечты красовалась филигранная тату в виде портрета актуального президента. Рот Гаранта Конституции прятался ровнёхонько между её бедрами, соответственно, всякий желающий надругаться над правами и свободами гражданина мог его иррумировать. Разумеется, при доступе к педиатрскому телу. Павор в самом деле оживился.

— Лапочка, я ж на каждый Новый год под бой часов кончать начну, — заворковал он.

Тути хихикнула, показав кончик языка, расставила ноги и заиграла мышцами бёдер и пресса. У Павора глаза на лоб полезли — оказывается, гарант умел кривиться, что твой комик.

В тот момент, когда затрезвонил мобильник, будь он неладен, Павор уже тянулся за маслицем. Он собирался дать отбой и перезвонить после, но, глянув на экран, дал отбой вебкамщице и выключил именно её.

— Слушаю, Алексей Петрович! — поспешно сказал он, чувствуя, как пропадает напряжение в паху.

— Новостей пока не особо, — проронил Шульга и умолк.

«Так чего тогда звонишь?» — подумал Павор с досадой. Время шло, задаток (и большой), был уплачен, а результата, как и с судом — никакого. Тянет время, будто шлюха? Но, разумеется, он промолчал.

— А расскажи-ка мне о своей бабе, — сказал Шульга вдруг. — Кто она такая, чем занималась, кто её родня?

Павор удивился. Под рукой стояло массажное маслице, его он смахнул на пол и отшвырнул ногой.

— К чему это?

— Развожусь, — пошутил браконьер, — подыскиваю новую партию. Смотрины устроить хочу.

— Да что о ней говорить? — спросил Павор снова. — Баба с придурью, вот тебе и весь портрет.

— А что за придурь-то? — сразу спросил Шульга. — В чём выражается?

— Да ты издеваешься? — не выдержал Павор. — Ну истерики там, психи, принимает фантазии за действительность.

— Так кем она работала, ты говоришь?

Нет, это становилось невыносимо.

— Домохозяйкой! Ей что, работать надо было? Сидела как у бога за пазухой. Дом полной чашей, ни в чём не нуждалась, вот с жиру и взбесилась.

— А что она любила делать? Ну, в свободное время?

Павор недоумевал, к чему эти глупые вопросы и какое отношение они имеют к их с Шульгой общему делу. Однако, просто так чёртов бандюк допрос бы не устраивал, где-то крылся подвох.

— Розы рассадила во дворе и клубнику, — подумав, ответил Павор. — Виноград трёх сортов, его мы в прошлый раз и ели.

— А родственники жены — кто?

— Одна тётка у неё, старая проблядь. Мамаша с бабушкой чем-то вирусным заболели и давным давно померли, а папки вовсе не было, ну как, биологический-то был…

— Братья двоюродные есть? Кузены?

— Нет никого…

Ох, неспроста Шульга его расспрашивал…

— Что ты хочешь, Алексей Петрович? — спросил Павор нетерпеливо.

— Я же сразу сказал — познакомиться, — произнёс браконьер другим совсем тоном. — Посмотреть на эту твою бабу, Павор, потому что два моих человека пошли по твою, еблан, пиздючку и не вернулись.

И, кажется, теперь он не шутил.

— Жди, — приказала она.

Йел залёг и застыл как камень, за которым прятался. Сзади и чуть поодаль от Матери прижался к стволу Редхи. Второй сын стоял безупречно, неподвижный, как само дерево, лишь глаза шевелились: наблюдал.

Мать, по-прежнему внимательная и зоркая, увидела, как с другой стороны заболоченной поляны шевельнулась ветка, над ней мелькнуло ухо одной из Дочерей. Разумеется, старшей! Матриарх коротко цокнула, подавляя досаду: Дочь плохо пряталась, не имела терпения. Попадётся чуткая добыча, заметит и сбежит, семья останется голодной. Терпенье — первое, чему она учила детей, едва глаза открылись, как учили её саму.

— Ты станешь нетерпеливой Матерью, — с насмешкой упрекала она, и Дочь стыдилась.

— Всё придёт со временем, — говорила затем, чтоб ободрить. — Терпение и гейм делают нас мустами. Семья и слияние делают нас силой.

Гейм у старшей Дочери был отменным, лучше, чем у всего помёта, а шею и грудь уже украшали шрамы. Хотя, чего скромничать, все восьмеро были хороши, ни единого пустого. Пусть неопытны, но Матриарх через день, пока Ночной Глаз не прищурился, натаскивала их на добычу. Сперва находила простую, вроде хромого телёнка, затем помёт взял скрытную сулицу, после — пару зубастых лупров, самца и самку. С каждым разом Мать намеренно выбирала добычу больше, сильнее и опаснее.

Молодняк учился сливаться, ощущать вибрисами друг друга, как пространство: брат — Сестру, та — другую, другая — третью. Они обучались охотиться в слиянии: прыжок шёл за прыжком, удар за ударом, укус за укусом, и пока один уходил из-под клыков и когтей добычи, другие нападали.

Она растила новую семью — несокрушимого зверя. Когда семья без потерь, всего лишь с ранеными, взяла старого монта-одиночку, Матриарх поняла: пришло время для нового урока.

Она повела семью на восход Дневного Глаза, за границу охотничьих угодий. Молодняк волновался, не придёт ли чужая семья защищать территорию, но Мать знала: мустов здесь нет. А вот двуногие были, к счастью, меньше, чем в Мёртвом лесу, небольшое семейство, на которое Мать наткнулась у озера, преследуя быструю добычу. Упустила. Как и те, первые, двуногие повалили лес. Как и те, они привели воду и сотворили мёртвое болото без рыбы и лягушек, где рылись в поисках древесных слёз, которые уносили.

Два дня подряд мусты наблюдали, как ревёт и роет норы зверюга, несущая в себе двуногого, как враги шумят, кричат, едят и ковыряются в грязи, словно рохи. Одни самцы, без самок и детёнышей, и было их как пальцев на передних лапах муста.

Мать собрала семью в раскидистых ветвях могучей сосны.

— Пусть глаза ваши смотрят, а уши слушают, — сказала она, чувствуя, как разгорается ненависть, словно в тот день, когда она вышла к мёртвому логову. — Пусть носы ваши узнают их запах, пусть каждый из вас запомнит: двуногий — это враг. Врагов надо убивать, иначе они убьют вас, как всех в моём прежнем логове.

— Они медленные, — фыркнула младшая Дочь. — Неповоротливые! Они плохо слышат и нюхают.

— Молчи! — отрезала Матриарх. — У них отрава сильнее, чем у пчёл и змей, я видела, как вымер лес. У них большие острые когти, способные проткнуть вас насквозь, я видела, как гибли мусты в бою. У них есть громовые палки, убивающие на расстоянии прыжка. У них есть шкуры твёрже, чем у турна. Они опасны, а ты глупа.

Дочь смущённо отвернулась.

— Что вы сделаете, когда двуногий подымет палку? — сурово спросила Мать.

— Увернёмся и будем петлять, — хором ответила семья.

— Что вы сделаете, увидев коготь в его лапе?

— Нырнём под лапу или вбок, — последовал ответ.

— Куда вопьются ваши зубы?

— В места без шкуры, в морду, в шею.

— Будьте терпеливы, тихи, быстры, зорки. Мы нападём на рассвете, когда все будут спать.

По иронии судьбы в напарники Женьке попался Жуль Мартен, настоящий француз, лесопарковский работник, приехавший искать славянскую любовь, да так и осевший. С любовью не сложилась, однако француз не горевал: он быстро понял, что романтичный образ версальского эколога делает его неотразимым в глазах местных прелестниц, теперь менял мамзелей как перчатки и давно имел репутацию сердцееда.

Явились на собеседование Жуль и Женька в один день, устроились и медосмотр прошли тоже вместе, отчего попали в пару. Все в отделе называли их на французский манер — Жуже.

— Кто отчёт не сдал, опять Жуже?

— Что-то снова наши Жуже к совещанию опаздывают.

— На четвёртой подстанции ОР-9 проверить бы уровень радиации, показатели неровные, из рейнджеров пошлём Жуже!

Объектом втыкания шпилек Жуже стали после того, как умудрились застрять в лесу с ночёвкой, скандал получился знатный. Шутка ли, ручейный рейнджер нарушил протокол! Пришлось писать объяснительную: так и так, шерстистый носорог загнал на скалы, где караулил до утра, а седатив внизу остался, потому что сумку уронили, и было это чистой правдой, чтоб ему в лесу пропасть навеки! Что до опозданий на постоянные никчемные совещания, так кто не задерживался? В особенности, начальница, шефиня, Татьяна Игоревна. Пожалуй, если бы Жуль не строил ей глазки и не заваливал комплиментами фигуру, волосы и стиль одежды, довелось бы не просто объяснительную писать, без выговора бы не обошлось. В общем, шпильки были сущей ерундой, ведь платили рейнджеру в областном представительстве «РУЧЕЙ_ГЛОБАЛ» прекрасно. Для вчерашнего выпускника факультета экологии по специальности лесное дело, к тому же, без опыта работы, такое место — невероятная удача.

Ещё два года и соберёт себе Женька на отдельный дом, перестанет мучиться на съёмных скверных квартирах. За место своё он держался зубами. Сказано в лес идти замерять радиацию, дескать, не влияет ли добыча электроэнергии на окружающую среду в иномирной проекции Говерлы? Значит надо идти в лесную тьмутаракань, лезть на гору и замерять. Сказано проверить прииски компании, получившей лицензию на янтари в иномирной проекции Олевска? Значит надо идти на прииски и проверять. А уж там, когда Жуже приходили, манагеры встречали их словно британских принцев, водили под руки, дули в рот, лебезили и старались подкупить отборным янтарём, по уверениям Жуля даже предлагали гомосексуальный секс, да вот беда — ему всегда нравились женщины, девчонки, тёлки, бабы, девки и тяночки.

Ещё бы рейнджера не охаживать: от акта, который он напишет, зависит продление лицензии, развёртывание новых нулевых точек, строительство новых станций, да всё на свете. Женька понимал, что как ни зубоскалили в отделе о рейнджерах, его пост был пиздецки важным, и нёс свою службу с гордостью.

Чего нельзя сказать о Жуле. Легкомысленный во всех отношениях напарник поразил его неприличными связями с местным люмпен-пролетариатом. Когда он впервые притащил Женьку к чёрным копателям, тот удивился до глубины души и крепко был разочарован.

— Ты что, на подсосе, как говорят? — уныло спросил.

Вот это беда, думал он, вот это не повезло с напарником!

— Молодой ты, Женька, глупый, — ответил Жуль, — les gars разве много накопают вручную? У них один мини-экскаватор да помпа. Это корпорации наживаются, а им бы семьи прокормить. Да ты послушай, какие у них песни!

И в самом деле, в небольшой артели чёрных копателей был его ровесник, цыганчук с гитарой, харизмой и обалденным голосом, который мог спеть что угодно, на всякий лад. Женька с ним сдружился, даже в бар ходили вместе петь в караоке, когда у обоих выходные совпадали, что, впрочем, случалось редко.

Тем не менее, не обходилось и без взяток, порой какие-то камушки ambre француз да брал. Женька подозревал, что нешлифованные слёзы сосен идут на подарки женщинам, девчонкам, тёлкам, бабам, девкам и тяночкам. Но сам пачкать руки брезговал.

В тот день рейнджеры ехали с Еlectri corp, выписав целую пачку штрафов за всё подряд — превышение лимитов добычи, заход площади разработки за лицензированную территорию, размывку почвы и общий вред экологии — высшее руководство Ручья старалось контролировать пираний бизнеса.

— Заедем к ребяткам? — спросил Жуль словно невзначай.

— Ну, заедем, — нехотя ответил Женька.

Ему ещё предстояло писать отчёт на тему штрафов и ущерба окружающей среде. Нужно было побыстрее пройти нулевую точку, заняться бюрократией, сдать документы в кои веки вовремя и обойтись без шуток про Жуже, но почему бы и не выпить чаю у костра старателей? Крепкого, сладкого, да с дымком! Но можно и борща.

Амуницию ручейники получали самую новую и актуальную, машину рейнджерам дали высочайшего класса, зверь-машину, электрокар-внедорожник-амфибию. Хочешь — по грунтовке едь, хочешь — по полю кати, да хоть по кочкам на болоте шлёпай, зверю всё ни по чём, а если вдруг застрял — могучий мотор поможет выползти из любой канавы. На обоих красовались армированные костюмы с тройной защитой из самой прочной ткани новейшей разработки, предохраняющей от укусов, ударов, повреждений, с мембранами и терморегуляцией. Оружия любого, по собственному выбору, предоставляли сколько душа пожелает, с чем тебе удобно — с тем и ходи, протокол не ограничивал, главное — использовать с умом. Женьке в его двадцать три казалось, что он в сказку попал, да не в простую, а приключенческую.

К нелегальной яме они подкатили к полудню и сразу поняли — что-то не так, уж слишком тихо было вокруг. Не шумели помпы, качая воду из озера, не дымилась полевая кухня с кастрюлей вкуснейшего, очень жирного борща, не обменивались сальными шутками грязные и мокрые мужики, готовые бросить работу и схватить свои миски, потому что подходило время обеда. Даже птицы, кажется, молчали. Только стервятник с длинной лысой шеей распялил зубастую пасть и хрипло закричал, взлетая. Тяжело взлетел, с трудом, так набил пернатое брюхо.

А затем Женька увидел первый труп с дырой вместо лица, за ним — второй, и приключенческая сказка превратилась в поганый хоррор.

— Эта комиссия, — сказал инженер по технике безопасности, глядя в сторону, — будет осматривать станцию на предмет безопасности пребывания ребёнка. Инициировал её, как я понимаю, ваш бывший муж.

У Ланы всё внутри оборвалось, руки стали холодными и мокрыми, а левый глаз непроизвольно дёрнулся, словно обладал собственной волей.

— Сюда, пожалуйста! Скафандры можно повесить тут, — едва смогла сказать она.

Стараясь, чтоб рука не дрожала, Лана показала на встроенные стенные шкафы в коридоре, за шлюзом, с одеждой для перехода, для лабораторных работ и для выхода за территорию. Разделся из всей комиссии один пожарный инспектор, а кроме него лишь коллега-инженер.

Санинспектор слегка за тридцать, худой и длинный будто глист, снял перчатки и надел другие, нитяные, белые. Дама средних лет из соцопеки ничего не снимала, просто одарила Лану долгим казённым взглядом. Её волосы были стянуты в тугой конский хвост, красивое, правильное лицо совсем немного портили уставшие углы рта. Почему-то Лана подумала, что в жизни дама одинока и видела немало непутёвых Светок, Катек и Оксан. Из прорезиненного чехла с двойной защитой для переноски техники достала видеокамеру.

— Кофе, чай? — спросила Лана.

— Благодарю, ничего не надо, — холодно ответила дама. — Покажите пищеблок.

И сразу, без предупреждения, начала видеозапись.

— Чаю, пожалуйста, — с хрипотцой сказал пожарный инспектор. — Большую ложку заварки на стакан кипятка и два сахара.

Такой странный пожарный Лане ещё не попадался, хотя, чего лукавить, это была первая в её рабочей карьере инспекция, до этого пожарников она видела только в новостях, обычно, закованных в латы рыцарей-огнеборцев. «Сотрудники пожарной части 4-ЖР при тушении возгорания в частном секторе героически спасли из огня малыша симуса!» Может, внутри под громоздкими одеждами и шлемами они были такими же экстравагантными, кто знает. Положим, шрам от брови и до губы у кого угодно может образоваться. Вдруг у пожарников нынче принято унизывать пальцы янтарями и носить вычурную обувь из кожи иномирной рептилии? Глядя на пёстрые туфли, Лана некстати подумала о разрубленном и сожжённом в мусоросжигателе змее. Ведь можно было снять шкуру и сшить пункерскую мини-юбку как у певицы или порнозвезды, только лучше. Вспомнив о мусоросжигателе, Лана испугалась ещё больше.

На пищеблоке санитарный и социальный члены комиссии устроили настоящий обыск. Перерыли холодильник, заглянули в каждую кастрюлю и каждый шкафчик. Под раковиной санинспектор нашёл грязь, о чём торжественно оповестил, подняв белую перчатку с рыжей полосой на пальце. Вторая, чёрная полоса появилась, когда он встал на стульчик и залез рукою в вытяжку. Разумеется, Лане бы и в голову не пришло там почистить. Ещё чего, работало, да и всё на том.

— Покажите санузел, — сказала дама, — это направо?

Да так и пошла впереди со своей камерой. За нею следовал санинспектор. Перчатки он брезгливо снял и поклал в целлофановый пакетик, в его руках появился определитель флоры размером с будильник и стерильный бумажный пакет с тампонами. Лана украдкой вытерла пот со лба.

В туалете и на решетке слива душевой кабинки санинспектор что-то высеял, отчего худое его лицо озарилось скупой усмешечкой. Лана дико жалела, что не имела привычки пить успокаивающий травяной сбор вместо кофе утром, днём и вечером, но приходилось делать максимально спокойное лицо.

Меньше всех неприятностей доставлял экзотичный пожарник. Не теребил, особых вопросов не задавал, молча замыкал шествие, шаря по сторонам чёрными глазами да цедил сквозь зубы терпкую чёрную жижу, которую сам себе и заварил, безошибочно найдя кофеварку, пока растерянная Лана наблюдала за проверочным беспределом, устроенным его коллегами. Инженер по ТБ повёл этих двоих в командный пункт, где показал в станционном компе все акты предыдущих проверок.

— Пожарная сигнализация работает, — сказала пожарнику Лана. — Система автоматического тушения исправна, вот сигнальный датчик, рабочий, сами посмотрите.

— Ага, — пожарник едва глянул на датчик.

— Имеется щиток с комплектацией: огнетушитель, два ведра, лом, багор, лопата и топор, всё на месте, — продолжила Лана, невольно вспоминая, что эта комплектация ей дважды пригодилась. — Пожарный выход в пищеблоке, предметами не заставлен.

Инспектор оценивающе окинул её взглядом с головы до ног.

— Мужик-то у тебя мудак, не? — спросил он вдруг. — Я б свою бабу с дитём на станцию ни в жизть не отпустил.

— А он меня не отпускал, — от неожиданности ответила Лана. — Я сама сбежала.

— Чего так, из порядочного дома да в дичь? — пожарник ухмыльнулся. — Гулял налево, любил присунуть кому ни попадя? С девок снимать, поди, заеблась?

Какой, однако, сленг использовало официальное лицо. «Никакой это не пожарник» — подумала Лана, и коротко ответила:

— Пиздил.

— Понял.

— Покажите, где спит ребёнок, — попросила соцработник, едва выйдя из командного пункта.

С бьющемся где-то в горле сердцем Лана повела их по коридору, открыла нужную дверь и тупо уставилась на длинные багровые брызги, постель в следах её собственной рвоты и кровавых следах зверя-убийцы, дыры от пуль в экологических панелях, зловонные лужи вокруг застывших трупов. Моргнула — всё пропало и стало, как и должно: многократно вымытые с отбеливателем стены и пол, огромные окна с защитными сетками, пространство, место, свет, приятный запах хвои. Пушистый зелёный коврик прикрывал пулевое отверстие в паркете, а дыры в стене Лана залепила рисунком Капельки. На рисунке их семья: мама, дочка и Серый с мячиком, похожий на помесь крокодила с бегемотом.

Игрушки, книги, детский компьтерный столик, интерактивная доска с проектором и всё, что могли предоставить Лане с Капелькой в ОБДЖ стояло, лежало и висело на своих местах.

— У ребёнка нет отдельной кровати? — немедленно спросила соцработница.

— Мне предлагали поставить вторую кровать, — нервно ответила Лана. — Но она боится спать одна после того как стала свидетелем домашнего насилия.

— Её отец тоже бил? — невзначай уточнила дама.

— Её не бил.

Соцработница открыла шкаф и проверила, как сложено постельное бельё. Санинспектор повозил тампонами по коврику, подоконникам и плинтусам.

— Неорганические соединения в норме, — сказал он, глядя на экран малогабаритной системы микроволнового разложения проб, — тяжёлых металлов ртути, кадмия, свинца и прочих не зафиксировано.

Лана ненадолго выдохнула.

— Пройдёмте во двор, проверим пробы на органические вещества, включая токсичные: фенолы, пестициды, выбросы… — сказал санинспектор затем и Лане снова стало дурно, потому что во дворе брать пробы было нельзя. — Пыльца растений, — продолжал инспектор, будто с наслаждением глядя, как изменилось её лицо, — частички разлагающейся органики и прочие потенциально аллергенные и опасные для здоровья ребёнка компоненты…

«Только бы успели», — подумала Лана, ведя гостей к внутреннему выходу. Чуть повозилась для приличия, и открыла дверь.

— Фу, что за вонь! — с омерзением сказал санитарный инспектор, переступая порог. И добавил совсем другим тоном: — Здравствуйте, Григорий Павлович, Марья Ивановна… Какими… судьбами?

— Здравствуйте, Виталий, — откликнулся старичок микробиолог, поворачивая ручку мусоросжигателя, возле которого они с Марьей Ивановной и колдовали. — Мари, застряло, что ли? Посмотри-ка.

Из мощного, запитанного от забора электрического мусорозжигателя и в самом деле просачивался густой зловонный дым, будто с нагрузкой он едва справлялся. Ощутимо тянуло шашлычком, приправленным резиной и тряпочкой.

— Удивительно, Грэгор, кто к нам пожаловал! — восхитилась Марья Ивановна. — Незабываемый Виталька! Как детишки?

— Хорошо, спасибо, — ответил санинспектор, он больше не улыбался, а испытывал очевидную неловкость.

— Эх, славные студенческие годы! — мечтательно произнёс старичок, продолжая своё дело. — Помню, помню, как вы микробиологию с третьего, простите, раза сдали, потому что ваша куратор слёзно просила…

— Что поделать, — подтвердила Марья Ивановна. — На специальность производственный контроль сырья и пищевой продукции всегда недобор, с каким угодно аттестатом принимают, лишь бы сохранить контингент и гос дотации.

Пожарник, соцслужба, инженер и Лана посмотрели на санитарного с интересом, лицо у того выражало всю встревоженность души, поражённой неожиданной и неловкой вестью.

— А сколько клеток ты перемыл у нас на кафедре, сколько лотков с экскрементами перечистил, пытаясь пересдать нб по ксенозоо! Тебя нам не хватает.

— Мне надо пробы брать, — нервозно сказал Виталька. — Я работаю, собственно.

— И нашёл ведь работу, взяли его! — восхитилась Марья Ивановна. — Пройдоха, люблю.

— Дорогой мой, здесь все работой заняты, — произнёс микробиолог — Видите ли, сейчас мы с Мари трудимся на благо сохранения окружающей среды. Давайте я как прежде помогу по старой памяти. Записывайте: бактерии, водоросли, грибки, пылевые клещи и макроорганизмы, пособные нанести вред человеческому организму, не обнаружены. Заходите в alma mater на досуге. Можете идти, хорошего вечера.

К великому изумлению Ланы, санитарный инспектор развернулся и ушёл, не произнеся ни слова. Почему-то за ним последовал инженер по ТБ, возможно, из сострадания.

— Я хочу побеседовать с девочкой, — сказала соцдама с камерой и отправилась в лабораторию, где чистая и сытая Капелька сидела с настоящим электронным микроскопом и смотрела кино из жизни иномирных инфузорий. Дочь давала им имена, а после рассказывала, что Диего женился на Кармен, а Лючиа от злости разорвалась пополам. По всей логике Лане следовало бежать за дамой и контролировать беседу, но вдоль забора, скрестив руки на груди, неспешно брёл липовый пожарный инспектор, и Лане это очень не понравилось. «Когда что-то кажется чем-то, — подумала она, — скорее всего этим чем-то оно и является…»

Она сунула руки в карманы спецовки и пошла следом.

— Забор был сломан, — сказала Лана, догнав мужчину, — и наружная сторона слишком сильно пробивала, птицы дохли. Неделю назад починили, сейчас всё в порядке.

— А это что? — он кивнул на рулон резины, которую Лана приготовила, чтобы спрятать в подсобное помещение с инвентарём и некоторой хозяйственной техникой, но не успела, он так и остался стоять под яблоней.

— Мы с дочкой загораем, я стелю коврик, — глядя ему в лицо ответила Лана.

— Все шесть метров? В рулоне по виду метров шесть.

— Мы на нём играем в мячик.

— Босиком?

— Разумеется.

Мужик снова измерил Лану взглядом. Была у него, видимо, гадкая маскулинная привычка прилипать глазами, и весь он был отвратительно маскулинный.

— У тебя штанина в крови, — сказал он.

Лана посмотрела на ноги. И в самом деле, с правой стороны, на самом верху, у ширинки, гнездилось кровавое пятнышко с пятак размером. Мысли в панике разбежались как тараканы, остался один таракан, самый крупный, блестящий и отчаянный.

— Я за свободные, естественные месячные и не пользуюсь прокладками из принципа, — сказала она.

— Фу, бля, — заметил мужик с улыбочкой.

— Представьте, что у мужчин была бы менструация, а у женщин нет, — продолжила Лана. — Тогда бы вы не морщились, а гордились. Менструация сразу стала бы поводом для зависти, признаком Настоящего Мужчины. И лично вы, инспектор, спорили бы с корешами в сауне, у кого более длительные, обильные и болезненные выделения.

— Что за бред ты несёшь, раздери тя саблезуб? — мужик расхохотался так громко, что оба универских старичка обернулись.

Мусоросжигатель больше не дымил, запаха практически не осталось. Пару горсток пепла на дне аппарата размером с бочку. Теперь никто ничего не сможет доказать.

— О да! — сказала Лана с каким-то непонятным самой себе злорадством. — Подростки праздновали бы первые месячные и хвастались ими. А попы всех религий непременно завели бы обряд сродни евхаристии специально для этого случая.

Они некоторое время смотрели друг на друга как враги.

— Вы от Павора, — сказала Лана без всяких вопросов.

— Я сам от себя, — сказал липовый пожарный инспектор. — А ты волчица, а?

Лана растерялась.

— У неё было сердце, полное любви и преданности, — нараспев произнёс мужик. — У неё был разум, полный жестокости и ужаса. Так найди меня, моя дорогая, я на самом дне.

— Что вы на дне, пожалуй, видно, — Лана рассердилась. — А о чём вы говорите, я попросту не понимаю.

— О, вот и она, заслоняет солнце, — кажется, «инспектор» кого-то цитировал, — Кровь течёт по внутренней стороне её ног, луна на небе потрёпана, искажена, церковные колокола звенят не в унисон…

Эта краткая беседа и пристальный взгляд человека, будто эстрадная звезда увешанного янтарем, со шрамом от лба до губ, были самыми странными в жизни Ланы. К счастью, вскоре со станции пришёл инженер по ТБ.

— Там ваши уходят, — сказал он инспектору, протягивая листы бумаги. — Вы акт подпишете? Вот здесь, и здесь тоже. Спасибо.

Двери нулевой точки трижды пискнули и закрылись. В неловком молчании комиссия ждала потока плазмы нужной силы, чтоб активировать выход и покинуть станцию.

— Нет, ну всё нормально, — вдруг сказал худой санинспектор. — Все показатели в порядке, в принципе, чисто у них. Только шерсть на ковре, и то немного.

— Какая шерсть? — быстро спросил «пожарник».

— Да вроде собачьей, — санинспектор пожал плечами. — Мне откуда знать?

— А покажи?

Он решительно ничего не понимал.

Грей думал, что уж теперь-то, когда он доказал, что не бесполезен, что полноценный член семьи, Мать будет довольна. Вот проснётся, отойдёт от слюней усса или в чьих там ещё слюнях извозили пёрышко, и сразу поймёт, что Грей защитил логово — да куда там, даже не вылизала, хотя он по всякому показывал себя и хвалился добытыми в бою ранами. Пока она спала, Грей надеялся, что Мать станет его вылизывать, а он презрительно скажет как настоящий воин — ерунда, царапина! Но даже этого удовольствия его лишили.

Вместо этого Мать испугалась не меньше, чем он сам поначалу. Целое утро в её голосе бился страх и пахла она страхом, Сестра плакала, а его никто не слушал, хотя Грей пытался объяснить, что бояться больше нечего, ведь он победил чужаков и весь в их крови, что он теперь воин семьи и его можно брать на охоту. Мать закрыла его в логове для странных дел с Сестрой, а сама занималась невесть чем, может ела, а им с Сестрой, как детёнышам, дала фрушей, и это было крайне унизительно. Во-первых потому, что Грей уже настоящий воин семьи, что и доказал, а во-вторых потому, что этих фрушей съесть никак невозможно было, только посмотреть. Грей так и сяк пытался, но фруши не брались, не пахли и даже не шевелились. Зачем такое давать?

Вскоре пришли другие. Он сперва решил, что новые чужаки напали, но прислушался и распознал укушенного старого самца, а старую самку ещё не знал, так узнал к своему несчастью. Кто же так раны вылизывает, чтоб эти двуногие все опустели?! Мать двумя лапами держала Грея за голову и морду, а самка его щупала за ноги, вытягивала хвост, совала в уши мох и трогала раны жгучей палочкой, не просто неприятно, а отвратительно и совершенно неправильно, о чём он честно сразу говорил. Но, наверное, это была Мать Матери, иначе зачем бы та являла Грея пред её глаза и нос? И Грей терпел все издевательства и крики, которые развели двуногие. А те кричали, и лопотали, и махали лапами. Ему казалось, что он слышит негодование и злость, если, конечно, не сам себе придумал, потому что чего на Грея теперь-то злиться?

Потом вообще случилось плохое — Мать закрыла его в маленьких сотах и вынесла из логова в другое, тесное, тёмное и тихое, где стояли молчаливые зверюги, хорошо хоть не ревели и его не трогали, а то как бы он смог отбиться? Никак. А сами-то ходили по логову, лопотали, стучали и гремели большими сотами, в общем, делали странное и, наверняка, важное, а его не пустили смотреть! Грей ужасно настрадался от мыслей, что сделал неправильное, знать бы хоть что. «Наверное, едят чужаков без меня», — подумал сперва, но быстро опомнился: ведь мусты не едят других мустов, просто бьют и гонят, наверное и двуногие делали так же. Надо было и ему не есть. Вот в чём крылась беда. Ну а как не есть, когда они тёплые, с горячей кровью, и оно всё само по себе произошло, Грей и не заметил. Да, надо было не есть.

Потом опять пришли чужаки, тогда он уже сидел тихо и слушал, как те ходят и лопочут. Он уже устал догадываться и путаться в своих догадках, что бы ни придумал — выходило не так, и Грей твёрдо решил не думать — пусть всё идёт само по себе.

Вечером Мать его выпустила. Она стала тихой и странной, еду давала и порой говорила с ним о чём-то на непонятном своём, птичьем языке, а на лежбище больше не брала, и Грей, без вины виноватый, жил сам по себе. Вроде в семье, а вроде и нет.

Встать до будильника, потому что спать всё равно невозможно, когда мысли бьются в голове будто птицы, запертые в клетке, тревожат и не дают покоя. Какой тут отдых? Одно мучение. Уж лучше сделать чай, впустить скребущегося убийцу, покормить суетящегося убийцу, закрыться в командном пункте, повернуть рубильник, записать показания, и дальше чем-нибудь себя занимать до утра, пока не проснётся жаворонок-Капелька, не зазвенит её голосочек, только тогда Лана прекратит переваривать кошмар последних дней.

Сперва ей просто повезло, когда вместо комиссии, вернее, до неё пришли «старички» и помогли убрать побоище, потому что сама Лана была как кусок дерьма, ни на что не способная. В чувство её привела Марья Ивановна:

— Соберись, не будь как тряпка, — жёстко сказала она рыдающей Лане и как следует тряхнула, взяв обеими руками за плечи. — Кто эти люди?

— Они хотели Капельку украсть, — выдавила та.

Без капли отвращения, страха или брезгливости Марья Ивановна вывернула карманы и сняла часы с трупов, пока Григорий Павлович собирал оружие, прочий брошенный похитителями скарб, и раскладывал на крыльце. Коллекция получилась впечатляющей.

— Мари, дай ещё одну таблетку ради бога.

— Нету, Грэгор. Бога, кстати, тоже нет. Прекрати хвататься за сердце, держи сигарету.

— Не хочу.

— Ну так не держи. Надевай спецовку, нету времени.

Они втроём перерыли вещи похитителей, изучили документы в наручных компах: паспорта, охотничьи лицензии, налоговые декларации и даже медицинские страховки.

— Чтоб моим аспирантам защиту провалить, — сказала куратор, — если это не самые натуральные браконьеры, сиречь уголовники. Наверное это проделки мужа-мудака.

Лана и сама так думала.

— Где твой мозгоед? — спросила Марья Ивановна затем.

— Кто?

— Мозгоед, моя дорогая. Так их назвали старатели, когда впервые с этими зверушками столкнулись. Опаснейшая тварь, у меня один такой лежит в морозилке. Вraineater сaudatus, семейство mustelidae, вид marten braineater. Несомненно, он нам эту прелестную картину и обеспечил.

— В лаборатории, с дочкой, — честно ответила Лана.

— У тебя-то самой мозги есть, оставлять с ним ребёнка, или он их выел через ухо? Покажи-ка мне в живую своего питомца, а потом будем убираться, потому что вызвать полицию в твоём положении всё равно что отдать дочь муженьку добровольно.

И они втроём убирались. Эту уборку Лана запомнила на всю жизнь, потому что дерьма от браконьеров осталась куча, а когда тела порубили на куски — ещё больше, и это всё требовалось сжечь по частям в мусоросжигателе, запитанном от забора. То есть, сперва следовало починить забор, и слава богу, что у них был мужчина, потому что Марья Ивановна бесстрашно орудовала топором и электропилкой, без страха осматривала зверя-убийцу, но в чёртовой технике совершенно не разбиралась, как и Лана. Вот и вышло, что женщины делали грязную работу, а старичок-микробиолог чистую, техническую. За день не справились, оба остались на ночь, пришлось постелить им в пищеблоке и лаборатории, чтобы утром продолжить. И очень хорошо, что всё успели до прихода подосланной Павором комиссии, иначе не видать бы Лане родительских прав.

По поводу зверя мнения разошлись. Марья Ивановна хотела забрать его в институт для более детального изучения, микробиолог предлагал выпустить в естественную среду обитания. Лана понятия не имела, что с ним делать, зато Капелька ни в какую не желала с питомцем расставаться. Не по годам разумная, она твёрдо заявила:

— Серый останется здесь, или я всем расскажу про дядек, которые хотели меня украсть.

Это было нечестно с её стороны, натуральный шантаж, ведь говорить кому-либо о похитителях Лана строжайше запретила. В итоге зверь остался, но хрупкое, как фарфоровая чашка доверие, возникшее между ним и Ланой в последнее время, треснуло по донцу. Она понимала, что Серый по-своему привязался к ним с дочерью, понимала, что погибшие люди были преступниками и похитителями, хотевшими лишить её самого дорогого на свете, однако сознавала и то, что зверь попросту опасен. Где гарантии, что завтра он не сочтёт врагом её саму, либо ребёнка? Никакой уверенности не было, что Серый по неведомым причинам не причинит вред кому-то из них. С другой стороны, он оказался отменным охранником. Пускать его в кровать, как прежде, Лана опасалась, но и со станции не гнала. Мстительный Павор вряд ли оставит их в покое, она ждала новых комиссий или повторного нападения уголовников. На всякий случай Лана поставила в добавок к замку обычную щеколду, которую без шума не открыть, а забор усилила колючей проволокой.

Неприятности пришли откуда не ждали.

Мобильная связь на станции не работала, как и интернет, зато через нулевую точку проходил кабель сродни тех, что в давние времена использовали для океанского телеграфа, только с дополнительной изоляцией. Здоровенная трубища проводила аналоговый сигнал, поэтому звонила в «большой мир» Лана по старинному проводному телефону с самым ограниченным выбором абонентов: ремонтный отдел, поликлиника, инженер по ТБ, пожарная, полиция и районное отделение «Ручья». Потому что, хоть станция и качала энергию в жилые комплексы ОЗДЖ, за счёт которого когда-то строилась, подчинялась в своей работе непосредственно «Ручью», безраздельно и неукоснительно владевшему всеми без исключения нулевыми точками.

Пользовалась телефоном Лана ровным счётом четыре раза: дважды вызывала ремонтников и Марью Ивановну с ксенозоозащитой через инженера по ТБ. Ещё два раза звонила в поликлинику Общества, записаться в медкапсулу, когда они с Капелькой разболелись. Он стоял почти ненужный и неиспользуемый, с десятком кнопок в центре и инвентарным номером, намалёванным корректором на чёрном боку. Лана обедала в окружении домочадцев: овощное рагу для них с Капелькой, форель для Серого, и не сразу поняла, что за странные трели доносятся из командного пункта. Затем догадалась и с удивлением пошла туда, отчасти надеясь, что телефон умолкнет. Но трезвон продолжался, и Лана сняла трубку.

— Да?

— Станция ОЗДЖ, ну наконец-то, — утвердительно сказал женский голос. — Центральный офис «Ручья», оператор Ирэна Озолиньш. Я говорю со смотрителем, надеюсь?

— Я смотритель, да…

— Вашу станцию временно закрывают. Район объявлен карантинным.

— Что значит закрывают? — не поняла Лана.

— Да что тут непонятного? Завтра нулевую точку отключат, а вам положен оплачиваемый отпуск.

— А почему?

— По карантину, девушка! В ваших местах найдена новая опасная фауна. Два зарегистрированных случая нападения на людей со смертельными исходами. Специалисты из главного управления займутся изучением вопроса. Биологи, экологи, ксенозоологи.

— А как же ОЗДЖ?

— К другой нулевой точке подключим на время карантина. Ваше руководство мы известили, в общем, можете собираться. Компьютер с документацией обязательно возьмите. Точку отключат завтра.

— Что вы хотите ОТ МЕНЯ? — сказала она, пожалуй, несколько более раздражённо, чем было прилично.

Мария прекрасно понимала: этот раунд проигран. Сейчас она просто тянула время в расчёте на то, что Светлана опомнится, отправит мозгоеда восвояси и явится сама, не ухудшая собственного, и без того скверного положения.

— Ещё раз повторяю: доступа на вашу энергостанцию, — сказала судебная исполнительница. — В районе объявлен карантин, что там за фауна — никому не известно, а ваша подопечная и в самом деле не в себе, раз не собирается её покидать. Нулевая точка будет отключена, ОТКЛЮЧЕНА, понимаете? Она с ребенком остаётся в изоляции. Это уже не просто «опасность для жизни», а прямое убийство и самоубийство. Вашему обществу нужен такой скандал?

Ни знакомая по прошлому визиту сотрудница социальной службы, ни исполнительница, огромная, страдающая ожирением бабища чуть помладше самой Марии, ни соплячка-полицейская, совсем молодая, невероятно нахальная особа, не проявляли и малейшего сочувствия. Мария не могла их заставить покинуть территорию общества и ждать Светлану за оградой.

— Эта женщина подвергалась домашнему насилию, то, что вы делаете — прямое нарушение базовых прав человека, — угрюмо сказала Мария.

— Вы можете оспорить в суде, — равнодушно сказала полицейская, пережёвывая жевательную резинку. — Все документы вам предоставлены.

— Мы просто делаем свою работу, — в шестой, наверное, раз повторила исполнительница.

«Как можно так разожраться? — брезгливо подумала Мария. — Просто. Ляг. В медкапсулу, обжора, и подшей свой прожорливый желудок!»

— Начинать составлять протокол лично на вас? — спросила полицейская. — За препятствование органам правопорядка?

— Вы хотя бы понимаете последствия своих действий? — спросила соц опека.

Мария прекрасно понимала всё происходящее. И то, что бывший муж Светланы попросту мерзавец с деньгами и связями, как и то, что оставаться на отключенной станции совершенно невозможно с точки зрения обычной логики и безопасности. Светланой руководили злость, отчаяние, упрямство, а эмоции — не самый лучший помощник в таком вопросе. Ну что же, иногда нужно сделать шаг назад, чтобы разогнаться для шага вперёд. Главное не наделать ещё большей беды и глупостей. Со Светланы могло статься в отчаянии натравить на эту компанию своё ручное чудовище…

«Я их подвела, — подумала Мария. — И бедную мою бывшую студентку, и её дочку».

— Я пойду с вами, — сказала она сухо. — Дайте время собраться.

К счастью, Мария заблаговременно подготовилась. Ещё с прошлого раза, когда они с Грэгором пытались решить возникшие на станции проблемы деликатного свойства, в шкафу осталось пневматическое ружьё с транквилизатором и другое, для дистанционного обездвиживания сеткой с мелкими ячейками. Очень прочной и достаточно большой.

— Зачем вы это берёте? — подозрительно спросила соплячка с ментоловой жвачкой.

Марии не нравилось, как блестели её глаза. Примерно тот же неестественный блеск она порой наблюдала у студентов, принявших бодрящие капли. Потом студенты становились инертными и вялыми тряпками, не способными ни мыслить, ни функционировать адекватно. Сущие амёбы по словам Грэгора. Такими и оставались до новой порции глазных капель. К сожалению или счастью, эта дрянь легально продавалась в любой аптеке и уличном киоске-автомате, а то и вовсе покупалась с рук, в закоулке, нелицензированная, копеечной стоимости, вызывающая едва ли не мгновенное привыкание. Уж лучше бы курили святую присно блаженную марихуану, как было принято в их собственной с Грэгом молодости. К счастью, сама Мария даже в юном возрасте никакими допингами не баловалась. Любое изменённое состояние сознания она находила отвратительным, будь то сироп от кашля или баночка пива.

— Затем, что в районе объявлен карантин из-за новой опасной фауны, — терпеливо, как отстающему соискателю образования пояснила она.

— Для фауны у меня есть это, — соплячка похлопала по кобуре за поясом, — и это, — она показала на электрошокер.

— Я бы вам посоветовала, в какие биологические отверстия засунуть эти предметы при встрече с рогачом или саблезубом, да вы обидитесь, — не сдержалась Мария. — Идёмте, дамы. Шлюз нулевой точки в отделе техобслуживания.

— У вас… Э-э-э… — замялась исполнительница. — Найдётся переходной скафандр моего размера?

— Есть мешок для ксенобегемота, — Мария подмигнула и показала большой палец в знак одобрения позитивного отношения к собственному телу. — Как раз намедни детёныша для городского парка отлавливали.

К счастью, подходящий скафандр в инженерном отделе нашёлся. В молчании оделись и должным образом спрятали технику.

«Хоть бы всё нормально прошло», — думала Мария, стоя в шлюзовой камере, в ожидании нужного потока плазмы.

— Вот вы на нас сердитесь, — с обидой сказала представительница социальной службы, — и совершенно напрасно.

— Напрасно вы взятку у Павора Мусорщика брали, — отрезала Мария.

— Я никогда не беру взяток, — сквозь зубы процедила дама, одарив её негодующим взглядом. — А на прошлой неделе сказать вам, что взяла? Сказать?

— Ну, говорите, раз невтерпёж.

— Четыре литра кровавой каши я взяла. Мать, наркоманка, засунула ребёнка в бытовой измельчитель и нажала на пуск. Потому что у неё закончились глазные капли, а ребёнок кричал. Вы такого же хотите?

— Тут нечего сравнивать, — фыркнула Мария. — Светлана не какая-то наркоманка.

— Но ведёт себя так же неразумно!

— Глазные капли с треумоксом — не наркотик, — заметила полицейская. — А совершенно легальный медицинский препарат от сухости в глазах.

— Скажите это кашице в бытовом измельчителе для пищевых отходов!

— Девушки, мы так все переругаемся, ох, — с одышкой сказала судебная исполнительница. — Мы тут все на работе, собственно… Как вы в этом шлеме дышите… Я, кстати, впервые через нулевую иду. Это не вредно?

Слава Роберту Ирвину во веки веков, переругаться не успели — плазму наконец-то подали, и яркий, искрящийся крохотными синими молниями портал открылся.

Вы когда-нибудь лезли на стены от злости и беспомощности? Павор лез, причём в самом прямом смысле — вернувшись домой, в сердцах лупанул в стену кулаком, да так, что разбил костяшки и сбил икону святого Пантелеймона Целителя. Пришлось нести табуретку и с молитвой приколачивать новый гвоздик.

После того душевного подъёма и сердечного торжества, которые он испытал в суде, законно получив право растить собственного любимого ребёнка, эта тварь, эта проблядь опять сбежала из-под носа. И куда? В лес! Да чёрт бы с нею, право слово, но дочка, его золотая девочка, его кровинушка, похожая на покойную матушку? За что Светлана с нею так? Не дай бог что-то случится с Капитошкой, кому Павор оставит всё нажитое добро? Ради кого он всю жизнь работал, для государства старался, что ли?

Как поц и клоун Павор с самого утра торчал под забором Общества Задроченых Дыр Жопоедок и ждал, когда выведут Капитошку, а засевшие внутри проститутки с лесбиянками показывали на него пальцами из окон офиса. Ещё намедни он купил говорящую робокуклу с видом самой настоящей живой девочки и с ценой слегка подержанного авто, в добавок — игрушечного кота с дочку размером, но получил шиш. Господь отвернулся от Павора, словно он что-то сделал не так, словно не ел свой хлеб в поте лица своего.

От забора Общества, вдрызг разругавшись с бесполезной сукой из соц опеки, Павор помчался прямиком домой к Шульге. Дважды превысил скорость и даже штраф на выезде из города выхватил, так торопился.

После выигранного суда он звонил браконьеру раз восемь, хотел вернуть свои деньги, но всякий раз слышал, что абонент вне зоны. Заблокировал Павора, что ли, чтоб должок не возвращать? Так порядочные люди не делают. Выполнил работу — получи обещанное, когда Павор слова не держал? Не выполнил — твои проблемы, возвращай задаток!

Жил браконьер на отшибе, за шлагбаумом с надписью «Частная территория, проезда нет», в трёхэтажной вилле в тосканском стиле, обнесённой глухим бетонным забором, утыканным видеокамерами. По словам его кума, кроме виллы внутри имелся целый автопарк и даже вертолётная площадка — жировал, ублюдок, за свои грязные деньги с рогов и копыт. Но сейчас Павор был чертовски рад, что задаток осел за этим забором. Привести ему дочь со станции Шульга не смог, пусть хоть в лесу его ребята пошустрят, хоть на что-то это кодло способно?

Открывать Павору никто не спешил, хотя он и звонил, и стучал, и по-всякому перед камерами крутился. За сегодня это был уже второй забор, за который его, уважаемого человека, категорически не пускали. А всё по чьей вине? Конечно же, Светланы. Ничего, она ещё попляшет, ещё не раз и не два пожалеет, что обеспечила мужу всю эту мерзость и позор…

Отчаявшись, Павор сел в машину и там сидел, с открытой дверью, жалел, что нельзя выпить. Хотя, кто сказал, что нельзя? Если самую малость, то можно. Он достал из бардачка бутылку бренди и как следует приложился, от чего сразу обильно вспотел. Жара, как не крути, стояла адская.

Вдруг калитка пискнула кодовым замком и открылась.

— Наконец-то, — проворчал Павор, поднимаясь с сидения.

Но вышел к нему не Шульга, и не его холёная модель-жена, мамаша или хотя бы тёща на худой конец, вместе с которыми браконьер обитал в своём большом доме, по его уверениям, в любви и дружбе. Даже не охранник, хотя, по идее, охрана там должна была водиться. Из калитки выползла старая сморщенная бабка в мягких тапочках, с клюкой в одной руке и ярким бумажным пакетом в другой.

— Это что ещё такое, — недовольно проворчал Павор, оглядываясь по сторонам.

Может, бабку ждёт такси, которого он не заметил? Никого кроме него у дороги не было. Куда она могла направляться в этой местности, не в город же пешком, к примеру, в пенсионный фонд, хе-хе, или поликлинику, прогреть радикулит в медкапсуле? Не-е-ет, бабка направлялась к нему. «Ладно, посмотрим», — подумал Павор.

— Ты, что ли, Мусорщик? — спросила бабка, приковыляв к машине.

Павор поморщился.

— А что, мать? — спросил в ответ. — Алексей не дома ли?

— Нет его, — ответила бабка. — Так ты Мусорщик?

— Ну, допустим, я, — он нехотя кивнул.

— На, возьми, — бабка сунула пакет ему в руки.

Павор взял. Пакет был из-под дамского белья, розовый с золотым теснением и фотографией красотки в кружевных трусах, а лежали в нём деньги. Целый пакет денег.

— Лёша сказал, приедет Мусорщик — отдать ему. Здесь сто тыщ, сказал.

— А что же он не вернул деньги лично? — с негодованием выдавил Павор.

— Лёша сказал, что при встрече проткнёт тебе глаз ореховым прутиком.

Павор даже растерялся. Ладно, морду разбить или даже прострелить колено, было бы за что, но экое свинство, глаз — прутиком…

— Почему ореховым? — только и произнёс он, хотя хотел спросить, чем же так обидел Шульгу.

— Не знаю, — бабка поджала губы. — Он грецкий орех под окном посадил, привитый, хорошо принялось. Ну, бывай.

Она развернулась и потопала назад, во двор, в свою очередь Павор молча сел в машину и поехал восвояси. А уже потом, дома, полез на стену.

Он ничего не понимал, голову сломал в попытках разобраться, что происходит, и от этого бесился вдвойне. К счастью, дома нашлось привычное успокоительное и верный друг с зелёными гладкими листьями. Особо расчувствовавшись, Павор даже помочился в кадку с фикусом.

В чужом логове ему не нравилось. Ни выйти толком, ни порыться, только с Матерью, да следом непременно тащился какой-нибудь самец из чужой семьи с громовой палкой и трескучим камнем, который больно бился. В первый же день один самец так потрещал, что у Грея задняя лапа отнялась, но Мать на того сразу напала и вцепилась ему в морду. Шум поднялся, гам, сбежались чужие самки и раскричались, как птичья стая. Грей полз к ним на передних лапах, он бы тоже ему в морду вцепился, но прибежал самец со шрамом, Грей сразу, ещё в старом логове понял, что этот — воин, да как ударил того, с камнем, тот аж лёг и сразу хвост поджал. Хотя какой у него хвост? Видел Грей эти хвосты у двуногих самцов, смех один. Ни уцепиться им, ни добычу схватить, так, болтается между ног.

Зачем Мать их с Сестрой сюда привела? Может она спариваться пришла, так пускай сама бы шла, а потом вернулась непраздной, как полагается, они с Сестрой ели бы мясо из холодной пещеры, хорошо прятались и спали. А уж если бы новый усс приполз, или зубарь как-то пролез через соты, Грей бы разобрался.

И что за странная, вообще, эта чужая семья, которая не спит одним лежбищем, на охоту вместе не ходит, а все порознь? Где их детёныши? Словно двуногие самки не рожают, хотя, Грей видел, когда от Матери потихоньку удирал, что спариваются с самцами в разных углах логова. Наверное всё-таки рожают, но не здесь, а в своих семьях. Уйдут, а там уже расплодятся, иначе все двуногие давно б закончились. Скорее бы они с Матерью тоже вернулись в своё старое логово. Но Мать не спаривалась, наверное, всё никак не могла самца подходящего выбрать. Казалось бы, что тут думать, конечно надо выбирать со шрамом на морде, у него такие повадки, что Грей было решил, что он тут Матриарх, да только как самец может главенствовать, если он не рожает детёнышей, а только дерётся для семьи? Чепуху опять придумал. Наверное, Матриарх с детёнышами пряталась в тайной части логова, куда его не пускали. Кто-то же их всех тут родил и выкормил?

Странные чужаки, в общем. Словно в засуху на водопое собрались всякие звери: не едят друг друга, да и ладно, хотя Грей пару раз видел, как самцы дерутся между собой, будто враги. А Грея все сторонились и боялись. Как-то убежал потихоньку, посмотреть, что и как тут устроено, по запаху нашёл логово для пищи, в нём возились две самки и портили в горячей воде мясо, делая его невкусным. Он подошёл, думал, и ему кусок перепадёт, но те полезли наверх, будто там их не достать, подняли такой крик, визг и вой, что ужас, бросались разным, но не попали, потому что Грей уворачивался. Прибежала Сестра, схватила его под лапы и унесла в ту часть логова, где сами обосновались. Ну уж нет, чужаки отдельно — Грей с семьёй отдельно.

Не нравилось ему и то, что Мать часто плачет и подолгу лежит, вроде и не спит, но и не делает ничего, так он приходил и объяснял, что лёжа самца никто не ищет, надо ходить, нюхать всех и смотреть, на ком больше шрамов, но та его прогоняла. Хорошо хоть Сестра не прогоняла, у них был круглый лёгкий шар и они играли.

Впрочем, надо честно признаться, хорошее было тоже.

Во-первых, еда. О-о-о, еда здесь водилась правильная, такая как надо, гораздо лучше, чем в старом логове. Мясо свежее, часто тёплое и с кровью. Он каждый день ел вкусно и много.

Во-вторых здесь не было больших сот, которые хватают и бьют, и при желании Грей легко мог уйти прямым ходом в лес. Конечно, везде сторожили самцы с палками, но они, как и все двуногие, плохо видели, слышали и нюхали, он подкрадывался забавы ради, и его, как обычно, не видели. Грей не понимал, как сюда до сих пор не залез опасный враг вроде патра и всех не переел, и решил, что из-за шума. Только больной слюнями полезет в такое шумное место.

В-третьих Грей, наконец-то, смог себя показать, и это, пожалуй, было самым главным, потому что Мать до сих пор не видела, какой он молодец и полезный, а тут увидела. Однажды Мать принесла его в круглое логово с большими сотами посредине, и сперва он испугался, что эти тоже хватают и бьются, но увидел, что двуногие трогают их лапами и ничего не происходит, тогда потрогал сам и остался цел. Тут пахло особенным образом — живой добычей, живыми врагами, и Грей сразу смекнул, для чего это логово. Несомненно, для притравки молодняка. Конечно же, Мать хотела проверить, не пустой ли, прежде чем брать на большую охоту! С волнением он ждал, что появится Матриарх этого семейства, пред глаза и нос которой Грея, несомненно, и должны были явить, но вместо неё пришёл самец со шрамом и другие самцы. Они притащили на палке с петлёй живую сулицу, та выла от ужаса и пыталась всех укусить, а сулица ого-го как кусает, но не могла достать. Её затащили в большие соты и Грея опустили туда же.

Сулица была старой. Она увидела его и сразу бросилась в бой, понимая, что взрослый муст опасен, и он запел, с радостью встречая врага. Она была больше, сильнее и опытнее, рассчитывала на внезапность, но Грей смотрел внимательно, куда она ударит, потому легко ушёл от зубов и когтей, и сам взял её за горло. Сулицу обессилил собственный страх перед двуногими, она вся пропахла этим страхом и так боялась, что растеряла разум. Вместо того, чтоб резко стряхнуть его и отпрянуть, она упала на спину и перекатывалась вместе с ним, чтоб придавить, но Грей уже почувствовал её кровь на своих дёснах и не отпускал хватки. Его сердце гулко билось в груди, и с каждым ударом в нём росла уверенность и торжество. Он отпустил только раз, когда она выдохлась и легла, чтоб последним прыжком и укусом оборвать её жизнь.

— Ты умерла, чтоб накормить семью, — сказал он сулице. — Мать будет гордиться моей силой и отвагой. Я благодарен тебе.

Затем, как водится, разорвал её брюхо и съел лучшее — горячую печень — заслужил. Чужой семье оставил много, всю требуху, остальное мясо, кровь и кости, только вымазал грудь и шею. Самец со шрамом смотрел, как он валяется в крови, громко смеялся и лопотал, и все вокруг свистели и лопотали, Грей слышал удовольствие в их голосах. «Значит, Мать довольна тоже, — подумал он, — жаль, что новой раны нет, значит и шрама не будет».

Но Мать не была довольна, её рвало. Наверное, забила желудок той скверной пищей, что едят двуногие вместо хорошего мяса, и когда Грей подошёл для законной похвалы, отвернулась.

ЧТО.

ОН.

ОПЯТЬ.

СДЕЛАЛ НЕ ТАК?!!

Грей увидел врага — и пошёл на него без страха, с геймом. Он сражался и победил, и враг стал пищей. Он показал, что достоин ласки Матери. Но вместо той его погладил по спине самец со шрамом. Грей только поднял губу — лапа сразу убралась.

К счастью, позже Мать отошла. Опять мочила его в тёплой, как моча, воде, будто укушенного уссом, и гладила по морде, и спать взяла с собой, как раньше. И, к сожалению, снова плакала.

Она до сих пор спала скверно и просыпалась до будильника, которого теперь не было, как и работы, и какой-либо определённости. Лана лежала, обнимала Капельку, гладила зверя, и со всей возможной ясностью понимала, что сама себя загнала в глухой угол.

Любому человеку нужна опора, как минимум безопасность в обычном человеческом социуме. Множество людей попросту жило на социальном пособии, ведь синтезированная еда и одежда из вторсырья крайне дёшевы, а энергия бесплатна, для чего утруждаться? Ели, пили, плодили подобных себе. А если найти работу — можно повысить потребление.

Казалось, едва ли не каждая связная ночная мысль начиналась с «если». Если бы они с мужем разошлись цивилизованно, Лана непременно выбрала бы второй вариант, а Капельку бы отпускала к нему на выходные. И самая частая мысль: нулевые точки ведь открыли? Если бы придумали машину времени, Лана вернулась бы в студенческое прошлое и начала общение с Павором с фразы «иди на хуй, блядь, не приближайся ко мне». Но тогда не родилась бы Капелька, которую Лана любила как душу, и она с досадой отвергала эту мысль.

Материнская любовь эгоистична, поэтому Лана не думала о благе ребёнка, только о том, что станет с нею без дочери, и губила их обеих, сознавая, что у Павора малышке и в самом деле хорошо и безопасно жилось.

Намедни во дворе девочка увидела драку двух людей Шульги, как называли Алексея, Лана не знала, фамилия это или прозвище. Один обвинил другого в краже ножа, тот, недолго думая, разбил ему нос, и оба покатились по земле, орудуя кулаками, под свист и хохот товарищей.

— Врежь ему, Васёк, чё ты как тряпка?!

— Тони, апперкот, блядь!

Дочку Лана сразу увела, но Капелька всё равно испугалась.

— Когда мы пойдём домой?

— Скоро, дорогая…

— Я про настоящий дом, к папе?

— Дорогая, папа хочет тебя забрать у мамы…

— Та тётя с видеокамерой сказала, папа хочет, чтоб мы с тобой вдвоём вернулись. Я хочу домой.

Что Лана могла ответить?

Браконьерская колыба была не местом для ребёнка. В первый же день отморозок с библейским именем Адам ударил Серого электрошокером со словами: «Падла, двух людей угробил». Лана была настолько взвинчена своим отчаянным решением, что неожиданно для самой себя вцепилась ногтями ему в щёки и чуть глаза ему не выцарапала, в добавок сам Шульга объяснил доступным образом, что они здесь почётные сука-гости, и если Адам или любая другая сука посмотрит криво или приебётся, то будет нещадно сука-пизжен. Так что Лану не задирали и зверя больше не трогали, просто сторонились их.

Бывший командный пункт Шульга переделал под свой кабинет, там подолгу зависал, занимаясь делами, оттуда в случае потребности открывал точку входа-выхода. С другой стороны находилась его же фабрика по производству деревянной мебели, дохода она приносила гораздо меньше, чем колыба, но деньги отмывать помогала.

Кроме десятка грубых мужиков с уголовными повадками в колыбе жили потерянные женщины. Две — усталые шлюхи и законченные инъекционные наркоманки, ещё одна — прежде судимая, теперь скрывавшаяся от второго срока, спрятать её в иномирье Шульгу упросил любовник-егерь, и повариха, горластая сварливая баба, бесконечно ругающаяся со шлюхами, мать одного из охотников. Гнездился народ по дружбе и родственным связям, одни охотники приходили и уходили, другим, видно, некуда было податься и они обжились как дома — смотрели аналоговый телевизор в свободное время или резались в нарды. Повариха с зечкой жили привилегированно, вдвоём, они убирались и готовили на кагал, за что получали честные деньги, а шлюхи кочевали из комнаты в комнату за еду и наркотик — им так нравилось. Выделили отдельную комнату и Лане с её семейством, из мебели в ней стоял комод, тумба и полуторная кровать, впрочем с фабрики сразу притащили стол и стулья, даже нашли детских книжек, правда, мальчуковых. Лана думала, что оттуда пришлось кого-то выселить, но оказалось, в комнате никто не жил, когда-то в ней паршиво умер некий Теньчик, захлебнулся рвотой, а после смерти привиделся пьяному своему товарищу. Тот сразу завязал и с охотой, и с горячительными. Лане Теньчик не являлся, видимо, претензий не имел.

— Как долго мне здесь оставаться? — спросила она Алексея после первого, пробного боя Серого.

— Я потерял двоих людей, — доброжелательно пояснил тот. — Пока найду замену, подготовлю, пройдёт время, значит ты покроешь убыток. Один, положим, одиноким был и жил в колыбе, а у второго старуха-мать осталась, висит у меня на шее, надо денег, чтоб оформить её в приличный пансионат.

Лана вздохнула.

— Смотрим дальше, — продолжал Шульга доверительным тоном. — Тебе документы новые справить да твоей дочурке, хорошая ксива стоит недёшево, сама понимаешь, надо чтоб комар носа не подточил. Затем, билеты наподальше, да вам двоим финансовую подушку на первое время. Посмотрим, как дело пойдёт. Месяцок-другой перебудешь, потрудится твоя скотинка, отработает, реклама пойдёт завтра.

Лана снова вздохнула.

Во дворе Алексей построил сараи и склады, где складывали, сортировали и разбирали съедобную добычу — огромных рогачей да ксенобыков с лохматой гривой и длинными, изогнутыми рогами. Даже мини-цех по разделке туш держали — натуральное мясо пользовалось большим спросом и стоило денег на чёрном рынке. В другом цеху снимали и обрабатывали кожи с ярких рептилий, привозимых с болот, и могучих хищников, саблезубов и ксенопантер. Полированные огромные черепа на складе лежали горой, ожидая покупателей, а в лесу за вырубкой, на стихийной свалке, гнили отходы с туш, приманивая хищников покрупнее Грея, похожих на лис и волков. Этих Шульга отлавливал для боёв. В отдельных железных клетках на передержках, случалось, сидели звери, заказанные ублюдками вроде Павора для домашних забав.

Лана докатилась — добровольно привела ребёнка в натуральный притон. Теперь, когда служба опеки осталась где-то далеко за лесом, просекой и замершими, как комар в янтаре, приисками, а жить приходилось невесть с кем, стало понятно, что она ужасно ошиблась. Порой накатывало такое отчаяние, что жить не хотелось, вытаскивала мысль, что если Лана умрёт, то между Капелькой и Вечностью никого не останется, а это было недопустимо. И Серый, неизменно приходивший к хозяйке и что-то объяснявший на своём наречии: к-к-ке, да к-к-к-к-к-ке.

К её огромному удивлению, довольно скоро и она сама, и Капелька обвыклись, дочка перезнакомилась со всеми обитателями колыбы, с какими-то даже подружилась. Один вырезал из дерева чрезвычайно натуралистичные фигурки зверей, и нарезал целый ящик, другой обучал её стрелять, а одна из шлюх оказалась мастерицей плести косички и каждый день, если не бывала в хлам упоротой, делала новую плетёную причёску той сложности, на которую у Ланы ни за что не хватило бы сноровки. Дочка всем подряд интересовалась, приходилось следить, чтоб она не мешала людям, не лезла в разделочные и не подходила слишком близко к зверью.

Тем временем букмекерское дело и в самом деле двинулось. Серый оказался не просто бойцом, а находкой. Она сама не ожидала, что не только привыкнет к отвратительному и жестокому зрелищу, но и научится разбираться, что у чему.

«Если бы я знала какой он, — порой думала, глядя на Серого, — когда подбирала, то оставила ли бы за забором? Нет, тогда лишилась бы дочки…»

Судьба послала Светлане всех и всё не просто так, если высшие силы существуют, они требуют измениться. Или хотя бы функционировать согласно обстоятельствам.

ёВсё прошло благополучно, иначе и не могло. Пока Дочь вылизывалась и съедала послед, она обнюхала и осмотрела детёнышей, переворачивая каждого носом. Младшая Внучка была слабовата.

— Мы должны отдать её лесу? — спросила Дочь, отводя глаза.

— Я говорила, что ты станешь нетерпеливой Матерью, — ответила с улыбкой. — Хорошо корми её и хорошо прячь, со временем она станет такой же прекрасной, как и ты.

Дочь польщённо ткнулась носом ей в шею и легла, подставляя первому своему помёту брюхо с набрякшими сосками. Чуя запах молока, самцы, более крупные, оттерли самок, но Матриарх подтолкнула слабую к соску, та приникла ртом и вскоре все восемь её внуков жадно сосали.

— Я не знала, что это так приятно, — смущённо сказала дочь. — То, как они сосут. Во мне будто цветок расцветает.

— Ты почувствуешь, что в тебе восходит Дневной Глаз, когда увидишь, как твои дети идут в бой, — сказала Матриарх и не смогла удержаться от колкости: — если будешь достаточно терпеливой.

Она вылезла из логова, уселась на камне и замерла, растопырив отростки, серая, как сам камень. Матриарх грелась в лучах, оглядывая своё маленькое царство. Вокруг логова в ветвях, камнях и у колоды сидело трое стражей — смотрели и слушали, не идёт ли враг. Намедни в поисках добычи на логово набрёл молодой патр, но стражи увидели его первыми и приняли бой, отвлекли и задержали до прихода остальных. Трое получили глубокие рваные раны, пока семья одержала верх, но она могла гордиться собой — за всё это время потеряла одного единственного воина, и то не в бою, а по случайности, в грозу, когда рухнуло дерево. Матриарх была осмотрительной, того же требовала от всех.

На прошлый круглый Глаз из болотной семьи пришла чужачка в течке, оглядела сыновей, но всех отвергла:

— Молоды, — сказала. — Мало шрамов.

— Останься с нами до большой охоты и ты поймёшь, почему, — с улыбкой ответила Матриарх.

Из любознательности та осталась. Две ночи спустя Матриарх показала, как слаженно дерутся её сыновья и Дочери, как они ловки, быстры и осторожны, как чувствуют друг друга в слиянии и как прекрасен их гейм. Семья без потерь и раненых взяла старого монта, пищи хватило на много дней всем от мала до велика.

Самка осталась с ними ещё на две ночи и выбрала рыжеватого длиннохвостого Редхи. Семья с интересом смотрела, как они играют и раз за разом спариваются, молодёжь волновалась и цокала, отвергнутые сыновья уныло наблюдали игру да облизывались, набираясь чужого опыта.

— Ты унесёшь в себе мою здоровую кровь, — сказала она чужачке на прощанье. — Мы не болеем от слюнявых зверей и не боимся отравы двуногих.

— Да будет по словам твоим, Мать Матерей, — та поджала хвост в знак почтения и ткнулась лбом, прежде чем исчезнуть в траве.

Шлюх звали Саломэ и Катерина, одна была местной, другая приезжей, обе — девчонки неплохие, ещё не старые, только неприкаянные.

Симпатичная чернявая Саломэ, в прошлом — парикмахер, по собственным уверениям жила в колыбе превосходно и уходить никуда не собиралась. На хмурый она присела, прожигая жизнь с богатым любовником в столице. Осознав размер неприятности, переехала подальше от искушений, в провинцию, к дальней родне, лечиться. Новый любовник с герычем, пониже классом, нашёлся и там, спрыгнуть не получилось. Вообще расставаться с мужчинами оказалось куда проще, чем с пагубной и дорогой привычкой. Заработать в парикмахерской на жизненно важную дозу Саломэ не могла — какие уж тут клиентки? Она, взъерошенная, либо бегала на кумарах в поисках денег, либо пускала слюни, раскумарившись. И Саломэ сделала самое простое, что пришло в голову: поселилась в наркотически щедрой музыкальной тусовке, за дозу подпуская к телу всех желающих. В юности она была красоткой, да и сейчас сохранила приятную физиологию, а музыканты лабали по клубам, потому хмурый всегда находился.

В особо тяжкие моменты Саломэ на пару дней ложилась в медкапсулу в наркодиспансере и чистила кровь, но психологическая зависимость никуда не девалась, уж слишком ей нравилась безмятежность макового поля, в то время как трезвая реальность, даже вне абстиненции, контрастно жалила неустройством. Однажды басист привёл с собой на репетицию товарища, тот оказался Стасом, охотником Шульги. Саломэ отсосала ему со всем старанием, и Стасик забрал её в колыбу. К музыкантам она возвращаться и не захотела. Здесь было всё необходимое для жизни: еда, крыша, сухой экстракт макового поля, собственная медкапсула (сбросить дозу) будто в диспансере, и мужчины, которым так не хватало тепла.

— Наркота у ней, да парней главней! — кивая на Саломэ, в рифму сказала полноватая, светлоглазая Катерина с густыми русыми волосами, — у меня наоборот. Я всегда любила мальчиков, лет с двенадцати поняла, что жить без них не могу, так бы каждого и обняла, они такие милые, как щенки, только лучше, и все разные! Уж начнёшь, так не остановиться. А на хмурый подсела случайно, когда в Париже пела.

Катерина закончила культурный колледж, ездила на гастроли с народным хором и перебывала где угодно. В поездке попробовала героин, кто-то подарил артистам увесистый пакет. Сперва нюхала, затем стала колоть. Две другие певицы не пристрастилось, а она — да. Из хора её выгнали, мать хотела сдать Катю на принудительное лечение, к счастью, пацики приютили в колыбе и не дали пропасть в недрах лечебницы. В наркотике Катерина была умеренной, поесть любила и пребывала, как говорится, в теле, артельную медкапсулу не любила и ложилась туда только дважды, вылечить вульгарный триппер.

Зэчка Валентина, кареглазая сухая блондинка, особо о себе не трепалась, иногда рассказывая что-то поварихе, тётке Лизе, которая на своё усмотрение утаивала информацию или интерпретировала для масс. Эти двое не торчали, но порой любили прибухнуть, потому что вечером, по дороге на пищеблок, Лана дважды встречала обеих, держащихся за стены с самыми серьёзными лицами.

Коробки с реквизитом приехали через мебельную фабрику во вторник перед боем. Лана в ужасе ожидала совсем уж кринжовых, аниматорских костюмов, но наряды, как оказалось, в срочном порядке мастерил модельер-художник кабаре. Говорящей посуде полагались высокие сапоги, крохотные голые платья из гипюра и латекса с бондажными рукавами-перчатками, с огромными шляпами, собственно, и составлявшими основную деталь: одна была исполнена в виде графина на блюде, две другие изображали коньячный бокал на короткой ножке. Натуралистичные, но лёгкие, из тонкого пластика, они крепились к голове широкими лентами и фиксировались под подбородком и вокруг шеи.

Лане для роли Белль полагалось чрезмерно декольтированное, классически жёлтое и по-своему даже красивое платье, но какое-то чрезмерное. Неудобство обнажения можно было терпеть, если бы к платью не прилагался создающий объём чудовищный жёсткий подъюбник, который Лана сразу отвергла. Она слишком нервничала, отчего случился сбой цикла. Экая неприятность произошла у Белль…

— Не торчим, пробку не нюхаем, не ебёмся, — сказал Шульга сурово. — Много я от вас не прошу, спутник, там, на орбиту вывести, или рогача в одно рыло завалить. Завтра все раскумарятся по мелочи и поработают на публику, будете шнапс носить, показывать жопы и визжать, когда вас ущипнут, а если кто-то недоволен, то пусть прямо щас с концами уёбует, на его место с десяток блядей найдётся.

Уходить никто не хотел, женщины разобрали наряды под ликующие смешки поварихи, по причине возраста и веса в вакханалии не участвовавшей, и ничего несвойственного себе не делающей — просто канапе и холодные закуски. Лана ожидала, что как минимум троих своих парней Шульга переоденет во что-нибудь не менее вызывающее, но тем он даже побриться не велел, или не вонять ногами.

— Это дискриминация наших прав, — сказала Лана. — Чего мы должны в карнавал переодеваться, а они — нет?

— Шоу пидарасов в горах, на базе Геньчика Зарецкого, — коротко ответил Шульга. — Как вспомню — так блюю.

В этот раз Мать заметно нервничала и нацепила новую шкуру. Грей попробовал — мягкая, идти на монта не годится, на монта надо влезать в огненную шкуру, в которой Мать с Сестрой и Греем сюда прибыли на ревущей неживой зверюге. Та твёрдая, а эта рвётся с пол укуса. Значит, на охоту не пойдут, а зря. С утра никого не кормили, конечно же, в логове кончилась пища, а самцы не смогли добыть, может, плохо прятались и не поймали, надо самим идти, что тут думать.

Внезапно Грей услышал клёкот хисса, поразился, неужели тот приполз бесшумно и напал? Он напрягся, впрочем, ненадолго, подумал, что одного хисса самцы громовыми палками легко уделают, он медленный, хоть и может насмерть грызануть, если проворонишь. И даже если не насмерть грызанёт, всё равно скверно — поганые слюни.

Потом среди монотонного писка запретного входа и гомона птичьих голосов двуногих услышал сулицу, даже двух, и они не боялись. «Буду снова биться здесь», — понял Грей, и на этот раз не ошибся. Он слышал далёкий гомон множества двуногих и звуки чужих битв. Он слышал, как одна сулица заела вторую, а после них шаург заел хисса. Почему эти разные звери оказались вместе с Греем в одном логове?

— Ты наконец-то поведёшь меня пред нос и очи Матриарха? — спросил он.

Мать не умела говорить и ответила чушь, вроде «речка камень проползи». Но зато подарила самое ценное — ласку, а в её птичьем голосе Грей слышал надежду и нежность.

«Я буду терпелив, — подумал Грей, — внимателен, и скоро всё узнаю…»

Мать села на лежбище, а он устроился рядом с её тёплым боком, изнывая в предвкушении боя. Голод царил в его животе, голод царил и в сердце, особенный, неутолимый голод, от которого короткий прыжок до благодатной ярости, о-о-о, как она сладка, когда бьётся в сердце муста! Ещё бы с Матерью в битве слиться.

Наконец, открыли вход, и двуногий самец с болезнью глотки повёл их, как Грей и ожидал, в логово для притравки молодняка, непривычно шумное, яркое и крикливое. Кто угодно бы оглох в этом шуме, он едва услышал и разобрал голос врага. А затем враг завопил так яростно, что каждая шерстинка на шкуре Грея встала дыбом.

Это была киарра, крупная самка, молодая и сильная, опасный быстрый враг с невкусным мясом и яростный боец. Киарры жили семьями подобно мустам, только меньшими. В слиянии от них отбиться можно, но один на один? А если киарр — две?

— Лаской твоею! — сказал Грей, но Мать не ответила и не дотронулась носом.

Она была одна, взвинченная до слюней. А Грей был не один, а с Матерью. Двуногий, державший киарру отпустил её, едва Мать переступила соты, та не ожидала, может не знала, что надо смотреть внимательно. Зато Грей знал, с самого первого момента, как услышал вражескую песню, ждал и не боялся. Он запел в ответ, чувствуя, как из голода, будто из бутона, расцветает благодатная ярость, и встретил врага как мог.

На неё неслось чудовище размером больше ксеноволка, с длинными передними, короткими задними лапами и куцым огрызком на заднице. С огромными шрамами башка была размером едва ли не в треть её тела. Мощную шею покрывали длинные слюнявые потёки, глазки налились кровью. Кажется, эта тварь могла проглотить Серого если не целиком, то в два укуса! Поражённая Лана не успела ничего понять, как зверь закричал тем тонким голосом, который появлялся у него лишь в моменты боя, оттолкнулся от её живота и прыгнул навстречу, балансируя хвостом.

Она обернулась к Шульге, взглядом спрашивая — как так? Алексей развёл руками, мол, как-то так, и снова склонился к соседу в костюме. Видимо, в гости пожаловал кто-то важный и полезный. Зрители вопили. Среди них оказалось много прилично одетых и остриженных, немало явилось и дам. Раньше Лана с любопытством поразглядывала бы их наряды и янтарные украшения, но сейчас ей было не до разодетых азартных сучек.

Серый бросился чудищу в ноги, укусил, отскочил, но недостаточно быстро, и сам получил скользящий укус в холку. Вдоль костяного гребня на серой шкуре заалел порез, к счастью, зверь словно не чувствовал боли. Противники пошли по кругу, выжидая, готовясь к новому удару, ведь в первый раз никто не захватил другого. Серый сделал обманный выпад, отскочил, уродливое чудище вёртко и правильно увернулось.

— Ату-у-у, девочка моя-а-а!!! — заорал Клайд, блондинчик с залысинами, в костюме с пёстрым галстуком и дурацких белых штиблетах, с фетровой шляпой на затылке, словно спрыгнувший с широкого экрана.

Лана его сразу возненавидела.

Как пушечное ядро Бонни ринулась вперёд. Серый прыгнул вверх, но Бонни в прыжке схватила его за лапу и тряхнула, ударив об пол. Лана ахнула. Всё?! Нет. Её зверь извернулся длинным телом, как змея, острым хребтом полоснул Бонни по глазам, та на миг ослабила хватку, и он снова отскочил, прихрамывая. Вспрыгнул на сетку и повис, зацепившись хвостом.

— Ату! Давай! — вопил Клайд и бил себя по коленям.

Бонни снова швырнула на Серого всю свою массивную тушу, но он резко оттолкнулся, поднырнул под её мордой и брюхом, и выскочил с другой стороны — теперь его морда была в крови, а из Бонни брызнуло, она была ранена, хоть и полна сил по прежнему.

Сердце колотилось как бешеное, шум трибун стал далёким. Сжимая кулаки, Лана наклонилась вперёд и заорала во всю мочь лёгких:

— Ррработай, Серррый! РРРРРВИ-И-И!!!

Два тела, могучее, мускулистое, и маленькое, вёрткое, схлестнулись и пошёл замес. Бонни вцепилась изворотливому зверю в хвост и сделала хватку, острые костяные шипы сломались в её рту, но тот дотянулся до мягкого, раненого брюха и вгрызся в него со всей лютью. Бонни взвыла и закружилась, не отпуская хватки, тряхнула башкой так, что в Сером что-то хрустнуло, но он продолжал работать в её страшной ране и она не выдержала — бросила. Тогда отскочил и Серый, теперь раненый трижды. Передняя лапа у него висела, как и хвост, но в глазах по-прежнему плескалась чернота, пасть скалилась, он был весь в крови Бонни, а у той из распоротого брюха провисла петля кишечника.

Клайд сорвал с башки шляпу и в бессильной ярости впился в неё зубами.

— Куси его, детка! — едва не плача, крикнул он.

— Рррви её, мальчик, добивай! — вне себя выкрикнула Лана.

На трёх ногах Серый пошёл вперёд. Поливая арену кровью, Бонни мчалась на него, во всю ширь распялив огромную пасть. Зверь и не думал уворачиваться. Молниеносным прыжком, вытянувшись в струну, он вошёл прямиком в эту раззявленную пасть и впился в горло изнутри. Бони с разгону врезалась грудью в сетку, тяжело завалилась на бок и задёргала лапами.

Зверь вылез из дыры в её животе, и больше он не был серым. Трибуны взорвались воем, визгом, свистом и аплодисментами. Зверь стоял, пошатываясь, над телом огромного поверженного врага. Клайд упал на колени, кажется, он плакал. Стараясь не скользить в крови, Лана подбежала к своему раненому питомцу и взяла на руки, горячего и липкого.

— Дамы и господа! — закричал конферансье. — Ублюдки и проститутки! Кровососы, членососы и человеческие отбросы! Перед вами победители! Это Кра-асавица и её Чу-у-удовище-е-е!!!

Из динамиков грянула музыка. Кто-то бросил на сцену янтарное кольцо, ещё кто-то — пачку денег.

— Красавица, пойдём на кофе? — прижавшись к сетке, выкрикнул какой-то господин, а может и ублюдок.

— Красавица, продай мозгоеда! Хорошие деньги дам! — неслось с другой стороны.

Вся в крови, Лана прижимала к полуобнажённой груди и плечам тяжело дышащего Серого и сама, едва дыша, оглядывалась по сторонам. Вдруг Клайд выкрикнул:

— Эй!

Лана обернулась. В его руке был пистолет, и целился он в них с Серым.

— Сдохни, сука! — завопил Клайд. — Я все деньги потерял!!!

Хлопнул выстрел и она вздрогнула всем телом. Клайд выронил пистолет, мягко лёг на арену лицом вниз, да так и остался. Кровожадный зал снова взорвался овациями. Лана оглянулась — Шульга подмигнул и спрятал ствол в карман широкой куртки от кутюр. Господин рядом с ним хлопал, одобрительно улыбаясь.

Костюм Белль казался безнадёжно испорченным кровавыми брызгами, потёками и, кажется, дерьмом. Лана раздумывала, выбросить платье, или всё же постирать, но Валентина сказала, что замочит его с таким хорошим пятновыводителем, что платье станет как новое, а дырку на подоле можно зашить, либо замаскировать тесьмой, ничего не потеряно.

— Крутая у тебя тварь, — с уважением сказала Валентина, держа наготове полотенце.

Лана аккуратно мыла Серого в большом тазу. Тот покосился янтарно-жёлтым глазом на неё, Капельку и Валентину, пришедшую помогать, и что-то коротко пояснил: к-к-ке. Хвост был сломан, но лапа цела, хоть и порвана до кости, как и шкура на спине. Оставалось уповать на быструю регенерацию, о которой говорила Марья Ивановна.

Промокнув Серого, она аккуратно покрыла мазью с антибиотиком раны и заклеила пластырем, который зверь, разумеется, позже сорвёт. К хвосту Лана примотала импровизированную шину, зафиксировала от середины спины и до кончика, стараясь выпрямить те сломанные отростки, которые могли ещё срастись. Валентина принесла тёплого молока, натурального, а не синтезированного, выдоенного из самой настоящей овцы, живущей в огороженном сарае за складом и днём пасущейся на привязи. Лана напоила Серого через шприц. Выражение морды сразу стало самым умильным, молоку он всегда радовался, и Лана давала ему после боёв.

Заглянул Шульга, лучащийся радостью, пахнущий духами и алкоголем, видно успел выпить со своим важным гостем.

— Ну, малая, это было шоу, поздравляю с победой, — сказал он. — Вы оба — выше всех похвал. Ты забыла собрать чаевые.

Он положил на столик кровавые деньги и несколько янтарных украшений, наверное те, что бросали на арену, потому что несколько купюр и в самом деле были испачканы кровью.

— Ты обещал подбирать нормальных противников, — с упрёком сказала Лана.

— Я и подобрал, — он пожал плечами. — Твой же победил? Ну вот. Подняли мы нормально, уж поверь, все ставили на Бонни. Молодец, что не зассала на арене, люблю смелых. А додик сам на пулю нарвался.

— Дядя Лёша, вот твоё украшение, — сказала Капелька, протягивая ожерелье, с которым она весь вечер развлекалась, разглядывая бусины.

— Оставь себе, раклы, — с тёплой улыбкой ответил Шульга. — Ты в них такая же красавица, как и твоя мамочка.

— Это слишком дорогой подарок для ребёнка, — неуверенно произнесла Лана, глядя на ликующую дочь.

Любой подарок нужно было как-то отдаривать.

— Ой, перестань, — Алексей отмахнулся. — Моя бабушка была цыганкой…

— На картах гадала?

— И на картах тоже. Знаешь, почему цыганские женщины до сих пор носят все свои украшения сразу?

Он погладил Серого пальцем по лбу и тот стойко перенёс неприятную для него ласку чужого человека, разве что нос малость сморщил.

— Почему же?

— На непредвиденный случай. Цыган в любой момент может выпереть надоевшую бабу с её детьми и взять себе новую, молодую, вот она и носит всё движимое имущество, чтоб не остаться голяка в случае чего.

— Собрался меня прогнать отсюда? — Лана невесело усмехнулась. — А документы мои готовы?

— Ты что?! — возмутился Шульга. — Да я за тебя любого порву не хуже твоей скотинки. Готовятся, не нервничай. Просто формируем обещанную финансовую подушку. Сейчас своих уложишь и выходи во двор, гульнём колыбой.

— Вот совсем мне гулять не хочется, — Лана помотала головой.

— А мне хочется! — Алексей потянулся и коротко сплясал. — А когда мне хочется гулять, то гуляют все. Чтоб через час была, такую победу да не обмыть — самая плохая примета. И закуски пропадут.

— А можно мне с вами? — жадно спросила Капелька.

— Конечно, раклы! Идём, мама догонит.

— Ты кушать хочешь? — нервно спросила Лана.

— Нет, баба Лиза вечно кормит.

— Так зачем туда идти?

— Потому что все идут, там музыка, а я всегда то с Серым, то с бабой Лизой.

— Нормас, не ссы, всё будет прилично, — пообещал Шульга и увёл Капельку.

Она немного повозилась со зверем, покормила его с рук маленькими кусочками мяса, но ел он плохо, пришлось оставить на утро.

— Ты молодец, — сказала, целуя вытянутую морду, торчащую из мягкого голубого полотенца. — Ты боец, герой. Спи и выздоравливай, а я пойду, гляну, что там.

Лишь недавно, когда сотрудники стали коситься, Павор думал, что невероятно унижен. Не-е-ет, то были цветочки, ягодки созрели теперь, и были они горьки, как полынь, и жалили, как скорпионы. Порой он думал, что лучше бы сразу дал твари развод, чёрт с ней, брал бы дочь на выходные и даже платил бы им за съёмное жильё, расходов вышло бы меньше, как и нервов, и позора. А потом понимал, что не-е-ет, так не отыграться, не отомстить, не получить удовольствия от торжества справедливости…

Яйцеголовый всё носил ему скверного качества видеоролики с ксенобоёв, снятые на пуговицу — какой-то мерзавец сидел у него на крючке и оказывал услуги. После первого шока Павора поразило другое: он никогда бы не подумал, что Светлана может быть такой экстравагантной и, чёрт побери, привлекательной. Ей шёл и вульгарный жёлтый наряд с едва прикрытой грудью, и пышная причёска с розой, и та ярость, с которой она кричала на арене. Дома Павор пересматривал один из роликов и понял, что, пожалуй, соскучился за Светланой, потому что у него встал член.

Яйцеголовый уговорил его не торопиться, не строчить жалобы, а понаблюдать. Его человек обещал разузнать всё как следует, а уж он, в свою очередь, информацией непременно поделится.

— Вы поймите, Павор Игнатьевич, — пояснял он, — ну заявим мы сейчас в полицию и соцопеку, так Шульгу заранее предупредят свои люди и он ваших женщин перепрячет. Светлана с её ксенозверем, как я понимаю, его основной актив.

— Сколько он поднимает на боях? — спросил Павор.

— Не меньше двухсот тысяч общих единиц за бой. Билеты недёшевы, плюс ставки.

— Конечно этот ублюдок вернул задаток! — фыркнул Павор и задумался.

Если бесполезная и бессмысленная его баба, единственным настоящим и доказанным достоинством которой было наличие пизды, стала активом, чтобы выцарапать её — придётся потрудиться. Потому что пёзд много, а лишних активов не бывает. Надо сделать так, чтоб финансовый интерес браконьера растворился, как туман, а для этого нужна информация. И он смиренно ждал, даже не особо прибухивая. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеются.

В воскресенье яйцеголовый принёс новые сплетни. Он и в самом деле оказался не просто адвокатишкой, а на все руки мастером, блестящим, не слишком совестливым решалой, который не зря проедал свои большие деньги.

— Нашёл выход на одну дамочку из местных обитателей охотничей колыбы, — сказал он, уже по-свойски явившись к Павору домой.

Приземистая, немолодая домработница накрыла на веранде маленький стол. Прошлась перед ними с подносом снеди, показательно серая и безликая, прекрасный живой пылесос, который специально выбирают для максимально серьёзного имиджа. Павор нанял её два месяца назад и до сих пор очень радовался, потому что первое время после бегства неблагодарной, невоспитанной жёнушки никак не мог приспособиться вести быт, однажды даже пошёл на работу в несвежей рубашке, хотя терпеть не мог дважды надевать ношеное прежде.

— Так вот, — сказал яйцеголовый, когда они остались вдвоём. — По имеющимся сведениям ваша экс-супруга уже не просто бизнес-вложение, а новая любовница Шульги. Тот всё чаще остаётся ночевать в своём охотничьем хозяйстве, и женщины подмечают между ними, понимаете? Симпатию. Янтарём бросаться стал, обхаживает, обещает сделать новые документы, но не спешит…

Павор даже не думал, что такая простая, ожидаемая и естественная новость, как закономерное появление любовника, настолько взбесит. Его бросило в пот, в висках застучало, на секунду он оглох от шума в ушах, и лишь спустя какое-то время снова услышал, как шуршит в траве ветер и звенят воробушки в разросшемся вокруг веранды винограде. Чёртовы птички небесные, что не сеют, не жнут, а жрут и обсырают двор. Конечно же браконьеришка, этот мерзавец, не мог не сунуть хер в свободную дыру. С каким наслаждением он убил бы обоих… На столе стоял графинчик с водкой, Павор выпил рюмку и засосал лимоном.

— А если стукануть его жене? — смог произнести наконец.

— Она привычна. Это что, первая любовница? Жена Шульги сидит на жопе ровно, улыбается и машет, потому что при разводе получит только то, что сам Шульга ей соизволит дать. Ну, увлёкся мужик, подумаешь. Остынет — сам вернётся.

— Если Светлана станет бесполезна, он её мигом выставит, — произнёс Павор. — А полезна она не сама по себе, а из-за ксенотвари, как там её…

— Мозгоед.

— Отравить — не вариант?

— У меня предложение получше, — ухмыльнулся яйцеголовый.

Он поманил Павора длинным пальцем и тот склонился к его наручному компу.

На экране шла кровавая драма: обычный пёс, беспородный уличный шаврик, бросался на парня в тройном защитном комбезе с электропилой. Постепенно и методично жестокий парень превратил агрессивную тварь в шевелящийся обрубок, но обрубок всё равно полз в бой, пытаясь напасть и укусить. Более того — отрубленные лапы шевелились!

— Это что за чертовщина?! — поразился Павор. — Что за дичь?!

— Никакой чертовщины, всего лишь ксеногрибок. Опаснейшая дрянь, найденная в проекции японского Хоккайдо. Эта собака давным давно мертва.

— Да как же, если вот кидалась?

— Слыхали о муравье-зомби, у которого из головы растёт гриб, поражающий нервную систему и заставляющий двигаться даже после гибели носителя? Этот — подобный, только паразитирует на теплокровных. И бродит мёртвое животное, агрессивное и тупое, вычихивает споры. Натуральный зомбак. Хорошо, что оно на острове локализовано, там сейчас Ручей закрыл все нулевые точки, но кое-кто грибком разжился, могу попробовать достать.

Идея была смелой, даже слишком смелой и рисковой для осторожного Павора.

— Так и людям заразиться можно, — сомневался он.

— Мы все привиты от флоры, прививочка-то, Глобал, работает, проверено, — яйвеголовый криво ухмыльнулся. — А вот мозгоед однозначно непривитый…

— И когда он сдохнет? — подумав, спросил Павор. — Сколько ждать?

— На арене и сдохнет. Потому что противника, заражённого грибком, убить невозможно. Он уже мёртв. И вечно жив. Нам достаточно купить ксенозверя, заразить грибком и выставить на бои.

Перед Павором забрезжил свет в конце туннеля. Да, этот человек был настоящей находкой.

— Виктор, можно личный вопрос? — не сдержался он.

— Смотря в какой степени личный, — яйцеголовый улыбнулся.

Павор разлил в высокие рюмки холодную, как лёд, водочку, пододвинул блюдце с икрой и лимончик.

— То, что вы делаете, уже давно выходит за рамки действий адвоката, — произнёс он. — Суд мы выиграли, вы вольны послать меня на все четыре стороны, однако, продолжаете со мной… Сотрудничать. В весьма нестандартном формате.

Яйцеголовый рассмеялся. Зубы у него были жёлтыми и редкими. Хищные зубы правильного и очень полезного человека.

— Ну, в этом нет секрета, — сказал неторопливо. — В бытность мою опером я раскрыл все дела. Не все, конечно, согласно букве закона, но все раскрыл. Понимаете? А вышел в отставку и погрузился в бракоразводную трясину. Мне попросту скучно, нерва нет, размаха. И вдруг вы с такой занятной проблемой. Нравится мне, Павор Игнатьевич, пройтись по лезвию.

— А мне всё больше нравитесь вы, Виктор. Знаете, я очень рад знакомству. В самом деле рад.

— Взаимно!

Павор снова разлил водку. Они скольнулись, выпили, закусили икришкой и помолчали, глядя на багряный закат.

— Кажется, я оказался на вершине, с которой виден конец моих проблем, — со вздохом облегчения произнёс Павор.

— А вот с большими надеждами поосторожнее. Сон, в котором вы видите, что оказались на вершине горы… Это сон от которого не пробуждаются.

Поначалу Лана думала, что попала на одноразовую гормональную акцию, но вскоре выяснила, что взяла абонемент.

В постели Алексей оказался разным, бывал то грубым, как скотина, то ласково мурчащим, словно большой кот, то дурашливо-романтичным, подобно павлину перед павой, но требовательным, совершенно небрезгливым и неизменно темпераментным. Половая жизнь не особо радовала Лану разнообразием, включая студенческие отношеньки да тучного Павора с одышкой. Как оказалось, хорошего скакового коня у неё никогда и не было.

— Я просто ебаться люблю, — пояснил однажды, когда они, потные, будто после марафона, лежали в его кабинете на диванчике, узком, тесном и неудобном для марафонов. Впрочем, в колыбе уютных мест и не было из-за массы обитателей.

— Фу, как некрасиво.

— Ну ладно, мне нравится секс, а хороший секс — ещё больше.

— А мой секс — хороший?

— Был бы плохим, я бы с горя ебал Валентину. А чо, потянет под сто грамм. Не?

Лана стукнула его локтем в сухой поджарый бок и с возмущением стала бить кулачками в грудь, тогда Алексей, смеясь, поймал руки, заложил за голову, без спросу закинул её ноги себе на плечи и снова трахнул. Невзирая на некоторое возмущение таким невежливым поведением, она второй раз кончила. Потом угрелись и задремали. Проснулась Лана «до будильника», то есть под утро, с панической мыслью — как там Капелька, и что она за мать такая, что бросила их со зверем на всю ночь.

— Лёш, я пойду, — сказала ему на ухо, на ощупь отыскивая одежду.

— Стоять, — пробормотал любовник, открывая левый глаз. — Куда это ты собралась?

И схватил за голеностоп.

— Я больше не хочу, — возразила Лана. — Мне столько не надо.

— Она была до краев полна светом, но за ней была её тень — зубастая, лохматая, безумная. А мне надо, моя Госпожа Тысячи Печалей. Встань. Покажи, какая ты красивая…

Час спустя, когда Лана, улыбаясь обкусанными губами, тайком возвращалась к себе с тапочками в руках, в пищеблоке уже возилась Валентина, пыталась реанимировать пылесос-автомат, который намедни издох, сожрав какую-то металлическую гадость.

— Думаешь, бога за бороду поймала? — спросила та негромко, орудуя отвёрткой.

— Что? — Лана остановилась и заглянула в приоткрытую дверь.

— Ничего, — фыркнула зэчка. — Таких, как ты, у него вагон с тележкой.

Лана поняла, что у них с Шульгой тоже случался секс, и ей стало противно. "Надо с этим завязывать, — думала она, — человек в любом случае женат…" Но непроизвольно ждала вечера, когда Алексей либо уходил через фабричную нулевую, либо оставался ночевать в кабинете. А оставался он часто, и в эти дни под любыми предлогами заманивал Лану к себе либо тупо шкрёбся пальцем в дверь, как Серый, просящийся на ночь в спальню. Приходилось его впускать, и тогда всё повторялось, только в тихом режиме: тс-с-с… Она тревожилась, что Серый станет ревновать, но тот как ни в чём не бывало с любопытством наблюдал с кровати за их любовными играми в углу, на коврике.

У мамы было трое братьев, а у неё самой — много кузенов и кузин, прекрасно устроенных, потому что один дядя был генеральным директором фармацевтического концерна, второй вертелся в политике, а третий держал сеть ресторанов. Единственную сестру братья обожали, и когда отец Златы погиб в аварии, поделили расходы по их содержанию.

— Женщина не должна работать, — говорила мама. — Она должна, как цветок, создавать вокруг себя атмосферу красоты и радовать ароматом.

И Злата ни в чём не нуждалась, детство у неё было как у всех детей вокруг, с бесконечными поездками и исполнением любых прихотей. Не пойдёшь в универ? Твоё право. Хочешь в школу моделей? Затми всех на подиуме! Однако, когда дети выросли, оказалось, что благ и привилегий у родственников гораздо больше.

— Прихлебалы, — услышала она однажды краем уха на семейном банкете, от тётушки.

Злата словно пощёчину получила и лишь тогда впервые задумалась, кто оплачивает их дом и прихоти.

— Дорогая, ты должна удачно выйти замуж, — всё чаще стала говорить мама, которая сама, тем не менее, отчего-то в повторный брак не стремилась.

Замуж Злата не хотела. Ещё в подростковом возрасте, когда все в элитной школе, несомненно, оплаченной одним из дядей, вдруг начали бредить сексом, она поняла, что к мальчикам её не тянет, хотя те на неё поглядывали.

— Может, ты лесбиянка? — спросила колежанка, в пятнадцать лет утратившая невинность.

«Может быть» — подумала Злата. Она стала ждать встречи со своей «единственной», но быстро поняла, что любая вероятная её девушка захочет секса, подобно парню. А вот секса Злате не хотелось совсем.

Это был ядерный взрыв в её идеальном внутреннем мире, полном комфорта и тепла, гармонии и света, стихов и музыки. Потому что внешний мир оказался устроен не так, как хотелось. Впрочем, либидо в наличии было, Злата находила его довольно бессмысленным явлением, и если бы потеряла возможность изредка мастурбировать, то ничего ужасного с нею бы не случилось.

Первой несоответствие желаний и действительности заметила мама. Потому что не только «удачный муж» не находился, вообще ни единого парня рядом со своей красавицей-дочерью она не видела. Мама устроила разговор по душам и была шокирована, узнав, что двадцатилетняя дочка-модель всё ещё невинна.

— Ты могла бы сделать блестящую партию со своей внешностью! — поражалась мама. — В кого же ты такая странная? — недоумевала она. — Словно пластиковый фрукт для декора кухни, стоит красиво, да не укусишь.

Злата и сама понимала, что нужен удачный брак. Карьера модели не сложилась, отчасти из-за лени, а отчасти из-за слишком тесной связи модельного бизнеса с отвратительным словом «секс», однако намерено искать богатого мужа казалось чем-то бессмысленным и нелепым. Грубо говоря, Злата лежала на диване и ждала, пока блестящая партия свалится с потолка.

Отчаявшись, мама взяла дело в свои руки.

— У моей лучшей подруги по конному клубу сын развёлся, — сказала однажды. — Ты не хотела бы с ним познакомиться?

— Нет, — ответила Злата, но их с Алексеем всё равно свели, как животных.

— Внешность у него, конечно, специфическая, — объясняла мама, — но с лица воду не пить. На ногах стоит твёрдо, без денег с ним не останешься, а мы с Ксенией давно мечтали, чтоб всегда быть вместе, она такая душенька! Станешь звать её мамой.

Алексей был поражён как красотой Златы, так и прекрасным социальным положением дяди Мити, дяди Саши и дяди Валика. Не успела опомниться, как состоялась роскошная свадьба, моментально поднявшая её на должный уровень в глазах тёток и сестёр. Досталась Злата мужу ортодоксально невинной, что сперва его удивило и даже отчасти обрадовало. Мама продала обвешанный долгами дом, и обе стали жить у него.

А вот секс и в самом деле оказался той ещё мерзостью, хотя достигнуть «пика наслаждения» Злате порой удавалось, что само по себе удивляло, потому что более тупой и скотской возни невозможно было вообразить.

— Всё изменится после рождения ребёнка, — говорили мама со свекровью беременной Злате, когда возвращались из клуба, перед тем, как ехать в благотворительное общество, где благотворили на деньги Алексея.

Злата пережила ужасные роды, но ничего не изменилось, кроме того, что со временем она по-своему привязалась к мужу, ведь тот всегда умел её рассмешить, был щедрым, заботливым и по-своему забавным. Шрам на его лице она перестала замечать, а дети получились совершенно очаровательные, такие же темноглазые и энергичные, как он. Детей Злата полюбила по-настоящему.

Она убеждала себя, что секс говорит о том, что она красива и желанна, но грязной энергии в муже хватило бы на десять Злат. Когда он впервые завёл любовницу, она почувствовала облегчение. Она не понимала, почему мама и свекровь стараются её утешить.

— Погуляет и вернётся, — говорили они, очевидно, ожидая от Златы какой-то особой реакции.

«Со мной что-то не так», — подумала Злата и обратилась к психиатру.

Психиатром оказалась прелестная женщина чуть старше неё, которая, как следует расспросив, развеяла опасения и пояснила, наконец, что происходит.

— Вы редко чувствуете сексуальное возбуждение, — говорила врач. — Для вас важна семья, но не важен секс в отношениях, вы не ревнуете мужа, а долгое воздержание не приносит дискомфорта. Ваше возбуждение легко спугнёт любая мелочь, даже если вы чувствуете приятные эмоции во время секса, вам хотелось бы побыстрее закончить, помыться и забыть. Также вас огорчает всеобщая социальная концентрация вокруг секса.

— Всё так, — согласилась Злата. — Это как-то лечится?

— Вы просто асексуалка, это такая ориентация. Вы здоровы и способны испытывать сексуальное возбуждение в качестве биологической реакции на внешние раздражители, от которых чувствуете потребность избавиться, но без связи с желанием партнёрского секса. Не знали, что такое есть? В городе сообщество имеется, не желаете посетить?

Она стала седой, от морды до хвоста, вся покрытая шрамами, со сломанными отростками, и пахла старостью. Рядом с ней стояла старшая Дочь, ровесница Матриарха, воительница и Мать. Скоро она займёт её место. «Я не стану такой, — подумала Матриарх, глядя на главу чужой семьи, — однажды погибну в бою с двуногими…»

— Ты слишком стара, чтобы спариваться, — саркастично сказала седая.

— Ащщ, Мать Матерей! — она сморщила нос. — Я пришла не к самцам, а к тебе.

— Чего ты хочешь?

— Надо поговорить.

Болотные мусты расселись по кочкам, недоверчиво разглядывая чужачку, пришедшую не поискать самца, а к Матриарху. Среди младших Матерей у входа в логово она увидела ту, что приходила в их семью, спариваться с Редхи. За нею прятались детёныши чуть рыжеватого окраса, один внук и три Внучки, несущие её здоровую кровь. Прекрасно. А вот старого самца, с которым она сама когда-то спаривалась, больше не было.

— Говори, чужачка.

Матриарх села и в знак уважения опустила уши.

— У нас с тобой общие внуки, Мать Матерей, — сказала она. — И хоть мы из разных семей, но все мы мусты.

— Дальше.

— И у нас с тобой общий враг.

— У нас нет общих врагов, — произнесла седая. — Мы очистили болото и свою часть леса, сюда приходит лишь добыча. Твои враги — на твоей земле, чужачка.

— Ты знаешь, что случилось в Мёртвом Лесу?

Мусты завертелись, взволнованно переговариваясь и сплетничая.

— Там все сдохли и земля отравой стала, как и трупы, — кивнула седая. — Наша Мать туда пошла, но вернулась праздной, разведчик подтвердил.

— Это сделали двуногие. Они валили лес с ревущими неживыми зверями и убивали моих родичей громовыми палками. Семья справилась с ними, но пришли другие, с неживыми птицами, и разбросали ядовитую пыль. Вся добыча и все враги погибли, а логово вымерло. Кроме меня, я опоздала к смерти их и своей. Лес не взял меня, река выкормила, дети в чреве росли. И я поклялась отомстить.

— Это твоя месть, — заметила седая.

— Ащщ!!! Они придут и сюда, — она тряхнула головой. — Они приносят смерть всему живому, творят мёртвое болото, а в нём ищут каменный сок и увозят. Они убивают нашу добычу, наших врагов, всё подряд, и хотят забрать нашу землю.

— К нам дважды приходили двуногие с громовыми палками, — сказала старшая Дочь. — Они ничего не творили, но искали добычу. Первый убил стражей, второй — уже никого. Их кости высохли в осоке, детёныши играют ими.

— Однажды они придут с отравой, трескучками, или с другой неживой мерзостью, осушат твоё болото и поставят собственное логово, потому что желают странного. А их шкуры будут так тверды, что зубы воинов не смогут прокусить их.

— Этому не бывать! — фыркнула седая.

— Я нашла одно логово и выбила, — продолжала Матриарх. — Теперь нашла другое, но двуногих слишком много, как и самцов с громовыми палками. Мне нужна твоя помощь, Мать Матерей, зубы твоих воинов, когти твоих Дочек.

Седая задумалась и застыла, словно камень. Молодёжь переговаривалась, опытные, покрытые шрамами мусты, вздыбив холки, ждали слов своего Матриарха.

— Это твоя война, — сказала седая. — Семья не пойдёт под гром за чужаков, не потеряет Матерей и воинов ради чужой ненависти.

— А ради жизни ваших детёнышей и молодняка? — гневно спросила она. — Ради того лета, когда младшая из твоих внучек по праву займёт твой камень?

— Нас двуногие не трогают. Это твоя месть.

— Ты вспомнишь мои слова, — с голодной и злой горечью сказала Матриарх.

У старшей Дочери от её тона гневно вздыбилась холка. "С этой я б смогла договориться" — отчего-то подумалось, словно вибриссами почувствовала.

Мария с адвокаткой не прекращали искать Светлану. Искали настойчиво, и совершенно безрезультатно. После грандиозного скандала с её побегом и объявлением в розыск, с открытым в полиции делом на саму Марию, та едва смогла остаться на посту зав кафедрой ксенозоо в университете.

Неделю валялась в общественной медкапсуле с гипертонией. К ней приходили студенты, Натали, лаборантка кафедры, и Грэгор. Хвала вселенной за студентов — было кого отправить домой, покормить кошек и симусов, один из которых как обычно разболелся животом и обдрыстал весь двор. А если бы не Грэгор, Мария, пожалуй, рухнула в депрессию.

— Душа моя, ты ведь сама говоришь, что шит порою хеппенс, — утешал он. — Ты ни в чём не виновата.

Но Мария знала, что виновата. Зачем она пустила Лану на станцию? Что мешало поселить её в общественном коттедже, на социалке? Комфорт, детский садик, своя больница, да что угодно! Нет, Марии хотелось, чтоб Светлана немедленно встала на ноги, и вот, пожалуйста, получите и распишитесь… Где теперь Светлана, жива ли вообще? Что с её ребёнком? Рейнджеры нашли лишь следы внедорожника, а затем потеряли. Мария попросту старая дура…

Отчасти от мрачных обстоятельств спасал универ. Она завершила работу с мёртвой самкой мозгоеда, обработала анализы живого, и остро жалела, что взяла недостаточно проб. Но даже с тем, что было в наличии, удалось неплохо поработать. У Марии вышла прекрасная статья в ведущем Scopusе, в связи с чем коллеги выражали вежливое восхищение.

— Староста, кто дежурный? — спросила в конце лекции.

Студенты с шумом стали хватать сумки и быстро рассасываться — дежурить на кафедре ксенозоо означало чистить клетки. А чистить клетки следовало каждый день, иначе появлялся запах. Впрочем, в конце дня запах появлялся несмотря ни на что, даже при включенной системе фильтрации воздуха. Вскоре в аудитории осталось двое: огорчённая всеобщим бегством веснушчатая староста и растерянный парень с оттопыренными ушами.

— Ты дежуришь? — спросила его Мария.

— Мне нб пересдать, — промямлил ушастик.

— Тема?

— Фауна почвенных нематод лесной экосистемы…

— Вот ты клетки и почистишь.

Ушастик вздохнул с видимым облегчением. Кажется, он ничего не выучил. Вдруг запищал внутренний коммуникатор — звонила секретарша ректора, Леночка, сама бывшая студентка, безвылазно, без практики, осевшая в универе.

— Марья Ивановна, шеф просит зайти, — сказала она.

— Ладно, — Мария пожала плечами. — После пересдачи.

— Сейчас зайти просит, — уточнила Леночка. — Там какие-то люди пришли, — добавила шёпотом.

— Что за люди? — Мария встревожилась.

— Не знаю, — шептала секретарь, — по виду важные, и шеф весь возбудился…

Мария по-настоящему испугалась.

Так вот для чего двуногим короткие хвосты! А он-то думал, дурилка. Хотя чего Грей дурилка? У него-то самого это дело надёжно спрятано в складочках. Вот придёт самка из лесу спариваться, сразу и вылезет, а самка к нему уже может прийти, вон, шрамов сколько. Настоящий воин. Хотя, как к нему прийти, если в этом логове всегда так шумно? Только, разве что, глупая какая-то или слюнявая. Нет, слюнявых самок Грею не надо.

Главное, что Мать как следует спарилась, и с правильным самцом, как он и думал, хоть в чём-то не ошибся, а значит скоро они уйдут в своё старое логово, зачем теперь-то сидеть в чужом? Возвращаться надо, и их с Сестрой забирать. А там и поле, и ельник за ним, и соты сдохли, Грей кругом поставит пригласительные метки и пусть все идут его выбирают. Он представлял, что бы сказали его бывшие Сёстры, ехидно смеявшиеся ранее, увидев Грея сейчас. Или прежняя Мать. Ох, уж лучше не представлять, не вспоминать ту семью, родичи его отвергли, а двуногая Мать — нет. У него теперь новая семья.

Иногда, незадолго до боя, он мог поиграть с Сестрой круглым шариком, а так-то постоянно либо дрался, либо болел, тогда играть не хотелось, и Грей смотрел с Сестрой на странные вещи, которые нельзя схватить и понюхать, а только разглядывать и слушать. У той была твёрдая лужа, в которой бегали маленькие двуногие и крохотные звери, всё это пело, трещало и звенело, но не пахло. Порой речь шла про охоту, игру и ловлю, это он понимал и следил, догонят или нет. А порою — невесть что творилось, всё странное.

Иногда, когда семья отвлекалась и забывала закрыть вход, он потихоньку уходил посмотреть, что и как происходит. Особо интересно было за логовом, хоть и сложно наружу выбраться. Но Грей наловчился: прижимался к стенам, к закрытым пещерам, правильно застывал, или хвостом цеплялся за выступ и сверху висел как неживой, терпеливо ожидая, пока пройдёт двуногий и откроет выход, тогда проскальзывал вслед, ищи-свищи.

За логовом нашлось много славных мест, куда Мать никогда не водила его и не пускала, к примеру, большие соты, за которыми жила и ела живая вкусная добыча, её никто не убивал, видно, держали про запас, поэтому Грей тоже не стал бить, просто понюхал, а та боялась. В кустах он испражнялся да собирал кочей по мелочи, не из голода, а для порядка — чего они пришли?

Ещё была гора виторогих черепов огромных монтов, в них отлично получалось прятаться и бродить, будто в лабиринте, там встречались мыши, Грей давил их и тоже ел.

А холодная пещера с добычей? Да какая пещера. Целое холодное логово, полное мяса, где рядами висели целые туши самой разной настоящей, вкусной добычи, быков и монтов, аж сердце заходилось смотреть. Шкуры мочили в зловонной отравленной воде в другом логове, туда Грей не лез, уж слишком скверно пахло, но к тушам его тянуло любопытство. Однажды как следует спрятался, дождался, пока самцы потащат свежак, и проник следом. Затем случилась неприятность: самцы, повесив тушу, вышли, а Грея не видели и закрыли, так он порядком замёрз, потому что круглых Глаз до линьки — как пальцев на лапе, а летом шкура к холоду не готова. Зато наелся до отвала чего хотел, попробовал кусок от каждой туши. Вечером соскучился и всех позвал, так пришёл самец, выпустил его и стал кричать. Грей слышал негодование в его голосе, и тоже начал сердиться, потому что ничего плохого не сделал и много мяса оставил остальным, но явилась Мать и забрала в логово, ласкала, видно, тревожилась, где он делся, но усов обкусывать не стала, чтоб не убегал, значит, можно дальше убегать. В принципе, и здесь жилось хорошо, лишь бы выпускали почаще, он же знает, где стоят ловушки, и не лезет.

В этот раз побег Грей провернул обычным образом — сделал вид, что спит, Мать с Сестрой поверили и пошли мочить шкуры, тогда проскользнул у них под ногами. Не заметили. До выхода он проехался на неживой зверюге местной самки, которая его всегда боялась и залезала наверх, а если не видела, то не боялась. Вот глупая двуногая. Будто от того, что муста не замечаешь, он куда-то исчез, а Грей-то рядом, ха…

Беда грянула, откуда Павор не ждал, и даже не догадывался. Внезапно, в один прекрасный день, сместили областного ручейника, с которым он успешно и плодотворно контачил многие и благие лета на самых взаимовыгодных условиях, того самого, кума Шульги.

— Не понимаю в чём причина, — жаловалась встревоженному Павору его жена, взявшая телефон, ведь сам колежанин был в таком шоке, что не ел, не спал и ни с кем не разговаривал. — Ничто не предвещало… В один день пришло постановление высшего руководства о его увольнении, приехал преемник, какой-то канадец… Володя сам не свой…

Павор сразу сунулся к канадцу на приём и неожиданно легко попал — его просто пропустили без очереди.

Новый областной ручейник был худ, высок, зеленоглаз и огненно рыж, отчего походил на лиса. Какая разница, откуда новый руководитель? Деньги нужны всем, всегда, и лишними не бывают, — резонно заключил Павор и сделал свою пропозицию. Однако, лисовидный канадец окатил его вежливым презрением.

— Есть у евреев пословица, — сказал он, — спасибо, господи, что деньгами взял. Вы не слыхали?

— Слыхал, — осторожно кивнул Павор, располагающе улыбаясь, хотя стоял перед лисом навытяжку, разве что руки по швам не сложил, ведь присесть ему не предложили.

— Радуйтесь, что не сели, а просто потеряли пункт сброса мусора, который должен утилизироваться здесь, — с ударением на последнем слове сказал лис. — Потому что по делу вашего бывшего, простите, партнёра, ведётся служебное расследование, которое мы намерены передать в суд.

Это был удар ниже пояса и, к сожалению, только первый удар. Едва Павор морально оправился, решив взять кредит на строительство нового завода по утилизации, на этот раз не бутафорского, грянул гром: поменяли судью по его бракоразводному делу. Святые присно блаженные армянские усы, — о, как Павор тосковал теперь за ними, — сменились бабой средних лет, с такими грубыми чертами лица, словно его в спешке тесали из полена зеки колонии-«семидесятки». Теперь восторжествовала адвокатка Светланы, притащившая на суд соседа-пидора и бывших сотрудников, мерзавцев, обливших Павора грязью. Судья посмотрела в глаза Павору. Он посмотрел в глаза ей. И его развели с женой, права на дочь отдав Светлане. Удар деревянного молотка отозвался в мозгу так гулко, словно пришёлся в темя.

— Подавайте на апелляцию, — сказал он яйцеголовому Юхимовичу вечером, за рюмкой виски.

Они сидели в гостиной, перебравшись туда с излюбленной веранды, а за окном бушевала гроза.

— Безусловно подадим, — согласился Юхимович, — однако, что-то скверное происходит, Павор Игнатьевич.

И говорил он отнюдь не о погоде, хотя за окном молнии то и дело расчерчивали небо, а потоки воды безжалостно трепали виноград и разросшиеся кусты роз. Гром гремел раз за разом, постепенно превращаясь в слитный гул, и только отдельные раскаты выделялись в этом гуле с такой силой, будто где-то вдали рвались артиллерийские снаряды.

Павор тоже чувствовал подобное, хоть и думал, что просто психует из-за смещения ручейника и развода, которого всеми силами пытался избегнуть. Как, в каком месте пути Павор, всегда добивавшийся желаемого, стал безвинным страдальцем, которого всеблагой господь почему-то решил не просто испытывать, а с фантазией, присущей лишь ему? Когда закончится чёрная полоса? Сколько Павору ещё терпеть пощёчины судьбины да с оплеухами, о господи? И да, всё началось с побега драной кошки, блудливой драной кошки, у которой было всё на свете, неблагодарной гадины, пригретой на груди. Несомненно, господь хотел от Павора не только терпения, но и решительных действий.

— Пойдёмте глянем, — многозначительно сказал он яйцеголовому, когда буря за окном, наконец, утихла.

Они вышли в жаркую влажную ночь и запах озона. В ответ на человеческие шаги по мокрой траве зажглась подсветка веранды и двора.

Зверь был на месте — куда ему деваться. Глухой железный контейнер, привезённый яйцеголовым и поставленный в дальнем углу двора Павора, блестел в свете фонарей мокрыми боками, с белым номером сухогруза с правой стороны. Внутри возились страшно и глухо.

Юхимович клацнул задвижкой и открыл окошечко, в тот же миг в него с рыком ткнулась оскаленная пасть и оба отскочили, нервно пересмеиваясь. Затем яйцеголовый посветил прямо в морду фонариком, и тварь убралась.

— Она уже не жрёт, — сказал яйцеголовый, заглянув внутрь. — Мясо лежит, гниёт.

Павор и сам слышал зловоние из тесной тюрьмы, ставшей могилой для ксенопантеры.

— Это плохо? — спросил он.

— Это отлично. Потому что означает, что у нас, наконец-то, есть бессмертный зверь.

Светя фонариком, Павор заглянул в окошечко, впрочем, близко не приближался. На все руки мастер приобрёл животное, выросшее в слишком тесном семейном доме, якобы для контактного зоопарка. И в самом деле, иссиня-чёрная кошка с отростками на морде сперва ласкалась, выглядывая наружу, и тянула лапу, словно умоляя выпустить её, затем, отчаявшись, царапала железные стены и орала басом. К счастью, недолго — впрыснутый в миску с водой грибок постепенно сделал её молчаливой.

Она стояла посреди контейнера и била хвостом по бокам, а при виде Павора глухо зарычала. Глаза зверя, ранее янтарные, проросли и пузырились тысячью пушистых стебельков, отчего казалось, что в пустые глазницы вставлены кусочки брокколи.

— Она что-то видит ими? — спросил Павор.

— О, видит грибница прекрасно, и слышит… Она прорастает всю нервную систему…

Яйцеголовый поднял к окошку руку, пошевелил пальцами, зверь гулко ударился грудью в железо и контейнер заходил ходуном, оскаленная пасть мгновенно щёлкнула челюстями рядом, затем адская тварь вновь убралась в темноту и затаилась.

— Я предложил Шульге достойного противника для его мозгоеда, — сказал Юхимович, улыбаясь. — С предсказуемым на сто процентов результатом боя. И он, подлец эдакий, согласился! Кстати, не желаете ли денег поставить? Думаю, не только Шульга сможет нехило поднять…

— Я хочу только справедливого воздаяния, — Павор покачал головой. — Думаю, теперь эта стерва получит, что заслужила.

— Как скажете, я не мыслитель, думайте сами, или пусть лошадь думает, у неё голова большая, но глаза у меня есть, ими я вижу, что уж воздаяние вы точно получите.

Юхимович закрыл окошечко и ввёл код. Двое мужчин пошли назад, в дом, и фонари за их спинам тухли, погружая мир в густую и влажную тьму, такую же глухую как та, что опустилась на их души.

— Может всё-таки поставить денег? — задумчиво произнёс Павор.

— Грех не заработать… — согласился яйцеголовый.

— Вы, как я не раз замечал, реалист.

— Хм, — Юхимович ухмыльнулся. — Не уверен полностью, но кое-какие аксиомы мне, несомненно, известны.

Если Павор менялся и наглел постепенно, то Алексей изменился слишком резко. Вдруг пропала вся обходительность и та атмосфера флирта, которую чувствовала и сама Лана, и другие обитатели колыбы. Вернулась грубость, словно кто-то в его голове пустил ток, повернув тумблер в положение «хозяин-хам». Лану он больше не звал, сам не приходил, даже в кабинете на ночь не оставался, а уходил через фабрику. Днём, когда Капелька с радостью подбежала к нему с новой деревянной фигуркой, уверенная по прежнему опыту, что сейчас дядя Лёша поглядит, что у неё хорошего, потреплет чёлку или скажет смешное, он глянул мельком и отстранил её со странной гримасой.

— Что-то случилось? Тебя чем-то огорчили? — спросила его Лана, подловив в коридоре у погрузочной.

— Неприятности, — коротко бросил тот, наблюдая за упаковкой выделанных кож и шкур в прорезиненные чехлы.

— Какие? — встревожилась Лана.

— Кума сняли, это хуёво. Я его точки юзал.

— Но я ведь тебя ничем не обидела?

Она пытливо заглядывала ему в лицо, стараясь поймать взгляд, который ещё недавно от неё не отводился, пристальный и такой говорящий, что даже досада возникала. Теперь Лана сама ловила этот взгляд, а он ускользал, будто живая рыба в мокрых руках.

— Хорошая ты баба, Светлана. Только у меня дома такая же. Порезвились, да и будет.

— Такая же, — многозначительно кивнула она, чувствуя, как всё внутри холодеет, будто некий злой шутник высыпал за шиворот пригоршню снега. Правда, от снега не бывает больно.

Лучше бы Лана ничего не спрашивала, а молча приняла финал игры с выражением лица "ну наконец-то, не слишком и надо", либо сказала колкую гадость, но ей словно хотелось причинить себе дополнительную боль, и она продолжала смотреть в лицо человека, к которому успела привязаться, и который теперь отталкивал её, словно провинившуюся собаку, подобно тому, как сама она прогоняла Серого, если тот вредил или навязывался. Только зверя она любила и всегда прощала, а Лёша её не любил и, кажется, больше в ней не нуждался, а уж вины за нею и подавно не было.

— Ну, может трохи с припиздью, — согласился Алексей, — так кто без припизди, может ты? Надо меру знать.

— Ты сделал мне новые документы? — спросила Лана.

— Тебе она не нужны, — как ни в чём не бывало ответил Шульга. — Твой додик просрал последний суд, ты в разводе, права на дочь у тебя. Добби, блядь, свободен.

«Как давно он это узнал? Когда собирался сказать?»

— Прекрасно, — дрожащим голосом сказала Лана. — Отдай нам с ребёнком наши переходные скафандры, плюс мешок и седатив для Серого, и мы с большим удовольствием отсюда уберёмся.

— Не спеши.

Шульга, наконец, посмотрел ей в лицо, прекратив разглядывать погрузчиков и тюки, в его взгляде читалась обнажённая, как тело, неприязнь, и тяжёлая, как свинец, насмешка. Лана ничего не понимала и едва сдерживала слёзы перед фабричными рабочими.

— За тобой должок, — сказал он, — на тебе висят Гардыш и Хлеб.

— Но мой зверь всё это время дрался в твой карман, — едва произнесла она и, наконец, расплакалась, не в силах сдерживаться.

— Ты тоже подсобрала денег да янтаря, — кивнул Шульга. — Нищей не уйдёшь. Олежка, ну ёбана, как ты ставишь?! Погорит пушнина, ёпт!!!

Он подошёл в рабочим, ткнул пальцем в треснутый чехол и заставил сменить, затем вернулся к ней, полоснул глазами по залитому слезами лицу.

— Давай без сцен, — сказал раздражённо. — А если хочешь сцену закатить — то не здесь, люди пялятся.

— Я не хочу сцен, я хочу уйти с колыбы, — рыдала Лана. — А сейчас — особенно.

— Субботний бой — и хоть на все четыре стороны.

— Даёшь слово?

— Бля буду, зуб даю.

Четверг и пятница стали самыми ужасными из дней, которые Лана провела в браконьерском логове. Чувства горькой обиды, униженности, какой-то использованности, разбавлялись неприкрытым злорадством зечки Валентины, снисходительным сочувствием поварихи и даже грубыми знаками внимания со стороны охотников, которые решили, что раз шефу Лана больше не интересна, можно и самим приволокнуться, вдруг чего обвалится. Искренне сопереживала ей, кажется, только певица Катерина.

— Неприятно, я понимаю, — сказала та. — А ты отнесись к этому легко — ну, подумаешь!

— Я не могу, — покачала головой Лана, разбрызгивая слёзы, потому что всякий раз, стоило задуматься над гадкой ситуацией, начинала плакать.

Тогда Катя молча обняла её, большая и тёплая, пахнущая мылом и свежим потом.

Накануне перед боем явился Алексей.

— Ты на меня своего красавца не натравишь, чудовище? — спросил в дверях. — Иди, погуляй, раклэ, нам с мамой надо поговорить.

— А стоило бы, — произнесла Лана, когда Капелька послушно вышла, прихватив мячик.

— Ну, меня, положим, он завалит, ну, ещё двух человек, но на этом всё. Ты же сечёшь, что тогда с колыбы уже не свалишь, даже прикапывать не станут, просто выпиздят на свалку, как требуху рогача.

— Просто скажи, зачем пришёл, потому что я на тебя смотреть не могу, — выдавила Лана.

— Я начинаю чувствовать себя виноватым, — словно с удивлением заявил Шульга, по-свойски усаживаясь за столик. — Давай перетрём, потому что зарёваный ебач на ринге мне в хуй не упёрся.

Серый устроился у неё под боком и застыл, как часто делал, разглядывая Алексея. Он всегда прекрасно чувствовал эмоции Ланы, почувствовал и теперь. На секунду захотелось швырнуть его в Шульгу, и будь что будет, но как же Капелька? Ведь тогда между нею и Вечностью никого не останется…

— Блядь, в самом деле чувствую себя скотиной, — продолжал он. — С чего бы? Давай-ка базану. Суд присудил опеку над ребёнком Павору. Ты собиралась остаться на отключённой станции. Я предложил возможность пересидеть паршивое время в колыбе и даже вариант срубить бабла. Ты пересидела? Да. Заработала? О да! Ну так какие могут быть предъявы? Я тебя не в церковь звал, и я не поп. Ты знала, куда идёшь, и с кем.

— Но ведь ты со мною спал!

— А вот это работает в обе стороны, — Шульга покачал пальцем. — Потому что я тебя не насиловал, тебе всё нравилось. Ты взрослая баба, ранее состоявшая в браке с мудаком. Ты же не думала, что я влюбился и женюсь на тебе?

— Лёш, просто уходи!

— Я деньги принёс, — Шульга положил на стол увесистую «котлету», вставая. — Чтобы ты не говорила про «мой карман».

— Кажется, я понимаю, почему жена с тобой не спит, — сказала Лана. — Она чувствует твоё мерзкое нутро.

— А вот это тебя уже не касается, — с настоящей ненавистью ответил Шульга, и зверь рядом с нею зацокал, поднимая отростки. — Моя семья — это моя семья, и к ней никто не смеет лезть. А на твоём месте будет двести.

От этого ужасного разговора Лане и в самом деле стало легче, словно все ё наконец-то обзавелись своими точками. Исчезло чувство обиды, ведь обижаться можно на кого-то близкого, а на ядовитую гадину обижаться бессмысленно, та не виновата в собственной отраве. Её надо убить, либо сбежать.

Перед самым боем неожиданно заглянула Катерина, в прежнем кричащем костюме посуды. Это было странно, ведь через нулевую точку уже прибывали гости, и женщины занимались ими.

— Что, Кать? — только и спросила Лана, лёжа на кровати.

Сегодня она не одевалась в платье Белль. Пойдёт как есть, в джинсах и худи. Пляски под дудку Шульги закончились.

— Я сплю и с букмекером тоже, ну, ты знаешь, — сказала Катя. — Игорёк.

— Допустим, — ответила Лана, хотя была без понятия, с кем именно гуляет весёлая певица.

— Обычно ставки были на Серого. Однако сегодня Шульга поставил на его противника. Много поставил, Игорёк прихуел.

А вот это уже было по-настоящему скверно.

— Он сразу сам поставил, через левого парня, и предложил мне сделать то же самое, — продолжала Катерина. — Просто будь в курсе. Кстати, вот, держи, тебе передала какая-то мадам.

И протянула бумажную записку, которую Лана, не глядя, сунула в карман. Потом прочтёт.

Её охватила ненависть. Хотелось разбить всю комнату, искрушить мебель и технику, изорвать и уничтожить всё вокруг, но что это даст, кроме минутного облегчения? Нет, Лана оставит эмоции для последнего в жизни проклятого ринга.

— Знаешь что? — она открыла ящик стола, достала увесистую котлету, принесённую Шульгой. Ею Лана собиралась швырнуть ему в рожу на прощанье, но теперь передумала, и сунула в растерянные руки Катерины. — Поставь на Чудовище. И, кстати…

— Да? — Катерина обернулась.

— Мне нужен стимулятор. Что-нибудь, чтоб не чувствовать себя квашнёй.

— Не расслабиться, а взбодриться? — спросила Катя. — Кокаин, фен или глазные капли?

— Именно так.

— Я кое-что узнал, — сказал яйцеголовый, явившись в пятницу вечером. — Ваша жена не просто так выиграла суд, Павор Игнатьевич. Её покровительница из ОЗДЖ получила крупный ручейный грант на строительство научного ксенокомплекса на территории иномирья.

— Ну и что? — хмуро спросил Павор.

С заводом не ладилось, кредит предлагали лишь сомнительные банки и под грабительские проценты. Он застрял в ебаной чёрной полосе, которую широкой кистью нанесла из зловонного ведёрка с дёгтем условно бесплатная пизда, ничтожная домашняя баба.

— Уголовное дело на неё закрыли, в ближайшее время Ручей объявит земли заповедными и точки прекратят существование не только в карантине, а а зоне намного шире, к примеру, у Шульги заберут его колыбу. Грант выделен под изучение мозгоедов. Походу, ваша жёнушка теперь важная фигура на доске.

И Павор взорвался.

— Она просто тупая баба! — Закричал он. — Ни на что не способное мясо! Её единственный актив — эта конченная тварь, и надо эту тварь уничтожить! Устройте мне пропуск на бой.

— Ха-ха, Павор Игнатьевич, да вы шутник. Вы-то помните про ореховый прутик?

Павор помнил, прекрасно помнил, как и то, что Шульга ебал его жену. С памятью у Павора всё было заебись.

— И пистолет, — добавил он.

— Пропускают при наличии ста тысяч налом, — Юхимович пожал плечами.

— Я найду, — упрямствовал Павор.

— Но для чего вам туда идти, Павор Игнатьевич? В чём ваша цель?

— Хочу своими глазами увидеть, как рухнет её мир, — подумав, сказал Павор. — Хочу видеть её лицо в тот момент, когда она, наконец-то врубится, что никто и сдохнет никем.

— Да кто же вас пустит, — кажется, яйцеголовый ерничал. — Шульга вас из шлюзовой камеры завернёт.

— А вот это уже моя забота…

Павор купил парик и накладную бороду, совсем как настоящие. Приладил — сам себя в зеркале не узнал. На него смотрел какой-то старый хиппарь, застрявший в социальном неформате, осталось лишь одеться. В гардеробе у Павора ничего подходящего отродясь не водилось. Он поехал в городской сквер, где тусили неформалы. Ссыкуны и потерянные возрастные люди сидели стайками по интересам там и сям, собираясь вокруг музыкантов разной степени голосистости, либо пускали по кругу косячок. Девка в кричащей одежде, с истыканным булавками лицом, показала ему упругую татуированную жопу.

Павор покрутился среди них, передвигаясь от стайки к стайке, чужеродный, словно породистый пёс, убежавший за сукой в течке, в окружении покрытых лишаями дворняг. Один музыкант даже славно пел, душевное, о боге и говне, его Павор послушал.

— Божественный астрал, ветер северный… — пел мужик, весь, от глаз, заросший рыжим волосом, -

Грей догадался, что вечером будет бой, потому что с утра его не кормили, лишь давали воду. Тонкую шкуру Мать натягивать не стала, вместо этого курлыкала с самкой, которая не боится, потом смотрела глазами в кусочек коры, потом вдруг стала танцевать и приплясывать, а Грей вертелся в ногах и тоже приплясывал за компанию, вдруг всё же еды перепадёт? Не дала, ну и ладно, поест на притравке. Затем Мать стала брать невкусные штуки и складывать в мешок, как у самок книсов, для детёнышей, но у тех растёт на брюхе, а у двуногих — лежит отдельно. После этого Мать взяла маленькую воду и набрызгала себе в глаза. Положим, так надо. А зачем было брызгать и ему? Грей от этой воды еле проморгался и лапой морду тёр, а потом облизывал горькое и плевался. И вдруг услышал шуршание лапок паука. Пропустил?! Не-ет, этот паук возился в дальней части логова, где жили охотники, и откуда Грея гнали.

На нюх, зрение и слух он никогда не жаловался, но внезапно оказалось, что раньше Грей был слеп, глух и с сопливым носом, словно детёныш. Мир изменился, словно гейм снизошёл, только по-другому. Сколько запахов и звуков вокруг появилось, какими чёткими стали самые крохотные штуки! Тот бутон голода, который всегда жил у него внутри, разбух и заполонил всё его существо, готовый лопнуть и расцвести благодатной яростью, он чувствовал, что сегодня будет особая битва и жаждал её больше, чем воды в жару.

Он лёг под дверью и стал слушать звуки логова для притравки, гомон двуногих и голоса зверей, что заедали друг друга. Шаург, ещё одна киарра, внезапно — рёв двух зубарей! Вот это Грей бы посмотрел! Такое надо видеть. А вдруг к ним в соты тоже зубарь придёт, как они с Матерью будут его бороть вдвоём? Ничего, как-то загрызут, Грей с Матерью — ух, сила! Он танцевал у входа от нетерпения, как детёныш. Прежняя Мать говорила, что терпение — первая добродетель муста, эту добродетель Грей всю внезапно растерял и сам не понял как. Он слышал также и странные звуки снаружи, словно кто-то рыл крышу логова сверху. Ещё враги ползут?! О радость! Его переполняло движение, кровь струилась быстро и бурно, в нём тёк полноводный ручей после грозы, кровь звала его в гомон битвы. Грею захотелось немедленно впиться в горло врага и он, постанывая, р-растр-рощил в тр-руху кусок дерева на штуке, будто слюнявый. Опомнился и бросил, чтобы тут же впиться в шкуру на полу и р-разорвать. О благодатный бой! О предвкушение битвы, переполнившее сердце, ты слаще, чем кровь врага на языке! Вдруг Грей услышал песню битвы, и с удивлением понял, что это сам поёт, тогда умолк — врага ведь не было, только Мать, быстро делавшая странное.

Наконец, пришёл самец из воинов, позвал их за собой, и Мать взяла его, как всегда делала раньше. Грей стонал в её лапах, слушая, как быстро бьётся её сердце, как шумит кровь в её жилах, как самцы, пыхтя, утаскивают из логова тела павших врагов, слышал манящий запах крови и сходил с ума.

Наконец он увидел своего законного врага — о да-а-а! Это была самка патра. Опасный враг, какая удача! Она тоже услышала Грея и стала петь, двуногий, закованный в соты, едва удержал её, такого Грей ещё не встречал, но ему было некогда думать, потому что враг стоял перед ним. Затем увидел — больной. Самка пахла неправильно. Слюнявая? Нет, что-то ещё. Её ноздри, глазницы и уши покрывали наросты, подобные лишайнику или тонким поганкам. Мать увидела патра и закричала с гневом и страхом. Отчего она не пускает Грея? Отчего трясёт соты, словно хочет выйти? Враг — вот же он, перед ними! А если Грей погибнет — то достойной смертью, с зубами в чёрном горле патра. Щемящая сладость грядущего всплеснулась в нём и затопила всего Грея без остатка. Мир вокруг исчез, остались только он — и вожделенный бой.

Он змеёй извернулся, выскочил из вдруг ослабевших лап Матери, и запел так громко, как никогда в жизни.

Для затравки семья перебила всех сулиц и шаургов, что жрали объедки и крутились вокруг логова двуногих, из них было двое слюнявых. Семья Матриарха, её непобедимый зверь, обрёл силу. Она растила этого зверя для битвы, и день настал.

По левое плечо, то, что ближе к сердцу, стояла старшая Дочь, она займёт её место, когда Матриарх падёт. По правое — Редхи, славный воин, он сделает всё, чтобы Мать выжила. Из сумрака выскользнул Йел, её лучший разведчик, невидимый и бесшумный, словно тень.

— Что ты видел, что ты узнал, мой сын? — спросила она.

— Двуногие собрались в нижнем логове, — ответил Йел, — их много, как пальцев на лапах всех мустов, но воинов из них не больше, чем пальцев на передних лапах. Они травят зверей, чтоб те бились, и кричат. Вокруг логова ловушки, я их пометил.

— Туда можно забраться?

— Я нашёл на крыше лаз, в нём были твёрдые соты, они не пускали, но я стал рыть и сломал их.

— Куда вы ударите? — крикнула Матриарх, оборачиваясь к семье.

— В места без шкуры, в голову, в шею, где гнутся лапы, — ответили мусты.

— Двуногий поднимет палку?

— Уйдём в сторону…

— Двуногий возьмёт трескучку?

— Отпрыгнем вниз…

— Двуногий достанет коготь?

— Нырнём под лапу…

— Пусть глаза ваши смотрят и видят, пусть уши слушают и слышат, — сурово сказала она, оглядывая вздыбленные холки и блестящие во тьме глаза Дочерей и сыновей, Внучек и внуков, её воинов, её гордость. — Они пришли со смертью в наши земли, так убьём же всех, пусть ни один двуногий не уйдёт! Мы нападём на расс…

Вдруг звучная, тонкая песня чужой битвы коснулась её слуха, и была она как ветер, лижущий огненные скалы, и была она как дождь, бьющий по листьям. От тембра этой песни Мать вздрогнула всем телом и застыла, подобно камню.

— Это муст, что живёт с двуногими, — сказал Йел. — Я предупреждал.

Но Мать даже не глянула в его сторону. Каждый шип, каждая шерстинка на её теле встали дыбом и завибрировали, а соски заныли как в тот день, когда Грей впервые пил её молоко.

— Так вот каков твой голос… — тихо сказала она во тьму. — Значит, Лес привёл меня сюда не просто так, а за тобой. Ты проснулся — и я пришла. О-о-о, я пришла!

— … и её Чу-у-удовище!

Зал приветствовал уже привычными аплодисментами и поощрительным шумом.

— Я на тебя ставлю, детка! — крикнул какой-то франт с накрашенным лицом и в старомодном котелке.

К ногам авансом шлёпнулось янтарное кольцо, а зверь в руках напрягся, как струна. Он был до крайности взвинчен задолго до боя, и сейчас его особенно тревожили звуки, запахи и яркий свет.

Всё, что в своём калейдоскопе восприятия видела сама Лана, было обострённым, ярким, клиповым, словно состояло из многих осколков, причудливо сложившихся в пёстрый зал, забитый азартными зрителями, ринг с грубо затёртыми потёками крови, вычурного конферансье в кричаще-розовом смокинге на высокой стойке, соперников.

Против неё стояли огромная ксенопантера и мужчина с яйцеобразно вытянутой головой, облачённый в подобие лат, сваренных из решёток, с утяжелителями на ногах и электрическими приводами в перчатках, за счёт которых, скорее всего, костюм-клетка ходил, тормозил и удерживал на цепи зверя. Целый экзоскелет.

— В левом углу ринга — Же-е-елезный человек со своей Чё-о-орной Пантерой! — закричал конферансье, и владелец зверя-противника сорвал глухой намордник с бойца.

Зал ахнул.

Лане кошка показалась неестественной, странной и страшной. На бой выставили больное, возможно заразное животное, слишком большое для Серого и слишком опасное для неё самой. Животное, которого опасался собственный хозяин, тщательно защитившийся, в то время как на ней было одно лишь худи с джинсами, да рюкзак за спиной. Любое движение яйцеголового сопровождалось лязгом, но сам этот человек, — Лана готова была поклясться, — смеялся. Неужели это начались галлюцинации из-за глазных капель? Нет, зрители волновались и шумели больше обычного, а в проходе раздался грохот — это Катерина в кричащем своём наряде уронила поднос с бутылками. Единственное, что мизерно утешило — респиратора на человеке в передвижной клетке не было, а значит, он сам не слишком опасался поросли, покрывавшей кошачью морду пятнами, словно фактурный пушистый лишай.

— Я отказываюсь от боя! — закричала Лана, поворачиваясь к залу, и глазами выискивая Шульгу. — Это неравный бой! Противник под допингом!

Крик потонул в музыке и шуме зала. Не выпуская зверя, она толкнула и потрясла решётку. Увы, надёжно запертую.

Алексей, заведомо обрёкший Серого на проигрыш и гибель, как обычно сидел в вип-ложе с теми людьми, в лицах которых читался достаток и вес. Он посмотрел на неё и по взгляду чёрных глаз, а Лана изучила уже все его взгляды, она поняла, что тот встревожен и даже напуган. Господин в кресле по соседству коснулся его руки и что-то сказал с недовольным видом.

— Бой! — рявкнул конферансье.

Ударил гонг, и человек в передвижной клетке спустил пантеру с цепи.

Тонко запел Серый, оттолкнулся от живота, выскользнув из рук Ланы с упрямой лёгкостью, и длинными прыжками полетел навстречу чудовищному монстру с наростами на голове.

«Прямой удар его сметёт и сразу сломает, — с ужасом подумала она, но перед самым столкновением мозгоед увильнул в сторону так быстро, как мог только он, напрыгнул сбоку, рванул за шею и сразу оказался сверху на ксенокошке, меж лопаток, словно маленький наездник на дьявольском коне. В его глазах не осталось янтаря, теперь там плескалась глубокая, как ночь, чернота — так расширились зрачки.

Пантера, не чувствуя боли, даже не вздрогнув, продолжала нестись на Лану и та попятилась, упёршись спиной в решётку, отделявшую арену от зала. «Ко мне идёт смерть», — вдруг подумалось ей.

Мозгоед обвился хвостом вокруг мощной шеи, упал на морду и впился прямо в нарост. Рванул головой — прочь отлетел кусок зелёной плоти. Пантера хрипло взревела, тормозя, ударила по морде лапой, но мозгоед скользнул под брюхо: рванул, провернул, отскочил, уходя, и повис на решётке.

Крови не было, вместо крови из ран выпадали зелёные наросты, подобные тем, что прорастали глаза, уши и нос пантеры. Та, кашляя, повела головой, выискивая маленького и злого врага, увидела, словно наросты обладали собственным зрением, и ринулась на него. Огромные лапы с острейшими когтями ударили в решётку и та заходила ходуном. Лане казалось, что Серый успел отпрыгнуть. Он тут же вновь напал на кошку с громким и тонким воем, однако, на арену брызнули первые капли красной крови.

Лане в плечо болезненно впились твёрдые, сухие пальцы. С трудом оторвавшись от дикого зрелища, она обернулась.

— Лезь сюда! — сквозь зубы процедил Шульга, протянувший руку между прутьями. — Лезь по сетке, сейчас, быстро!

— Дай пистолет, — сказала Лана, стряхивая ненавистную руку.

— Не дам! — Шульга коротко мотнул головой. — Просто убирайся оттуда, кому говорю?! Перелезай, я тебя поймаю.

— Я не брошу зверя!

— Сдохнешь, дура!

— Чтоб ты первым сдох, подонок!

Им приходилось кричать друг другу, чтобы хоть что-либо услышать в поднявшейся вокруг адской какафонии из криков зрителей, хриплого рёва пантеры и тонких воплей мозгоеда.

— Ты ебанулась или обдолблась? Лезь ко мне, живо! — быстро говорил Шульга, глядя мимо неё на зверей. — Я ничего не знал! Клянусь, я не знал, что будет такое!

— А что ты знал, уёбок, раз ставил на противника?

Лана плюнула в лицо со шрамом, жалея, что во рту нет кислоты. Тот утёрся рукавом и убрался с мерзкой усмешкой.

На ринге раненый Серый по прежнему безуспешно атаковал противника, всё ещё ловкий, но слишком маленький и совершенно не эффективный: в местах его укусов на чёрном гладком теле расцветали соцветия той зелёной мерзости, что хлопьями покрывала арену, но кошка не утратила ни быстроты, ни силы. Она была смертельно опасна, резка и быстра, она всё так же молотила лапами и щёлкала зубами, пытаясь достать юркого противника и, наконец, ей удалось: высокий прыжок — и челюсти сомкнулись на лапе мозгоеда.

Серый молча впился в нос и вырвал его вместе с куском брокколи, но кошка стряхнула зверька с морды и придавила могучей лапой. Открыла пасть, примериваясь оборвать его жизнь следующим укусом.

— Серый, ко мне! — закричала Лана, задыхаясь от ужаса. — Увернись и беги, малыш, беги!!!

Услышав её голос, мозгоед оплёл лапу хвостом, извернулся, словно угорь, и смог вырваться. Длинное серое тело покрывали рваные раны от когтей, лапа повисла, живая алая кровь стекала по его бокам на арену, но зверь не отступил и не побежал, а снова закричал пронзительно и тонко. Полыхая ненавистью к врагу и презрением к боли, он пошёл в свой последний бой: бросил длинное узкое тело прямо в морду, поросшую брокколи.

Крик Серого отразился от сводов зала и размножился, распался нестройным эхом, перетёк в целый хор тонких голосов, слившихся в тяжёлый, давлеющий над музыкой, свистом и воплями толпы сплошной и страшный звук, от которого каждая волосинка на теле Ланы встала дыбом. Потому что так могла кричать только Смерть.

Издёрганная, доведённая до крайности, она подумала, что ей попросту чудится жуткий многоголосый вой, она смотрела перед собой, не в силах оторваться от боя, и не видела, как затыкают уши зрители.

С ограды, отделяющий ринг от зала, совсем неподалёку от Ланы, соскользнуло длинное серое тело.

Это была самка — на брюхе висело небольшое компактное вымя. Она повела головой и на Лану словно дуло двустволки уставились чёрные провалы глаз.

А затем мозгоеды посыпались на ринг.

Они прыгали сверху, падая с балок под потолком, выныривали из-под ног публики, взлетали по решётке и шли на арену, будто полчище огромных серых крыс. Поражённая Лана, вжавшись в решётку спиной смотрела, как точные копии Серого окружают неуязвимую пантеру со всех сторон и начинают рвать на части. Прыжок следовал за прыжком, удар за ударом, отскок за отскоком, словно ими руководил коллективный разум либо другая невидимая и могучая сила. Удар — укус — уход, и в то же место — новый удар — укус. И снова. И снова! Теперь закричал яйцеголовый, всплеснул руками, оглушительно лязгая стальным своим доспехом, и кинулся к прутьям.

— Откро-о…!!! — донеслось до Ланы, и утонуло в восторженном рёве зрителей, к которым с барышом возвращались их потраченные на бой немалые деньги.

Стены ринга ещё не видели такого: на глазах людей стая мозгоедов буквально разбирала на части огромную ксенокошку. Вот отвалилась одна лапа, отпало ухо, за ним — хвост, вторая лапа превратилась в зелёную культю, и пантера упала на пол, огрызаясь, отмахиваясь и щёлкая зубами. Но стая продолжала свою страшную работу, как один огромный могучий зверь, обволакивающий, бесконечно перетекающий. Зверь с десятками оскаленных ртов, зверь с сотней залитых чернотой глаз, он жевал, глодал и обсасывал кошку, пока на арене не остались только шевелящиеся части её тела, зелёная гниль да бессильно клацающая зубами голова.

Наступила тишина, нарушаемая лишь коротким цоканьем зверей и звонким лязгом: это яйцеголовый тряс запертую калитку, через которую вошёл на ринг.

— Дамы и госпо… — начал конферансье с благоговейным ужасом в голосе, но его перебил сухой холодный клёкот, прозвучавший подобно автоматной очереди, сделанной через глушитель. И каждый выстрел был жирной точкой в финале чьей-то жизни.

Как по команде мозгоеды брызнули во все стороны сразу, взлетая на ограду и прыгая в зал. К людям.

— Бегите! — истошно закричал Шульга у Ланы за спиной.

В тот же миг началась беспорядочная стрельба и грянула паника.

Терпение — добродетель муста,

непраздность — добродетель Матери,

гейм — добродетель воина.

© Мать Матерей

Она смотрела на Павора и не понимала, как могла с ним сойтись, как могла терпеть его шесть долгих лет, и самое главное — каким образом от него получилась такая славная дочка. Видимо, семя не имело значения, только земля, только лоно, и она подумала: «Это только моя дочь, не его…»

— Если ты выстрелишь, то гарантированно ляжешь трупом, — тихо сказала Лана. — Если не выстрелишь — я попытаюсь тебя спасти ради дочери, чтобы не слышать обвинений, что я виновна в смерти её биологического отца.

Поварихи нигде видно не было, а Капельку муж держал за руку.

— Мама, папочка бабу Лизу в холодильнике закрыл, — сказала дочь, с опаской озираясь на отца — боялась и робела.

— Ты меня бросила, — сказал Павор, глядя сперва на Лану, а затем вниз, ей под ноги. — Ты меня унизила перед людьми.

— И ты решил меня убить грибковой кошкой! — кивнула та.

— Только зверя. Тебя я хотел вернуть, — сказал Павор. — Я любил тебя по-настоящему, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — покачала головой Лана. — Когда любят — не причиняют вред.

— Дай мне ещё один шанс, — сказал Павор, не сводя с неё чёрного пистолетного глаза. — Ради дочери! Клянусь, что больше ни разу, ни пальцем, ни словом…

— Нет, — презрительно бросила Лана.

— Но почему? — не понимал муж, он едва не плакал и, кажется, был на грани паники. — Ты жила на всём готовом, я покупал тебе любую одежду, везде водил и возил!

— Зачем давать мудаку второй шанс? — Лана пожала плечами, разглядывая его, словно гадкое насекомое. — На свете очень много мудаков. Шанс давать нужно новым.

Пистолет дрогнул, одновременно с этим Серый прыгнул вперёд. Грянул выстрел, и зверь упал на подлёте.

Заплакала Капелька, вырывая, выкручивая из отцовской руки ладошку, бросилась к нему. Затрещала, словно взбесившись, зацокала стая у неё за спиной.

— Не-е-ет! — протяжно и дико крикнула Лана, оскалившись, закрывая Павора собственным телом и расставив руки. — НЕТ!!! — Гаркнула она, делая шаг к мозгоедам, глядя в оскаленные рты и чёрные провалы глаз.

— Я сама.

Она схватила ружьё за дуло и прикладом рубанула Павора по руке. Вторая пуля ушла в пол, а пистолет упал. Не раздумывая, Лана со всей силы саданула берцем мужу между ног, да так, что голеностоп заныл, и Павор, резко выдохнув, сложился и присел. Тогда она врезала прикладом в бледное лицо с вытаращенными глазами, нос хрустнул, ломаясь, муж тяжело упал на бок. Со сжатым в нитку ртом Лана принялась месить его ногами. Била по бокам, жирному брюху, била окровавленную рожу, которая пыталась уворачиваться и закрываться руками, била и эти руки тоже. Те всё цеплялись за приклад, но Лана сбрасывала их берцами и месила, пока Павор не закричал, и этот крик родил сладкое чувство в её груди.

— Этой! Рукой! Ты бил! — приговаривала она, как сумасшедшая работая ногами и прикладом, сверху вниз, будто дрова рубила или выбивала ковёр, ей хотелось забить его насмерть как змею, проползшую через унитаз, и она с остервенением и вскриками утюжила ненавистное лицо и тело. — А этой! Хотел! Обнять!

Задыхаясь, она перевернула ружьё, прижала приклад к плечу и прицелилась в упор. Пришла пора овдоветь.

— Мама, мамочка, не надо! — заплакала Капелька, цепляясь за ноги и пояс.

Дочь повисла на Лане, и та очнулась.

Павор стонал, поджав ноги к животу. Лицо его уподобилось отбивной котлете, пальцы были сломаны и, кажется, левое предплечье, его муж баюкал на груди. Серый лежал без движения, окружённый самками — те быстро лизали его раны. Лана разогнала мозгоедов и прижала ладонь к его грудке — сердце билось. Она вознесла краткую молитву и только теперь смогла перевести дух.

— Тётя Лиза, выходите, — сказала она, открывая большой колыбный холодильник, целую комнату с полками — на всю артель.

— Нет, — ответила продрогшая повариха, сидя на головках сыра и как дубину сжимая окорок.

Лана пинками погнала Павора в холодильник.

— Ползи, уёбок, — приговаривала она, охаживая его так, как давно следовало, — и молись: сегодня твой второй день рождения.

Тот выплюнул зубы и со стоном пополз. Пришлось снова стать между ним и мозгоедами, потому что когда Павор двигался — те начинали шуметь.

— Даже выебать как следует бабу не можешь, ничтожество, — тихо сказала Лана мужу на прощанье, — сука, шесть лет с тобой просрала, ни жизни, ни секса не было. Ты кончал за три минуты, неликвид, жирная мразь.

И захлопнула за ним двери. Подумала, и открыла снова — Павор дёрнулся, закрывая кровавое лицо, но она только бросила тётке Лизе её большую пушистую кофту.

— Посидите пока тут, — добавила.

И закрыла снова.

— Чо, милок, и впрямь за три минуты? — спросила повариха после паузы.

— Я всё просрал, — разбитыми губами прошамкал Павор и зарыдал.

— Цыц, не вой, — велела повариха. — Радуйся, что жив остался.

Она была права, на все сто процентов права, эта старая, пьющая баба, умом Павор всё понимал, но сердцем оказался даже не в аду, а в самом довлеющем Ничто. Требовалось хоть что-нибудь, появившееся в пустоте, хоть частично заполнившее её, и милосердный Господь сжалился над Павором: баба встала, покряхтывая. Постучала и повозилась в темноте на полках, пошуршала пакетами, звякнула стеклом, и в руку ему сунулась пузатая бутылка.

Он очнулся от боли в груди. Мать положила Грея на лежбище в их части логова, и Сестра была тут же, и младшие Сёстры, и двое братьев.

— Надо лизать! — возмущённо кричали те. — Двуногая не лижет и нам не даёт!

— Она знает, что делать, — ответил Грей и обессиленно закрыл глаза.

Мать пальцами и тонкой штукой больно ковырялась в ране, и штука была длиннее и твёрже языка мустов. Ею мать подцепила и достала кусок твёрдого камня, засевшего в Грее, выбросила его. Затем намазала вонючей дрянью и прилепила куски липкой шкуры, а лапу примотала к палке, как раньше делала, и вытерла его тёплым и мокрым, вроде большого языка. Грей ждал молока, но его больше не было, наверное кончилось. Конечно кончилось, ведь Мать теперь ходила непраздной. Он попил предложенной воды, вздохнул и вырубился. Когда очнулся — показалось, что долго спал, но нет, всё ещё длилась ночь. Рядом стояла вода в твёрдой лужице, её по очереди пили все и он тоже попил, тогда стало легче.

На лежбище было полно мустов, Сёстры грели его боками, даже Мать Матерей сидела рядом, Грей увидел её и обрадовался.

— Твоя двуногая хороша, — сказала Матриарх. — Она достала пальцами твёрдый камень из Редхи, такой же, как сидел в тебе, который мы не могли вылизать сами.

Редхи лежал тут же, он уже содрал кусок шкуры, прилепленный Матерью, и теперь лизался с презрительным видом воина — ерунда, царапина.

Сестра в углу пыталась бросать лёгкий шар младшим братьям, но те не понимали как играть, сторонились и щерились, отбегая. Эх, глупые, Грей бы показал, как надо! Да не может, совсем ослаб, и лапа сломана.

— Где Мать? — спросил он.

— Ащщ! Я здесь, глупец.

— Двуногая моя Мать?

— Она делает странное, — ответила Матриарх. — Мы ходили за ней, смотрели, не понимаем, для чего. Не ест и не охотится. Что ты видел? Что ты узнал, сын мой?

Брат по имени Йел взобрался на лежбище, ткнулся лбом.

— В той части логова, где мы заели больную самку патра, — сказал он, — она закрыла морду шкурой и поливает вонючими слюнями землю, и сыплет зловонным песком, я не смог подойти, так едко пахнет.

— Двуногие?

— Двое живых сидят за твёрдой водой, их видно, но не достать.

— Ащщ! — с досадой воскликнула Матриарх.

— Ещё двое в холодной пещере, куда их загнала самка, но открыть нельзя, мы рыли лапами. Многие ушли через воющий выход, туда тоже не забраться, слишком твёрдо, лаз не прорыть.

— Ащщ!!! Значит, они вернутся с громовыми палками, трескучками и новым ядом.

— Двуногих очень много, — вставил Грей и все повернулись к нему. — Они приходят через визжащие входы и уходят. Где-то далеко, за лесом, есть логово, огромное как муравейник, и всех не перебьёшь.

Матриарх задумалась, мусты утихли.

— Эта война никогда не закончится, — сказала она наконец. — Болотная и горная семьи отказались сражаться вместе со мной, а наша семья слишком мала, чтоб сражаться в одиночку. Сегодня мы потеряли как пальцев на лапе Матерей и воинов, ещё столько же ранены. Надо уходить. Встань, мой сын, ты пойдёшь с нами.

— Нет, — отказался Грей. — Мать спарилась, мы вернёмся в старое логово.

— Ащщ!!! Твоё место с подобными тебе…

— Там поле, ельник за ним, дневные крыланы летают, — заговорил Грей, мечтательно закрывая глаза. — Цветы и растения, трава мягкая, как шёлк, желудок чистить, кусты и низкие деревья — лазать. Там соты раньше бились, но потом сдохли, можно входить и выходить. Есть где рыться, где спрятать молодняк. Там много мяса, чистая вода и рыба без костей, о-о-о, как она вкусна!

— Без костей не бывает, — возразила старшая из Сестёр.

— Вот увидишь, — твердил Грей. — Мать даст вам столько рыбы, сколько сможете съесть.

— Мы много едим! — фыркнул брат-разведчик.

— В холодной пещере еда никогда не кончается. Идёмте со мной.

Мусты умолкли и стали глядеть на Мать Матерей. Та сидела неподвижно, словно изваяние — думала.

— Она терпелива, полезна пальцами и носит плод во чреве, — произнесла наконец. — Непраздность — добродетель Матери.

Затем опять умолкла, семья ждала её слов.

— Мусты не могут выбить всех двуногих, но семья может завести своих, подобно тем двоим, котрых ты завёл, мой сын. Пусть служат как сторожа от остальных своих сородичей. А чужаков станем гнать. Я посмотрю на ваше логово.

Мозгоеды крутились повсюду, куда не сунься. Сколько их было в стае? Двадцать? Больше? Она поставила миску с водой в их с Капелькой бывшей комнате, настрого велев никуда не выходить. Насмотрится ужасов, станет кричать по ночам. В медкапсуле Лана взяла несколько ампул Глобала и впрыснула в воду для зверей — мало ли.

В дубильне нашла мешок негашеной извести и контейнер с концентрированной перекисью — следовало непременно подумать о грибке, как она, возможно ошибочно, идентифицировала зелёную дрянь, поразившую ксенокошку. Но оставлять на арене зелёные обрубки, клочки и всё ещё шевелящую челюстью голову однозначно не следовало.

Яйцеголовый сидел на прежнем месте и при виде неё обрадовался.

— Вас так долго не было, Светлана, я уже стал тревожиться, — льстиво начал он. — Вы не могли бы открыть?

— Сейчас открою, — ответила та. — Я пришла убираться. Утилизация отходов.

И хладнокровно разрядила пистолет Павора ему в грудь. Отдача заставила отшатнуться. Яйцеголовый с лязгом лёг на ринг и больше не шевелился, Лана для верности послала в вытянутую голову последнюю пулю. Эта сволочь и завершила превращение Павора в скота, и здесь не было дочки, нервы которой требовалось пощадить. «Просто необходимая часть уборки…» — подумала она.

А утилизация предстояла серьёзная. Лана залила всю арену концентрированной перекисью и та забурлила, погнав шапки пены. Она дождалась, пока шевеление утихнет, затем совком и веником собрала в железную бочку большие и малые куски побледневшей, выцветшей брокколи. Сверху засыпала негашеной известью. Подумала и щедро посыпала яйцеголового сквозь экзоскелет и весь пол, стараясь попасть в каждую щель. Известь кончилась — и она притащила другой мешок, распылила порошок по всем проходам зала. Ещё раз осмотрела трупы — на них зелёной поросли не нашлось, наверное, грибок поражал только живые организмы. Уставшая, с поникшим лицом, вернулась в комнату и даже вздрогнула — та кишела мозгоедами.

— Мамочка, эти Серые не играют! — сердито сказала Капелька. — Они глупые и не дают погладиться.

— Они дикие, — вздохнула Лана. — Я же сказала их не трогать. Где твой рюкзак?

Она надела на плечи свой, с ценностями и собранными деньгами, пистолет сунула в карман, ружьё поставила на предохранитель и тоже взяла с собой — на всякий случай. Как ребёнка завернула в одеяло Серого, да так и пошли: они с Капелькой впереди, мозгоеды, переговариваясь на своём наречье, следом. Прощай, колыба.

Лана решила взять один из охотничьих пикапов, выбрав тот, что смотрелся понадёжнее, с полным аккумулятором. Посадила дочку, вручила ей в руки Серого, выгнала мозгоедов из кузова, обошла вокруг машины и села за руль, выгнала мозгоедов из-под ног, захлопнула дверь, посмотрела в зеркало, снова вышла. Аплодисментами — браво, суки, бра-аво!!! — ещё раз выгнала мозгоедов из кузова, вернулась за руль и уронила голову на руки, потому что стая опять сидела в кузове, а двое — даже на капоте.

— К-к-к-к, — тихо сообщил Серый из одеяла.

— Да я уже поняла, что к-к-к, дай мне время смириться.

Уставшая дочка уснула, едва машина тронулась, но Лана радовалась, что перед боем закапала глаза — только это держаться и помогало. Ехала она медленно и дважды свернула не туда, отчего пришлось возвращаться. Слава богу, аккумулятора хватило до самой станции.

— Вставай, малышка, — мы приехали, — тихонько сказала Капельке, трогая её за руку, но та не проснулась, и Лана выбралась первой.

Всходило солнце. Край неба розовел над полем, светлела, размягчаясь, ночная тьма над чёрным ельником, а у реки перекрикивались первые птицы. Зияли широко распахнутые ворота станции, словно Лану тут ждали. Розы оказались вытоптаны какими-то животными, фруктовые саженцы объедены и уничтожены, а виноград разросся и одичал. Сперва она занесла вовнутрь Серого, затем — спящую дочь, уложила на своей кровати. Рядом, на тумбочке стоял будильник — его Лана по привычке отключила.

Пошла в командный пункт, распихивая ногами мозгоедов, чтоб не лезли в двери и, наконец-то, повернула рубильник, пуская по станции ток. Везде, кроме забора. Затем сняла телефонную трубку, с замиранием сердца услышала гудок. Набрала единицу — инженера по ТБ, и заплакала, когда на том конце, в далёком и желанном мире, прозвучал заспанный голос не кого-нибудь, а Марьи Ивановны.

— Живая? — быстро спросила куратор. — Слава Линнею!

— Живая, — солгала она.

Прежняя Лана скончалась в болезненных ранах, интимных и глубоких. Вместо неё с куратором говорила какая-то другая женщина, мстительная, жестокая, сомнительной нравственности. Нет, этой женщине тоже нет места на свете. Лана слепит себя заново.

— Зверь с тобой? — продолжала куратор. — У меня все планы на нём построены…

— Со мной, — вздохнула Лана. — Но есть один нюанс…

— Семнадцатая, срочно требуется усиленный наряд рейнджеров на базу ЖТ-4-ОВ!

— Четвёртая, что за база?

— Бывшая энерготочка мебельной фабрики, территория нового заповедника. Нам сообщили про опасность грибкового заражения, наличие мёртвых тел и необходимость эвакуации живых.

— Четвёртая, сколько тел?

— Семнадцатая, никто не знает. Но грибок — японский, тот же, что и тут.

— О блядь…

— О да…

Когда шефиня вызвала Женьку с Жулем, у того внутри всё оборвалось. «Допрыгался, — думал Женька, со злобой и острым горем глядя на напарника. — Кто-то стуканул о его поборах с тех мёртвых копателей. Либо — с живых браконьеров. Либо — ещё какая-то скверная хуйня…»

Оказалась в самом деле хуйня, и не «какая-то», а ебейшая, врагу такой не пожелаешь.

— Распоряжение центрального узла Ручья, — сказала шефиня, и была она предельно серьёзна, — восточно-европейского центра. Нулевая точка мебельной фабрики деактивирована, фабрика арестована. Вы отправитесь на эту станцию через другую точку, из офиса фармкомпании, с выходом в двадцати километрах южнее. С вами поедут медицинские работники, санитарные инспектора, внутренняя полиция и служба безопасности Ручья, всех по двое.

Глаза у Женьки чуть не вылезли на лоб от этой новости. Но этого было мало: дверь в кабинет открылась и вошёл полный медик в очках, в двух масках, тряпочной и стеклянной, в полной антибактериальной защите. В руках он нёс контейнер с одноразовыми шприцами. Медику было жарко в его амуниции, по лбу катился пот, круглые очки запотели.

— Руку, — сказал он. — Глобал.

— Мы привиты, — возразил Жуль.

— Оголились оба, — ледяным тоном приказала шефиня. — Мы на пороге эпидемии.

Женька закатал рукав и получил укол, как и Жуль. Переглянулись — происходящее очень не нравилось.

— Ваша задача будет такой, — продолжала шефиня: — привозите людей на станцию мебельной фабрики, превращённую в ксенобойцовый ринг под самым вашим носом, чёртовы ослы, обходите её снизу до верху, полиция составляет протоколы о заражении Хіка2036, СБ занимается утилизацией трупов людей и животных. Вы двое — собираете живых людей, которых должно найтись не меньше четырёх, из которых двое сидят в кухонном холодильнике, в данный момент отключённом. Медики осматривают их на предмет грибка, помещают в бокс-капсулы, вы всех доставляете сюда, где СБ задерживает, нечего им болтаться и болтать. Особенно нас интересует один.

— Кто? — хмуро спросил француз.

— Виновник распространения грибка. Этого надо арестовать. И вот ещё.

На стол шлёпнулась бумага.

— Подписка о неразглашении, — сказала шеф.

Что оставалось делать? Жуже опять переглянулись и подписали.

Новости Лана не любила, включала их редко, предпочитая найти подборку фильмов и всю постепенно высмотреть, но в этот день случайно клацнула на местный новостной канал и зависла. Запаривая порцию овсяной каши (Капелька теперь ела в детсаду), она с недоумением смотрела, как разгоняют протестующих. И где, скажите на милость? Быть может, в столице, на площади? Или в каком-либо из европейских государств? Возможно в Китае? Нет, митинговали в её собственном родном городе, между мэрией и городским представительством Ручья, что скромно ютилось в двухэтажном сером здании с газоном. Этот газон разношерстная толпа теперь и вытаптывала.

— Мы не будем прививаться Глобалом! — кричал в микрофон человек с плакатом «НЕТ ПРИНУДИТЕЛЬНОЙ ВАКЦИНАЦИИ» в руках.

Человек походил на БББ — Беззаботного Безработного Без особых потребностей. Такие, не парясь, жили за счёт государства, получали бесплатное жильё, дотации на себя, деньги на детей, и активно плодились, чтобы денег дали больше. Часто они бывали истово верующими и целыми семьями ходили в протестантские церкви либо костёл, но и криминал полз оттуда же. Худой журналист в кепочке кивал с видом ипохондрика, его рот деликатно прикрывала масочка, а нос вовсю дышал.

— Грибок не настолько заразен, как нам преподносят производители Глобал! — вторила плакатчику полная активистка с отросшими корнями некрашеных волос. — Моя соседка вывела его парами ацетона! Ацетона! «Нealthy nation» просто пользуется поводом нажиться!

Лана развела руками и сложила их на небольшом пока, но уже безошибочно видимом животе.

Четыре с половиной месяца. И три полных месяца с тех пор, как она снова жила на своей станции, только теперь занятия были поинтереснее, график — посвободнее, а Капелька ходила в комфортный детский сад ОЗДЖ. Лана отправляла её через нулевую точку в отличном детском скафандре, специально изготовленном на заказ, а нянечка встречала с другой стороны и провожала в группу. Садик Капелька любила — там водились другие дети, взрослые, и даже говорящая голограмма Минни, невесты Микки, со сложной коммуникативной функцией, виртуальный друг подготовительной группы. Там никто не щерился, не выпрыгивал из-под ног в темноте в самый неловкий момент, когда ты бредёшь в туалет, там все понимали речь, играли по-человечески, а не портили мячики один за другим.

Узнав о беременности, Лана не поразилась. Было бы удивительно, если бы жизнь в колыбе не оставила физической памяти, кроме живого и болезненного нравственного шрама. «Аборт», — брезгливо и скользко подумалось ей, пока устанавливала камеру с заградительной сеткой возле нового логова мозгоедов — прошлую молодняк изгрыз, сломал и сбросил.

Под кустами шиповника звери вырыли глубокую нору с широким входом и выходом в винограде, который Лана стричь не стала — пусть дичает.

Стая была неопрятна, сорила падалью, и двор быстро приобрёл неприятный и стойкий запах, свойственный логову хищников. Мозгоеды приносили огромные кости и бросали повсюду, их Лана со скандалом изымала, садовой метлой распихивая протестующих, и сжигала в новом мощном мусоросжигателе.

Не успела она оплакать, обкатать и принять мысль «аборт», как случилось странное. Одна из самок подошла, о чём-то толкуя. Она бодалась, кусала берцы и чего-то требовала. Затем вцепилась в штанину и повела в пристройку рядом с гаражом, где стоял садовый пылесос, газонокосилка и другой полезный инвентарь. Там, на изорванном рулоне серого войлока, лежали детёныши — шесть штук, и сидела Матриарх, обнюхивая их. В знак доверия и благодарности за дом и стол молодая самка показала Лане самое лучшее и ценное — своих детей. А старая, покрытая шрамами королева позволила присесть на корточки и посмотреть на слепые, шевелящиеся колбаски с тонкими крысиными хвостами. Два самца, четыре самочки. Затем мамаша упала, подставляя детям молочные соски, зажмурила янтарные глаза с круглым чёрным зрачком, и Лана поняла, что оставит ребёнка, который рос в ней самой. «Семя — ничто. Земля — всё», — вспомнила собственную прежнюю мысль.

Она вздохнула и съела первую ложку овсянки, захрустывая ореховой печенькой.