В конце ноября 1973 года я, студент исторического факультета Института стран Азии и Африки при Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова, готовился к отъезду на преддипломную практику в Иран.

Моими основными дисциплинами в ИСАА были история Ирана и персидский язык. Но, кроме того, студенты изучают еще и массу других предметов: история СССР, Всемирная история — первобытный строй, Египет, Греция, Рим, Средневековье, новая и новейшая история мира. Отдельно читалась нам история Востока в полном объеме. Еще приходилось изучать диалектический материализм, классическую философию, марксистско-ленинскую философию и политическую экономию. В языковом плане одного восточного языка недостаточно, чтобы быть вполне подготовленным востоковедом. Нужно иметь возможность читать западные источники, для чего необходимо владеть одним из западных языков. Студенты ИСАА изучают английский или французский в зависимости от колониального прошлого той или иной страны. В моем случае это был английский язык. Но чтобы не быть специалистом только по одной стране Востока, а по региону в целом, необходимо знать еще второй восточный язык. Мне достался арабский. Неудивительно, что срок обучения в ИСАА 5 лет, а с заграничной практикой 6 лет. Но жаловаться не приходилось. Академическая подготовка в нашем институте была лучшей в стране.

На каждой кафедре был один преподаватель, который отвечал за практику студентов. Не было у них много работы, так как почти все студенты, кому предлагали выезд за границу, имели свои собственные подготовленные каналы. Так было и в моем случае. Ответственный за практику с моей кафедры сказал, что принято решение направить меня в Иран, и спросил, есть ли у меня собственные возможности. Свои возможности я подготовил заранее. Предложение поехать в Иран не застало меня врасплох. Политически я считался благонадежным. Успеваемость у меня была хорошая, три года я был старостой курса и членом партийного бюро института. К тому же, будучи москвичом, жил я у себя дома, а не в университетском общежитии. Это значит, что моя личная жизнь не была под надзором стукачей. Вот с учетом всего этого с начала 4-го курса я начал искать свой канал и вскоре нашел. По совету одного из наших студентов со старшего курса, который уже успел побывать в Иране, я обратился во внешнеторговое объединение «Тяжпромэкспорт» Государственного комитета по внешнеэкономическим связям (ГКЭС), которое строило металлургические предприятия и другие объекты в развивающихся странах. В Иране по их линии работали тысячи специалистов, и, естественно, им нужны были переводчики.

И вот как только в ИСАА мне предложили поехать в Иран, я схватил письмо из деканата в командирующую организацию, отнес его в «Тяжпромэкспорт», и колесо оформления закрутилось.

Вскоре мне позвонили из ГКЭС и сказали, что решение ЦК о моем командировании в Иран получено и они планируют отправить меня где-то в начале декабря. Хорошая новость! И я бегал по институту, утрясая последние проблемы и сочувствуя своим сокурсникам, которым предстояла зимняя сессия.

Вдруг меня вызвали в деканат и сказали, что со мной хотят переговорить. Кто и о чем, мне не сказали.

— Да некогда мне, — говорю, — мне за билетами идти нужно и чемодан укладывать.

— Ничего, это быстро, — говорит декан и хитровато улыбается.

Перед одной из комнат деканата стояла группа студентов с моего курса. Я спросил их, о чем с нами собираются говорить. Никто не имел ни малейшего понятия. Я попросил пропустить меня без очереди, так как очень спешил за билетами на самолет. Возражений не было, все с пониманием относятся к отъезжающим за границу. В этот момент дверь открылась и вышел наш студент. Глаза в пол, красный как рак.

— О чем там говорят, Костя? — спросил я.

— Сам узнаешь! — ответил он глухим голосом и заспешил вниз по лестнице. Позже я узнал, что Костя ответил «нет».

Я вошел. В комнате налево от двери за столом сидел молодой человек лет 30, приятной наружности, в добротном сером костюме. Лицо его имело строгое, но доброжелательное выражение. Поздоровавшись, он предложил мне сесть.

— Я из Комитета государственной безопасности, — сказал он и развернул передо мной удостоверение в красном переплете. Внутри я увидел его фотографию и успел прочитать имя — Николай Васильевич.

— Мы вас знаем, — продолжал он, строго глядя на меня, — и вы нам подходите. Мы предлагаем вам после окончания университета поступить в разведку. Вы можете подумать над нашим предложением несколько дней и потом дать ответ. Вот мой номер телефона, — он протянул мне листок бумаги. — Я хочу вас попросить ни с кем не говорить о нашей беседе, кроме ваших ближайших родственников. С ними вы можете обсудить наше предложение. Мы знаем, что вы уезжаете в Иран и времени у вас мало, но будьте так добры выкроить пару часов и заполнить наши анкеты, если, конечно, решите принять наше предложение, — он улыбнулся.

Я взял анкеты и, попрощавшись, вышел из комнаты.

Нужно сказать, что беседа с Николаем Васильевичем произвела на меня приятное впечатление. Все было очень пристойно: никакого хамского панибратства, не было покровительственного тона, не было сверлящего взгляда в упор и запугивания тем, что ИМ про меня все известно, не было угроз, что, мол, «в случае разглашения… у нас длинные руки» и прочее. Ничего из того, что обычно сообщается «сведущими» людьми о беседах подобного рода. Само же предложение поступить в разведку мне очень польстило.

Разведка — это почетная, трудная, романтическая работа на благо нашей Родины. Туда принимают только наиболее способных и кристально чистых людей. Работа разведки воспевается и восхваляется в книгах и кинофильмах, которые пользуются огромной популярностью. Честь попасть в члены этой элиты интеллектуалов выпадает не каждому. Так думают люди.

Так думал и я после разговора с сотрудником КГБ. Размышляя таким образом, я решил принять предложение стать разведчиком, заполнил все необходимые анкеты и позвонил Николаю Васильевичу. Мы встретились на улице Кузнецкий Мост, где в доме № 27 располагается отдел кадров КГБ. Николай Васильевич предложил мне пройти медицинскую комиссию перед отъездом, но я отказался, так как до отъезда у меня оставалось всего несколько дней. Он не настаивал. Перед тем как расстаться, он сказал:

— В Иране ты будешь переводчиком в постоянном контакте с иностранцами. Тебя, несомненно, постарается завербовать контрразведка местной резидентуры КГБ. Наша инструкция тебе — с ними в контакт не вступай, от их предложений сотрудничать вежливо отказывайся, и о наших отношениях они знать не должны. Мы не хотим тебя засветить на их грязных делах. Если нашим людям нужно будет вступить с тобой в контакт, то тебе передадут привет от Николая Васильевича.

Что такое контрразведка, резидентура, какими такими грязными делами она занимается и кто такие «наши люди», я не имел ни малейшего представления; понял одно: что имею дело с очень серьезной организацией и что она уже начала беспокоиться о моей безопасности. Это еще раз убедило меня в том, что выбор сделан правильный.

Вылетал я в Тегеран 6 декабря 1973 года из Международного аэропорта Шереметьево. Полет занял три с половиной часа. К Тегерану мы подлетали близко к полуночи. Это было захватывающее зрелище! Тегеран лежал внизу морем ярких, разноцветных мигающих огней, как на иллюминации. Трудно было поверить, что это обычное освещение. А ведь так оно и было.

После моего возвращения из Ирана я на следующий же день позвонил в отдел кадров КГБ Николаю Васильевичу Сакалину, и мы условились встретиться, как обычно, на улице Кузнецкий Мост, дом 27. В мое отсутствие, сказал он, КГБ проверило меня и мою семью «до седьмого колена». Ничего отрицательного не обнаружено. Поэтому сейчас нельзя терять время и нужно быстро пройти медицинскую комиссию, начиная со следующего дня.

Здание медицинской комиссии КГБ расположено недалеко от Лубянки, в Кисельном переулке. Это старый серый дом, типичный для центра Москвы. Вход со двора, так что проходящие по улице Дзержинского не могут видеть, кто входит в это здание. Идя на медкомиссию, я довольно сильно волновался, так как не знал, что там меня ожидает. Много историй приходилось слышать мне от «знающих людей» о специальных трюках на медкомиссии КГБ. Говорили, например, что могут предложить идти по пустому коридору, вдруг гаснет свет, полная темнота, пол проваливается, и человек летит вниз, падает на что-то мягкое, включается свет, и врачи измеряют ему кровяное давление. Или еще: из-под тебя неожиданно выдергивают стул и стреляют над ухом из пистолета, после чего опять же измеряют кровяное давление. И другие истории в том же духе.

В действительности ничего подобного не происходит и, как выяснилось позже, никогда не происходило. Медицинское обследование самое обычное. Кандидат проходит врачей-специалистов: терапевта, лора, хирурга, окулиста, невропатолога и т. д. На втором этапе устраиваются тесты на проверку сосредоточенности, слуховой и зрительной памяти. Никаких шпионских трюков, все довольно пристойно. На заключительном этапе — беседа с психологом. Необходимо отметить, что КГБ почти совсем не применяет полиграф. Существует мнение, что живое общение с кандидатом гораздо надежнее машины. Мой психолог оказался молодым парнем моего возраста, что меня совсем не удивило. Дело в том, что факультет психологии в Московском государственном университете был открыт только в конце 60-х годов. До этого психология в СССР не изучалась и считалась несерьезным «порождением буржуазного общества». Первый выпуск психологов состоялся в 1973 году, вот поэтому-то большинство из них были молодыми людьми без особого практического опыта. Большой процент первого выпуска психологов был принят в КГБ. А куда еще им было идти? Ведь нужды в психологах в народном хозяйстве не было. Об этой профессии в то время и не слышал никто. А в КГБ широкое поле деятельности: кандидаты, сотрудники, диссиденты и т. д. Да и зарплата гораздо выше, чем в любом другом учреждении. Так вот, мой молодой психолог мне особой проверки не устраивал. Перебрал бумаги в моем деле, поговорил со мной о МГУ и отпустил, сообщив при этом, как однокашнику, что у меня все нормально.

Нужно заметить, что, несмотря на простоту формы, медкомиссия КГБ является делом очень серьезным, особенно ее чисто медицинская часть. Малейшее отклонение от установленной нормы в здоровье — и кандидат объявляется негодным для службы в КГБ. К примеру, зрение должно быть 100 %, включая и цветоощущение. Очкариков не принимают. Если раньше кандидат имел переломы костей, операции, серьезные заболевания — негоден. Для кандидата, поступающего в разведку КГБ, положение усугубляется еще и тем, что медкомиссию должна проходить и его жена, к здоровью которой предъявляются такие же требования, как к самому кандидату. Врачи в КГБ настолько всемогущи, что повлиять на их решение не может никто. Но, как говорится в народе, законы для того и существуют, чтобы их обходить. И если создается ситуация, когда КГБ хочет принять кандидата, а врачи его не пропускают, то в ход пускаются дружеские отношения, подарки и пр., которые в Советском Союзе гораздо сильнее законов.

Заключение медицинской комиссии КГБ о годности кандидата может быть также использовано для разрешения щекотливых ситуаций. Если, например, в результате кадровой проверки установлено, что кандидат или его жена не подходят для КГБ по анкетным данным (политические взгляды, моральное состояние и т. п.), то им об этом прямо объявлено не будет. Кадровик скажет кандидату, что он или его жена не прошли по здоровью.

1 сентября 1976 года в 9 часов утра я пришел в уже знакомое мне бюро пропусков КГБ в Фуркасовском переулке. Мне опять выдали разовый пропуск, и я, немного увереннее, чем в первый раз, вошел в подъезд № 5 уже в качестве сотрудника этой организации.

Внутри пятого подъезда меня ждал тот самый высокий брюнет, который сопровождал меня во время первого визита в это здание. На этот раз он представился — Валентин Иванович Ерофеев, полковник, начальник отдела кадров Управления «С» ПГУ. Мы прошли налево по коридору и поднялись на седьмой этаж на лифте с дверью «от тюремной камеры». Комната отдела кадров № 701 находится в противоположном от лифта конце коридора. В комнате кроме Ерофеева работали еще два довольно молодых сотрудника. Валентин Иванович на этот раз выглядел очень дружелюбно. Он расспросил меня о семье и отпуске. По-видимому, он никуда не торопился, да и я тоже, у меня еще и рабочего места-то не было, и я рассказал ему о случае, который произошел со мной во время отпуска.

В «Школе 101» я подружился с одним из слушателей, Валерием Майсурадзе. Он был сыном заместителя председателя КГБ Грузии генерала Майсурадзе. Будучи парнем добрым и общительным, Валерий предложил мне провести отпуск после окончания школы на международном курорте в Пицунде, куда простым смертным попасть было невозможно. Но Валерий пообещал, что его отец все устроит. Так оно и произошло. Генерал Майсурадзе встретил нас в аэропорту Сочи. Мы отобедали на его госдаче на берегу моря. Генерал в прошлом был офицером разведки КГБ. Он называл вышестоящих офицеров ПГУ по именам и много расспрашивал о «Школе 101». Он производил приятное впечатление умного человека. После обеда генерал Майсурадзе отвез нас в Пицунду на своей «Чайке» с шофером. Когда мы остановились у здания КГБ Пицунды, в дверь «Чайки» просунулась голова начальника горотдела КГБ.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — голова в машине, спина согнута, руки по швам.

— У тебя здесь все в порядке? — спросил генерал.

Начальник горотдела ответил утвердительно.

— Устрой нашего товарища из Москвы со всем комфортом, — отдал приказ генерал.

— Есть! — рявкнул начальник горотдела.

Он объяснил, что лучше всего мне с женой жить не в международной курортной зоне, а на частной квартире и иметь пропуск в международную зону на пляж. Питаться он предложил нам в столовой для местных работников курорта, где цены были примерно процентов на 70 ниже обычных. Он выписал мне пропуск в международную зону, на обратной стороне которого крупными буквами написал: «КГБ». Погода стояла отличная, мы были устроены прекрасно, и все шло нормально. Но вот однажды, когда мы уже почти заканчивали обедать в курортной столовой, в зал вошел молодой грузин, один из работников курорта, и направился к окну раздачи за своим обедом. Но, к его удивлению, ему сказали, что он опоздал и весь обед уже роздан. И молодой человек взорвался.

— Как это так, ничего не осталось? Разве ты здесь первый день работаешь? — кричал он на женщину. — Не можешь запомнить, кто пообедал, а кто нет?! Я работник курорта, это моя столовая, и мне не хватило! Кормите здесь кого попало! — он оглядел зал, и его взгляд остановился на мне. — Кто это такой? Он не работник курорта! Почему он здесь ест? — кричал он, указывая на меня.

— Тише ты, — попыталась успокоить его заведующая столовой, — он из КГБ!

— А плевать я хотел на КГБ! Кто они такие? Почему КГБ должен мой обед есть?! — не унимался грузин, на которого, как видно, слово «КГБ» произвело не устрашающее, а раздражающее действие.

Выслушав мой рассказ, Валентин Иванович как-то грустно посмотрел на меня и сказал:

— А ты что думал, что слово «КГБ» имеет какое-то магическое действие? Ничего. Поработаешь немного, тогда разберешься, что к чему.

После такого вступления Ерофеев объяснил, что кроме семьи никто не должен знать, где я работаю в действительности. Моим учреждением прикрытия он назвал Министерство иностранных дел СССР, но заметил, что это может поменяться. Все зависит от обстоятельств. Таким образом, передо мной уже вырисовывалась перспектива, что я поеду за границу в качестве дипломата. Мне была выдана справка с места работы для предоставления в домоуправление, в которой стояло: «Сотрудник МИД СССР». Так что для всех моих соседей я уже стал дипломатом. Ерофеев сказал также, что в районном военкомате моя фамилия будет внесена в особый список сотрудников КГБ, которые выпадают из-под юрисдикции армии.

После завершения этих формальностей Ерофеев сказал, что я буду работать в 7-м отделе Управления «С», и проводил меня в комнату № 714. В комнате было два человека: Валентин Михайлович Пискунов, начальник направления, и Ростислав Козлов, сотрудник. Пискунов маленький, сухой, с редкими седыми волосами, глубокими морщинами на лице. По виду ему было лет пятьдесят, но был он не по возрасту крикливо одет, и манеры у него были какие-то суетливые. Он начал объяснять мне работу своего направления, вдруг обращался к Козлову с какими-то вопросами, то начинал говорить, как он устал за воскресенье. Сплошной сумбур, из которого я только усвоил, что это направление отвечало за работу в Иране, Афганистане и Турции. Что делать, мне никто не объяснил, и оставалось только сидеть и рассматривать комнату.

Пискунов суетился. Он выбегал из комнаты, возвращался, говорил с Козловым о каком-то «Конраде», опять убегал. Ростислав Козлов, по виду лет под пятьдесят, оказался очень приятным человеком с мягкими манерами, но с острым прищуром глаз. Было в нем что-то от священника. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что он работал на Ближнем Востоке «под крышей» Русской православной церкви и был гражданским секретарем ее представителя. За свою добросовестную службу он был даже награжден несколькими церковными орденами. Задавленная государством, Православная церковь вынуждена была предоставлять гражданские посты в своих представительствах за границей офицерам Управления «С», которые обслуживают нелегалов в странах, не имеющих дипломатических отношений с Советским Союзом. Например, в Израиле. Но церковь НИКОГДА не соглашалась на использование КГБ постов священников.

Наступило время обеденного перерыва, 12 часов дня. Мы пошли в столовую. Спускаясь по широкой лестнице, Пискунов давал мне пояснения.

— Седьмой и шестой этажи в этом крыле здания занимает Управление «С». На пятом этаже Управление пограничных войск. На четвертом этаже сидит председатель КГБ, туда без надобности ходить не нужно. На третьем этаже Девятое управление (телохранители). На втором этаже располагается Третье управление (армейская контрразведка). Первый этаж занят административными службами.

Столовая располагается в вестибюле пятого подъезда, направо от входа. Столовая самообслуживания. Очередь движется довольно быстро вдоль раздаточного прилавка.

В очереди меня вдруг кто-то взял за локоть.

— Володя, ты где это путешествуешь? Почему на работу не пришел?

Я оглянулся и увидел сзади себя того самого кавказца, который говорил со мной по-персидски в кабинете Корзникова во время моего первого визита в здание КГБ.

— Мы тебе уже и стол приготовили, а ты где-то гуляешь, — продолжал он.

— Я не гуляю, — ответил я, — отдел кадров направил меня в 714-ю комнату сегодня утром.

Глаза моего собеседника расширились.

— Хорошо, после обеда разберемся, — сказал он.

После обеда я вернулся в 714-ю комнату и опять начал ничего не делать и смотреть, как суетился Пискунов. Вдруг дверь открылась и вошел мой кавказец.

— Володя, подожди, пожалуйста, в коридоре, нам с Валентином Михайловичем переговорить нужно, — сказал он.

Минут через пять он вышел и спросил:

— У тебя там какие-нибудь личные вещи остались? Если нет, тогда пошли со мной.

По дороге он представился:

— Начальник Восточного направления 2-го отдела Управления «С» Исмаил Муртазаевич Алиев, полковник. С самого начала ты предназначался для 2-го отдела, а Пискунов тебя незаконно перехватил. Но я сказал ему пару ласковых слов. Никакой совести нет у этого человека.

Подробности этой истории мне известны не были, но я как-то сразу почувствовал, что Алиев говорил правду о Пискунове.

Мы прошли до конца коридора, спустились по лестнице на шестой этаж и вошли в комнату № 601.

Обстановка в комнате № 601 была совершенно противоположной пискуновской. Никакой суеты, все спокойно занимаются своим делом. Отношения между сотрудниками и начальником направления дружеские, его все называют по имени — Исмаил, но никакого панибратства. Алиев с готовностью помогает каждому, кто к нему обращается. Он произвел на меня впечатление глубоко умного восточного философа, который относился очень вдумчиво к любой проблеме, какой бы маленькой она ни была. В свое время он окончил персидское отделение Бакинского университета, и его знание Ирана и языка этой страны было великолепным. Естественно, что этому способствовало и то, что по национальности он был талыш. Язык этого маленького народа, проживающего на границе с Ираном, входит в иранскую группу языков. За свою карьеру он три раза побывал в командировках в Иране. Из последней его пришлось выводить, так как иранская секретная полиция САВАК планировала провести против него провокацию. Они боялись Исмаила, ведь он мог спокойно и уверенно «растворяться» среди иранцев. Хотя ему было уже пятьдесят, он отличался очень крепким здоровьем. Обстановка дружелюбного юмора в этом направлении пришлась мне очень по душе.

Моя работа в Управлении «С» началась с изучения его структуры. Дело в том, что в «Школе 101» нам почти ничего не говорили о нелегальной разведке. Была прочитана одна лекция на эту тему, которая касалась в основном вопросов истории. С самого начала советской власти нелегальная разведка была основной и, пожалуй, единственной формой разведки большевиков. Все дипломатические отношения были разорваны, посольства закрыты. В этих условиях был создан Иностранный отдел ВЧК, в который вошли коммунисты-интернационалисты, имевшие опыт конспиративной работы за границей. В своей работе они широко опирались на поддержку иностранных компартий, членов Коминтерна. Такое положение продолжалось до конца Второй мировой войны.

Начальником Управления «С» в 1976 году был генерал Кирпиченко. Он был «варягом». На языке Управления «С» это означает, что человек не был выходцем и воспитанником этого управления, а прислан туда со стороны. Карьера Кирпиченко сложилась довольно интересно. Он был из 18-го отдела ПГУ и специализировался по арабским странам. Он был резидентом КГБ в Египте, когда отношения с Садатом стали давать трещину. Резидентуре КГБ через свои источники стало известно о планах Садата выдворить всех советских советников из Египта. Источники были надежными, одним из них был сам начальник службы безопасности Египта Сами Шараф. Резидентура направила эту информацию в Центр, но, к их удивлению, никакой реакции не последовало. Наоборот, стали задавать вопросы, насколько надежна информация и т. д. Дело в том, что советский посол в Египте Владимир Михайлович Виноградов в то же самое время направлял в ЦК КПСС информацию совершенно противоположного характера, убеждал Москву в том, что Садат продолжает оставаться «верным другом» СССР. Тревожная информация продолжала поступать от агентов резидентуры, и Кирпиченко отсылал ее в Центр. Посол же гнул свою линию, и в Политбюро верили ему, так как он был членом ЦК КПСС. Но информация Кирпиченко настораживала, и Москва просила посла подтвердить эти сведения. Посол настаивал, что все нормально. Более того, за день до объявления Садатом о выдворении советских советников посол Виноградов провел с ним встречу и получил личные заверения в теплых дружеских чувствах. На следующий день советские были выброшены из Египта. Косыгин, который был тогда председателем Совета Министров, куда входил и КГБ, распорядился «присвоить этому толковому резиденту звание генерала и дать высокую должность в Центре». Вот так Кирпиченко стал начальником Управления «С». А что же сделали с тем послом? А ничего. Он возвратился в Москву и получил должность заместителя министра иностранных дел. Членов ЦК у нас не наказывают.

И вот наступил день, когда мне в отделе кадров выдали удостоверение сотрудника КГБ, краснокожее, с гербом на обложке. Наверное, каждый сотрудник КГБ испытал это чувство при вручении УДОСТОВЕРЕНИЯ. Чувствуешь, что тебе вручили символ власти, при предъявлении которого любое твое желание будет выполнено как по взмаху волшебной палочки. Такое чувство создается у молодого офицера ходящими по всей стране слухами о всесилии КГБ.

Но вот кадровик «вылил мне на голову ведро холодной воды»: УДОСТОВЕРЕНИЕ НИКОМУ НЕ ПОКАЗЫВАТЬ. Особенно сотрудникам милиции. И вовсе не потому, что ты сотрудник разведки и должен держать свою причастность к этой организации в секрете. Дело совсем в другом. Между милицией и КГБ существовала настоящая вражда, которая шла с самого верха. Председатель КГБ Андропов и министр внутренних дел Щелоков ненавидели друг друга. Прежде КГБ имел возможность держать милицию под контролем, имея там своих агентов. Но вот Щелоков, который был приятелем Брежнева, убедил генерального секретаря сделать милицию независимой от КГБ полностью. Брежневу эта идея пришлась по душе, так как этот шаг ослаблял влияние КГБ и превращал милицию в равного КГБ соперника. Все это позволяло Брежневу проводить политику «разделяй и властвуй». Стравливая эти две организации, партия направляла их злобу друг на друга, оставаясь при этом в полной безопасности. И если одна из этих организаций попытается выступить против партии, то ей всегда можно противопоставить другую. Несмотря на вражду, Брежнев. Андропов и Щелоков жили в одном доме на Кутузовском проспекте, 26, и этот дом охранялся как сотрудниками КГБ, так и МВД.

Коррумпирование общества происходило на глазах у КГБ, но сделать сотрудники ничего не могли. У них не было на это никаких прав. Сотрудники КГБ называли свою организацию инвалидом с отрубленными руками, который все видит, но поделать ничего не может. Но парадокс заключался в том, что об этом положении было известно только ЦК КПСС и самому КГБ. Даже в МВД правда была известна только немногим высшим чинам. По стране продолжали ползти слухи о неимоверном всесилии и влиянии КГБ, и многие граждане, недовольные распространением коррупции, открыто спрашивали, куда же смотрит КГБ. В большинстве случаев сотрудники КГБ молчали об истинном положении по двум причинам. Во-первых, было стыдно признаться, что такая «всемогущая» организация на деле превращена партией в бумажного тигра. Во-вторых, этому все равно никто бы не поверил, настолько невероятно все это звучало. Я как-то пытался объяснить своим друзьям истинное положение КГБ. От меня просто отмахнулись, сказав, что я все выдумываю.

Эту слепую веру в народе во всесилие и вездесущность КГБ очень умело использовали партийные работники, отводя недовольство людей от партии и направляя его против КГБ.

Чем же в это время занимался КГБ в целом? Разведкой за границей, контрразведкой против иностранцев в СССР, охраной государственных границ, радиоперехватом иностранных коммуникаций, охраной высшего партийного руководства, работой по диссидентам и валютчикам. Никакого отношения и доступа к борьбе с коррупцией. Партия с коррупцией бороться не хотела, она использовала ее для своего обогащения.

Естественно, что КГБ не был чист от коррупции, но она не была столь ужасающей, как в МВД. Андропов строго карал тех, кто был замешан в коррупции. Например, в 1972 году сотрудники КГБ, работающие по валютчикам, были арестованы за получение взяток от «своих подопечных». Наказание было очень суровым. Большинство из них были расстреляны.

Я отнюдь не утверждаю, что сотрудники КГБ являются людьми другого сорта. Они такие же обычные советские люди, как и все, но строгая дисциплина и отсутствие прямого доступа к источникам коррупции сдерживали ее распространение. Коррупция в КГБ имела вид небольших подарков непосредственному начальству после возвращения из загранкомандировки, устройства обедов в ресторанах и у себя дома. Но и все эти «невинные» вещи были строжайше запрещены. Да и не только это. Даже отмечание повышений в должности, звании и дней рождений с приглашением своих коллег были тоже строжайше запрещены в КГБ. Все это, конечно, делалось, но очень тихо и с большим риском. Если кто-то попадал в милицию в нетрезвом состоянии после подобного мероприятия, то страдал не только он, но и устроитель, и остальные присутствовавшие. Виновный мог быть выгнан из КГБ без пенсии. Карьеру остальных можно было считать замороженной на многие годы. Причиной была все та же вражда между Андроповым и Щелоковым. По указанию министра внутренних дел каждый случай задержания милицией сотрудника КГБ докладывался ему лично, и он бежал с ним к Брежневу, который, в свою очередь, журил Андропова.

Почему же партийные работники так ненавидели КГБ? Ответ на этот вопрос простой — из-за событий 1937 года (начало сталинских репрессий). Но не потому, что НКВД по приказу Сталина уничтожил ленинскую гвардию партии, а потому, что нынешние руководители принимали в этом самое непосредственное участие. Если посмотреть даже на официальные биографии таких людей, как Брежнев, Косыгин, Подгорный и других, то ясно видно, что их профессиональная партийная деятельность началась с 1937–1938 годов. Это значит, что они заняли места замученных и уничтоженных людей. Но для того, чтобы быть замеченным, в то время нужно было выслужиться. А выслужиться можно было только одним путем — безоговорочно поддерживая репрессии и принимая участие в них. Я не имею в виду участие в казнях. Но активное участие в «выявлении врагов народа» и написании доносов на них в НКВД.

НКВД в 30-е годы претерпел значительные изменения. Там тоже были проведены чистки в рядах старой гвардии, взамен которой Сталин набрал новых людей. Это были дети уничтоженных после революции «врагов», дети раскулаченных и сосланных крестьян, все, кто был зол на советскую власть и жаждал мести. Вот этим-то и объясняется невообразимый ужас репрессий 30-х годов. Вновь испеченные сотрудники НКВД не имели жалости к партийцам ленинской гвардии. Они уничтожали людей, уничтоживших их семьи.

После смерти Сталина Хрущев обвинил его во всех преступлениях, стараясь не замарать партию. Но вот сталинисты сбросили Хрущева в 1964 году и начали «отмывать образ вождя от грязи». Но джинн уже был выпущен из бутылки, и нужно было найти виновного в сталинских репрессиях. И нашли — КГБ. С 1964 года с приходом Брежнева к власти началась неофициальная травля КГБ. Нужно сказать, что к этому времени в КГБ уже почти не осталось людей, принимавших участие в репрессиях. Сразу после хрущевских разоблачений большинство тех, у кого «руки были в крови», были убраны из аппаратов КГБ. Они были переведены на другую работу. Отец одного из моих знакомых был полковником госбезопасности, и его в 1956 году отправили из Москвы на Дальний Восток, где он стал начальником нефтеприисков на одном из Курильских островов. Но его огромная квартира в доме КГБ на Смоленской площади за ним была сохранена. В моем доме жил молчаливый и хмурый человек по имени Андрей Дмитриевич. Он носил военную форму без погон, и говорили, что он работает «в органах». Однажды я слышал, как он в разговоре о мужской физической силе сказал: «Я ребром ладони с одного удара ключицу перебиваю». Меня, мальчика восьми лет, поразило не то, что он мог перебить ключицу одним ударом, а то, что говорил он об этом в настоящем времени. Я все думал, где же это он сейчас, когда нет войны, может перебивать ключицы. В 1956 году Андрей Дмитриевич неожиданно в одну ночь исчез из нашего дома. Только позднее я узнал, что он был одним из палачей КГБ.

И вот с такими-то людьми добровольно сотрудничали «брежневы», по собачьи заглядывая им в глаза. Вот поэтому-то и ненавидели они КГБ, где было известно их настоящее лицо.

В 1976 году культ личности Брежнева, казалось, достиг своего апогея. Он уже стал единоличным правителем в стране, повесил себе на грудь три звезды Героя Советского Союза, присвоил себе звание маршала и сделал себя председателем Совета обороны и наполучал неимоверное количество международных наград. В его угоду перекраивалась история Второй мировой войны.

В народе все это вызывало глухое недовольство. Но было место, где недовольство высказывалось открыто, — КГБ. Может показаться невероятным — КГБ и открытое недовольство? Но именно так. В мои первые недели в Управлении «С» я не мог ушам своим поверить и думал, что меня проверяют, ведя все эти «антисоветские» разговоры. Но никто и не думал меня проверять. Просто то, что сейчас, при Горбачеве, называют перестройкой в умах и гласностью, началось в КГБ с середины 70-х годов. В КГБ не боялись. И не потому, что мы были на вершине власти (как упоминалось выше, власти-то почти что не было), а потому, что мы видели и знали гораздо больше о всей той грязи наверху, чем кто-либо другой.

Многие факты вызывали глубокое недовольство в рядах КГБ. Получалось так, что партия отстранила КГБ от борьбы с коррупцией и поставила себя над законом, сделав своих членов неприкосновенными, только для того, чтобы использовать эту самую коррупцию для своей наживы. Так на кого же мы работаем и кого мы защищаем? Жулье! У молодых сотрудников начинало складываться впечатление, что, может быть, и сталинские репрессии 30-х годов против «ленинской гвардии» были оправданы. А что, если та самая «гвардия» проворовалась так же, как и нынешняя верхушка? Страшно и жутко было от таких мыслей. Куда же мы катимся?

В этой ситуации КГБ был поражен апатией. Характеры послабее начинали тянуться к бутылке, чтобы утопить тоску и разочарование. Другие предпочитали об этом не думать, отсидели день на работе, и ладно. Третьи пытались найти объяснение своей деятельности, говоря, что мы работаем не на эту сволочь, а на Россию и ее будущее. Но как-то эти громкие фразы уже не звучали, как прежде, и не успокаивали.

Особенно тяжело было тем, кто работал по диссидентам. Я не имею в виду тех «диссидентов», основной целью которых была эмиграция из Советского Союза. Эти антисоветской деятельностью не занимались. Я имею в виду тех инакомыслящих, которые вели борьбу с режимом и никуда выезжать не собирались. Да и куда ехать-то? У евреев есть Израиль, а русскому человеку куда податься?

Мне приходилось беседовать с сотрудниками из 5-го (идеологического) управления КГБ. У них было указание ЦК КПСС давить именно этого рода диссидентов. Если деятельность такого человека можно подвести под статью Уголовного кодекса, то — в тюрьму. Если он под Уголовный кодекс не подпадает, то — в психбольницу.

— И вот сидит передо мной такой человек и прямо выкладывает мне причины своего инакомыслия, приводя действительные, правдивые факты из нашей жизни. И я знаю, что все это правда, и, более того, мне известно гораздо больше, чем ему, и совершенно я с ним согласен. И никакой он не преступник, а просто честный человек, у которого терпение лопнуло. Но у меня указание сверху — дать в заключении моего рапорта предложение о направлении этого инакомыслящего на психиатрическую экспертизу, — говорил мой собеседник.

И такие случаи были сплошь и рядом. В тот период по Москве ходило четверостишие, которое довольно точно отражало положение КГБ:

Вот прочитает эти строки читатель и скажет: «Невероятно». А может, найдутся и такие, которые скажут: «Этот Кузичкин на Запад послан, чтобы КГБ обелить». Но ведь предупреждал я в предисловии, что правда может быть гораздо невероятнее даже самых досужих выдумок.

Несмотря на все душевные проблемы, перечисленные выше, жизнь шла своим чередом.

Я продолжал работать во втором отделе Управления «С». После подготовки и «овладения» всеми тонкостями нелегальной разведки я был «посажен» на Иран, страну моей будущей разведработы. В Иране в то время работал офицер нашего направления Александр Ященко. Его лично я не встречал, но о нем уже успел узнать много. Его имя постоянно упоминалось на собраниях как сотрудника, успешно выполняющего свои обязанности. В частных беседах сотрудники говорили о нем с уважением и дружелюбно. Казалось, он был другом всех и каждого. Начальник нашего направления Исмаил говорил о нем с большой любовью. Он всегда зачитывал вслух его личные письма, написанные в очень хорошем стиле и с чувством юмора. Это был четвертый год работы Саши в Иране, и он просил его заменить по окончании четырех лет. Меня все это повергало в уныние, я был назначен на замену Ященко. Начинать на месте самых лучших и поддерживать их стандарты — дело совсем не легкое.

И вот наступил день, когда Исмаил передал мне все дела по Ирану. На мой стол легли два дела. Оказалось, что у Управления «С» в тот момент в Иране было ВСЕГО ДВА агента. Я глазам своим поверить не мог, но это был факт, а факты — дело упрямое.

Один из этих агентов и иранцем-то не был. Он был афганский дипломат. Его псевдоним «Рам». Он был начальником консульского отдела посольства Афганистана в Тегеране. Ященко завербовал его в 1974 году. «Рам» был использован для получения подлинных афганских документов для наших нелегалов «Акбара» и «Стеллы». Вот в этом и заключался успех Ященко.

Второго агента Ященко унаследовал от своего предшественника. Агент «Тимур» не имел никаких разведывательных возможностей. Он был завербован потому, что его брат работал на одном из интересующих нас объектов в Иране и планировалось через «Тимура» выйти на его брата. Но это так и не произошло. И вот «Тимур» превратился в настоящий балласт. Никакой даже мало-мальской отдачи от него не было. В отчетах шел постоянный разговор о его положении и здоровье. Дело «Тимура» было полно расписок в получении им от нас денег. Это была сплошная трата времени и средств. Забегая вперед, скажу, что перед отъездом в Иран по моему настоянию и при поддержке Исмаила дело «Тимура» было закрыто и контакты с ним прекращены.

Кроме этого, в Иране была еще пара наших нелегалов — «Конрад» и «Эви». Они были отдокументированы под европейцев. «Конрад» был отдокументирован под люксембуржца немецкой национальности, «Эви» — под гражданку ФРГ. На самом деле он был латыш, а она — восточногерманская немка. Они были выведены из СССР через Финляндию, поменяли там свои просроченные документы на настоящие, проследовали в Данию, там поженились официально (в Москве этот брак рассматривался как оперативный. После завершения командировки они, если бы захотели, мужем и женой не считались бы). Затем покрутились по Европе для отработки легенды-биографии и проследовали в страну своего назначения — Пакистан. Почему Пакистан? Потому что Пакистан — близкий друг США, главного противника. В Пакистане им осесть не удалось. Они посетили Индию, Афганистан и, наконец, осели в Иране. «Конраду» удалось получить работу в компании ФРГ «Пасавант Верке». Возражений в Центре не было. Хоть куда-нибудь их воткнуть.

Ященко был единственным представителем Управления «С» в Иране, и работа с нелегалами съедала почти все его время.

Количество агентов в Иране меня очень удивило, и я начал присматриваться к другим странам на этот предмет. Вскоре выяснилось, что положение в других странах не намного лучше, а то и хуже. Например, китайское направление не имело ни одного агента не только в самом Китае, но и в других странах мира. Такое же положение было в Пакистане, Турции и Японии. Слышал я уже на Западе убеждение, что у резидентуры КГБ в Токио было двести агентов. Я помню, как в нашей комнате к командировке в Японию готовился Валерий Вдовин. С его собственных слов — в Японии был круглый ноль. И он скреб по архивам для того, чтобы возродить уже законсервированных агентов. Из моих разговоров с приятелями из других отделов было ясно, что и у них положение не лучше.

И вот здесь-то вспомнились мне скептические усмешки некоторых слушателей во время лекций о вербовках в «Школе 101».

Чем меньше времени оставалось до командировки, тем больше я постигал не книжную, а жизненную философию и кредо разведчиков КГБ. Как и все в Советском Союзе, они очень отличались от того, что написано на бумаге.

Основной закон — это выжить, дойдя до официального окончания командировки, не будучи выдворенным из страны. Если разведчик выдворен, то его заграничную карьеру можно считать законченной. В страны ГП (главного противника), НАТО и их союзников, ему уже хода нет (визы не дадут). Остаются страны, дружественные СССР, а кто хочет в них работать, например в черной Африке. В Центре к выдворению относятся с пониманием, так как выдворяют, как правило, активных разведчиков. Из этого вытекает еще одно правило — не активничай особо.

Для того чтобы не быть выдворенным, нужно соблюдать следующие неписаные правила:

— не трогать американцев, англичан, немцев, французов в их собственных странах и в странах с их сильным влиянием;

— стараться как можно меньше трогать местных граждан в стране пребывания, концентрируя свое внимание на представителях третьих стран. Как правило, местные спецслужбы не уделяют много внимания контактам советских с гражданами третьих стран;

— уважать местные спецслужбы и ни под каким видом не пытаться завербовать их сотрудников, даже если они такие услуги предлагают. В большинстве случаев это оказывается подставой (игрой) противника. Как правило, любая игра со спецслужбами заканчивается выдворением;

— не брать то, что идет в руки, как бы заманчиво это ни казалось. Чем заманчивее, тем опаснее. Лучше потерять хороший источник, чем нарваться на подставу;

— по своей воле никогда не связываться с террористами (палестинцами, ливанцами и прочими). Это может быть опасно для жизни;

— концентрировать свое внимание на гражданах третьих стран, входящих в категорию легковербуемых: Индия, Пакистан, Арабские страны, страны Латинской Америки, страны Юго-Восточной Азии. В конце концов, любая вербовка засчитывается как успех, особенно в современной ситуации, когда агентов КГБ по всему миру можно по пальцам пересчитать.

Эта философия была практически прямым выражением той духовной апатии, о которой говорилось выше. На Западе советский строй и экономику справедливо считают застойной, неэффективной и негибкой. Но вот почему-то КГБ характеризуется совсем противоположно, хотя эта организация является частью советской системы. Почему же КГБ должен быть эффективным, когда вся страна поражена застоем, деидеологизацией и отсутствием энтузиазма? Это все равно что представить себе, что в насквозь проржавевшем механизме один узел остался не пораженным коррозией и работает с полной отдачей. Возможно такое? Конечно же, нет.

Рабочий день в КГБ начинается в 9 часов утра. Опоздания не приняты, да и не поощряются, хотя никто специально не отмечает, в какое время пришел сотрудник.

После газет, новостей, анекдотов и перекура постепенно начинается работа. Открываются сейфы, вынимаются дела и раскладываются по столу. Тут опять новый анекдот, значит, работа в сторону. Только начнешь что-нибудь писать, зайдет кто-нибудь из другого направления или отдела, так просто поболтать. Опять стоп. В 11 часов утра выгоняют всех в коридор делать производственную гимнастику. Офицеры КГБ толстеть не должны. Гимнастика длится 15 минут, после чего остается только 45 минут до обеденного перерыва. Какая уж тут работа! Тем более что на обед все стараются ускользнуть раньше, чтобы побыстрее пообедать и иметь еще время на свои дела. Кто бежит в магазин, кто играет в шахматы, а кто просто курит и чешет языком. Такая ситуация характерна для простых сотрудников Управления. Интенсивная работа начинается с начальника направления. Ему приходится постоянно сидеть около телефона на случай, если позвонит начальство. Начальник направления поддерживает все контакты с вышестоящим руководством, и они его дергают по всем мелочам.

«Жизнь — это борьба. До обеда с голодом, после обеда со сном». После обеда, как и по всему миру, сотрудники клюют носами и уж тут не до работы. Но работа, хоть и медленно, но идет. Письма в резидентуру пишутся ко дню отправки дипломатической почты, на телеграммы ответы даются довольно быстро. В целом темп работы в Управлении «С» гораздо выше, чем в ПГУ.

Рабочий день заканчивается в 6 часов вечера. Раньше уйти можно с разрешения начальника направления, но вот для того, чтобы остаться поработать после 18:00, необходимо иметь разрешение заместителя начальника Управления.

В Управлении «С» существует система дежурства сотрудников. За 15 минут до окончания рабочего времени дежурный офицер приходит в приемную начальника Управления и начинает принимать ключи от комнат, которые сдаются в небольших опечатанных деревянных ящичках. Каждый ящичек опечатан личной печатью начальника направления. Личная печать есть у каждого сотрудника. Это бронзовый круг размером два сантиметра в диаметре, на лицевой стороне которого выдавлен номер. Личная печать используется для опечатывания своего сейфа.

После того как все ключи приняты и зарегистрированы в специальной книге, дежурный проходит по коридорам и проверяет печати на каждой двери. Если печать какой-нибудь двери нарушена, то дежурный может вызвать из дома ответственного за комнату сотрудника и выяснить, в чем дело. После этого дежурный «сидит на телефонах». Звонки в нерабочее время бывают редко, но иногда может зазвонить телефон с гербом Советского Союза вместо наборного диска. Это правительственная связь. Дежурный должен принять сообщение и тут же передать его начальнику Управления, местонахождение которого постоянно известно.

В 21:00 дежурный сдает свои обязанности профессиональному охраннику и отправляется домой. На следующее утро он должен прийти в Управление в 7 часов утра, открыть все двери, предварительно проверив печати, открыть форточки в комнатах для того, чтобы проветрить кабинеты, опять закрыть двери, дождаться начала рабочего дня и сдать дежурство секретарше начальника Управления.

Заместители начальника Управления и начальники отделов, как правило, приходят на работу часа на полтора раньше всех сотрудников для того, чтобы иметь возможность в спокойной обстановке прочитать письма и телеграммы со всего мира. Во время рабочего дня это сделать не удается, так как все их время расписано по минутам для приема сотрудников Управления и совещаний.

Поработав в центральном здании КГБ, постепенно начинаешь понимать, что организация внутренней безопасности не такая уж драконовская. Как уже упоминалось, ведется круглосуточная охрана входов внутри подъездов здания. Вооруженная охрана осуществляет пропуск сотрудников, проверяя их удостоверения. Внутри здания постоянная охрана стоит только у приемной председателя КГБ на четвертом этаже. Кроме этого, существует патрулирование коридоров. Охранник проходит по каждому коридору один раз в час. В конце коридора в специальном ящике на стене находится книга, в которой охранник ставит свою подпись и время проверки. Основной целью этого патрулирования является противопожарная безопасность, отношение к которой довольно серьезное. Курение в здании разрешено только в специально отведенных для этого местах в коридорах. Курение в кабинетах запрещено.

Никаких охранников с автоматами на каждом углу коридора или невидимых лазеров в КГБ нет.

Проносить портфели и сумки в здание КГБ запрещено. Они сдаются в камеру хранения напротив здания. Если же необходимо пронести портфель в здание, то нужно иметь специальный вкладыш в удостоверение, который можно взять у секретаря начальника Управления. Неожиданные остановки и обыски сотрудников охраной не практикуются.

Иногда с охраной происходят курьезные случаи.

Однажды в коридоре центрального здания была обнаружена старая деревенская женщина, которая искала отдел, где продаются детские плащи. Она думала, что находится в магазине «Детский мир», расположенном рядом с КГБ. Охранник пропустил ее без вопросов, приняв за уборщицу.

В другом случае на одном из широких подоконников в коридоре был найден спящий совершенно посторонний в доску пьяный мужчина. Как он попал в здание, неизвестно до сих пор. Ни один из охранников не признался, что видел этого человека, сам же мужик вспомнить не мог, когда и где он вошел в здание.

Мои старания увидеть внутреннюю тюрьму Лубянки наконец увенчались успехом. Один из наших сотрудников, с которым я подружился, пообещал показать мне внутреннюю тюрьму. Мы отправились на эту экскурсию во время обеденного перерыва. Спустившись на первый этаж на лифте 6-го подъезда, мы вышли во внутренний двор-«колодец», пересекли его, прошли узким коридором под зданием и вошли в дверь. За дверью оказалась столовая.

— Ты что, шутишь? — спросил я своего приятеля.

— Никаких шуток, — ответил он, — позволь тебе представить кафе «Узник». Так на жаргоне теперь называют помещение бывшей внутренней тюрьмы КГБ, которая была закрыта после 1956 года и переоборудована в столовую. Сейчас внутренней тюрьмы в КГБ нет. В подвалах здания располагаются архивы. Сюда подходят также несколько тоннелей метро, которые соединяют КГБ с Кремлем, зданием ЦК и общей сетью метро Москвы.

Перед выездом в длительную загранкомандировку каждый офицер проходит еще одну специальную личную подготовку, которая длится 6 месяцев. Эту подготовку проходят все офицеры разведки, независимо от того, выезжают они в первую командировку за границу или в качестве резидента. Этот период на жаргоне КГБ называется «сидеть на подготовке». Выезжающий сотрудник составляет план подготовки, который утверждается начальством. В соответствии с эти планом необходимо тщательно изучить все дела, которые придется вести в стране, переговорить с другими отделами Управления «С» и выяснить, есть ли у них интересы, в моем случае, в Иране.

Мне удалось поговорить с начальниками большинства отделов, включая и начальника 8-го отдела Управления «С» Красовского. На его столе среди обычных канцелярских предметов стояла зажигалка, вмонтированная в корпус гранаты «лимонки». Это было довольно знаменательным, учитывая направленность деятельности этого отдела.

— Я вскоре выезжаю в длительную командировку в Иран, — сказал я. — Есть ли у вас там какие-либо интересы и могу ли я быть чем-либо вам полезен?

— Нет у меня там никаких интересов. Ни там и нигде! — злобно ответил Красовский. — Бумаги с места на место перекладываем, вот и вся работа.

Этот отдел раньше находился в привилегированном положении, зарплата его офицеров была на 20 % выше, чем в ПГУ. Активные действия отдела «В» прекратились с 1972 года. Тому были три причины. Во-первых, началась политика разрядки между США и СССР, во-вторых, советское руководство осознало, что число политических противников как на Западе, так и в Советском Союзе постоянно возрастает и всех их физически уничтожить уже просто невозможно. И в-третьих, в 1972 году в Англии сбежал офицер этого отдела Олег Лялин, раскрывший многие секреты. С этого момента активная работа этого отдела была прекращена, его офицеры отозваны изо всех стран мира и сам отдел из независимого отдела «В» превратился в 8-й отдел Управления «С». Агенты отдела «В» были переданы под контроль географических отделов Управления «С». Восьмой отдел занимался только планированием операций на случай войны и диверсионной подготовкой офицеров КГБ и нелегалов. Зарплата его офицеров была понижена до уровня зарплат в Управлении «С». Важность и активность 8-го отдела возросла с началом войны в Афганистане, но об этом будет рассказано в последующих главах.

Как уже было сказано, 8-й отдел прекратил проведение активных акций с 1972 года. Это обстоятельство явно раздражало Красовского.

Сотрудник, готовящийся к выезду в загранкомандировку, должен также пройти подготовку в соответствующем географическом отделе Первого главного управления, Управлении внешней контрразведки и в службе информации ПГУ.

Здание ПГУ расположено за пределами Москвы, сразу за Кольцевой дорогой в районе Ясенево и поэтому на жаргоне КГБ называется «Деревня». Это здание было построено финнами и вначале предназначалось для международного отдела ЦК КПСС. Но оно почему-то им не понравилось, и ЦК решил отдать его КГБ. Здание из стекла, бетона и алюминия построено в виде трехконечной звезды. Внутри — огромные окна почти от потолка до самого пола, полы из светлого паркета, широкие коридоры, двери и мебель светлого дерева. Все это производит довольно приятное впечатление.

Весь комплекс ПГУ окружен высоким забором. Вход только один, через проходную. На стене надпись: «Бюро информации», что довольно точно отражает деятельность этой организации. Ведь основной продукт разведки — это информация.

Для входа в ПГУ нужно иметь специальный пропуск. Это пластиковый прямоугольник с закатанной внутри фотографией сотрудника в гражданской одежде и его личным военным номером. Все. Если этот пропуск потерян, то никто, кроме знающих людей, никогда не поймет, кому он принадлежит. Сотрудники КГБ имеют и удостоверения КГБ, но они их не предъявляют при входе и почти ими не пользуются. Каждый офицер Управления «С» имеет пропуск в ПГУ и может пройти туда в любое время. Но не каждый офицер ПГУ может пройти в центральное здание КГБ. Для этого в его удостоверении должен стоять специальный маленький штамп, дающий право посещать Лубянку. Такой штамп есть только у старших офицеров, младшие офицеры должны заказывать разовый пропуск.

Здание ПГУ окружено лесом, постоянно свежий воздух, не что что в центре Москвы. Внутри прекрасные спортивные возможности, бассейн, различные спортзалы. По приказу председателя сотрудники должны поддерживать спортивную форму. Каждый офицер должен уделять спорту один час рабочего времени три раза в неделю. Выбор личный. Можно записаться на карате, плавать, бегать или просто гулять по лесу, собирая грибы.

Во всей этой организации только одно неудобство — как добраться до ПГУ. Личные машины есть не у всех, и вот «безлошадным» приходится пользоваться специальными автобусами. По всей Москве существуют точки подбора сотрудников ПГУ, расположенные, как правило, у узловых станций метро. Автобусы ПГУ отходят от точек в точно назначенное время, и если кто опоздал, то возникает проблема. Приходится хватать такси. Но такси не может подъехать к зданию ПГУ. Дорога перекрыта знаком «Въезд запрещен». Опоздавшему сотруднику приходится выйти из такси у знака и идти пешком километра два.

Кстати, большинство московских таксистов знают, что это за здание. Как-то раз я проезжал в такси по Кольцевой дороге в районе здания ПГУ, которое хорошо просматривается с трассы. Шутки ради я спросил шофера, что это за здание.

— О, это, — ответил водитель многозначительно, — новое здание КГБ. То, что видно отсюда, — это не все. Под этим зданием там еще этажей десять уходят под землю. Мне об этом рассказывал мой друг, который принимал участие в строительстве, — говорил шофер, стараясь произвести впечатление. — Говорят, там даже тюрьма есть!

Естественно, что все это были народные выдумки.

Именно из-за транспортного неудобства Управление «С» осталось в центре Москвы. Все места, необходимые для работы Управления «С», расположены в центре города: конспиративные квартиры для подготовки нелегалов, языковые курсы и т. д. Из центрального здания КГБ до них добраться легко, тогда как из «Деревни» это займет несколько часов.

Начальником ПГУ в 1976 году был генерал Владимир Крючков. Как и во многих других случаях в советской системе, возглавлявший разведку КГБ генерал Крючков профессиональным разведчиком не был, а был партийным бюрократом. Крючков был человеком Андропова, с которым он был вместе сначала на комсомольской, а затем и на партийной работе. В 1967 году Андропов был назначен председателем КГБ. Одним из своих заместителей он сделал Крючкова. Крючков стал начальником ПГУ где-то в 1974 году в силу стечения интересных обстоятельств, о которых будет рассказано позднее.

По мнению офицеров, Крючков с профессиональной точки зрения как руководитель разведки был пустым местом. Вся профессиональная работа велась его заместителями. Но говорили, что он особо на роль Джеймса Бонда и не претендовал, прислушиваясь к советам. Его основная положительная роль заключалась в том, что он был близок к Андропову и мог решать проблемы ПГУ поверх бюрократических барьеров. Дисциплина в ПГУ при Крючкове особо драконовской не была, но вот продажу пива в столовых он запретил. Причиной тому послужил один случай, когда Крючков вызвал к себе одного из старших офицеров Управления и нашел его в довольно сильном состоянии опьянения. Многие сотрудники считали его снобом, так как он, например, не пользовался стандартной черной служебной автомашиной, положенной человеку его ранга, а разъезжал с водителем в единственном тогда в Москве белом «Мерседесе-230» с телевизором в салоне.

Моя подготовка в ПГУ началась с 8-го отдела, который занимался работой в Иране, Афганистане, Турции и Западном Берлине. В последнем потому, что там проживает много турок, афганцев и иранцев и работать там с ними гораздо легче, чем в их странах.

Начальником 8-го отдела был генерал Полоник. Всю свою карьеру он специализировался по США и Канаде и во время своей последней командировки был резидентом в США. Когда он вернулся из Америки в Центр, то все места на генеральских должностях в его 1-м отделе были заняты. На понижение он идти не мог, это не принято, и вот его назначили начальником 8-го отдела. О Среднем Востоке и системе работы в этом регионе Полоник не имел ни малейшего понятия и вникать особо не стремился. Поэтому вся работа легла на плечи его заместителя Костромина, который был востоковедом по образованию и всю карьеру провел в регионе.

Иранское направление возглавлял полковник Анатолий Михайлович Лежнин, лет под 50, с простоватым выражением лица. До этого момента я видел его два раза. Первый раз в 1974 году в Тегеране в книжном магазине, где мой приятель-переводчик, указав на Лежнина, многозначительно сказал, что это «особый» консул, намекая на его принадлежность к КГБ. Второй раз он был членом комиссии во время выпускных экзаменов в «Школе 101». Он меня не помнил, и напоминать ему о себе не было смысла. Он проводил меня в направление, сказав, что в обязанность каждого разведчика входит добыча политической информации, независимо от его специализации. В Управлении «С» меня предупредили, что во время подготовки в ПГУ мне будут говорить вещи подобного рода. Спорить с ними не нужно, доказывая, что у меня есть свои обязанности. Слушай и соглашайся, сказали мне, производи хорошее впечатление. Так я и делал. Но однажды у меня произошло столкновение с Лежниным. Когда моя подготовка по политическим проблемам Ирана уже подходила к концу, Лежнин спросил меня, что я думаю о положении монархического режима в Иране. Я ответил, что еще во время пребывания в Иране сложилось впечатление, что наследник иранского престола никогда не станет шахом, и сейчас это впечатление усилилось. Это просто взорвало Лежнина, в его взгляде появилась злость.

— Да ты так ничего и не понял! Я тебе лист подготовки не подпишу. Сильнейшая экономика и армия на Ближнем Востоке, сильнейшая секретная полиция САВАК, полная поддержка американцев, и после всего этого ты утверждаешь, что режим нестабилен? Полная политическая безграмотность! — заключил он.

Было совершенно очевидно, что спорить здесь бесполезно. Пришлось извиняться за «политическую безграмотность», что успокоило Лежнина. Забегая вперед, скажу, что во время моего отпуска, когда иранская революция была уже на пороге, я в шутливой форме напомнил Лежнину о нашем разговоре. И он, нагло смотря мне в глаза, сказал, что такой беседы не помнит.

За время подготовки в 8-м отделе ПГУ я ознакомился во всех подробностях с ситуацией в Иране, как ее видела наша политическая разведка. Я прочитал тома политической информации по объектам. Шахский двор имел кодовое название «Ларец», САВАК — «Казарма» и т. д. По объему информации складывалось впечатление, что у политической разведки в Иране была куча агентов, однако реальное положение вещей стало мне ясно только во время работы в тегеранской резидентуре.

После завершения подготовки в 8-м отделе я перешел на подготовку в Управление внешней контрразведки ПГУ в иранское направление. Необходимо отметить, что офицеры внешней контрразведки («КР») отличаются от офицеров политической разведки («ПР»). Большинство офицеров «ПР» имеют специальное страноведческое образование и владеют языком страны пребывания и региона. Они, как правило, проводят свою карьеру в регионах своей специализации. Например, карьера сотрудников 8-го отдела проходит в основном в Иране, Афганистане и Турции. Большинство сотрудников «ПР» являются выпускниками университетов или языковых вузов.

Сотрудники же «КР» в большинстве случаев приходят в ПГУ из внутренних направлений и периферийных КГБ с опытом контрразведывательной работы во внутренних органах. Они, как правило, владеют только одним западным языком, и за время своей карьеры они перемещаются по всему миру.

Основной задачей «КР» является проникновение в спецслужбы противника. В Иране это САВАК, военная контрразведка, полиция, заграничные резидентуры ЦРУ и других капиталистических стран.

В Управлении «КР» я ознакомился с массой информации о САВАК и других иранских спецслужбах в подробностях. И опять создавалось впечатление, что «КР» имеет агентов в каждом отделе САВАК. Например, сведения о работе наружного наблюдения САВАК были настолько подробны, что, казалось, это не они следили за нами, а мы следили за ними.

Следующим этапом подготовки была служба № 1, или служба информации. Эта служба занимается обработкой политической разведывательной информации, поступающей со всего мира, и ее подготовкой для направления в Международный отдел ЦК КПСС и другие ведомства. КГБ не собирает информацию для себя лично. Поступающая информация должна быть реализована, иначе она бесполезна.

Несмотря на все видимые удобства, атмосфера ПГУ не производила на меня положительного впечатления. Это был не только результат общения с сотрудниками 8-го отдела. Я встретился с большинством сокурсников по «Школе 101», которые теперь работали почти во всех отделах ПГУ. Большинство из них отмечали одно и то же. Атмосфера лощеного карьеризма, высокомерие, высокопарность, преувеличенная значимость, фальшивость. В загранрезидентурах агентов можно по пальцам пересчитать. Информация «высасывается из пальца». Не разведка, а сплошная журналистика.

Одновременно с этим бытовало мнение о том, что положение с агентами в Управлении «С» гораздо лучше, чем в ПГУ. Считали, что Управление «С» занимается «настоящей разведкой». Отчасти это было верно. Атмосфера в Управлении «С» была более рабочая и дружелюбная. Когда у людей много работы, то на склоки времени не остается. Но вот насчет положения с агентами мои друзья заблуждались. Тем не менее в разговорах на эту тему я предпочитал отмалчиваться, поддерживая марку своей конторы.

Поскольку мой предшественник в Тегеране находился на дипломатической должности, то и мне предстояло занять его должность атташе Консульского отдела Посольства. Для этого было необходимо пройти стажировку в «учреждении прикрытия» — Консульском управлении МИД СССР.

МИД СССР расположен на Смоленской площади в одном из высотных зданий Москвы, сооружений-монстров, памятников сталинского классицизма. Эти высотные здания были построены в 50-х годах для того, чтобы показать, что «и мы не хуже американцев, и у нас тоже есть небоскребы». В одном здании расположился Московский государственный университет, в другом МИД и Министерство внешней торговли, остальные были отданы под жилье нашей номенклатуры — партработников, ученых, артистов и разного рода жулья, имеющих связи в высших эшелонах партии. И вот, когда большинство населения Москвы ютилось в бараках, подвалах и старых деревянных домах-развалюхах без самых элементарных удобств, наши бонзы занимали неимоверные по размерам квартиры, отделанные мрамором, красным деревом и дубом. При этом они кричали о равенстве в нашей стране и нищете на Западе.

Консульское управление МИД находится в отдельном доме во дворе высотного здания. Расположено оно так потому, что туда приходят много иностранцев по консульским вопросам.

Стажировка в Консульском управлении проблемы не составляла. Там две трети сотрудников — «подкрышники». «Подкрышники» — это сотрудники КГБ и ГРУ, работающие постоянно «под крышей» МИД, ТАСС, АПН, Комитета по науке и технике, различных газет и т. д. Только орган ЦК КПСС газета «Правда» не используется разведками в качестве учреждения прикрытия. Это запрещено ЦК.

Между «подкрышниками» КГБ и ГРУ существует довольно большая разница. КГБ направляет под крышу в основном ненужных сотрудников. Например, вернулся офицер из загранкомандировки без результатов, особых способностей не проявив. Все простые должности в его отделе заняты, другие отделы его брать не хотят, и вот тогда спасает учреждение прикрытия. Сотрудники ПГУ, уходя «под крышу», никакой работы в КГБ не ведут. Они только посещают партийные собрания раз в месяц и приходят в ПГУ за получением разницы в зарплате, которая в КГБ выше, чем в других учреждениях. В Управлении «С» «подкрышники» от ведения разведработы не освобождаются. Они работают половина на половину, и толку от них, как правило, нет ни там, ни здесь.

В ГРУ — дело другое. Те направляют «под крышу» своих самых лучших офицеров, считая, видимо, что это обеспечивает их лучшую зашифровку. Но это полная иллюзия, так как во всех учреждениях каждому известно, кто есть кто.

В моем направлении было два «подкрышника», работавших в Консульском управлении МИД, — полковник Виктор Ганыкин и подполковник Николай Снетков. В личном плане они были отличные ребята, с чувством юмора, добрые, готовые помочь. Но в плане работы… Их карьеры когда-то раньше застопорились, и они перестали обращать на них внимание, следуя типичной философии советских служащих: «Зарплата та же, а ответственности меньше. А полковниками мы все равно будем».

Вот этим-то ребятам и было поручено ввести меня в курс консульского дела.

По существующим правилам, сотрудник КГБ, выезжающий за границу в качестве дипломата, должен просидеть в МИД не менее трех месяцев. В основном это правило выполняется, но в моем случае было решено, что двух недель стажировки вполне достаточно.

Ганыкин и Снетков привели меня в Консульское управление МИД, представили начальнику отдела Среднего Востока Аганину и сказали, что они берут мою подготовку под свой контроль. Аганин не возражал.

Проводя меня по коридорам управления, мои ребята говорили, указывая на попадавшихся нам людей: «Этот наш, этот из ГРУ, этот наш…»

— А чистые мидовцы здесь есть? — спросил я.

— Конечно, есть, — был ответ, — но они сидят по своим кабинетам и пишут бумаги. Должен же кто-то писать эту дребедень. Чистые здесь сидят на руководящих должностях. МИД ни нашим, ни ГРУ руководящих должностей не дает.

Я просидел в комнате два дня с каким-то чистым, читая инструкции по консульским вопросам. После этого я провел три дня в визовой секции, где мне показали, как оформлять советские визы. Одновременно за это время был подготовлен мой дипломатический паспорт. Это темно-зеленая книжица с фотографией, гербовой печатью, фамилией и указанием дипломатического ранга. Мой паспорт был подписан офицером из моего отдела в КГБ, который был «подкрышником» в паспортном отделе Консульского управления МИД.

В конце недели в пятницу моя стажировка была закончена. До этого меня предупредили, что «по традиции» я должен устроить обед для своих ребят и «чистого», который подписывал лист завершения моей стажировки. И вот в последний день мы с обеденного перерыва отправились отобедать в шашлычную на Арбате. Обед удался и закончился только к вечеру.

Наконец моя подготовка подошла к концу. Я вернулся в Управление «С» и наметил план работы на срок командировки. Поскольку дело агента «Тимура» было нами прекращено, мне на связь передавался всего один агент «Рам» — афганский консул в Тегеране. В остальном предстояло начинать с нуля. Основными объектами заинтересованности моего отдела в Иране были учреждения регистрации гражданского населения и отдел загранпаспортов. Предстояло также продолжать работу по консульскому корпусу Тегерана, освещению всех изменений в документальной обстановке в Иране, вести контроль за изменениями в режимах всех пограничных КПП страны. Для нелегалов нужно было вести контроль за положением иностранцев в Иране и так далее.

Задания мне по 7-му географическому отделу Управления «С» были не очень обширны, поскольку число оперработников линии «Н» (так называется нелегальная разведка в загранрезидентурах) увеличивалось и туда направлялся сотрудник 7-го отдела. Это был Сергей Павлович Харлашкин, лет 60, полковник, маленького роста, с седоватыми волосами и испуганным выражением в глазах. Он производил впечатление придавленного жизнью человека. Вся предшествующая карьера Харлашкина прошла в контрразведке. Он выезжал в загранкомандировки в Голландию и владел только языком этой страны. У него не было даже английского языка, не говоря уже о персидском. А ведь основным его заданием было осуществление работы по поддержанию связи с нелегалами. Он пришел в 7-й отдел недавно по протекции начальника этого отдела Петра Шеина. Ему предстояло работать «под крышей» советского госпиталя в Тегеране в должности заместителя директора по административной части. Всем было ясно, что руководство направляло Харлашкина в Тегеран с тем, чтобы он снабжал их дорогостоящими дефицитными западными лекарствами. Было ясно и то, что вся работа ложилась на мои плечи. На Харлашкина рассчитывать не приходилось, и мне об этом и прямо, и косвенно намекали вышестоящие начальники.

Перед отъездом мне опять пришлось проходить собеседование в ЦК КПСС. Оказалось, что и сотрудников КГБ выпускают за границу только с разрешения ЦК. Это правило распространяется также и на нелегалов. На этот раз беседу со мной в ЦК проводил Александр Васильевич Поляков. До ЦК он был дипломатом и специализировался по Ирану. С Александром Васильевичем мне предстояло встретиться и в будущем.

— Твой отъезд в Тегеран намечен на 11 июня, — сказал начальник моего направления Исмаил Алиев. — Теперь твоя задача достать билеты на поезд Москва — Тегеран.

— Как это «достать»? — удивился я. — Разве у разведки КГБ нет брони на билеты для отъезжающих сотрудников?

— Бронь есть только для высшего начальства, — довольно зло ответил Исмаил. — Я тоже должен изыскивать свои личные возможности, когда еду в командировку, вот и ты найди.

Я был очень удивлен таким поворотом дела. Это было совершенно против всякой логики. Значит, если я лично не достану себе билеты, то мой отъезд в официальную командировку будет сорван? В это было трудно поверить, но такова действительность.

Поскольку я выезжал в командировку под дипломатическим прикрытием, то требование на билет мне было выдано в МИДе. В Советском Союзе билеты на самолет или поезд для поездки за границу свободно не продаются. Выезжающий должен иметь официальное требование командирующей организации. С требованием МИДа я пошел в международные кассы, расположенные недалеко от КГБ, в гостинице «Метрополь». Там мне ответили, что билетов на поезд нет. На мой вопрос, когда они будут, сказали, что примерно месяцев через шесть. Я попытался объяснить кассирше, что я из МИДа и еду в официальную командировку.

— А мне вы хоть будете из КГБ, — флегматично ответила девица, видимо, привыкшая к такого рода ситуациям, — нет билетов, и все тут.

Я доложил Исмаилу, что билетов на назначенный день не было и ждать придется довольно долго.

— Изыщи возможности, — опять сказал он, — ты же разведчик.

— У меня таких возможностей нет, — ответил я, теряя терпение, — разведчиком я стал не для того, чтобы использовать свои знания для заведения знакомств в билетных кассах и дачи взяток. Нет билетов, значит, нет.

Действительно, до этого времени моя жизнь складывалась так, что я не был вовлечен в коррупцию. Будучи человеком прямым и честным, я не принимал все это жульничество. Это было также одной из причин моего согласия работать в КГБ. И вот оказалось, что КГБ не только от этого не защищен, но и зависит даже в официальной деятельности. Я этого принять не мог.

Положение спас Коля Снетков, у которого везде были связи. Он сказал, что устроил мне билет на поезд на назначенный день, для чего ему пришлось купить коробку шоколадных конфет знакомой кассирше. Это был намек, что я у него в долгу.

Незадолго до моего отъезда меня вызвал к себе заместитель начальника Управления кадров КГБ Гуменюк. О причинах этого вызова никто ничего не знал, и это настораживало. Неожиданные вызовы в кадры обычно ничего хорошего не предвещают. Но страхи оказались напрасными. У Гуменюка в тегеранской резидентуре КГБ сын работал шифровальщиком, и отец использовал мой отъезд для того, чтобы передать сыну коробку с продуктами питания. Он сказал, что хотел только заручиться моим согласием, а коробку подвезет прямо к поезду.

За день до отъезда, несмотря на официальный запрет, я устроил проводы для сотрудников своего направления в ресторане «Берлин». Все прошло довольно пристойно. Было много шуток и последних напутствий. Все понимали, что мне будет тяжело начинать в свете успехов моего предшественника. В конце вечера было решено, что Володя Налитов поедет проводить меня на вокзал и поможет с погрузкой вещей.

11 июня в доме была суета, последние сборы, приходили попрощаться друзья и родственники. Поезд отходил с Курского вокзала в 9 часов вечера. Мы решили приехать туда заранее, чтобы избежать возможных неожиданностей. Вещей было довольно много, четыре чемодана и несколько коробок из-под виски. На вокзале мы спокойно выгрузились на указанной платформе и стали ждать поезд, до отправления которого оставалось часа полтора. Неожиданно для меня появился Исмаил с женой. Он сказал, что они решили прийти и еще раз сказать «до свидания» и, может быть, чем-то помочь. Это было очень любезно с их стороны. Вскоре появился Гуменюк с женой, они принесли посылку для своего сына. Платформа постепенно заполнялась людьми, отъезжающими в Иран. В основном это были советские специалисты со своими огромными чемоданами. За время ожидания ко мне подошли несколько человек и попросили взять посылки для их детей, работающих в посольстве, и я брал. Все шло нормально, но поезд все не подавали. И вот, когда до отправления оставалось 15 минут, по радио вдруг объявили, что наш поезд вместо четвертой платформы, на которой мы его ожидали, подается на восьмую платформу. Началась паника. Все схватили вещи и рванули. Нам предстояло спуститься по лестнице и по тоннелю добежать до восьмой платформы. Вот здесь мне стало ясно, что было просто везением, что меня провожали несколько человек. Все мы, включая и женщин, схватили все, что попалось под руки, и понеслись на восьмую платформу. Заместителю начальника Управления кадров КГБ достался самый тяжелый чемодан, но он держался молодцом. Взмокшие, мы добрались до восьмой платформы, где нас ожидал новый сюрприз. Два международных вагона, идущие в Тегеран, находились в головной части состава и на платформу не попали, она была слишком короткой. Это означало, что нам предстояло грузиться с земли, откуда высота до двери вагона была метра полтора. До отхода поезда оставалось пять минут. Творилось что-то ужасное. В дверях вагона была давка. Проход был забит огромными чемоданами специалистов. Открыта была только дверь в одном конце вагона. Проводников нигде не было видно. Люди лезли в вагон через окна, стараясь протащить за собой чемоданы. Все это казалось нереальным и напоминало сцену из фильма о Гражданской войне, в которой последний пароход увозил из Крыма остатки разбитой белой армии.

Мне и Налитову удалось с боем прорваться в вагон и затащить в купе пару чемоданов. Володя остался укладывать вещи, а я помчался за остальными. Вдруг поезд пошел. Раздались крики и визг женщин. Толпа обезумела. Кто-то рванул стоп-кран. Состав остановился, опять пошел, опять стоп-кран. Пройти назад в вагон не было возможности. Узкий проход занял дюжий работяга и пропускал только свои чемоданы. Остальных, включая и женщин, он просто отшвыривал ногами. Мне тоже досталось ногой в грудь, и я слетел с подножки на землю. Я уже был готов рвануться в атаку, как вдруг этот работяга, распластав перед собой руки, в позе хорошего ныряльщика вылетел из прохода и грохнулся на землю. В дверях стоял Налитов, который вышиб хама пинком под зад.

— Вот это консул из нашего посольства в Тегеране! — крикнул он в толпу, указывая на меня. — И если сейчас же бардак не прекратится, то ни один из вас границу не пересечет!

Таких прав у меня, естественно, не было, но в тот момент это подействовало, охладило головы, и нам удалось закончить посадку относительно спокойно. У меня было отдельное двухместное купе, очень маленькое, с двумя полками по одной стороне. Сразу после отправления оно было завалено вещами, и мне понадобился еще час, чтобы все разместить.

Дорога от Москвы до Тегерана занимает четыре дня. Поезд идет на юго-запад в направлении Кавказа. Оставалось только лежать и набирать силы, растраченные при посадке. Но отдых был относительный. Лето 1977 года выдалось очень жарким, и чем дальше мы уходили на юг, тем жарче становилась погода. Кондиционеры в международных вагонах были, но они, как всегда, не работали. Духота стояла невыносимая.

Вагон-ресторан располагался в середине состава. Он был настолько грязен и продукты были настолько сомнительного качества, что мы с женой, попробовав один раз, предпочли питаться тем, что захватили с собой из дома. К тому же «советский сервис ненавязчив. Хочешь — бери, не нравится — пошел вон!» Официанты-азербайджанцы обсчитывали пассажиров невероятно.

Наконец мы добрались до пограничной станции Джульфа, где поезд пересекает советско-иранскую границу. Появились джульфинские таможенники, темноволосые кареглазые азербайджанцы в темно-серой форме таможенной службы. Один из них прошел по вагону и разбросал по полу несколько огромных мешков.

Первым делом старший группы таможенников спросил, есть ли в вагоне пассажиры с дипломатическими паспортами. Оказалось, что дипломатом был я один. По советским таможенным правилам даже личный багаж дипломата досмотру не подлежит. Таможенник дал мне ключ и сказал, что я могу провести время досмотра на станции в ресторане. Так я и сделал. Смотреть на экзекуцию специалистов у меня желания не было.

Примерно через час после начала досмотра я решил зайти к себе в купе за сигаретами и увидел, что происходило в вагоне. Таможенники отбирали у специалистов продукты: мясные и рыбные консервы, сухую колбасу, икру, водку, коньяк и т. п. Всем этим они заполняли свои огромные мешки. Еще через час таможенники вышли из вагона, волоча на спинах мешки со своей добычей. Вскоре международные вагоны отправились к границе.

По пути я переговорил со специалистами, и они мне рассказали, что происходит во время таможенного досмотра. Вместе с информацией о джульфинской таможне, которая стала мне известна уже в Тегеране, складывалась такая картина.

Советские таможенные правила предусматривают квоту вывоза из страны пищевых продуктов и спиртных напитков. Таким образом, можно вывезти один литр водки или коньяка, определенное количество банок мясных и рыбных консервов, колбасы и т. п. Советские специалисты эти правила знают, но нарушают их сознательно. Они везут продукты за границу для того, чтобы там питаться и копить деньги. Все это происходит из-за того, что советское правительство платит им нищенскую зарплату за границей. Таможня излишки продуктов отбирает, но не все. Они позволяют специалистам провозить немного больше квоты, но за такую «любезность» специалисты не требуют документального оформления отобранных у них продуктов. Эти продукты просто делятся таможенниками между собой. Вкусы таможенников с годами делались все более утонченными. Например, свиные консервы они не трогали. Мусульмане! Особенно джульфинская таможня зверствовала перед большими праздниками, запасаясь продуктами для приема гостей. Все эти факты были известны и в Тегеране, и в Москве, и в Баку. Пару раз был сменен начальник таможни, но положение оставалось прежним. Естественно, что специалисты старались провезти побольше. Особенно они изощрялись в провозе водки, которая запаивалась в банки из-под консервов, заливалась в резиновые грелки, подкрашивалась под вид варенья, соленые огурцы заливались водкой вместо рассола и т. д.

Примечательно то, что за все годы проездов специалистов через Джульфу ни один из них не был снят с поезда за провоз контрабанды и против него не было возбуждено дело. Не хотела таможня терять свой источник дохода. Соответственно, и специалисты никогда не подавали официальных жалоб на таможню. Как говорит народная мудрость: «Да не оскудеет рука дающего, да не отсохнет рука берущего».

Мы приблизились к границе, где советскими пограничниками был осуществлен контроль. Пограничники, молодые ребята срочной службы, действовали неторопливо и молча.

Одни проверили паспорта, другие осмотрели вагон на предмет выявления лиц, желающих нелегально покинуть страну. После проверки нас пропустили в нейтральную зону, и поезд пошел между рядами колючей проволоки, тянущейся на километры. Вот уж точно «граница на замке».

На иранской территории поезд остановился. В вагон вошли солдаты иранской жандармерии, которые несут охрану иранской границы, и отобрали наши паспорта. После этого поезд прошел немного дальше к станции Джульфа иранская, где представители уже иранской таможни начали досмотр. Один из них вошел в мое купе и потребовал открыть чемоданы. Я ему объяснил, что я дипломат и мой багаж досмотру не подлежит. Таможенник потребовал мой паспорт. Но паспорт все еще был у пограничников. Таможенник хитро усмехнулся и еще настойчивее потребовал открыть чемоданы. Я наотрез отказался. Он куда-то ушел и, вернувшись с солдатом, уже в приказном тоне повторил свое требование. Дело принимало дурной оборот. Естественно, в моем багаже ничего запрещенного не было, но важен был принцип дипломатической неприкосновенности. Я сказал таможеннику, что он может открыть мои чемоданы сам. Но в этом случае это был бы уже не таможенный досмотр, а обыск, и иранец это понимал. Он продолжал настаивать, грозя не пропустить меня через границу. Но я перестал с ним спорить и сидел молча. В этот момент появился другой иранец, вызвал таможенника из купе, и через минуту мне вернули мой дипломатический паспорт. Уже другой иранец сказал мне, что инцидент был ошибкой, и извинился. «Мой» таможенник, недовольно бурча себе что-то под нос, вышел из вагона.

После досмотра наш вагон был поднят специальным устройством на воздух и переставлен на новые колеса. Ширина иранской железнодорожной колеи уже советской.

Поезд стоял у платформы. После окончания досмотра иранцы запретили нам выходить из вагона. По платформе ходили люди, по виду советские специалисты. Один из них, маленький в коротких серых брюках блондин, вел себя особенно уверенно. Он, широко улыбаясь, разговаривал с иранцами, похлопывая их по плечу. Видимо, он знал персидский язык. Затем, несмотря на запрет иранцев, он проник в вагон и вошел в купе рядом с моим. Оказалось, что там ехала его жена с двумя детьми. Я стоял в коридоре вагона, когда тот самый маленький вышел из соседнего купе и остановился рядом со мной.

— Вы в Тегеран едете? — спросил он меня, хитро улыбаясь.

Я ответил утвердительно.

— А могу я вас спросить, в какую организацию? — продолжал он в том же тоне.

— Можете, в посольство, — ответил я холодно.

— Так, — протянул он, — а можно спросить, кого вы меняете? — его улыбка стала еще хитрее.

Этот человек начинал меня раздражать, и у меня было желание послать его куда подальше, но седьмое чувство подсказывало, что он может быть из резидентуры.

— Ященко, — ответил я после небольшой паузы.

— О, мы тебя давно ждем! Юра Перепелкин, — представился он. — Мы с тобой из одной конторы. Пошли скорее в мое купе, моя жена коньяк провезла. Нужно отметить твой приезд!

Было только восемь часов утра, и я сказал Перепелкину, что для выпивки это довольно рано.

— Вот тебе первый урок работы за границей, — заявил Юра многозначительно, — разведчик должен уметь пить когда угодно, где угодно и с кем угодно.

В его купе я зашел, но пить все-таки не стал. Это было не в моих правилах. Я вообще не имел никакого пристрастия к алкоголю.

Жена Перепелкина, конечно, рассказала ему о моем инциденте с таможней, и он спросил, указывая на группу иранцев, стоящих на платформе, какой именно из них пытался досмотреть мой багаж. Я указал на моего таможенника.

— А, господин… (фамилию я сейчас уже не помню). Никакой он не таможенник. Он известный нам сотрудник местной службы САВАК. Неплохой в целом мужик, когда его узнаешь, но нас он откровенно ненавидит.

Теперь стало ясно, кем был организован инцидент с досмотром.

Поезд от Джульфы иранской до Тегерана идет в течение полутора суток. Таким образом, выехав из Москвы в субботу вечером, мы прибыли в Тегеран в среду после полудня.

На тегеранском вокзале меня встречал мой предшественник Саша Ященко. Высокий черноволосый молодой человек тридцати лет с добрым выражением глаз. Он уже заранее нанял двух носильщиков, поэтому проблемы с выгрузкой не было. Меня сразу же приятно поразило, как он бегло и без акцента говорил на персидском языке с иранцами. На привокзальной площади мы погрузили вещи в две легковые машины и поехали.

Как и прежде, автомобильное движение в Тегеране было сумбурным. Иранцы правил уличного движения не признавали, и казалось, что каждый хочет вырваться вперед. Ященко вел свой белый «Пежо-504» быстро и аккуратно, умело маневрируя в этом хаосе. Наконец машина подошла к уже известному мне советскому посольству в Тегеране, расположенному в самом центре города на улице Черчилля. Открылись автоматические решетчатые белые металлические ворота, и мы въехали на советскую территорию. Охрана ворот осуществлялась офицерами пограничной службы КГБ в гражданской одежде круглосуточно. Машина свернула направо и пошла по тенистой аллее под сводами высоких деревьев к зданию жилого дома посольства. Дом блочный пятиэтажный, построенный по советскому проекту. Все двери квартир выходят на одну сторону балконной галереи. Меня поместили в однокомнатной квартире на четвертом этаже. Квартира была невзрачная. Одна комната, очень маленькая кухня, туалет и ванная. Все стены серого цвета. Мебель старая, скрипучая, завезенная из СССР лет 15 назад. И видела эта мебель кто знает, сколько хозяев. Разложив вещи и приняв душ, мы отправились в летнюю резиденцию советского посольства, расположенную в северном районе Тегерана Зарганде, в 14 километрах от центра города.

Тегеран расположен как бы на склоне горы, поэтому и климат летом гораздо прохладнее в Зарганде, чем в центре. Большинство зажиточных иранцев предпочитают жить на севере Тегерана, юг — для бедноты. Тому же правилу следуют и дипломаты. В северной части Тегерана расположены резиденции большинства посольств.

Советская резиденция занимает довольно обширную территорию, которая обнесена высоким кирпичным забором. Внутри построены одноэтажные отдельные коттеджи, однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные и отдельно резиденция посла. Эти коттеджи, соответственно, распределяются между дипломатами: старшим — побольше, младшим — поменьше.

Ященко занимал однокомнатный коттедж, так как его ранг был атташе. Когда мы приехали в Зарганде, уже начинало темнеть. Сашина жена приготовила хороший ужин. За ужином Саша расспросил меня о новостях Центра и в свою очередь сообщил, что его отъезд назначен ровно через неделю в следующую среду. Он сказал, что начнет передавать мне дела с утра на следующий день, и мы условились встретиться в восемь часов утра у комендатуры посольства. Саша объяснил также, что квартира в посольстве мне предоставлена временно и после его отъезда я буду постоянно жить в Зарганде. Причиной тому была нехватка квартир в жилом доме посольства. По решению посла в Зарганде были выселены три семьи, по одной из каждой организации — МИД, КГБ, ГРУ. Семья Ященко была одной из них, и теперь в этом положении оказался я.

Ночью в квартире посольского дома было очень душно. Раскаленные за день стены отдавали тепло, и прохлады не было. В комнате был кондиционер, встроенный в раму огромного во всю стену окна. Но он гремел настолько сильно, что, казалось, спишь рядом с работающим трактором. Первая ночь в Тегеране желанного после дороги отдыха не принесла.

На следующее утро в восемь часов я пришел к комендатуре посольства, но там никого не встретил. Немного подождав, я спросил коменданта, не видел ли он Ященко. Комендант без тени смущения ответил, что Саша с приятелем пошел выпить пива в кафе через дорогу и скоро вернется. По манере сказанного было видно, что такие вещи являются здесь обычным делом и никого не удивляют.

Пока я ожидал Ященко и рассматривал проходивших мимо меня людей, мне вспомнились характеристики советской колонии в Тегеране, данные людьми, работавшими раньше в этом посольстве. Традиционно социальная атмосфера в посольстве в Тегеране является самой плохой. Это происходит потому, что МИД и КГБ строят свою работу по географическому принципу, который предусматривает специализацию сотрудников по своим регионам. В регион, говорящий на языке фарси, входят только две страны — Иран и Афганистан. Поэтому большинство сотрудников проводят свои карьеры в этих странах с начала до конца. В этой связи складывается ситуация, когда все друг друга и всё друг о друге знают, что порождает трения, сплетни, интриги, группировки и т. д. Меня предупреждали, что особенно осторожна должна быть моя жена, которая с первого дня будет окружена новыми «доброжелательными подругами», которые будут стараться привлечь нового человека на свою сторону. Тогда, в Москве, я представить себе не мог, насколько серьезно все это было в действительности.

Вскоре появился Ященко и объяснил, что вчера после моего отъезда они с соседом уничтожили бутылку виски и поэтому утром нужно было «поправить здоровье». Мы пошли в посольство. Входная дверь постоянно закрыта и охраняется дежурным изнутри. Саша нажал на кнопку звонка, зажужжал автоматический замок, и мы оказались в прихожей приемного зала. Налево от двери за столом сидела дежурная. Это была жена офицера безопасности посольства Рассадина. Она так и расплылась в улыбке, приветствуя меня. В этом же холле на стене были две мемориальные доски, посвященные встрече глав трех союзных держав — Сталина, Черчилля и Рузвельта в Тегеране — во время Второй мировой войны. Встреча эта происходила в этом здании в огромном зале для приемов. Мы прошли по длинному воздушному коридору, соединявшему представительскую часть посольства с административным зданием. Это здание высотой в шесть этажей. На первом этаже расположены квартиры советника-посланника, заведующего референтурой посольства и двух шифровальщиков. На втором этаже — комната внутренней охраны посольства с дежурным комендантом, две другие комнаты занимают представители ЦК КПСС, комната офицера безопасности посольства, комната для секретаря и машинистки. На третьем этаже — приемная и кабинет посла. Остальные комнаты заняты мидовцами. Четвертый этаж занимает резидентура КГБ. Пятый этаж — референтура. Шестой этаж — резидентура ГРУ.

Мы поднялись на четвертый этаж и вошли в кабинет резидента КГБ Костромина. Он приехал в Тегеран примерно за месяц до меня, чтобы временно возглавить резидентуру. В Центре он занимал должность заместителя начальника 8-го отдела ПГУ, и я имел с ним продолжительную беседу во время моей подготовки. Поэтому на этот раз мы только обменялись любезностями, и он сказал Саше, чтобы тот представил меня послу сам, так как у него не было времени. На самом же деле, как я узнал позже, Костромин посла не любил и предпочитал избегать встреч с ним без необходимости.

В приемной посла были несколько человек. За столом сидел личный секретарь посла атташе Максим Пешков, внук известного писателя Максима Горького. Все приветливо здоровались с нами и понимающе подмигивали Саше. У меня было чувство, что каждому известно, что я офицер КГБ. Как выяснилось позже, так оно и было. Из-за существующего в МИДе и КГБ географического принципа, упомянутого выше, каждому в посольстве известно, кто есть кто, и притворяться, например мне, чистым дипломатом было бы просто глупо.

Послом в Иране в то время был Владимир Михайлович Виноградов. Тот самый Виноградов, который вернулся с позором из Египта после выдворения Садатом советских советников в 1973 году. Он просидел в должности заместителя министра иностранных дел без портфеля четыре года и вот теперь опять был назначен послом. Наверняка у него была крепкая поддержка в ЦК. Виноградов прибыл в Иран в феврале 1977 года и к моему приезду все еще входил в курс дела. Поэтому много вопросов он мне не задавал и произвел довольно скромное впечатление. Но те, кто его знал, говорили, что впечатление это обманчиво. Виноградов ненавидел КГБ всегда, а особенно после Египта, когда резидент Кирпиченко оказался прав в оценке событий, а не Виноградов. Но пока он сидел тихо.

«Ну что же плохого в том, что Виноградов ненавидел КГБ?» — спросит читатель. Но я предлагаю немного подождать и не делать скорых выводов.

Ященко начал передачу мне дел с разъяснения структуры посольства.

Посольство Советского Союза возглавляется послом, который всегда является чистым дипломатом и в большинстве случаев членом ЦК КПСС. Посол является верховным представителем советского правительства, и ему в стране подчиняются все, включая и КГБ. Миф о том, что КГБ стоит над послом, является не чем иным, как плодом возбужденного воображения некоторых. Зарплата посла в советской колонии за границей является самой высокой, и никто не может получать больше посла.

За послом следует советник-посланник, второе лицо после посла по должности, но не по значимости. Советник-посланник почти всегда является представителем МИДа, и в его обязанности входит замещать посла во время его отсутствия. В Тегеране эту должность занимал Федор Саульченков. Местные власти и американцы считали его резидентом КГБ, и имя его упоминалось в книге Джона Баррона «КГБ». Но в действительности Саульченков никогда офицером КГБ не был, а был обычным дипломатом.

Официальная структура посольства выглядела следующим образом:

— политическая секция,

— экономическая секция,

— административная секция,

— консульский отдел, военный атташат.

Отдельно стоят Торговое представительство и, в основном в развивающихся странах, Представительство Государственного комитета по экономическим связям.

Поскольку советская система является централизованной во всем, структура советских посольств с небольшими вариациями одинакова по всему миру.

Фактическая же структура посольства в корне отличается от официальной:

— чистые дипломаты МИДа,

— представители ЦК КПСС,

— представитель ЦК профсоюзов,

— КГБ,

— ГРУ.

Советские чистые дипломаты, как и дипломаты всех стран, должны поддерживать контакты с различными организациями страны пребывания, вести переговоры, заводить личные связи и добывать политическую информацию. На практике это происходит только частично. Чистые дипломаты поддерживают контакты с иностранцами только на официальном уровне. Личных дипломатических контактов практически нет. Очень редко можно увидеть чистого дипломата, проводящего встречу со своим контактом в ресторане. И такого рода контакты официально никем не запрещены. Просто посол, как правило, держит представительский фонд под своим контролем и ресторанные контакты своих сотрудников не поощряет. В большинстве стран советские послы живут за счет представительского фонда, не тратя своей зарплаты. Таким образом, основная работа чистых дипломатов заключается в «добыче» информации из открытой прессы, ее переводе и отправке в МИД.

Представитель ЦК КПСС по значимости стоит наравне с послом. Как правило, это сотрудник Международного отдела ЦК. В посольстве он сидит на должности советника, и в его обязанности входит поддержание связей с местной коммунистической партией там, где она существует легально. В Иране в то время коммунистической партии не существовало, поэтому представителю Международного отдела ЦК там делать было нечего. Поскольку в Иране работали восемь тысяч советских специалистов, эта должность была передана отделу заграничных кадров ЦК. В его обязанности входила организация партийно-идеологической работы среди советских по всему Ирану и сбор партийных членских взносов в иностранной валюте. А поскольку все советские граждане, работающие за границей, являются членами партии, то эти взносы каждый месяц составляли приличную сумму. Этот представитель должен также следить за моральным состоянием советской колонии. Не КГБ, прошу заметить, а именно представитель ЦК. Это к нему сползаются все сплетни и доносы морального порядка. Это у него существует множество своих собственных осведомителей. Это от него практически зависит вопрос продления командировки сотрудников советского посольства, включая и КГБ.

Представителем ЦК в Иране был в то время Ибрагим Ажиевич Амангалиев, казах по национальности. Прежде он возглавлял комсомол в Казахстане и, как говорили, совершенно его развалил. За это «в качестве наказания» он был переведен в Москву и попал в ЦК.

Представитель ЦК профсоюзов, хотя и не занимает дипломатическую должность, является неотъемлемой частью системы. В его обязанности входит организация «культурного досуга» советских за границей. Это демонстрация советских кинофильмов и концерты художественной самодеятельности. Эти меры призваны отвлекать советского человека от «местных капиталистических развлечений». Но основная его обязанность заключается опять же в сборе членских взносов с членов советской колонии в иностранной валюте. Вот уж верно замечено, что «советская власть своего не упустит».

В посольстве мне предстояло работать в консульском отделе. Это было мое прикрытие. Консульский отдел посольства расположен отдельно через улицу от посольства в двухэтажном здании. К моему приезду в этом отделе работали пять человек, четыре из них были из КГБ и один чистый. Консул — Борис Кабанов, офицер политической разведки, вице-консул — Анатолий Сазонов, из контрразведки. Визы иранцам, посещающим родственников в СССР, выдавал Виктор Казаков, офицер политической разведки. Я занимался выдачей виз иранцам и иностранцам, посещающим Советский Союз в качестве дипломатов, деловых людей, туристов и проезжавших транзитом через территорию СССР. Наш единственный чистый Суледин Касумов занимался нотариальными вопросами.

Ященко объяснил мне, что основное внимание я должен уделять тому, чтобы не пропустить в СССР нежелательных иностранцев. Для этого каждого, кто обращался за визой, нужно проверять по «черным спискам», или, на официальном языке, «спискам лиц, въезд которым в СССР запрещен». Если такой иностранец пройдет через наш контроль незамеченным, то у пропустившего его будут большие неприятности. «Черные списки» хранились в моем сейфе. Они представляли собой две толстенные папки, страниц по 400 каждая. В них содержались имена всех нежелательных лиц, начиная с отъявленных антисоветчиков и политических противников и кончая мелкими контрабандистами.

Все советские визы, за исключением дипломатической, которая ставится штампом в паспорт, выдаются на отдельных специальных бланках из бумаги с водяными знаками. При пересечении советской границы все штампы о въезде и выезде ставятся на этот бланк. Таким образом, в паспорте иностранца не остается никаких следов о посещении СССР. Такая организация визового дела существует для того, чтобы не высвечивать иностранцев, негласно посещающих Советский Союз по линии международного коммунистического движения.

Основной проблемой консульского отдела в то время были афганские транзитчики.

Афганский транзитчик — это не просто категория. Это профессия, это бизнес.

Транзитчики предпочитали проезжать через СССР по нескольким причинам. Во-первых, советские цены на билеты на поезд гораздо ниже, чем где бы то ни было. Во-вторых, распродав свои товары по дороге до Москвы, они полностью окупали стоимость билета и еще оставались в приличной прибыли. В-третьих, большинство афганцев, по их собственному свидетельству, просто очень любили бывать в Москве среди простых русских. Многие из них имели русских подруг, а некоторые и русских жен. В целом афганцы любили русских. Но этим теплым чувствам не суждено было существовать долго.

Консульский отдел нашего посольства в Тегеране был открыт с восьми до одиннадцати часов утра для приема посетителей. Но фактически это и являлось временем работы консульского отдела, после чего он просто закрывался. По неписаному соглашению между МИДом, КГБ и ГРУ офицеры разведки занимаются работой в учреждениях прикрытия только три часа в день. А поскольку из пяти сотрудников консульского отдела четыре были из КГБ, то работать в консульстве после одиннадцати было просто некому. Наш единственный чистый или относил бумаги в МИД Ирана, или просто исчезал до обеденного перерыва.

После трех часов в консульском отделе начиналась моя основная работа — в РЕЗИДЕНТУРЕ КГБ.

Помещение резидентуры было небольшое. Сразу направо от входа кабинет резидента. Ященко указал мне на расположенный над дверью небольшой стеклянный глазок и объяснил, что если этот глазок горит красным цветом, то входить в кабинет резидента нельзя. Это означает, что резидент или принимает кого-то, или просто желает, чтобы его не беспокоили. По правой стороне за кабинетом резидента располагался кабинет его заместителя. По левой стороне были кабинеты начальника линии контрразведки, начальника научно-технической разведки, комната машинистки, комната офицера информации и общая рабочая комната для рядовых офицеров резидентуры.

Поскольку у Ященко отдельного кабинета в резидентуре не было, мы прошли в общую комнату. Общая рабочая комната довольно большая, примерно пять на десять метров. По периметру стоят десять обычных пластиковых столов со стульями — вот и вся мебель. Напротив входа огромное во всю стену двойное окно. Снаружи обычное стекло. Изнутри окно застеклено непрозрачным рифленым стеклом с металлической сеткой внутри. Внутренняя рама расположена в полуметре от внешней, что создавало надежную защиту от дистанционных или лазерных микрофонов противника. На окне тяжелые двойные шторы. Правила предписывают обязательно зашторивать окна резидентуры с наступлением темноты, чтобы снаружи не было видно, в каких комнатах постоянно горит свет.

В общей комнате никого не было. Войдя в комнату, Саша сразу же нажал на кнопку, которая выглядела как обычный световой выключатель, но никакого света не загорелось. Вместо этого раздалось слабое жужжание по всей комнате. Саша объяснил, что это звуковая защита от подслушивания спецслужбами противника. Прежде чем начать говорить, необходимо включать ее каждый раз. Эта защита устроена следующим образом. За стенами из звукопоглощающих плиток находится деревянная рама по всему периметру комнаты, на которую прибиты тонкие стальные листы. Таким образом, комната оказывается как бы в металлической коробке. На стальных листах на расстоянии метра друг от друга укреплены металлические вибраторы, при включении которых вибрация передается металлическим листам, что создает шумовое и электромагнитное поле. По утверждению наших технических специалистов такого рода защита обеспечивает почти стопроцентную защиту. Даже если передающее устройство противника находится в этой комнате, то его сигнал не пройдет через электромагнитное поле защиты. Тем не менее нам было предписано соблюдать особую осторожность в наших разговорах в резидентуре, особенно если они касались операций резидентуры. Лишняя осторожность в разведке никогда не мешает.

Ященко начал свои пояснения мне со структуры резидентуры.

Резидентура КГБ за границей возглавляется резидентом. Резидент почти всегда является представителем географического отдела политической разведки. Обычно резидент имеет звание полковника или генеральское звание, в зависимости от важности страны пребывания. Резидент является полновластным хозяином резидентуры. Любые сообщения в Центр направляются только за подписью резидента. Все сообщения из Центра в резидентуру поступают только на имя резидента. Резидент по своему усмотрению может направлять информацию кому угодно в КГБ, начиная с начальника своего географического отдела и кончая начальником разведки и председателем КГБ. Права коммуникаций с ЦК КПСС у резидента нет. Как уже упоминалось, резидентом в тегеранской резидентуре был полковник Лев Петрович Костромин, заместитель начальника Восьмого отдела ПГУ.

За резидентом следует его заместитель. Как правило, заместителем всегда является начальник линии «ПР» (так в резидентурах именуется политическая разведка). Заместителю передаются полномочия резидента во время отсутствия последнего в стране. В остальное время он просто возглавляет линию «ПР», которая отвечает за получение политической информации и ее подготовку для направления в Центр. Линию «ПР» в резидентуре возглавлял подполковник Геннадий Казанкин. Ему было чуть за сорок, имел он приятную наружность, но производил впечатление человека легковесного и не очень серьезного. В его подчинении работали в посольстве шесть офицеров КГБ.

Внешняя контрразведка в резидентуре представлена линией «КР». В обязанности линии «КР» входит проникновение в спецслужбы противника и обеспечение безопасности советских граждан за границей. Линию «КР» возглавлял подполковник Юрий Денисов.

Научно-технической разведкой в резидентуре занимается линия «Х». В Тегеране в линии «Х» было два человека, начальник линии «Х» полковник Валентин Шкапкин и его единственный офицер, полковник Анатолий Згерский. Шкапкин работал под прикрытием нашего торгового представительства, Згерский сидел в посольстве на должности первого секретаря по науке. В шутку они называли себя линией «черных полковников». Как оказалось, единственным продуктом работы этой линии были только шутки. Никакой практической отдачи от них не было.

Нелегальная разведка в резидентуре называется линией «Н». О ее работе мы еще успеем поговорить в дальнейшем в подробностях. Основной обязанностью линии «Н» является обеспечение работы наших нелегалов в стране. Ященко был единственным представителем линии «Н» в посольстве. Второй офицер линии «Н» работал «под крышей» советского госпиталя. Сергей Павлович Харлашкин прибыл в Тегеран за три месяца до меня и уже успел зарекомендовать себя. Саша мне прямо сказал, чтобы я на помощь Харлашкина не рассчитывал, так как он, ссылаясь на незнание местного и английского языков, старается уклониться от любой работы.

Наступил момент передачи мне документальных материалов, и тут оказалось, что никаких документов, не говоря уже о секретных, в резидентуре не хранится. Все документы хранятся в референтуре, которая располагается на пятом этаже посольства.

Мы вышли из резидентуры, поднялись на один этаж выше и остановились перед точно такой же, как в резидентуре, деревянной дверью. По обеим сторонам двери на уровне человеческого лица на стене располагались два прямоугольных светильника. Саша нажал на правый светильник два раза, и я услышал, как где-то внутри слабо прозвучали два звонка.

Через некоторое время раздалось лязганье металла и дверь открылась. Оказалось, что деревянная дверь была только ширмой. За ней находилась толстенная стальная дверь. Дверь нам открыл Анатолий Гуменюк, сын заместителя начальника Управления кадров КГБ, которому я привез и уже успел передать посылку от его отца. Мы оказались в точно таком же коридоре, как и в резидентуре. Сразу направо от двери была комната КГБ, по левой стороне были расположены две комнаты с отдельными кабинками для работы чистых дипломатов, которым запрещалось писать материалы секретного характера вне референтуры. Далее коридор был перегорожен занавеской от потолка до пола. Вход за эту занавеску всем, кроме работников референтуры, посла, двух резидентов, офицера безопасности посольства, был запрещен категорически. За этой занавеской располагались комнаты шифровальщиков и сейфы с секретной документацией.

Мы вошли в комнату КГБ, и Гуменюк представил меня радисту КГБ Ивану Полунину, который также отвечал за секретное делопроизводство резидентуры. Гуменюк спросил, напоминает ли мне лицо Полунина какую-нибудь известную личность. Я присмотрелся повнимательней. Лысый высокий лоб, широкие азиатские скулы, улыбка с прищуром. Ленин! И точно, неофициальный псевдоним Полунина в резидентуре был «Ленин». Первым делом Полунин выдал мне рабочую пластиковую папку на молнии, рабочую тетрадь со ста пронумерованными листами и личную печать для опечатывания моей папки. Печать представляла собой металлический круг диаметром в один сантиметр. Ее оттиск был поставлен в специальную книгу, напротив которого я расписался, принимая на себя таким образом ответственность за сохранность печати. В другой книге я поставил свою подпись за получение папки и спецтетради. Подпись везде я ставил не своим настоящим именем, а оперативным псевдонимом КГБ — Саидов.

Каждый офицер разведки КГБ и ГРУ имеет свой оперативный псевдоним. Псевдоним используется в переписке между Центром и резидентурой для зашифровки личности офицеров. Если, например, письмо попадет в руки противника или спецслужбы расшифруют шифротелеграмму, то им никак не удастся установить подлинную личность разведчика. По правилам, псевдонимы должны употребляться разведчиками при обращении друг к другу в помещении резидентуры, но практически это почти не делается. Оперативные псевдонимы имеют все.

Получив свои рабочие папки, мы с Сашей вернулись в общую комнату резидентуры, где он начал передавать мне документальный материал, который заключался в одной рабочей тетради. Рабочую тетрадь имеет каждый офицер. Она используется для кратких заметок по делам агентов и разработок. В оглавлении каждому делу отведены страниц десять. В тетрадь заносится краткое содержание входящих и исходящих писем и телеграмм по делам агентов и разработок. После этого оригиналы писем и телеграмм уничтожаются. Накопление ненужных в оперативном плане бумаг в резидентуре строжайше запрещено. За их своевременное уничтожение отвечают референт и шифровальщик. Никаких записей на отдельных незарегистрированных листах бумаги делать не разрешалось. По завершении работы тетрадь укладывается в папку, которая опечатывается личной печатью офицера. Папка сдается в референтуру, где шифровальщик проверяет печать в присутствии офицера. Вскрыть папку без ведома офицера может только начальник его линии или резидент.

Почти всю стену общей комнаты налево от входа занимала огромная карта Тегерана, покрытая прозрачным пластиком. На карте различными цветными значками были отмечены места, появляться в районе которых сотрудникам резидентуры не рекомендовалось: САВАК и ее опорные пункты по всему городу, военные объекты, полицейские участки, различные министерства и другие охраняемые объекты. Карта была разделена на квадраты. В день проведения операции офицер закрывал на карте квадрат с районом проведения операции белым листом бумаги. На этом листе он писал дату и время закрытия квадрата. Это делалось для того, чтобы оповестить других офицеров резидентуры, чтобы они не появлялись в том районе в указанное время. Каждый офицер резидентуры перед выходом в город должен был взглянуть на карту и убедиться, что его личные планы не пересекаются с проводимой операцией. Такие же карты находились в кабинете резидента и в комнате оператора «Импульс».

«Импульс» — это пункт радиоперехвата резидентуры. На шестом этаже посольства в самом конце коридора располагались комната нашего технического специалиста и комната оператора «Импульс». В этой комнате находилось множество огромных приемников и магнитофонов, с помощью которых оператор «Импульс» перехватывал и записывал радиопереговоры бригад наружного наблюдения САВАК, военной контрразведки, уголовной полиции и т. д. Частоты нам были известны. Таким образом мы могли контролировать обстановку вокруг офицеров резидентуры, советского посольства и в городе в целом.

На шестом этаже в отдельной комнате располагался также «Марс». «Марс» — это пункт перехвата зашифрованных иранских коммуникаций, таких как различные министерства, центр САВАК, американское посольство и т. д. «Марс» охранялся особой секретностью. Никто не имел права входить в эту комнату, кроме оператора Виталия Некрасова и резидента. Перехваченные материалы регулярно направлялись в Центр для расшифровки, но были ли они расшифрованы, мы не знали. В резидентуру об этом не сообщалось.

Оператором на пункте «Импульс» был офицер линии «КР» Виктор Кириченко. Среднего роста, лысоватый с круглым лицом и очень злыми глазами. Его лицо было настолько надменным, что, даже сидя на стуле, он умудрялся смотреть на стоящего перед ним сверху вниз. Начинал он свою карьеру обычным офицером разведки, но это дело у него не пошло, видимо, из-за его характера, и его сделали оператором пункта «Импульс». Это и стало его основной работой. И нужно отдать ему должное в том, что делал он эту работу довольно хорошо. Персидским языком он владел прилично и мог со слуха и быстро понимать, о чем говорили бригады наружного наблюдения. Быстрота его реакции на складывающуюся оперативную ситуацию была очень важна в нашей работе. Но его профессионализм не изменял его человеческие качества. Я был предупрежден, что Кириченко — не подарок, но обойти общение с ним в работе было невозможно, поэтому лучше, несмотря ни на что, поддерживать с ним хорошие отношения.

Саша сказал Кириченко, что операция по передаче мне агента «Рама» состоится через два дня. Он взял лист бумаги и быстро написал план операции, включая и проверочный маршрут для обнаружения наружного наблюдения, и подал его Кириченко. Тот что-то пробурчал, но подписал план без возражений. Саша пошел подписать план у начальника линии «КР». Как только дверь за ним закрылась, Кириченко заговорил в неимоверно надменном тоне:

— Ты не думай, что тебе с рук будут сходить такие планы операций, как только что написал Ященко. Я его пропустил, потому что он уезжает. Но тебя, дорогой, я так прижму, что из тебя сок будет течь, пока ты не выучишь город как свои пять пальцев.

Я молчал, но было ясно, что этот человек не шутит.

— Посмотрим, — продолжал бурчать Кириченко, — выйдет ли этот ваш «Рам» на встречу вообще.

«Ну и злопыхатель!» — подумал я. Но позднее оказалось, что Кириченко был кое в чем прав.

Вернулся Ященко и отдал Кириченко уже подписанный начальником линии «КР» план операции.

В день операции мы утром забежали на пункт «Импульс» выяснить ситуацию с наружным наблюдением. Кириченко небрежно бросил, что пока все чисто. Мы выехали из посольства в 10 часов утра. Встреча с «Рамом» была назначена на 12:30. Ященко начал крутиться на своей машине по Тегерану с тем, чтобы выяснить, есть ли за нами наружное наблюдение. Было видно, что город он знал прекрасно. Два часа мы крутились по маленьким пустынным улицам, не выезжая на большие магистрали. И только после того, как Саша убедился, что за нами нет слежки, мы проследовали в район встречи. Встреча была назначена в северном районе Тегерана на улице Зохре. «Рам» появился минут через пять после назначенного времени. Это был высокий черноволосый симпатичный молодой афганец с горящими или, можно даже сказать, искрящимися глазами. Его фотографию я видел в Центре, но в жизни он производил более приятное впечатление. Саша представил меня, и я заметил, что «Рам» был удивлен моим появлением. Настоящее имя «Рама» было Хомаюн Акрам. Он был первым секретарем посольства Афганистана в Тегеране и заведовал консульской секцией. Он уже один раз был использован для отдокументирования пары наших нелегалов под граждан Афганистана, и теперь было запланировано использовать возможности «Рама» для продления паспорта нашего нелегала «Бедуина».

Наша встреча проходила в ресторане «Максим», одном из самых дорогих ресторанов Тегерана. Всю беседу вел Саша. Я сидел и слушал. Да если бы мне и нужно что-то было сказать, то я не смог бы, так как мой язык в начале встречи совершенно не ворочался от волнения. Первая в жизни встреча с настоящим агентом во враждебной обстановке — это не шутка. Тем более с агентом, которому известны личности наших нелегалов. Есть от чего прийти в волнение. Саша расспросил «Рама» о семье, о работе и затем, как мне показалось, в осторожной форме объявил агенту, что он уезжает в Москву и теперь с «Рамом» буду встречаться я. «Рам» очень удивился, и было видно, что он впервые слышал об отъезде Ященко. Это мне совсем не понравилось. По правилам, Саша должен был постепенно подготовить агента к передаче, чтобы избежать психологического шока. Было ясно, что он этого не сделал, и теперь мне предстояло пожинать плоды и выправлять положение. Саша попросил «Рама» помочь нам с продлением паспорта, и агент что-то пробурчал в ответ. Мы договорились, что я проведу следующую встречу с «Рамом» через полтора месяца — в конце июля. Уже на улице состоялось эмоциональное прощание Ященко и «Рама» с объятиями.

Мы вернулись в посольство, и только здесь я ощутил, как я устал от эмоциональной напряженности во время встречи. С завершением операции по передаче «Рама» прием мною дел от Ященко был закончен. Операции с нелегалами «Конрад» и «Эви» не планировались, так как они уезжали в отпуск. За сигналами от них следил второй офицер линии «Н» Харлашкин. Все складывалось довольно удачно, так как у меня появилась возможность хотя бы немного изучить город в оперативном плане.

После завершения передачи дел Саша обрисовал мне морально-психологическую атмосферу, сложившуюся в посольстве и резидентуре к моему приезду. И атмосфера эта благоприятной не была. В резидентуре царила обстановка постоянного праздника. Пили все, начиная с резидента. Вечеринки устраивались каждый день. В прилегающих к посольству кафе можно было постоянно увидеть советских, в том числе и сотрудников резидентуры. Поскольку последний год состав резидентуры сильно обновился, здесь почти не осталось экспертов в оперативном плане. Начальник линии «ПР» и заместитель резидента Геннадий Казанкин и начальник линии «КР» Юрий Денисов особого опыта практической работы не имели и поэтому задавать уровень высоких стандартов не могли. Это уже привело к двум серьезным оперативным провалам, но, по словам Саши, это было только началом. Его совет мне был держаться подальше от разного рода группировок и пьяных компаний и заниматься в основном работой.

Только позднее мне удалось узнать, о каких провалах в резидентуре говорил Ященко.

Первый провал произошел в мае 1977 года. Высокопоставленный чиновник министерства просвещения Ирана, агент КГБ Раббани, был арестован секретной полицией САВАК во время выхода на встречу с нашим офицером резидентуры Евгением Венедиктовым. Венедиктову удалось избежать ареста, так как оператор пункта «Импульс» Кириченко в самый последний момент заподозрил активность бригад наружного наблюдения САВАК в районе проведения встречи и успел подать сигнал опасности. Поскольку наш офицер за руку схвачен не был, то иранцы пока скандал не поднимали и выдворения Венедиктова не требовали.

Агент Раббани был завербован советской разведкой где-то в сороковых годах, в период сильного влияния Советского Союза в послевоенном Иране, и все это время он постоянно сотрудничал с КГБ. Но, по свидетельству тех, кто с ним работал, особой отдачи от него не было. По своему положению в министерстве просвещения доступа к настоящей секретной информации он не имел. Раббани передавал нам сведения, полученные устно в личных беседах от своих высокопоставленных знакомых и родственников, что иногда было довольно интересно. Раббани был на связи у линии «ПР» резидентуры, и за это время его долголетнего сотрудничества с ним успели поддерживать контакт многие офицеры Восьмого отдела ПГУ. Одним из последних с ним работал начальник линии «ПР» Геннадий Казанкин. И вдруг в начале мая он неожиданно передал агента на связь младшему офицеру своей линии Венедиктову, который чуть не был арестован при выходе на самую первую встречу с Раббани. Среди офицеров линии «ПР» раздавались бурчания, что что-то здесь было не чисто, но… Забегая вперед, скажу, что Венедиктов был выдворен из Ирана шестью месяцами позже. До этого САВАК пытался «намекнуть» резиденту КГБ, что присутствие Венедиктова в Тегеране нежелательно. Они выкачали тормозную жидкость из автомашины Венедиктова, который только чудом избежал автомобильной катастрофы.

Второй случай произошел в июне 1977 года, как раз перед моим приездом.

Офицер линии «ПР» Борис Чечерин, работавший под прикрытием корреспондента ТАСС, вел разработку иранца, и эта разработка уже приближалась к завершению. И вот на встрече, на которой планировалось проведение вербовочной беседы, на загородной вилле объекта разработки появились два неизвестных человека и представились Борису Чечерину как сотрудники САВАК. Ареста не последовало, все было очень пристойно. Они просто предложили нашему офицеру сотрудничество. Борис Чечерин, естественно, отказался и покинул место встречи. Это означало, что на протяжении всего времени разработки наш офицер работал с иранской «подставой» и никто этого не заметил, хотя все разработки должны тщательно анализироваться как в резидентуре, так и в Центре. Борис Чечерин был также выдворен из Ирана, но без шумихи в прессе. Этому еще предстояло случиться только в будущем.

Интересно, что, как и прежде в случаях подобного рода, иранцы вызывали в МИД советника-посланника нашего посольства Федора Саульченкова, которого они считали резидентом КГБ. Старик страшно переживал по этому поводу, но поделать ничего не мог. Так, видимо, и войдет его имя в историю советско-иранских отношений как офицера КГБ, хотя он таковым никогда не был.

Вышеупомянутое падение стандартов в резидентуре произошло из-за того, что в начале 1977 года было заменено много офицеров, включая и руководство резидентуры. По окончании сроков командировок Тегеран покинули: резидент Леонид Богданов, заместитель начальника линии «ПР» Власов, начальник линии «КР» Лев Костромин, офицеры Дмитрий Кузьмин и Владимир Фисенко. Все они специализировались по Ирану и были экспертами своего дела.

Резидент заменен не был. Временно обязанности резидента исполнял новый начальник линии «ПР» Геннадий Казанкин. Он начал свою карьеру в качестве кандидата на роль нелегала. Нелегалом он не стал, так как в самом конце подготовки он не прошел последний психологический тест. Но поскольку он уже был офицером КГБ, его перевели в географический отдел ПГУ, где он выучил персидский язык и стал специализироваться по Афганистану. Он пробыл в командировке в Афганистане около года, но по болезни был вынужден вернуться в Москву. В Центре окончил курсы усовершенствования (УСО), после чего был направлен в Иран. Вот при его-то руководстве и произошли вышеупомянутые провалы.

Начальник линии «КР» Юрий Денисов вообще специалистом по Ирану не был и персидским языком не владел. Он пришел в Управление «К» ПГУ из внутренней контрразведки, побывал один раз в командировке в Бирме и после этого приехал на должность начальника линии «КР». Начальник линии «КР», кроме всего прочего, должен отвечать за безопасность проведения операций резидентурой и для выполнения этой роли владеть местным языком и досконально знать агентурно-оперативную обстановку в городе. Ни того, ни другого у Денисова не было.

Вот именно в этой обстановке и из-за этих провалов Лев Петрович Костромин, уже будучи заместителем начальника Восьмого отдела ПГУ, был временно направлен в Иран, чтобы «укрепить» резидентуру.

21 июня я проводил Ященко в Москву. Вернувшись с вокзала в посольство, я ощутил, что остался совершенно один. У меня было чувство, что меня выбросили в воду посреди моря и оставили.

Каждое утро в 8 утра я приходил в консульство, где меня уже ожидала толпа афганцев, пришедших за визами. Среди них всегда оказывались люди, которым визы нужны были срочно. Они шумят, просят, хватают за руки. Прием посетителей, 99 % которых опять же афганцы, идет до 11 утра. После этого нужно выйти из кабинета и опять прорваться через толпу орущих афганцев, отвечая на все вопросы и мольбы одной фразой: «Завтра с восьми утра». Толпа сопровождает через улицу до входа в посольство, и «спасение» наступает только тогда, когда за тобой захлопывается решетчатая дверь калитки. Правда заключается в том, что в таком нетерпеливом поведении афганцев не было никакой необходимости. Визы мы всегда выдавали в срок и отказывали лишь тем лицам, которые проходили по «черным» спискам. Но описанное выше продолжалось изо дня в день. Такова уж, видно, была традиция.

В резидентуре мне практически делать было нечего. По существующим в разведке КГБ правилам офицеру, прибывшему в страну в первую командировку, должно быть предоставлено шесть месяцев для отработки своей зашифровки перед спецслужбами противника и изучения города. Как правило, это не срабатывает, так как молодой офицер заменяет своего предшественника и ему нужно продолжать проводимую до него работу. К тому же руководство резидентуры, как правило, относится скептически к «правилу о шести месяцах» на подготовку. Им нужны практическая отдача и результаты.

Мне лично в этом плане повезло, так как я был единственным офицером линии «Н» в посольстве, начальника линии надо мной не висело и задания свои я должен был получать непосредственно от Центра. А еще в Центре мы договорились, что они не будут меня тревожить, пока я не почувствую себя уверенно в оперативной обстановке в Тегеране.

Как вскоре выяснилось, заботиться о своей зашифровке перед иранской секретной полицией САВАК особого смысла не было. Из своих наблюдательных пунктов они постоянно вели за нами наблюдение. Эти пункты располагались по всему периметру посольства, но основным из них был дом на углу улицы Сталина и Черчилля и небольшая будка по продаже безалкогольных напитков сразу через улицу напротив входа в посольство. Одни и те же сотрудники САВАК вели постоянное наблюдение за советскими днем и ночью. Это было их основной работой, и некоторые прослужили на этих постах около 20 лет. Они были высококвалифицированными экспертами по советской колонии, и им не составляло особого труда определить, к какой организации принадлежит вновь прибывший сотрудник посольства, уже примерно через месяц после его приезда в страну. Из будки по продаже напитков они фотографировали советских. У них там даже была радиостанция, по которой они оповещали бригады наружного наблюдения, расположенные вокруг посольства, о появлении объекта слежки. Эта будка была открыта каждый день, в любые праздники и выходные дни, в любую погоду с 7:00 до 23:00. Ночью наблюдение за посольством велось из закрытых пунктов. Мы знали, что они знали, кто они такие, но это их не волновало, так как они находились в своей стране. Мы тоже давно к этой будке привыкли, и она стала как бы частью нашего существования. Иногда ее присутствие было даже очень выгодно. Например, во время длительных иранских праздников, когда все магазины закрыты, можно было купить в будке «Пепси», «Севен Ап», «Канада драй» и т. п., помогая таким образом бюджету САВАК.

Но основным врагом разведчиков, как из КГБ, так и из ГРУ, в плане зашифровки был совсем не САВАК. Как это ни парадоксально звучит, но основным врагом разведки был наш советский человек. Виной тому был все тот же географический принцип работы как в МИДе, так и в КГБ. Люди, попавшие в географические отделы, в большинстве своем остаются там до конца своей карьеры. Они работают вместе в Москве и в посольствах и все друг друга знают. Появление, например, в иранском отделе МИДа человека со стороны ни у кого сомнений не вызывает, что он или из КГБ, или из ГРУ. Еще до приезда разведчика в страну в посольстве уже известно через аппарат сплетен, кто он такой, кого он меняет, КГБ или ГРУ и воинское звание. Но это бы еще куда ни шло. Но ведь наши дорогие чистые дипломаты и сотрудники посольства болтают обо всем этом, живя на городских квартирах. Городские же квартиры советских в любой стране оборудованы подслушивающими устройствами местных спецслужб. Какой же смысл был нам тратить время за зашифровку?

В резидентуре мы все это знали и хорошо понимали. Поэтому нашим основным кредо было: «САВАК знает, кто мы такие. В этой ситуации наша основная задача — обеспечивать полную безопасность операций, чтобы не дать им возможность поймать нас за руку».

Основой безопасной работы разведчика является прежде всего хорошее знание города и агентурно-оперативной обстановки. Вот именно с этого я и решил начать, оставшись один в резидентуре.

Юридически и документально автомашины в советском посольстве являются собственностью дипломатов. Так они и оформлены в МИДе страны пребывания. Фактически же автомашины принадлежат вышеупомянутым организациям, которые за них платят. Имена дипломатов используются для беспошлинной покупки автомашин. Но это совсем не означает, что дипломат, на имя которого закуплена машина, будет ею пользоваться. Решение о том, кто будет пользоваться той или иной машиной, зависит, соответственно, или от посла, или от резидента КГБ, или от резидента ГРУ.

Персональные шоферы есть только у посла, советника-посланника и представителя ЦК КПСС. Остальные чистые дипломаты или имеют свои автомашины, или пользуются услугами мидовских водителей для поездок по служебным делам. Среди чистых младшие дипломаты (третьи секретари и атташе) автомашин в личном пользовании вообще не имели. Автопарк чистых состоял в основном из машин советского производства: «Волга» и «Лада». У посла была номенклатурная «Чайка», но он ею почти не пользовался, а предпочитал «Мерседес» красного цвета.

Автопарк КГБ и ГРУ в корне отличался от автопарка чистых. Там автомашин советского производства видно не было.

В резидентуре КГБ было три «Мерседеса» — один 380 серебристого цвета принадлежал резиденту, два 230, «БМВ-520», четыре «Пежо-504», две «Тойоты» и что-то еще. КГБ пользуется автомашинами иностранных марок не для показухи, а по чисто оперативным причинам. Во время операций автомашина не должна выдавать принадлежность к Советскому Союзу и привлекать к себе внимание. К тому же технические качества иностранных машин гораздо лучше.

Читатель, конечно, подумает, что КГБ ездит на «Мерседесах» потому, что у этой организации неограниченные финансовые возможности, тогда как МИД считает копейки. Это совсем не так. По существующим в КГБ правилам каждый разведчик за границей должен иметь машину в оперативных целях. При отъезде за границу на него выделяется определенная сумма денег для покупки автомашины среднего класса. Покупки дорогих автомашин, таких как «Мерседес», «БМВ», «Вольво» и пр., не санкционируются по двум причинам. Во-первых, автомашина разведчика не должна выделяться из общей массы страны пребывания своей шикарностью. Во-вторых, и это более серьезно, над КГБ постоянно висит строжайшее указание экономить иностранную валюту.

В тегеранской же резидентуре дорогие машины появлялись по стечению благоприятных обстоятельств. Дело было в том, что в Иране существовала очень высокая таможенная пошлина на ввоз иностранных автомобилей в страну, порядка 200 %. Дипломаты, естественно, покупали для себя автомобили без пошлины. По правилам же иранской таможни и МИД после четырех лет пользования дипломат мог продать свою автомашину на внутреннем рынке по ценам этого рынка. Из-за таможенной пошлины цена на автомобиль после четырех лет использования была в два раза выше цены, заплаченной за новый автомобиль без пошлины. Таким образом, дипломаты, продавая свои старые автомобили, оставались в большом выигрыше. Поэтому на вырученные деньги могли купить без пошлины автомашину высшего класса. Центр таким операциям не противился. Самое главное для них было в том, что мы действовали в системе самоокупаемости и обычно дотаций на покупки новых машин не просили. Вот поэтому-то мы и могли позволить себе немного роскоши.

Итак, получив в свое личное владение «Пежо-504», я приступил к изучению города. После трех часов работы в консульском отделе я приходил в посольство, поднимался на шестой этаж на пункт «Импульс». Оператор «Импульса» Кириченко, несмотря на плохой характер, был экспертом по Тегерану, и перенять его знания было делом совсем не лишним. Поскольку я жил в летней резиденции посольства, мы договорились, что каждые два-три дня я буду добираться туда разными маршрутами. Таким образом можно было легендированно изучать город. Кириченко, зная заранее мой маршрут и время выезда, контролировал мое передвижение на случай появления за мной слежки.

Через некоторое время, увидев мою искреннюю заинтересованность в изучении города, Кириченко постепенно смягчился и начал давать мне очень полезные в оперативном плане советы. Он показал мне «дырки» по всему Тегерану. «Дырки» — это места в городе, через которые можно проехать, минуя выезды на большие улицы. Практический опыт обнаружения слежки показывает, что проверка должна проводиться на тихих безлюдных улицах города без выезда на основные магистрали. Проверяясь по тихим улицам, можно быть более уверенным в отсутствии или наличии слежки. При выходе же на оживленную дорогу, во-первых, трудно заметить слежку в потоке транспорта, во-вторых, если до того был чист, можно подцепить блуждающую наружку. Зная же «дырки», можно было проехать практически по всему Тегерану, не выходя на основные улицы.

Все шло нормально, но меня волновало только одно. Я не видел за собой наружного наблюдения. Я уверен, что каждому разведчику, впервые выехавшему в загранкомандировку, на первом этапе знакомо это чувство постоянного присутствия слежки. В первые дни кажется, что наружка идет за тобой по пятам всюду. Такое чувство, что ты идешь голый и на тебя все смотрят и знают, что ты разведчик. От этой напряженности так постоянно и тянет оглянуться через плечо и подсмотреть, кто за тобой следит. Но в конце концов здравый смысл побеждает и паранойя слежки проходит, задавленная каждодневными проблемами. Паранойя проходит, да не у всех. Мне приходилось наблюдать случаи, когда боязнь слежки начинается с первого дня и продолжается до дня отъезда из страны. Для большинства же разведчиков слежка превращается хотя и в серьезный, но каждодневный обыденный фактор работы. Кстати, мои опасения первых дней работы оказались совершенно напрасными. САВАК не выставлял серьезную слежку за советскими дипломатами на протяжении девяти месяцев с момента прибытия в страну. За эти девять месяцев они изучали вновь прибывшего и приходили к заключению о том, принадлежит ли дипломат к одной из советских разведок или является чистым. Как правило, они не ошибались и выставляли слежку только за разведчиками, оставляя чистых в покое.

Дождался и я своего часа. САВАК взял меня под наружку ровно через девять месяцев после моего приезда, и с этого времени они стали моими довольно частыми попутчиками. Помню, какое чувство я испытал, когда впервые в зеркало заднего вида увидел следующий за мной на довольно большом расстоянии голубой «БМВ» слежки САВАК. Это было чувство невообразимого облегчения и радости: «Наконец-то они появились! И напрасно я до этого обвинял себя в том, что не вижу слежки. Их просто до этого не было». Но этому еще предстояло случиться в будущем, а пока я изучал город.

Рабочий день в посольстве заканчивался в 14:30, и после этого люди были предоставлены сами себе. Естественно, что партийно-профсоюзное руководство советской колонии старалось вовлечь людей в «культурно-массовые мероприятия» с тем, чтобы отвлечь их внимание от «окружающей их всюду буржуазной заразы», представленной в виде кинофильмов, ресторанов и магазинов.

На улице Сталина, как раз напротив посольства, был расположен советский клуб. Это было довольно большое двухэтажное здание с кинозалом и музыкальными комнатами. В клубе четыре раза в неделю демонстрировались советские фильмы. И к каждому советскому празднику готовился концерт художественной самодеятельности. В клуб допускались не только сотрудники посольства, но и работники других советских организаций в Тегеране. Иранцы в клуб не допускались.

При клубе перед каждым началом фильма или концерта работал книжный магазин, который пользовался огромной популярностью.

Еще одной достопримечательностью клуба была столовая, расположенная во внутреннем дворе. Столовая эта была отдана в аренду местному армянину, который обслуживал ее со своей семьей. Этой столовой пользовались советские, жены которых уехали в Союз и готовить им было некому. Но основной притягательной силой этого заведения был буфет, где армянин Мишо продавал спиртные напитки и пиво с отличными острыми закусками. Недостатка в посетителях здесь никогда не было. Сюда забегали до кино, после кино, вместо кино. Это место было популярно в основном у молодых дипломатов, обслуги посольства и советских специалистов. Они, как правило, начинали здесь, затем, чтобы не попасться на глаза за выпивкой, переходили в одно из многочисленных кафе вокруг посольства и заканчивали за полночь у кого-нибудь на квартире. Утром с больной головой на работу до 14:30, и затем опять все с начала.

Старшие дипломаты столовую не посещали, они держали марку. Но это совсем не означало, что они не пили. Они принимали свои дозы «огненной воды» по квартирам в тесных компаниях. Но ведь смысл от этого не менялся. Посольство жило в атмосфере какого-то постоянного праздника. Было такое ощущение, что каждый думал, что все это временно и нужно насладиться этим положением, пока есть возможность. Такая атмосфера отрицательно влияла на моральное состояние колонии. В посольстве, да и в других организациях, постоянно возникали внебрачные и межбрачные связи, о которых ходили сплетни. Молодые мидовские секретарши посольства, приехавшие в посольство невинными девочками, постепенно вовлекались в компании и вскоре становились любовницами дипломатов, что, как правило, оканчивалось хождением по рукам. Все это было известно как в КГБ, так и партийному руководству посольства. Но КГБ этими вопросами не занимался, а партийное руководство закрывало на все глаза, действуя в соответствии с указаниями ЦК КПСС. Это указание гласило, что не стоит принимать драконовские меры против разврата в посольстве, если все происходит тихо и без скандалов. Пусть лучше в этом будут замешаны с обеих сторон только советские. Это уменьшает вероятность завязывания интимных связей с местными. Что ж, такая философия всех устраивала. И разгул в этом плане был довольно широкий.

Посольство охранялось дежурными комендантами, которые были офицерами погранвойск КГБ. Эти молодые ребята несли посменно круглосуточное дежурство. По ночам после 23:00 они выпускали на волю своих питомцев — стаю огромных сторожевых собак, которые были привезены в Иран с пограничных застав южных районов СССР.

Ночью один комендант оставался в помещении комендатуры, а другой с собаками обходил территорию посольства по периметру. И вот иногда, дойдя до посольского жилого дома, коменданты задерживались, чтобы посмотреть, что происходит. Все двери квартир жилого дома выходят на балконные галереи, и можно прекрасно видеть крадущиеся передвижения между квартирами. Комендантам были известны почти все интимные связи, но, в связи с упомянутым, никого эта информация серьезно не интересовала и оставалась она на уровне сплетен.

Да и кого эта информация могла интересовать, когда такое положение было уже неотъемлемой частью советской действительности. Наш посол Владимир Михайлович Виноградов, член ЦК КПСС, возил за собой по всем странам врача-массажистку, которая попросту была его любовницей. Массажистка Скворцова жила в отдельной квартире в посольском доме. Посол имел отдельную резиденцию недалеко от дома. Наши коменданты довольно часто наблюдали передвижение массажистки по ночам в дом посла. Справедливости ради надо сказать, что престарелая жена посла большую часть времени проводила в Москве. У посла были также личный лакей и кухарка. Кухарка была племянницей жены посла, а лакей — ее мужем. Официально таких позиций в системе советского МИДа не существует, поэтому и массажистка, и кухарка, и лакей были оформлены на позиции дежурных комендантов. От этого нашим ребятам приходилось проводить на дежурствах гораздо больше часов. Некоторые свирепели от такой бесправной ситуации и грозились затравить массажистку собаками, когда она по ночам бегает к послу. Но это все были шутки, а реальность была горькой. Член ЦК может позволить себе что угодно безнаказанно. В резидентуре КГБ все это было, естественно, известно, но поделать ничего было нельзя. Но самое интересное заключалось в том, что людей возмущало не то, что посол имел любовницу, лакея и кухарку, а то, что, он оформил их на должности комендантов. Таким образом он уже переступал грань неписаного советского закона вседозволенности: «Живешь сам и дай жить другим».

Второй офицер линии «Н» Сергей Павлович Харлашкин, работавший под крышей советского госпиталя Красного Креста в должности заместителя директора по административно-хозяйственной части, прибыл в Тегеран на три месяца раньше меня и уже успел разобраться в ситуации в госпитале. Вот он-то первый и рассказал мне, что там творилось.

Советский госпиталь Красного Креста был построен в Тегеране в соответствии с соглашением между Ираном и СССР об экономическом сотрудничестве, подписанном в начале 60-х годов. По этому соглашению иранцы получали стандартный советский набор экономической помощи: металлургический завод, рудники, шахты… и госпиталь. Для того чтобы госпиталь имел возможность себя окупать, он работал как коммерческое предприятие, взимая плату за лечение с местного населения. Однако плата эта была чисто номинальной, не более трех долларов за визит к врачу. Неудивительно, что наш госпиталь был очень популярен среди местного населения, особенно среди бедной его части. Цены на медицинские услуги у иранских врачей были астрономические.

Советские врачи в госпитале были в основном хорошие и оказывали квалифицированную помощь иранцам, но персидским языком они не владели, поэтому с каждым врачом в кабинете работала переводчица из местных. Это были говорящие по-русски местные армянки, айсорки, азербайджанки и белые русские второго и третьего поколений.

В госпитале были отделения терапии, хирургии, рентген, физиотерапия. Других узких специальностей не было. Вот поэтому-то госпиталь и был «золотым дном» для наших врачей. О том, что в госпитале наши делают огромные деньги, я слышал и раньше, но во всех подробностях механизм этого разъяснил мне Харлашкин.

Происходило вот что. При обследовании пациента советский врач устанавливает, что больной нуждается, например, в операции нейрохирургического профиля. Специалиста в области нейрохирургии в советском госпитале нет. Поэтому наш врач дает направление пациенту к местному иранскому специалисту, который и делает операцию. Операция эта, естественно, платная, и стоит она, скажем, четыре тысячи долларов. Иранский хирург, проведя операцию, получает деньги от пациента. Но поскольку иранский хирург не принимал участия в постановке диагноза, а только проделал операцию, то он отдает половину полученных денег, две тысячи долларов, советскому врачу, который поставил диагноз. В медицинских кругах считалось, что постановка правильного диагноза является половиной успеха в лечении больного. Вот поэтому советский врач и получал 50 % стоимости операции. К тому же диагностика в советском госпитале стояла на высшем уровне, и иранские врачи не жаловались. Такого рода сотрудничество было выгодно обеим сторонам. Иранские врачи, поддерживающие контакты с советским госпиталем, получали постоянный поток пациентов и укрепляли свою репутацию. Советские же врачи получали огромные, по советским масштабам, деньги.

Советские врачи направляли пациентов только к определенной группе иранских врачей, которые делились регулярно прибылью. Получив деньги, советский врач половину оставлял себе, а половину отдавал директору госпиталя, который и руководил всей этой схемой. К моему приезду директором госпиталя был Ашурко. Он установил очень четкую систему в вопросе этих прибылей. Каждый врач должен был направлять хотя бы одного пациента иранским специалистам в месяц, а если больше, то лучше. Если же какой-то советский врач возмущался этим положением и не хотел принимать участие в этой медицинской коррупции, то Ашурко проводил с ним личную беседу, после которой этот бунтарь или успокаивался и начинал делать то, что и все, или тихо отправлялся назад в Москву с соответствующей отрицательной характеристикой.

«А куда же смотрел КГБ?» — спросит читатель.

В КГБ все эти факты были известны до мельчайших подробностей, но поделать ничего было нельзя. Госпиталь находился под протекцией посла и представителя ЦК. К тому же большинство врачей были из 4-го управления Министерства здравоохранения, или, попросту, «кремлевской больницы», и имели свои собственные связи в партийных верхах.

Резидентура регулярно направляла в Центр сообщения о положении в советском госпитале в Тегеране. Эти факты докладывались в ЦК, но оттуда почти никакой реакции не поступало. Иногда ЦК запрашивал посла и своего представителя подтвердить факты, сообщаемые КГБ, о положении в госпитале. Ответ в Москву всегда направлялся один и тот же: «В результате проверки госпиталя упомянутые вами факты не подтвердились». Да и как они могли подтвердиться, когда директор госпиталя был лучшим другом представителя ЦК Амангалиева и посла, которые тоже питались из этой золотой кормушки.

Амангалиев в прямом смысле питался в госпитале. Его жена большую часть времени проводила в Союзе, и во время ее отсутствия он кормился в столовой госпиталя для сотрудников, к тому же бесплатно. Амангалиев часто бывал гостем директора госпиталя Ашурко. На чем основывалась эта дружба, нам было известно. У директора госпиталя были деньги, у представителя ЦК КПСС была власть. Типичное слияние коррупции и партийного руководства в советской системе. Такие примеры в Советском Союзе были не исключением, а, скорее, правилом. Вот поэтому-то коррупция и достигла при Брежневе невероятных размеров.

А директор госпиталя тем временем раскручивался все шире и шире. Срок его командировки подходил к концу, и он урывал последние моменты. Он обменивал местную иранскую валюту на доллары, превращал деньги в золото и бриллианты. Чувствуя себя в полной безопасности, он открыто заявлял, что пост заместителя министра здравоохранения он себе просто купит и что КГБ ему не помеха.

— Плевать я хотел на КГБ, — часто заявлял он в своем окружении. — Настоящая власть не у них!

Что ж, он был совершенно прав. Истинное положение вещей ему было известно от его партийных друзей. Но большинство советских наверняка думали, что КГБ не предпринимает никаких мер против Ашурко потому, что он является их агентом и ему все дозволено. В последние два месяца пребывания Ашурко в Тегеране госпиталь, по официальным бухгалтерским книгам, прибыли совсем не получил. В действительности же вырученная прибыль ушла в карман директора госпиталя.

Все эти действия директора и его окружения возмущали не только советских, но и иранцев, работающих в госпитале. Они писали жалобы в посольство и консульство и лично приходили к нам и рассказывали о том, что происходило, но, как можно догадаться, ничего не менялось.

Но одно дело — сколотить состояние за границей, другое — провести «награбленное» в Советский Союз. Ведь все врачи, включая и директора, имели советские общегражданские загранпаспорта. Это означало, что иммунитетом они не пользовались и могли быть подвергнуты строгому таможенному досмотру как на иранской, так и на советской стороне. Но не так глупы были наши «деловые люди», чтобы попасться на такой мелочи. Каждый врач старался иметь в друзьях одного из дипломатов посольства, который по дружбе всегда соглашался провезти в своем багаже «одну или две коробочки», принадлежащие его другу из госпиталя. Как уже упоминалось, советские дипломаты не подлежат таможенному досмотру даже на советской таможне. Таким образом, дипломаты могут ввозить в Союз все что угодно, как для себя, так и для своих не дипломатических друзей. У дипломатов, включая и офицеров КГБ с дипломатическими паспортами, нет никаких иллюзий о том, что они провозят. Что именно, может быть, и неизвестно, но наверняка они уверены, что в этих коробках находятся или вещи, запрещенные к ввозу в СССР, или подлежащие таможенному обложению. Никто не составлял исключения. И у меня были друзья в госпитале, и я провозил для них коробочки. Делается это все со стороны дипломатов, разумеется, не бескорыстно. Для каждого из нас здоровье является предметом основной заботы, если не в молодом возрасте, то позже уж наверняка. Поэтому иметь в друзьях врача, а тем более из «кремлевки», где есть любые лекарства со всего мира, — дело совсем не лишнее. Как всегда, все по-советски — на основе взаимной выгоды.

Но совсем не эта коррупция волновала КГБ. Это уже было обычным и привычным делом в советской действительности. КГБ трубил тревогу потому, что здесь затрагивались вопросы государственной безопасности. Ведь в госпитале работали иранцы, и большинство из них были осведомителями иранской секретной полиции САВАК. САВАК же в Иране работал в тесном сотрудничестве с ЦРУ, английской секретной службой и израильской МОССАД, и для всех них Советский Союз являлся главным противником. Иранцам было хорошо известно, кто и чем из советских занимается в госпитале. Ведь это через иранских переводчиц осуществлялись контакты с местными врачами. А если все о коррупции было известно иранцам, то, значит, об этом знали и западные разведки. Для нас с профессиональной точки зрения можно было сделать только один вывод. Ко многим врачам госпиталя и особенно к директору мог быть осуществлен вербовочный подход на компрометирующем материале. А материала этого у них наверняка было более чем достаточно. У директора же госпиталя в друзьях были как посол, так и представитель ЦК КПСС. Вот вам и пожалуйста — проникновение в высший орган власти в СССР. Согласитесь, было от чего затрубить тревогу.

Все эти выводы и материалы резидентура направляла в Центр. Оттуда же приходили вялые запросы о том, есть ли у резидентуры конкретные факты об активности западных разведок вокруг госпиталя. Центр прекрасно понимал, что без конкретных и тяжеловесных фактов в ЦК КПСС и говорить об этом не захотят, тем более когда в этом замешаны близкие к ним люди. Конкретных фактов у резидентуры не было, и это настораживало нас еще больше. Мы не верили, да и ни один профессиональный разведчик в мире не поверит, что ведущие западные разведки мира не использовали такую благоприятную ситуацию. Значит, вербовочные подходы были и они или увенчались успехом, или советский, к которому был совершен вербовочный подход, от сотрудничества отказывался, но в резидентуру об этом не докладывал, чтобы не быть отправленным в Союз раньше времени. Мы имели сведения о том, что время от времени некоторые врачи впадали неожиданно в состояние депрессии и страха без видимых на то причин. Это могло быть результатом вышеупомянутых обстоятельств. Ведь почти все эти лица были вовлечены в коррупцию. Но веских доказательств у нас не было. Да и смешно было ожидать увидеть их на поверхности. Ведь секретные службы потому и называются секретными, что они делают свою работу тихо и аккуратно.

Тем временем все шло своим чередом. Директор госпиталя закончил срок командировки и спокойно вернулся в Союз. Нет, не совсем спокойно. КГБ сделал то, что, по крайней мере, было в его силах, без санкции ЦК. При пересечении советской границы Ашурко был подвергнут тщательному таможенному досмотру, но, как и ожидалось, ничего запрещенного в его багаже обнаружено не было. Все его состояние в золоте, бриллиантах и долларах было заранее переправлено в Союз с его другом, представителем ЦК Амангалиевым, который пользовался не только дипломатической неприкосновенностью, но каждый раз при пересечении советской границы проходил через ВИ АЙ ПИ. Что стало с Ашурко в Союзе, мне неизвестно, но наверняка он купил себе теплое местечко в советской медицине.

Новый директор госпиталя Сирак оказался еще хуже прежнего, но об этом мы поговорим позже.

У нашего представителя ЦК в подопечных был не только госпиталь. В его обязанности входил контроль морально-политической атмосферы и в других советских организациях, разбросанных по всему Ирану. Вот уж точно «поставили козла охранять капусту». Руководители этих организаций, приезжая в Тегеран, приходили на доклад к Амангалиеву, а никак не к КГБ. Иногда эти люди просто забегали к секретарю Амангалиева и оставляли тщательно запакованные небольшие свертки «для Ибрагима Ажиевича. ЛИЧНО». Это означало, что секретарша должна была передавать эти свертки своему боссу, не вскрывая их. Нам было известно, что находилось в этих свертках, — деньги и другие ценности. Таким образом руководители различных организаций ублажали высшего босса, от которого зависело их благополучие. Некоторые жаловались офицеру безопасности, рассчитывая по наивности, что КГБ просто ничего не знает о происходящем и потому не принимает никаких мер против открытого взяточничества. Но не знали они, что у КГБ просто «руки были коротки», чтобы сделать что-то против представителя ЦК.

В Тегеране в группе геологов работал переводчик английского языка Леня Лозбенко. Он был из провинциального украинского городка, окончил Институт международных отношений в Москве. Его положение в Тегеране ясно указывало на то, что никаких связей у этого парня не было. Окончить МГИМО и работать простым переводчиком, да еще у гидрогеологов, было низшим из того, что мог делать выпускник этого института. Но Леня Лозбенко не унывал. Симпатичный, всегда улыбающийся, он был другом всех и каждого. Он принимал активное участие в художественной самодеятельности и приятным голосом с задорным огнем в глазах пел на концертах патриотические песни. Лучшие друзья у него были в госпитале. Иногда его видели в компании Амангалиева. Хороший парень со всех точек зрения. Но вот после отъезда Лени Лозбенко в Союз по окончании срока командировки мы узнали, что он оставил одному из своих друзей сумму в местной валюте, равную двенадцати тысячам долларов, и дал строгое указание изыскать возможность обменять эти деньги на советские инвалютные рубли. Этот друг и поверить не мог, что Леня мог быть замешан в делах подобного рода. Ведь как внушительно он пел патриотические песни со слезой в глазах… Но было совершенно ясно, что при Лениной зарплате эти деньги честными быть не могли. Получал он всего где-то около двухсот долларов в месяц, на которые нужно было еще и жить. Лозбенко предупредил своего друга, что по возвращении в Москву поступает на работу в ЦК и если тот попытается на него донести, то Леня его «уничтожит». Но этот друг оказался честным парнем и после долгого раздумья доложил о случившемся. К тому времени Леня Лозбенко работал уже в ЦК ВЛКСМ, жил в Москве в прекрасной квартире и имел персональную машину с шофером. Это означало, что он стоял уже над законом и был недосягаем. В результате неофициальной проверки было установлено, что Леню Лозбенко на работу в ЦК рекомендовал Амангалиев.

К счастью, у меня на связи в резидентуре не было агентов из числа советских граждан (осведомителей) и все вышеперечисленное не влияло непосредственно на мое моральное состояние. Работу с осведомителями мы в резидентуре называли копанием в грязном белье, и никто добровольно заниматься этим не хотел. Этим занималась линия «КР». В линии «Н» нужды в осведомителях не было, поэтому у меня была прекрасная возможность заниматься чисто разведывательной работой.

Свою активность в этом плане я направил на изучение консульского корпуса Тегерана. Во-первых, это давало мне возможность выполнять один из главных пунктов моего задания — разработка и вербовка сотрудников консульского корпуса капиталистических стран с целью получения подлинных документов для наших нелегалов. Во-вторых, это давало мне возможность прикрывать и легендировать отношения с моим единственным агентом «Рамом», консулом посольства Афганистана.

Работа в дипломатическом и консульском корпусах, казалось бы, должна являться одной из самых легких. Так, в общем-то, оно и есть. Но для советских здесь существуют две довольно большие трудности. Первая — это полное незнание этикета и обычных светских манер. Ведь до последнего времени все это считалось пережитками капитализма. Это делает наших людей за границей неуклюжими и скованными и иногда создает у них комплекс неполноценности, когда они предпочитают уклоняться от дипломатической активности. Вторая трудность — это разговорный барьер. Я не имею в виду незнание иностранных языков. Языками наши дипломаты и разведчики владеют довольно хорошо. Советские люди не привыкли выражать свои мысли прямо и открыто. Тому виной советская власть, которая заставляла советского человека думать одно, а говорить совершенно другое, да и то с оглядкой. В своих разговорах на политические темы советские дипломаты, да и другие обходятся намеками, недомолвками, подмигиванием. То же самое происходило и в беседах с иностранцами. Прежде чем ответить на прямой вопрос иностранного дипломата, скажем, о положении диссидентов в СССР, у советского дипломата в голове проносится: «Что я на самом деле думаю, я тебе не скажу. А вдруг ты агент КГБ, и они тебя специально ко мне подослали. Если не это, то вдруг ты вздумаешь процитировать меня моему послу. Повторять же нашу штампованную белиберду по этому поводу у меня язык не поворачивается. Поэтому я лучше отшучусь». Вот и отшучивается советский дипломат, гримасничая и подмигивая.

Разведчикам КГБ в этом плане было немного проще. Мы, по крайней мере, знали, что никто нам никаких проверок не устраивает и что иностранец не побежит докладывать о разговоре ни КГБ, ни послу. В плане же манер и этикета каждый сам за себя. В разведывательной школе эти дисциплины не преподают.

Уже в первые два месяца у меня появилось где-то около семнадцати консульских контактов, которые развивались довольно хорошо. По существующим правилам каждый иностранец, вступающий в контакт с разведчиком КГБ, должен быть проверен по учетам Центра. На практике же проверяются только те иностранцы, которые представляют оперативный интерес. На них в Центр направляется минимум установочных данных, и если на кого-то в учетах Управления «И» есть какая-то информация, то она будет направлена в резидентуру. Проверка занимает довольно долгое время, так как в Центре все делается вручную. Никаких компьютеров. Сведения хранятся на микрофишах. К тому же быстрота проверки зависит от расторопности офицера, занимающегося этим вопросом в Центре. На телеграфный проверочный запрос ответ в резидентуру приходит примерно недели через три, четыре, и это еще довольно быстро. В результате проверки из числа контактов выпадают установленные иностранные разведчики. Линия «Н» таким людям личности нелегалов не доверяет. Оставшиеся изучаются на предмет выявления возможной вербовочной основы. В общем, в конце этой рыбной ловли, если в сетях остаются два-три кандидата на вербовку, то можно считать, что тебе повезло.

И вот наступил момент моей первой самостоятельной встречи с агентом «Рамом». К этому времени я уже достаточно знал город, чтобы самому проехать по проверочному маршруту. Организация встречи — это довольно сложный процесс.

План организации встречи составляется разведчиком за один день до проведения операции, и выглядит он так.

План организации встречи с агентом «Рамом»:

1. Дата встречи: 31 июля 1977 г.

2. Время встречи: 12:30–14:30.

3. Место встречи: улица Зохре, ресторан «Максим».

4. Автомашина: «Пежо-504».

5. Водитель: тов. Саидов (в случае использования оперативного шофера указывается его псевдоним).

6. Техническое обеспечение: пункт «Импульс», радиоприемник в автомашине (приемник переоборудован для прослушивания частот наружного наблюдения и приема сигнала опасности из резидентуры), карманный приемник «Сони» (также оборудован для приема сигнала опасности в пешем варианте).

7. Сигнал опасности: долгий сигнал — долгий сигнал — короткий сигнал.

8. Легенда нахождения на маршруте: посещение книжных магазинов.

9. Маршрут: тов. Саидов выезжает самостоятельно из посольства в 9:30 утра по маршруту (здесь описывается подробно название улиц, по которым следует оперработник с указанием мест и времени остановок и заходов в магазины).

10. В случае обнаружения слежки противника до проведения встречи оперработник действует по легенде и затем возвращается в посольство.

11. Возвращение в посольство до 15:30 (здесь нужно предусмотреть все возможные задержки, так как после этого времени в резидентуре начнут бить тревогу и принимать меры по поискам пропавшего разведчика).

12. Контрольная точка (здесь указывается точное место и время, когда разведчик там появится. КТ назначается недалеко от района проведения встречи и является физическим дублированием сигнала опасности. В случае обнаружения слежки пунктом «Импульс» оператор подает тональный сигнал и одновременно высылает на КТ страхующего разведчика, который ставит свою автомашину в определенном месте и в определенное время. Если по той или иной причине разведчик, проводящий операцию, не принял сигнал опасности, то, пройдя КТ, он его уже точно заметит).

После этого разведчик подписывает план встречи своим оперативным псевдонимом и показывает план оператору пункта «Импульс». Пройти через стадию согласования плана с оператором пункта «Импульс», особенно с нашим Кириченко, было довольно трудно. Зная из радиоперехвата, что происходит в городе, он мог настоять на изменении плана. Это, как правило, вызывало недовольство и ругань со стороны оперработников, потому что им приходилось изменять части проверочного маршрута. Однако легко сделать это могли не все. Хорошо знающих город разведчиков в резидентуре можно было по пальцам пересчитать. Требования Кириченко сводились к следующему: не проводи операцию на одном и том же месте, не используй одни и те же проверочные маршруты несколько раз, при выборе мест операций и проверочных маршрутов следуй азбучным принципам безопасности, т. е. не проезжай мимо охраняемых объектов, не проводи встречи в ресторанах, которые часто посещают советские, и т. д. Но это как раз и требовало хорошего оперативного знания города. Иногда маршрут приходилось менять просто потому, что в день операции на одном из его этапов начинала работать бригада наружного наблюдения САВАК, ведущая слежку за одним из его объектов, не имеющих к нам отношения.

Уточнив все детали, оператор «Импульс» подписывал план операции и возвращал его разведчику.

Следующим этапом является встреча с техническим специалистом, который, в случае использования, должен подготовить всю необходимую аппаратуру. Он должен настроить радиоприемник в автомашине на частоты прослушивания наружного наблюдения и приема сигнала, подготовить карманный радиоприемник радиоперехвата, подготовить специальный магнитофон для записи беседы и т. д. В общем, при желании можно обвешать себя этими игрушками со всех сторон. Но на практике разведчики не любят использовать оперативную технику по причинам безопасности. Если при проведении встречи, например, происходит арест разведчика и агента, то наличие оперативной техники, скажем, специального магнитофона, прямо указывает на шпионскую деятельность и отговориться в этом случае очень трудно. В другом случае, если разведчик случайно задержан полицией по пути на встречу или после нее, то опять же наличие оперативной техники его компрометирует. Поэтому разведчики на практике предпочитают использовать только необходимый минимум. К тому же, чтобы укрепить на себе, например, магнитофон для записи беседы, приходится протягивать множество проводов под рубашкой и делать дырки в карманах брюк, чтобы поместить туда дистанционное управление. Это также особой популярностью у разведчиков не пользуется. Технический специалист также ставит свою подпись на плане встречи. Следующим план подписывает разведчик, который будет дежурить на контрольной точке. В нашей резидентуре с этим делом было не совсем просто. Дежурного на КТ нужно искать самому, и, как правило, никто тратить время на чужие операции не хочет. Дежурный должен хорошо знать город, чтобы быстро и точно найти место КТ, но с этим у нас было не особенно хорошо.

После этого план подписывается начальником линии, к которой принадлежит разведчик, проводящий операцию. При этом, как правило, обсуждается не только план организации безопасной встречи, но и план ее проведения, который включает в себя все детали контакта и беседы с агентом.

После этого план операции подписывает начальник линии «КР», который практически отвечает за безопасность всех операций резидентуры. В тегеранской резидентуре с этим была большая проблема. Начальник линии «КР» Юрий Денисов специалистом по Ирану не был, персидским языком не владел, не знал местных традиций и условий и совершенно не знал город в оперативном плане. Все это создавало ситуацию, когда план операции обсуждать с ним было бесполезно. Практических и конструктивных замечаний по маршруту он сделать не мог и поэтому концентрировался на мелких деталях или выдвигал совершенно неприемлемые предложения. Был он к тому же человеком патологически злобным и упорным, и обсуждения плана нередко сводились к ненужным спорам, крику и ругани. В конце концов после затраты огромного нервного потенциала Денисов план подписывал. Нам казалось, что все эти конфронтации с людьми давали ему заряд энергии. На самом же деле он просто боялся нести ответственность за операции, в организации безопасности которых он практически принимать участие не мог.

Последним этапом в этом «хождении по мукам» является резидент. Здесь нужно заметить, что резидент лично утверждает не все операции, а только те, которые проводятся с особо важными агентами и нелегалами. В остальных же случаях утверждение операции заканчивается на уровне начальника линии «КР». Однако в тегеранской резидентуре это было невозможно по вышеупомянутым причинам, поэтому резиденту приходилось подписывать планы большинства операций.

После того как все подписи собраны, разведчик отдает план операции оператору пункта «Импульс».

Прохождение через всю эту бюрократическую машину занимает не менее половины рабочего дня. Но без этого обойтись никак нельзя. Все эти подписи нужны для того, чтобы в случае провала операции никто не смог сказать, что он «не знал или его не предупредили».

В день операции необходимо зайти на пункт «Импульс» и узнать о последних изменениях в агентурно-оперативной обстановке в городе и только после этого выезжать на встречу. Встреча может быть отменена в последний момент, если, например, оператор обнаружил активность слежки в районе проведения встречи независимо от того, относится ли она к нам или к кому-нибудь другому. Риск в этих случаях никому не нужен. Лучше потерять одну информацию, чем ее источник.

В случае первой встречи с агентом «Рамом» ничего подобного не произошло, и я благополучно выехал на маршрут. Убедившись, что слежки за мной не было, и пройдя контрольную точку, я вышел в район встречи. Машину свою я оставил довольно далеко от места встречи по одной простой причине. Номер автомашины говорил о ее принадлежности к советскому посольству. Выйдя на место встречи, я ощутил состояние сильного волнения. Улица была тихая, с жилыми домами по обеим сторонам, и мне пришлось торчать на месте как столб. Мне казалось, что все прохожие бросают на меня подозрительные взгляды, совершенно точно зная, что я жду встречи со своим секретным агентом. Но вот прошло назначенное время встречи, и чувство волнения сменилось чувством беспокойства. «Рам» не появлялся. По условиям встречи я должен был ожидать агента не более десяти минут. Однако из-за знакомого любому разведчику чувства «еще немного, а вдруг я уйду, а он появится» я проторчал там 40 минут. «Рам» на встречу не вышел. Чувство моего разочарования было неописуемым. Все эти труды и переживания были напрасны. Однако нужно было привыкать к этому положению. В разведке срывы встреч происходят довольно часто.

Не вышел «Рам» и на запасную встречу через неделю. Не вышел он и на вторую запасную встречу. Мне было точно известно, от моих афганских транзитчиков, что «Рам» пребывает в полном здравии и благополучии. Пришлось устанавливать с ним связь на дипломатическом уровне, то есть посетить его в посольстве и провести с ним беседу. Только после этого наши встречи стали довольно регулярными.

Нервотрепка во время подготовки встречи и напряженность на проверочном маршруте и во время встречи дают о себе знать. После возвращения в посольство начинаешь ощущать усталость. Еще в «Школе 101» во время лекций нам «неофициально» говорили, что, чтобы снять нервное напряжение после проведения операции, нужно расслабиться и единственным естественным средством для этого является только водка или виски. Однако предупреждали, что этот метод расслабления не должен переходить в привычку. Но в нашей резидентуре это как раз и переросло в привычку. Выпивки после каждой операции в резидентуре были традицией. После встречи все принимавшие в ней участие (сам разведчик, страхующий разведчик, оператор пункта «Импульс», техник, оперативный шофер, начальники линий и резидент) направлялись в гараж. В секции гаража посольства, принадлежащей резидентуре, была задняя комната без окон, в которой хранились спиртные запасы резидентуры. Резидентура КГБ, как, впрочем, и все другие организации, представленные в посольстве, закупала спиртные напитки по каталогу австрийской фирмы «Остерман». Эти спиртные напитки официально должны были использоваться на представительские и оперативные нужды — подарки агентам и связям. Однако они использовались и для нужд оперативного состава. Выдача спиртного разрешалась лично резидентом. Справедливости ради нужно сказать, что получить разрешение резидента на покупку спиртного из запасов резидентуры было практически невозможно. Исключение составляли только случаи посещения гаража после операций. На всех выпивались одна или две бутылки водки, за которые платил разведчик, проводивший операцию. После этого расходились по домам. Для некоторых это было только эпизодом, для других — уже каждодневной практикой. Иногда после гаража отправлялись в город и оседали в одном из ресторанов до конца вечера. Иногда приглашали с собой чистых, естественно, за счет КГБ.

Такое поведение разведчиков резидентуры КГБ было и есть, наверное, причиной того, что многие считали, что офицерам КГБ платят больше и поэтому они могут себе позволить такой образ жизни. К сожалению, мне придется разочаровать поклонников этой теории. Офицеры КГБ получают зарплату в иностранной валюте за границей в соответствии со своим дипломатическим рангом. Точно так же и чистые дипломаты. Однако, поскольку большинство офицеров КГБ находятся на самых низших дипломатических должностях, в резидентурах КГБ существует система приравнивания. По этой системе офицер, имеющий, например, ранг атташе, приравнивается в зарплате ко второму секретарю и получает разницу из кассы резидентуры. Эта система совершенно справедлива, так как нормального повышения в дипломатической должности для офицеров КГБ за границей практически не существует. Мой предшественник, пробыв четыре года в Тегеране, так и остался атташе.

Всем советским гражданам, работающим за границей, сохраняется 60 % зарплаты в советской валюте, и эти деньги поступают на личный счет в Москве. Вот здесь КГБ, конечно, в выигрыше, так как зарплата офицеров КГБ в два раза выше, чем сотрудников МИД.

Однако совсем не это позволяет нашим офицерам КГБ чувствовать себя чуть свободнее в финансовом отношении. В резидентурах КГБ за границей существует система оперативных расходов. Все затраты, связанные с изучением города, подбором маршрутов, организации и проведения встреч с агентами и объектами разработок, выплатой вознаграждений, относятся к оперативным расходам. В Иране банковские чеки и кредитные карточки были непопулярны, все расчеты производились наличными. В этой связи в начале каждого месяца разведчик брал из кассы резидентуры необходимую, по его усмотрению, сумму на оперативные расходы. В конце месяца за эти деньги нужно было отчитаться, заполнив специальную ведомость, в которой указываются названия мероприятий, на которые были истрачены деньги, и их суммы. Счета и расписки могут прилагаться, но, как правило, вместо них стоит фраза: «Расписка или счет не отбирались по оперативным соображениям». Эти расходы утверждаются резидентом, после чего Центр принимает их безоговорочно. В такой ситуации увеличение фактических расходов не составляет никакой трудности, и это является обычной практикой по всем резидентурам. Однако не нужно думать, что таким образом покрываются огромные расходы. По сравнению с тем, что делают наши партийные боссы, — это сущая мелочь. Таким образом, например, покрываются расходы на приемы и развлечения визитеров из Центра, которые, естественно, своих денег не тратят, и все ложится на плечи принимающих их офицеров. После отъезда таких проверяющих расходы делятся между офицерами и списываются на оперативные мероприятия.

В конце лета 1977 года мероприятия в резидентуре проводились довольно часто. Встречи с агентами, с объектами разработок, мероприятия Центра. Мероприятия Центра включали в себя рассылку писем, подготовленных в Москве, иранскому руководству. Естественно, что эти письма были неофициальными. Они готовились Службой активных мероприятий КГБ на персидском языке и затем рассылались резидентурой анонимно членам иранского правительства, шаху, в САВАК и т. д. Содержание этих писем нам было неизвестно, но в них наверняка содержалось что-то такое, что должно было подорвать позиции США в Иране, дестабилизировать режим шаха, подорвать положение САВАК и многое другое в том же роде.

Эти мероприятия на языке КГБ называются «бросок письма», и в нашей резидентуре им придавалось большое значение. В то время они проводились часто и письма рассылались пачками. В бросках резидент задействовал большинство офицеров резидентуры. Приходилось и мне принимать в них участие. Эти операции готовятся, как и любые другие, с планом, проверочным маршрутом и соблюдением всех мер безопасности. Почтовые ящики для бросков подбираются заранее в различных районах города, и один ящик используется для броска одного письма. Разведчик, осуществляющий бросок, делает это в перчатках, чтобы не оставлять отпечатки пальцев на конверте. Все мероприятие проделывается с такой осторожностью, что ни на письме, ни на конверте нет ни одного советского отпечатка пальца.

В начале сентября 1977 года на протяжении трех дней я был задействован в операции линии «ПР». В мою задачу входило дежурство на временном пункте «Импульс», который мы при необходимости разворачивали в Зарганде в случае проведения операций в северных районах Тегерана. Что-то там у линии «ПР» не ладилось, и поэтому они использовали запасные варианты. На третий день я дежурил в Зарганде вместе с офицером линии «ПР» Виктором Казаковым. Мы прослушивали эфир на частотах работы слежки САВАК. Все шло, как обычно, скучно. Нам нужно было отсидеть три часа, отведенные на время операции, после чего нас должны были «снять» звонком из посольства, сообщив закодированной фразой, что операция завершена. Вечером, где-то ближе ко времени проведения операции, вдруг начались разговоры на радиочастотах САВАК, на тех самых, которые мы контролировали. Мы схватились за карандаши. Магнитофон начал записывать. Вскоре мы поняли, что происходит что-то необычное. Сотрудники бригад наружного наблюдения САВАК переговаривались не как обычно с использованием кодовых фраз, а открыто. Но самое интересное было то, что разговор был совершенно частный. Два сотрудника САВАК говорили о трудностях службы, о нехватке денег, о том, что один из американских советников, некий Лонг, постоянно жалуется на них начальству, отчего у них бывают большие неприятности, и т. д. Мы ушам своим поверить не могли и только успевали записывать. Разговор этот продолжался где-то минут тридцать, после чего прекратился, как будто его и вовсе не было. Опять наступило полное молчание. Выходов в эфир больше не было. Мы были взволнованы, подумать только, нам удалось записать выражение недовольства в рядах САВАК. Но вскоре наше волнение начало принимать другой характер. После завершения операции прошел уже час, а сигнала возвращаться в посольство мы не получали. Прошел еще один час, затем еще один. Было уже 23:00, и мы уже строили планы мести тому, кто забыл позвонить в Зарганде и подать нам сигнал сниматься. Сами в посольство мы звонить не могли, так как это было бы нарушением правил безопасности. Наконец в 23:30 мы получили долгожданный сигнал и отправились в посольство.

Мы почти ворвались в кабинет резидента, готовые выплеснуть наше недовольство, но что-то было не так. В кабинете был начальник линии «ПР» Казанкин, который после отъезда Костромина опять временно исполнял обязанности резидента, и начальник линии «КР» Денисов. В комнате было так накурено, что можно было топор вешать в воздухе. Мы спросили, что произошло. Денисов ответил, что ничего особенного, и предложил нам идти домой, но нас такой ответ не удовлетворил, и мы уходить не собирались. Мы хотели знать, что продержало нас в тесной душной комнате весь вечер. И ответ последовал.

— Во время проведения операции произошел захват, — глухим голосом сказал Казанкин, — Борис Кабанов и агент «Ман» арестованы САВАК. Офицер безопасности Рассадин поехал сейчас в МИД забрать Кабанова и доставить его в посольство. Иранцы не могут его держать, так как он дипломат.

Эта новость была действительно ошеломляющей. Об агенте «Мане» в тот момент я не знал ничего. Но вот арест Бориса Кабанова действительно меня ошарашил. Боря Кабанов был офицером линии «ПР» и работал под прикрытием начальником консульского отдела посольства. Всеобщий любимец, с чувством юмора, добродушный, спокойный, всегда улыбающийся, всегда готовый помочь, добросовестный, трудолюбивый… и именно он был арестован. Ведь не арестовали же какую-нибудь тварь, а выдернули самого лучшего. Но такова уж правда в работе разведчика. Кто больше и активнее работает, тот и попадается. Перефразировав известное выражение, можно сказать: «Не попадается тот, кто ничего не делает».

Вскоре в кабинет вошли Кабанов и Рассадин, вернувшиеся из иранского МИДа. Борис выглядел спокойным, но был слегка бледен. На его рубашке впереди с правой стороны было кровавое пятно.

Из того, что рассказал Кабанов, и из того, что выяснилось позднее, складывалась такая картина.

Связь с агентом «Маном» поддерживалась через систему ближней информационной связи, которая использовалась как для получения информации, так и для подачи сигналов.

Эта линия представляла собой обычный транзисторный радиомагнитофон средних размеров, переоборудованный специалистами КГБ для приема и передачи информации. В последние дни на нашем конце этой линии от «Мана» появился сигнал срочного вызова на встречу. Кабанов выезжал на место контакта два дня подряд, но там никого не было. Однако сигнал о срочном вызове продолжал упорно появляться на нашем конце линии. Перед последним выездом я сам слышал, как Кабанов высказал свои подозрения о сложившейся ситуации. Однако Казанкин отмахнулся, сказав, что сигнал, скорее всего, вызван техническими неполадками. Обсуждать эти подозрения ему было некогда, он спешил на дипломатический прием в нашем посольстве.

В тот последний раз Кабанов, как обычно, с оперативным водителем, проехав по проверочному маршруту, вышли в район проведения операции. Их машина остановилась в определенном месте, и Кабанов начал включать приборы ближней информационной связи, чтобы попытаться в очередной раз получить информацию от «Мана». Вдруг мимо них пронеслась легковая машина, скрипя тормозами, остановилась неподалеку впереди и, сдав назад, ударила в передний бампер автомашины Кабанова. В тот же момент вторая машина ударила нашу машину сзади. Третья автомашина САВАК заблокировала наш «Мерседес» слева. По правой стороне от нашей машины был арык, надежно преграждавший движение. Блокировка была полной. Из автомашины выскочили сотрудники САВАК и, держа пистолеты наготове, окружили машину Кабанова. Один из них потребовал, чтобы наши вышли из машины. На это Кабанов слегка приоткрыл окно и выбросил им свою дипломатическую карточку, заявив таким образом о своей дипломатической неприкосновенности. Однако иранцев это не удовлетворило. Один из них тренированным ударом ноги вышиб заднее правое окно автомашины и открыл двери. В нарушение правил дипломатической неприкосновенности наши офицеры были вытащены из машины бесновавшимися и кричащими сотрудниками САВАК. При этом Кабанов был поранен рассыпавшимися по салону машины стеклами. Как и положено по инструкции, наши офицеры никого сопротивления не оказывали. Их втолкнули в автомашину САВАК и безо всяких вопросов доставили в здание иранского МИДа. Сотрудники МИДа позвонили в посольство и, ничего не объясняя, предложили нам прийти и забрать наших офицеров.

В ту ночь уснуть я не мог. Одно дело, читать о подобных случаях в газете, и совсем другое — переживать их в непосредственной от тебя близости. Но самое интересное было еще впереди.

Вскоре в МИД Ирана был вызван представитель советского посольства. Как всегда, это был советник-посланник Федор Саульченков, так как иранцы считали его резидентом КГБ. Кабанову и Титкину были предъявлены обвинения в шпионаже, и иранская сторона потребовала их выезда из страны в течение 48 часов. Естественно, что наши офицеры покинули страну в указанный срок.

За этим последовало событие, которое ознаменовало новый этап в советско-иранских отношениях. Иранские власти, наверняка под давлением американцев, придали это дело огласке в прессе. До этого время от времени были случаи арестов наших офицеров и офицеров ГРУ, но все всегда обходилось тихо. Иранцы высылали наших из страны, и никакой огласки не было. Однако на этот раз все изменилось. Все центральные иранские газеты пестрели огромными заголовками: «Раскрыта агентурная сеть КГБ в Иране», «КГБ в иранском руководстве» и т. п.

Сразу же после провала все офицеры резидентуры были предупреждены, что не должно быть никакой утечки информации об этом. Однако на второй день уже было ясно, что все знают о случившемся. Чистые опускали глаза при встрече с нами, офицеры ГРУ злорадно улыбались. Подобные утечки информации происходили обычно через жен офицеров, которые делятся со своими подругами, а те, в свою очередь, со своими подругами, и так новость распространяется моментально.

Не имеющим отношения к делу офицерам резидентуры было известно только то, что линия «ПР» потеряла своего лучшего агента. О его личности мы узнали только из публикаций в прессе. После этого начали развязываться и языки офицеров линии «ПР».

«Ман» — бригадный генерал иранской армии Ахмад Могареби был агентом КГБ на протяжении тридцати лет. Он был завербован молодым офицером в 1947 году и с тех пор был на постоянной связи у КГБ. Он считался самым лучшим агентом резидентуры, и от него поступала действительно секретная информация, имеющая большое значение для СССР. В последние годы он занимал высокий пост и отвечал за закупки оружия для иранской армии у американцев и других стран Запада. Поскольку американская активность в Иране всегда была самым важным вопросом для советских властей, информация генерала Могареби представляла собой бесценный материал. Кроме непосредственного доступа к секретной информации, у Могареби были огромные связи в различных сферах иранской жизни, включая шахский двор, правительство и САВАК. И здесь он оказывался незаменимым. Но парадокс заключался в том, что Могареби был единственным агентом резидентуры, поставлявшим серьезную разведывательную информацию. Остальные по сравнению с ним ничего не стоили. Да и было их совсем немного. С провалом Могареби в резидентуре образовался информационный вакуум. Кроме того, за время длительного сотрудничества Могареби были известны практически все разведчики линии «ПР», работавшие с ним в различные годы.

Как и всегда бывает в подобных случаях, из Центра пришло указание прекратить всю разведывательную активность резидентуры и заняться анализом нанесенного провалом ущерба. Наступил период вынужденного отдыха оперработников. Однако я не заметил, чтобы кто-нибудь против этого протестовал. Провалы подобного рода всегда отрицательно сказываются на моральном состоянии оперативного состава.

Паблисити о деле Могареби разрасталось и уже переросло в международную сенсацию. Газеты и журналы всего мира писали об этом. В частности, еженедельники «Тайм» и «Ньюс Уик» отвели этой истории большое место. Вначале каждая новая публикация воспринималась нами как еще один удар со стороны противника, но постепенно мы начали более критически оценивать всю эту информацию. И получалось так, что американские спецслужбы, несомненно, стоявшие за всей этой шумихой, создавали разведке КГБ прекрасную положительную рекламу.

Все публикации кричали о неимоверной эффективности разведки КГБ. Говоря, что КГБ не тратит времени на работу с какой-то мелочью, а имеет агентов только среди генералов, членов правительства и высших офицеров западных разведок и ведет работу с ними очень конспиративно десятки лет. За сотрудничество с ним КГБ платит огромные деньги. В случае провала КГБ прилагает все усилия, чтобы спасти своих агентов, и т. д. В качестве примеров приводились имена разведчиков Кима Филби, Джорджа Блейка, а также советского нелегала полковника Абеля, который после своего ареста в США не раскрыл имена «сотен своих агентов».

Лучшего нам и желать не приходилось. Если некто в какой-то стране еще раздумывает над тем, сотрудничать ли ему с КГБ, то подобного рода информация подтолкнет его к положительному решению. Огромные деньги, полная безопасность, спасение в случае ареста, чего уж тут раздумывать. Кроме того, такого рода реклама могла быть использована для проведения бесед по вопросам неукоснительного соблюдения правил безопасности с действующими агентами.

В действительности же вся эта информация в западной прессе «делала из мухи слона». Агентов, подобных Филби и Могареби, были единицы, и относились они к поколению Второй мировой войны, когда Советский Союз рассматривался на Западе в качестве союзника в борьбе с гитлеровским фашизмом и коммунизм был довольно популярен. Спасение агентов вообще является полной выдумкой. В случае ареста агента КГБ его просто бросают и вопрос о его «спасении» даже не поднимается. Юридически, являясь иностранцем, агент не имеет никакого отношения к Советскому Союзу, и последний требовать его освобождения или выдачи не может. Хотя обещания такого рода даются агентам во время работы с ними. Другой вопрос с нелегалами, которые являются гражданами СССР. В их случаях прилагаются все усилия для возвращения их в Советский Союз.

Все эти темы мы обсуждали в частных беседах в резидентуре, а также то, что могло привести к провалу Могареби. Выдвигались различные версии, вплоть до предательства. Однако наиболее трезвые умы приходили к выводу о том, что генерала Могареби просто «заездили». В последние год-полтора операции с ним проводились каждые две недели, что было совершенно против правил безопасности работы с агентом. Но Центр требовал информацию и Могареби был единственным ее источником. Информация от него получалась через линии ближней информационной связи, и Могареби категорически отказался проводить сеансы где бы то ни было, кроме своего дома. Поэтому наша автомашина подъезжала в район места жительства агента каждые две недели. А ведь на ней стоял дипломатический номер советского посольства. Какие же еще нужны причины? Но сейчас наверняка «всех собак повесили» на меня.

Примерно через полгода над Могареби состоялся суд, и он был приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение только в декабре 1978 года за два месяца до иранский революции. Предложение резидентуры о помощи семье погибшего Могареби было отклонено Центром как слишком рискованное.

Вслед за публикациями по делу Могареби началась новая шумиха в иранской и мировой прессе о шпионской активности КГБ. На этот раз огласке было придано дело сотрудника министерства просвещения Ирана Раббани, который был арестован в мае 1977 года. Об этом агенте я уже говорил ранее и здесь только могу сказать, что паблисити проходило в том же духе захлебывающейся от успехов и эффективности КГБ истерии. Но мы в резидентуре уже к этому привыкли.

Перепланировка помещения резидентуры была задумана давно, но произошедшие в резидентуре провалы, казалось, ее подхлестнули. Осенью 1977 года в Тегеран прибыла бригада строителей, которые должны были перестроить помещение резидентуры КГБ, обеспечить оперативной защитой кабинет посла и его заместителя, а также реконструировать резидентуру ГРУ. При перестройке помещений они должны были также проверить их на предмет обнаружения подслушивающих устройств противника. Подобные проверки проводятся только в служебных помещениях посольства, резидентур и консульства. Жилые квартиры, расположенные на территории советского посольства, не проверяются, не говоря уже о городских квартирах советских. По правилам безопасности КГБ мы должны постоянно считать, что наши незащищенные жилые помещения могут прослушиваться спецслужбами противника и не допускать разговоров на служебные темы. Специально искать подслушивающие устройства запрещено, но если такое обнаружено, то не следует поднимать шум. Необходимо немедленно об этом доложить резиденту, и, может быть, эта ситуация будет использована для дезинформации противника.

Поскольку строительная бригада была из технического управления КГБ, работы они, естественно, начали с нашей резидентуры. По новому плану общая комната в резидентуре упразднялась. Каждая линия получала одну комнату для ее начальника и вторую для работы ее офицеров. Все комнаты оборудовались новыми металлическими коробками с вибраторами для защиты от подслушивания. Для того чтобы осуществить этот план, приходилось значительно уменьшить размеры больших комнат. Относительно большим оставался только кабинет резидента, остальные комнаты были очень маленькими, но зато в них можно было спокойно работать.

В связи с тем, что пожар гражданской войны в Ливане разгорался все сильнее, региональная нелегальная резидентура была переведена из Бейрута в Тегеран. Поэтому число разведчиков линии «Н» увеличивалось до трех и нам прислали переводом из Бейрута начальника линии «Н» Владимира Голованова. Меня это вполне устраивало, так как я предпочитал иметь над собой офицера с опытом работы, чем ковыряться во всем одному. Голованов ранее уже был в командировке в Иране с 1968 по 1973 год. Он владел персидским языком и был серьезным офицером, хотя многие в Центре считали его немного суховатым.

Перевод региональной нелегальной резидентуры в Тегеран означал, что нам предстояло иметь дело с большим числом нелегалов, которые в будущем будут посещать Иран из различных регионов. Но этому не суждено было случиться, так как в Тегеране уже начали в то время появляться первые признаки будущих беспорядков. Все чаще на стенах стали появляться надписи «Смерть шаху» и листовки оппозиции. В то время эти надписи еще немедленно стирались полицией и стены перекрашивались, но надписи продолжали появляться.

Оппозиция, активно боровшаяся за свержение шахского режима, в то время была представлена в основном подпольными организациями муджахидов и федаев. Эти организации появились на свет в конце 50-х годов под влиянием популярного в то время на Ближнем Востоке исламского марксизма и при поддержке таких стран, как Китай, Сирия и Ливия. Их лозунги были антиимпериалистические, антиамериканские и антиизраильские. Основной их целью было свержение шахского режима и выведение Ирана из-под влияния Соединенных Штатов Америки. Эти цели совпадали с интересами внешней политики Советского Союза в регионе. Однако никаких прямых контактов с организациями муджахидов и федаев СССР не имел. Тому были две очень веские причины.

Во-первых, Советский Союз никогда не оказывал прямой поддержки политическим или другим организациям, перспектив прихода к власти которых он не видел. Советские власти видели режим шаха настолько стабильным и поддержку США настолько сильной, что они не верили в то, что организации муджахидов и федаев могут представлять серьезную угрозу режиму своими террористическими акциями. Эти группы были довольно малочисленны и пользовались в основном поддержкой среди студенческой молодежи. Кроме того, вскоре после их создания организации федаев и муджахидов были настолько сильно нашпигованы секретными агентами САВАК, что обо всех их планах и действиях, как за границей, так и в Иране, было известно властям. Примером того является арест практически всего руководства этих организаций и суд над ними в Тегеране в 1973 году, когда они только планировали начать активную террористическую деятельность внутри Ирана.

Во-вторых, довольно охлаждающе подействовало предупреждение шаха Ирана о том, что если ему станет известно о связях представителей любой страны с иранской оппозицией в самом Иране или за границей, то Иран немедленно разорвет дипломатические отношения с этой страной. Естественно, что это предупреждение было направлено в адрес СССР и его союзников. Шах был верен своему слову. Как только ему стало известно, что глава кубинского режима Фидель Кастро планировал встретиться в Москве во время проведения 25-го съезда КПСС с генеральным секретарем Народной партии Ирана «Туде» (Коммунистическая партия Ирана) Эскандери, то кубинское правительство было предупреждено о том, что если эта встреча состоится, то Иран немедленно разорвет дипломатические отношения с Кубой. Кастро не пользовался популярностью у шаха в связи с присутствием его войск в Анголе и Эфиопии. Встреча эта, как известно, состоялась, и дипломатические отношения между Ираном и Кубой были немедленно разорваны. А ведь партии «Туде» в самом Иране практически не существовало. После ее разгрома властями в конце 40-х годов бежавшие из Ирана члены «Туде» основали свои центры в Москве и Восточном Берлине. В Иране членов этой партии можно было встретить только в тюрьмах, и число их было совсем небольшим. Никакой деятельности партия «Туде» в самом Иране в то время не вела и угрозы режиму не представляла.

Советским властям было совершенно ясно, что если шах так серьезно отреагировал на встречу Кастро с самой малочисленной оппозиционной партией, то он не остановится перед разрывом дипломатических отношений и с самим Советским Союзом, если ему станет известно о контактах с муджахидами и федаями. Поэтому по всем загранпредставительствам СССР было разослано строжайшее указание ЦК КПСС — никаких контактов с членами этих организаций. Это указание выполнялось всеми, включая и КГБ. Все подходы к нам со стороны членов организаций муджахидов и федаев, которых было особенно много до середины 70-х годов в различных странах мира, просто игнорировались.

Естественно, что советское руководство не стремилось к разрыву дипломатических отношений с Ираном не из-за любви к шаху. Такой акт был бы очень на руку США, еще большего усиления влияния которых в Иране СССР не хотел видеть.

Советский Союз с Ираном имеет две тысячи пятьсот километров общей границы на юге страны. Хотя шах Ирана и был матерым антисоветчиком, в то время он предпочитал проводить политику балансирования между США и СССР. Он не держал многочисленные войска на советско-иранской границе, в этих районах не было американских военных советников, экономическая помощь Ирану оказывалась как американцами, так и советскими. Хотя основная масса вооружений закупалась Ираном в США, шах и здесь старался придерживаться баланса, закупая некоторые виды оружия и в СССР. Американцы продавали Ирану новейшее вооружение, которым иранцы без инструкторов практически пользоваться не могли. В Советском Союзе эти действия США рассматривались как складирование оружия в удобном в стратегическом отношении районе мира, которое могло быть использовано американской армией в случае начала войны с СССР. Несомненно, что разрыв отношений между Ираном и СССР был бы очень выгоден США. Советские власти, таким образом, не рискуют.

Это только на Западе представляют, что Советский Союз в целом, и особенно КГБ в частности, поддерживают всевозможные террористические группы по всему миру. На самом же деле все это не так просто.

Советский Союз поддерживал и продолжает поддерживать так называемые национально-освободительные движения, которые, по советскому определению, «борются за свержение империалистической реакции в своих странах». При переводе на общепонятный язык это можно сказать так: «Борются за свержение проамериканского правительства за установление просоветского». Кого признавать национально-освободительными движениями, а кого нет, определяют в Москве. Критерием этого определения является возможность прихода к власти. Если советское руководство такую перспективу видит и считает, что движение является просоветским, то оно окажет политическую поддержку и материальную помощь. Хорошим примером этого является советская политика в отношении иракских курдов. СССР на протяжении многих лет поддерживал национально-освободительную борьбу курдов. Когда же в Ираке в 1963 году к власти пришла просоветская партия БААС, то поддержка курдов прекратилась. Более того, советские власти не возражали против действия баасистов по подавлению курдского движения.

С малыми группами европейских террористов, таких как, например, «Красные бригады», «Аксион директ» и другими, СССР прямых контактов не имеет. Однако при этом советское руководство закрывает глаза на то, что члены этих организаций проходят боевую подготовку и получают оружие от некоторых просоветских стран Ближнего Востока.

Какую же роль во всем этом играет КГБ? Ответ простой — практически никакой. Контроль же за поддержанием отношений с национально-освободительными движениями находится в руках международного отдела ЦК КПСС. Встречи с руководством этих движений осуществляются в третьих странах. Если они для этого решат использовать КГБ или армию, что ж — власть у них. Так, поставки оружия, в том числе и секретные, совершаются армией и ГРУ. Подготовка бойцов движения осуществляется армией. Арабов тренировали в специальных лагерях в Средней Азии, в пустынях. Под Одессой в военно-морских лагерях арабы проходили подготовку в подводных диверсиях.

Если боссы из ЦК сочтут, что для такого рода работы им необходимо привлечь специалистов из КГБ, то легко могут это сделать. Так, например, в 1976 году Москву посетила большая делегация Организации освобождения Палестины. Среди прочего они попросили оказать им помощь в изготовлении фальшивых документов, точнее, только в одном аспекте этого процесса. Они хотели помощи в портативном изготовлении водяных знаков на документах. Международный отдел ЦК дал указание отделу документации Управления «С» КГБ принять палестинских специалистов как можно радушнее и вежливее, но никакой практической помощи им не оказывать и секреты не раскрывать.

Какие бы высокие стратегические и тактические цели ни стояли перед разведкой любой страны мира, в каждодневной работе разведчиков основное внимание сосредоточено на конфронтации со службами безопасности страны пребывания.

Советские разведчики в США борются с ФБР и ЦРУ. Американские разведчики в Советском Союзе — с КГБ. На нашу душу в Иране выпала постоянная конфронтация с САВАК. Некоторые читатели могут подумать: «Подумаешь, САВАК! Третьесортная организация». Однако я советую не торопиться с выводами.

САВАК — Саземане Амният ва Эттелаате Кешвар (Организация безопасности и разведки страны) была создана американцами в 1956 году. Этому акту предшествовали следующие исторические события.

После начала Второй мировой войны в Иране усилилось влияние гитлеровской Германии. В этой связи в августе 1941 года СССР и Великобритания, будучи союзниками, ввели свои войска на территорию Ирана с тем, чтобы предотвратить аналогичный акт со стороны немцев. Английские войска вошли в Иран с юга, советские — с севера. Таким образом, Тегеран оказался в зоне влияния советских войск. В этой связи, естественно, в Иране активизировались левые силы при полной поддержке советских властей, но в то время это значения не имело, так как внимание всех занимала война с нацистской Германией. После окончания Второй мировой войны и после неудачных попыток установить просоветский режим в Иране Советскому Союзу пришлось вывести свои войска из Ирана. Этому содействовал не только нажим союзников, но особенно тот факт, что США уже имели и готовы были применить ядерное оружие. У Советского Союза в то время атомной бомбы еще не было. После вывода советских войск коммунистическая партия Ирана «Туде» была разгромлена и ее сбежавшие остатки осели в Советском Союзе.

В 1951 году премьер-министром Ирана стал лидер иранских националистов Мосаддык. Основным направлением его политики было устранение влияния англичан на экономику Ирана. Как результат, в 1952 году Мосаддык национализировал нефтяную промышленность Ирана, выводя ее этим из-под контроля Великобритании. Английским нефтяным компаниям пришлось убраться из Ирана. В этом конфликте США на первом этапе оставались сторонними наблюдателями. Однако, опасаясь того, что Мосаддык начнет проводить просоветскую политику, в 1953 году они организовали военный переворот, в результате которого правительство Мосаддыка было свергнуто. В Иране была утверждена власть шаха. Все левые и демократические движения были разгромлены. Американцы хотели видеть в шахе единоличного диктатора, который бы проводил жесткую антисоветскую политику. Кстати, национализация нефтяной промышленности осталась только на бумаге. Место английских заняли американские нефтяные корпорации.

Для превращения шаха в единоличного правителя ему нужна была надежная опора. Иранская армия того времени на эту роль не подходила, так как в ее рядах было сильное влияние левых. Нужно было что-то новое, гарантированно чистое от коммунистического влияния. Таким новым и стала САВАК, созданная американцами и вступившая в действие в 1956 году.

САВАК контролировалась и финансировалась США. Вся ее деятельность была направлена на укрепление шахского режима и подавление любой, особенно левой, оппозиции в стране. Кроме того, САВАК входила в международную группу спецслужб под кодовым названием «Трезубец». Двумя другими членами этой группы были ЦРУ и МОССАД. Этот трезубец, естественно, был направлен против СССР и его союзников в регионе. Вот с этим-то «содружеством» приходилось иметь дело офицерам тегеранской резидентуры КГБ.

САВАК состояла из восьми управлений различного назначения. Нами занималось Восьмое управление, осуществлявшее контрразведывательное обеспечение иностранцев. Советское посольство было окружено сетью наблюдательных пунктов, расположенных вокруг нашей территории в многоэтажных домах. Мы были совершенно уверены, что вся территория нашего посольства полностью просматривалась с наблюдательных пунктов САВАК. Основной пункт располагался в доме напротив входа в посольство. Оттуда велось круглосуточное наблюдение за всем передвижением советских, осуществлялось нелегальное фотографирование интересующих их людей и поддерживалась связь со всеми остальными пунктами наблюдения.

На прилегающих к посольству улицах располагались подвижные бригады наружного наблюдения САВАК по четыре-пять машин в каждой. В каждом автомобиле было не менее двух человек. Как правило, одна бригада брала под наблюдение объект слежки и следовала за ним при его передвижениях в городе. Слежку бригады САВАК вели довольно профессионально. Они очень редко подходили близко к объекту и предпочитали держаться на приличном расстоянии. Из моего личного опыта я знаю, что в 90 % случаев следования за мной автомашины САВАК держались метров в 300, а то и более сзади. Так что если рассматривать непосредственно следующие за тобой автомашины, никакой слежки не увидишь, нужно смотреть в зеркало заднего вида своей автомашины насколько можно дальше и запоминать автомашины, идущие там. Однако, как бы хорошо слежка ни была поставлена, у разведчика всегда есть преимущество перед слежкой. Разведчик всегда знает свой следующий шаг, и у него в запасе есть несколько трюков, чтобы увидеть слежку, тогда как офицерам слежки приходится только гадать, что их ожидает в следующий момент. Иногда это приводит к суете. Вот здесь-то они и бывают раскрыты. Например, автомашина разведчика сворачивает с основной магистрали в район с тихими пустыми улицами, делает один поворот, другой поворот, третий и вдруг останавливается сразу же за углом. Автомашина слежки сворачивает туда же и, видя, что автомашина разведчика остановилась, тоже инстинктивно останавливается, чтобы не быть замеченной сдает назад. Это моментально регистрируется разведчиком, которому ясно, что он находится под наблюдением. Этот прием очень старый, и известен он как разведчикам, так и слежке, однако фактор неожиданности и паника почти всегда срабатывают. Существует и множество других приемов. К тому же, как правило, автомашины разведчиков оборудованы специальными приемниками для прослушивания переговоров слежки. Очень забавно сидеть в машине и слушать, что про тебя говорят офицеры слежки. Однако радиоперехват является только вспомогательным средством. Если разведчик не видит за собой наружного наблюдения, то никакая техника ему не поможет.

Действия САВАК против нас не были оборонительными. Они не сидели и не ждали, когда им удастся увидеть какие-либо незаконные действия с нашей стороны. Они действовали в агрессивной, наступательной манере. Уж точно с благословения и при полной поддержке своих советников САВАК постоянно оказывал на нас давление, стараясь сделать нашу жизнь как можно невыносимее. Иногда слежка велась в манере открытого психологического давления. За объектом следили открыто, как в автомобильном, так и пешем варианте, дыша в затылок и наступая на пятки. Таким же образом слежка велась за женами и детьми с целью запугивания. Это делалось для того, чтобы парализовать разведчика морально, показывая ему возможность физической провокации. Я сам подвергался такому давлению одно время. В этой ситуации самое главное — не реагировать и не замечать, что бы они ни делали. Через некоторое время тебя бросают и принимаются за другого.

Особому давлению подвергаются советские, проживающие на городских квартирах в Тегеране. Уж тут САВАК был полным хозяином. Все эти квартиры, естественно, оборудованы подслушивающими устройствами, однако этого им было мало. В отсутствие хозяев в квартиры постоянно наносились «негласные» визиты, основной целью которых было опять же психологическое давление.

Через несколько месяцев проживания в летней резиденции советского посольства в Зарганде я решил переселиться на городскую квартиру, считая, что это было бы гораздо полезнее в оперативном плане. Мое руководство не возражало. В Тегеране в то время было множество мест, где иностранец мог взять квартиру в аренду, и я начал свои поиски. Вначале все шло нормально. Я нашел себе прекрасную меблированную квартиру на севере Тегерана. Хозяин согласился сдать ее мне в аренду, и мы условились подписать договор на следующий день. Однако на следующий день меня принял не хозяин, а служащий, который, не глядя в глаза, объяснил, что была допущена ошибка и квартира была ранее обещана кому-то другому. Что ж, бывает, подумал я и нашел себе другую квартиру, однако повторилось то же самое. То же самое произошло с третьей, четвертой, пятой… Шестнадцать квартир перепробовал я с одним и тем же результатом. Было ясно, что хозяева при первой встрече давали согласие, но затем, доложив в соответствии с существовавшими правилами в САВАК о том, что советский дипломат хочет снять квартиру, получали оттуда запрещение. Так САВАК вел меня все ближе к посольству. Наконец мне позволили снять квартиру на улице Газали, примыкавшей непосредственно к посольству, где САВАК мог держать меня под наблюдением, не растягивая свои силы.

28 апреля 1978 года средства массовой информации Тегерана сообщили о том, что в Кабуле произошел военный переворот, в результате которого правительство президента Дауда было свергнуто и к власти в стране пришли коммунисты. Сообщалось, что в перевороте принимали участие авиационные и танковые части афганской армии. Судьба президента Дауда была неизвестна.

Реакция резидентуры КГБ в Тегеране на переворот была довольно безразличной. Всем было известно, что Афганистан был в зоне влияния Советского Союза, хотя и считался неприсоединившимся государством. Отношения между правительствами были дружественными. В афганской армии было полно советских военных советников. Так зачем же понадобился военный переворот, думали мы. Еще один прожорливый рот теперь прибавится к социалистическому содружеству, питающемуся из советской экономики. Непонятно было.

Подробности афганских событий мне стали известны только в Москве, во время моего отпуска. Каждому офицеру резидентуры КГБ положен отпуск один раз в год. Большинство офицеров предпочитают брать свой отпуск в летние месяцы, чтобы провести его дома в хорошую погоду. Отпуска планируются и согласовываются с Центром заранее, чтобы не оголять участки работы в резидентуре. Практически право выбора времени отпуска принадлежит самому офицеру в разумных пределах.

В резидентурах ГРУ это не так, по крайней мере это было не так в их тегеранской резидентуре. Решение об отпуске офицера ГРУ принимается в их Центре, и офицер отправляется в отпуск в приказном порядке. Никаких жалоб и эмоций.

Мой отпуск был назначен на июль, но подготовку к нему нужно начинать заранее.

Подготовка эта заключается прежде всего в написании индивидуального отчета о твоей работе за год. В отчет включается все, что было проделано за год. Для тех, кто работает добросовестно и имеет результаты, написание отчета особого труда не составляет. Для тех же офицеров, которые просто отсиживают свое время в резидентурах, это является самой трудной работой. Им приходится высасывать из пальца несуществующие достижения и оправдываться в том, почему тот или иной пункт задания не был выполнен. В мое время таких отчетов было большинство. Сколько раз мне приходилось видеть, а то и помогать офицерам, которые мучились, строя потемкинские деревни в своих отчетах. Каждая фраза вымучивается, чтобы или прикрыть, или повыгоднее оправдать бездеятельность. Особенно в нашей резидентуре маялись офицеры линии «КР», у которых практических результатов вообще не было.

Для меня написание отчета труда не составляло. Было что сказать конкретно по каждому пункту задания. К лету 1978 года у меня было несколько перспективных разработок, одна из которых уже практически приблизилась к вербовке.

Здесь я не называю ни имен, ни других данных своих контактов, так как все они личности реальные и причинять им неприятности я не намерен.

Отчет должен прибыть в Центр примерно за месяц до приезда в отпуск офицера с тем, чтобы с ним могло ознакомиться начальство и затем обсудить его с офицером по его прибытии в отпуск. Те же офицеры, отчеты которых являются словесной трескотней, прилагают все силы для того, чтобы затянуть отправление отчета в Центр и приехать в отпуск раньше отчета. Такие действия рассчитаны на то, чтобы не получить разгон от начальства сразу по приезде и не испортить себе отпуск. К концу же отпуска гнев начальства от бездарного отчета поостынет и можно отделаться «легким испугом».

Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой — «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли». Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешевой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили тридцать пять рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани. Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно.

Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар».

Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу.

За год моего отсутствия Москва сильно изменилась. А может быть, она изменилась только в моих глазах на контрасте с Тегераном, не знаю. Но я видел, что народ стал еще неприветливее, магазины, особенно продуктовые, полупусты. Кругом очереди. Даже в нашем продуктовом магазине недалеко от дома, где еще год назад можно было в любое время купить сосиски, теперь их днем с огнем не сыскать. Люди толпились у пустых прилавков, ожидая, когда «выбросят» колбасу или мясо. Воздух был настолько наэлектризован раздражением, что то и дело тут и там вспыхивали скандалы, особенно в магазинах. Люди вымещали свое раздражение друг на друге.

В Центре я быстро пробежался по начальству. Особо долго со мной никто не беседовал, так как у меня все было в порядке. В качестве благодарности за мои успехи мне помогли приобрести путевку в дом отдыха «Ливадия» на Черноморском побережье Крыма. Обычно подобные льготы предоставляются только старшим офицерам.

Многие как в моем отделе, так и в 8-м отделе ГПУ спрашивали о происходящих в Иране политических волнениях. Я отвечал, что, по-моему, к этим волнениям нужно относиться серьезно. Но в ответ я опять слышал старую песню о силе шахского режима, который не допустит никаких перемен в Иране.

Встретился я и со своими друзьями из различных отделов, и мы, естественно, обменивались впечатлениями о странах. Выяснилось, что советская колония в Иране совсем не была уникальна в плане коррупции. В каждой стране были свои послы, партийные лидеры, завхозы, по уши замешанные в коррупции. Различные истории, но результат один. Все это жулье оставалось безнаказанным. Одно и то же происходило и в плане работы резидентур. Большинство офицеров просто отсиживали свое время, чтобы не быть выброшенными из страны. Везде бытовало одно и то же мнение: «Ради чего ради кого рисковать? Ради этой мафии? Нет уж, извините!» Мы были в положении, которое давало нам возможность видеть, что коррупция в высших эшелонах власти была не отдельными случаями заболевания, а переросла уже в неизлечимую эпидемию.

Начала эта зараза распространяться и в разведке КГБ. Привозить мелкие подарки при приезде в отпуск было давнишней традицией. Это было скорее знаком внимания, чем коррупции. Тем более что подарки офицер мог преподносить своим коллегам только на своем уровне. Начальству подарки не преподносились. Подарками этими были в основном западные канцелярские товары. Например, ручки, карандаши, ластики, коррекционные средства для пишущих машинок и т. д. Близким друзьям преподносятся, как правило, бутылка виски или французский коньяк.

И вот в отпуске мне рассказали историю, которая произошла недавно в американском отделе Управления «С». Начальник этого отдела потребовал от прибывшего в отпуск офицера подарки. Тот ответил, что никаких подарков он ему не привез. Тогда начальник пригрозил офицеру, что такое безразличие может повлиять на его карьеру. Офицер, не раздумывая, доложил об этом случае руководству Управления «С», и начальника американского отдела с треском выгнали из КГБ. Хоть здесь еще торжествовала справедливость.

Комната моего направления в Центре находилась в конце коридора на шестом этаже как раз напротив лестницы. И вот в этот мой приезд в отпуск я увидел, что эта широкая лестница между пятым и шестым этажами была перегорожена крепкой металлической решеткой. Такая же решетка была видна и между пятым и четвертым этажами. На мой вопрос о причинах появления этих решеток мне рассказали следующее.

Несколько месяцев назад зимой в расположенном на четвертом этаже кабинете председателя КГБ Юрия Андропова состоялось совещание, на котором присутствовали работники ЦК КПСС и представители нескольких министерств. Обсуждали вопрос, связанный с обеспечением безопасности чего-то. И вот когда совещание закончилось и присутствовавшие гости вышли, чтобы надеть свои теплые пальто и шапки, было обнаружено, что шести дорогих ондатровых шапок нет на месте. Они были украдены. Позор для Андропова был, естественно, неописуемый. Высшие номенклатурные шишки были ограблены в святилище безопасности, и более того, в приемной самого председателя КГБ. Гнев Андропова и выразился в появлении решеток между этажами. Следствием было установлено, что «злостный похититель» проник к номенклатурным одеждам через заднюю лестницу. Шапки так найти и не удалось.

Вскоре мне стали известны и подробности переворота в Афганистане, произошедшего 27 апреля 1978 года. Однако, прежде чем я перейду к их изложению, необходимо дать краткое историческое пояснение.

Афганистан в силу своего географического положения с незапамятных времен был ареной политической борьбы между Великобританией и царской Россией за влияние в этом регионе. Афганистан, сплошь покрытый горами, никакой экономической ценности не представлял. Однако политическая его ценность была непереоценима. Великобритания старалась усилить свое влияние на Афганистан, чтобы не допустить Россию близко к границам своей индийской империи. Россия стремилась влиять на Афганистан, чтобы не допустить Великобританию к своим среднеазиатским границам. Продолжило эту политику и новое советское правительство, у которого с Афганистаном сложились хорошие отношения. Афганистан был первой страной в мире, признавшей большевистское правительство в России в 1919 году. В 1929 году к власти в Афганистане пришла династия Надир-шаха, и влияние англичан вновь усилилось. Так все и шло. Однако у русских было одно очень весомое преимущество — они никогда не воевали с Афганистаном, тогда как англичане несколько раз в конце 19-го — начале 20 века старались подчинить себе эту страну военной силой. Известно, что попытки эти окончились провалом. В результате этого среди афганского народа уже традиционно сложилось недоверие к англичанам и довольно хорошее отношение к русским.

С начала 60-х годов отношения СССР и Афганистана улучшились. Были подписаны экономические соглашения, афганской армии поставлялось советское вооружение и туда направлялись военные советники. В этих условиях укреплялась афганская коммунистическая партия и возрастало влияние левых сил в армии. Отсутствие в Афганистане собственных сил безопасности позволило разведкам КГБ и ГРУ проникнуть во все области жизни этой страны. Встречи со своими агентами советские разведчики проводили у себя дома, устраивая шикарные обеды. Чем не рай?

В 1973 году племянник афганского короля Мухаммеда Надир-шаха Дауд при поддержке левых сил в афганской армии совершил военный переворот, в результате которого монархический режим в Афганистане был свергнут. Король Афганистана покинул страну и поселился в Италии. Дауд стал президентом Афганистана.

При подготовке переворота Дауд обещал улучшение положения левых сил в стране, и поначалу он это обещание выполнил. Влияние коммунистической партии Афганистана еще более усилилось, ее члены вошли в правительство. Но вот, укрепившись во власти, президент Дауд стал постепенно оттеснять левых, все больше превращаясь в единоличного правителя. Он начал улучшать отношения с соседними Пакистаном и Ираном. В конце 1977 года президент Дауд обратился к шаху Ирана с просьбой о предоставлении кредита на строительство современной трансафганской дороги, идущей от границ Ирана до Пакистана. Шах Дауду этот кредит пообещал, однако было выдвинуто одно секретное условие. Дауд должен был прекратить деятельность коммунистической партии Афганистана. Президент Дауд согласился. Такое условие вполне совпадало с его личными настроениями.

Как результат этого секретного соглашения в начале апреля 1978 года все руководители компартии Афганистана были арестованы и брошены в тюрьму. Однако шаг этот был запоздалым. Даже находясь в тюрьме, коммунисты продолжали держать руку на пульсе событий. Вскоре им в тюрьме стало известно, что Дауд принял решение о физическом уничтожении всех арестованных коммунистов, намереваясь таким образом радикально решить проблему левого влияния в стране. В этой ситуации руководители компартии приняли решение о немедленном захвате власти путем военного переворота. Однако при этом они хотели заручиться поддержкой советского руководства. С этой целью в советское посольство в Кабуле был направлен связной от компартии, который и сообщил советскому послу о планах захвата власти в стране.

По свидетельству находившихся в то время в посольстве советских дипломатов, это сообщение вызвало вначале недоумение, растерянность и недоверие. Мыслимо ли, находящееся в тюрьме на пороге смерти руководство компартии Афганистана говорит о захвате власти. Сущий бред! Однако советский посол сообщил об этом в Москву, где реакция была примерно такой же. Поступивший из Москвы ответ был уклончивым и осторожным: «Ничего конкретно не обещать. Отделаться общими фразами. Пусть они сами решают, что им делать». Такая реакция Москвы была совершенно естественной. В случае провала затеи афганских коммунистов (а именно такой исход и предвидело советское руководство в этом случае) организация попытки переворота никоим образом не должна была быть связана с Советским Союзом. Как всегда, очень мудро.

Несмотря на уклончивую реакцию советского руководства, руководители компартии из тюрьмы передали приказ верным им воинским частям начать операцию по захвату власти в стране. Терять-то им было нечего. 27 апреля 1978 года президентский дворец в Кабуле был атакован авиацией и танками и после непродолжительного боя с охраной захвачен. Президент Дауд и его семья были арестованы и немедленно расстреляны. Влияние левых в армии было настолько сильно, что власть коммунистами в Афганистане была захвачена без особого сопротивления.

Здесь я хочу особо подчеркнуть, что никакой роли в этом перевороте ни одна из советских организаций, включая и КГБ, не играла.

Сразу же после переворота советскому руководству пришлось быстро менять тактику и выступать в роли активного сторонника новой афганской власти. Но здесь они встали перед довольно сложной проблемой.

Дело в том, что коммунистическая партия Афганистана не была единой. Она разделилась на две фракции за несколько лет до этих событий. Одна фракция называлась «Хальг» (народ) и придерживалась просоветской ориентации. Другая носила имя «Парчам» (знамя) и больше ориентировалась на Китай. Между этими фракциями существовала внутрипартийная вражда, которая после переворота превратилась во вражду реальную. Советскому руководству нужно было решить, чью кандидатуру на пост президента поддержать. Руководителя фракции «Хальг» Тараки или руководителя фракции «Парчам» Бабрака Кармаля.

Поскольку фракция «Хальг» была просоветской, то отношения с ней поддерживались на уровне международного отдела ЦК КПСС и разведкам КГБ и ГРУ категорически запрещалось вербовать агентов из числа ее членов. Фракция «Парчам» просоветской не считалась, но в действительности она не была и прокитайской. Просто руководство этой фракции предпочитало держаться более независимо. Однако отношение «Парчам» к СССР было положительное. Тем не менее московские боссы навесили на нее прокитайский ярлык и, надо сказать, не без помощи со стороны руководства «Хальг». Эти обстоятельства привели к тому, что ЦК КПСС поручил КГБ вербовать членов «Парчам», чтобы «держать под контролем их прокитайскую деятельность». Задание это для КГБ было очень легким, так как парчамовцы были готовы сотрудничать с советскими. Поэтому руководство фракции «Парчам» было полно советских агентов, включая и самого Бабрака Кармаля. Кстати, никакой прокитайской активности в «Парчам» обнаружено не было. Разведке КГБ было совершенно ясно, что руководители «Хальг» обвинили «Парчам» в прокитайских симпатиях для того, чтобы занять привилегированное положение по отношению Советского Союза. Через своих агентов в «Парчам» разведка КГБ получала много информации и о фракции «Хальг». Парчамовцы с большим удовольствием рассказывали все, что знали о своих политических соперниках. Таким образом, разведка КГБ располагала обширной информацией на обе фракции компартии Афганистана.

Чтобы избежать раздоров, советское руководство убедило афганцев создать коалиционное правительство, в которое вошли бы представители обеих фракций. Но самым главным вопросом был вопрос, кто возглавит это правительство и страну.

Политбюро приказало КГБ подготовить для них всю информацию по Афганистану, включая и данные на лидеров фракций Тараки и Кармаля.

По мнению экспертов из КГБ, президентом Афганистана стоило сделать Бабрака Кармаля, который за годы сотрудничества с советской разведкой зарекомендовал себя как просоветски настроенный, дисциплинированный, разумный, прислушивающийся к советам и следующий им человек. Кармаль был бы беспрекословным проводником советской политики и выполнял бы все указания Кремля.

Тараки же в этом докладе характеризовался как человек своенравный, упрямый, вспыльчивый и не терпящий возражений, не гибкий и не глубокий. Манипулировать таким человеком было бы очень трудно.

Несмотря на все эти рекомендации экспертов, политбюро поддержало кандидатуру Тараки, и он стал президентом Афганистана. Мотивировка этого решения была следующей: «Мы знаем товарища Тараки лично, как преданного делу коммунизма борца, с просоветской ориентацией. Товарищ Кармаль нам лично мало известен». За этим «лично» стоял возглавлявший тогда идеологию в партии Суслов, влияние которого было в политбюро сильнее, чем даже самого генерального секретаря Брежнева. Вот это «лично» и послужило причиной тому, что позднее произошло в Афганистане.

С первых же дней после переворота Советский Союз направил в Афганистан советников по абсолютно всем аспектам для того, «чтобы помочь молодому социалистическому государству строить новую жизнь». Советские советники сидели в партаппарате, министерствах, ведомствах, везде. В Афганистан были также направлены представительства КГБ и МВД, чтобы помочь создать новые силы безопасности и полиции.

На посту президента Афганистана Тараки сразу же своими действиями полностью подтвердил характеристику, данную ему в упомянутом докладе КГБ.

Он начал практически превращаться в единоличного правителя, игнорируя советы как своих, так и советских. Тараки рьяно приступил к проведению коммунистического преобразования в стране. Начал он с аграрной реформы. Помещичье и церковное землевладение было упразднено. Однако земля не была роздана крестьянам в личное пользование. Вместо этого Тараки приказал организовать колхозы (коллективные хозяйства советского образца, где земля принадлежит государству). Советские советники старались убедить его воздержаться от этого шага, говоря, что это является преждевременным и может привести к волнениям в стране. Однако Тараки этого видеть не хотел. По его словам, он «намеревался строить коммунизм в своей стране, точно следуя учению Маркса — Ленина и был не намерен идти на уступки всякой помещичье-буржуазной сволочи». «Вы ведь в Советском Союзе создали колхозы», — говорил он. На это ему советские прямо отвечали, что «да, создали, но теперь мы видим, что это было ошибочным шагом, зачем же вам повторять наши ошибки».

Начал Тараки и широкую антирелигиозную кампанию в стране. Советские советники за головы хватались. Это в Афганистане-то, где 100 % населения являются фанатически преданными исламу мусульманами. Но спорить с Тараки было бесполезно. Когда все аргументы кончались, он просто заявлял, что является афганцем и лучше знает, как обходиться со своим народом. Особо рьяных советников он просто убирал из Афганистана, жалуясь лично Брежневу, с которым у него была прямая связь. А тот, слабоумный, не разбирался, кто прав, кто виноват. «Товарищ Тараки лучше знает свою страну», — говорил Брежнев, повторяя любимую фразу афганского президента.

Вскоре Тараки начал давить и представителей фракции «Парчам», убедив Брежнева, что они являются «скрытыми врагами революции». Руководство «Парчам» было устранено с государственных постов. Те, кто поважнее, были направлены послами в различные страны мира, те, кто помельче, были просто брошены в тюрьмы. Руководитель «Парчам» Бабрак Кармаль был направлен послом в Чехословакию.

Афганский народ всегда был терпеливым и политически неактивным. Неважно, кто у власти, лишь бы не пытались изменить уклад их жизни. Но вот пришедшая к власти народно-демократическая партия Афганистана во главе с Тараки провозгласила себя умом и совестью народа (на советский манер) и начала проводить реформы, подрывавшие самые основы жизни афганского народа. В стране постепенно начали вспыхивать волнения. Первые волнения возникли в пуштунских племенах, которые испокон веков жили независимо он центральной власти. Для этих людей властью были глава племени и имам в мечети. И вот теперь кабульский режим старался это изменить. Однако сделать это было не так-то просто. Традиционно все население племени носит оружие, включая и детей. И они были готовы применить это оружие для отстаивания своей независимости. Кабульский режим стал сталкиваться все чаще с вооруженным сопротивлением местного населения. Однако сначала это были только отдельные случаи. Для того чтобы решить проблему подчинения племен, Тараки принял решение об их разоружении. Эта инициатива Тараки натолкнулась на сильное противодействие и, по сути дела, стала начальной точкой повстанческого движения в Афганистане. Племена разоружаться отказались и начали вооруженную борьбу с кабульским режимом.

Все это происходило без какого бы то ни было одобрения со стороны советских советников. Наоборот, они старались противодействовать, но это не помогало. Тараки разослал секретные инструкции своим функционерам, говорящие, что они должны слушать и соглашаться с советскими, однако делать только то, что поступает в приказах непосредственно от него.

Советским представителям в Афганистане было ясно, что Тараки ведет страну к катастрофе, однако в политбюро это видеть не хотели.

Это было началом афганской трагедии.

Все, что мне удалось узнать о событиях в Афганистане от своих друзей и знакомых, было интересно, но особого впечатления на меня не произвело. Для меня это было еще одним доказательством безмозглой политики брежневско-сусловского руководства. Меня больше занимало то, что происходило в Иране. А события там развивались довольно стремительно.

Я вернулся в Иран из отпуска в начале сентября 1978 года. За время моего полуторамесячного отсутствия политическое положение в стране неузнаваемо изменилось.

От моего тихого и спокойного Тегерана не осталось и следа. Демонстрации теперь происходили почти каждый день, и их мощь постоянно нарастала. С самого начала волнений в декабре 1977 года шахский режим проявлял нерешительность. Этому во многом способствовала позиция американцев и, в частности, президента Картера, который, будучи приверженцем защиты прав человека, не советовал шаху применять жесткие меры для подавления волнений в стране. Да и сам шах, надо заметить, не склонен был это делать. Чувствуя слабину и нерешительность режима, оппозиция усиливала свою деятельность. Помимо демонстраций, по всей стране начали происходить забастовки рабочих и служащих. Самой крупной забастовкой была забастовка рабочих нефтедобывающей промышленности. В Иране начались перебои с бензином и продовольствием.

В Тегеране и по всей стране распространялись кассеты с записями речей какого-то аятоллы Хомейни. В этих речах мулла призывал к свержению шахского режима, обзывая его всякими словами и особо не стесняясь в выражениях. Имя Хомейни нам ничего не говорило. В резидентуре КГБ его никто не помнил даже из старых офицеров. Мы запросили Центр, и там после рытья в архивах откопали кое-что об этом человеке: «Шахские реформы 1962 года привели к волнениям, организованным исламским духовенством. Одним из лидеров этих волнений был аятолла Хомейни. После подавления волнений он был выслан из страны в Ирак, где и проживал до настоящего времени». Вот и вся информация о Хомейни, которую смог нам сообщить Центр. Одновременно резидентуре было дано указание собрать весь возможный материал об этом мулле.

Для того чтобы правильно понять суть происходившего в Иране конфликта, необходимо обратиться к его историческим истокам.

Политические брожения, переполнявшие Европу конца 19-го — начала 20 века, не обошли и Иран, где начали проявлять активность буржуазно-националистические силы. Подобные исторические процессы всегда выталкивают на поверхность сильные личности. Такой личностью был Реза-хан, отец последнего шаха Ирана. Реза-хан начал свою карьеру есаулом иранской казачьей дивизии, созданной по образцу русских казачьих формирований. Будучи человеком от природы умным и волевым, Реза-хан сделал молниеносную карьеру в армии и в 1924 году был уже военным министром в иранском правительстве. Находясь на этой должности, он в 1925 году организовал военный переворот, в результате которого была свергнута династия Каджаров, правившая в Иране с 1736 года. Реза-хан объявил себя верховным правителем и присвоил себе имя Реза-шах Пехлеви. Имя Пехлеви должно было указывать на то, что новый шах Ирана ведет свой род из династии Ахеменидов, правившей в Иране с середины 6 века до нашей эры. Это был глубокий доисламский период иранской истории, и новый шах своими действиями явно старался показать, что он не является особым приверженцем мусульманских традиций, а его симпатии склоняются к древнему величию зороастрийского Ирана. Будучи человеком прозападно настроенным, Реза-шах намеревался модернизировать Иран по европейскому образцу. Его реформы были направлены прежде всего против чрезмерного влияния исламского духовенства в стране, в котором он видел основную причину отсталости Ирана. Он начал развивать экономику страны, предоставил больше прав и свобод женщинам и т. д. Человек твердый, он проводил свои преобразования в жизнь с позиции силы. Например, в 1935 году он запретил ношение женщинами чадры, и полицейские срывали чадры с женщин на улицах и жгли их на кострах. Такие действия Реза-шаха порождали недовольство у части мусульманского населения. Это недовольство активно подогревалось муллами. Реза-шах жестко подавлял все проявления недовольства и беспощадно расправлялся с духовниками, замешанными в организации беспорядков.

Кумиром Реза-шаха была Германия с ее экономическим процветанием перед Второй мировой войной. В этот период немцы были очень активны в Иране.

Именно это и послужило тому, что после начала Второй мировой войны Великобритания и СССР ввели свои войска на территорию Ирана, чтобы предотвратить превращение этой страны в полного союзника Гитлера. Реза-шах был смещен с престола союзниками как сторонник нацистской Германии и отправлен в ссылку в Южную Африку. Там он и скончался в 1944 году. Союзники решили посадить на престол его сына Мохаммеда Резу Пехлеви, который на этом этапе превратился в послушную игрушку в их руках. После окончания войны и разгрома оппозиции в 1953 году шах Мохаммед Реза Пехлеви начал постепенно набирать силу и укреплять свою власть. Будучи сыном своего отца, он был воспитан в европейских традициях и хотел видеть Иран в ряду развитых в экономическом отношении стран. Так он пришел к идее проведения «белой революции».

«Белая революция» — это революция, происходящая сверху, бескровно. В ее основе лежали шесть принципов:

— национализация лесов страны;

— участие рабочих в прибылях предприятий;

— новый закон о выборах;

— продажа некоторых государственных предприятий в частное владение;

— создание Корпуса просвещения, члены которого набирались из призывников на действительную военную службу и направлялись в различные отдаленные районы страны для создания школ и обучения людей грамоте;

— проведение земельной реформы.

Главным принципом «белой революции» была земельная реформа. Ее идея заключалась в том, чтобы передать землю иранским крестьянам в вечное пользование бесплатно. Попросту одним актом превратить иранских безземельных крестьян в производительных фермеров. Идея очень хорошая, однако для воплощения ее в жизнь нужно было решить один важный вопрос. Где взять для этого земли? В то время вся земля в Иране была поделена в основном между тремя крупными землевладельцами: шахской семьей, помещиками и мусульманским духовенством. Земли своей семьи шах, естественно, раздавать крестьянам не намеревался. Революция хоть и сверху, но нужно ведь и меру знать! Не мог он также тронуть и помещичьи земли, так как класс помещиков был его основной поддержкой и опорой. Оставались земли исламского духовенства. Духовенство не любило шаха, считая его сыном самозванца-антиисламиста и марионеткой в руках Запада. Шах также не пылал любовью к своим духовным пастырям. Решение вопроса напросилось само собой. Шах произвел секуляризацию вакуфных земель, которые были поделены на небольшие участки и розданы безвозмездно в личное пользование крестьянам. Шах лично принимал участие в церемониях передачи документов на владение землей крестьянам, рассчитывая таким образом превратиться в «отца-благодетеля нации».

Иранское руководство не было, естественно, в восторге от этой земельной реформы и «белой революции» в целом. Прежде всего они теряли довольно большую часть своих земель. Создание же Корпуса просвещения привело к тому, что обучение населения в провинциях переходило под контроль государства, ограничивая монополии мечетей в этом вопросе. Духовенство ответило на шахские реформы организацией массовых протестов и беспорядков, которые начались в исламском центре Ирана городе Куме в конце 1962 года. Одним из организаторов этих протестов был кумский теолог аятолла Хомейни, на личности которого по вполне понятным причинам стоит остановиться подробнее.

Рухолла аль-Мусави аль-Хомейни родился в мае 1902 года в деревне Хомейн, расположенной недалеко от города Кум. Его отец был мулла. Дед Хомейни был сикх, переселившийся в Иран из Кашмира где-то в середине 19 века. Именно поэтому семья Хомейни долгое время имела приставку к своей фамилии «аль-Хинди», что означает «родом из Индии». Впоследствии эта приставка была отброшена. Отец Хомейни был убит во время земельного бунта, когда мальчику было всего пять месяцев. Маленький Рухолла и его брат были воспитаны в семье его дяди Саеда Мусави Парвареш. Хомейни получил образование сначала в школе при местной мечети, а затем, когда ему было 15 лет, был отправлен на учебу в город Арак — тогдашний центр шиизма. Позднее этот центр переместился в город Кум. После завершения своего обучения Хомейни был оставлен в центре по изучению ислама в Куме в качестве преподавателя.

С самого детства Хомейни отличался твердостью характера, жесткостью, бескомпромиссностью и радикальностью взглядов. Для него все делилось на хорошее или плохое, черное или белое без каких бы то ни было оттенков посередине. Воспитанный в непоколебимой вере шиитского духовенства в то, что оно является истинно реальной властью в Иране, Хомейни был одним из самых ярых противников реформ Реза-шаха, проводимых перед Второй мировой войной. С еще большей свирепостью Хомейни выступал против реформ, проводимых шахом под знаком «белой революции». Он говорил, что мероприятия «белой революции» были направлены на уничтожение остатков влияния шиитского духовенства на иранское общество. И в этом он был совершенно прав, так как шах видел в исламе главный тормоз по пути развития страны. Шах рассматривал духовенство как «черную реакцию, исходящую от завшивленных мулл». Хомейни в своих проповедях заявлял, что шахские реформы чужды чаяниям и нуждам иранского народа и подготовлены были они иностранными шпионами, жидами и сионистами и проводились в угоду им. Как и многие мусульмане, Хомейни придерживался глубоко антисемитских взглядов. Хомейни нападал на шаха за поддержание отношений с Израилем, открыто называл его агентом международного сионизма и США, что было для него, впрочем, совершенно равнозначно. За свои выступления против шаха Хомейни неоднократно подвергался арестам. Затем его отпускали под честное слово о прекращении политических проповедей, и он начинал все сначала. В июне 1963 года нападки Хомейни на шахский режим особенно усилились. «Нас бросают в тюрьмы, пытают и убивают в угоду жидам, США и Израилю, принося в жертву Большому Дьяволу», — кричал Хомейни в проповедях. Это привело к массовым волнениям в Тегеране, которые были жестоко подавлены армией и САВАК. Было убито несколько тысяч человек. Хомейни был опять арестован. Тогдашний премьер-министр Ирана Ассадолла Алам настаивал на смертной казни Хомейни, но высшие чины иранского духовенства убедили шаха не только не казнить Хомейни, но даже и не судить его во избежание нового кровопролития. Хомейни продержали в тюрьме до апреля 1964 года без суда и выпустили опять же под честное слово.

После подавления волнений летом 1963 года духовенство относительно затихло. Тем временем шахские власти делали все возможное, чтобы не допустить новых выступлений и предотвратить будущую активность какой бы то ни было оппозиции. В Третьем управлении САВАК, отвечавшем за борьбу против подрывных элементов, были усилены отделы по работе среди духовенства. Теперь придавалось большое значение агентурному проникновению в эту среду с тем, чтобы заранее выявлять оппозиционеров и обезвреживать их прежде, чем они начнут активную деятельность.

Реформы «белой революции» привели к широкой модернизации Ирана. В страну были привлечены множество западных, в основном американских, компаний. Богатый нефтью Иран был выгодным местом капиталовложения для мирового бизнеса. В стране постоянно возрастало число иностранцев, особенно американцев. Они были везде, во всех сферах иранской жизни — в промышленности, торговле, армии, где угодно. Это привело к тому, что в июле 1964 года иранское правительство представило на утверждение парламента законопроект, по которому американским советникам и членам их семей предоставлялась дипломатическая неприкосновенность. То есть в случае любого конфликта они были подсудны не иранским, а только американским судам. Подобные соглашения об экстерриториальности являлись обычными в странах с большим присутствием американских советников, и никто на них особого внимания не обращает. Однако в Иране этот закон вызвал очень резкую негативную реакцию оппозиции, так как он напоминал о капитуляционном положении Ирана по отношению к Великобритании и России в конце 19-го — начале 20 века. Этот закон был принят в иранском парламенте только с очень небольшим перевесом.

На сцене опять появился аятолла Хомейни, заклеймивший этот акт как «закабаляющий Иран и превращающий его в колонию США. Если бы у власти находились приверженные исламу люди, то никогда бы не случилось, что Иран, только что освободившийся от Великобритании, попал бы в кабалу США». Хомейни призвал армию свергнуть дьявольский режим. Это уже было слишком. Хомейни был немедленно арестован и выслан в Турцию. Но он не успокоился и там, продолжая вести антиамериканскую и антишахскую пропаганду. Турецкому правительству и без Хомейни проблем хватало, и они попросили Иран избавить их от присутствия Хомейни. После недолгих переговоров соседний Ирак согласился принять бунтаря, и Хомейни поселился в месте паломничества мусульман шиитов — городе Наджафе. Там он, естественно, не успокоился и продолжал выступать против шахского режима, поддерживая постоянную связь с иранским духовенством.

Тем временем Иран бурно развивался. Укреплялись промышленность и сельское хозяйство. Уровень жизни населения постоянно возрастал. Торговля и бизнес процветали даже в отдаленных уголках страны. Улучшилось медицинское обслуживание населения, которое для простого народа было истинно бесплатным. По всей стране строились школы, больницы, модернизировалась деревня. Безработицы в стране не существовало. Доходы от нефти постоянно возрастали.

При всем этом, казалось бы, популярность шаха должна была быть очень высока среди населения. Однако не тут-то было. Шаха и его преобразования поддерживала европеизированная буржуазная прослойка, составлявшая не более 20 % от населения страны. Остальная же часть населения — фанатически преданные исламу крестьяне, хотя и пользовались благами шахских реформ, однако находились под полным влиянием исламского духовенства. А те, естественно, любовь к шаху не проповедовали.

Здесь нужно заметить, что Хомейни отнюдь не был единственным противником шаха среди духовенства. Он только был самым громогласным. Однако кроме него в Иране было много мулл, которые и после высылки Хомейни в Ирак продолжали, хотя и осторожно, вести антишахскую пропаганду. Они внушали населению, что шах и его слуги являются безбожниками и порождением дьявола. Все шахские преобразования в стране — это все от сатаны и отход от ислама. Сам шах, прославляющий доисламский Иран, хочет уничтожить исламскую религию в стране.

Муллам не нужно было особо ничего выдумывать. Происходившие в Иране события и политика шаха действительно играли им на руку. Шах действительно всячески превозносил доисламское прошлое страны. В 1971 году он устроил пышные празднества по случаю 2500-летия иранской государственности, восхваляя древнюю иранскую культуру и цивилизацию. Когда в начале 7 века нашей эры величие Ирана стало ослабевать, он был покорен первыми арабскими мусульманами, находившимися на примитивном уровне развития. В стране воцарился ислам, но государственность потеряна не была. Завоеватели были ассимилированы. Тот факт, что иранцы являются индо-европейцами, а не арабами, постоянно преподносился под различными соусами как иранскому населению, так и всему миру. По инициативе шаха в Тегеране был создан специальный институт иранской культуры «Фархангестан», основной задачей которого было избавление персидского языка от арабских заимствований. Арабских заимствований в персидском языке существует порядка 80 % наряду с чисто иранскими синонимами. Шах намеревался очистить язык от арабизмов и вернуть его к былой чистоте. Все это было не по душе духовенству.

Итак. Начавшиеся в конце 1977 года волнения, инспирированные муллами и левыми организациями, в связи с почти полной бездеятельностью иранских властей постоянно нарастали и к лету 1978 года охватили практически всю страну. Экономика страны была почти парализована из-за непрекращающихся забастовок. Начались перебои с бензином. На заправочных станциях выстраивались огромные очереди автомашин. Часто вспыхивали скандалы.

МИД Ирана выпустил специальные талоны на бензин специально для дипломатического корпуса, так как цены на бензин вышли из-под контроля. Однако и с этими талонами нашим водителям приходилось часами, а то и ночами простаивать в очереди для того, чтобы заправить наши автомашины. На территории нашего посольства была срочно построена бензоколонка с резервуаром бензина на случай экстренной необходимости.

Богатая часть населения Ирана к лету 1978 года стала впадать в панику. Тегеранские банки осаждались людьми, желавшими перевести свои капиталы из Ирана за границу. Астрономические суммы в твердой валюте потекли в Швейцарию, Париж, Лондон, Нью-Йорк и т. д. По полученным нами сведениям, только шахская семья перевела за границу около двух с половиной миллиардов долларов. Вдруг все это прекратилось. Служащие Центрального банка Ирана забастовали, не желая потворствовать утечке капиталов из страны.

Нужно сказать, что наиболее дальновидные люди начали вывозить свои капиталы из Ирана еще раньше, где-то в начале 1978 года. Сам шах не был исключением из этого числа провидцев. В тот период я случайно познакомился в спортивном клубе с европейцем родом из Швейцарии. Он оказался одним из личных пилотов шахской семьи. Этот человек уже тогда был уверен, что в Иране вскоре произойдет что-то серьезное. Он основывал свои выводы на том, что если сам шах опасается оппозиции, то режиму пришел конец. По его словам, уже с конца 1977 года шах начал секретно переправлять ценности в Швейцарию. Мой знакомый сам принимал участие в этих полетах.

— Да и у вас в Советском Союзе скоро начнутся политические волнения, — заявил он мне в разговоре.

— С чего это ты, мой друг, взял? — недоуменно спросил я.

— Да все с того же, — спокойно ответил он, — ведь ваши верховные правители тоже переправляют капиталы и ценности в швейцарские банки. Но все это делается очень тихо.

— Так если это делается очень тихо, то откуда же эти факты известны тебе? — скептически спросил я.

— А вот откуда. Для этих операций ваши боссы используют специальные рейсы швейцарских авиакомпаний, а у меня среди летчиков много друзей.

Я начал допытываться, известны ли ему имена советских лидеров, замешанных в этих операциях. Но он, естественно, этих имен не знал. Я не сомневался, что мой знакомый говорил правду по двум причинам. Во-первых, я хорошо уже знал сущность наших правителей, способных на что угодно. Во-вторых, мой знакомый, осознав, что сболтнул лишнего, начал упрашивать меня не докладывать об этом в посольстве. По его словам, ему было достаточно, что САВАК не спускал с него глаз и ему не хватало только, что за ним начнет охотиться КГБ. Не подозревал он, бедняга, с кем делился секретами. Однако и без его просьб я не собирался докладывать об этой информации в резидентуре. Подобного рода информация не принесла бы мне ничего, кроме больших неприятностей.

В начале волнений демонстрации происходили под чисто религиозными лозунгами, основным из которых был «Алла о акбар» — «Аллах велик». Затем начали появляться политические лозунги. Все чаще упоминалось имя аятоллы Хомейни как лидера движения. «Алла о акбар! Хомейни рахбар! — Аллах велик и Хомейни наш вождь!» Нужно сказать, что все лозунги демонстрантов рифмовались и звучали поэтически и красиво, в лучших традициях персидской поэзии. Но что скрывалось за этой поэтической красотой — дело совсем другое.

Эти красивые рифмы хорошо запоминались и въедались в мозг людей довольно прочно. Имя Хомейни как лидера было на устах по всей стране, и если бы кто-то попробовал в то время предложить другую кандидатуру вождя, то новое имя вряд ли прижилось бы.

Левые группировки муджахидов и федаев с самого начала принимали активное участие в организации демонстраций и забастовок в стране. Однако, чтобы заручиться поддержкой не только студенческой молодежи, но и простого народа, они избрали и своим лозунгом «Алла о акбар — Хомейни рахбар!» Таким образом они признавали руководящую роль и становились союзниками Хомейни.

Шах все бездействовал, стараясь найти пути к мирному прекращению волнений. С этой целью он даже решился на принесение жертв из числа своих ближайших сторонников. По приказу шаха были арестованы самые непопулярные в то время личности в стране — премьер-министр Ирана Ховейда и начальник САВАК Насири. Но эта мера никак не успокоила демонстрантов, так как они уже требовали крови самого шаха. Говорили, что, кроме чисто политических причин, у Хомейни и личная причина ненавидеть шаха. В 1977 году старший сын Хомейни Мустафа, живший в Иране, погиб в автомобильной катастрофе. Сам Хомейни утверждал, что это было убийство его сына, подготовленное САВАК по приказу шаха. Он якобы поклялся отомстить шаху кровью за смерть своего сына.

В тегеранской резидентуре КГБ отношение к происходящим в Иране событиям было двоякое. С одной стороны, мы не могли игнорировать происходящее и не видеть явную угрозу существованию шахского режима. С другой стороны, мы не могли отделаться от годами сложившейся веры в то, что шахский режим является самым крепким в регионе с его современной армией, полицией, САВАК, поддержкой Запада и т. д. Как уже упоминалось, контактов с оппозицией у нас не было, а источники информации, близкие к шахскому режиму, продолжали утверждать, что шах готовит сокрушительный удар по оппозиции. И мы все день за днем сидели и ждали, что «ну вот сейчас он им даст!». Но шах ничего не делал, а сила оппозиции все нарастала и нарастала.

В этой связи в качестве профилактического шага Москва организовала секретный подход к Хомейни в Ираке. Это было проделано с большой осторожностью, советские власти опасались реакции шаха. С Хомейни состоялась встреча, и ему были даны туманные обещания о поддержке в случае его прихода к власти. Со своей стороны Хомейни дал уклончивые ответы на советские предложения, однако было ясно, что он не горел желанием броситься в объятия Советского Союза. Во время этого визита в стан Хомейни наши представители обратили внимание на то, что в его окружении было много иранцев, которые до этого проживали в США и Англии. Выводы напрашивались сами собой, и наши аналитики тут же подвели под эти обстоятельства новую теорию, привязав к ней и другие известные факты. И вот что получилось. По мнению наших аналитиков, американцы пришли к выводу, что шахский режим себя изжил. Во внутренней политике он был не способен предусмотреть и сдержать волнения. Во внешней политике он стал проявлять довольно много независимости, заигрывая с СССР и другими социалистическими странами и проводя политику балансирования между Западом и Востоком. Таким образом шах доил двух коров. Правительство США, придававшее большое значение стратегическому положению Ирана по отношению к СССР, не хотело терять влияние в этом стратегически важном регионе. Когда в Иране начались волнения, организованные духовенством, американцы увидели возможность избавиться от неугодного более шаха и наладить хорошие отношения с новым режимом. Ведь духовенство, по всем советским теориям, а особенно иранское духовенство, всегда являлось реакционным и стояло на службе у КАПИТАЛА. Как по известной пословице: «Под бородой у каждого муллы стоит штамп “Сделано в Великобритании”». По мнению советских специалистов, Хомейни был естественным союзником Запада. Именно поэтому президент Картер сдерживал шаха, прикрываясь разглагольствованиями о правах человека. Именно поэтому Хомейни был окружен иранцами, проживавшими долгое время в США и теперь наверняка засланными ЦРУ в окружение Хомейни. Вывод из этой теории напрашивался сам собой и был сделан. Американцы разыгрывают новую иранскую карту, ставя на Хомейни. На этом этапе советское руководство начало рассматривать Хомейни как ставленника США.

Тем временем демонстрации все нарастали и принимали угрожающий характер. Теперь уже постоянно звучал лозунг «Смерть шаху!» Войска были расположены на улицах Тегерана, однако они бездействовали, выполняя функции охранников правительственных учреждений и некоторых иностранных посольств. Советское посольство также охранялось иранскими войсками. Во время демонстраций, проходивших мимо нашего посольства, демонстранты оскорбляли солдат и иногда прямо плевали на них. Солдаты не реагировали, у них не было приказа противодействовать толпе. В конце концов командир охранявшей наше посольство части попросил нашего разрешения на расположение своих солдат на территории посольства с тем, чтобы не провоцировать толпу своим присутствием на улице. После некоторых колебаний посол согласился. Ведь солдаты были приданы нам для защиты. В первые моменты солдаты держались с нами очень сухо, ожидая, наверное, что КГБ начнет их всех вербовать. Мы, видя их состояние, оставили их в покое. Лед растопили дети сотрудников посольства. Сначала они только разговаривали с солдатами, вскоре начали играть с их оружием и затем между ними уже проходили футбольные баталии. Постепенно и нам удалось разговориться с солдатами и офицерами. Тема, естественно, была одна — что происходит? Они говорили, что у них есть строжайший приказ не вступать в конфликт с демонстрантами. Одни солдаты с этим соглашались, другие, особенно офицеры, были сторонниками жестких мер.

Положение становилось все более угрожающим. Режим шаха начинал терять контроль над ситуацией. Наконец сторонники жестких мер убедили шаха продемонстрировать силу.

8 сентября 1978 года на площади Жале, расположенной в восточной части Тегерана, состоялась многотысячная демонстрация. С самого раннего утра туда из мечетей начали стекаться огромные толпы народа. К полудню площадь Жале была до отказа заполнена демонстрантами. И вот в это время появились войска. Площадь была быстро оцеплена и подходы к ней перекрыты. Сделать это войскам было довольно просто. Эта площадь представляет из себя круг, и к ней ведут всего четыре улицы, перекрыв которые солдаты заперли людей на площади, как в колодце, и открыли по ним огонь. Целью этой акции был не разгон демонстрации, а уничтожение ее участников. Не переставая стрелять, солдаты двигались на площадь со всех прилегающих улиц. Стреляли прямо в толпу из автоматического оружия. Над площадью висели военные вертолеты, поливавшие демонстрантов из пулеметов.

Площадь Жале находилась километрах в четырех от советского посольства, и поэтому нам было хорошо слышна стрельба. И продолжалась эта стрельба с полудня где-то до 11 часов вечера. Все возможные подходы к площади Жале были перекрыты войсками. Люди, находившиеся вне площади, могли только гадать, что там происходило. Солдаты держали площадь оцепленной до следующего утра. На следующее утро практически никаких следов массового побоища на площади видно не было. Все трупы были ночью вывезены куда-то. Кровь с мостовой была смыта пожарными машинами. Точное число погибших никому известно не было. Однако ходили слухи, что было убито несколько тысяч человек.

Массовый расстрел на площади Жале не принес для сторонников жестких мер эффекта, так как шах воспротивился проведению следующего шага в подавлении волнений. Этот шаг заключался в аресте всех руководящих лиц оппозиции, списки которых были уже подготовлены. Так нерешительность шаха сыграла на руку оппозиции. Пролитая кровь еще больше раздразнила народ. Муллы объявили погибших жертвами во имя ислама и Аллаха. Духовенство призывало к отмщению за пролитую кровь. Началась новая волна демонстраций в связи с нескончаемыми поминками по погибшим.

Шахский режим молчал по поводу событий на площади Жале. Никто не хотел брать на себя ответственность. По Тегерану ползли слухи, распускаемые, видимо, военными, о том, что расстрел демонстрации был осуществлен совсем не иранскими солдатами, а какими-то иностранцами в форме без опознавательных знаков. Говорили, что это были израильские коммандос, специально доставленные в Иран для проведения этой операции по просьбе самого шаха. Таким образом военные пытались отмежеваться от содеянного. Однако, по разведывательным данным резидентуры ГРУ, никаких иностранцев на площади Жале не было. Вся операция была осуществлена коммандос из иранской дивизии войск специального назначения.

Реакция тегеранцев на расстрел демонстрации на площади Жале была разная и иногда довольно удивительная. Мы в резидентуре КГБ ожидали информацию, осуждающую акцию властей. Однако все вышло по-другому. Сторонники шахского режима полностью поддерживали эту акцию, сетуя только на то, что мера эта была запоздалой и нужно было применить силу оружия с самого начала. Все они сходились в одном, говоря: «Пять тысяч человек убили? Десять нужно было перестрелять, и гораздо раньше, чтобы остановить эту черную чуму! Ведь вы, европейцы, себе даже не представляете, какой ужас надвигается на Иран в лице власти духовенства. Шахские репрессии покажутся детской забавой по сравнению с тем, что они сделают со страной».

Не нашли мы особой печали по убитым и среди противников шахского режима. Приходившие к нам в консульство революционно настроенные молодые люди, видевшие в Советском Союзе своего кумира, восторженно говорили о революции: «Мы хотим построить в стране общество, как у вас в СССР! А о пролитой крови беспокоиться не следует. Чем больше крови, тем злее будут народные массы и тем быстрее они свергнут шахский режим. Не нужно скорбеть по убитым. Шахиды (погибшие во имя ислама) попадают прямо в рай, и им можно только завидовать».

Мне приходилось беседовать со многими подобного рода революционерами, которые хотели устроить в Иране общество по образцу советского. Смотрел я на них и думал: «Куда же вы, мальчики, лезете? Ох и дорого вам придется заплатить за свою наивность!» Мне хотелось их остановить, предупредить об опасности их заблуждений, рассказать о лживости всей советской системы. Но сделать этого я, естественно, не мог. Да и они, ослепленные и оглупленные коммунистической и исламской пропагандой, мне бы все равно не поверили.

Бравые начинания резидента КГБ Ивана Анисимовича Фадейкина неожиданно прервались. Он заразился гепатитом, и его поместили в советский госпиталь в Тегеране. Болезнь вылилась в тяжелую форму, и хотя все врачи в один голос утверждали, что Фадейкина можно вылечить на месте, посол настоял на его немедленной отправке в Москву. «Мы не можем рисковать жизнью такого выдающегося деятеля советского государства», — с чувством сказал посол Владимир Михайлович Виноградов. Сам Фадейкин решение принять не мог, он пребывал в полусознании. Никто с послом спорить не стал. Кому хотелось брать на себя ответственность. Фадейкин был отправлен в Москву ближайшим самолетом.

Посол под благовидным предлогом избавился от своего злейшего врага. Но одно дело — отправить резидента КГБ в Москву, другое дело — сделать так, чтобы он не вернулся. И наш посол нашел выход. Вслед за отправлением Фадейкина в Москву он написал личное письмо председателю КГБ Юрию Андропову. В этом письме посол облил резидента невероятной грязью, обвиняя его в чем угодно, включая высказывания против «руководящей роли коммунистической партии Советского Союза». Он прекрасно знал, что делает.

Фадейкин находился на излечении в госпитале где-то месяцев семь. Когда он оттуда вышел, его тут же вызвал к себе Андропов и, не дав объясниться, устроил ему страшный разнос, заключив тем, что карьера Фадейкина закончена. Фадейкин не выдержал такой несправедливости и был окончательно сломлен. Его болезнь снова дала о себе знать и вскоре переросла в рак печени, от которого он уже не оправился. Фадейкин скончался в октябре 1979 года. Ему были устроены похороны, подобающие генерал-лейтенанту КГБ. Гроб с телом Фадейкина был выставлен в центральном клубе КГБ для прощания.

Так коррумпированный жулик посол уничтожил генерал-лейтенанта КГБ. Это ли не лучший пример того, кому в стране принадлежит власть.

Во время моего отсутствия в Тегеран прибыл новый заведующий консульским отделом посольства Владимир Иванович Дятлов, который был чистым дипломатом. Должность начальника консульского отдела традиционно принадлежала разведке КГБ, но в связи с выдворением занимавшего ее разведчика Бориса Кабанова после ареста генерала Могареби в Центре было принято решение для зашифровки на пару лет передать должность чистым дипломатам МИД СССР. Советские мидовцы такие должности не любят, они их боятся, считая, что местная контрразведка может организовать провокации. Именно поэтому на упомянутую должность не нашлось профессионального ираниста. Прибывший Дятлов иранистом не был, не был он и дипломатом в привычном смысле этого слова. Он был бывшим мелким партийным работником где-то в промышленности. Затем был направлен на дипломатическую работу в МИД, может быть, в качестве поощрения, но мне сдается, что от него, где бы он ни был, просто хотели избавиться. Дело в том, что Дятлов был полным идиотом.

Маленький, но очень широкоплечий и плотно сбитый, он производил впечатление квадрата. В молодости он занимался вольной борьбой и был физически хорошо развит, но теперь он растолстел и при ходьбе он широко расставлял ноги и оттопыривал руки в стороны. Круглая голова безо всякой шеи сидела прямо на плечах. Круглое же, толстое, лоснящееся, постоянно улыбающееся лицо было олицетворением полной глупости. Дятлов постоянно говорил с каким-то смешком в голосе и все время старался шутить. Однако шутки его были невыносимо плоскими.

К моему приезду он уже пробыл в должности полтора месяца и успел зарекомендовать себя как абсолютный бездельник и невежда. Он совершенно не работал, хотя у него были довольно большие обязанности. Он должен был принимать посетителей, как советских, так и иностранных, вести переписку с МИД СССР, посещать МИД Ирана для переговоров по визовым и прочим вопросам и т. д. Ничего этого он делать не хотел, поначалу оправдываясь незнанием обстановки и вхождением в курс дела.

До этого все мы в консульстве были офицерами КГБ и, хотя у каждого из нас была основная работа в резидентуре, консульские обязанности мы выполняли, деля их между собой, невзирая на ранги. Мы считали эту работу бременем, однако делать ее было необходимо. Здесь же перед нами сидел человек, у которого не было других обязанностей, кроме консульских, и выполнять их он не собирался. Вскоре нас это начало раздражать. Дятлов или сидел весь день в кабинете, тупо глядя в местную газету на английском языке, знание которого у него было на уровне начальной школы, или пропадал где-то по целым дням. На вопросы о том, где он пропадал, следовал наглый ответ: «По консульским делам». Вскоре выяснилось, какие такие «консульские дела» занимали день Дятлова. Он посещал руководителей различных советских организаций в Тегеране и, по сути дела, напрашивался на обеды. Естественно, что никто консулу не отказывал. Какой начальник организации не мечтает иметь «у себя в кармане» заведующего консульским отделом посольства, который имеет в руках всю легальную власть.

В конце концов наступил момент, когда один наш офицер не выдержал и прямо спросил Дятлова, когда он собирается начинать работать и выполнять свои прямые обязанности. Вопрос был поставлен прямо и остро, Дятлов уже не мог, как раньше, отделаться шуткой, и он показал свое настоящее номенклатурное нутро.

— Я сюда не работать приехал, — надменно и грубо сказал он, — а командовать тобой и такими, как ты! А если еще раз попробуешь на меня давить, то я на тебя такой грязи налью, что ты перед шефом никогда не отмоешься. Я уже про вас всех все знаю.

Шефом Дятлов называл резидента КГБ, которого считал своим опекуном. Дятлов был осведомителем КГБ, и у него была даже кличка Александров. Интересно, что все стукачи выбирают себе благородно звучащие псевдонимы, стараясь, видимо, компенсировать подлость своей натуры. Как и все стукачи, Дятлов считал себя влиятельным и близким к резиденту. Однако он глубоко ошибался. Фадейкин, встретившись с ним один раз, сказал: «Больше видеть не хочу этого безмозглого подлеца и доносчика!» Он передал его на связь офицеру безопасности. Однако все пустяк для дурака.

Наш офицер доложил о поведении Дятлова резиденту, но тот только руками развел. Что с дурака возьмешь. Однако обещал выговорить Дятлову как куратор по консульским вопросам.

Нужно сказать, что Дятлов был полным идиотом в интеллектуальном плане, но совсем не в житейском. Он обладал животной хитростью и воровской наглостью. Работа же в партийном аппарате научила его, что в советском обществе все дозволено. Неверно сказать, что Дятлов игнорировал консульские дела. Он очень хорошо изучил финансовое положение консульства и сделал для себя собственные выводы. И вот вскоре я начал замечать странные вещи.

В нашем консульстве, как и во всех других, для того чтобы получить визу, нужно было заполнить визовые анкеты. Всегда эти анкеты выдавались посетителям бесплатно. Они лежали у коменданта на столе, и кто угодно мог их взять. Вдруг анкеты исчезли. Мне однажды потребовались анкеты для оформления визы одному из наших контактов для негласной поездки в СССР, но найти я их не смог. Они оказались в столе дежурного коменданта под замком. Комендант объяснил, что он положил их туда по приказу Дятлова.

Все анкеты теперь были сброшюрованы по сто штук в пачке, и заведена специальная тетрадь для учета их расхода. Но самое невообразимое заключалось в том, что анкеты теперь продавались посетителям за деньги. Дятлов приказал комендантам взымать плату за каждую анкету в сумме, эквивалентной двум долларам. Для получения визы нужно заполнить две анкеты, значит, посетитель платил четыре доллара. Комендант сказал, что специальная тетрадь заведена не для учета анкет, а для учета поступающих денег и Дятлов держит это под строгим контролем. По вечерам он с женой раскладывает анкеты по пачкам и затем выдает их коменданту под расписку. В конце дня он пересчитывал анкеты и полученную выручку и устраивал коменданту разнос, если тот выдал анкеты бесплатно. Ну совершенно как диккенсовский Скрудж.

На мой вопрос о причине этого нововведения Дятлов, не моргнув глазом, ответил, что консульский отдел переходит на самоокупаемость и этот вопрос согласован с послом. Вырученные деньги будут тратиться на необходимые для работы канцелярские товары и прочие нужды. Зная отношение посла к финансовой самостоятельности кого бы то ни было, я Дятлову не поверил и оказался совершенно прав. Забегая вперед, скажу, что когда два года спустя один из наших офицеров постарался поймать Дятлова за руку в его воровских делах, то, проводя личное расследование, он подсчитал, что Дятлов только от продажи анкет положил себе в карман сумму в иранской валюте, равную 50 тысячам долларов.

Человек он был настолько подлый, что не останавливался ни перед чем, чтобы нажиться. К нам в консульство постоянно ходила старая женщина из белых русских. Ей было где-то лет под 80. Все родственники у нее в Иране умерли, и жила она совершенно одна. Эта женщина откровенно хотела переехать на жительство в Россию, чтобы, по ее словам, «хоть умереть на родной земле». Нам, однако, было совершенно ясно, что никто ее на жительство в СССР не примет, учитывая ее возраст и отсутствие родственников. Мы ей прямо это и объясняли. Но она продолжала приходить в консульство и умолять всех нас. И настолько это было жалкое зрелище, что, будь на то моя воля, я бы сам за нее заплатил, но советские законы неумолимы. Но вдруг все изменилось. Если раньше наша старуха сидела в приемной и была развлекаема комендантами, то теперь при каждом визите она прямо проходила в кабинет Дятлова и просиживала там по часу, а то и по два. Все это выглядело очень странно, и я решил выяснить, что же происходит на самом деле. Как-то утром я увидел нашу постоянную посетительницу в приемной. Она больше не плакала, а, напротив, выглядела веселой и жизнерадостной. Я пригласил ее к себе в кабинет, и она согласилась со мной побеседовать, заметив при этом довольно гордо, что имеет теперь дело лично с консулом Дятловым, который сказал, что по всем вопросам она должна обращаться только к нему.

— Вот вы мне все говорили, — начала она, глядя на меня своими добрыми глазами, — что меня в Россию на жительство не примут. Мол, стара и родственников нет. А вот ваш консул, Владимир Иванович Дятлов, дай бог ему здоровья, все устроил. Он все мои бумаги уже послал в Москву в Верховный совет и оттуда, он говорит, получил уже предварительную положительную реакцию. Теперь я спокойна. Я знаю, что скоро буду на Родине. Я уже и готовиться к переезду начала. Сняла все сбережения и забрала ценности из банка и передала их на хранение Владимиру Ивановичу. Он сказал, что банки сейчас ненадежны, и я с ним согласна. Ну, заговорилась я с вами, — она поднялась, — мне пора к Владимиру Ивановичу. Сегодня мы с ним будем обсуждать вопрос о продаже моего дома.

Сразу же после этого разговора у меня возникло сильное подозрение. Я пошел в нашу канцелярию и просмотрел папки с перепиской о переселении в СССР. Как и ожидалось, никакой информации по делу русской старухи там не было. Не знала ничего по этому вопросу и секретарша, через которую проходят все дела и корреспонденция. Все было ясно. Дятлов старается завладеть состоянием старой женщины, дурача ее с переселением. Он рассчитывал, что она долго не проживет и после ее смерти все достанется ему.

Насколько же подлым нужно быть человеком, чтобы так холодно и расчетливо играть жизнью беззащитного доверчивого старого человека. До сих пор такие характеры встречались мне только в классической русской литературе, а здесь эта достоевщина происходила прямо рядом со мной. В тот момент у меня было только одно желание — войти в кабинет Дятлова и бить по его вечно улыбающейся, толстой лоснящейся роже чем попало до тех пор, пока не испустит дух эта тварь. Но этого, к сожалению, я сделать не мог. Я доложил обо всем резиденту, тот — послу. Дятлову было приказано все вернуть старой женщине. Он, как всегда, отговаривался и прикидывался непонимающим идиотом, но обещал все вернуть. Кстати, все ценности, не считая денег, помещались в небольшом мешочке. Там было два слитка золота, золотые монеты и несколько довольно крупных бриллиантов.

Позднее Дятлов сказал, что вернул все ценности и деньги старухе, однако этого никто не видел и свидетелей тому не было. Сама же старуха исчезла и в консульстве больше не появлялась. Что с ней стало, мне неизвестно.

Случай со старухой единичным не был. Подобное же произошло с одним иранским азербайджанцем, у которого были родственники в СССР и который хотел переехать на жительство в советский Азербайджан. Дятлов «вел дело» этого азербайджанца, обещая ему золотые горы на родине. В результате азербайджанец развелся с женой, которая переезжать в СССР не хотела, продал дом и уволился с работы, ожидая, что вот-вот получит визу на переезд. Он каждый день приходил в консульство и справлялся о визе. В конце концов выяснилось, что никакой визы он получить не мог, так как Дятлов даже и не подумал направлять его бумаги в Москву, кормя азербайджанца обещаниями на протяжении полутора лет. Это дело вскрылось случайно. Дятлов был в отпуске в Москве, и новый консульский работник, приняв азербайджанца, совершенно честно и откровенно объяснил ему, что не может найти никаких документов по его делу. Поняв, что его надули, азербайджанец пришел в бешенство. Он кричал, что зарежет Дятлова, даже если для этого ему потребуется нелегально перейти советскую границу. Он написал официальную жалобу на имя посла, в которой, кроме всего прочего, указал, что дал Дятлову взятку для ускорения дела в размере десяти тысяч долларов. Зная Дятлова, мы все верили азербайджанцу, но посол предпочел назвать это провокацией. Не знаю, что бы произошло, но приближающиеся революционные волнения не дали азербайджанцу выполнить свои угрозы в отношении Дятлова.

Кроме всего прочего, Дятлов был невыносим в общежитии. Он пил постоянно, но это бы еще куда ни шло. Все в советской колонии пили. Но на Дятлова алкоголь действовал по-особому. Его куриные мозги не могли контролировать состояние опьянения. После нескольких рюмок водки глаза его вдруг стекленели, дурацкая улыбка сползала с лица и он начинал затыкать рты всем говорящим. При этом он неимоверно ругался матом, невзирая на присутствие женщин. Казалось, что он превращался в другого человека и тот другой уже совсем не был похож на обычного дурака Дятлова. Монолог его всегда был один и тот же: «Мне никто не указ, ни КГБ, ни посол! У меня такие связи, что я могу любого уничтожить!» Сотрудники посольства, вскоре узнав натуру Дятлова, перестали приглашать его в свои компании. Однако Дятлова это не изолировало. Он был подобран начальниками различных советских экономических организаций, для которых иметь в друзьях человека с консульской властью, каким бы дерьмом он ни был, было необыкновенной удачей. Ведь никто из них не имел дипломатических паспортов. И поили, и кормили они его постоянно.

У Дятлова была репутация не только в советской колонии. Вскоре он сумел прославиться и среди дипломатов консульского корпуса Тегерана. Он был знаменит тем, что постоянно опаздывал на все без исключения консульские мероприятия, будь то прием, или коктейль, или обед. Иногда он появлялся, уже когда подавали сладкое или кофе, и ничуть этим не смущался, заставляя тем самым всех присутствующих краснеть за его бестактность. Но ему хоть бы что. Он садился за стол и, не понимая вежливых намеков на то, что обед уже окончен, требовал подачи блюд, и ему подавали, и он ел. А что еще он мог делать? Ведь общаться-то он не мог. Английским языком он практически не владел. Да и если бы и владел, то говорить с ним было бы совершенно не о чем. В политике он был полный профан.

И мы в резидентуре КГБ, и чистые, и офицеры ГРУ откровенно недоумевали, как все то, что делал Дятлов, могло сходить ему с рук. Ведь любого бы другого давно бы вышвырнули из Тегерана и из МИДа, а этому ничего. Дело было в том, что у Дятлова имелись связи в партийном аппарате. Никто точно не знал какие, но говорили, что есть родственники где-то на уровне кандидата в члены политбюро ЦК КПСС. Вот этим и объяснялась безнаказанность Дятлова. И вот ведь верно, кого-то из верховных напоминал он своим свиноподобием.

К осени 1978 года активность Хомейни в Ираке неимоверно возросла. Город Неджеф, место паломничества мусульман-шиитов, где в это время жил Хомейни, превратился в центр иранской оппозиции. Туда слетелись различного рода и политических убеждений иранские эмигранты со всего мира, чтобы заключить союз с новым уже неоспоримым лидером будущего Ирана.

Активность Хомейни не очень-то приходилась по душе иракскому правительству, так как осуществлялась она в районах, населенных преимущественно шиитами. У иракских властей и своих проблем хватало, поэтому они без колебаний согласились на предложение Ирана выслать Хомейни и его сторонников из страны. В октябре 1978 года иракские власти предложили Хомейни покинуть Ирак, и перед ним встал вопрос, куда податься. Оказалось, что не очень-то многие страны хотели видеть этого бунтаря на своей территории, особенно мусульманские страны, в которых и без Хомейни существовала проблема исламского фундаментализма. По имеющейся у нас информации, шах принимал активное участие в переселении Хомейни. Говорили, что он даже пытался убедить правительство Индонезии принять Хомейни и обещал взять расходы по его содержанию на свой счет, лишь бы отослать своего злейшего врага как можно дальше от Ирана. Наконец Франция согласилась принять Хомейни в качестве туриста, выдав ему визу только на три месяца. Перед тем как это сделать, представители французского правительства проконсультировались с шахом, который не возражал, считая, что Хомейни был бы гораздо опаснее для режима, поселись он в Ливии или Сирии. Однако это мнение оказалось ошибочным. Поселившись недалеко от Парижа в местечке Нофль-ле-Шато, Хомейни получил доступ к мировой прессе. А точнее, мировые средства массовой информации получили доступ к этой новой сенсации — Хомейни.

Теперь имя Хомейни стало известно не только в Иране, но и во всем мире. Его протесты против шахского режима, распространяемые средствами массовой информации, зазвучали на весь мир. Поскольку шах не мог громогласно ответить на эти обвинения, мировое общественное мнение склонялось в пользу иранской оппозиции. Окружение Хомейни умело использовало создавшуюся ситуацию, поставляя средствам массовой информации тексты речей и заявлений своего лидера, устраивая для него пресс-конференции. Иностранные радиостанции, такие как Би-Би-Си и «Голос Америки», в своих передачах на Иран на персидском языке доводили до иранского населения все подробности о происходящем вокруг Хомейни. Такое общение с иранским народом было гораздо выгоднее для Хомейни, чем распространение магнитофонных кассет с его речами. Теперь все, что сделал или сказал Хомейни, немедленно становилось известным в Иране.

Нам в советском посольстве эти радиопередачи оказывали огромную услугу, так как нам не нужно было бегать и выискивать информацию о том, что делает оппозиция.

Наконец наступил переломный момент в развитии событий в Иране. Пятого ноября по приказу Хомейни из Парижа специально подготовленные и проинструктированные в мечетях группы людей одновременно по всему Тегерану начали громить банки, гостиницы, кинотеатры, кафе и магазины, которые продавали спиртные напитки. К зачинщикам сразу же присоединились люди из толпы, и поэтому очень быстро разгром принял массовый характер. Войска и полиция не вмешивались, и это еще больше взвинтило энтузиазм толпы. Подоплека этой акции была чисто исламская. Уничтожалось и громилось все, что противоречит мусульманской вере: все, связанное с употреблением алкоголя, взимания процентов с денег и изображение человеческого образа то ли на экране, то ли на бумаге.

Нам из посольства хорошо была видна разыгравшаяся трагедия. В этом центральном районе города было расположено много заведений, ненавистных исламу. Беснующиеся группы молодчиков набрасывались на магазины, которые были предусмотрительно закрыты их владельцами, срывали защитные металлические шторы, врывались в магазины и кафе, выволакивали бутылки со спиртным и банки с пивом на улицу и разбивали их о мостовую. При этом некоторые старались после разгрома поджечь заведение.

Для многих русских, наблюдавших за происходящим через решетчатые ворота посольства, христианская религия которых совсем не запрещает употребление алкоголя, происходящее представлялось чистым кощунством. «Сколько добра загубили, бусурмане!» Из проходящей мимо беснующейся толпы к нам через ограду швырнули несколько банок пива «Карлсберг». Одна банка угодила прямо по спине офицера нашей резидентуры. Он поднял ее, осмотрел и, сказав: «Бог послал. Может быть, последняя», выпил за здоровье Хомейни.

На следующее утро я с одним из наших офицеров решил пойти в город и посмотреть на результаты погрома. Над центральной частью Тегерана стоял смрад, удушливый запах алкогольного перегара. Идя по улицам, мы видели в рядах домов зияющие черные дыры разгромленных и сожженных магазинов и ресторанов. Около них бесцельно стояли люди с потерянными лицами, видимо, владельцы этих заведений. Разгромленные и сожженные отели, банки. В городе не осталось ни одного целого кинотеатра. На улице Лалезар, знаменитой своими маленькими кафе и ресторанчиками, абсолютно все было разгромлено и сожжено. В одном месте большой участок улицы был покрыт толстым слоем расплавленного металла пивных банок. Запах алкогольного перегара здесь был невыносим.

Впервые мы все чисто физически ощутили, что несет с собой будущий исламский режим. Было ясно, что совершением это акта погрома оппозиция перешла от мирных демонстраций протеста к открытой конфронтации с режимом. Несколькими днями позже Хомейни заявил, что это была акция отмщения безбожникам за расстрел на площади Жале. Всему западному в Иране была объявлена война.

Мирный период был окончен. Представители высших чинов военных пришли к шаху и потребовали введения военного положения. Шах согласился. Военные предложили на пост премьер-министра командующего Тегеранским военным округом генерала Овейсси. Человек жесткий и решительный, он считал, что волнения еще можно было подавить, арестовав всю верхушку оппозиции. Однако шах колебался с назначением Овейсси и в конце концов его отклонил. Вместо этого он назначил премьер-министром генерала Азхари, человека мягкого и противника применения силы для подавления оппозиции. По имевшимся в резидентуре данным, назначению Азхари способствовали американские советники шаха. Азхари планировал умиротворить мулл путем переговоров.

С введением военного положения в ноябре 1978 года в Тегеране сразу же был объявлен комендантский час с 9 вечера до 5 часов утра. Однако этот комендантский час постоянно нарушался. Вечерние молитвы в мечетях специально затягивались муллами до позднего вечера, и после выхода толп из мечетей начинались столкновения с войсками. Особенно много мечетей сосредоточено в восточной части Тегерана. Именно там и разыгрывались основные события после начала комендантского часа. Выходящие из мечетей толпы народа начинали устраивать демонстрации и с криками «Алла о акбар!» двигались по улицам. Солдаты открывали огонь, в основном в воздух, чтобы разогнать толпу. Толпа, как правило, разбегалась, но только для того, чтобы вновь собраться в другом месте. Так продолжалось почти каждый вечер. Военный премьер-министр часто выступал по телевидению с «последним предупреждением», но это не помогало.

В то время я жил в городе недалеко от посольства. По вечерам мы выходили на крышу дома «наблюдать события», а скорее слушать, что происходило в восточной части Тегерана. Вскоре после десяти часов вечера начинался этот гулкий стон «Алла о акбар» и затем стрельба, сопровождавшаяся еще более усиливавшимися криками толпы. Мы уже научились различать по звуку применяемое оружие. В основном это были стандартные полуавтоматические винтовки иранской армии, но иногда воздух прорезал сухой и более частый треск автомата Калашникова, который был мне хорошо знаком. Калашникова на вооружении иранской армии не было. Нам было совершенно ясно, что оппозиция начала вооруженное сопротивление. Наши ночные бдения продолжались до того момента, когда однажды поздно вечером мы услышали над нашими головами странные звуки, напоминавшие жужжание пчел — «ззззз, ззззз». Но ведь пчелы ночами не летают. И тут я сообразил, что это были пули, летящие рикошетом над нашими головами. Мы сразу же ушли с крыши и больше там уже не появлялись.

17 февраля правительство Базаргана объявило о легализации всех политических партий в Иране, включая и коммунистическую партию Ирана «Туде».

Иранская коммунистическая партия (ИКП) была создана в 1920 году под влиянием и при помощи молодого советского государства. Ее стабильности способствовало подписание советско-иранского договора от 1921 года, в соответствии с которым все концессии царского правительства передавались Ирану. Однако уже в 1925 году с приходом к власти Реза-шаха, который не питал особой любви к коммунизму, ИКП была запрещена, и ее членам пришлось перейти на нелегальное положение. Сближение Реза-шаха с фашистской Германией привело к полному разгрому ИКП. Ее остатки сбежали в СССР. Куда же еще?

В 1941 году Советский Союз и Великобритания ввели свои войска на территорию Ирана с тем, чтобы предотвратить превращение Ирана в военного союзника Германии. Северные провинции Ирана, включая и Тегеран, были оккупированы советскими войсками, южные — английскими. Это положение привело к возрождению ИКП. Однако на этот раз она сменила свое название. Теперь это была Народная партия Ирана «Туде» (слово «туде» означает «массы»). Но смена названия совершенно не меняла сути этой организации. Она, как и прежде, продолжала оставаться послушной марионеткой в руках советской коммунистической партии. Под защитой советских войск «Туде» стремилась укрепить свое положение, вербуя как можно больше членов и уничтожая своих противников. По свидетельству старых советских дипломатов, служивших в Иране в тот период, трибуналы из членов «Туде» вели свою работу на территории летней резиденции советского посольства в Тегеране, расположенной в северной части города в районе Зарганде. Там же приводились в исполнение бесчисленные смертные приговоры противникам «Туде». Там же захоранивались тела расстрелянных. Именно поэтому строительство коттеджей на этой территории уже в наше время велось с особой осторожностью с тем, чтобы случайно не выкопать скелеты.

После вывода советских войск из Ирана «Туде» пыталась организовать переворот. В 1949 году ее члены из числа иранских офицеров осуществили неудачную попытку покушения на жизнь молодого шаха Мохаммеда Резы Пехлеви. В него было произведено несколько выстрелов, однако он остался жив. Это привело к разгрому партии «Туде» властями. Были проведены аресты ее членов. Остатки «Туде» опять же бежали в Советский Союз. Там они и «действовали» против шахского режима вплоть до 1979 года. Деятельность «Туде» в СССР сводилась к работе их членов на радио, вещавшем на Иран на персидском языке. Многие работали в различных университетах страны, преподавали язык, литературу и историю Ирана. Были они и среди моих преподавателей в университете. Часть членов «Туде» проживала в Восточной Германии, занимаясь тем же, что и в СССР. В период с 1949 по 1979 год в Иране «Туде» практически никакой деятельности не вела. Ее члены были или в тюрьмах или отреклись от идеалов коммунизма.

Первые члены партии «Туде» начали прибывать в Иран в конце января 1979 года из СССР и ГДР. Включая и ее генерального секретаря Ираджа Искандери. Искандери было уже 79 лет, и он возглавлял «Туде» с 1944 года. Однако вскоре после возвращения в Иран он был заменен на посту генерального секретаря партии «Туде» Нуреддином Киянури. Официальная версия этой замены заключалась в том, что Искандери был уже довольно стар. Однако истинная причина была совсем в другом. Дело было в том, что Нуреддин Киянури, член партии «Туде» с 1942 и член ее ЦК с 1944 года, был родственником аятоллы Хомейни, и его назначение лидером партии должно было, по замыслу Москвы, укрепить положение «Туде» при новом режиме. Сам Киянури вернулся в Иран только в апреле 1979 года.

Тем временем в стране начались исламские преобразования. В марте Хомейни запретил употребление в пищу мороженого мяса, поставляемого в Иран из Австралии и Новой Зеландии. Причиной для этого было то, что якобы в этих странах животные забиваются не в соответствии с мусульманскими традициями. В другом распоряжении лидера всем государственным служащим-женщинам было в обязательном порядке предписано ношение чадры. С этого момента женщины-дикторы иранского телевидения появлялись на экране только в чадрах. Участились нападения на женщин, игнорирующих это указание. Фанатики обливали их кислотой.

В марте были созданы и тут же начали свирепо действовать исламские суды. Замужняя женщина и ее любовник были публично высечены за прелюбодеяние. Но эти двое еще легко отделались. Основным приговором исламских судов был расстрел. Приговор приводился в исполнение немедленно. Решение после короткого рассмотрения обвинения выносил один судья-мулла. Никаких адвокатов, никакой защиты.

По всему городу действовали революционные комитеты. Комитет — это, как правило, группа вооруженных молодых людей, захвативших оружие и самоорганизовавшихся в первые дни революции. Среди них было много уголовных элементов, освобожденных из тюрем. Власти, будучи не в силах контролировать их действия, пустили дело на самотек, предоставив им право арестовывать «контрреволюционные элементы». Под эту категорию можно было подвести кого и что угодно. Свои собственные комитеты существовали практически в каждом районе города, на каждой улице. Они вмешивались во все, устанавливая свои, иногда совершенно бессмысленные правила. Одним из любимых занятий была регулировка уличного движения, так как дорожная полиция еще не приступила к выполнению своих обязанностей в новых условиях. И без того хаотичное движение по улицам Тегерана с их помощью превращалось в еще больший ужас. Хотя комендантский час был уже отменен, члены комитетов по своей инициативе патрулировали улицы по ночам, задерживая людей без разбора и стреляя по своему усмотрению.

В одном таком инциденте был убит один из наших технических специалистов. В 11 часов вечера он возвращался из посольства на свою квартиру в городе. Недалеко от посольства сзади машины раздался крик: «Стой!» Наш человек начал останавливаться, но тут прогремел выстрел. Пуля пробила нашему специалисту шею, он был убит наповал. Мальчишка с винтовкой просто решил попрактиковаться в стрельбе по движущейся мишени. В связи с этим инцидентом мне пришлось несколько раз посещать центральный тегеранский морг. Обычно чистый и организованный, теперь морг представлял собой что-то ужасное. Большинство тел не содержалось в специальных холодильниках, в них не хватало места. Трупы лежали на полу по углам иногда в несколько рядов друг на друге. Поскольку мне и раньше время от времени приходилось бывать в морге по консульским вопросам, у меня там уже были знакомые. Я спросил одного из них, почему морг находится в таком состоянии. Он ответил, что они не успевают справляться с поступлением тел. Очень много неопознанных трупов, убитых из огнестрельного оружия. «Это комитетчики сводят счеты со своими личными врагами, — сказал он. — Выпустили уголовщину из тюрем, вот они и дорвались до власти. Подожди, то ли еще будет!»

Это было также время начала массовых демонстраций по указке властей. В Тегеране и в провинциях были организованы демонстрации, осудившие египетско-израильское мирное соглашение. В результате посольство Египта в Тегеране было захвачено.

30 марта по всей стране состоялся референдум по вопросу наименования государства. До этого между различными политическими группировками происходили споры о том, как назвать новую республику. Предложения были: Исламская Республика, Исламская Демократическая Республика, Республика Иран и что-то еще. Опять же были организованы демонстрации в поддержку Исламской республики. Участие населения не было очень активным. Однако, как мы и ожидали, Хомейни объявил, что за Исламскую Республику проголосовало более 90 % населения страны. Нам все это было давно и до боли знакомо.

Вскоре после объявления Ирана Исламской Республикой в Тегеране были расстреляны бывший премьер-министр Ирана Ховейда и многие другие высокопоставленные деятели шахского режима. Это послужило сигналом для подобных акций по всему Ирану. Каждый день газеты были заполнены фотографиями, в садистских подробностях освещавших казни. Привязанные к столбам еще живые приговоренные и затем их пробитые пулями тела, обвисшие на веревках. На одной из фотографий под заголовком «Момент смерти» можно было видеть сам момент расстрела. Плечи и закрытая капюшоном голова стреляющего сняты сзади. Видна винтовка, от которой после выстрела отлетает гильза. Вдалеке казнимый, привязанный к столбу, и его ноги уже начали слегка подгибаться. Пуля уже сделала свое дело. Исламский режим уничтожал своих самых злейших врагов — представителей шахского режима, способных организовать сопротивление новой власти. Но это было только начало.

Установленные сразу после прихода нового режима к власти отношения с организацией муджахидов продолжали развиваться. Резидентуре КГБ через офицера Фисенко удалось убедить руководство муджахидов в том, что если мы будем поддерживать контакт на конспиративной основе и с соблюдением всех мер предосторожности, то власти не смогут ничего узнать о наших связях. Все шло пока довольно хорошо, и от муджахидов поступала интересная информация. Вскоре резидентуре стало известно, что во время захвата власти в руки организации муджахидов попали архивы САВАК. Это привело резидентуру и Центр в довольно сильное возбуждение. Ведь подумать только, можно было получить полную документальную информацию о том, что САВАК было известно о нашей деятельности и как произошли многие провалы резидентуры. Реакция Центра на эту информацию была немедленной. Телеграмма гласила: «Незамедлительно связаться с муджахидами и получить от них дело САВАК на генерала Могареби». Это был самый крупный провал резидентуры КГБ в Иране, и неудивительно, что Центру не терпелось узнать о его причинах.

Исполняющим обязанности резидента в то время был опять же начальник линии «ПР» Геннадий Казанкин. Присланный на укрепление резидентуры на время революции заместитель начальника 8-го отдела ПГУ Лев Петрович Костромин уже отбыл назад в Москву, и это он теперь торопил Казанкина с получением информации по делу Могареби. Казанкин немедленно вызвал к себе Фисенко, который поддерживал связь с представителем муджахидов, показал ему телеграмму и приказал срочно связаться со своим контактом. Мне случилось присутствовать при этом разговоре. Фисенко сказал, что он немедленно выедет в город и после проверки выдаст телефонный звонок своему контакту. Казанкина это не устроило.

— Это пустая трата времени, — сказал он раздраженно. — Звони прямо из посольства.

— Но ведь это опасно, — возразил Фисенко.

— Никакой здесь опасности нет, — настаивал Казанкин, — САВАК разгромлен, никто наши телефоны не прослушивает. Иди и немедленно звони из посольства.

Фисенко позвонил своему контакту из посольства и, изложив суть дела, условился о встрече.

Контактом Фисенко был один из членов руководства организации муджахидов Саадати. Встречи с ним проводились на конспиративной квартире муджахидов, расположенной в обычном жилом доме где-то в западной части Тегерана. В назначенный день Фисенко с оперативным водителем и еще одним офицером резидентуры Алиевым выехал на встречу. После проверки в городе автомашина вышла в район проведения операции. Поскольку автомашина резидентуры была с дипломатическим номером, Фисенко оставил ее с оперативным шофером примерно в квартале от места контакта. Алиев должен был вести наблюдение за домом, где находилась конспиративная квартира муджахидов с улицы и при необходимости подать Фисенко сигнал об опасности. Все выглядело спокойно, и Фисенко последовал к дому. Он позвонил, и дверь парадного открылась. Фисенко прошел по коридору и позвонил в дверь нужной квартиры на первом этаже. Дверь открылась, и он без опаски вошел внутрь. За письменным столом стоял Саадати. Он был необычно бледен. На столе лежала пухлая папка с документами. Дверь сзади Фисенко неожиданно захлопнулась, и он, оглянувшись, увидел, что в комнате были еще четыре человека с пистолетами в руках, которые были направлены на него и на Саадати. Это несомненно была ловушка. Один из незнакомцев подошел к Фисенко, ткнул его пистолетом в грудь и спросил, кто он такой. Фисенко попытался отговориться тем, что он ошибся квартирой. Однако незнакомец перебил его, назвал его фамилию и сказал, что он пришел вон за той лежащей на столе папкой. Запираться больше не было смысла, и Фисенко заявил о своей дипломатической неприкосновенности. К нему подошел второй незнакомец и, наведя на него пистолет, сказал: «Беги!» Такое предложение могло означать только одно — убит при попытке к бегству. Фисенко ответил отказом. «Беги!» — еще более угрожающим тоном повторил незнакомец и начал надвигаться на Фисенко. Дверь сзади него уже была открыта, и через нее было видно, что входная дверь в парадное охраняется еще одним вооруженным человеком. И тут произошло то, что называется везением. В парадную дверь кто-то начал громко стучаться. Охранник приоткрыл дверь и бесцеремонно оттолкнул человека. Тогда тот начал стучаться еще громче, крича при этом, что он живет в этом доме и никто не имеет права не пропускать его. Скандал разгорался с каждой секундой, и охраннику ничего не оставалось, как впустить скандалиста. Это оказался мужчина с дочерью, который, уже войдя в подъезд, все продолжал кричать. Наступило замешательство, воспользовавшись которым Фисенко вышел из квартиры и из самого дома. Он надеялся на то, что при свидетелях его «новые друзья» не начнут стрелять. Так оно и произошло. Он благополучно дошел до машины, рухнул на сиденье и приказал шоферу гнать в посольство на всех скоростях.

Уже в спокойной обстановке посольства Фисенко отметил, что задержавшие его люди совсем не походили на членов революционных комитетов. Они выглядели очень прилично и были дорого одеты. У нас не было никакого сомнения, кто задержал Фисенко. Это были сотрудники все того же САВАК. Была развеяна напрочь также и иллюзия о том, что САВАК полностью разгромлен и телефоны нашего посольства больше не прослушиваются. Но какой ценой досталась нам эта информация!

Получив информацию о случившемся, Центр немедленно приказал Фисенко покинуть Иран во избежание провокации. Так мы потеряли еще одного способного разведчика.

Над Саадати вскоре состоялся суд, и его приговорили к десяти годам тюрьмы за шпионаж. Нас этот приговор удивил. В то время в Иране расстреливали за гораздо меньшие провинности. Однако исламские власти не подмочили своей репутации. Через несколько месяцев над Саадати состоялся повторный суд, и он был расстрелян. Вот так закончились наши контакты с муджахидами.

Итак, САВАК продолжал существовать, и не только существовать, но и действовать. Потоки информации из различных источников о том, что САВАК был полностью уничтожен, оказались не чем иным, как выдаванием желаемого за действительное. Как иранцы, так и мы хотели в это верить, вот и поверили. Однако под давлением действительности эти иллюзии лопнули как мыльный пузырь.

Да, действительно, центральное здание САВАК, расположенное в северо-восточном районе Тегерана, было захвачено и теперь находилось в руках новых властей. Но здание и все, что там было, досталось им пустым. Сотрудники САВАК предпочли скрыться, вполне ясно представляя свою участь. Однако ненависть новых властей отнюдь не была слепой в отношении САВАК. Репрессии были направлены в основном против Третьего управления САВАК, отвечавшего за борьбу с подрывными элементами. В отношении же остальных управлений новые власти действовали выборочно. Управления разведки, контрразведки и технические пока были оставлены в покое, то есть их не арестовывали и не преследовали. Однако это состояние покоя затягивалось, и сотрудники САВАК оставались без работы и без зарплаты. И вот в апреле 1979 года произошло необычное событие. Сотрудники САВАК организовали демонстрацию перед зданием резиденции премьер-министра в Тегеране. Они заявили, что присутствующие сотрудники САВАК не участвовали в репрессиях против иранского народа, а занимались обеспечением безопасности страны, и потребовали предоставить им работу. Никаких мер против участников демонстрации не последовало. Более того, их представители были приняты и выслушаны властями.

И вот в мае все возвратилось на круги своя. До того молчавшая радиостанция наружного наблюдения САВАК вышла в эфир, и вокруг посольства встали автомашины бригад слежки. Я был первым сотрудником посольства, которого слежка взяла в тот первый день под наблюдение. Какая честь!

Выехав утром того дня из посольства с уже по привычке включенным на частотах наружки приемником, я вдруг услышал знакомый сигнал, подаваемый с наблюдательного пункта напротив наших ворот машинами слежки. Голос дежурного на наблюдательном пункте был знакомый. Мы к нему уже давно привыкли и спутать его с другим было трудно. Вскоре я заметил и идущую за мной автомашину слежки, затем вторую. И автомашины были те же самые. Возбужденный своим открытием, я немедленно вернулся в посольство, забыв даже залегендировать свой выезд. На пункте радиоперехвата резидентуры КГБ «Импульс» оператор также заметил возвращение наружного наблюдения и сказал, что голоса сотрудников слежки были те же самые, что и прежде.

Для нас появление слежки было в какой-то мере явлением положительным. Гораздо лучше было знать, что они работают, и принимать необходимые меры предосторожности, чем постоянно гадать, есть слежка или нет.

Мы прекрасно понимали, что новые власти используют старые возможности САВАК в силу необходимости, так как своей собственной организации безопасности у них еще не было. И будут они использовать их, пока те не помогут им подготовить новые кадры. Точно так же произошло и после революции в России, когда третье жандармское управление было почти полностью использовано в работе новой ВЧК. Однако теперь в службе сотрудников САВАК новому режиму было одно существенное различие. Если раньше они были всей душой преданы шахскому режиму, то теперь они работали не за совесть, а за страх. Новые власти им, естественно, не доверяли и осуществляли за ними постоянный контроль, назначив на все руководящие посты своих людей, в основном мулл. Малейшее подозрение в недовольстве и в нелояльности новой власти со стороны сотрудника САВАК могло означать только одно — смерть. Это обстоятельство делало их еще более опасными для нас.

Вскоре открылась и упомянутая ранее будка по продаже безалкогольных напитков как раз напротив входа в посольство. Из этой будки, как и раньше, те же самые сотрудники САВАК продолжали вести наблюдение за нашими передвижениями. Все мы знали этих людей, и они знали всех нас. Но теперь они старались не встречаться с нами глазами. Я как-то без задних мыслей подошел к этой будке купить несколько бутылок фруктовой воды. Поздоровался. Мужчина в будке ответил, не поднимая глаз.

— Как жизнь? — спросил я его, и в моем голосе прозвучало естественное сочувствие.

Он ничего не ответил. Только поднял на меня глаза, пожал плечами, виновато улыбнулся и глубоко вздохнул. И в этом взгляде было все. И извинение за то, что они проиграли, и за то, что теперь они вынуждены служить новому ненавистному режиму. Он как бы говорил: «Это генералы наши теперь в Европе и Америке. А нам, рядовым, что теперь делать, с голоду дохнуть? А ведь у нас семьи».

После этого он избегал встречаться со мной взглядом. Да я и не настаивал. Зачем было приносить ему неприятности.

Советские руководители, осознав, что пришедший к власти в Иране новый режим стабилизируется, начали наверстывать упущенное в контактах с Хомейни. Из Москвы послу поступило указание встретиться с Хомейни и объявить ему о признании Иранской Исламской Республики Советским Союзом. Поскольку 1 марта Хомейни покинул Тегеран и перебрался в город Кум, продемонстрировав тем самым свою веру в стабильность новой власти, советскому послу Виноградову пришлось проделать путь в 120 километров на автомашине для того, чтобы увидеть иранского лидера. С собой он взял молодого дипломата в качестве переводчика и сотрудника консульского отдела Казакова, который также был офицером резидентуры КГБ. Однако это посла совершенно не интересовало, а даже удручало. Как известно, посол не пылал любовью к КГБ. Казаков был нужен послу в этой поездке для того, чтобы осуществить консульское вмешательство в случае неприятностей. Посол явно нервничал. Особой симпатии к иностранцам новые власти не проповедовали.

Хомейни принял советского посла сдержанно, выслушал его и, практически ничего не сказав, отпустил. Казаков при этой встрече, естественно, не присутствовал. Посол оставил его охранять свою машину. Однако, с точки зрения резидентуры, нашему офицеру и не нужно было присутствовать на этой встрече, чтобы знать, что там говорилось. Переводчик посла, будучи осведомителем КГБ, доложил резиденту все во всех подробностях в тот же день.

После первой встречи с Хомейни советского посла Москва не успокаивалась. Она ожидала услышать от Хомейни что-то конкретное, а не протокольные вежливости. Послу было дано указание организовать еще одну встречу с Хомейни. Иранский лидер опять принял посла и не дал никаких конкретных ответов. Советские предложения были обычными. Добрососедские отношения, продолжение помощи в экономическом развитии, расширение торговли и культурных связей. Москва опять приказала послу встретиться с Хомейни и выяснить его реакцию на наши предложения. Хомейни в третий раз принял советского посла, и опять результат был тем же. Ничего конкретного иранский лидер не сказал. И послу опять поступил приказ еще раз встретиться с Хомейни. Нужно отметить, что все вышеупомянутые встречи происходили одна за другой каждую неделю. Нам было ясно, что иранцы своим поведением дают понять, что они не хотят принимать «советскую руку помощи». Это было совершенно очевидно. Однако посол таких выводов в своих сообщениях в Москву не делал. Он сглаживал отрицательную реакцию Хомейни до такой степени, что можно было подумать, что иранский лидер не так уж и плохо относится к СССР. И вот уже в четвертый раз за три недели из Москвы пришло указание послу встретиться с Хомейни. Чистые дипломаты их протокольного отдела говорили, что им уже стыдно звонить в приемную Хомейни и напрашиваться на визит, когда совершенно ясно, что его там видеть не хотят. Мы в резидентуре откровенно, но только между собой, потешались над этой ситуацией. Наш Казаков страдал чисто физически. Ведь каждый раз отъезд на визит к Хомейни начинался в 4 часа утра.

Четвертый визит советского посла к Хомейни наконец-то принес конкретные результаты. Автомашину советского представителя остановили охранники у шлагбаума, перекрывавшего дорогу к канцелярии Хомейни. Молодой бородатый охранник заявил, что Хомейни больше не намерен с ним встречаться и по всем вопросам советское посольство должно обращаться исключительно в министерство иностранных дел Ирана. Это заявление было сделано через открытое окно автомашины. После этого один из охранников автоматом показал шоферу, что тому следует развернуть машину и отправляться в обратный путь. Это был явно подготовленный плевок в лицо представителя Советского Союза. Но ведь сам посол на это и напрашивался.

На обратном пути посол Виноградов всю дорогу скрежетал зубами, а все остальные — переводчик, Казаков и шофер — делали все возможное, чтобы подавить улыбки.

Позднее резидентуре КГБ через свои источники удалось выяснить истинную реакцию Хомейни на визиты нашего посла. Хомейни всегда отрицательно относился к СССР. Однако его политические советники убедили аятоллу в том, что не стоит открыто демонстрировать свою враждебность, а лучше все это сделать с использованием дипломатических приемов. Этим и объяснялась реакция Хомейни на встречи с послом. Однако, услышав, что советский посол настаивает на четвертой встрече, иранский лидер, потеряв терпение, сказал, что такой наглости он еще не видел: «Я не встречаюсь ни с американским, ни с английским, ни с французским послами. Почему я должен видеть советского посла? Нет, больше я с ним встречаться не намерен».

Постепенно со всего региона в Иран стали прибывать иностранные визитеры для того, чтобы или поживиться от нового режима, или привлечь его на свою сторону. Так, только в апреле 1979 года Иран посетили делегации Полисарио, Сирии, ливанских шиитов, Ливии в составе 70 человек. Одновременно Иран разорвал дипломатические отношения с Египтом.

Руки новых властей начали доходить и до более прозаических вещей. В середине апреля они запретили импорт в страну автомашин и алкогольных напитков. Это накладывало еще большие трудности на жизнь дипломатического корпуса.

С самого начала стали проявляться разногласия как между различными политическими группами и новыми властями, так и между отдельными личностями среди представителей новых властей. Так, уже через неделю после победы революции 20 февраля Хомейни публично осудил членов организации федаев за то, что они до сих пор скрывали свои лица. И это осуждение прозвучало несмотря на то, что боевые отряды федаев принимали самое активное участие в свержении шахского режима.

Представители обеих организаций не были допущены к власти. Они было просто легализованы, однако никто из них никаких ответственных постов не занимал. Это как раз эти организации были против установления в стране Исламской Республики в той форме, в которой ее видело духовенство. Однако мнение муджахидов и федаев было проигнорировано.

Среди верхушки духовенства был, однако, один человек, который считал, что с муджахидами и федаями обошлись несправедливо, и старался всячески поддерживать их требования и мнения. Это был аятолла Талегани, имам джомэ Тегерана. Талегани пользовался большой популярностью не только среди вышеназванных организаций, но и среди всего населения, особенно у тегеранцев. Каждую пятницу звучали его проповеди в тегеранском университете, в которых он призывал к милосердию, человеколюбию и следованию чистому исламу. Он явно намекал на то, что власти злоупотребляют смертными казнями и духовенство чрезмерно вмешивается в политику. Даже его внешность располагала к себе. Добродушное лицо с мягкими чертами. Этакий заботливый дедушка. Всю свою жизнь Талегани был активным противником шахского режима. За это он неоднократно подвергался тюремному заключению. И освобожден из тюрьмы последний раз он был в дни революции. Дети Талегани тоже принимали активное участие в борьбе с шахским режимом. Они были членами организации федаев.

Вскоре стало известно, что Хомейни проявляет недовольство миротворческими проповедями Талегани и старается оказать на него давление с тем, чтобы последний прекратил осуждать действия властей. В ответ на это Талегани выступил с проповедью, в которой откровенно рассказал об оказываемом на него давлении. Это вызвало волну широкого недовольства, особенно среди членов организаций федаев и муджахидов. Они организовали массовые демонстрации в поддержку Талегани, которые продолжались четыре дня. В заключение обе организации объявили, что они предоставляют все свои вооруженные формирования в распоряжение Талегани. Было совершенно ясно, что обе организации готовы выступить против противников Талегани по первому указанию своего духовного лидера. Талегани не использовал эту возможность. Это было против его натуры. Власти, напуганные таким поворотом дела и осознав реальную угрозу гражданской войны, пока оставили Талегани в покое.

1 мая 1979 года в Тегеране был убит террористами аятолла Мортеза Мотахари. Ответственность за эту акцию взяла на себя организация «Форган». Власти говорили, что организация «Форган» является ультралевой и ее основная цель — борьба с Исламской Республикой и уничтожение видных деятелей духовенства. Это для нас звучало довольно странно. Во-первых, Мотахари не был ярым поборником политики Хомейни. Он скорее принимал сторону аятоллы Талегани, сетуя на чрезмерную жестокость властей по отношению к оппозиции. Убивать такого прогрессивного с точки зрения левых сил муллу означало только одно — ослаблять свои собственные позиции. Во-вторых, никто из наших контактов среди левых ничего не знал и не слышал об организации «Форган». Это тоже было странно, так как подобного рода организации если не общаются друг с другом, то, по крайней мере, знают друг о друге. «Форган» же после совершения убийства Мотахари как бы растворилась.

Таинственность этого фантома «Форган» вскоре разъяснилась для нас в резидентуре КГБ. В конце мая властями было сообщено, что на жизнь ходжатольэслама Хашеми-Рафсанджани было совершено покушение в его собственном доме. Ответственность за эту акцию взяла на себя опять же организация «Форган». Однако через несколько дней резидентура через свои источники получила достоверную информацию о том, что в действительности произошло в доме Рафсанджани. К Рафсанджани вечером пришли двое его старых друзей еще по шахскому времени. Охрана их пропустила по распоряжению Рафсанджани. В начале вечера все было пристойно, но по мере обсуждения политики новых властей страсти разгорелись и завязалась драка. В результате потасовки был произведен один случайный выстрел из пистолета, принадлежавшего Рафсанджани, из которого последний и был легко ранен. Телохранители Рафсанджани растащили дерущихся, и все могло бы обойтись тихо, не останься на лице Рафсанджани огромный синяк вокруг глаза. Это нужно было как-то объяснить народу. И вот на сцене опять появилась организация «Форган». Позднее эта организация «совершила» еще пару террористических актов. Как и прежде, ее жертвами пали люди, в чем-то не соглашавшиеся с политикой духовенства. Феномен «Форган» был использован еще и для того, чтобы официально ввести в действие институт специальных телохранителей для защиты религиозных и политических деятелей от покушений.

В начале мая 1979 года был сделан еще один серьезный шаг на пути укрепления положения пришедшего к власти духовенства. Хомейни приказал создать Корпус стражей революции («Пасдаран-е Энгелаб»). Этот корпус должен был стать личной гвардией новых властей, «железной рукой», проводящей политику духовенства в жизнь. Очень похоже на создание ВЧК в России сразу же после прихода партии Ленина к власти.

Этот шаг был совершенно неизбежным, так как союзники духовенства в свержении монархии в Иране теперь превращались в их противников. Левые силы с их многотысячными вооруженными формированиями не были допущены к власти и теперь представляли угрозу режиму. В армии было очень много прошахских элементов, которые также представляли угрозу для духовенства. Хомейни было нужно свое преданное вооруженное формирование. Как Ленину ВЧК — вооруженный отряд партии. И вот такой силой стал Корпус стражей революции. Этот корпус придавался под командование Исламского революционного совета.

В Корпус стражей набирались в основном молодые люди из глубоко верующих мусульман и преданных новому режиму. Таких молодых парней, не только глубоко верующих, но хорошо физически развитых, было в Иране предостаточно во все времена. Дело в том, что традиционный иранский атлетизм и борьба, культивирующаяся с незапамятных времен в Зурхане (Домах силы), были напрямую связаны с исламом и Кораном. Разминка, упражнения, поднятие тяжестей и борьба всегда по ритуалу сопровождаются чтением строк Корана. Это было как бы единовременным развитием тела и духа и способствовало достижению лучших результатов в спорте. С незапамятных времен Зурхане всегда находились под влиянием иранского духовенства. Власть духовенства в Иране теперь была близкой для этих спортсменов. Идеология ислама была их идеологией. Поэтому на призыв Хомейни откликнулись многие и недостатка в добровольцах не было.

Одновременно с этим в Корпус стражей революции влился довольно большой процент еще одной очень религиозно настроенной части иранского общества — уголовные элементы. Уж не знаю почему, но практически во всех странах мира представители уголовного мира всегда являются глубоко верующими людьми. Возьмите, например, итальянскую мафию в США или уголовников в СССР, все они в основном верующие. Иран не являлся исключением из этого правила. И вот теперь у уголовников появилась возможность из антисоциальных элементов превратиться в опору новой власти, охраняя ее с оружием в руках. Одновременно можно было использовать это положение для сведения счетов со своими старыми врагами.

Кроме того, левые организации федаев и муджахидов, предвидя, против кого будет вскоре применен Корпус стражей, направили своих секретных членов в это новое формирование. В их задачу входило информировать свои организации о планах властей против них.

В Корпус также влились и члены некоторых революционных комитетов, о которых упоминалось ранее. Так что состав Корпуса стражей первого набора был довольно разношерстным. Однако выглядели они приличнее, чем члены революционных комитетов. У них была единообразная полевая форма, большинство из них отпустили бороды. Головы были или бриты наголо или коротко острижены. В холодное время года они носили куртки натовского образца цвета хаки.

На первых порах они были вооружены только автоматическими винтовками, однако со временем планировалось вооружить их до зубов, создавая даже танковые и авиационные формирования из стражей революции.

С первых же дней существования Корпуса стражей революции в его структуре был создан отдел распространения исламской революции за границей. Однако это название настолько прямо и открыто говорило о намерениях духовенства во внешней политике, что его быстренько заменили на иностранный отдел.

Стражи сразу же превратились в реальную власть в стране. Они были везде и вмешивались во все. Их можно было видеть с армией, полицией, административных органах, в МИД Ирана. Были они и в новой службе безопасности, набираясь опыта, а заодно присматривая за бывшими шахскими служащими. Стражей революции теперь можно было видеть на вокзалах, в аэропорту, на таможне… Ну, в общем, где угодно. Они вмешивались и лезли во все, независимо от того, имели ли они компетенции в вопросе или нет.

Для нас, как и для всех иностранных дипломатов, трения со стражами возникали всегда, когда поднимался вопрос о дипломатической неприкосновенности самого дипломата или его багажа. На почте, на таможне, на улице, когда тебя останавливает молодой здоровенный парень с автоматом и хочет обыскать тебя и машину. И попробуй доказать ему, понятия не имеющему о международных отношениях, что он не имеет права трогать дипломата. Да вот оно его право, в его руках — АВТОМАТИЧЕСКАЯ ВИНТОВКА! Пойди поспорь с этим. Лучшим средством сохранения нервной системы было избежание каких бы то ни было контактов со стражами. Однако это не всегда удавалось, поскольку мне, например, в силу консульских обязанностей часто приходилось бывать в МИДе и в полиции. И при каждом визите теперь с обычным чиновником присутствовал страж, чтобы тот «шахский чиновник чего не нашпионил». Это могло бы быть смешно, если бы не было так грустно.

С созданием Корпуса стражей революции шпиономания в Иране была взвинчена до невероятных пределов. Каждый иностранец в пропаганде объявлялся шпионом, делающим все, «чтобы задушить молодую Исламскую Республику». Ну точно как в России при Ленине. По радио и телевидению передавались специальные номера телефонов, по которым нужно было звонить при обнаружении подозрительных действий иностранцев или появлении автомашины с дипломатическими номерами в городе. Эти обстоятельства невероятно затрудняли разведывательную деятельность в новых условиях. Если при шахе нам противостоял только САВАК и мы знали, куда нужно глядеть, чтобы не попасться, то теперь опасность подстерегала за каждым углом. Раньше население в эти шпионские игры не вмешивалось. Теперь же его прямо призывали выслеживать дипломатов и доносить на них. А ведь в любой стране мира можно найти множество желающих поиграть в контрразведку.

Исламская Республика продолжала утверждаться. Большинство женщин, включая и немусульманок, теперь были вынуждены носить головные платки и чулки даже в самую жаркую погоду. Уверения Хомейни в том, что права религиозных меньшинств не будут ущемлены, остались пустым звуком. Теперь власти требовали от армянской общины прекратить совместное обучение девочек и мальчиков в школах. Ношение галстуков мужчинами было отменено. Наши чистые дипломаты теперь перед выходом с территории посольства снимали галстук, а затем надевали его при возвращении. Это проделывалось даже тогда, когда им нужно было только перейти улицу для того, чтобы зайти в консульство или клуб. До чего же можно взвинтить трусость. Ведь на иностранцев правило о галстуках не распространялось.

Хомейни объявил об изменении брачного возраста. Теперь мальчикам разрешалось жениться в 15 лет, а девочки могли выходить замуж с 13 лет. Так, мол, гласит Коран.

Революционные суды продолжали действовать по всей стране. Их главой теперь был аятолла Хальхали, человек нервный, вспыльчивый и скорый на расправу. Что-то в его внешности было маниакальное. Говорили, что во времена шахского режима он находился в лечебнице для душевнобольных. Однако мало ли здоровых людей держат по таким заведениям при диктаторских и тоталитарных режимах. При Хальхали процедура слушания дел обвиняемых в революционных судах неимоверно ускорилась. Теперь только зачитывалось обвинение и сразу после этого судья-мулла произносил приговор. Приговор теперь выносился только один — расстрел. По городу ходили неимоверные истории о бесчинствах революционных судов. Так, например, простая женщина пожаловалась в местный комитет на своего мужа за грубое с ней обращение и попросила его арестовать на одну ночь с тем, чтобы немного припугнуть. Придя наутро забирать своего мужа из комитета, женщина к своему ужасу обнаружила, что он ночью был расстрелян вместе с другими как контрреволюционер.

В другом широко известном случае Хальхали вынес смертный приговор молодому парню, который плакал и божился в своей невиновности. Хальхали на это заявил: «Ну что ты плачешь? Тебя через две минуты расстреляют. Если ты говоришь правду и действительно невиновен, то ты сразу же попадешь в рай. Если я прав и ты виновен, то ты попадешь в ад. Так что беспокоиться не о чем». Теперь сообщения о расстрелах в газетах появлялись постоянно: «Там-то казнены 27 человек, там-то 35, там-то 19» и так далее каждый день.

В этот период был казнен лидер еврейской общины в Иране Элганян по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. Сразу же после этого представители еврейской общины встретились с Хомейни, и, несмотря на отношение иранского лидера к еврейскому вопросу, о казнях евреев больше слышно не было. Видимо, сработали экономические рычаги. Положение евреев в иранской экономике и торговле было очень сильным. Однако отношение духовенства к Израилю нисколько не изменилось. В первые же дни революции посольство Израиля в Тегеране было захвачено. Однако, кроме самого здания, новым властям ничего заполучить не удалось. Все израильтяне, предвидя ход развития событий, покинули Иран заблаговременно.

Новые иранские власти, чтобы хоть как-то уколоть израильтян, передали здание их посольства в Тегеране в распоряжение представительства организации освобождения Палестины, которое прибыло в Иран сразу же после революции.

Отношения СССР с палестинцами всегда было хорошие. Поэтому по их прибытии в Тегеран контакт с ними был установлен сразу на всех уровнях — посольство, КГБ и ГРУ. Однако сами палестинцы об этом разделении в советском посольстве осведомлены не были. Их одни и те же представители встречались и с чистыми, и с КГБ, и с ГРУ. Они недоумевали, говоря, что уже обсуждали этот вопрос с одним из советских, зачем же повторяться. Неведома им была еще советская бюрократическая машина.

Посещая палестинцев, наши офицеры, естественно, осматривали помещение бывшего израильского посольства и, как всегда и в который уже раз, приходилось восхищаться еврейской гениальностью. Хотя Израиль был одним из самых близких союзников шахского режима, израильтяне не хотели рисковать даже в тех благоприятных условиях. Полностью сотрудничая с САВАК, они предпочитали скрывать от своих коллег имеющиеся в Иране связи. Так, от комендатуры у входа в посольство был прорыт подземный тоннель к зданию самого посольства. То есть для стороннего наблюдателя человек, посещавший израильское посольство, не покидал комендатуры, тогда как на самом деле он мог пройти в основное помещение посольства по тоннелю. Кроме того, на крыше основного здания посольства располагалась раздвижная лестница. Эта лестница могла горизонтально раздвигаться через улицу на крышу соседнего дома уже за пределами территории посольства, давая таким образом негласному посетителю в случае необходимости возможность покинуть посольство. А может быть, и скрытно пройти в посольство. Нужно ли говорить, что в доме, на крышу которого раздвигалась лестница, жил еврей?

У Организации освобождения Палестины вначале были самые лучшие отношения с новыми иранскими властями. Каждому члену представительства палестинцев в Иране разрешалось носить оружие. Каждому было выдано специальное удостоверение, предписывающее всем оказывать владельцу полное содействие. Такими же удостоверениями пользовались стражи революции. Однако эта любовь продолжалась недолго. Во-первых, иранским властям были не по душе широкие контакты палестинцев с советскими дипломатами. Они пытались убедить палестинцев сократить контакты с советскими, однако это не возымело действия. Во-вторых, вскоре после создания Корпуса стражей революции иранские власти попросили организовать боевую подготовку его бойцов. На вопрос палестинцев, против кого будут использованы стражи, иранские власти откровенно ответили, что на ближайшем этапе против левых сил муджахидов и федаев. Палестинцы ответили отказом. У них были очень тесные связи с муджахидами и федаями, которые раньше проходили подготовку в их лагерях. И теперь они были не намерены предавать своих друзей, тренируя формирования для их уничтожения. Реакция духовенства была довольно резкой. Палестинцы были лишены их особых привилегий. За ними стали выставлять слежку. Несколько палестинцев, которые поддерживали особо активные контакты с советскими, были выдворены из Ирана.

Исполняющим обязанности резидента КГБ в Иране все еще был Геннадий Казанкин, однако Центр не намеревался утверждать его полноправным резидентом. Наоборот, ходили слухи, что вскоре в Тегеран прибудет новый резидент. Никто его не знал, и говорили, что он откуда-то со стороны.

И вот в мае 1979 года в Тегеран прибыл новый резидент КГБ Леонид Владимирович Шебаршин. По виду молодой, он обладал довольно приятной наружностью. Интеллигентное лицо, умные глаза, всегда аккуратно подстриженные волосы причесаны на пробор. Иногда, но не часто, на лице появлялась натянутая улыбка. Сдержанные манеры. Голос нарочито тихий, заставляющий к себе прислушиваться. Одет скромно, но со вкусом в классической манере, постоянно костюм, как правило, темно-серый и галстук. В общем, человек приятной наружности с хорошими манерами.

Сразу по его приезде в резидентуре состоялось совещание, на котором он был представлен офицерам. Говорил он сдержанно, по сути дела, особо не распространяясь.

— В Центре я работал в 17-м отделе ПГУ (ведет политическую разведку на субконтиненте), был начальником направления, полковник. Затем по решению руководства ПГУ меня перевели в 8-й отдел (Иран) и направили в Тегеран резидентом. Перед отъездом меня принял председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов. Он выразил свою обеспокоенность положением дел в Иране в связи с тем, что резидентура растеряла почти всю свою агентурную сеть в связи с произошедшей революцией. Он дал мне срок два года для того, чтобы эту сеть восстановить заново. Два года — срок довольно большой, и я считаю, что его можно сократить. Поэтому для выполнения поставленной председателем задачи я даю вам один год. Я понимаю, что для этого придется повысить активность и работоспособность, но ведь для того мы здесь и находимся, и за это государство платит нам деньги. Вот на этом все. Лично с каждым из вас я буду знакомиться в процессе работы.

Речь нового резидента произвела различное впечатление на наших офицеров. Для тех, кто работал добросовестно, никаких изменений не происходило. А тем, кто просто отсиживался, теперь пришло время забеспокоиться. Как уже говорилось ранее, где-то с середины 1977 года в связи сначала с провалами агентов, а затем и с революцией большая часть резидентуры практически бездействовала. Линия «ПР», потеряв свой основной источник информации — генерала Могареби — занималась в основном аналитической работой и сбором слухов от случайных источников. Ни одного нового агента за это время завербовано не было. Линия «КР», вообще не имея контактов среди иностранцев, концентрировалась на работе «по обеспечению безопасности советской колонии». Линия «Х» научно-технической разведки никогда не имела никаких результатов в Иране. И только линия «Н» продолжала работать как и прежде. У нас были нелегалы, работа с которыми не прекращалась, несмотря ни на какие обстоятельства. К приезду нового резидента у меня уже была почти завершена очень серьезная вербовка нового агента. Кроме того, у нас были и другие перспективные связи как среди местных, так и среди иностранцев. Так что нас политика нового резидента особо не беспокоила.

Отношение к новому резиденту Шебаршину было заметно отрицательным, особенно среди офицеров линии «ПР». До сих пор многие годы Тегеран был вотчиной 8-го отдела ПГУ. И все резиденты вырастали из среды иранистов этого отдела. Существовали преемственность, определенные традиции и определенный шаблон в работе. И вот теперь все это было нарушено с назначением Шебаршина резидентом в Тегеране. Было совершенно ясно, что руководство ПГУ не доверяло больше старшим офицерам 8-го отдела, возлагая, видимо, на них косвенную ответственность за происшедшие в Иране провалы. Назначение Шебаршина, по замыслу руководства ПГУ, должно было внести свежую струю в застойную ситуацию 8-го отдела. Естественно, что офицеры 8-го отдела восприняли это как оскорбление. В такой ситуации Шебаршину было трудно рассчитывать на их поддержку. Он стал как бы физическим воплощением их ущемленных интересов. Решение руководства ПГУ никто, естественно, не оспаривал, а вот на Шебаршине можно было отыграться. Как всегда, внешне все было очень пристойно. Однако за глаза Шебаршина называли выскочкой и верхохватом, не имеющим опыта работы в условиях Ирана. Особенно вначале о нем много сплетничали, и постепенно стала вырисовываться картина его биографии.

Леонид Владимирович Шебаршин родился в Москве в 1935 году. В 1956 году он окончил МГИМО и был направлен на работу в МИД СССР. Шебаршин специализировался по Пакистану, в институте он изучил урду и английский. В 1958 году Шебаршин был направлен в посольство СССР в Карачи в ранге атташе. В этой командировке он пробыл 4 года, вернулся в Москву и затем был снова направлен в Пакистан уже в ранге 2-го секретаря. В этой командировке он пробыл только два года, а затем его карьера круто изменилась. Еще с институтских времен Шебаршин был осведомителем КГБ. Продолжал он свой контакт с органами Государственной безопасности и после начала своей работы в МИДе, оставаясь простым агентом-осведомителем КГБ. Во время командировки в Пакистан он использовался резидентурой КГБ в том же качестве. Все это время он был на связи у резидента КГБ Медяника, который и предложил Шебаршину перейти на постоянную работу в разведку КГБ в качестве ее полноправного офицера. Медяника привлекли аналитические способности этого молодого дипломата. Шебаршин вернулся в Москву и после прохождения годичной подготовки в «Школе 101» был направлен в 17-й отдел КГБ. В 1971 году Шебаршин был направлен в посольство СССР в Дели уже в качестве офицера линии «ПР» резидентуры КГБ. В посольстве теперь он занимал должность 1-го секретаря. Находясь в Индии, он был повышен и стал начальником линии «ПР» и заместителем резидента. В 1977 году он вернулся в Москву и в Центре ему была предоставлена должность начальника индийского направления в 17-м отделе. В это время его патрон по Пакистану Медяник уже ушел выше и теперь был заместителем начальника разведки КГБ. Это он рекомендовал Шебаршина на должность резидента КГБ в Тегеране.

То обстоятельство, что Шебаршин пришел в КГБ со стороны, и особенно то, что он был до этого осведомителем КГБ, вызывало к нему особую неприязнь офицеров 8-го отдела. Стукачей в КГБ не любят. Кроме того, возмущало еще и то, что у Шебаршина практически не было опыта агентурной работы. Но что могли сделать злопыхатели при поддержке такого высокопоставленного патрона, как Медяник? Оставалось только шипеть за спиной, корча рожи, и надеяться на то, что неопытный Шебаршин скоро «сломает себе шею» в сложной обстановке в Иране. Нужно сказать, что Шебаршин не пользовался популярностью и в его старом 17-м отделе по тем же причинам.

В первые дни Шебаршин вел себя очень тихо. Он просиживал большую часть времени в кабинете резидента с Казанкиным и принимал дела. Да и принимать-то особо было нечего. Как раньше метко заметил бывший резидент Фадейкин, «резидентура — полтора агента». Казанкин вел себя очень покровительственно по отношению к Шебаршину. Называл его при всех уменьшительным именем Леня. Обычно старшие офицеры должны более уважительно относиться друг к другу, особенно в присутствии младших по званию. Всем видом своим Казанкин старался продемонстрировать свое превосходство, поощряя тем самым отрицательное отношение офицеров резидентуры к новому резиденту. Шебаршин вел себя спокойно и на конфликт не шел. За время работы в КГБ он уже привык к тому, что на симпатии к себе ему рассчитывать не приходилось.

Наконец Казанкин уехал, и Шебаршин остался полновластным хозяином резидентуры. Однако особо ничего не изменилось. Он продолжал проводить большую часть времени в своем кабинете, где либо читал, либо писал. Несмотря на трудности, связанные с революцией и сменой резидента, Центр свои требования ничуть не смягчил, и каждый день резидентура должна была направлять как минимум две информационные телеграммы на актуальные политические темы. В первое время Шебаршин сам эти телеграммы и писал или переписывал то, что написано другими. Ему не нравился стиль, а стилист он был хороший.

Поскольку он владел языком урду, то ему было не так трудно освоить персидский язык. Вскоре он уже мог довольно прилично читать персидские газеты, однако говорить на персидском он не решался. К чтению открытой прессы он относился очень серьезно, совершенно справедливо считая, что при постоянном внимательном анализе прессы всегда можно прийти к правильным аналитическим выводам. Если происходило какое-то важное событие, то Шебаршин вырезал заголовок из газеты и прикалывал его на противоположную письменному столу стену. Вскоре эта стена покрылась вырезками из газет. Это тоже было хорошим методом, так как информация к размышлению постоянно была перед глазами и не нужно было рыться в папках, чтобы напомнить себе о том или ином событии.

Шебаршин курил трубку. Он предпочитал ароматический голландский табак «Амфора» с очень сильным запахом. Если этот запах нравится, то жить можно. Но если нет, то жизнь становится просто невыносимой. Запах этого табака настолько сильный и устойчивый, что он проникал во все помещения резидентуры. Большинство наших офицеров этот запах терпеть не могли. Еще один повод для неприязни к резиденту.

Отсутствие практического опыта в заграничной работе порой сказывалось у резидента в мелочах. Уже в начале его пребывания в Тегеране встал вопрос о замене нескольких автомашин резидентуры на новые. Отвечавший за это оперативный водитель резидентуры доложил об этом Шебаршину, и тот быстро принял решение.

— На замену старых автомашин мы закупим японские «Тойоты», — сказал он.

— Леонид Владимирович, у нас ведь в автопарке «Мерседесы», БМВ, «Вольво», «Пежо», — недоуменно ответил водитель. — Есть две «Тойоты», но они через два года пришли в такое плохое техническое состояние, что ими никто не хочет пользоваться. Неужели вы считаете, что «Тойота» лучше «Мерседеса»?

— Лучше, лучше, — раздраженно сказал Шебаршин, — у нас в Дели в резидентуре были одни «Тойоты», и никто не жаловался. Делайте, как я вам говорю, заказывайте «Тойоты».

Возмущению оперативного водителя не было предела.

— «Тойота» лучше «Мерседеса»! — не уставал повторять он, особенно разгоряченный алкоголем. — Ну и резидента нам прислали.

Справедливости ради нужно отметить, что этот разговор произошел до того, как Шебаршин начал пользоваться предназначенной для него автомашиной «Мерседес-380». Практика есть критерий истины. Попробовав «Мерседес», он больше вопрос о «Тойотах» не поднимал.

В личной жизни Шебаршин жил скромно, и это довольно сильно отличало его от его предшественников. Большую часть времени он проводил в резидентуре, работая над информацией. В остальное он был дома с книгой. Шебаршин был начитанным человеком. Более того, он был, что мы в СССР называем «книжником». То есть человеком, собирающим редкие книги. У него не было друзей из числа офицеров резидентуры. И не потому, что интеллектуально резидент стоял выше других. Были и среди нас книжники. А потому, что прекрасно осознавая положение, он ожидал подвохов и подножек. В этой ситуации было самым разумным держать дистанцию.

В конце ноября 1979 года министром иностранных дел Ирана был назначен Садег Готбзаде. Имя Готбзаде стало мелькать на страницах мировой прессы с того момента, когда он появился в окружении Хомейни в Париже, куда он прибыл из США. Однако некоторым советским представителям господин Готбзаде стал известен гораздо раньше.

Молодым парнем Садег Готбзаде в начале 60-х годов, как это было тогда модно, выехал на учебу в США, где он быстро увлекся левыми идеями, которые были очень популярны среди иранских студентов за границей. Именно в этом качестве он попал в поле зрения военной разведки ГРУ, представители которой в то время «ловили рыбу» среди левонастроенных студентов. Вербовка Готбзаде никакого труда не представила. Он был готов помогать Советскому Союзу — оплоту мирового коммунизма. Но вскоре между Готбзаде и ГРУ начались трения. ГРУ хотело, чтобы их новый подопечный, закончив обучение, остался жить и работать в США. Таким образом ГРУ решило бы проблему внедрения своего агента в страну главного противника. Однако у Готбзаде были другие планы. Он хотел поехать в Советский Союз и продолжить учебу там. Это создало для ГРУ непредвиденную ситуацию. Они попытались убедить Готбзаде в поспешности его решения, однако он стоял на своем. Тогда ГРУ начало оказывать давление на Готбзаде, прибегая даже к угрозам. Это привело к скандалу между Готбзаде и офицером ГРУ. В результате этого скандала Готбзаде отказался от дальнейшего сотрудничества. Его роман с советским коммунизмом был окончен. После этого Готбзаде продолжал оставаться в США в качестве вечного студента до тех пор, пока не представилась возможность примкнуть к движению Хомейни.

С первых дней пребывания Готбзаде на посту министра иностранных дел Ирана его злоба на Советский Союз проявилась в полной мере. Теперь у него была возможность отыграться на советском посольстве за нанесенное ему в юности оскорбление. В то время когда духовенство проводило массовую антиамериканскую кампанию, Готбзаде начал кампанию антисоветскую. Сначала это были выпады против нас только на дипломатическом уровне, но затем, все больше распаляясь, Готбзаде начал делать довольно серьезные заявления в прессе. Так, с первых дней он решил пересмотреть статус всех советских представительств в Иране. Его интересовало, почему Советский Союз имеет так много собственности в Иране. Почему мы имеем два консульства? Почему состав советского посольства в Тегеране превышает состав иранского посольства в Москве? Он был инициатором приведения всего этого к равновесию. Москве все это очень не нравилось. Начались переговоры с надеждой на то, что удастся успокоить злопыхателя Готбзаде. Однако бывший агент ГРУ не успокаивался.

Министр иностранных дел Ирана делал частые заявления по поводу Афганистана и не только с протестами, а с угрозами в адрес Советского Союза. Он заявил, что СССР поддерживает связи с «Туде» через торгпредство и этому скоро будет положен конец. В конце концов в июле 1980 года бескомпромиссно потребовал сокращения численности дипломатического состава советского посольства на 13 человек. Советской стороной этот акт рассматривался как неслыханное хамство, но поделать ничего было нельзя. Теперь в нашем посольстве началась торговля между МИД, КГБ и ГРУ о том, кто сколько человек должен сократить. Было решено, что сокращения должны распределяться поровну. Так было и сделано. Однако удар Готбзаде не совсем достиг желаемой цели. Дело в том, что в посольстве было довольно много незанятых дипломатических позиций. Вот именно они и были сокращены. Сложившаяся ситуация позволила резидентуре КГБ избавиться от балласта. Были сокращены офицеры, которые просто отсиживали свое время и толку от которых совершенно не было.

Естественно, что действия Готбзаде вызывали сильное раздражение советских властей. Такого рода поведение министра иностранных дел маленькой соседней страны было для них неприемлемо. Партбюро дало указание КГБ подготовить и провести активное мероприятие против Готбзаде, для того чтобы избавиться от него на посту министра иностранных дел.

Неожиданно в августе 1980 года Готбзаде был смещен с поста министра иностранных дел. КГБ не имел к этому никакого отношения. Готбзаде исчез с политической арены, однако начатое им дело продолжалось. В сентябре 1980 года было закрыто советское генеральное консульство в городе Реште. Несмотря на смещение Готбзаде с его поста, приказ политбюро КГБ о проведении активного мероприятия против Готбзаде оставался в силе. Приказ есть приказ, и активные мероприятия были проведены. Суть их заключалась в том, чтобы довести до сведения иранских властей информацию о том, что Готбзаде является агентом ЦРУ. Это было проделано, в том числе и с использованием партии «Туде». Властям нетрудно было поверить в подобного рода информацию, так как Готбзаде провел многие годы в США. В конце концов в апреле 1982 года Готбзаде был арестован по обвинению в подготовке заговора против режима. Когда он был уже под арестом, резидентура КГБ провела еще одно активное мероприятие против Готбзаде, вбивая таким образом последний гвоздь в его гроб. В Центре было подготовлено «закодированное письмо от ЦРУ к своему агенту в Тегеране». Код был довольно простым, и специалисты могли его расшифровать без особого труда. В письме не указывалось никаких имен, однако из текста было совершенно ясно, что этим секретным и наиболее ценным агентом является Готбзаде. В качестве контейнера для этого «секретного» послания был приготовлен довольно большой сверток из белой бумаги, который можно было легко заметить. Этот сверток был заложен под телефонную будку, расположенную у бензоколонки на улице Табанде в северной части Тегерана. После этого наш офицер позвонил по телефону в Центр по обезвреживанию бомб и на персидском языке доложил, что видел, как некто положил что-то под телефонную будку у бензоколонки. В то время взрывы бомб у бензоколонок происходили довольно часто. Это сработало, и сверток вскоре исчез из-под будки. Готбзаде был расстрелян в сентябре 1982 года.

Во многих странах мира существуют представительства советской внешнеторговой организации Совэкспортфильм. Эти представительства занимаются продажей фильмов советского производства. По традиции Совэкспортфильм используется военной разведкой ГРУ в качестве прикрытия для своих офицеров. Какое отношение имеет ГРУ к киноискусству — непонятно. Но так уж сложилось. Было представительство Совэкспортфильма и в Иране.

До 1977 года Совэкспортфильм в Тегеране аккуратно использовался ГРУ. Но вот где-то с середины лета того года САВАК устроил офицеру резидентуры ГРУ, работавшему под крышей этого представительства, «медовую ловушку». САВАК подставил ему очень привлекательную молодую актрису иранского кино. И офицер ГРУ клюнул. САВАК поймал его в помещении Совэкспортфильма со спущенными штанами. Затем последовала обычная процедура. САВАК предложил офицеру ГРУ сотрудничество. Тот отказался и доложил о случившемся резиденту, естественно, представив все не как его инициативу, а провокацию САВАК. Ближайшим самолетом он был отправлен в Москву. В ГРУ это делается очень быстро.

Чтобы охладить обстановку, как это всегда и бывает, ГРУ передало эту должность в Тегеране чистым сотрудникам Совэкспортфильма. Два года ее занимал чистый, и на его замену в 1979 году прислали тоже чистого сотрудника Совэкспортфильма. Этого последнего я немного знал лично. Его звали Алексей Гусейнов. Он был азербайджанец по национальности, но жил в Москве. Работал преподавателем в моем Институте стран Азии и Африки, читал лекции по истории искусства Турции. Маленький, остроносый, аккуратненький такой, улыбающийся и вежливый. Ему было за 50, но выглядел он моложаво.

Поначалу на Гусейнова никто внимания не обращал. Ну приехал еще один представитель Совэкспортфильма, ну и что, пусть себе живет. Но вот постепенно начали распространяться слухи о том, что Гусейнов непомерно сорит деньгами. В советской колонии за границей это всегда очень заметно, так как финансовые возможности у всех весьма ограничены. А здесь наш Гусейнов, пробыв в стране не более девяти месяцев, умудрился купить себе музыкальную систему дорогой фирмы. Норковую шубу жене, несколько бриллиантовых комплектов украшений для жены и дочери и еще какие-то мелочи. Эти приобретения в несколько раз превышали легальные возможности Гусейнова, но его это не смущало. Он болтал о своих покупках всем и каждому по глупости, и слухи распространялись.

И вот на Гусейнова поступил донос в резидентуру КГБ и не от кого-нибудь, а от жены военного атташе, которая работала секретаршей у Гусейнова. Она сообщала, что в Совэкспортфильме происходит что-то странное. Гусейнов не показывает ей заключаемые контракты на продажу фильмов, ведет какие-то секретные переговоры с иностранцами, и она случайно увидела в его сейфе нигде не зарегистрированные пачки денег в долларах и еще какой-то западной валюте. Резидент поручил офицеру безопасности осторожно расследовать это дело без ведома самого Гусейнова. Вот что оказалось.

Приехав в Тегеран и осмотревшись, Гусейнов напал на «золотую жилу», которая лежала у всех под носом и никто ее не замечал. Он обнаружил, что в посольстве в темной комнате хранится множество фильмов, которые годами присылались в Тегеран для развлечения советской колонии. Поскольку эти фильмы были только для внутреннего пользования, таможенной пошлиной они не облагались и вообще иранцев не интересовали. Не интересовали эти фильмы и тех, кто посылал их из Москвы. Возвращения их назад в Москву не требовалось, и таким образом они годами оседали в клубе при советском посольстве. Все, что происходило в советском клубе, находилось под контролем представителя Центрального комитета совета профсоюзов СССР. Это освобожденная должность, и представитель только тем и занимается, что придумывает различного рода развлечения для советской колонии да еще собирает членские взносы. В то время представителем ВЦСПС в Иране был Валентин Степанович Солошенко. Свою карьеру он начал профессиональным комсомольским работником; когда он перерос комсомольскую работу по возрасту, то его перевели в ЦК профсоюзов. Для ЦК КПСС он не подошел. Слишком уж он был легкомыслен. Ему было где-то под пятьдесят, но вел он себя как задорный мальчишка комсомольского возраста. Вот уж точно, что профессия откладывает отпечаток на всю жизнь.

Гусейнов начал обхаживать Солошенко, приглашал его на просмотры секс-фильмов, которые, как правило, сопровождались хорошими попойками. Проблем с этим не было, так как Солошенко рюмку мимо рта никогда не проносил. И вот, став близким другом, Гусейнов спросил разрешения Солошенко покопаться в старых фильмах. При этом, как позднее утверждал Солошенко, Гусейнов не посвятил его в истинную суть дела, а объяснил свой интерес научными целями. Однако нам это виделось в другом свете. Они были партнерами в этом деле. В общем, Гусейнов с разрешения Солошенко был допущен в комнату со старыми фильмами. Покопавшись в них, он отобрал для себя хорошие копии, переправил их в здание Совэкспортфильма и, подремонстрировав здесь и там, начал продавать их своим клиентам. Ничего не подозревавшие иранцы покупали фильмы, как и прежде платя за них в соответствии с договором. Да для них и разницы не было. Разница существовала только для советской стороны, так как деньги шли прямо в карман Гусейнову. Сколько он таким образом продал фильмов, нам было неизвестно. Но, судя по его доходам, довольно много.

А ничего не подозревавший о расследовании Гусейнов продолжал свою деятельность. Он уже намеревался купить себе автомашину «Мерседес». Все результаты расследования были доложены в Москву, но оттуда ответили, что нужны более веские доказательства, чем показания осведомителей КГБ.

И вот наступило время отпуска Гусейнова, и он, ни о чем не догадываясь, отбыл в Москву. Это было удобное время для получения вещественных доказательств. Нужно сказать, что с самого начала расследования обо всем было известно послу и представителю ЦК партии, но на этот раз они не вступились за жулика, как это случалось прежде довольно часто. Дело было в том, что Гусейнов был настолько глуп и жаден, что он не посчитал нужным поделиться своими доходами и таким образом обрести себе покровительство. Теперь посол стоял на стороне закона. «Да, нужно пресечь такие вещи!» Он дал разрешение на негласное вскрытие сейфа Гусейнова в его отсутствии и фотографирование содержимого. Офицер безопасности беспокоился, что вдруг Гусейнов перепрятал деньги. Но его волнения оказались напрасными. Сейф был аккуратно вскрыт техническим специалистом резидентуры КГБ при свидетелях, и там оказались пачки американских долларов и западногерманских марок. Деньги были пересчитаны, сфотографированы и положены назад в сейф. Весь материал с показаниями свидетелей был направлен в Москву. Офицер безопасности ликовал по поводу того, что хоть одного жулика удалось поймать по всем правилам. Теперь ему уже не отвертеться.

Но вот прошло время, и Гусейнов как ни в чем не бывало вернулся в Тегеран, до сих пор ничего не зная о случившемся. На запрос резидентуры по этому поводу из Москвы пришел ответ, говоривший, что все соответствующие процедурные меры были приняты для остановки командировки Гусейнова. Однако они немного запоздали, что и дало возможность последнему вернуться в Иран. Вот вам и стопроцентная эффективность КГБ.

Что же произошло дальше? Читатель, наверное, думает, что Гусейнова схватили бравые молодчики из резидентуры КГБ, скрутили ему руки, укололи успокаивающим средством и отправили в Москву ближайшим рейсом «Аэрофлота». Ведь именно так и представляются действия КГБ во многих столь популярных на Западе книгах.

На самом же деле ничего подобного. Гусейнов продолжал спокойно работать в своем представительстве и самостоятельно отправился в Москву через три месяца, когда его вызвали на совещание в центральном аппарате Совэкспортфильма. Оказавшись в Москве и наконец узнав, что власти все известно о его деятельности, Гусейнов ничуть не смутился, а начал применять старый известный прием: лучшая защита — это нападение. Вот и начал он нападать на всех, на кого можно, особенно на КГБ, обвиняя резидентуру в том, что они специально все это ему подстроили и положили деньги в его сейф. Он написал письмо в ЦК КПСС, что его, ветерана войны, оболгал КГБ и прочее. И что же? Несмотря на все неопровержимые доказательства, против Гусейнова не было возбуждено никакого уголовного дела и его вообще оставили в покое. Видимо, спохватившись или поняв намек, он уже дал кому-то в лапу там, в Москве.

Для того чтобы показать особо скептически настроенному читателю, что подобное происходило не только в Иране, приведу в качестве примера Аркадия Шевченко, бывшего заместителя генерального секретаря ООН, перебежавшего к американцам. В своей книге он описывает, как проявлял особую осторожность, чтобы не попасться в поле зрения КГБ. Однако КГБ заметил его странное поведение, и об этом было доложено в Москву за шесть месяцев до того, как Шевченко сбежал. Москва никак не отреагировала на сообщение нью-йоркской резидентуры. Для резидента это означало только одно: «Оставьте Шевченко в покое». И Шевченко в покое оставили. Напрасно он крутился по улицам Нью-Йорка на своей автомашине, пытаясь обнаружить слежку КГБ. Никакой слежки за ним не было, да и быть не могло. Единственное, что могла сделать резидентура КГБ человеку в его ранге, — это проинформировать Москву о его поведении, и больше ничего. Все остальное — фантазия.

Мне об этом известно из первых рук, от самого генерала Дроздова, который был тогда резидентом КГБ в Нью-Йорке. Вернувшись в Москву, он стал начальником Управления «С» КГБ, где и состоялась наша беседа. Он сказал, что, сообщив в Москву по делу Шевченко и не получив никакой реакции, резидентура обезопасила себя и умыла руки. По крайней мере, после бегства Шевченко никто не задавал в Москве глупых вопросов, «куда же смотрел КГБ».

28 декабря 1979 года Советский Союз ввел свои войска в Афганистан. Причиной этого шага послужили предшествующие события.

Политика режима Тараки по переустройству афганского образа жизни на коммунистический привела к началу волнений и восстаний населения Афганистана. Первое событие подобного рода произошло 22 марта 1979 года в городе Герате, где пуштунское население восстало против произвола центральной власти и устроило страшную резню среди представителей коммунистической власти и советских специалистов. Зверства были неимоверные. Толпы пуштунов не щадили ни детей, ни женщин. Город находился в руках восставших три дня, после чего это выступление было жесточайшим образом подавлено правительственными афганскими войсками. Нужно сказать, что как в то время, так и впоследствии жестокости в обращении с оппозицией было хоть отбавляй у обеих сторон.

Атаки партизан на крупные города продолжались. К лету 1979 года из 28 провинций Афганистана спокойными были только четыре. Участились случаи неповиновения в рядах афганской армии, которая не хотела участвовать в подавлении своего собственного населения. Переход солдат на сторону партизан стал обычным явлением.

Положение дел для коммунистического режима в Афганистане сложилось тяжелое. Тараки терял контроль. В этой ситуации на первый план стала выдвигаться новая сильная личность — Амин.

Хафизулла Амин родился в 1929 году, пуштун по национальности. Он получил образование в Кабуле и затем, как ученик, обладающий высокими способностями, был направлен в США для продолжения учебы. Он избрал себе профессию педагога и, вернувшись в Кабул, работал учителем в колледже. Вскоре он опять отбыл в США для обучения в аспирантуре. Люди, знавшие его в то время, говорили, что политикой он не интересовался. Важнее всего для него была карьера. И вот вдруг в США в 1963 году он примкнул к левому движению афганских студентов. Вернувшись в Кабул в 1965 году, он посвятил себя полностью политической деятельности в крыле «Хальг» народно-демократической партии Афганистана. И проявил себя умелым организатором и прекрасным вербовщиком новых членов. Вскоре он стал близок к руководителю «Хальг» Тараки. В партии Амин окружил себя пуштунами, ему лично преданными. Он стал обладать большим влиянием в партии. Про Амина говорили, что коммунистическая или какая другая идеология его мало интересует. Главное для этого человека — это добраться до вершин политической власти.

Такой власти Амин достиг в начале 1979 года, когда президент Тараки назначил его главой правительства. Умело маневрируя, Амин прибирал к рукам все больше и больше власти. Будучи человеком радикальным, он с еще большей жестокостью, чем Тараки, начал репрессии против остатков второго крыла НДПА «Парчам». Члены «Парчам» были удалены со всех постов в государственном аппарате, брошены в тюрьмы и во многих случаях казнены. Освободившиеся должности Амин заполнял своими людьми. Он фактически руководил страной, однако предпочитал пока оставаться в тени за спиной Тараки. Поскольку вся государственная система был полна советников из Москвы, нашим людям было известно даже то, что происходило на самом верху. Так, было известно, что Амин постоянно подогревал недовольство Тараки засилием русских советников и их вмешательством во все дела. Например, это с подачи Амина Тараки выступил с протестом по следующему поводу. Во время визита в Кабул в то время еще начальника ПГУ КГБ СССР Крючкова и его встречи с президентом Афганистана Тараки заявил: «Вот вы уверяете меня в дружбе и полном доверии. Тогда объясните мне, почему кроме официального представительства КГБ в Кабуле в советском посольстве существует еще и резидентура КГБ. Какие у нее функции? Против кого она работает?» Крючков заверил Тараки, что ничего подобного не существует и это заблуждение. Тогда Тараки назвал фамилию офицера кабульской резидентуры КГБ — Кухта. Крючков обещал разобраться и разобрался. Кухта был немедленно отправлен в Москву. Позднее его направили в тегеранскую резидентуру. Нужно сказать, что кабульская резидентура ничего не потеряла с его отъездом. Кухта был хоть и молодым офицером, но полнейшим ленивым бездельником.

Положение коммунистического режима в Афганистане продолжало постоянно ухудшаться. Власть правительству Амина принадлежала только в больших городах, сельские местности контролировались партизанами. Кольцо вокруг Кабула сужалось. Коммунистический режим в Афганистане стоял на грани катастрофы.

В Москве такое положение вызывало сильное беспокойство. Как же, столько денег вложено, и все напрасно. К тому же, пади кабульский режим, это может повлечь за собой цепную реакцию в странах с просоветскими режимами и активной вооруженной оппозицией. Этого советские власти никак не хотели. Поэтому они судорожно искали решение проблемы. Одним из вариантов такого решения было создание коалиционного правительства с участием представителей НДПА, глав различных племен, независимых коммунистов и духовенства. Тараки склонялся к такому решению, однако Амин был категорически против этого. Да это и понятно. Для Амина это означало бы только одно — конец его диктаторской власти, к чему он всю жизнь так стремился.

В сентябре 1979 года президент Тараки был вызван в Москву. Там с ним были обсуждены проблемы разрядки ситуации в Афганистане путем создания коалиционного правительства. Тараки был согласен. Он также согласился с тем, что одним из первых шагов на этом пути должно быть устранение его верного ученика Амина от власти. В конце визита состоялась церемония награждения Тараки орденом Ленина. Это означало, что Москва продолжает поддерживать президента Афганистана.

Вернувшись в Кабул, Тараки немедленно созвал совещание правительства, на котором должен был присутствовать и Амин. При входе Амина в здание президентского дворца в него было произведено несколько выстрелов, однако телохранители закрыли своего босса. Завязалась перестрелка, и тут выяснилось, что Амин заранее подготовился к такому повороту дела. В районе дворца была уже сосредоточена большая группа из его личной охраны. Они ворвались во дворец. В результате перестрелки были убиты и ранены многие члены кабинета и ЦК «Хальг». Одной их жертв оказался сам Тараки. На следующий день было объявлено, что Тараки скоропостижно скончался от болезни.

Амин стал полновластным хозяином. Однако он не мог успокоиться и почить на лаврах. Он прекрасно понимал, что советским его приход к власти совсем не по душе и что они постараются его убрать. Амин сделался страшно подозрительным. Он окружил себя только теми людьми, которым он доверял, назначив на все ключевые посты своих родственников, и охраняло его неимоверное количество телохранителей. Он старался избегать встреч с советскими, однако когда встречался, то с ним и в соседних комнатах находились толпы охраны. С каждым днем пропасть между Амином и советскими лидерами расширялась. Все чаще от Амина можно было слышать, что русские являются ненадежными союзниками и они предают дело афганской революции.

Амин как кость в горле застрял у политбюро. КГБ был дан приказ тихо устранить ненавистного афганского лидера. Это задание было дано до тех пор бездействующему 8-му отделу Управления «С» ПГУ КГБ СССР, отвечавшему за проведение активных акций. С 1973 года они бездействовали, но вот и для них нашлось дело. Для выполнения этой акции был выбран действующий нелегал подполковник Михаил Талыбов, отдокументированный под гражданина Афганистана. Он был срочно перенаправлен в Кабул, где с использованием возможностей КГБ был внедрен в окружение Амина в качестве одного из поваров в президентском дворце. Талыбову было дано задание отравить Амина, подлив яд в его пищу. Однако, как позднее мне рассказывал сам Миша Талыбов, сделать это оказалось не так-то просто. Амин был настолько подозрителен, что ничего не ел полностью. Он заказывал несколько блюд и съедал понемногу от каждого. К тому же его пищу пробовали его телохранители. Талыбов несколько раз добавлял яд во фруктовые напитки, которые обычно пил Амин, однако тот всегда смешивал напитки, уменьшая таким образом возможность отравления.

— Не мог же я отравить все на кухне, — восклицал Талыбов, — ведь операция-то должна была быть тихой.

В декабре из Кабула начали поступать тревожные сведения. По данным из источников, близких к Амину, стало известно, что он имеет свой план урегулирования кризиса в Афганистане. Амин намеревался вступить в переговоры с лидерами вооруженной оппозиции, заручиться их поддержкой и затем на весь мир сделать заявление с требованием от Советского Союза вывести всех своих советников из Афганистана. Анвар Садат проделал нечто подобное в Египте. Амин намеревался также обратиться за помощью к ООН. Он рассчитывал, что если он прокричит все это на весь мир, то советские его тронуть не посмеют.

Насколько достоверной была эта информация, судить было трудно. Однако она логически представляется достоверной, так как другого выхода у Амина не было.

Эти сведения сильно обеспокоили советское руководство. Такой поворот дела их не устраивал. Нужно было срочно принимать решение. Перед Политбюро было два пути решения этой проблемы.

Первый, предлагаемый КГБ: провести рейд специальной группы коммандос на президентский дворец в Кабуле, свергнуть Амина с его сторонниками, посадить в Кабуле угодное Москве правительство и затем приступить к проведению политики национального примирения. Тогда еще это было вполне возможно.

Второй путь, предлагаемый партаппаратом и военными, был более радикальным: ввести войска в Афганистан, уничтожить Амина, занять все крупные города страны, быстренько уничтожить очаги партизанского сопротивления и вывести войска, когда эта работа будет закончена.

Эксперты КГБ выступали против введения войск в Афганистан, говоря, что это не Чехословакия и против советского присутствия движение сопротивления еще более усилится. Военные утверждали, что они смогут подавить сопротивление довольно быстро. Разве могут оказать сопротивление афганские крестьяне с допотопными винтовками могучей советской армии?

Решение принимало Политбюро, и они решили действовать по второму сценарию.

Советские войска начали подтягиваться к советско-афганской границе еще с мая 1979 года вскоре после резни в Герате и начала партизанского сопротивления. В приграничных районах были сосредоточены две дивизии, состоящие целиком из таджикских и узбекских солдат и офицеров, одетых в афганскую форму. В Афганистане никто не смог бы отличить их от афганской армии. Эти две дивизии были подготовлены на случай усиления сил сопротивления и непосредственной угрозы кабульскому режиму. Некоторые подразделения из этих дивизий были направлены в Афганистан для охраны советских специалистов. Здесь и выяснилась вся нелепость этой затеи. Отсутствие дисциплины, симпатия к местному населению, а самое главное — подверженность мусульманской религиозной обработке вызывали сомнение в надежности этих войск. При введении войск командованием было решено использовать наряду со специальными дивизиями бригады воздушно-десантных войск.

Время ввода советских войск 28 декабря было выбрано специально. Постоянно опасавшееся реакции Запада брежневское руководство считало, что во время рождественских каникул отрицательный эффект советской акции мог бы быть немного смягчен. Войска перебрасывались как наземным транспортом, так и по воздуху.

Первый приземлившийся в кабульском аэропорту советский транспортный самолет доставил группу специального назначения для захвата президентского дворца. Группа эта была составлена из советских коммандос и приданных им офицеров КГБ и ГРУ, владеющих персидским языком. Это были добровольцы в основном из ПГУ, а никакие не специальные убийцы из КГБ. Они прошли короткую подготовку в стрельбе и тактике и вот теперь были переправлены в Кабул. Специальной группе был придан батальон десантников.

Выгрузившись из самолета, спецподразделение на автомашинах и легких танках двинулось в сторону президентского дворца. При выезде из кабульского аэропорта дорогу колонне преградил афганский часовой. Пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, проделала аккуратное отверстие у него между глаз. Колонна на пути следования к цели практически не встретила никакого сопротивления.

Президентский дворец в Кабуле обнесен металлической оградой с тремя воротами по периметру. По плану три легких танка должны были с ходу вышибить эти ворота и рвануться к зданию дворца. Два танка сделали свое дело, а третий, ударившись в ворота, заглох. Точно по-советски! Синхронность была утеряна. По замыслу десантники должны были уничтожить внешнюю охрану и окружить дворец. Сразу после этого спецгруппа должна была ворваться внутрь и сделать свое дело. Приказ был четкий. Не должно остаться ни единого свидетеля-афганца этой операции. Увидев нападавших, внешняя охрана дворца открыла огонь, однако она была быстро подавлена огнем десантников. Убитые были в основном на афганской стороне, однако были после первого короткого боя и жертвы среди спецгруппы. Одним из убитых был молодой офицер Управления «С», которого готовили уже на мою замену в Тегеране. В начале атаки он стал вылезать из бронетранспортера, и ему снесло голову снарядом из крупнокалиберного пулемета.

Ворвавшись в помещение дворца, спецгруппа натолкнулась на жестокое сопротивление личной охраны Амина, специально им подобранной и всецело преданной своему хозяину. Амин дал им приказ драться до последнего, и они этот приказ выполнили. По свидетельству участников операции, обе стороны несли потери. Автоматные очереди и взрывы гранат звучали беспрестанно. Члены спецгруппы не ожидали такого сильного сопротивления охраны Амина. Они рассчитывали на то, что охрана быстро сдастся и операция будет завершена в считаные минуты. Но на деле это оказалось не так-то просто. Потери возрастали. Командир группы полковник Бояринов выбежал из дворца, чтобы попросить подкрепление, однако он тут же был прошит перекрестными очередями автоматов десантников, плотно окруживших дворец. Полковник в суматохе боя, наверное, забыл, что десантникам был дан приказ стрелять в каждого, кто выбегает из дворца. В конце концов группа получила подкрепление, и сопротивление охраны было подавлено. Амин был найден в одной их комнат. Он не прятался, а, смирившись с участью, спокойно ждал своего конца. И конец этот настал в виде длинной автоматной очереди через все тело. Операция завершилась успешно, ни одного живого свидетеля-афганца не осталось.

Наш нелегал Михаил Талыбов, бывший поваром при Амине, во время атаки на дворец находился там. В начале атаки он, полный энтузиазма, старался подбодрить нападавших своими криками. Он выбежал навстречу членам спецгруппы, когда они добрались до второго этажа. Он кричал по-русски. Однако, увидев обалдевшие и ничего не понимающие глаза одного из спецгруппы, Талыбов понял, что ему вот сейчас может прийти конец, и, не раздумывая, прыгнул в пролет лестницы со второго этажа. Внизу живых не было, одни трупы. Талыбов забился под лестницу и сидел там до тех пор, пока голоса членов спецгруппы не стали звучать спокойнее. Тогда только он подал голос и вышел из своего укрытия.

Пока спецгруппа делала свое дело, в аэропорту продолжали приземляться все новые и новые транспортные самолеты с десантными войсками, которые тут же уходили в город и брали под контроль важнейшие учреждения и объекты.

В тот же день по кабульскому радио прозвучала речь нового президента Афганистана Бабрака Кармаля, которая транслировалась из Ташкента. В этой речи Кармаль сообщил о смерти Амина и свержении его палаческого режима, «на руках которого кровь десятков тысяч наших соотечественников». Сам Кармаль вернулся в Кабул на советском военном самолете только через несколько дней.

В целом операция по вводу войск в Афганистан считалась успешной. Никаких слухов не просочилось на Запад о том, что случилось с Амином. Все крупные афганские города были заняты советскими войсками очень быстро. Теперь предстояло выполнить вторую часть плана — быстро ликвидировать «примитивное» партизанское сопротивление и уйти из Афганистана.

1 января 1980 года, проведя большую часть предыдущей ночи за празднованием Нового года, я пришел в посольство, чтобы посмотреть, как складывается ситуация. Ничего особенного в то время не происходило. Просто это уже вошло в привычку — забегать в резидентуру и, в частности, на пункт «Импульс» даже утром выходного дня. Проведя в посольстве около часа и поболтав с приятелями в основном о самочувствии после вчерашнего празднования, мы начали расходиться. Я спускался по лестнице служебного здания посольства и подходил уже к первому этажу, как вдруг раздался звонок сигнала тревоги. Звонок был резкий и громкий и неприятно отдавался в голове. «Нашли время, когда проверять, работает ли тревога», — с раздражением подумал я и решил выговорить дежурному коменданту. А звонок все продолжал звонить. Я дошел почти до входной двери, когда вдруг в нее начали врываться сотрудники посольства и коменданты, возбужденно крича: «Захват посольства! У ворот демонстрация афганцев, и толпа уже ворвалась на территорию!» Последним вбежал дежурный комендант и захлопнул за собой дверь. Через окна мы видели, как мимо здания бегут молодые бородатые парни. В тот момент было трудно сказать, афганцы они или иранцы. Зазвенев, лопнуло стекло окна от удара камня. Нападавшие били стекла и уже начали ломиться во входную дверь, стараясь вышибить ее. Мы предусмотрительно ретировались в коридор. Вдруг раздались несколько выстрелов, и мы увидели, как вооруженные люди, по виду стражи революции, гоняются за нападавшими. Затем по периметру здания встали вооруженные люди. Нам было непонятно, то ли это охрана от нападавших, то ли мы уже окружены. Когда все более или менее успокоилось и беготня вокруг здания стихла, я и еще один офицер нашей резидентуры решили осторожно выйти и переговорить с вооруженными людьми. Эти парни оказались стражами, и они прибыли сюда, как только им стало известно о попытке захвата посольства.

Мы прошли к воротам посольства. Нападавшие уже были выдворены с нашей территории, однако за воротами продолжала бушевать толпа. Советский флаг был сорван с флагштока и сожжен. Вместо него теперь развивалась грязно-серая тряпка с надписью «Алла о акбар». Толпа беспрестанно скандировала «Смерть Советскому Союзу, русские, убирайтесь вон из Афганистана» и различные религиозные лозунги. Когда я подошел ближе к воротам, толпа начала звереть. Стражи посоветовали мне отойти в комендатуру, чтобы еще больше не накалять страсти. Внутри помещение комендатуры было полностью разгромлено. Все стекла выбиты, телефоны и аппараты внешней и внутренней сигнализации разбиты в мелкие кусочки. Мебель переломана.

Вдруг ко мне подошел страж и сказал, что в посольстве пожар и нужно срочно вызвать пожарную команду. Я посмотрел на здание и увидел, что дым валил из окна референтуры. Было ясно, что там уничтожали секретные документы. Не моргнув глазом, я объяснил стражу, что дым идет из помещения посольской кухни и сейчас там начали варить обед. Страж поверил.

Команда на уничтожение референтуры была дана через несколько минут после начала нападения на посольство. После случая с американцами было довольно трудно решить, что это — провокация или настоящий захват посольства. Поэтому посол и резиденты КГБ и ГРУ предпочли не рисковать и дали приказ на уничтожение секретной документации и аппаратуры. По правилам безопасности все в референтуре должно быть уничтожено за тридцать минут. Путей уничтожения секретов два. Все секретные документы сжигаются в печках с кислородным поддувом. В нашей референтуре их было только две. Вся секретная аппаратура и шифровальные машины разбиваются в мелкие куски с помощью обычной кувалды. На практике все это оказалось не так-то просто. В референтуре скопилось столько секретной документации, что только на сожжение ушло часа два, к тому же вскоре после начала сожжения одна из печей дала трещину по всему корпусу и ее пришлось заглушить. Референтура заполнилась дымом. Шифровальщикам пришлось работать в противогазах. Что же касалось повреждения аппаратуры, то до этого руки дошли только тогда, когда все уже почти успокоилось, и продолжалась эта операция не два, не три часа, а почти целую неделю после нападения. Это выявило, насколько несовершенна была наша система уничтожения секретов. Никаких компьютеров у нас и в помине не было. Все хранилось на бумаге. Не было у нас и дезинтеграторов для уничтожения всей этой кучи бумаги. Все по старинке, огнем да кувалдой.

Кроме документов, были, как утверждалось, уничтожены и деньги резидентуры КГБ. За день до нападения для офицеров резидентуры была подготовлена зарплата, разложена по конвертам и в коробке передана на хранение в референтуру. По словам наших шифровальщиков, они, зная, что в коробке находятся деньги, бросили ее в огонь. В другом случае один из офицеров ГРУ хранил все свои сбережения в своей рабочей папке. В момент уничтожения все содержимое папки полетело в печь, включая и его деньги.

Но одно дело — разбить все, и совсем другое — избавиться от искореженных аппаратов. По правилам безопасности все, что было разбито, должно быть аккуратно классифицировано и затем направлено в Москву дипломатической почтой. Таким образом вскоре объем дипломатической почты из Тегерана в Москву возрос неимоверно. Каждая диппочта теперь весила в среднем килограммов по 700, тогда как обычная — около 120. В огромных ящиках мы отправляли изуродованные телетайпы, шифровальные машины, радиостанции и всякую мелкую аппаратуру, предназначенную для оперативного использования КГБ. Иранцы, естественно, понятия не имели о том, что референтура в советском посольстве была уничтожена. Увидев огромные вализы с диппочтой, они наверняка подумали, что КГБ у них что-то украл. Уж как им хотелось заглянуть в эти ящики! Стражи революции в аэропорту постоянно пытались создать для нас трудности в отправке диппочты. Ясно, они хотели найти возможность заглянуть внутрь. Но, не имея такой возможности, они использовали любой момент, чтобы как-то ухитриться и пощупать, потрогать вализы. Можно представить себе их разочарование, если бы они узнали, что дипломатической почтой мы переправляем в Москву металлолом.

Не было иранской службе безопасности и стражам революции от нас покоя, так как сразу же после завершения отправки нашего металлолома мы начали получать огромные ящики с новой аппаратурой. Сотни килограммов дипломатической почты из Москвы каждые две недели. Ящики были продолговатыми и напоминали ящики с оружием. Уж не знаю, что бедные иранцы думали. Наверное, что советское посольство готовило переворот в Иране. Лично для нас, дипломатов, вовлеченных в отправку диппочты, проблема была чисто физическая. Все эти ящики приходилось таскать на своих плечах. Механизации у нас не было никакой, а носильщикам в аэропорту мы не доверяли из соображений безопасности.

Вскоре после нападения мы взглянули новыми глазами на содержимое самой резидентуры КГБ и пришли к выводу, что много из того, что там было, нам совершенно не нужно. Так, например, огромная карта Тегерана на стене общей комнаты резидентуры явно указывала на свою шпионскую принадлежность. В комнате обычного дипломата если и есть карта города, то только обычная. Очистить свои рабочие столы от всех ненужных бумаг. Трудно себе представить, сколько хлама было обнаружено. После того как все кабинеты резидентуры были очищены от хлама, начальник линии контрразведки лично проверил столы офицеров. И вот в столе офицера нашей информационной службы было обнаружено что-то невероятное.

Офицером информационной службы была полковник Александра Кузина. Ей было уже за пятьдесят. Всю свою жизнь она проработала в информационной службе КГБ и «сидела» на Иране. Несмотря на то что она была разведена, она продолжала приезжать в командировки в Иран. Она была в своем роде монументом резидентуры. Ее крашеные черные волосы и мясистое лицо не давали определить ее национальность. Для меня она всегда ассоциировалась с персонажем из известного фильма о Джеймсе Бонде «Из России с любовью» Розой Клеб. Что-то в них обеих было общего. В резидентуре офицеры называли ее уменьшительно «тетя Шура». Так в учреждениях обычно называют уборщиц. И вот при окончательной проверке письменных столов офицеров резидентуры начальник линии «КР» Денисов обнаружил в столе тети Шуры ни много ни мало, а более 400 различного рода информационных телеграмм или отдельных их частей. Эти телеграммы были тщательно припрятаны в ее столе, и только настойчивость Денисова довела его до этой находки.

Даты на этих телеграммах уходили на несколько лет назад. С юридической точки зрения это было явное нарушение правил безопасности и прямое должностное преступление. Любая телеграмма должна уничтожаться после отправки ее в Москву. Поначалу тетя Шура пыталась отшутиться. При старых резидентах, может быть, это и сошло бы ей с рук, но не при Шебаршине. Тетя Шура была одним из злейших ненавистников Шебаршина и постоянно сплетничала за его спиной. Особо она ничего не боялась, у нее в Центре были какие-то связи. И вот теперь она явно попалась и выкручиваться было бесполезно. При разбирательстве выяснилось следующее. В последние годы тетя Шура начала терять память, и, чтобы это как-то компенсировать, она собирала различные клише и понравившиеся ей фразы, а то и целые телеграммы. Информационные темы время от времени повторяются, а у тети Шуры на все случаи жизни был готовый вариант. Дело оказалось серьезнее, чем казалось сначала, так как многие телеграммы имели дату еще предыдущей командировки тети Шуры. Значит, она их где-то хранила или кому-то оставляла на хранение. Было ясно, что в этом деле была замешана не одна Шура. Из всего этого мог разрастись большой скандал. Резидент Шебаршин на скандал идти не хотел, поэтому дело замяли. Тете Шуре же было сказано, что при первой же возможности она будет отправлена в Москву. Шура не возражала. Лишь бы все было тихо.

В январе весь состав канадского посольства покинул Иран. Как позднее оказалось, среди канадцев были шесть американских дипломатов, которые скрывались в канадском посольстве три месяца. Американцы были снабжены канадскими паспортами, и вся операция была проведена успешно. Иранцы узнали об этом только тогда, когда началась шумиха в западной прессе. Иранские власти начали угрожать Канаде, на что получили резонный ответ: «Канада больше не имеет никаких интересов в Иране и не считает поддержание дипломатических отношений с этой страной целесообразным».

Мы в советском посольстве аплодировали смелости и решительности канадцев, и особенно тому, как они ткнули в зубы иранским властям. «Молодцы канадцы, — говорили мы. — Недаром их хоккей стоит на уровне русского. Но вот что же американцы-то ничего не могут сделать для освобождения своих дипломатов? Все-таки супердержава — и не может ничего поделать с такой мизерной страной, как Иран». Мы откровенно считали, что советские власти, какие бы они ни были, нас бы в таком положении не оставили. Многие в Тегеране в то время, да и многие из нас, в душе верили, что в одно прекрасное утро мы увидим на улицах каски американских солдат и жизнь в Иране вернется в нормальное русло. В первые месяцы 1980 года к нам поступало столько информации о скором антихомейнистском перевороте, что в конце концов мы перестали обращать на нее внимание. Это желаемое выдавалось за действительное.

Ожидаемое всеми нами американское утро наступило в апреле 1980 года, но только все произошло не совсем так, как мы это себе представляли. Иранская пресса сообщила о провале американской военной операции по освобождению заложников. Мы не верили иранским сообщениям до тех пор, пока не получили подтверждение из западных средств массовой информации. Оказалось, что американцы начали операцию по проведению «молниеносного» рейда на Тегеран. Во время остановки для заправки и перегруппировки в иранской пустыне Табас они попали в песчаную бурю. Вертолет при попытке взлететь упал на транспортный самолет с горючим, и все охватило пламенем. Погибли восемь американских военнослужащих. Операция была отменена. В руки иранцев попали вещественные доказательства, включая и карту Тегерана, на которой были помечены американское посольство и другие объекты.

Мы испытывали чувство стыда и горечи за американцев. Многие говорили: «Куда уж им нападать на СССР, когда они с такой страной, как Иран, справиться не могут?» Но долго провал американской операции нас не занимал. Мы получили информацию о том, что в день афганской революции 27 апреля на советское посольство вновь будет совершено нападение афганцами с целью захвата заложников.

Эта информация поступала к нам из разных источников. Прежде всего мы попросили партию «Туде» помочь нам в этом вопросе. Линия «Н» резидентуры КГБ дала задание своему нелегалу посетить афганские эмигрантские центры в Тегеране и постараться узнать об их планах. ГРУ задействовало свои секретные источники. Отовсюду поступала одна и та же информация. Нападение на посольство в этот раз будет более организованно, и они планируют захватить заложников. Более того, иранские власти относятся к этому одобрительно.

Представители посольства обратились в МИД Ирана и сообщили, что нам известно о планах афганской эмиграции. Мы попросили иранские власти обеспечить физическую защиту нашего посольства. Удивленные иранцы спрашивали, откуда нам это известно. Они старались выяснить наши источники информации, но наши представители только скромно улыбались, как бы говоря, что у нас здесь большие возможности. Иранцы обещали предоставить нам физическую защиту, но мы еще неоднократно напоминали им об этом. Самым незащищенным на территории посольства был жилой дом, где в период рабочего времени оставались только женщины и дети. Поэтому в назначенный день мы решили вывезти всех женщин и детей за территорию и разместить на городских квартирах. Офицером безопасности был составлен подробный план с распределением обязанностей каждого дипломата. Каждому выделялся участок защиты. Мне досталась передовая позиция у центральных ворот посольства. Кроме того, за пределами посольства оставались два офицера резидентуры. В случае захвата посольства они должны были связаться с посольством ГДР и попросить их сообщить в Москву о случившемся.

В плане чисто физической защиты после первого нападения в посольстве были усилены меры безопасности. Теперь металлическими решетками был перекрыт каждый этаж посольства. Из Москвы дипломатической почтой были получены противогазы и гранаты со слезоточивым газом. Кроме того, для каждого офицера резидентуры были приготовлены короткие металлические трубы на случай, если нападающие ворвутся в служебное здание посольства и завяжется драка. Идея заключалась в том, чтобы дать как можно больше времени резидентуре уничтожить секреты. Хотя нужно отметить, что после первого нападения секретов скопилось не так уж много.

27 апреля все были в нервном состоянии, как перед боем. Небольшое подразделение стражей революции прибыло в посольство около 10 утра, и мы пропустили их на территорию. Напротив ворот посольства уже начали налаживать свои камеры телевизионные группы иранских и зарубежных репортеров. Ожидание для нас было не совсем приятным.

Несмотря на всю нашу подготовленность, атака нападавших застала нас врасплох. Мы ожидали сначала демонстрации, а затем уже атаки на ворота. Но произошло совсем другое. Мы получили сообщение от наших наблюдателей вне посольства о том, что демонстрация уже движется в нашу сторону, и мы вскоре увидели их силуэты далеко внизу улицы. Паниковать еще было рано. Вдруг мы заметили, что по обеим сторонам улицы Сталина, ведущей прямо к воротам нашего посольства, очень быстро бегут молодые парни. Мы не знали, имеют ли они какое бы то ни было отношение к демонстрантам. Пока мы так гадали, бегущая группа с ходу бросилась на ворота и в одно мгновение их преодолела. Стражи революции, вместо того чтобы встать на пути нападавших, разбежались в разные стороны и пропустили их на нас. Мы не стали дожидаться столкновения и что было силы бросились бежать к посольству. На бегу за своей спиной я слышал дыхание преследователей. Только мы успели вбежать в дверь, как в нее стали стучаться незваные гости. Опять стали разлетаться стекла окон. Мы смогли включить сигнализацию уже только из самого здания посольства. Вдруг мы услышали сильный грохот разбитого стекла и поняли, что разбита входная парадная дверь в зал для приемов. Мы срочно перешли по коридору в служебное здание посольства и закрыли за собой тяжелую стальную дверь.

Через несколько минут в эту дверь начали ломиться снаружи. Поскольку нападавшие находились теперь в закрытом коридоре, то было решено забросать их гранатами со слезоточивым газом. Двое пограничников-комендантов надели противогазы и, держа гранаты наготове, резко открыли дверь. За дверью оказались всего два молодых парня. Увидев здоровенных парней в противогазах с гранатами в руках и за ними мужчин с металлическими трубами, нападавшие тут же развернулись и так рванули по коридору, что комендантам даже не пришлось бросать гранаты.

Я поднялся в помещение резидентуры доложить резиденту о случившемся, высказать свое предположение о том, что атаки больше не будет. Нападавшие не выглядели так, что они готовы к атаке на референтуру. Шебаршин находился у специально протянутого между резидентом и референтурой полевого телефона, чтобы в случае необходимости подать сигнал к началу уничтожения документов. Пока такой необходимости не возникало. Из окна кабинета резидента было видно представительское здание посольства, в котором теперь хозяйничали нападавшие. Вот видно, что к окну изнутри приближается фигура, поднимает над головой тяжелый стул и бросает его в окно. Стекло разлетается вдребезги. Теперь можно рассмотреть этого человека. Это молодой парень с бородой и какими-то безумными глазами. Не знаю точно, но курение наркотиков было в Иране популярно всегда перед такого рода мероприятиями. Эта вакханалия продолжалась минут сорок, а затем стали появляться наши стражи революции. Было совершенно очевидно, что они специально разрешили нападавшим побуйствовать.

Постепенно все начало успокаиваться, и мы вышли из здания. Нашим глазам предстали результаты нападения, представительское помещение посольства было сильно повреждено. Разбиты старинные зеркала и хрустальные люстры, выбиты все окна, повреждены старинные столы, разбита представительская посуда, разгромлена кухня. Мемориальная мраморная доска о встрече Сталина, Черчилля и Рузвельта в 1943 году на Тегеранской конференции была также разбита на куски. А о таких мелочах, как телефоны, уж и говорить нечего.

Пункт радиоперехвата «Импульс» все время прослушивал переговоры стражей по радио. После окончания нападения они пересчитали количество нападавших, и у них получилось только восемь. Но их должно быть девять, говорили они. Это было еще одним доказательством, что стражам все заранее было известно о нападении. Кроме того, нападавшие выглядели типичными иранцами, а не афганцами. Однако в целом все обошлось довольно хорошо. Никто из советских не пострадал, и никого не захватили. Демонстрация у посольства продолжалась еще несколько часов, но мы уже были достаточно спокойны. Мы были уверены, что на большее, чем уже было сделано, иранцы не рискнут, по крайней мере в этот день.

«Нет худа без добра» — гласит русская пословица. Кому-то это нападение принесло значительную выгоду. Как уже упоминалось, при нападении была перебита представительская посуда, но какая именно это была посуда, на первом этапе это никого не интересовало. И вот в резидентуру от осведомителей поступили сведения о том, что в списке перебитой представительской посуды значатся прекрасный посольский фарфоровый сервиз и огромный хрустальный винный набор. Осведомитель доносил, что осколки битой посуды свалены в большом ящике в подвале посольства, однако следов лучшего фарфора и хрусталя там нет. Такие сведения резидентуру не интересовали. Мы уже давно привыкли к воровству вокруг нас и не обращали на такие «мелочи» внимания. Однако из чисто личного любопытства наш офицер безопасности решил проверить содержимое ящика с битой посудой и без удивления обнаружил, что осведомитель говорил правду. Ни дорого фарфора, ни хрусталя там не было.

Здесь надо дать пояснение тому, почему примеры, подобные приведенному выше, больше не интересовали резидентуру. Все время интересовали, а теперь вдруг перестали. Что же случилось?

Новый резидент КГБ в Тегеране Леонид Владимирович Шебаршин занял принципиально новую позицию по отношению к тому, что происходило в советской колонии. Как уже говорилось, Шебаршин не пользовался популярностью в Центре и ни с кем из резидентуры дружбы не водил. Его чаще можно было видеть в компании чистых дипломатов, чем офицеров КГБ. Первое время я считал, что он по всем правилам заботится о своей зашифровке и старается не показывать местной контрразведке свою принадлежность к КГБ. Что ж, это можно было только приветствовать. Вскоре он был в друзьях с советником Островенко, одним из самых презираемых людей в посольстве за неприкрытый карьеризм и бессовестный подхалимаж перед вышестоящим. Это тоже очень хорошо объяснялось. Островенко был давнишним осведомителем КГБ и теперь находился на связи у Шебаршина. Через Островенко, который был близок к послу, Шебаршин вскоре вошел в круг приближенных к Виноградову. Небывалый случай, Виноградов ведь ненавидел КГБ. И в этом не было ничего плохого. Гораздо лучше жить в дружбе с послом, чем постоянно враждовать.

И все это было бы ничего, если бы не отношение Шебаршина к коррупции в советской колонии. Каждый раз, когда начальник линии контрразведки или офицер безопасности докладывали ему о случаях подобного рода, он как-то морщился недовольно. Видно было, что не хотелось ему этим заниматься. Основная часть донесений агентов о коррупции касалась советского госпиталя в Тегеране, где все продолжалось по-прежнему, но с еще большим размахом при новом директоре Сираке. Этот Сирак развернул такую деятельность, что по сравнению с ним старый директор был мальчиком. Жалобы на разврат и коррупцию Сирака и его окружения поступали постоянно. Поначалу Шебаршин направлял их в Центр, вскоре положение изменилось. Все материалы на госпиталь Центр КГБ суммировал и направлял в ЦК. Там они, видимо, шли прямо в корзину для мусора, так как никакой реакции из ЦК не было. У Сирака там была поддержка. В конце концов Центр КГБ решил провести акции против Сирака самостоятельно, без санкции ЦК. Сирак, зная от своих покровителей о том, что он постоянно находится на прицеле у КГБ, не выезжал в отпуск в Советский Союз, опасаясь, что КГБ не выпустит его назад. Но вот жена его курсировала туда и обратно. КГБ решил не выпускать жену обратно в Тегеран и таким образом повлиять на Сирака. Так было и сделано. У мадам Сирак была аннулирована выездная виза. Но как только это случилось, в соответствующем подразделении КГБ раздался телефонный звонок из ЦК КПСС и оттуда потребовали объяснений, почему задержана жена директора госпиталя. Объяснения эти были даны. На это из ЦК был дан приказ: «Все это ерунда. Выпустить ее!» Офицер КГБ спросил, может ли он получить подтверждение этого приказа в письменной форме. Тогда на другой стороне провода раздалась такая сильная матерная брань с угрозами, что спорить было совершенно бесполезно. Жена Сирака вернулась в Иран.

Все это, конечно, стало известно в резидентуре. После этого отношение Шебаршина к донесениям агентов о госпитале изменилось. Когда в очередной раз офицер безопасности посольства Леваков положил перед ним очередную главу истории госпиталя, Шебаршин, даже не читая донесение, швырнул его назад Левакову и сказал:

— Я больше никогда не хочу видеть эту блевотину! И слышать об этом госпитале больше не желаю!

— Что же, — спросил Леваков, — оставить их в покое? Пусть себе воруют?

— Это не наше дело! — раздраженно говорил Шебаршин. — Наше дело заниматься разведкой, а не копаться в грязном белье. Мы не отвечаем за моральное состояние советской колонии. Это дело партийных органов. Вот пусть они этим и занимаются.

— Но вы ведь прекрасно знаете, Леонид Владимирович, какие отношения существуют между партийными органами и госпиталем, — с издевкой сказал Леваков.

— Я хочу вам напомнить, товарищ Леваков, что сейчас не 37-й год, — еще больше раздражаясь, сказал Шебаршин, — и КГБ больше никогда не вернется к методам работы того времени. Мы никогда больше не будем подменять партийные органы!

Это был удар ниже пояса. Обвинить старого офицера Левакова, проведшего всю свою карьеру в активной разведке, в сталинских методах работы только за то, что он как честный человек старался вести борьбу с невообразимой коррупцией, было просто непорядочно со стороны Шебаршина. Его, конечно, понять можно было. Он прекрасно знал, что ничего КГБ не может против партии и людей под ее защитой. И пытаться что-то изменить было бесполезно. Именно поэтому Шебаршин и предпочел быть ближе к послу Виноградову, пусть хоть и жулику, но члену ЦК КПСС, Именно поэтому он предпочитал не беспокоить больше Центр проблемами с госпиталем и другими видами коррупции. Что может сделать один человек? Только нажить себе неприятности. Для того чтобы сделать карьеру где угодно в советской системе, включая и КГБ, необходимо угождать ПАРТИИ. А именно карьера и была важна для Шебаршина. Он ведь ради этого и перешел из МИДа в КГБ.

Не обращал наш резидент никакого внимания и на ситуацию в советском торговом представительстве, где коррупция была также на высоком уровне. Об этом постоянно докладывали офицеры резидентуры КГБ, работавшие в торгпредстве. Сам торгпред Виктор Константинович Словцов был чемпионом в этом деле. Он устраивал конкуренцию между иранскими компаниями, претендовавшими на контракты с советским торгпредством. Побеждала в этом соревновании та иранская компания, которая предлагала Словцову большую взятку. Он эти взятки спокойно брал. А кого ему было опасаться? Посол и представитель ЦК партии были его друзьями, резидент КГБ поддерживал с ним связь как с агентом КГБ. Огражден со всех сторон.

В октябре 1978 года в резидентуру прибыл новый офицер линии «КР» Сергей Поляков. Он был сыном того самого высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС Александра Васильевича Полякова, который отвечал за все, что происходило в Иране и с которым у меня была беседа в ЦК перед выездом в командировку. По прикрытию Сергей Поляков работал в консульском отделе. Он был вице-консулом и отвечал за работу с советскими гражданами. Без преувеличения, с самого первого дня своего пребывания в Тегеране и до моего отбытия из Ирана Поляков как офицер-разведчик линии «КР» резидентуры КГБ не делал абсолютно ничего. У него не было ни одного оперативного контакта ни с иранцами, ни с представителями третьих стран. В операциях резидентуры он участвовал только в качестве обеспечения. Все свое время он посвящал консульской работе по советской колонии, практически как чистый дипломат. Для резидентуры он был бесполезен. И нужно ли удивляться, что никто и никогда, включая и резидента, не упрекнул Сережу в ничегонеделании. Как можно? Ведь его папа дал указание не подвергать Сережу опасности. Складывалось курьезное положение. Шебаршин давил на офицеров, требуя повышения результативности в работе, и при этом оставлял Полякова в покое. Наконец резидент нашел выход. Он изобрел для Сережи специальное задание, которое заключалось в написании раз в неделю обзорной телеграммы о состоянии в советской колонии. Для Полякова это не представило особой проблемы, так как можно было переписывать все содержание из подобной же обзорной телеграммы политической разведки.

Будучи офицером контрразведки и занимаясь вопросами советской колонии, Поляков имел самое непосредственное соприкосновение со всей информацией о коррупции, которая поступала в резидентуру. Он прекрасно все знал о после и о представителе ЦК, о госпитале, о торгпредстве и, как мне казалось, откровенно всем этим возмущался. Видя, что Москва ничего не делает в отношении коррупции, он божился в отпуске обо всем рассказать своему отцу. Он считал, что его отец может что-то изменить. Однако один из старших офицеров резидентуры сказал мне наедине после того разговора:

— Ничего не выйдет из благих Сережиных намерений. Ты знаешь, кто тогда звонил из ЦК в КГБ и приказал немедленно выпустить жену директора госпиталя Сирака обратно в Иран? Александр Васильевич Поляков, Сережин папа.

Александр Васильевич Поляков был той самой рукой в ЦК КПСС, которая покрывала все, что отрицательного творилось в Иране. Интересно, знал ли об этом Сергей?

Я никаким депрессивным влияниям обычно не подвержен. Однако то, что происходило вокруг в советской колонии и во всей нашей стране, оставляло очень удручающий осадок. Я старался забыться в работе, благо ее у нас в линии «Н» всегда было много. Однако мне в голову все чаще и чаще приходили мысли о том, ради чего и для кого мы все это делаем? Кто пользуется конечным результатом нашего труда? Партийная мафия? Ради какой такой идеи мы ведем эту работу? Ведь идея коммунизма оказалась иллюзорной и лживой. Это мы видим на практике каждый день в стране построенного социализма. Так ради чего мы рискуем сами и, более того, подвергаем смертельному риску иностранцев, убеждая их сотрудничать?

Вдруг в этой беспросветности появился небольшой луч света. Начались события в Польше.

Я с большим интересом рассматривал фотографии в журналах, посвященных польским событиям. Всматриваясь в хмурые лица молодых рабочих, я видел решимость. «Вот оно, начало конца. Жаль, что это началось не в России», — думал я. Все эти мысли я не скрывал от своих приятелей. Большинство из нас с полным одобрением относились к событиям в Польше.

С конца 1979 года объем работы линии «Н» резидентуры КГБ в Тегеране значительно увеличился в связи с выводом в страну нового нелегала. Теперь, кроме постоянной работы с парой нелегалов «Конрадом» и «Эви», нам предстояло работать еще и с «Вагифом». Однако это дело было гораздо сложнее. Если «Конрад» и «Эви» были иностранцами, то «Вагиф» был отдокументирован под гражданина Ирана. Подготовка «Вагифа» началась задолго до его вывода в Иран.

«Вагиф» (настоящее имя мне неизвестно) родился в Баку в семье политического эмигранта из Ирана, бежавшего в Советский Союз после разгрома коммунистического движения в иранском Азербайджане. Отец «Вагифа» с годами стал профессором персидской словесности. Персидский язык культивировался в семье наравне с азербайджанским и был для «Вагифа» вторым родным языком. После школы «Вагиф» окончил Бакинский нефтяной институт и стал инженером. Уже в этом качестве он был замечен Первым отделом КГБ Азербайджана, сотрудники которого ведут постоянную работу по подбору кандидатов в нелегалы. Это делается в прямом контакте с Управлением «С» ПГУ. К «Вагифу» был сделан вербовочный подход, и он дал согласие на сотрудничество. Ему было объяснено, что в случае успеха подготовки он будет работать за границей с использованием персидского языка как родного. После предварительной подготовки в Баку «Вагиф» проявил себя очень способным молодым человеком, и его перевели уже на серьезную подготовку в Москву. Здесь его подготовили во всех тонкостях нелегальной разведывательной работы за границей и отдокументировали подлинными иранскими документами. Для документации был использован внутренний иранский паспорт, владелец которого умер еще мальчиком, но смерть его не была зарегистрирована в учетах. Позднее родители и другие родственники мертвого двойника нелегально перешли в Советский Союз, и таким образом их документы попали в руки нелегальной разведки КГБ. Факт перехода семьи в СССР иранским властям был неизвестен, и для них эта семья до сих пор жила где-то в Иране. В Иране не существует регистрации места жительства. Этот внутренний паспорт хранился все это время в действующих архивах Управления «С» и теперь был использован для «Вагифа». Для «Вагифа» была отработана легенда-биография, в соответствии с которой большую часть своей жизни он провел в Кувейте, куда на заработки выезжали многие иранцы в конце 60-х годов. «Вагиф», по легенде, вернулся в Иран из Кувейта нелегально, переплыв Персидский залив на рыбацкой лодке вскоре после иранской революции. Для отработки этой части легенды-биографии «Вагиф» был направлен в Кувейт в качестве сотрудника советского торгпредства сроком на шесть месяцев. Все это время он посвятил изучению иранской колонии, вхождению в роль и обзаведению иранскими знакомыми. Центру нужно было убедиться, примет ли «Вагифа» иранская колония за своего. «Вагиф» был принят за своего, и у него завелось довольно много друзей. Один из них, узнав, что «Вагиф» собирается вернуться в Иран, предложил ему переправу через Персидский залив на своей лодке.

Все прошло как нельзя лучше, и агент-нелегал «Вагиф» был готов к переброске в Иран. К категории агентов-нелегалов «Вагиф» относился потому, что он не был кадровым офицером КГБ, не имел воинского звания. Однако я для большей ясности в дальнейшем буду использовать слово «нелегал».

Лично контролировавший деятельность нелегальной разведки тогдашний председатель КГБ Юрий Андропов отдавал предпочтение переброскам за границу «легального» характера. То есть нелегал въезжает в страну по перебросочным документам, а уж затем переходит на основные. Однако для Ирана того времени этот вариант не подходил, так как в то время в стране действовал только один контрольно-пропускной пункт — аэропорт Мехрабад. Мы сомневались, что для «Вагифа» вполне безопасно появление в Мехрабаде и прохождение через все контрольные пункты. Его могли сфотографировать или просто случайно запомнить. В конце концов удалось убедить Андропова, что более надежным в этом деле является вариант под кодовым названием «Турист». Это был вариант нелегальной переброски нашего разведчика в соседнюю страну через морскую границу. Вариант «Турист» заключался в следующем.

По Каспийскому морю между советским портом Баку и иранским портом Энзели раз в неделю курсировал советский теплоход «Гурьев». «Гурьев» занимался перевозкой пассажиров как советских, так и иранцев и иностранцев. Капитаном «Гурьева» многие годы был кадровый сотрудник КГБ Азербайджана. Естественно, «Гурьев» использовался в операциях КГБ, одной из которых был вариант «Турист». По этому варианту «Вагиф» был доставлен на борт теплохода во время отсутствия команды и помещен в специально подготовленное укрытие. О его нахождении на борту «Гурьева» знали капитан, первый помощник и еще два надежных члена экипажа. «Вагиф» оставался в укрытии весь путь следования от Баку до Энзели, около 14 часов. По прибытии в Энзели и завершении всех формальностей с иранцами, включая и таможенный досмотр, вся команда «Гурьева» была приглашена на собрание в кают-компанию теплохода. Тем временем «Вагиф» вышел из укрытия, и его место занял доверенный член команды теплохода. Таким образом, для иранцев количество моряков не изменилось. После этого «Вагиф» вместе с капитаном, первым помощником и двумя другими членами команды направились к воротам порта, чтобы, как обычно, выйти в город. У ворот находился контрольно-пропускной пункт, куда, по заведенной давно практике, советские моряки сдавали свои паспорта и взамен получали пропуска с разрешением иранских властей на пребывание в городе. Это был самый важный момент операции. Группа из пяти человек, включая «Вагифа», сдавала на КПП только четыре паспорта и получала взамен четыре пропуска. Здесь использовался элемент иранской безалаберности. За всю историю дежурный на КПП ни разу не вышел из своего помещения для того, чтобы пересчитать советских моряков, выходящих в город. Однако во время проведения операции, если бы он даже и захотел выйти, то ему было бы трудно это сделать. В соответствии с планом в помещении находился советский агент КГБ, работавший в Энзели в представительстве Каспийского пароходства. В назначенное время он «случайно зашел на КПП, чтобы навестить своего иранского друга и преподнести ему подарок». Кроме этого, основная группа моряков «Гурьева» уже двигалась к КПП, создавая, таким образом, толкучку. Получив четыре паспорта, сотрудник, не проверяя число людей, выдал четыре пропуска и сразу же начал заниматься наседавшей на него толпой советских моряков.

Выйдя с территории порта, группа с «Вагифом» пошла по обычному для советских моряков маршруту — прямо к магазинам. Однако на полпути они свернули на заранее намеченную улицу, где их подобрала машина офицера резидентуры, работавшего в представительстве Каспийского морского пароходства в Энзели. В машину он взял только троих: «Вагифа», капитана и первого помощника. Остальные пошли по своим делам. Их роль в операции была завершена. Покрутившись немного по Энзели и убедившись, что за ним нет слежки, наш офицер высадил капитана и первого помощника и остался наедине с «Вагифом». Сразу же наш офицер поехал в город Решт, расположенный в 20 километрах от Энзели. Там он подвез «Вагифа» в район автобусной остановки, передал ему иранские документы и деньги, и «Вагиф» вступил на иранскую землю теперь уже в качестве гражданина Ирана. Автобусом он направился в Тегеран. От Решта до Тегерана за автобусом на почтительном расстоянии шла машина резидентуры. Так, на всякий случай. В Тегеране «Вагиф» был предоставлен сам себе. На первых порах он поселился в одном из маленьких отелей на юге Тегерана. На следующий день мы приняли от «Вагифа» графический сигнал о том, что все у него шло нормально. Операция «Турист» была успешно завершена.

Первым делом «Вагифу» нужно было купить хороший коротковолновый радиоприемник японского производства для приема радиограмм Центра. Центр передает радиограммы в виде азбуки Морзе, и нелегал принимает их на обычном радиоприемнике. Никакой спецаппартуры не нужно. Проблемы с покупкой приемника не было, так как Иран все еще был завален японскими товарами. Через несколько дней состоялась тайниковая операция с «Вагифом», на которой ему были переданы одноразовые коды для расшифровки радиограмм Центра. У «Вагифа» все шло нормально. Для нас началась обычная рутинная работа с нелегалом.

В Центре царило праздничное настроение, в Баку — тоже. Все принимавшие участие в операции, как говорится, начали крутить дырки на пиджаках для грядущих орденов. Однако радоваться было рано. На этот раз руководством было заявлено, что награды будут только тогда, когда от «Вагифа» начнет поступать разведывательная информация. Вот тут-то все и приуныли. Никто от «Вагифа» в ближайшее время никакой разведывательной информации не ожидал. Несмотря на все свое советское образование, по иранским документам «Вагиф» был никто. Кроме паспорта, у него не было ничего. Конечно, Центр мог бы подготовить фальшивые сертификаты различного рода, но это было опасно. В нелегальной разведке предпочитают пользоваться только подлинными документами. В Центре «Вагиф» был подготовлен по профессии механика по ремонту холодильников. Однако, прежде чем открыть хороший бизнес, ему было необходимо как следует залегендироваться. То есть поначалу «Вагиф» опустился почти что на самое дно иранского общества, обретаясь среди мелких ремесленников на юге Тегерана. Какая уж оттуда могла поступать разведывательная информация.

После второго нападения на советское посольство в апреле 1980 года советское правительство через посла заявило официальный протест иранским властям по поводу попустительства афганским эмигрантам в их террористической активности против советских представителей. Ответ Ирана был наглым и вызывающим. Они прямо угрожали Советскому Союзу, намекая на непредвиденные последствия советского вторжения в Афганистан. Было ясно, что дипломатический язык до иранского духовенства не доходит. Тогда советские власти предприняли другой шаг. В районе большого участка советско-иранской границы были проведены учения Кавказского военного округа. Во время этих учений на большом участке границы были сняты заграждения из колючей проволоки, и танковые действия осуществлялись в непосредственной близости от иранской границы. В одном случае пара танков даже заехала на иранскую территорию. Вот этот язык был больше понятен иранским властям. После этих маневров тон иранских руководителей стал гораздо вежливее.

Наши отношения с партией «Туде» продолжались все в том же духе. Связной появлялся то в консульстве, то в торгпредстве, принося донесения от товарища Киянури, который продолжал свою песню о том, как крепко и надежно положение партии «Туде» при режиме Хомейни. Однако все это было неправдой, и чем дальше, тем больше расходились оценки политического положения партии «Туде» с реальной действительностью. Мы уже видели признаки того, что вскоре власти начнут тотальное наступление на левые силы с целью полного уничтожения. Мы были уверены, что вначале власти расправятся с муджахидами и федаями, а затем позднее дойдет очередь и до «Туде», когда точно это случится, в тот момент сказать было трудно. Но в том, что это произойдет, мы ни минуты не сомневались. Не сомневались мы и в том, что в случае ареста руководства «Туде» властями, они все расскажут о наших контактах, и это приведет к катастрофическим последствиям для резидентуры. Эти соображения и выводы резидент сообщал в Центр, однако не в такой резкой форме. Но оказалось, что подобного рода выводы не интересовали международный отдел ЦК, по крайней мере мы не получали от них никакой реакции на эту информацию. Вместо того чтобы сократить контакты с «Туде» в этой ситуации, по приказу Москвы мы их, наоборот, расширяли. Теперь мы снабдили их специальной аппаратурой для подачи сигналов в посольство, специальными контейнерами для мгновенного уничтожения записей, специальными магнитофонами для записи долгих бесед и так далее. Как будто нарочно мы давали как можно больше улик против себя службе иранской безопасности. У нас было чувство, что иранские власти прекрасно знают большую часть о наших контактах с партией «Туде» и только выжидают удобного для них момента, чтобы нанести как можно более сокрушительный удар. Ведь заявил же ранее министр иностранных дел Ирана о том, что им известно все о контактах «Туде» с советскими через торгпредство. При этом члены «Туде», поддерживающие с нами контакты, проявляли удивительное пренебрежение к соблюдению мер безопасности. Например, по их мнению, было достаточно свернуть в переулок, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Они понятия не имели, что значит полноценная проверка на предмет обнаружения слежки.

Чтобы минимизировать личные контакты с членами «Туде», резидент Шебаршин разработал довольно хорошую систему, по которой связной «Туде» производил бросок своего донесения в определенном месте через забор летней резиденции посольства в Зарганде. После этого он выдавал звонок на комендатуру советского посольства в определенное время и, ничего не говоря, подносил к трубке радиоприемник с музыкой. Дежурный комендант был предупрежден об этих звонках и немедленно докладывал нам в комендатуру. После этого кто-то из нас ехал в Зарганде и подбирал очередное донесение от «Туде».

Интересным являлся тот факт, что наш пункт «Импульс» никогда не фиксировал слежки за членами партии «Туде». Это означало только одно. Не было нужды за ними следить. В их рядах наверняка был агент, а может быть и агенты, службы безопасности Ирана.

Интерес иранцев к дипломатической почте советского посольства сильно возрос, особенно после тех огромных ящиков, который мы отправляли и получали после уничтожения референтуры. Теперь наша дипломатическая почта каждый раз окружалась таким вниманием и нам создавалось столько препятствий стражами революции, что мы не сомневались в том, что они выискивают только удобный предлог для захвата диппочты. Захват дипломатической почты был бы непоправимой трагедией, которая привела бы к серьезному ухудшению советско-иранских отношений, которые и без того любовными не были. В этих условиях Москва сочла целесообразным остановить дипломатическую почту.

Для нас всех в этом особой трагедии не было. Все материалы резидентуры, направляемые в Центр диппочтой, фотографировались в резидентуре, и в Москву направлялась только непроявленная пленка. Документальных материалов направлялось не очень много, и обычно они особой важности не представляли. Все, что резидентура КГБ обычно направляла почтой, теперь можно было без труда сообщить в Центр телеграммой, учитывая, конечно, что писать нужно было гораздо короче. Меньше слов, больше дела. Кроме того, все основные материалы резидентуры и до этого сообщались в Центр только телеграфом. Основной же объем дипломатической почты, то есть 6–7 мешков каждый раз туда и обратно, приходился на личные письма советских специалистов. Да, обычные личные письма советских специалистов. А было этих специалистов в Иране в то время чуть меньше восьми тысяч человек.

После остановки почты иранцы забеспокоились и начали искать новые каналы, задействованные советским посольством для передачи «секретов» в Москву. Идея использования телеграфа им в голову не приходила. Они решили, что диппочта теперь переправляется в багажах советских и поэтому зверства таможенников при отъезде советских, из Ирана усилились. Один мой знакомый таможенник прямо сказал мне, что стражи заставляют их проверять всех советских без исключения и искать какие-то документы. Мы над этим хорошо посмеялись. Какая наивность!

В то же самое время закончилась командировка нашего торгового представителя Словцова, и настало время ему вернуться в Советский Союз. Зная о бесчинствах таможни в последнее время, он заранее зашел к нам в консульство и лично попросил нас присутствовать при его отъезде, чтобы избежать неприятностей с таможней. У него был дипломатический паспорт, и, по правилам, его багаж досмотру не подлежал. Однако от иранцев, по его словам, можно было ожидать что угодно. Он как в воду глядел. Так оно и случилось. На этот раз вместе с таможенниками было много стражей революции. При прохождении Словцова через таможню стражи потребовали досмотра его багажа. А багаж этот был довольно большой, примерно восемь чемоданов. Словцов заявил о своей дипломатической неприкосновенности. Таможенники и стражи ответили, что сам Словцов пользуется неприкосновенностью, а его личный багаж — нет. Старая песня. Тут, естественно, мы вмешались как консульские работники и начали вести переговоры по дипломатическому праву. Словцов очень сильно нервничал. Стражи категорически отказывались пропустить багаж без досмотра. Мы вызвали представителя МИД Ирана, который подозрительно быстро появился в аэропорту. Он заявил, что стражи считают, что в багаже Словцова спрятаны секретные документы, которые могут нанести ущерб Ирану. В этом случае они имеют право вскрыть багаж. Однако господин Словцов тоже имеет право покинуть таможню, если он не желает, чтобы его багаж досматривался. Все это происходило очень вежливо, и было ясно, что все подготовлено заранее. В конце концов мы решили пойти на компромисс. Мы сказали Словцову, что если он хочет сегодня улететь в Москву, то лучше разрешить им досмотреть багаж и закончить дело миром, оставив их «в дураках». Если он останется, то такое будет повторяться каждый раз.

— У вас есть что-нибудь действительно секретное в багаже?

— Есть, — ответил Словцов, — у меня там секретные торгпредские документы, которые я не мог переправить без диппочты.

— Хорошо, — сказали мы, — тогда вам нужно возвращаться назад. Они вас не выпустят без досмотра, и мы больше ничего поделать не можем.

Но как только он вышел за пределы здания аэропорта, он сразу же был окружен стражами революции с автоматами наготове. Их командир, который был самым активным на таможне, подошел к Словцову и сказал:

— Я являюсь представителем прокурора Исламской Республики. Там в таможенном зале ты был для нас дипломат. Здесь для меня ты никто. И поэтому я не спрашиваю разрешения, а просто говорю тебе, что я досмотрю твои чемоданы сейчас же. Если кто-то из вас попытается вмешаться, то тут же будет арестован.

Мы для проформы заявили протест, но было ясно, что это бесполезно. Иранцы были уверены, что наконец-то они нашли то, что так долго искали, — советские шпионские секреты. Словцов стоял белый как полотно. Стражи здесь же на тротуаре начали досмотр. Словцов, Поляков, офицер ГРУ, я и еще несколько человек из торгпредства стояли вокруг. Раскрыт и досмотрен первый чемодан, никаких документов. Второй — никаких документов. За ним третий, четвертый… И вот закончен досмотр последнего чемодана с тем же результатом — никаких документов. Стражи были явно обескуражены, и совершенно откровенно их командир спросил, ничего не понимая:

— Так чего же он протестовал против досмотра, если знал, что в его чемоданах ничего такого нет? Сколько мы времени зря потратили.

Мы не могли сказать ему правду и поэтому прочитали нравоучительную лекцию о том, что советские люди уважают законы и для них дороже всего их соблюдение. Вот поэтому мы и протестовали.

Причина же у нашего Словцова не допускать досмотра его багажа была очень веская. Ослепленные навязчивой идеей поиска секретных документов, стражи революции совершенно упустили из виду нечто другое, чего было достаточно в каждом чемодане Словцова. Это было ЗОЛОТО. Золотые статуэтки, золотые рамы для портретов, золотые украшения. Золото, золото в каждом чемодане. Не знаю, кого в тот момент больше боялся Словцов, стражей или нас? Это наверняка была только малая часть того, что успел награбить в Иране Словцов за восемь лет своего пребывания. Мне было жаль, что стражи не обратили внимания на золото.

— А может, подсказать стражам, что они пропустили? — на ухо мне пошутил офицер ГРУ.

Мы смотрели на Словцова молча, а его глаза бегали как маятники. Он был сникший и суетился.

— Теперь, когда досмотр произведен, желаете ли вы вернуться в посольство и заявить протест иранским властям или предпочитаете вылететь в Москву сейчас? — безразлично спросил я.

— А можно? — спросил Словцов, уже не веря, что он может выкрутиться из этого положения.

Оказалось, что теперь таможенники не настаивали на досмотре и пропустили Словцова без задержки. Как жалко он выглядел в тот момент, как побитая собака с поджатым хвостом.

— Я доложу обо всем немедленно, — по дороге в посольство сказал Поляков.

— Докладывай, — ответил я без энтузиазма, — только все это бесполезно. Ничего ему не сделают. Более того, резидент даже в Центр сообщать не будет об этом случае.

Точно так все и случилось. Наш доклад выслушали, и никаких мер принято не было. Но мне все это было уже безразлично.

В середине июня 1980 года на встрече с агентом был арестован мой шеф — начальник линии «Н» Владимир Голованов. Обстоятельства этого дела были не совсем ясными. Агент Голованова, у которого был псевдоним Шаров, был швейцарцем по национальности. Голованов завербовал его недавно по всем правилам разведывательного искусства. Знакомство, изучение, разработка, вербовка. Шаров был директором филиала транспортной компании «Данзас» в Тегеране и, естественно, человеком в финансовом отношении обеспеченным. Что давало ему это сотрудничество с нами, непонятно. Может быть, ощущение риска и опасности? Он продолжал оставаться в Иране, несмотря на то что большинство иностранцев покидали страну. Ситуация для иностранных бизнесменов в Иране была довольно опасная. Но Шаров, казалось, любил рисковать. Короче говоря, все в этом деле шло нормально, и Голованов планировал использовать Шарова в качестве «почтового ящика» для получения на его адрес писем от нелегалов и агентов КГБ. В дальнейшем планировалось подготовить Шарова на роль спецагента. В тот злополучный день встреча Голованова с Шаровым состоялась, как обычно, в доме агента. Во время встречи, когда Голованов и его агент сидели и спокойно разговаривали, в дом вдруг ворвались вооруженные люди. Они сказали, что они члены местного революционного комитета и арестовывают Голованова и Шарова за шпионаж. Нужно сказать, что эта акция иранцев была абсурдной, так как встреча двух иностранцев происходила совершенно открыто. Кроме того, во время беседы они не употребляли алкоголь, что могло бы быть поставлено им в вину. Никаких секретных документов при них не было. В целом ничего компрометирующего. Однако что сделано, то сделано. Голованова посадили в автомашину и, ничего не говоря и не задавая никаких вопросов, отвезли в МИД Ирана. Там вооруженные ребята сдали Голованова дежурному чиновнику и покинули здание. Чиновник МИДа был в недоумении и сказал Голованову, что он свободен и может идти в посольство. Было десять часов вечера, и Голованов пешком возвратился в резидентуру. Благо МИД расположен недалеко от посольства.

В посольстве выяснилось, что сразу после ухода Голованова из МИДа дежурный сотрудник позвонил в посольство и сообщил об аресте Голованова, сказав при этом, что он уже отпущен.

Вся эта история была настолько странной, что после обсуждения пришли к выводу о том, что все это было случайным инцидентом и результатом шпиономании. Чересчур бдительные комитетчики, стараясь выслужиться, арестовали «двух иностранных шпионов», хотя оснований у них для этого совершенно не было. Было решено относиться к произошедшему как к случайности.

Было лето, и все дипломаты жили в летней резиденции посольства в Зарганде. И вот вскоре после того странного ареста Голованова произошло еще одно событие. Около полудня сын Голованова решил пойти из бассейна, где он был с матерью, в свой коттедж, чтобы напиться воды. Подходя к коттеджу, он увидел, как оттуда вышли двое молодых иранцев, поднялись вверх по холму к кирпичной ограде и не спеша перелезли через нее, покинув территорию летней резиденции. Сын Голованова вошел в дом и застыл от неожиданности. Внутри был полный разгром. Было перебито все, что можно было разбить, и сломано все, что можно было изломать. Стены были испачканы вареньем, и по ним текли разбитые куриные яйца. Остальное содержимое холодильника было растоптано на полу. Сын Голованова сразу же побежал к бассейну и сообщил обо всем матери. Та позвонила в посольство, где в то время был Голованов.

Теория грабителей здесь не подходила, так как ничего украдено не было. Ясно, что последние события не были случайностью, а являлись звеньями одной цепи. САВАК знал Голованова еще по его первой командировке в Иран. Сразу же после его прибытия во вторую командировку в эту страну САВАК начал делать все, чтобы не дать ему возможность действовать. На Голованова и его семью оказывалось постоянное психологическое воздействие. Он постоянно находился под наружным наблюдением, причем слежка была совершенно и нарочито явной. За ним и его женой даже ходили в районе посольства в пешем варианте, дыша в затылок. Голованов на эти провокации не реагировал, не паниковал, а продолжал спокойно работать. Больше всего САВАК раздражало то, что они не могли поймать Голованова за руку при проведении операции, несмотря на всю сосредоточенность слежки вокруг него. Голованов был человеком хладнокровным и прекрасно владел методами обнаружения слежки. Революция на время прекратила давление на моего шефа. Однако теперь, когда новые силы безопасности начали действовать, они решили завершить начатое. Они видели, что арест Голованова должного эффекта не произвел и покидать страну он не собирается. Тогда ему был сделан «тонкий намек» в виде разгрома его дома. Наглость этой последней акции превосходила все то, что они делали против нас до сих пор. Открытое вторжение на посольскую территорию еще никогда не практиковалось. Но от новых властей можно было ждать всего. По мнению резидентуры и Центра, если Голованов останется в Иране, то против него будут применены чисто физические меры. Было принято решение срочно вывести Голованова из Ирана. Причем Голованова нужно было вывести так, чтобы иранцы об этом не догадались. Иначе они устроят ему ад на таможне. Мы пришли к выводу, что для того, чтобы провести иранскую безопасность, Голованова нужно отправлять из Ирана одного, без семьи и вещей, неожиданно и рейсом не «Аэрофлота», а иностранной авиакомпании. Как раз на следующий день иранская авиакомпания совершала рейс в Дамаск. Вот и было решено отправить Голованова этим рейсом. Билет был приобретен нашим агентом в «Аэрофлоте», и имени Голованова на билете при покупке не было. Оно было внесено в билет перед самым отлетом. В аэропорту Мехрабад все формальности по регистрации билета были выполнены без присутствия Голованова. Получив сигнал о том, что все готово, мы выехали в аэропорт двумя машинами. Голованова сопровождали четыре человека: три консульских сотрудника и оперативный водитель. Все офицеры КГБ, и все хорошо физически развиты. Голованов нервничал, но держался достойно. Мы вошли в здание аэропорта, когда уже была объявлена посадка, и сразу же прошли через все контроли. Это было просто, так как багажа у Голованова не было. Мы как дипломаты имели право проходить через пограничный контроль аэропорта. Уже перед самой посадкой в автобус для следования к самолету мы заметили какую-то суету среди группы служащих аэропорта. Вдруг один из них подошел к нам и спросил, кто из нас Голованов, и попросил предъявить паспорт. Вместо паспорта Голованов дал ему дипломатическую карточку. Этого хватило. Служащий сравнил фотографию с оригиналом и вернул документ. Мы хотели проводить Голованова до самого самолета, однако представители из той самой группы нам этого не позволили. Голованов был сопровожден до самолета сотрудником «Аэрофлота». Вскоре самолет благополучно взлетел. Мы покидали аэропорт с чувством того, что этот раунд выиграли мы. На пути мы обменялись любезными улыбками с группой служащих аэропорта, среди которых был известный нам сотрудник САВАК.

Всю меру нашей победы мы осознали только тогда, когда отправляли семью Голованова в Москву. В этот день здание аэропорта кишело корреспондентами газет. Они бегали и спрашивали у всех, где Голованов. Было видно, какое представление и паблисити готовили иранские власти из отъезда Голованова. Однако ничего у них из этого не вышло.

После отъезда Голованова я был назначен старшим в линии «Н». Перед отъездом Голованов передал мне официально все дела, которые я и без того хорошо знал. Однако теперь к моей работе прибавилась еще одна неприятная обязанность. Мне теперь приходилось вести всю переписку с Центром по линии «Н». Второй офицер линии «Н» работал в советском госпитале. Он прибыл не так давно на замену Харлашкина, однако уже зарекомендовал себя толковым и способным разведчиком. Не было смысла засвечивать его перед иранцами частыми посещениями посольства.

Вскоре настало время моего отпуска, и я отбыл в Москву. Центра мне опасаться было нечего, так как работа линии «Н» шла хорошо.

— А, знаменитость, — приветствовал меня один из моих приятелей.

— Ты это о чем? — не понимая, спросил я.

— Ты у нас теперь знаменитость. Про тебя нам тут на всех собраниях уши прожужжали. «В условиях сложной обстановки в Иране добивается положительных результатов в работе» и прочее.

Для меня это было совершенной новостью. В резидентуру нам о таких вещах не сообщают. Нужно сказать, что, с моей точки зрения, ничего особенного я не совершил. Просто добросовестно делал свою работу. Мне удалось завербовать агента в объекте, куда мы не могли проникнуть около 15 лет. Были у меня и другие перспективные связи. Большое значение имело также и то, что у меня не было провалов и все шло гладко. О карьере своей я никогда не заботился. Меня всегда раздражали люди, которые считали месяцы и дни до очередного звания и должности. При этом моя карьера продвигалась очень быстро и в этом отпуске пошла еще выше. После встречи с начальником Управления «С» КГБ Юрием Ивановичем Дроздовым я был официально назначен начальником линии «Н» тегеранской резидентуры.

Вернувшись в Тегеран, я почувствовал изменение отношения к себе некоторых офицеров резидентуры. Их явно уязвило то, что я был повышен в должности. Ведь некоторые из них начинали вместе со мной. За моей спиной поползли грязные слухи и сплетни. Однажды жена одного из наших офицеров, работавшая в резидентуре в качестве машинистки, сказала мне:

— До чего же у нас злые и завистливые языки у людей. Кроме резидента, ты даешь мне больше всех работы. Я иногда удивляюсь, когда ты успеваешь это делать. В то же время некоторые твои «приятели» распускают сплетни о том, что ты ничего не делаешь, да и делать ничего не способен, потому что глуп, и что вся карьера твоя — это результат угождения начальству.

— Кто же эти «приятели»? — спросил я.

Она не хотела называть имена, не желая вмешиваться, однако затем сказала мне, что это были Арутюнов и Алиев.

Иман Алиев был из КГБ Азербайджана, и его направили в Тегеран от 8-го отдела ПГУ. В зависимости от результатов работы его могли оставить в Центре или отправить назад в Азербайджан по окончании командировки. Алиев всегда много разглагольствовал по любому поводу. Особенно он любил распространяться о том, как у него много работы в резидентуре. Это было плодом его воображения, так как многим в резидентуре было известно, что у Алиева нет ни одной перспективной связи. По прикрытию он работал в Культурном советском центре, который располагался довольно далеко от посольства. Это давало ему возможность просиживать там днями, ничего не делая. В конце концов резидент Шебаршин привлек Алиева к контактам с партией «Туде». Связной иногда начал приносить донесения в Культурный центр. Тут Алиев вообще чуть не лопнул от важности.

— У меня столько работы, — кричал он, когда его попросили помочь в обеспечении операции, — что я ее могу на двадцать человек разложить.

— Что-то этой работы не видно в резидентуре, — заметил оператор пункта «Импульс», который знал обо всех операциях.

— Об этом известно только лично резиденту, — многозначительно сказал Алиев.

Резиденту действительно было известно об «активности» Алиева. Именно поэтому, когда встал вопрос о сокращении численности резидентуры, Алиев был первым, кого отправили в Советский Союз.

Малхаз Арутюнов был полукровкой. Отец армянин, мать русская, родился в Азербайджане. Он окончил Высшую школу КГБ в Москве, после этого попал в разведку. Такой же толстый и округленный, как его друг Алиев, Арутюнов не был похож ни на одну смешанную в нем национальность. Он постоянно над всеми подсмеивался, однако юмор его был ядовитый и больше походил на сплетни. Перед резидентом он вел себя заискивающе, держа, как говорится, свой зад выше головы. Однако за дверью кабинета он был одним из самых ярых сторонников очернения Шебаршина в духе и традициях 8-го отдела. Он постоянно распускал слухи о том, что Шебаршин беспомощен, некомпетентен и что Центр им ужасно недоволен. По результатам работы он полностью соответствовал своему другу Алиеву. Во время сокращения от Арутюнова тоже избавились. Он был переведен в Генеральное консульство в город Исфахан.

Шебаршин как-то заметил в разговоре, что на меня поступают жалобы о том, что я стал высокомерен с товарищами по работе. Я ответил ему, что это сплетни чистой воды и мне известно, кто их распускает. При этом я заметил, что сплетни распускаются не только про меня. Шебаршин согласно кивнул, однако посоветовал мне быть осмотрительнее в поведении.

Это обвинение в мой адрес было полным абсурдом, потому что я — человек без амбиций и мне никогда не доставляло удовольствия командовать людьми. Это было против моей натуры.

Меня обвиняли в том, в чем моей вины совершенно не было. Но вот в том, в чем была моя «вина», меня никто не обвинял. Никто не обвинял меня в нелояльности советской власти, хотя я не скрывал своих взглядов в этом вопросе. Я совершенно откровенно говорил со своими приятелями о продажности партийных руководителей, о коррупции, о воровстве, о необходимости вышвырнуть всю эту сволочь из нашей жизни. При обсуждении путей решения наших проблем я открыто высказывался за упразднение колхозов и передачу земли крестьянам в частное пользование, за развитие частного сектора в легкой промышленности и обслуживании, а главное — за устранение из нашей жизни этой жуткой тягомотины коммунистической идеологии. Иногда мне доставляло удовольствие спорить с женой Сергея Полякова, которая окончила МГУ и затем работала там преподавателем марксизма-ленинизма. Она сильно раздражалась, когда не могла найти убедительных доводов для сравнения гнусной советской реальности с великолепными обещаниями теории. Я открыто высказывал свое возмущение тем, что происходило в посольстве и в советской колонии в целом, и никто, включая и руководство резидентуры, никогда мне это в вину не ставил. Я сомневаюсь, что им об этом было неизвестно. Да мне и было все равно, знают они об этом или нет. Я был готов сказать то, что думал, кому угодно. Моя откровенность никого не шокировала, потому что большинство наших офицеров разделяли мою точку зрения. События в Польше придавали мне моральные силы и подогревали надежду на возможные перемены. Польша для меня даже затмила Афганистан.

А в Афганистане советская армия увязала все глубже и глубже. Надежды на быстрый разгром сопротивления и вывод войск не оправдались. Не привыкшие к ведению боевых действий в горных условиях Афганистана советские танковые и бронечасти ничего не могли сделать с маленькими партизанскими группами, которые наносили молниеносные удары и скрывались в горах. Они знали эти горы гораздо лучше. К тому же афганским партизанам начали оказывать помощь Пакистан и Иран, и вооружение партизан улучшилось, и они стали наносить все более ощутимые удары по советским воинским частям. Набеги теперь совершались все чаще и чаще, даже в районах Кабула. Советские отвечали массированным огнем по горам, где уже никого не было. Военные чувствовали себя оскорбленными и опозоренными перед всем миром. Самая сильная в мире армия не может справиться с горсткой повстанцев. Офицеры резидентуры ГРУ в Тегеране, близко знавшие тех, кто воевал в Афганистане, и тех, кто планировал эти операции в Генеральном штабе, рассказывали, приезжая из отпусков, что у советского военного командования есть путь победы в Афганистане. И путь очень быстрый. Для этого необходимо чисто физически перекрыть пакистанскую и иранскую границы и прекратить поступление помощи партизанам из этих стран. Тем самым временем десантные войска уничтожают формирования партизан, запертых в Афганистане. Для осуществления этого плана необходимо увеличить численность советских войск до трехсот тысяч человек.

Однако этот план был невыполним, так как Политбюро, напуганное санкциями Запада, не желало эскалации войны и предпочитало, чтобы военные действовали имеющимися силами.

Вместо быстрого военного решения проблемы они предпочитали действовать тайно, по-коммунистически. Управлению «С» КГБ было дано задание уничтожить партизанское движение изнутри. Возродилась деятельность 8-го отдела, отвечающего за проведение активных акций. В этих целях был создан спецотряд «Каскад», куда вошли нелегалы, владеющие афганскими языками. Они должны были находить афганских партизан, присоединяться к ним, получать как можно больше информации, а затем уничтожать их своими силами или наводить на них советские войска. Резидентурам по всему миру было дано задание вербовать просоветски настроенных афганцев и направлять их в Центр для специальной подготовки. Кроме того, в таких странах, как Пакистан и Иран, линии «Н» должны были организовать агентурное проникновение в афганские эмигрантские центры.

Мы предложили использовать для этого «Вагифа», однако Центр на это не пошел — слишком опасно. У меня был один знакомый афганец, студент тегеранского университета, который давно мечтал поехать учиться в Советский Союз. После короткой разработки он дал согласие на сотрудничество, и я его в Москву отправил, на спецучебу. Что с ним стало потом, мне неизвестно.

Всю эту работу я делал без особого желания. Но так всегда в жизни и получается, что, когда что-то не особо хочешь, оно тебе само в руки идет.

В разгар кампании против левых организаций муджахидов и федаев иранские власти предприняли первые попытки по разгрому партии «Туде». Не зная, какова может быть реакция Советского Союза, иранские власти начали эту кампанию довольно осторожно. Вначале были произведены нападения стражей революции на штабы партии «Туде» в провинциальных городах. Затем все на некоторое время стихло. Вскоре были разгромлены представительства ближе к Тегерану и произведены аресты некоторых рядовых членов. Затем были проведены аресты некоторых рядовых членов партии «Туде» в самом Тегеране. Генеральный секретарь партии «Туде» Киянури забил тревогу. Он потребовал от Москвы отреагировать «на произвол иранских революционных властей». Реакция Москвы вскоре последовала. В газете «Правда» появилась большая статья по поводу нападок на «Туде» в Иране. В начале статьи тон был очень резкий. Говорилось, что Советский Союз не допустит произвола иранских властей в отношении «Туде» и не оставит своих товарищей в беде. В середине тон статьи начал смягчаться, было написано, что Иран переживает тяжелое время политического становления и в такие моменты возможны ошибки. В конце же статьи от начального угрожающего тона не осталось и следа. Там говорилось, что, несмотря ни на что, иранские власти не должны забывать о существовании исторически традиционных дружественных отношений между двумя странами, которые складывались веками.

В этой статье было всего понемногу для всех сторон. Партии «Туде» была подана надежда в защите от полного разгрома. Иранским же властям делался намек, что СССР не собирается вмешиваться в их внутренние дела и уж никак не намерен жертвовать исторической дружбой из-за какой-то партии «Туде».

Иранские власти отреагировали довольно скоро. Они запретили издание центрального печатного органа партии «Туде» — газеты «Мардом». Опять были произведены аресты. Теперь было уже предельно ясно, что судьба партии «Туде» решена. И не потому, что «Туде» вела активную деятельность против исламского режима. Наоборот, она поддерживала его во все время своего легального существования в Иране. А потому, что иранское духовенство, подобно большевикам после их прихода к власти в России, не намерено было делить власть ни с кем, какого бы цвета или политического направления они ни были. Резидентура предсказывала такой исход событий задолго до того, как это случилось.

В этих условиях международный отдел ЦК КПСС развернул бурную деятельность по организации спасения «Туде». Выполнение этого задания было поручено Управлению «С» КГБ. Пока велась подготовительная работа. Меня вызвали в Центр для консультаций, и там я узнал, что нашему отделу документации было дано задание подготовить сорок внутренних иранских паспортов для ухода членов центрального комитета «Туде» в подполье в случае угрозы их ареста. Паспорта должны были быть снабжены фотографиями членов центрального комитета «Туде». Эти документы должны были дать возможность тудеистам перебраться в район советско-иранской границы и бежать в Советский Союз. В указании ЦК говорилось, что документы должны быть самыми надежными.

Указание ЦК о подготовке документов повергло отдел документации Управления «С» в полное уныние. Сорок иранских внутренних паспортов — это больше того, что мы имели в нашем действующем архиве. Использовать их для одноразовой операции было непозволительной роскошью. Эти документы годами собирались разведчиками линии «Н» в Иране, и работа эта была сопряжена с большим риском и затратами. На эти документы можно было посадить нелегалов, которые могли бы долгое время жить в Иране без риска быть обнаруженными. И вот теперь все это должно было быть брошено псу под хвост. И главное, ради чего и ради кого.

Моему возмущению не было предела, и я открыто высказывал свое мнение в Управлении. Я рассказал, что мне было известно о руководстве партии «Туде» и высказал мнение, что эта затея все равно бесполезна, так как властям известен каждый их шаг через имеющихся в «Туде» осведомителей. Это мероприятие заранее обречено на провал, и последствия его будут гораздо тяжелее для «Туде» и для нас, так как мы даем иранским властям неопровержимые улики нашей причастности к активности «Туде». А то, что они расскажут все на первом же допросе, было хорошо нам известно. Я помню, как связной партии «Туде» сказал, что если его арестуют, то он все расскажет, так как после 26 лет тюрьмы у него не осталось сил, чтобы выдержать пытки. Почему бы им тихо не покинуть Иран сейчас, когда есть для этого возможность, и избежать неприятности как для себя, так и для нас. Ведь ничего уже не изменится в их положении в Иране. Судьба «Туде» решена.

В Управлении со мной согласились, однако сказали, что указание ЦК — это приказ и не в наших силах что-либо изменить. Во мне кипела бессильная злость, и в этот вечер я никак не мог успокоиться. Я рассказал своему гражданскому другу о случившемся, наплевав на все секретности и конспирации. Он ушам своим не верил. Особенно ему было трудно поверить в полное бесправие КГБ перед советскими партийными властями. Мы напились и мечтали о времени, когда всему этому кошмару придет конец.

Я вернулся в Тегеран и приступил к работе безо всякого энтузиазма. Последнее столкновение с партией потушило тот энтузиазм, с которым я обычно относился к своей работе. Зачем стараться, думал я, когда в один прекрасный день все результаты всех моих трудов будут брошены псу под хвост. Теперь мне казалось, что совершенно правы те офицеры, которые предпочитали ничего не делать, а только отбывать срок своей командировки за границей.

Как было условлено, связной «Туде» передал мне 40 фотографий членов центрального комитета партии. Я отправил их в Центр для внесения в документы. Вскоре из Центра нам переправили паспорт с фотографией Киянури. Остальные должны были последовать позднее. Мне предстояло дооформить паспорт, поставив в него отметки о прошедших в Иране выборах со времен революции. Этим отметкам в паспортах иранцев придавалось теперь большое значение. Они демонстрировали лояльность человека исламскому режиму. Это было проделано, и паспорт передан Киянури.

Позднее мы получили план самой операции по переходу Киянури ирано-советской границы. Оказывается, было решено прежде всего спасти капитана тонущего корабля.

В соответствии с этим планом для перехода границы были избраны три пункта. Один в районе ирано-афганской границы и два на советско-иранской, в Туркмении и Азербайджане. В случае опасности и перехода в подполье Киянури подает нам сигнал, и мы сообщаем в Центр. С этого момента в определенный день недели в приграничном иранском городке в установленном месте агент КГБ будет ожидать в определенное время не более 10 минут. До границы Киянури добирается своими средствами и выходит на встречу. Для опознания был предусмотрен пароль. Агент КГБ проводит его к месту перехода, и Киянури переправляется. На случай появления иранских пограничников на советской стороне будет специальная группа, которая примет необходимые меры для безопасного перехода границы товарищем Киянури. Попросту это означало, что иранские пограничники будут уничтожены специальной группой. Для остальных членов ЦК «Туде» предусматривалась та же процедура.

На случай неожиданного ареста руководства партии «Туде» резидентуре было дано задание вступить в контакт и отработать условия связи с одним из секретных членов «Туде», который и сообщит нам о судьбе своих руководителей. Шебаршин поручил мне отработать эти условия связи. Для осуществления же контакта с секретным членом «Туде» был избран наш офицер, внешне не отличавшийся от иранца. Встреча эта состоялась, и условия были обсуждены. Для спасения «Туде» было предусмотрено все.

Как теперь уже известно, бежать им не удалось. Все руководство «Туде» было арестовано. Теперь, естественно, вся вина за это возложена на меня. Однако я совершенно уверен, останься я на своем месте, с «Туде» произошло бы то же самое. Сейчас, после смерти Хомейни, когда хорошие отношения между СССР и Ираном восстановлены, нет никакого сомнения в том, что находившиеся в тюрьмах члены партии «Туде» будут освобождены. Это наверняка было одним из условий советской стороны на переговорах.

Но этому предстояло произойти только в будущем. Пока что из позиции, занятой Советским Союзом в ирано-иракской войне, отношения между Ираном и СССР резко ухудшились. Началась ожесточенная антисоветская кампания. Теперь лозунг «Смерть Советскому Союзу» звучал наравне с подобными же лозунгами в отношении США, Израиля и Саддама Хуссейна. Иран объявил свою собственную воинственную политику неприсоединения «Ни Запад, ни Восток. Центр всего — Исламская Республика!» Иранцы запросили повышение цен на свой газ, поставляемый в СССР. Советский Союз отказался от поставок газа. Многие советские специалисты теперь находились близко к районам боевых действий в таких городах Ирана, как Ахваз и Исфахан. Как известно, во время войны удары наносятся по важным военным и экономическим объектам. Ирак же не мог этого делать в связи с тем, что на металлургическом комбинате Исфахана и на промышленных объектах Ахваза работали тысячи советских специалистов. Иракские власти обратились к СССР с просьбой вывести советских специалистов из района боевых действий, заявив, что в противном случае они не смогут больше воздерживаться от нанесения авиационных ударов по упомянутым объектам. Со стороны Москвы колебания в этом вопросе не было. Отношения с Ираном ухудшились настолько, что терять было практически нечего. Посольству была дана команда начать сокращение числа специалистов и их вывод. Здесь мы столкнулись с непредвиденными трудностями. Иранцы отказались отпустить советских специалистов с экономических объектов. Делалось это все вежливо, без применения грубой силы, однако иранцы отказались сотрудничать в отправке советских в Тегеран. Без их кооперации мы ничего не могли сделать, не имея транспорта. У иранских властей для этого были две причины. Во-первых, они прекрасно понимали, что присутствие советских на объектах, расположенных в районах боевых действий, сдерживает иракцев от их полного уничтожения. Во-вторых, полный вывод советских специалистов наверняка привел бы к скорой остановке производства из-за недостатка квалифицированных специалистов среди иранцев. Советские специалисты, по сути дела, превратились в заложников. С иранцами опять были проведены переговоры и достигнуто соглашение о том, что мы оставим минимальное количество специалистов, необходимое для продолжения функционирования промышленных объектов. Остальные отправляются в Союз до лучших времен.

В остальном же советско-иранские отношения продолжали оставаться на очень низком уровне. Иранцы открыто заявили о своей поддержке сил сопротивления в Афганистане. Демонстрации афганцев у советского посольства в Тегеране участились. Иранские власти предоставляли нам кое-какую защиту, однако неофициально в частных беседах нам неоднократно заявлялось на различных уровнях о том, что они не могут и не хотят гарантировать нашу полную безопасность. Я помню, как один из командиров подразделения стражей революции, в очередной раз охранявшего нас от толпы, сказал, что охраняет он нас потому только, что ему это приказали. И если бы была его воля, то он бы сам своей собственной рукой нас всех бы перестрелял. Очень воодушевляющая откровенность. Нам было известно, что такие настроения существуют и в иранской верхушке.

Как раз в этот период меня однажды вызвал резидент Шебаршин.

— Наше положение с каждым днем осложняется, — начал он. — К нам постоянно поступает информация о том, что иранские власти не оставили идею захвата посольства. Если не как американского с захватом заложников, то, по крайней мере, быстрого с целью захвата секретных документов и использования их в пропагандистских целях. Мнение это среди правящей верхушки не единодушное, однако сторонников захвата под прикрытием афганцев довольно много. Не думаете ли вы, что в этих условиях необходимо принять дополнительные меры безопасности. Почему бы нам не перефотографировать все самые важные документы и не заложить их в тайник здесь, в резидентуре? В случае нового уничтожения референтуры при нападении на посольство у нас все будет под рукой, когда это закончится. И не придется опять собирать информацию из Центра по крупицам.

— Хорошая идея, Леонид Владимирович, — сказал я, — но ведь нужно же запросить Центр.

— Ох уж этот мне ваш Центр! — злобно сказал Шебаршин. — Они начнут там волынить и согласовывать и в конце концов запретят. А идея, как вы говорите, хорошая.

Где-то внутри у меня было ощущение того, что это предложение звучит как-то странно, однако я особо не раздумывал и согласился.

Нужно заметить, что у Шебаршина были довольно веские основания для проявления недовольства Центром нелегальной разведкой. С момента остановки дипломатической почты из Тегерана в Москву мы теперь, получая через тайники информацию от наших нелегалов, обрабатывали ее в резидентуре. Сообщения нелегалов были в тайнописи. После их получения мы их проявляли и затем отправляли содержание в Центр телеграфом. Я помню, с каким воодушевлением резидент ожидал увидеть информацию от нелегалов «Конрада» и «Эви», считая, что она будет гораздо интереснее и содержательнее той, которую получает резидентура. Однако всех нас ждало глубокое разочарование. Во-первых, сообщение, написанное где-то на семи машинописных листах, было на немецком языке. Мне пришлось, не владея этим языком, переписывать непонятный текст на телеграмму. Однако из того, что мы смогли понять, никакой разведывательной информации там не было. Мы получили несколько таких сообщений, а затем настояли, чтобы «Конрад» писал свои сообщения на русском языке, так как никакой разницы с точки зрения безопасности здесь не было. Во-первых, операции с «Конрадом» были организованы так, что мы подбирали контейнер с информацией через пять, максимум десять минут после ее закладки. Во-вторых, сообщение было тайнописным, и, попади оно в руки противника, проявить его было бы невозможно без знания специальной химической формулы, которая использовалась только для «Конрада».

И вот когда сообщения от «Конрада» стали поступать на русском языке, стало совершенно ясно, что с точки зрения разведывательной информации они бесполезны. Сообщения эти были полностью бытового характера. Большую часть сообщения занимали, как правило, личные письма «Эви» своей дочери, у которой были неприятности с мужем. В остальном «Конрад» сообщал об их повседневной жизни. Посещение приемов в посольствах западных стран и на частных квартирах их друзей-бизнесменов. Описание приемов на квартире «Конрада» для его друзей и жалобы на то, как это было трудно для «Эви» в условиях дефицита продовольствия в Иране. Из этих сообщений нам было совершенно ясно, что разведывательные возможности у наших нелегалов очень хорошие. Они вращались среди западных бизнесменов и дипломатов и при желании и без риска могли бы получать хорошую информацию, однако они этого не делали.

Возмущению Шебаршина не было предела. И я с ним не мог не согласиться. Все силы и средства, которые затрачивала резидентура на ведение работы с «Конрадом» и «Эви», были напрасными. Отдачи от нелегалов в разведывательном смысле совершенно не было. Находясь в Центре, Шебаршин посетил Управление «С» и высказал свое отношение к делу нелегалов. Естественно, что он столкнулся с глухой неприязнью со стороны руководства Управления. Уже традиционно отношение к нелегалам в Управлении «С» было самое доброжелательное. Главное было вывести нелегала за границу и создать условия для его безопасного и долговременного там пребывания. Об информации вопрос практически никогда не поднимался. Нелегалов пестовали как детей. Каждый из них окружен заботой и работой на них десятков офицеров Управления «С» как в резидентурах, так и в Центре. Не все нелегалы были, конечно, бездельниками, и по поводу каждого из них существовало в Центре определенное мнение. Некоторых из них критиковали, но критика эта велась только на уровне офицеров, занимающихся делом нелегалов. При личных же встречах с самими нелегалами никакой критики в их адрес обычно не высказывалось. А если она и высказывалась, то в очень мягкой форме в виде пожеланий. Например, так: «Не думаете ли вы, что можно было бы обратить чуть больше внимания на…» Вот и вся критика. В остальном же нелегалам говорилось, что они самые лучшие и незаменимые и результаты их работы высоко оцениваются высшим руководством КГБ. В качестве примера такого отношения можно привести то, что уже после критики, высказанной резидентурой в адрес «Конрада» и «Эви», эта пара была награждена орденами. Я в то время находился в Центре и, узнав о награждении, спросил начальника направления 7-го отдела, ведавшего работой с этими нелегалами, за что они награждены. Пискунов, не моргнув глазом, нагло ответил: «За долговременное пребывание в особо сложной агентурно-оперативной обстановке». Он добавил, чтобы я не шел на поводу у своего резидента, который ни черта не понимает в нелегальной разведке.

С того времени в адрес резидентуры в телеграммах стало появляться все больше и больше колкостей. Шебаршин также отвечал колкостями, подправляя написанные мною телеграммы. Я не был сторонником эскалации конфликта с Центром и часто старался убедить резидента, что не стоит вступать в полемику, но Шебаршин не унимался. Его отношение к линии «Н» резко изменилось, и теперь в воздухе висела постоянно какая-то конфликтная ситуация.

Я считал его отношение совершенно несправедливым, так как мы в линии «Н» продолжали работать, как и прежде, результативно. Кроме «Конрада» и «Эви», у нас был еще нелегал «Вагиф», от которого, несмотря на его короткое время пребывания в стране и нахождение на низком социальном уровне, начала поступать довольно хорошая политическая информация аналитического характера. У нас были действующие агенты, один из которых был самым ценным источником резидентуры. Кроме того, мною и вторым офицером линии «Н» велись несколько перспективных разработок. И все это шло в той тяжелой ситуации шпиономании в Иране.

Вот в этих условиях я и дал согласие на предложение Шебаршина заложить в тайник самые секретные документы с информацией о наших нелегалах с их адресами и условиями организации связи, а также информацией об агентах линии «Н». Место для тайника подсказал сам Шебаршин. В помещении резидентуры на шестом этаже, в коридоре, ведущем в комнату пункта «Импульс». С нашим техническим офицером мы перефотографировали необходимые документы и подготовили маленький контейнер с непроявленной пленкой. Затем в том коридоре недалеко от окна был отделен пластиковый плинтус и в стене было выдолблено углубление по размеру контейнера. Контейнер был туда заложен, отверстие слегка замазано, и плинтус закреплен на свое прежнее место. Никто, кроме меня, технического офицера резидентуры и Шебаршина, об этом тайнике не знал. В регистрационных книгах наших шифровальщиков была сделана пометка о копировании моей документации. Технический офицер вскоре уехал в Москву по окончании срока командировки. После этого я пару раз проверил тайник, все было на месте, и я перестал о нем думать.

Чтобы хоть как-то улучшить информационную отдачу нелегалов «Конрада» и «Эви», Шебаршин составил длинный список политико-экономических вопросов, которые, по его мнению, «Конрад» мог бы освещать в своих сообщениях, не подвергая риску свою безопасность. Эта информация должна была быть известна нелегалу только из занимаемого им положения. Центр передал вопросы «Конраду» по радио с предложением, что они должны освещаться постоянно в каждом сообщении от нелегала. Результат не замедлил сказаться. В следующих сообщениях «Конрада» содержалась довольно приличная и интересная информация. У нас появилась надежда на исправление положения. Шебаршин был доволен. Однако в последующих сообщениях никакой информации больше не поступало. На запросы резидентуры о причинах того, почему «Конрад» игнорировал задание, ответов не было.

Вскоре в работе с «Конрадом» начались неполадки. Один раз нелегалы не вышли на место визуального контакта, хотя затем утверждали, что проделали все в соответствии с условиями связи. Затем во время тайниковой операции нам не удалось найти контейнер с информацией. «Конрад» позднее утверждал, что он заложил контейнер. Однако второй офицер линии «Н», проводивший в тот вечер операцию, имел «Конрада» в поле зрения постоянно и подошел к тайнику вскоре за ним. Тайник был пуст. Возможность того, что контейнер подобрал кто-то другой, исключалась. «Конрад» же настаивал на своем. После этого мы вдруг перестали принимать сигналы от «Конрада». Оказалось, что он перепутал место постановки сигнала. И все в том же роде. При этом «Конрад» жаловался на офицеров резидентуры и обвинял их в некомпетентности.

Такое положение начало меня тревожить, и я предложил обсудить сложившуюся ситуацию на личной встрече с «Конрадом» в Центре во время моего и его отпуска в июне 1981 года. Перед моим отъездом в отпуск мы приняли сигнал от «Конрада» об отъезде из страны. Обычно нелегалы сначала выезжали в Западную Европу, посещали несколько стран для того, чтобы залегендироваться, а затем уже, например в Австрии, переходили на перебросочные документы и отправлялись в Москву.

Прибыв в Центр в полной готовности к личной конфронтации с «Конрадом», я узнал, что их в Москве нет. Более того, они не подали сигнал о своем прибытии в Европу. Было решено подождать до конца отпуска. Может быть, их что-то задержало. Прошел отпуск, и мне настало время возвращаться в Иран. От нелегалов не было никаких сигналов. В Центре начиналась легкая паника. Они, особенно Пискунов, выдвигали теории о том, что «Конрад» и «Эви» были арестованы в Иране. Вернувшись в Тегеран, я начал поиски пропавших. Мы проверили все возможное, и результаты говорили о том, что они покинули страну. Однако Центр все больше и больше настаивал на том, что они все еще в Иране, и тон телеграмм становился все более обвинительным. Мы отбивались как могли.

К началу 1982 года Советский Союз уже определился в своей политике в отношении ирано-иракской войны. Перевесил Ирак, и СССР стал открыто поставлять оружие этой стране. Советские власти начали показывать все больше пренебрежения Ирану. На территорию Ирана из Афганистана несколько раз совершались налеты советской авиации с целью нанесения ударов по лагерям подготовки афганских партизан. При этом СССР особо не рассыпался в извинениях перед Ираном. Советские власти видели теперь, что в результате иранской политики эта страна практически изолировала себя от всего мира. Возвращение Ирана под американское крыло исключалось, пока был жив Хомейни. А это больше всего и беспокоило советских правителей. Слабый же Иран, варившийся в собственном соку, был гораздо выгоднее для СССР. С точки зрения Советского Союза Иран больше не являлся важной страной. Это выразилось и в назначении нового советского посла в Иране. Если Виноградов был членом ЦК КПСС, то новый посол Болдырев занимал в Москве очень скромную и совсем не номенклатурную должность начальника отдела Среднего Востока МИД СССР. Виноградов покинул Иран весной 1982 года.

Странно, однако Иран совершенно неожиданно для нас отреагировал на похолодание к себе отношения со стороны СССР. Иранские власти как-то присмирели. Тон прессы в отношении Советского Союза смягчился. Лозунг «Смерть СССР» теперь во многих случаях опускался. Более того, по инициативе иранцев возобновились ирано-советские переговоры по экономическому сотрудничеству. В феврале 1982 года в Москве был подписан новый договор между Ираном и СССР о дальнейшем развитии экономического сотрудничества. Советские специалисты начали возвращаться в Иран.

В этих условиях обстановка вокруг советского посольства стала нормализоваться. Антисоветские демонстрации афганцев проходили в Тегеране, однако теперь нас тщательно охраняли. Так, в апреле 1982 года в очередную годовщину афганской революции демонстранты не были даже допущены в район посольства, который был оцеплен большим количеством полиции и стражей революции. Иранцы теперь боялись, что с нами что-то произойдет, и делали все возможное, чтобы выполнить обещания по обеспечению безопасности советских граждан, данное ранее в Москве.

Я решил, что в этой ситуации не было больше смысла держать в тайнике пленку с секретными документами и что нужно вынуть ее оттуда и уничтожить. Придя в помещение пункта «Импульс» во время обеденного перерыва, когда там никого не было, я подошел к тайнику. Присев на корточки, я ножом стал отделять плинтус от стены, и, к моему удивлению, при первом же прикосновении плинтус отвалился. То есть отвалилась его часть в месте моего тайника. Под плинтусом зияло пустое углубление в стене. Контейнер с пленкой исчез. Я глазам своим поверить не мог и проверил все еще раз. Все безрезультатно. Тайник был пуст. Теперь я только заметил, что плинтус не был плотно прикреплен к стене, как мы это сделали при закладке, а только слегка приложен к месту. Тот, кто вынул пленку второпях, видимо, не успел приклеить плинтус назад к стене.

Я был в состоянии шока. Сидел на корточках и не отрываясь смотрел на пустое отверстие в стене. Это пустое отверстие означало для меня трагедию. Конец. По советским законам за утерю совершенно секретных документов полагается срок тюремного заключения минимум на 7 лет. Тот, кто выкрал пленку, наверняка это знал. Кто-то нанес мне смертельный удар в спину подло, по-советски. Кто это мог быть, я мог только гадать. Официально о тайнике знал, кроме меня, только резидент Шебаршин. Кому еще мог он об этом рассказать, я не знал. Да это теперь было и неважно. Тот, кто это сделал, создал безвыходное положение. Вернуть пленку в тайник или подбросить, скажем, резиденту, он не мог. Это было бы явным указанием на то, что я к этому не имел отношения. Он мог только сидеть и ждать, когда ее пропажа обнаружится официально. В любом случае ответственность за пропажу этих совершенно секретных документов ложилась на меня. Моя блестящая карьера была окончена. А карьера действительно была блестящая. За одну командировку в Иране я был трижды повышен в воинском звании, пройдя от лейтенанта до майора. Но важнее, чем звание, было продвижение в должности. За время командировки я был повышен в должности три раза. От младшего оперативного работника я прошел через должности оперативного работника, старшего оперативного работника и помощника начальника отдела. Кроме того, неофициально в Центре мне дали понять, что моя кандидатура серьезно рассматривается на должность начальника географического направления после моего окончательного возвращения из Ирана. В КГБ такое продвижение по службе только за пять лет случается не так уж часто. И вот теперь все это рухнуло. И не только это. К чертям летели все мои секретные планы, осуществление которых я намеревался начать после возвращения в Советский Союз.

Первым моим естественным желанием было пойти и немедленно доложить обо всем резиденту, а затем найти и наказать подлеца. Однако я понял, что это ни к чему не приведет и будет равносильно самоубийству. Резидент должен был бы обязательно сообщить об этом в Центр, оттуда могла поступить только одна реакция. Мой вызов в Москву для разбирательства обстоятельств дела. Я решил подождать с докладом.

В это время с обеденного перерыва вернулся наш оператор пункта «Ипульс» Аркадий Глазырин. Увидев меня сидящим у стены, он спросил, что я там делаю. Я прямо ответил ему, что вскрыл свой тайник и не обнаружил там его содержимого. При этом я заметил, что содержание тайника особой важности не представляло. Аркадий осмотрел пустой тайник, поковырялся в нем и, что-то пробурчав, ушел к себе в комнату. Он наверняка не придал этому случаю большого значения. Оно и к лучшему.

В те дни я пребывал в каком-то странном состоянии. Один я приходил на работу, писал телеграммы в Центр, разговаривал с приятелями и т. д. Другой же я постоянно думал только об одном. ЧТО ДЕЛАТЬ? Я не мог есть, мой организм отказывался принимать пищу. По ночам меня мучили кошмары, точнее, один и тот же сон. К моей кровати подходит человек во всем черном и заносит над головой топор, чтобы меня прикончить. После этого я в ужасе просыпался.

Что же мне делать, думал я. Доложить или, что равносильно, сидеть и ждать, когда это само откроется, и, таким образом, начать доказывать свою невиновность. Но это ведь бесполезно. У нас споткнувшихся затаптывают насмерть. Пренебречь опасностью и гордо принять наказание, продолжая доказывать свою невиновность, причислив свое имя к миллионам жертв советской системы. Но ради чего? Ведь я уже ненавижу все это всей душой своей. Никто моей жертвы не оценит. И никому она не нужна. «А как бы на твоем месте поступил бы товарищ Ленин?» — вдруг с юмором вспомнил я вопрос, который часто задают себе положительные герои советской литературы. А действительно, как бы он поступил, подумал я. «Ушел бы в эмиграцию», — неожиданно совершенно четко и ясно прозвучало у меня в голове. Мне показалось в тот момент, что это не моя мысль, а что это действительно сказал кто-то другой. Нет, думал я, это не для меня. Ведь я никогда не был прозападником. Я всегда считал, что у Запада свои интересы, что сильная Россия нужна им как собаке пятая нога, будь то Россия коммунистическая, будь то Россия свободная. Я считал, что мы, русские, должны сами решить свои проблемы и что перемена строя в СССР возможна только изнутри, а уж никак не извне. Внешнее вмешательство приведет к консолидации народа и только укрепит режим.

Однако чем больше думал я над этим, тем больше приходил к выводу о том, что другого выхода у меня нет, как ни крути. А на Западе у меня будет возможность хоть каким-то образом выполнить свои планы. И опять думалось, ведь представители большевистского руководства, которые хорошо понимали в этом деле, провели большую часть своей дореволюционной жизни в эмиграции и от этого только выиграли. Но а как же Россия, спрашивал я себя, ведь Россия не любит предателей. Но ведь Россия, которой я старался служить, питая себя иллюзиями, существует только у меня в голове. На самом же деле то, что существует в России с момента прихода к власти большевиков, ей враждебно и бороться с этим — святая обязанность русских. Так что же здесь колебаться? Вот такое творилось в то время у меня в голове.

Нервное напряжение мое было настолько сильным, что для его снятия я начал прикладываться к стаканчику. Это помогало. Все становилось яснее. И вот однажды вечером я совершенно неожиданно попал в компанию нашего партийного лидера Мыльникова. Я встретил его на территории посольства. Он, как всегда, был пьян. Увидев меня, он предложил зайти к нему и выпить еще. Я этого человека не любил и уж никак не в моих привычках пить с людьми подобного рода. Однако в тот вечер меня что-то так и подмывало, и я согласился. В квартире Мыльникова после пары стаканчиков у нас завязался спор, и тут меня прорвало. Я высказал Мыльникову все, что думал о партии, и о коммунизме, и о КГБ, обо всем. В тот момент Мыльников олицетворял собою все, что я ненавидел. И закончилась бы эта встреча для Мыльникова трагически, не приди в квартиру офицер безопасности Леваков. Соседи пожаловались на шум в квартире Мыльникова. Оказывается, что в тот день Мыльников еще до меня скандалил с кем-то раза два.

Леваков удивился, увидев меня, и сказал, что не ожидал, что я могу водить такие компании. «Да я и сам не ожидал», — ответил я ему. Но дело было сделано. Наш разговор слышали многие соседи. Слышимость-то в посольском доме была хорошая. Все уже шло одно к одному. Как говорится, «пришла беда, отворяй ворота». Я был уверен, что мое откровение мне тоже припомнят, когда придет время.

Как-то в частной беседе один из наших шифровальщиков рассказал мне забавную, по его мнению, историю, которую он узнал из письма из Центра. Ему сообщили его друзья, что комиссия по проверке системы безопасности хранения секретных документов КГБ посетила посольства в нескольких странах Латинской Америки и обнаружила столько нарушений режима безопасности, что теперь было принято решение проверять все посольства СССР за границей. Шифровальщик сказал, что скоро и наша очередь придет. Однако ему, по его словам, беспокоиться было нечего, у него все было в полном порядке. Если его история казалась ему забавной, то я в ней видел мало юмора. Пропажа моих документов может обнаружиться еще до приезда комиссии, когда наши шифровальщики начнут проводить свою собственную проверку перед приездом комиссии. На мой вопрос, когда ожидается приезд этой комиссии, он ответил, что точно пока не знает. Однако они планируют приехать летом.

Мне нужно было действовать немедленно, так как подготовка к моей акции могла занять много времени. Прежде всего нужно было решить вопрос о том, каким путем мне следовало покинуть Иран. Из существовавших по иранской границе контрольно-пропускных пунктов отпадали сразу же КПП на советской, афганской, пакистанской и иракской границах. Оставались только аэропорт Мехрабад в Тегеране и КПП Базарган на ирано-турецкой границе. Конечно, заманчиво было сесть в самолет и улететь за тридевять земель от Ирана. Однако против использования Мехрабада у меня возникали серьезные возражения. Во-первых, меня в аэропорту за пять лет узнали практически все, так как я там появлялся по меньшей мере раз в неделю. Во-вторых, в аэропорту всегда много советских. Значит, если избрать аэропорт, то вылететь можно было только с использованием моего личного советского паспорта. Даже покупка билета на мой советский паспорт представлялась очень рискованной, так как это бы заметили. Такое в Иране случается нечасто, когда советский летит в Европу. В этом случае сведения могли дойти до представителя «Аэрофлота». Использовать же иностранный паспорт в аэропорту Мехрабад было совсем глупо, так как там меня все знали.

Работа с нелегалами приучила меня продумывать все до самых последних мелочей и избегать всех возможных случайностей. Ошибки приводят к провалам. В моем случае они привели бы к катастрофе.

Оставался только один путь — КПП на ирано-турецкой границе Базарган. Отрицательным моментом здесь было только то, что Базарган находился в 900 километрах от Тегерана. В остальном все складывалось как нельзя лучше. Для поездки в северо-западном направлении у меня была для иранцев веская причина. В Тебризе находились советские специалисты, и я как консульский работник имел право на поездку в этот район. От Тебриза до Базаргана не более 200 километров. О режиме на КПП Базарган мне было хорошо известно, так как это входило в мои обязанности — собирать информацию подобного рода. Пункт перехода был выбран.

Теперь документы. К сожалению, советский паспорт я использовать не мог. О появлении советского дипломата на КПП Базарган МИД Ирана уведомил бы местные власти заранее. Значит, нужно было обзаводиться иностранным паспортом. Здесь мне пришлось призвать на помощь все свои знания как офицера отдела документации нелегальной разведки. Паспорт я достал и оформил его соответствующим образом.

Иностранцу для передвижения по Ирану нужно иметь разрешение МИДа на поездку по стране. Это было проще. Я решил, что от Тегерана до Тебриза я использую советские документы. В этой связи мне не представляло большого труда негласно для нашего консульства оформить в МИДе разрешение на поездку.

На все эти приготовления у меня ушло довольно много времени, но в конце концов это было закончено. Все было готово. Предстояло избрать только день.

За время процесса подготовки всех деталей я совершенно успокоился. Я знал, что принятое решение является единственно верным. Ни разу не точил меня червь сомнения. Мне только постоянно припоминались две строчки из стихотворения Высоцкого:

День ухода определился сам собой. Офицер безопасности посольства Леваков давно планировал инспекционную поездку на ирано-советскую границу в районе Туркмении, где существовал КПП, через который часто совершались пассажирские переходы из Ирана в Союз и обратно. В том, что Леваков планировал посетить этот пункт, не было ничего особенного. Но вот то, что он настаивал на том, чтобы я его сопровождал, меня насторожило. Может, в том и не было ничего. Не знаю. Но рисковать было глупо. К тому же Леваков планировал перейти на советскую территорию, так, для знакомства, а затем вернуться. Это мне совершенно не нравилось. Но даже если я в данном случае ошибался, все не имело уже никакого значения. Конечный результат был неотвратим, останься я на месте. Я, естественно, ответил согласием на предложение Левакова о поездке, и мы назначили ее на 18 июня 1982 года. Я также вызвался оформить все путевые документы. Мой уход должен был состояться до этого.

День моего ухода выпал на вечер среды 2 июня 1982 года. Весь этот день я провел в посольстве, занимаясь обычными делами. С утра посидел немного в консульском отделе, затем пошел в резидентуру. Еще раз я проверил все в своем кабинете, чтобы не оставить никаких следов моей возни с документами. Моя машина уже с предыдущего дня находилась за территорией посольства. Я сказал, что оставил ее в гараже в городе для проведения обслуживания. В тот же день я полностью рассчитался с кассой резидентуры, чтобы списать все свои задолженности. Мне не хотелось, чтобы меня, кроме всего прочего, обвиняли еще и в воровстве. После обеда в среду я отдежурил положенное время на пункте «Импульс», следя за переговорами иранцев. Это дало мне возможность ознакомиться с оперативной обстановкой в городе в тот день. После этого я вернулся в свою квартиру. Еще раз все осмотрел и привел в порядок. В 6 часов вечера я вышел из квартиры в последний раз. Покинуть посольство я решил не через нашу комендатуру, а через проходную экономической секции. В посольской комендатуре велась регистрация всех выходов и возвращений, в комендатуре экономической секции на выходящих офицеров КГБ не обращали внимания. А меня они знали. У меня в руках был только пластиковый мешок, в который я положил свой пиджак и галстук. Выходить в пиджаке и галстуке было бы неестественно, погода была жаркой. По дороге к комендатуре мне попался навстречу офицер резидентуры, работавший в экономической секции, и спросил, куда это я собрался. Я ответил, что иду в химчистку. Ему было все равно, он спешил по своим делам. Выйдя с нашей территории, я пошел к месту парковки своей машины. А что, если ее там уже нет? Что, если ее уже украли, подумалось мне. Но машина оказалась на своем месте. Теперь мне предстояло сделать еще одно. Провериться на предмет обнаружения слежки. Невозможно было допустить, чтобы иранская служба безопасности засекла эту мою последнюю операцию. Я вышел на проверочный маршрут. После двух часов тщательной проверки я убедился, что был чист, и решил прекратить кручение по городу. Было 8 часов вечера, из Тегерана было выезжать еще рано, и я решил зайти в тихий ресторан в районе Аббасабада и поужинать перед долгой дорогой. Аппетита не было. Нервное напряжение начало давать себя знать. Однако я заставил себя съесть шашлык и выпить воды. Было уже 9 часов, и темнота начала опускаться на Тегеран. Пора. Выведя свою машину из узких переулков, я, уже больше не проверяясь, повел машину в западном направлении.

Выезд из города в конце площади Шахяд в то время охранялся солдатами и стражами революции. Солдат с винтовкой показал мне остановиться. Подойдя, он потребовал проездные документы. Я их предъявил. Солдат, не торопясь, прочитал и сказал:

— Странно. Советский дипломат едет в западном направлении?

— Я еду в Тебриз по делам посольства, — спокойно ответил я.

Солдат еще что-то хотел сказать, но в этот момент я увидел подходящий сзади большой автобус, и все стражи бросились его обыскивать. Солдата тоже позвали. Он вернул мне документы и показал, что я могу ехать. Пронесло. Я нажал на акселератор, и моя «БМВ» растворилась в темноте, навсегда оставляя за собой Тегеран.

Ночь была настоящая южная, непроглядная, и я только видел то, что выхватывал свет фар моей автомашины. Дорога, ведущая в северо-западном направлении, очень хорошая. Спасибо французам, которые ее построили. Скорость у меня была приличная, и я уже где-то через час прошел Казвин, расположенный в 120 километрах от Тегерана. Я не останавливался, так как мне нужно было пройти Тебриз как можно раньше, чтобы случайный советский специалист не смог увидеть автомашину с номером советского посольства. За Казвином я вдруг в зеркало увидел сзади приближающиеся мигающие огни. Это оказалась машина дорожной полиции, я снизил скорость. Они поравнялись со мной и некоторое время шли рядом, разглядывая меня. Я посмотрел на них. Через секунду полицейская машина прибавила скорость и унеслась вперед, мигая своими огнями. Что это, засекли меня, или простое любопытство? Это уже не имело значения. Нужно и можно было двигаться только вперед.

Подъезжая к городу Мияне, я почувствовал, что начал уставать. Мои глаза закрывались. Увидев освещенный паркинг, я остановился. Работал небольшой магазин, и я купил себе воды. Попытался заснуть минут на пятнадцать, но сон не шел, и я решил продолжать свой путь. Тебриз я прошел в 5 часов утра. Город был еще пуст. Вскоре после Тебриза меня начало неудержимо клонить в сон. В один момент я вдруг осознал, что заснул, когда колеса машины застучали по обочине. Рисковать больше было нельзя, и я остановился. Сон пришел сразу же, но вместо заданных себе 15 минут я проспал 40. Это была невосполнимая потеря. Я рванул машину с места и понесся на предельной скорости. Мне совершенно необходимо было прибыть на КПП Базарган не позднее 9 часов утра, к открытию границы. После этого времени начиналось основное движение через границу огромных грузовиков, которые шли через Турцию дальше в Европу. И на обычных людей уже никто внимания не обращал. Если не перейти границу в четверг, то на следующий день КПП закрывался на выходной день, и мне пришлось бы ждать до субботы. Этого я допустить не мог, так как мое отсутствие в посольстве было бы уже обнаружено и была бы поднята тревога.

Взмыленный от такой гонки, я прибыл в Базарган без пятнадцати девять утра. Прямая, как стрела, дорога к КПП была уже заполнена грузовиками, очередь которых тянулась примерно на километр. Я остановил свою машину, собрал все советские документы, припрятал их как следует в машине и, приготовив иностранный паспорт, поехал к воротам, ведущим на территорию пограничной зоны. Гражданский дежурный, какой-то заспанный, бегло посмотрел мой паспорт и пропустил. Теперь мне нужно было оставить машину. Я загнал ее на паркинг, забитый грузовиками, умылся остатками воды, надел пиджак и галстук, вынул из багажника ранее приготовленный чемодан с личными вещами и, закрыв машину, пошел в сторону КПП.

Паркинг, где я оставил машину, находился в низине, и мне пришлось неуклюже подняться по крутой насыпи. Я вышел прямо на группу вооруженных стражей революции, как раз проходящих мимо того места. Они остановились прямо передо мной.

— Кто ты такой? — спросил один из них по-персидски.

На английском языке я ответил, что не понимаю. Тогда другой, довольно приличного вида, страж спросил меня то же самое по-английски. Я начал объяснять, что еду в Турцию, и вдруг увидел, как глаза моих собеседников раскрываются все шире и шире. Что такое? И я понял, что начал объясняться с ними, сам того не подозревая от волнения, на чистом персидском языке.

— А, так ты говоришь по-персидски! — сказал первый страж.

— Да, совсем немножко, — ответил я уже по-английски.

Их это не удовлетворило.

— Как ты сюда попал? — спросили меня.

Я объяснил, что меня подвез мой приятель и что он уже уехал обратно.

— Пошли спросим у дежурного на воротах, — не унимался первый страж.

У меня внутри все сжалось. Я предпочитал не думать, что сейчас произойдет. Пешком мы пошли обратно к воротам. Один страж держал мой паспорт, другой нес чемодан. Заспанный дежурный готовился к пропуску грузовиков. Мы подошли к нему.

«Вот и конец моего приключения», — подумал я.

— Ты помнишь этого господина? — спросил страж охранника, указывая на меня.

Охранник утвердительно кивнул.

— Как он сюда приехал?

Было видно, что охранник сильно перепуган. Он, наверное, думал, что стражи в чем-то хотят его уличить.

— На машине, — ответил охранник.

— Сколько человек было в машине? — продолжал допрашивать страж, сверля охранника глазами.

И тут я, сам не зная как, вдруг прошептал себе под нос по-персидски: «Двое, и машина уже ушла обратно».

— Двое, — ответил охранник, — и машина уже ушла обратно.

Я ушам своим не поверил!

— А, — сказал страж, обращаясь ко мне, — значит, вы сказали правду. Приношу наши извинения за задержку. Вот ваш паспорт и вещи. Мы подвезем вас, а то до КПП далековато.

Они подозвали легковую машину, и шофер мигом домчал меня до здания КПП. Я не говорил больше ни слова, чтобы не выдать волнения.

На самом КПП меня поджидал еще один сюрприз. Каждый проходящий через границу иностранец по новым правилам должен был беседовать с представителем службы безопасности Ирана. Из огня да в полымя. Меня проводили в боковую комнату. За столом сидел уж точно не бывший сотрудник САВАК, а бородатый мальчишка неопрятного вида. Мне повезло, по-английски он не говорил. Беседу переводил офицер из паспортного контроля. Я сидел и прямо смотрел в глаза бородатому, его глаза бегали. Он спросил, что я делал в Иране.

— Бизнес, — коротко ответил я.

— А что вы думаете о Рейгане и Маргарет Тэтчер? — спросил он, глядя куда-то в сторону.

— Я политикой не интересуюсь и не намерен обсуждать эти вопросы с таким типом, как вы, — нагло сказал я.

Переводивший беседу офицер испуганно взглянул на меня и начал переводить сказанное в гораздо более мягких тонах. Однако бородатый понял мой тон правильно. Он как-то засуетился, подал мой паспорт в руки офицеру и приказал ему проверить как следует на предмет подделки. Офицер быстро перелистал страницы и сказал, что все в порядке. Бородатый махнул рукой на дверь, разрешая мне идти. На столе бородатого стоял большой черный телефон, и во время беседы я с беспокойством думал, что он сейчас зазвонит и сюда сообщат, что обнаружили мою машину. Но, к счастью, этого не произошло.

В коридоре офицер виновато улыбнулся и, сокрушенно вздохнув, вернул мне паспорт. Он провел меня к дверям в таможенный зал, которые все еще были закрыты. Послали за человеком с ключами. Его не было минут пять, а мне это показалось вечностью. Вот он пришел. Вот он в огромной связке не может найти нужный ключ. Мне все это виделось тягуче, как в замедленном кино. Наконец дверь открылась, и я прошел в таможенный зал. В середине этого зала находится огромный круглый прилавок. Одна его сторона принадлежит Ирану, другая — Турции. Еще один страж-таможенник быстро проверил мой чемодан, и после этого я, не торопясь, обогнул прилавок и оказался на турецкой территории. Наверное, турки нарочно поместили на своей стороне магазин дьюти-фри, продающий спиртные напитки, чтобы дразнить иранцев. На турецкой стороне меня почти никто не проверял. Только сверили фотографию в паспорте.

Выйдя из здания турецкой таможни, я оглянулся и за шлагбаумом увидел суетящихся стражей Исламской революции. Теперь все это уже действительно было позади.

Справа возвышался гордый красавец Арарат — этот вечный духовный символ армянского народа. Он перешел во владение Турции после Революции 1917 года в результате политики большевиков. И мне подумалось, что вот теперь и я, как Арарат, мыслями на Родине, а телом на чужбине.