Вступили в новый век, того более — тысячелетие... Невольно задумываешься о том, что уходит вместе с веком, в котором прожил долгую жизнь. И о том, к чему идем.

Вперед заглянуть непросто. В том числе и тем, кто долго жил в теперь уже прошлом XX столетии, не раз строил прожекты на будущее и не раз разочаровывался. Уже не говорю о блистательных, но призрачных высотах, что обещали нам правители на протяжении того века. Слишком много разбитых иллюзий!

Коммунистическое братство и процветание нам сулили неоднократно, причем они всегда как бы уже маячили на горизонте. Однако линия горизонта, как известно, имела (и имеет) одну особенность. Она удалялась по мере того, как мы маршировали к ней по нашей грешной неухоженной земле. Так ничего путного на этом пути и не нашли, хотя и грозились всех догнать и перегнать, построить у себя нечто невиданное.

В общем-то, мы, что ни говори, старались, трудились и строили, но делали все как-то не так и не то, коль сейчас, по скончании этого грустного века, сидим у разбитого корыта. А ведь всех нас еще с детских лет мудрейший Пушкин Александр Сергеевич увещевал сказкой: не замахивайся лихо на судьбу и не требуй «саму золотую рыбку на посылках» — останешься у...

Но сделаем паузу, оглядимся вокруг и поразмышляем без лишней лирики или злословия об ушедшем веке. Вороша память, может быть, яснее увидим все хорошее и плохое, что пережито, подумаем еще раз, как найти себя в новом веке, в новой жизни.

Смею утверждать, что мой жизненный опыт (пошел восьмой десяток), наблюдения над жизнью — не только российской, но и разных стран, где находился много лет благодаря дипломатической службе, дают достаточно пищи для размышлений. Многократная перемена мест невольно заставляла размышлять, рассуждать, сравнивать. Да и профессия обязывала.

В нашей жизни случается всякое. Важное перемешано с мелочами, порой нелепыми и смешными. Память склонна хранить наряду с драматическим самое смешное. Я люблю коллекционировать в памяти забавное и даже глупое, чтобы при очередном чудном случае поиздеваться над самим собой. Самоирония, чувство юмора — великое лекарство. Мне, как и многим, не всегда удается стерпеть иронию других в свой адрес. Но тем более важно не отказывать себе в самоиронии. Вот с этим настроением и перебираю в памяти события, большие и маленькие. Порой кажется, что не логика, а мелочи и случайности управляют нашей жизнью. Мои размышления о серьезном, словно слоеный пирог, будут перемежаться легкомысленными зарисовками, занятными случаями.

Мои воспоминания о событиях ушедшего столетия и о моей жизни в нем интересны прежде всего мне самому. Стараюсь разобраться и понять, что было важным в прожитые годы, как устроен наш мир и куда этот мир движется.

Кому-то мой рассказ может показаться неинтересным, банальным, наивным. Кому-то не понравятся мои сентенции и умозаключения. Но я и не ставил своей целью понравиться, покрасоваться или навязать свои взгляды. Просто выговорился, поскольку считаю за грех совсем замолчать и схоронить все то, что я узнал и понял в своей жизни.

Все мы очень разные, и судьбы наши разные. И это — хорошо. Многоцветие судеб обогащает наше знание и понимание жизни, делает интереснее жизнь.

Буду рад, если мой рассказ покажется хотя бы занимательным.

Думаю, что начинать следует с наиболее важного, со своих корней, которые определяют многое в нашей жизни. Рассуждения на эту тему всегда бывают субъективны, так что покорнейше прошу не судить строго.

Мы все появились в этом мире благодаря маме и папе, так что изначально наша Родина — это наши родители. А далее — тот дом, комната, где нас пеленали и учили ходить. Начальный отрезок жизни мы воспринимаем только логически, вряд ли эмоционально, поскольку образы в памяти формируются не сразу. Но детство в три — пять лет уже входит в память. На всю жизнь мы запоминаем свои первые игрушки, свой первый дом, двор или сад, улицу, где играли в прятки или «войну», то, что и называется малой Родиной. Позже — школа, школьные друзья. Начало жизни у многих схожее...

Но вот человек подрастает, и его влечет большой мир, даль за горизонтом. Редко кому удается избежать соблазна вырваться из дому и посмотреть еще неведомые края. И тогда — не нужен отчий дом, хочу быть свободным, «отвязанным», дайте мне весь мир!

Это пережили многие.

Затем приходит, рано или поздно, пора, когда любой человек начинает ощущать привязанность к «своей» Родине. Некоторые находят Родину совсем в другом месте, не там, где родились. Иные не могут оторваться от родного гнезда, а если оторвались — рвутся назад. О чем речь? А речь о том, что Родина — это очень личное, и любой обобщенный образ ее будет неточным.

Меня, как всех моих сограждан в России, на протяжении десятилетий воспитывали патриотами своей большой и великой Родины, имя которой — Советский Союз. Это чувство большой Родины часто заслоняло ощущение Родины малой, даже — родительской семьи, и на то бывали различные причины.

В первые, трагичные годы Великой Отечественной войны, когда гитлеровское нашествие грозило сокрушить и Москву, и всех нас, я, будучи подростком, остро ощутил то, что без этой большой Родины уже не будет ничего остального. С той поры много лет моя принадлежность к Советскому Союзу оставалась на первом плане. Целое поколение верило, что мы принадлежим нашему Советскому Союзу и должны, если что, жизнь положить, «чтоб жила страна родная». Подчеркну: мы принадлежим Советскому Союзу, не он принадлежит нам. Так нас воспитывали, и это казалось большинству вполне естественным.

Но не стало Советского Союза, которому мы принадлежали. Феерия кончилась. Был ли это «союз нерушимый республик свободных»? После него осталось больше вопросов, чем доброй памяти, особенно у народов тех республик, что радостно выскочили из него, либо были ловко вытащены местными вождями советского или постсоветского покроя.

Но этим дело не завершилось. На исходе XX века другие народы, остающиеся в составе по новой скроенной Российской Федерации, стали ставить вопрос о своей независимости, суверенности. Где-то это повод для торга или прихоть набравших силу местных вождей, а где-то — результат горького настроения людей, брошенных центральной властью на произвол судьбы.

Будем откровенны: жили мы скверно, но за державу все же «болели», а то и гордились. И видели, что с этой державой считались другие. А ныне в иной зарубежной стране отношение к паспорту гражданина РФ не лучше, чем к паспорту жителя какого-нибудь забытого всеми государства Африки или Азии.

Все это — на нашей памяти. Все это — XX век, который с первых лет не заладился для нашей Родины, Российской, затем Советской империи. Из нее мы произошли.

Отечественная война осталась позади, осталась как кошмар и как беспримерный подвиг. Она еще долго напоминала о себе в голодные, тягостные послевоенные годы. Но я уже стал студентом и затем сотрудником МИДа СССР и старался не возвращаться к переживаниям той поры. В первые послевоенные годы все с надеждой смотрели вперед, страна отстраивалась и переустраивалась, возникала уверенность, что она будет и дальше расти и крепнуть...

С юношеской поры меня стала интересовать динамика развития и роста Российского государства. Еще в школе в числе любимых была книга Алексея Толстого «Петр Первый», позже заинтересовала эпоха Екатерины Великой. Читал книги о российских путешественниках и первооткрывателях. В годы учебы в институте просиживал долгие вечера в читальном зале Ленинки, где заказывал редкие книги — описания жизни наших предков первыми заморскими гостями, посещавшими Московию. Постепенно формировался устойчивый интерес к узловым этапам развития Российского государства.

Вспоминаю, как студентом первого курса МГИМО готовил курсовую работу о торговле в Московском государстве в XVI — XVII веках и первых связях с Западной Европой. Нашел тогда в Ленинке редкое издание 1908 года «Записок о московитских делах» С. Герберштейна, которое буквально покорило меня описанием жизни россиян в годы правления великого князя Василия III, отца Ивана Грозного.

Сигизмунд Герберштейн, словенский дипломат, посещал Москву в 1516 — 1517-м и в 1525 — 1526 годах в качестве императорского посла к Василию III. В своих записках он оставил нам детальные зарисовки облика Москвы и ее окрестностей, описание различных событий и нравов того времени. Пересказ записок занял бы много места, но не могу не привести один откровенный пассаж: «Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих и в особенности вероломен при исполнении обязательств; они и сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому всякий раз, как вступают в сношение с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая этим внушить к себе большее доверие».

И это — не единственное замечание, которое поразило меня и нанесло ощутимый удар по моему молодому идеалистическому восприятию российской истории.

Много откровений для себя я обнаружил и в описании магистром Адамом Олеарием своего путешествия из Шлезвик-Голштинского герцогства на Восток в 1633 — 1634-м и в 1635 — 1636 годах, уже при «тишайшем» царе Алексее Михайловиче, отце Петра Великого. Магистр был более дипломатичен в оценке россиян, но, описывая Москву, выражал удивление ее неопрятностью, хотя с восхищением отзывался о Кремле и постройках внутри него, о великолепных храмах.

Обстоятельное деловое описание Руси я нашел в «Сочинении о русской торговле» Иоганна Филиппа Кильбургера, который посетил Москву в составе шведского торгового посольства в конце царствования Алексея Михайловича, в 1674 году. Держа в уме торговлю с «Руссией», он отмечал, что около Москвы работали только две бумажные фабрики, да и продукция у них была плохая, а в самой Москве — два стеклянных завода да еще — Павловский, на пути в Клин, что «торговля вином горячим принадлежит казне», что «среди Москвы, близ нового Гостиного двора, есть еще другой, называемый Персидский», «во всей Руси есть только две типографии», в Москве и в Киеве, а «в Москве находятся пять лекарей, один хирург и две аптеки»... О системе торговли говорил особо: «Всякий может согласиться, что в городе Москве столько же лавок, сколько и в некоторых других европейских городах, хотя большая часть оных так малы и тесны, что купец едва может ворочаться между товарами».

И, тем не менее, Кильбургер, житель суровой окраинной Скандинавии, откровенно завидовал увиденному: «Разве есть ли где страна, которую бог так расположил между всеми морями света, как Россия?» Запомним это откровенное восклицание, оно нам пригодится.

Много лет спустя, став в некотором роде экспертом по Англии, я копался в публикациях, содержавших описания Российского государства первыми английскими купцами, и нашел в них немало сочных зарисовок.

Мореплаватель Ричард Ченслор, первым приведший корабли с английскими купцами в Двинскую губу (метил-то он попасть северным путем в Индию), так описывал Москву, в которой побывал в 1553—1554 годах, в царствование Ивана Грозного: «Сама Москва очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но она построена очень грубо и стоит без всякого порядка. Все дома деревянные, что очень опасно в пожарном отношении...»

А вот другие его нелицеприятные оценки россиян: «Русские по природе очень склонны к обману; сдерживают их только сильные побои. Точно так же от природы они привыкают к суровой жизни, как в отношении пищи, так и в отношении жилья. Я слышал, как один русский говорил, что гораздо веселее жить в тюрьме, чем на воле, если бы только не подвергаться сильным побоям. Там они получают пищу и питье без всякой работы, да еще пользуются благотворительностью добрых людей, а на свободе они не зарабатывают ничего. Бедняков здесь нечислимое количество, и живут они самым жалким образом... По моему мнению, нет другого народа, который вел бы такую суровую жизнь...»

Сэр Джером Горсей из «Русского общества английских купцов» несколько раз выполнял посольскую миссию между королевой Елизаветой I и царем Иваном Грозным, который одно время настойчиво предлагал королеве союз, а также руку и сердце. Гарсей оставил пространные описания Москвы 1571—1591 годов, самого царя, который «жил в постоянном страхе и боязни заговоров», «имея мысль сделать Англию своим убежищем в случае необходимости»...

Уже после смерти Грозного Горсей так отзывался о россиянах: «По природе этот народ столь дик и злобен, что если бы старый царь не имел такую тяжелую руку и такое суровое управление, он не прожил бы так долго, так как постоянно раскрывались заговоры и измены против него... Столь обширны и велики стали теперь его владения, что они едва ли могли управляться одним общим правительством и должны бы были распасться на отдельные княжества и владения, однако под его единодержавной рукой монарха они остались едиными, что привело к его могуществу, превосходившему все соседние царства...»

Кто знает, может быть, именно записки Джерома Горсея какой-нибудь глухой ночью читал в Кремле Сталин, который одно время интересовался правлением Ивана Грозного и высоко отозвался о нем... Сталин, кстати сказать, нередко заказывал книги из Ленинской библиотеки.

Коли речь зашла о ярких картинках давних отношений России и Англии, не могу обойти вниманием еще один колоритный эпизод, исследованный совсем недавно шотландцем Джереми Ховардом из университета Ст. Эндрюз.

Относится этот эпизод ко времени царствования первого Романова — Михаила Федоровича, с которым вел дружественную переписку король Яков I, желавший «установить теснейшие отношения с Россией» в духе «Договора о дружбе».

В этот период к царю прибыл с намерением получить работу известный шотландский часовщик, строитель и механик Кристофер Галовей, которому царь поручил за солидное вознаграждение соорудить надстройку над Царскими воротами (Фроловской башней) при въезде с Красной площади в Кремль. Ворота эти были возведены еще в 1491 году миланцем Солари. В течение 1624—1628 годов под руководством Галовея бригада мастеров установила корону, шпиль и часы, заменившие ударный механизм конца XVI века.

Надстройка Галовея превратила башню в изысканную архитектурную композицию, сочетающую исконно русские и европейские черты. Башня стала на века главными воротами в Кремль для царских и триумфальных шествий, крестных ходов. Даже после основания Петром I новой, северной, столицы коронования неизменно проводились по-прежнему в Кремле, и процессии следовали через эту башню.

Речь идет о Спасской башне Кремля, ставшей символом России, подобно «Биг Бену» в Лондоне или Эйфелевой башне в Париже. Для россиян она имеет, пожалуй, даже более важное, духовное значение.

Но было одно занимательное обстоятельство, касавшееся часов Спасской башни, суть которого раскрыл в письме, посланном в Лондон своему другу Роберту Бойлю, английский лекарь царя Алексея Михайловича Сэмуел Коллинз. Он писал: «У наших часов стрелка движется по направлению к цифре. В России же наоборот — цифры движутся по направлению к стрелке. Некий господин Галовей, весьма изобретательный человек, придумал первый циферблат такого рода. Объясняет он это следующим образом: «Так как они (русские) поступают не так, как все другие люди, то и произведенное ими должно быть устроено соответственно...»

Этот пассаж вызывает массу ассоциаций. Могло ли выше отмеченное обстоятельство быть известным Джонатану Свифту, опубликовавшему в начале XVIII века книгу «Путешествия Гулливера», в которой описано немало диковинок из далеких заморских земель. И еще: догадывались ли о феномене русских — «поступать не так, как все другие люди» — те российские марксисты-ленинцы-сталинцы, которые попытались поставить на них свой «великий коммунистический эксперимент»?

В XX веке, после того как Кремль был превращен в оплот и символ коммунизма с красными флагами и красными звездами, православная Россия, придавленная большевистской диктатурой, нуждалась в своем историческом символе, и со временем таковым стал по-русски лубочный и праздничный храм Василия Блаженного.

Построенный в 1555 —1561 годах в правление Ивана Грозного, повелевшего ознаменовать победу над Казанским ханством, этот храм олицетворял силу и могущество крепнувшего Российского государства. Возвели его всего за пять с половиной лет русские зодчие Барма и Постник (Яковлев), и назван он был Покровским собором, что на рву. Имя Василия Блаженного храм обрел в народе после того, как в него были перенесены мощи легендарного в ту пору московского юродивого Василия, причисленного к лику святых, и пристроена к собору в 1588 году небольшая церковь его имени.

Это уникальное сооружение из восьми столпообразных храмов, группирующихся вокруг центрального девятого (шатрового) столпа, необычно само по себе и столь же необычно размещено на едином основании. Первый ярус — это подклет и церковь Василия Блаженного. Второй — целый ансамбль из девяти церквей, объединенных внутренней и наружной галереями. Купола, венчающие главы храма, всем хорошо знакомы — разнофигурные, многоцветные. Центральная церковь Покрова увенчана шатром. Согласно легенде, царь Иван был столь восхищен красотой выстроенного храма, что спросил у зодчих, могут ли они построить другой такой же. Услышав утвердительный ответ, монарх по-своему оценил талант созидателей: велел выколоть им глаза, чтобы подобная красота не была повторена нигде и никогда...

Снизу, от Москвы-реки и Замоскворечья, храм смотрится особенно величественно, маня яркими куполами к древним стенам Кремля и обещая, подобно увертюре в опере, новый праздник красок за этими строгими стенами и на Красной площади. В то же время внутри храм строг и суров, как и подобает месту поминовения павших русских воинов и всех святых.

Здесь, у стен Кремля и перед встающей дыбом Красной площадью храм всем своим видом создает ощущение природной гармонии — подобно семейке грибов-боровиков, расположившейся у основания могучего дерева на краю солнечной поляны. Возможно, этот образ покажется кому-то неточным, но должно же быть объяснение тому обаянию, которое исходит от храма Василия Блаженного, ставшего теперь «визитной карточкой» России! Я для себя объясняю его так.

Снимки и рисунки куполов храма Василия Блаженного многократно использовались на обложках всяких буклетов и проспектов еще при Советской власти, которая при этом мало что делала для того, чтобы сохранить сам храм, хотя объявила его историческим памятником. Благодаря этому его не разорили тогда, когда объявили религию «опиумом для народа», и не взорвали, как взорвали храм Христа Спасителя.

Вот уже десяток лет строится новая Россия, руководители которой живут в большом согласии с православными иерархами, но собор, этот неповторимый символ России, по-прежнему лишен внимания и тех, и других. Всякий, кто видел великолепие обновленных дворцов Кремля и покоев Свято-Данилова монастыря, не может не дивиться контрасту с ветшающей национальной гордостью россиян.

Только к последнему году XX века была отреставрирована «на музейном уровне» центральная церковь на втором ярусе и восстановлена церковь во имя св. Василия Блаженного, где теперь по воскресеньям проходит поминальная служба. Все остальные помещения многие годы ждут реставраторов, а средства на это, как мне говорили, почти не выделяются...

Речь пойдет не об игральных, а о географических картах, к которым я питаю глубочайшее уважение с той школьной поры, когда по заданию учительницы заполнял контурные карты и при этом каждый раз мысленно пускался в увлекательное географическое путешествие. С годами все больше понимал, что карта — великий исторический документ, а старинные карты — к тому же и произведения искусства.

В дальние века карты украшали кабинеты и приемные залы королей и лордов наравне с полотнами знаменитых живописцев. Они могут рассказать нам многое.

Работая в 70-х годах в Англии, я наткнулся в книжных лавках Лондона на листы старых атласов с картами России давних времен. Хотя они стоили приличных денег, я не удержался от покупки нескольких карт. Позже что-то подарил друзьям. Но остались три, особенно дорогие мне. Часто рассматриваю их.

Эти карты — взгляд на мою страну со стороны, взгляд британцев, которые во всех отношениях никогда не были близки России. Если и бывали союзниками, то не надолго, если роднились царствующими домами, то не слишком серьезно. Чаще мы были соперниками. Посему британский взгляд, ревностный и критический, особенно ценен, как абсолютно сторонний.

Кстати, не разделяю я и сентиментальные рассуждения о «старой доброй Англии». Никогда она не была «доброй»: именно у англичан родилось изречение, что нет вечных врагов и нет вечных союзников, вечны лишь собственные интересы. Не свидетельствует о большой доброте и вся история Британского королевства, затем — Британской империи. В ней много крови и насилия.

Но это — к слову.

Самой интересной из этих карт мне кажется «Карта владений Великого князя российского — Московии», изданная в Лондоне в 1669 году Рихардом Блумом, который по приказу своего короля Карла II перевел на английский язык карту, составленную по приказу короля Франции географом монсеньером Санфоном. Использовалась эта карта Компанией торговцев с Московией, а сама Компания возникла веком ранее, когда вместе с мореплавателем Ченслером английские купцы добрались северными морями до Архангельска и затем — до Москвы, где от имени королевы Елизаветы I удачно установили отношения с Иваном Грозным.

Москва на этой карте чуть крупнее Архангельска, Новгорода или Киева. Сама Московия вокруг Москвы также очень невелика по сравнению с обширными другими землями: Вологдой, Черемисами, Вяткой, Казанью, Смоленском, Рязанью... На западе — земли Курляндии, Эстендии, Летгендии, на юге — Малой Татарии, на востоке, за черемисами и Казанью, — Булгария и Сибирия, а где-то на правом берегу истоков Оби — то загадочное Лукоморье, о котором мы с детских лет знаем от сказочника Пушкина.

Такой представлялась моя Родина три с лишним века назад жителям Англии и Франции, которые также не были тогда большими величинами, не прирастали еще новыми владениями, а богатство наращивали больше ремеслами, торговлей, мореплаванием, а то и морским пиратством.

Попутно упомяну более древнюю карту, на которой Московия — лишь малое пятнышко, теснимое с запада Литвой, Полонией, Подолией, Молдавией, с юга и востока — Тартарией, с севера — Холмогорами и Перми-ей. Так виделась начальная Русь итальянцу Паоло Джовио, и так она была прорисована на карте 1525 года, которую я сохранил на плохонькой ксерокопии.

Другая хранимая мною и дорогая мне карта, купленная в лондонской лавке на Чаринг-Кросс Роуд, — в четверть газетного листа, составленная английским географом X. Моллом в первой половине XVIII века. Называется она «Россия или Московия с ее приобретениями в Швеции и прочия, признанными в современной истории».

Настороженные англичане — как тогда, так и в наше время — не все брали на веру. Одно из пояснений на карте гласит: «Южная часть этой карты составлена по российским чертежам».

Но много интереснее дальнейшие пояснения, например следующее: «Наибольшее расстояние России в Европе составляет около 1530 миль. Ширина — 1050. Ее размеры столь велики, что исчисляются величиной, более чем в восемь раз превышающей размеры Франции. И столь велика она, что равна Франции, взятой вместе со всей Турецкой империей, и имеет предположительно около 16 миллионов населения». И далее: «Петербург, построенный покойным императором Петром Великим, является ныне столицей России, он расположен на балтийской части Финского залива: долгота — 30. 40, широта — 60. 35; 360 миль от Москвы, 367 миль от Архангельска, 1150 миль от Лондона».

И еще одна карта, также с Британских островов. Выполнена Г. X. Свонстоном в Эдинбурге, как можно предположить, в начале 60-х годов XIX века. Эту догадку я построил на том, что на карте прорисована первая в России железная дорога Петербург — Москва, открытая 1 ноября 1851 года, но еще нет последующих дорог, связавших Петербург с Варшавой, а Москву с Нижним Новгородом в конце 1862 года. Свонстон составил свою карту на основании, как он выразился, «Киперта и других», и озаглавил «Российская Империя». На карте в составе империи указана Аляска, проданная США в 1867 году за 7,2 миллиона долларов.

Эта карта, провисевшая над моим рабочим столом не один год, много раз провоцировала меня на тягостные размышления о большой Родине. На этой карте Россия — империя в ее самых значимых размерах. Империя, которая немного отдышалась после Крымской войны и еще не испытала унижения русско-японской в начале XX века. Россия, которая при Александре II освобождалась от крепостного права, по существу — остатков рабовладельческого строя. Россия, которая начала строить железные дороги, заводы и фабрики, осваивать богатства Сибири и была уверена в себе, во всяком случае не устраивала истерики вокруг вполне деловой сделки по Аляске.

Добавлю к карте почти живую картинку России начала XX века, которую нарисовал после ее посещения великий норвежский писатель Кнут Гамсун в книге «В сказочной стране». «Я побывал в четырех из пяти частей света, — писал он. — Конечно, я путешествовал по ним немного, а в Австралии я и совсем не бывал, но можно все-таки сказать, что мне приходилось ступать на почву всевозможных стран света, и я повидал кое-что; но чего-либо подобного Москве я никогда не видел. Я видел прекрасные города, громадное впечатление произвели на меня Прага и Будапешт; но Москва — это нечто сказочное.

В Москве около 450 церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал. Мы стоим у памятника Александру II (этот памятник был поставлен 30 мая 1912 года, но снесен вскоре после вселения в Кремль Ленина, по его прямому распоряжению. — В.С.) и, облокотившись о перила, не отрываем взора от картины, которая раскинулась перед нами. Здесь не до разговора, но глаза наши делаются влажными...»

Да, Россия удивляла, озадачивала, зачаровывала, о чем и свидетельствуют подобные заметки и карты, на которых я сосредоточил выше внимание. И сейчас я не раз обращаюсь мыслями к моим трем картам — трем образам России в разные ее времена, размышляя о том, куда мы идем и к чему придем.

Три карты, три карты (снова Пушкин), но какие! Исторические, а если и игральные, то играла ими сама судьба!

Помимо этих карт мне дороги гравюры, запечатлевшие — задолго до того, как появились первые фотографии, — важные события в жизни России и сам облик России и россиян. Особую любовь питаю к гравюрам француза де ля Барта, на которых виды Москвы в последние годы царствования императрицы Екатерины Великой. Одна из гравюр — «Вид Старой площади» — переносит нас в август 1778 года. На площади гулянье: господа, купцы со своим товаром, крестьяне, снопы пшеницы на телегах, лотошник торгует яблоками, в небе — стаи птиц на фоне кучевых облаков...

Чем оценивается значимость Родины, в чем она заключается? В имперском величии? Но это ли главное? Но как долго может длиться имперское величие? Ведь империи не вечны, им неизбежно приходит конец, очень часто — катастрофический, если правители и общество непростительно долго пребывают в плену иллюзий.

По долгу службы я жил в Лондоне два длительных срока: 1954 — 1959 годы и 1972 — 1978-й. Внимательно изучал Англию на протяжении более 30 лет. Храню много живых впечатлений от встреч и бесед с англичанами самого различного положения и взглядов.

Остались в памяти разговоры, формальные и неформальные, с Антони Иденом, Гарольдом Макмилланом, лордом Хьюмом, лордом Маунтбаттеном (дядя королевы), Гарольдом Вильсоном, Джеймсом Каллаганом, Дэвидом Оуэном, многими колоритными депутатами парламента, журналистами, артистами, художниками, лордами от бизнеса, не говоря уже об очень интересных, порой уникальных, так сказать, простых англичанах, шотландцах, валлийцах, ирландцах. Все они были очевидцами, а то и непосредственными участниками драматической истории распада во второй половине XX века Великой Британской Империи, над которой (было такое время) «никогда не заходило солнце». Лорд Маунтбаттен в конце Второй мировой войны был еще вице-королем Индии.

Нам, с нашим собственным имперским прошлым, есть о чем поразмышлять и есть чему поучиться — если, конечно, придерживаться того принципа, что предпочтительнее учиться на опыте и ошибках других. Неспроста один мой друг — валлиец Рон Хейуорд говорил порой при наших встречах в Лондоне: «Остановись, Владимир, остановись и оглядись». Он был не простой человек, как-никак — генеральный секретарь лейбористской партии, у него был опыт и он знал, что говорит.

Судьба свела меня близко также с голландцем знатного положения и рода, бароном де Вос ван Стинвиком, с которым мы беседовали по душам много раз в последние эти годы. Говорили и о давних тесных отношениях России с Нидерландами, установленных юным Петром три столетия тому назад.

Еще тогда почти юноша, вознесенный судьбой на царский престол, Петр осознал, что России крайне необходимо как можно быстрее покончить со своей замкнутостью, открыться Западной Европе, которая была центром прогресса, и начать перенимать знания, порядки и опыт. Делал он это как умел, часто варварски (такие нравы были, впрочем, не только в России), но, тем не менее, буквально «коленкой под зад» толкнул Русь далеко вперед.

Мои собственные размышления постоянно приводят меня к мысли, что преуспевают именно те народы, которые, никого не сторонясь, живут в общемировом потоке жизни и уже в силу этого вырабатывают особую стойкость и неисчерпаемый динамизм, что позволяет им не просто держаться на плаву, а грести зачастую впереди других.

Можно долго рассуждать на эту тему и приводить множество ярких примеров...

Звездными империями были и Голландия, и Англия, и еще кое-кто, не стоит перечислять. Но империи канули в историю, а их коренные народы, пережив «звездную болезнь», нашли в себе силы начать новую жизнь, причем более содержательную, вполне благополучную и цивилизованную.

Мое общение с британцами проходило в переломные для их страны периоды: 50-е годы — Суэцкий кризис, ударивший по престижу Англии не только на Ближнем Востоке, 70-е годы — признание Англией неспособности удерживать господствующее влияние в Азии, «к востоку от Суэца». Были такие моменты, драматические для британца, полного собственного достоинства, когда осенью 1956 года, в разгар Суэцкого кризиса, оказалось вдруг нечем заправить автомобиль. Британия тогда лишилась ближневосточной нефти. Помню сенсационное сообщение в лондонской газете о находчивом шотландце, который залил бутылку виски в опустевший бензобак и благодаря этому смог все же добраться до дома.

Непросто дался британцам распад империи и отход от «имперского мышления»... Сэр Уинстон Черчилль, еще будучи во главе страны, восклицал, что никогда не станет «председательствовать на роспуске империи», но все же и он смирился с потерей Индии, «жемчужины британской короны».

Однажды мне довелось стоять перед знаменитым британским лидером в роли переводчика беседы с ним советского посла Я. А. Малика. Черчилль был уже не у дел, просто — депутат парламента, согбенный, шаркающий ногами, с нетвердой речью, но прежним пронзительным взглядом. В нем чувствовалась некая внутренняя сила, которую нельзя было не уважать.

Известна история о том, что в последние годы жизни Черчилль после долгих уговоров согласился выступить перед учениками колледжа Харроу, который он когда-то кончал, и все его выступление свелось к одной эмоциональной и многозначительной фразе: «Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь!»

Сэр Антони Иден отличался от прирожденного лидера Черчилля. Будучи премьер-министром в 1956 году, он оказался сломленным морально и даже физически Суэцким кризисом, который показал, что Великобритания не может более диктовать свою волю бывшим своим владениям. Позже, в 70-х годах, мне довелось дважды беседовать с сэром Антони на официальных приемах. Он был болен и как-то отрешен от действительности, его супруга всегда находилась рядом с ним. Международные темы его мало трогали, воспоминаний он избегал. Я заговорил о будущем Британии, он ограничился замечанием, что страна уже прошла через большие перемены. У меня осталось впечатление, что Иден болезненно переживал это и словно чувствовал за собой вину в том, что не сохранил имперское величие страны.

Куда более свободным в высказываниях, ироничным запомнился бывший премьер-министр Гарольд Макмиллан, с которым мы также беседовали в середине 70-х годов (а впервые встретились еще в 50-х) на одной из презентаций издательского дома «Макмиллан». Этому государственному деятелю был присущ философский подход к жизни, и трудно было представить себе, что он может оказаться придавленным тяжестью тех ответственных решений, которые ему приходилось принимать.

Макмиллан без лишних эмоций говорил о глобальных переменах не в пользу Англии и о важности для англичан партнерства с США. Распад империи он рассматривал как реальность, которую нужно принять, но при этом все же помнить о глобальной роли, которую страна продолжает играть на мировой арене. Не без лукавства он высказал опасение, как бы Советский Союз не увлекся «на свою беду» имперскими настроениями, заманивая в свой лагерь страны Азии и Африки, вставшие на путь независимости.

Лейбористские лидеры Гарольд Вильсон, Джеймс Каллаган, Майкл Фут, другие, с кем у меня были встречи в 1974 — 1978 годах, когда они был и у власти, воспринимали потерю Великобританией имперской роли и имперских позиций как историческую данность, и свои усилия направляли на то, чтобы выработать в новых обстоятельствах наиболее разумную концепцию новой роли страны в мировом сообществе. Их не устраивало жесткое советско-американское противостояние, низводившее Британию на положение подручного. Уже тогда британцы стали рассуждать о пагубности двухполюсного мира и необходимости многополюсности.

В эмоциональном плане примирение с новыми реалиями британцам давалось не просто. Оставалось еще много иллюзий. Созывались ежегодные конференции Британского содружества наций во главе с королевой Елизаветой II, где восседали лидеры новых государств Азии, Африки, Карибского бассейна, многие — в колоритных национальных одеждах. Но с каждым годом эти конференции становились все более формальными. В середине 70-х годов ликвидируется Министерство колоний, а знаменитый Форин Офис переименовывается в Офис по иностранным делам и по делам Содружества.

Вспоминаю посещения этого учреждения в моменты, когда его сотрудники переносили свои служебные шкафы и досье в комнаты примыкающего к Форин Офис здания Колониал Офис после соединения их в единый комплекс. В этом было нечто символичное: британские дипломаты окончательно прощались с недавней колониальной эпохой.

В те же 70-е годы в прессе название страны — «Великобритания» стало упрощаться до просто «Британия». Сейчас к этому уже все привыкли. Официальный справочник выпускается под названием «Британия». Пережили. Справились и с обстоятельствами, и с эмоциями. Хотя, не к чести британцев, отрыжки имперского духа возникали не раз, даже в последние годы уходящего века.

Я имею в виду как политику, так и настроения британцев. В 50-е годы было немало англичан, выступавших с позиций «имперских лоялистов», существовала даже такая организация, закипали имперским духом группки «молодых консерваторов». Однако постепенно эмоции остывали. Другое дело, что очень болезненно воспринималась возросшая иммиграция из бывших колоний, которая в 70-х годах носила массовый характер. Выходцы из Индии, Пакистана, Уганды открывали повсюду в Лондоне магазины и лавочки, а в тихом лондонском районе Ноттинг Хилл стали устраиваться красочные «Карибские фестивали», которые порой заканчивались стычками на расовой почве и погромами магазинов.

В 50-е годы я был свидетелем того, как не слишком привлекательные должности кондукторов автобусов стали быстро занимать чернокожие выходцы из Ямайки, Тринидата и Тобаго, других британских островов Карибского бассейна. Когда вновь приехал в Лондон в 70-х годах, британцы обсуждали проблему заполнения вакансий в рядах полицейских, «лондонских бобби», как их называли, и было принято историческое по тому времени решение: допустить в ряды «бобби» молодцов с черным цветом кожи. Вскоре англичане с любопытством и критически рассматривали их, прохаживающихся в форме по улицам Лондона.

Вспоминаю, как в знаменитом Ковентри почтенный старец Хочкинсон, родом, так сказать, из XIX века (он выбирался лорд-мэром еще тогда, когда город бомбили гитлеровские налетчики), указывал на быстро меняющийся облик лондонских кварталов и отмечал иронически, что рядом с «площадью Сталинграда» (в городе есть такая площадь в честь города-побратима) возник «Индийский океан». Он имел в виду массовое заселение соседних домов иммигрантами-индусами.

В одной из лондонских газет читал сетования туристки из Германии, которая поселилась в центральной лондонской гостинице специально для того, чтобы улучшить свое знание английского через общение с персоналом. К большому своему разочарованию, она обнаружила, что ни с кем не может поговорить по-английски; ей самой пришлось выступать переводчицей в разговорах официанта-турка с поваром-португальцем.

Так драматически за один век изменились облик и роль державы, которая в 1900 году охватывала 450 миллионов человек (четверть населения планеты того времени), не имея себе равных.

Бутылка разбилась. Разом лопнула, разлетелась на куски: где — Украина, где — Прибалтика, а где — Бухара или гора Новый Афон, попавшая в «ничейную зону».

Взбирался я на легендарную гору Новый Афон в далеком 1952 году, когда мне было немногим за двадцать. Впервые тогда я оказался у Черного моря, причем — в доме отдыха, который размещался в легендарном древнем монастыре на склоне этой горы, дорогой всякому православному россиянину. Жил в келье на двоих, на пару с коллегой по работе, с которым учились ранее на одном курсе.

Весь день мы болтались внизу, на берегу моря, а порой карабкались по крутым склонам вверх, где располагалось абхазское поселение. Однажды на большую компанию взяли здоровую бутыль местного красного вина «Мочара», но не смогли «прикончить» ее, и тогда два местных старца пообещали сделать это к вечеру за нас. Пытались попасть в знаменитые пещеры, но доступ в них тогда был закрыт (говорили о минах, оставшихся от войны). Выезжали на экскурсии в Сухуми, дивились обезьяннику и тенистому ботаническому саду. А Черное море даже в ноябрьские дни было таким ласковым. Там я понял на всю жизнь, что лучше гор и моря могут быть лишь другие горы и другое море.

Мне повезло: в последующие годы мог плавать снова в Черном море на побережье Крыма и карабкаться там по склонам Ай-Петри. Мог в Железноводске взбираться на Бештау и Железную, а в Пярну и Юрмале — долго брести по мелководью Балтики. В другое время не раз бывал в Гастингсе, Маргейте, Брайтоне, освежаясь студеным Северным морем. Плавал в не менее студеной воде северной Атлантики, посещая Галифакс и Шарлоттаун. А то — мчался на горных лыжах по крутым склонам горного парка Гатино, что под Оттавой, либо — на горном велосипеде по лесистому склону Аппалачей. Пытался испытывать судьбу в высоких волнах Бенгальского залива около Мадраса и в высоченных пенистых бурунах Индийского океана на южной Яве. Расслаблялся на тишайших гладях Китайского моря в Сингапуре, а затем — Яванского моря на Бали и на Ломбоке, а однажды — в сонном спокойствии Тиморского моря на Сумбаве и... снова — в Китайском море. Окунался в воды Средиземноморья, в которых некогда родилась красота божественной Афродиты, ставшей символом Кипра.

Да, чуть не забыл, как наслаждался утренним ароматом высокогорной чайной плантации «Пунчака», что на Яве, около Богора. Плескался также ранним утром в чистейшем высокогорном озере Тобо, возникшем в кратере гигантского вулкана на севере Суматры. Пробирался в горах «Пунчак» сквозь нетронутые джунгли, чтобы увидеть редкостный водопад, а затем свалиться с приступом экзотической лихорадки дэнгэ...

Каюсь, не могу не удержаться оттого, чтобы не перебрать в памяти все эти восхитительные моменты... Я, возможно, похож на рыбака, который взахлеб перечисляет всех диковинных рыбин, что попались на его крючок и даже тех, что сорвались. Однако возвращаюсь к прекрасной, но теперь горем убитой Абхазии.

Ныне это — другая страна, народ которой никак не может вернуться к счастливой или просто нормальной жизни. Вспоминаю непременно об этом теплом крае бывшей «Большой России» глубокой осенью, когда московские рынки наполняются мандаринами из Абхазии с их неповторимым чуть кисловатым вкусом. Как хотел бы, чтобы там вновь воцарился мир, созвучный священной горе Новый Афон!

Позже не одним летом я отдыхал в Крыму. Дважды с женой мы путешествовали туда на своем первом «Москвиче», который однажды отказался затормозить на дорожных серпантинах (называли их «тещины языки»). После долгого пути почти рядом с нами — Феодосия, со склона можно видеть ее окраину, а я, потный и запыленный, лежу под машиной и прокачиваю тормоза, жена нажимает педаль. Но починили, доехали... Какой замечательный Золотой пляж за Феодосией, чистейший песок, чистейшее морское мелководье...

Совсем недалеко — Коктебель с его знаменитым домом поэта, художника, искусствоведа и по сути своей мага Максимилиана Волошина, домом, который был задуман им, по его собственным словам, как «колония для художников, поэтов, композиторов, путешественников, в общем, для бродяг в лучшем смысле слова». Еще до революций 1917 года здесь бывали в разное время Горький, Андрей Белый, Мандельштам, Цветаева, Алексей Толстой, Эренбург, Брюсов, Грин, Петров-Водкин, А. Бенуа... Позже в Волошинский «бесплатный дом отдыха» приезжали многие деятели искусства и культуры советских времен, вплоть до смерти Волошина в 1932 году, после чего дом перешел в руки Союза писателей и позже был превращен в дом-музей. В конце 50-х годов, когда мы бывали в Коктебеле, он, к сожалению, был закрыт.

Память о Коктебеле хранит в моем доме небольшая акварель работы М. Волошина «Крымский пейзаж», которую при содействии друга-художника я приобрел в комиссионном магазине в 1976 году (за 120 р.!). Акварель — одна из многих (и похожая на многие, как я убедился, рассматривая позже книгу репродукций волошинских акварелей), но ценная обстоятельной подписью на ней рукой Волошина: «Осень, Коктебель, 17. XI. 29. Другу Османову».

Не раз посещал я Ливадийский дворец в Ялте. Обаяние дворца и его окрестностей знакомо многим. Здесь жила царская семья, и по сей день сохранилась «царская тропа» над морем, по которой особенно хорошо пройти ранним утром. Здесь состоялась историческая Ялтинская конференция глав четырех держав, определявшая в конце Второй мировой войны послевоенное устройство Европы, и не только Европы.

Крым — это и героический Севастополь, город морской славы, крепость, основанная еще при Екатерине II в конце позапрошлого века. Рядом Балаклава, которую англичане пытались захватить во время войны 1854— 1855 годов. Новая Севастопольская оборона — от гитлеровских войск в 1941 — 1942 годах. Я был в Севастополе в 1953 году, когда еще половина города-крепости оставалась в руинах.

Вы спросите, к чему эта ностальгия? А к тому, что сегодня мы должны идти куда-то в новое посольство за визой, чтобы посетить места, которые не так давно были частью единого целого и частью нас самих. И не мы одни. Те же британцы и голландцы ходят за визами на поездку в места, где родились или жили детьми. Но нам хочется жить так же, как теперь живут британцы или голландцы, но в то же время чтобы и недавнее наше большое общее пространство осталось за нами. Прямо по английской поговорке: «Хочу так, чтобы и съесть пирог, и чтобы он остался».

Слушая порой стенания по Крыму, по «истинно российскому» городу-герою Севастополю, вспоминаю, как горевали в свое время англичане по Суэцу, по скале-крепости Гибралтару, по Сингапуру, этой мощной опорной базе британского флота на всем Востоке. Но пережили. Мы не первые и не последние, мы тоже переживем.

Меня не меньше любого другого россиянина потрясли события, приведшие к развалу великой страны, которая по определению была империей или полу-империей или походила на империю. Не в этом дело. И причина не в сговоре троих в Беловежской Пуще, хотя это была позорная страница в российской истории. За одну шальную ночь державу не развалишь! Простого объяснения не найти, даже если долго перебирать осколки разбитой бутылки. Сколько же можно утыкаться в них лицом, не думая о том, что жизнь идет вперед!

Очень важно понять, что та страна, которая осталась, в любом случае — великая страна, не только и не столько своими гигантскими размерами, сколько народом, культурой, историей, тем более что Россия никогда не была империей, жировавшей и пухшей на колониальных товарах и дармовом рабском труде жителей колоний.

В пылком юном возрасте, когда мы так сосредоточены на себе и на своем самоутверждении, редко приходит в голову мысль о праотцах, мы устремлены вперед. С годами многие начинают понимать, что прошлое — часть нас самих, что мы сами становимся в глазах своих детей «предками», о которых нам так скучно было думать в дни нашей молодости.

Существуют, несомненно, благородные исключения, но я к ним не принадлежал и о своих предках, своих корнях стал задумываться, лишь когда подросли собственные дети.

Мне повезло, что у меня была исключительных душевных качеств мама. Она родилась в 1909 году, 26 января по новому стилю, и прожила почти 85 лет, не дотянув до этого почтенного юбилея восемь недель.

Особенными качествами мамы были поразительное терпение, почти неправдоподобное при ее сильном и порывистом в молодые годы характере, доброта, доверие к людям. Ей платили ей тем же. На протяжении всей своей жизни я помню, что к ней обращались только ласково: «Лизочка» или уважительно: «Елизавета Петровна». Только две ее младшие сестры позволяли себе даже в почтенном возрасте привычный капризный тон: «Лиза, а Лиза», — что не удивительно, поскольку она была для них нянькой в те лихие годы, когда их мать служила прислугой или обустраивала собственное скромное хозяйство.

Мама была глубоко верующим, православным человеком. Она крестила меня в местной православной церкви, когда я родился, заботилась о том, чтобы были крещены мои сын и дочь, хотя тогда это сделать было уже сложнее, и очень радовалась, когда мой сын рассказывал ей о крещении своих сыновей.

После ее смерти ко мне перешла икона Казанской Божьей Матери, которую я с детских лет помню стоящей у изголовья в спальне матери. Я не видел ее молящейся утром, она всегда вставала очень рано, но не раз видел ее перед иконой поздним вечером. И еще я храню Святое Евангелие, которое мама получила от своего отца и с которым не расставалась никогда. Этот небольшой молитвенник был издан Синодальной типографией Санкт-Петербурга в 1899 году. На первой странице твердой рукой выведенная четкая надпись: «Окончившему курс ученику 2-го мужского училища Бакурскому Петру».

Петр Иванович Бакурский, отец моей мамы и мой дед, родился в 1888 году в тихом провинциальном городке Петровске, что стоит, расчерченный прямолинейно, как шахматная доска, на полустепной равнине у истоков реки Медведицы, на перепутье между Пензой и Саратовом. Там же родились моя мама и сам я.

Бакурские были кузнецами на протяжении нескольких поколений, и прежде они жили неподалеку от Петровска в селе Бакуры. С этим колоритным названием связана забавная история, имеющая отношение к Петру I, который в свое время повелел основать Петровск (царский указ вышел в 1698 году), но об этом позже. Раньше кузнецы прозывались Юматовы, но после переселения на окраину Петровска получили известность как «бакурские кузнецы», в результате чего к ним и пристала фамилия Бакурские. Это было еще в прошлом веке.

В 1908 году двадцатилетний Петр Бакурский, старший из братьев (в семье были дочь Анна и четыре брата), женился на восемнадцатилетней Агафье Михайловне Опенкиной, также проживавшей в Петровске.

Петр вместе с отцом и младшими братьями дни напролет работал в кузнице, ковал, чинил телеги, подковывал лошадей, а вечерами порой участвовал в местных кулачных боях. Мальчишкой я слушал рассказы о том, как младшие Санька и Колька — они были самые низкорослые в семье, но крепкие, словно сжатые в кулак, — лучше всех управлялись с неприятелем, когда «ходили улица на улицу».

А про Петра говорили, что он, здоровенный и сильный, отличался романтическим отношением к жизни и даже будто бы втайне от всех любил поиграть со своей юной женой в куклы.

Самый младший, Евгений, статный красавец, к кузнечному делу не пристал, все больше рисовался перед девчонками, а в 30-е годы пошел служить в кавалерию. Я хорошо запомнил его бравым лейтенантом в ладных сапогах со шпорами...

Осенью 1909 года, когда моя мама, Елизавета, еще не научилась ходить, Петра Ивановича призвали солдатом в армию.

Перед его уходом была сделана семейная фотография, которую моя мама хранила всю жизнь, и она перешла ко мне как реликвия. Часто рассматриваю это фото начала века: сидят молодой Петр со своей Ганей, на руках у него годовалая Лиза, рядом торжественно сидят его мать и отец, далее — стоят юные брат Александр и сестра Анна. Могу представить себе, сколь много значила эта фотография для всей семьи, провожавшей сына, брата, мужа и отца на армейскую службу.

Через три года вернулся Петр Иванович домой. Родилась вторая дочь — Мария. Но уже подступал сентябрь 1914 года, разразилась Первая мировая война. Петр Бакурский по первому призыву вновь пошел служить, был направлен на германский фронт в части, составлявшие армию генерала Самсонова.

4 февраля 1915 года (в семье всегда помнили эту дату) солдат Петр Бакурский в числе десятков тысяч других оказывается в немецком плену. Все это время его молодая жена с двумя дочурками на руках бедствует. Пошла «в люди»: стирала, мыла полы, ухаживала за чужими детьми. Лиза нянчила сестренку Марусю.

Петр Иванович провел в германском плену три года и десять месяцев, работал батраком-кузнецом на ферме у немца, немного научился немецкому языку, но, возвратившись из Германии, не любил вспоминать немецкие слова, как и не любил рассказывать о плене. Гордый, молчаливый был, все дни стучал молотом в своей кузне вместе с братьями Колей и Сашей. А страна бурлила после Февральской и Октябрьской революций 1917 года, по ней уже расползалась гражданская война. Коснулась она и петровчан.

Родители ничего не рассказывали об этих годах, и в моей памяти — лишь крупицы сведений.

Так, мне было известно, что около двух лет (в 1919 — 1921 годах) дед был в рядах Красной Армии и, вернувшись домой, вновь засел в своей кузнице. В 1924 году родилась третья дочь, которую назвали Леной — в честь Ленина, которого хоронили в январе того года. Шли годы НЭПа, то есть провозглашенной Лениным новой, либеральной, экономической политики, и дед тогда, поверив, что жизнь налаживается, справил добротный семейный дом.

В 1927 году восемнадцатилетнюю Елизавету выдали замуж за зрелого человека, прошедшего мировую и гражданскую войны, — Михаила Егоровича Семенова из жившей неподалеку большой семьи крестьянина-сапожника (17 детей родила его жена, 11 из них выжили). Жить молодым было негде, и они сняли неподалеку «угол»...

Но вернемся к деду. Семья жила в достатке, у подрастающих Маруси и Лены не переводились наряды и сладости. И это было объяснимо: три здоровых бакурских кузнеца с 6 утра стучали в своей маленькой кузне на окраине города, сразу за рекой Медведицей, отрезавшей от центра восточную часть города, ковали таганки, ухваты, запоры, воротные петли, решетки, колесные обручи (в детстве я любил их катать), оси для телег, подковы...

Город, как-никак районный центр, привлекал по воскресеньям много народу из соседних сел и деревень. Здесь было две базарных площади с торговыми рядами. В выходные шагу нельзя было ступить между десятками подвод (зимой — саней) с разным деревенским товаром. Шла бойкая торговля, а после полудня, перед возвращением домой селяне еще задерживались в городе ради покупок в магазинах и посещений знакомых либо родных. Город и окрестные деревни были крепко связаны, в том числе семейными узами.

К началу 30-х годов город и село стали захлестывать волны грандиозных сталинских планов индустриализации и коллективизации. Здесь-то и пришлось туго Ба-курским — попали они в категорию то ли кулаков, то ли подкулачников. Ну как же: у братьев-кузнецов крепкие дома с подворьями, и корова, и свиньи, и куры, да своя кузница с большим числом заказчиков!

Мне никто никогда не рассказывал, что произошло с моим дедом Петром Ивановичем Бакурским. Его забрали, и куда-то увезли. Семья бедствовала и голодала. Спасаясь от голода, вторая дочь, Мария, «выпорхнула из семейного гнезда», уехала в Москву к родственнице и там прижилась, вышла замуж за строительного рабочего Константина (впоследствии он вырос до прораба, даже участвовал в годы Хрущева в строительстве Кремлевского Дворца съездов). Агафья Михайловна осталась одна с младшей — Леной, которая пошла в школу.

Это были годы моего раннего детства, и что-то смутно я могу припомнить. Более всего — голод 1933 года, который буквально косил подряд города и села Поволжья, и мы, дети, совали в рот все, что хоть как-то напоминало корку хлеба.

Но вот дед вернулся. Он тогда уже и выглядел как дед: худая сгорбленная фигура с огромными цепкими кулаками (их я особенно помню), крупной седеющей и лысеющей головой, серым лицом, на котором выделялись большие темные, пристально глядящие глаза, мясистый нос картошкой и пышные жесткие, как щетка, усы с проседью.

Дед снова стал кузнечить. Братьям и кузницу вернули. Кто-то говорил, что была допущена ошибка. Помню эту бакурскую кузницу: небольшой сруб, покрытый тесом, внутри горн, широкая разболтанная дверь, запиравшаяся на ночь здоровенным амбарным замком. Перед дверью — небольшая выложенная булыжником площадка с коновязью, на которую в разгар лета наступала со всех сторон трава мурыжник, а рядом вырастали мальвы, и в конце лета можно было есть их незрелые семена-

Но наступила новая пора лиха: в 37-м стали забирать по ночам «недобитых белогвардейцев» (в эту категорию попал близкий друг моего отца Дмитрий Мельников, с единственным сыном которого, Валентином, я играл ребенком, мы были погодками) и «агентов мирового империализма» (арестован и сослан сосед Иван Федорович Прокаев, как «мордовский националист»). В эти годы дед начал сильно запивать, запои длились порой несколько дней, а затем он давал зарок и месяцами хмуро колотил молотом в кузне.

К тому времени дед с женой и Леной переехали на другой конец города в дом поменьше. Это было совсем недалеко от дома, в котором мы поселились с родителями в 1934 году. И хозяйство дед стал держать поменьше: корову, десяток кур, поросенка. Жили они скромно, общались в основном с близкими родственниками, неизменно соблюдали все церковные праздники и посты. Все время у них уходило на хозяйство, житейские заботы. Пошатнулось здоровье деда.

Библейская истина: вначале было СЛОВО.

В начале древней Руси было «СЛОВО о полку Иго-реве». А вот в начале моей родословной было СЛОВО царя Петра Великого. Речь пойдет о генезисе фамилии Бакурских.

...В 1939 году младший брат моего деда по матери (значит — мой двоюродный дед) Евгений Иванович служил на Украине лейтенантом в кавалерийском полку Красной Армии. Этому полку после сговора Сталина с Гитлером о разделе Польши было приказано вступить в Западную Украину. Перед началом операции штаб полка проводил предписанную проверку личного состава и, споткнувшись о фамилию лейтенанта Евгения Бакурского, вызвал его для объяснений: случаем, не поляк ли он? И мой двоюродный дед добросовестно и полно, как положено, рассказал штабисту всю историю своей фамилии, которая передавалась в семье из поколения в поколение. В 1940 году, когда Евгению Ивановичу дали отпуск на побывку у родственников, я услышал эту историю от него самого.

Мы — потомственные кузнецы Юматовы из села Бакуры, объяснял он штабисту, и, когда семья переехала в соседний город Петровск, к нам пристало название Бакурские, оно и стало фамилией. «А что это еще за такие Бакуры?» — спрашивает штабист. В ответ было сказано, что царь Петр I, заботясь об укреплении восточных границ России, посетил в 1698 году Саратовские земли и, увидев, что там мало укрепленных постов, приказал построить город-крепость, названный Петровском. А еще он увидел в одном месте укрепление, уже походившее на поселение, в котором солдаты стали даже разводить разную живность. Осмотрелся царь и воскликнул удивленно: «Ба, куры!» Царское слово прозвучало, и с того слова произошло название поселения — «Бакуры». Штабист, как рассказывал Евгений Иванович, посмеялся, но больше вопросов не задавал и от должности его не отстранил.

Вроде бы всего лишь занятная история, но она о важном: силе СЛОВА, вере в СЛОВО.

Информационная среда на протяжении XX века изменилась радикально. Вспоминаю детство: этажерка с двумя десятками книг, на стене — черная картонная «тарелка» городской радиотрансляции, из которой льется бравурная музыка, перемежающаяся речами, сводками, объявлениями. По подписке приходят местная газета и несколько любимых журналов: маме — «Работница», мне — вначале «Мурзилка», затем «Вокруг света», «Знание — сила», «Техника молодежи» и для всех — семейный «Огонек» с его красочными вкладками: репродукциями картин знаменитых живописцев. Еще была городская библиотека, где время от времени книги проверяют и какие-то уничтожают, как крамольные. Это моя память довоенной поры.

Газеты и радио направляли нас, книги и журналы — развивали и развлекали. Нас учили быть «правильными»: любить вождей, ненавидеть врагов, не выделяться в коллективе, всегда быть готовыми к труду и обороне. В свое время, школьником, я «сдал нормы» на значок ГТО («Готов к труду и обороне») и, как другие, гордо носил его. И обязательно нужно было выполнять общественные поручения, ходить на пионерские сборы и комсомольские собрания, «прорабатывать» кого следует, порицать за «неправильное» поведение. А еще выпускать стенгазету, что я однажды делал, и чтобы в ней все, любое СЛОВО, было «правильно написано». Все равно классный руководитель, а то и завуч проверят прежде, чем газета появится на стене.

Это был образ жизни, это было информационное пространство, которое формировало наш образ мыслей, привычки, характер. Подобное происходило по всей стране на протяжении десятков лет, и так были вылеплены характеры нескольких поколений, довоенных и послевоенных.

... Но вернемся к СЛОВУ. Чему оно служило? Слово было превращено в орудие власти, власти деспотичной, которая стремилась обратить нас всех в строительный материал, в «кирпичики» и «винтики», лишенные индивидуальности. Со смертью Сталина лопнул этот обруч, затянутый вокруг страны на четверть века. Новые коммунистические лидеры уже не могли совершенно игнорировать саму природу человека.

В открывшейся полусвободе вольнодумцы стали шаг за шагом одерживать победу над догматами деспотов, как ортодоксальных (Ленин, Сталин), так и новых, «просвещенных» (Хрущев, Брежнев, Черненко, Андропов). Одряхлевшее Политбюро сбросило на руки Горбачеву страну, все еще советскую империю, в которой уже мало кто верил в СЛОВО. Большинство людей СЛОВО Божие не читали, а в СЛОВЕ марксистско-ленинском разочаровались.

Что последовало за этим — еще совсем свежо в памяти. Жестко, но метко определено глубоким исследователем горестей России в XX веке А. И. Солженицыным: «Россия в обвале». Обвал — верное СЛОВО, а что дальше?..

Резонным будет вопрос: нужно ли говорить об Америке и нужно ли снова открывать Америку? Мой ответ: нужно и то, и другое.

Менее чем за столетие эта страна стала самой могущественной, самой богатой в мире, и в новом веке она по-прежнему видит себя только на первых ролях, имея на то веские основания. С Америкой приходится считаться, у Америки приходится учиться, Америку приходится постоянно заново открывать, поскольку она динамично развивается и постоянно меняется. Хочу поэтому рассказать о МОЕМ открытии Америки, причем многократном.

Началось все буквально с открывания американской банки с тушенкой, которую мы стали получать по ленд-лизу из Штатов в разгар Отечественной войны. Я был тогда подростком...

Итак, в очень голодном 42-м году в моем родном городке Петровске я впервые открыл изящную баночку, попробовал кусочек вкуснейшего мяса в нежном желейном обрамлении и сказал себе: вот так Америка! Исследовал затем баночку с яичным порошком: тоже вкусно да сытно!

К тому времени я прочитал почти всего Джека Лондона, что был переведен на русский язык, Фенимора Купера и несколько книг Марка Твена. В первую очередь, разумеется, — приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна. Узнал тогда, как много индейцев было в таинственных горах Аппалачи и как много золота было на неприступном Клондайке. По какой-то книге ставили в школьном театре пьеску, и мой одноклассник с большим куриным пером в голове и с чем-то вроде томагавка в руке обращался ко мне торжественно: «Бледнолицый брат мой, Волька!»

Те книги я очень уважал, но, попробовав американскую тушенку, зауважал ее не меньше. Шла тяжелейшая война, и американские поставки в Россию военной техники, большегрузных грузовиков «студебекер», продовольствия служили важным подспорьем. Страна тогда напрягалась до предела.

На протяжении века Америка дважды крупно помогла нам. Я не говорю здесь о продовольственной помощи голодающей Советской России в 20-х годах и не касаюсь таких эпизодов, как: «Америка России подарила пароход...» Крупными, значимыми были военнопродовольственные поставки 40-х годов по ленд-лизу, о которых сказано выше, и финансово-продовольственная помощь в 90-х годах. Во втором случае речь идет о пресловутых куриных ножках, завоевавших всенародную любовь и в народе же называвшихся ножками Буша. В 40-х нам помогали преодолевать Гитлера, в 90-х — самих себя, свою доморощенную экономику...

Не раз читал юмористические зарисовки различных национальных характеров, и одна мне запомнилась. Об англичанине сказано, что, где бы он ни оказался, он сразу же устанавливает привычный ему английский режим и порядок — с чаем в «файв о клок», с подстриженным газоном, и чувствует себя как дома. Француз, как известно, при любых обстоятельствах остается верным своему принципу «радоваться жизни» (jouir de vivre). Современный американец с набором кредитных карточек в кармане, ноутбуком и спутниковым мобильником также повсюду чувствует себя в своей тарелке.

Что касается русского человека, то, оказавшись на чужбине, он очень скоро начинает, даже против своей воли, думать о родном доме, о том, как вернуться назад и всякий раз радуется привезенному с Родины привычному «кирпичу» черного хлеба.

Это, конечно, шутка, но, как известно, в каждой шутке...

У русского человека не просто сентиментальное, а генетическое чувство Родины бывает развито столь сильно, что дает о себе знать даже через поколения. В этом смысле русскому на чужбине намного труднее жить, чем практичному англичанину, веселому французу, уравновешенному немцу, неунывающему ирландцу, деловому американцу.

На протяжении своей жизни я встречал много людей, живущих в чужом краю по своей воле или по воле судьбы. Работая в 60-е годы в Канаде, я столкнулся не с одной яркой «зарубежной русской судьбой».

Страна переселенцев, Канада дала при ют более чем миллиону россиян-эмигрантов, добиравшихся до ее берегов в разные годы и ставших теперь составной частью этой процветающей многонациональной страны. Ее население составляет почти 30 миллионов человек, и российская составляющая — уже не один миллион.

В числе первых эмигрантов были те, кто осваивали Русскую Аляску и в последующем так и остались на западном побережье. В Торонто я случайно встретился с миловидной юной американкой, которая жила то в Ванкувере, то в Сиэттле и разговаривала со мной на чистом, грамотном русском языке. Она не могла вспомнить всю свою родословную, но знала точно, что ее дедушки и бабушки родились в Америке, и в семье они всегда говорили по-русски.

Необычная группа российских переселенцев попала в Канаду в последний год XIX века с милостивого разрешения британской королевы Виктории. Это были духоборы (духоборцы), которых преследовали власти и ортодоксальная русская православная церковь. Их выселили на Кавказ и в итоге принудили эмигрировать пароходами из Новороссийска. Лев Николаевич Толстой, также гонимый официальной церковью, пожертвовал гонорар за роман «Анна Каренина» на финансирование этого переселения.

В Канаде духоборы (их было около 7,5 тысячи чело- -век) первоначально поселились на пустовавших землях Саскачевана в центральной Канаде, где тяжелым упорным трудом поднимали целину, строили дороги. Но их духовный вождь Петр Веригин, который сам физически никогда не работал, призывал их и на американском континенте бросить вызов власти и следовать только его наставлениям. В результате, потеряв права на свои участки, они переселились далее на Запад, в Британскую Колумбию, где осели общиной в долине реки Слокан. Их стычки с властями продолжались, что служило поводом для утверждения фанатичными лидерами своей безграничной власти в секте, которая именовала себя «Сыны Свободы». Именем Бога, отрицая всякую собственность, они периодически «очищали себя от греха»: поджигали свои дома, снимали с себя всю одежду и бросали ее в огонь и затем нагие начинали заново устраивать свою «жизнь без греха».

В 1924 году Петр Веригин был убит в поезде бомбой вместе с восемью своими сподвижниками. Его преемники Петр Чистяков, Михаил «Архангел», Стефан Сорокин продолжали держать общину в жестоком подчинении и изоляции от внешнего мира. Не допускали обучения детей в школе, призыва юношей в армию в годы войны.

Община все более перерождалась в воинствующую секту. К началу 60-х годов она рассеялась по стране, однако ее костяк насчитывал около 2,5 тысячи человек, которые постоянно враждовали с властями, не брезгуя и террористическими актами.

Об этом я прочитал уже в конце 60-х годов в книге «Террор во имя Бога», написанной канадской журналисткой Симмой Холт, много лет изучавшей жизнь этой непримиримой духоборческой секты в Британской Колумбии. Много позже я листал изданную в 1952 году в Сан-Франциско книгу «История духоборцев без маски, написанную С. Ф. Рыбиным, прожившим в постоянном общении с Веригиным с 1902 до 1923 года. Она поразила меня жестокими обличительными фактами из жизни этого человека и его преемников.

С духоборами я встречался летом 1967 года во время Всемирной выставки в Монреале «ЭКСПО-67». Они тогда не раз посещали громадный павильон СССР и даже пели свои традиционные хоровые песни в его концертном зале.

Глядя на большие, до сотни человек, хоры из мужчин и женщин в ярких национальных костюмах, можно было подумать, что это артисты в костюмах крестьян XIX века. Но нет, такие же костюмы оставались на них и после выступления, это была их выходная одежда. У женщин — сложный многослойный сарафан, яркие деревенские платочки, у мужчин — подпоясанные белые рубахи тканого полотна поверх тканых же сермяжных штанов.

Зная выражение «сермяжная правда», я тогда впервые рассматривал грубые сермяжные штаны и не удержался от вопроса, откуда у них такие ткани и одежда. Мне спокойно объяснили, что ткут и шьют по традиции сами женщины, и традиция не прерывается.

Из этих бесед и из рассказов других я понял, что канадские духоборы продолжали отвергать окружающую жизнь, хотя сам факт их приезда в Монреаль на Всемирную выставку можно было считать примечательным.

И еще пара ярких «русских» сюжетов, связанных с Канадой и именно — с Монреалем.

В те интересные годы, особенно после Кубинского кризиса, в бытностью мою советником посольства, несмотря на периодические «заморозки», чаще всего вызываемые соперничеством двух супердежав, СССР и США, советско-канадские отношения развивались по восходящей. Во многом это было следствием дальновидного прагматического подхода к ним правительства либералов во главе с Лестором Пирсоном, пришедшего на смену правительству консерватора Джона Дифенбекера.

Затем эстафету принял новый лидер либералов — Пьер Трюдо, совершивший уже в самом начале своего премьерства официальный визит в СССР (в мае 1970 года). Советская сторона, в свою очередь, подыгрывала такому курсу, независимому от США и порой в пику США, не говоря уже о том, что активные отношения с Канадой были только на пользу нашей стране. Широкую известность получило тогда остроумное высказывание Трюдо о Канаде как «ветчине в середине бутерброда», то есть — между СССР и США. Он указывал пальцем в небо и говорил, что в случае конфликта двух супердержав ракеты, запущенные той и другой стороной, будут пролетать над головами канадцев.

В результате, когда сельскохозяйственные эксперименты Хрущева оставили страну без хлеба, в конце 1962 года в Оттаву был прислан со срочной и секретной миссией по закупке зерна заместитель министра внешней торговли СССР Борисов. Вскоре через Монреаль в советские порты пошли десятки судов с канадской пшеницей, и это стало повторяться каждый год. Несколько зим подряд советские сухогрузы первыми взламывали весенний лед реки Святого Лаврентия, пробиваясь к Квебеку и Монреалю.

А в 1967 году, как уже отмечалось, Советский Союз был одним из крупнейших участников Всемирной выставки в Монреале. К этому событию было приурочено открытие первой советской пассажирской пароходной линии на Северную Америку по маршруту Ленинград — Монреаль. Еще ранее Аэрофлот начал регулярные полеты на Монреаль.

В эти годы активно, если не сказать, бурно осуществлялись культурные обмены. Это были не столько обмены, сколько нашествие прекрасных советских художественных коллективов и выдающихся мастеров культуры, ангажируемых предприимчивым американцем Солом Юроком у министра культуры Е. А. Фурцевой и «заодно» нередко («чтобы оправдать дальнюю поездку») забрасываемых в Монреаль, Торонто, Ванкувер, другие центры канадских провинций.

Ключевую роль во всем этом играл монреальский импресарио Николай Федорович Кудрявцев, не просто русский, а по виду и поведению настоящий «русский барин», проживший после революций в России много лет в Париже и получивший там за заслуги в области культуры «розетку» члена Почетного легиона, но осевший на склоне лет в Монреале.

С Николаем Федоровичем я многократно в течение пяти лет вел переговоры об условиях гастролей, не раз бранился из-за этого в аэропорту или за кулисами великолепного культурного центра «Плас дез Ар», где чаще всего выступали советские артисты, бывал у него дома...

Словом, мы хорошо знали друг друга, а наши отношения всегда были неизменно уважительными и добрыми. Хотя и не слишком откровенными: мы оба помнили, что принадлежим к разным системам. О своем прошлом с советскими официальными лицами Николай Федорович предпочитал не говорить, и я это вполне понимал.

Не буду перечислять всех советских знаменитостей, выступавших в те годы в Канаде. Среди них — Святослав Рихтер, Давид Ойстрах, Мстислав Ростропович, один и вместе с Галиной Вишневской, Майя Плисецкая, Сергей Образцов со своим театром, Игорь Моисеев с ансамблем, ансамбль «Березка», Московский цирк с Юрием Никулиным, Московский мюзик-холл (был такой)... Перечень занял бы целую страницу.

Всех их импресарио Кудрявцев опекал лично, после первого выступления — устраивал ужин или прием. Он хорошо знал порядки Министерства культуры СССР, обычно раз в год летал в Москву, порой с С. Юроком, сторговывать контракты и «утрясать» условия. При этом он всегда входил в положение артистов, получавших мизерные валютные «суточные», которые приходилось жестко экономить, чтобы купить «тряпочки» и сувениры.

Он знал случаи, когда танцоры ансамбля падали в голодном обмороке на репетиции. Не раз ему приходилось «разбираться» с владельцами местных гостиниц, когда отключалась электросеть, потому что артисты пытались готовить пищу в своих номерах на привезенной в багаже электроплитке. Он не ругался и не мелочился, а выбирал гостиницы, где в номерах были закутки для приготовления пищи («китченет»). Не раз он говорил мне, что не позволит русским позориться, он не такой жадный, как Юрок. О последнем Николай Федорович обычно отзывался с уважением, но однажды в сердцах бросил: «Этот... опять меня надул!»

Я редко видел его жену Ольгу, которая была немногим моложе его (сам-то он родился в конце прошлого века). Пару раз они принимали меня в своей квартире. Держалась она холодно и говорила мало, так что в основном мне пришлось разглядывать старые фотографии в гостиной. Я знал только, что в молодости она была балериной, и звали ее — Ольга Липковская.

Однажды, в 1966 или 1967 году, Кудрявцев привез в Монреаль известный украинский танцевальный ансамбль под руководством Павла Бирского, и после первого и очень успешного выступления в «Плас дез ар» за кулисами был устроен импровизированный прием.

На этот раз Кудрявцев пришел за кулисы с женой и начал знакомить ее с Бирским. Последний после нескольких приветственных фраз, которыми они обменялись (разумеется, по-русски), стал пристально всматриваться в собеседницу и вдруг с неповторимым одесским акцентом воскликнул: «Липочка, а не с тобой ли я танцевал в одесском оперном театре в сезон 19-го года?» Последовала долгая пауза, а затем — радостное изумление Ольги Липковской. Она тоже вспомнила своего давнего партнера.

Не буду утомлять вас долгим рассказом о Николае Федоровиче, очень типичном, очень русском человеке, хотя почти вся его жизнь прошла вне России. Я его встретил вновь осенью 1971 года на концерте в Оттаве во время официального визита в Канаду по приглашению Пьера Трюдо председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина (я был в числе сопровождающих лиц).

Николай Федорович был искренне рад мне и весьма откровенен. Жаловался на здоровье и упадок своего «бизнеса», потом, несколько смущаясь, пояснил, что сидевшая рядом с ним приятная француженка средних лет — его жена, но она не говорит по-русски. Ольгу он похоронил несколько лет тому назад. Я заметил, что он постоянно оглядывается на свою француженку-жену, не понимающую наш оживленный разговор. Мы перешли на французский и все вместе поговорили еще несколько минут. Это была наша последняя встреча.

В Канаде я также был знаком на протяжении нескольких лет с артистическим директором монреальской балетной труппы «Ле гранд бале канадьен» Людмилой Ширяевой (Ширяефф), которая неоднократно обращалась ко мне с просьбами прислать учителя из балетной школы Большого театра, а когда в Монреаль приезжали советские танцевальные коллективы и солисты балета, — помочь с организацией профессиональных встреч.

Хотя подобные просьбы по канонам того времени не слишком вписывались в круг обязанностей политического первого секретаря посольства, я, видя невнимание к ним нашего «культурного атташе», помогал как мог, подталкивал по возможности бюрократическую переписку с Москвой. Вообще мне было интересно это живое дело и живое общение между двумя странами, приносящее реальные результаты.

Разговаривал с Ширяевой я всегда на русском языке, которым она владела безукоризненно. У меня не раз возникала мысль спросить, не жила ли она в Советском Союзе в детстве (я предполагал, что она родилась в 1925 — 1927 годах), и вообще поинтересоваться, откуда она. Часто у нее на шее красовался крупный православный крест. Но беседы наши носили исключительно деловой характер, и никаких «вольных» разговоров не возникало на протяжении нескольких лет знакомства. Хотя бы в силу того, что ее муж, как мне было известно, входил в руководство местной антисоветской организации.

Но наступил 1966 год, и поздней весной, ровно за год до открытия Всемирной выставки «ЭКСПО-67», в Монреаль проследовал по реке Святого Лаврентия с первым, инаугурационным рейсом ленинградский красавец-теплоход «Александр Пушкин» и пришвартовался в центре города напротив строящейся выставки.

Это было впечатляющее зрелище, более того, капитан Арам Михайлович Оганов имел средства и возможность устроить на теплоходе хлебосолье, и посольство, разумеется, активно участвовало в созыве важных и интересных гостей на прием.

В большой кают-компании организовали обильный фуршет в чисто русском стиле, что очень порадовало гостей, в числе которых был популярный мэр Монреаля Жан Драпо. Была и Людмила Ширяева.

В конце приема мы случайно столкнулись на палубе, и я увидел, что она сильно взволнована. В ответ на мой вопрос: «Все ли в порядке?» — она воскликнула: «Вы не можете себе представить, что я сейчас чувствую! Я впервые в своей жизни стою на русской земле! Корабль — российский, и, значит, это — русская земля». У нее на глазах были слезы, которые меня совершенно потрясли, поскольку я знал жесткий и даже суровый характер этой дамы. Она начала говорить и говорить без остановки, словно давно ждала этой возможности.

- Родилась я в Берлине, в семье русских эмигрантов, бежавших от революции, от большевиков. Мой отец все 20-е годы активно участвовал в борьбе с Советами, одно время был редактором издававшейся в Берлине антибольшевистской газеты. Он питал надежду, что советский режим рухнет, и мы вернемся в Петербург. Определил меня совсем девочкой в местную балетную школу. Но гитлеровский режим набирал силу, и однажды мы узнали, что Гитлер «в порядке профилактики» приказал собрать русских в концентрационные лагеря.

Отец, когда его забирали в лагерь, видимо, понимал, что уходит на верную смерть. Он поставил меня перед собой и произнес слова, которые я запомнила на всю жизнь: «Людочка, я всегда боролся с большевиками, врагами России. Но теперь вот кто враги России! Всегда помни и люби Россию, нашу родную землю!»

Людмила, как она рассказала далее, хлебнула много горя во время войны и одно время оказалась в Бельгии, затем во Франции, позже переехала в Монреаль, близкий по духу Франции, где вышла замуж и основала первую в Канаде балетную школу.

У нее четверо детей: Катя, Надя, Оля, Петя. Я спросил, говорят ли дети по-русски, и услышал в ответ категоричное: «Разумеется». Но кто их учит, если сама Людмила все время занята балетом, а кругом говорят только на французском или английском? Она усмехнулась: «Здесь всегда найдется бабушка, и мы нашли такую, чисто русскую бабушку, и она живет в нашей семье. Так что дома мы говорим только по-русски».

Вскоре я узнал, что Людмила развелась со своим мужем и вышла замуж за местного импресарио Уриэля Люфта, австрийца по происхождению, говорящего на нескольких языках, но только не на русском. Я знал Люфта и однажды при встрече поздравил его с законным браком и, не удержавшись, спросил, как же он дома общается с членами семьи при порядках, установленных Людмилой. Он ответил, с трудом выговаривая русские слова, что-то вроде «учусь», «привыкаю», «а что делать». Очень скоро он начал связно говорить по-русски, потом у них родился сын, которому дали также русское имя. Люфт тогда уже работал под началом Людмилы генеральным управляющим ее труппой.

Во время той долгой беседы на палубе я подробно рассказал Людмиле, как можно посетить свою этническую Родину, и она намеревалась непременно сделать это. Я не знаю, побывала ли она в России. К тому времени я уже уехал из Канады.

Жизнь окунула меня в дипломатию более чем на 40 лет. Половина этого срока пришлась на работу за рубежом в советских посольствах, где я активно многому учился, многое познавал и чувствовал вкус реальной дипломатической деятельности. Это отнюдь не значит, что годы работы в центральном аппарате МИДа в Москве не имели к дипломатии никакого отношения.

Работая в Договорно-правовом управлении, во Втором европейском отделе, в Секретариате заместителя министра, в Управлении оценок и планирования, я был допущен на самую что ни на есть дипломатическую кухню. Там разрабатываются позиции по большим и малым проблемам, возникающим в отношениях государств, выверяются позиции по документам и историческим прецедентам, происходит согласование с заинтересованными организациями и ведомствами. Не познав эту кухню, дипломат, работающий за рубежом, не сможет реально оценить значимость тех или иных нюансов позиции Центра на переговорах с местными партнерами, он ограничен в аргументации, а следовательно, недостаточно профессионально эффективен.

Но при всем том нужно признать, что работа в аппарате МИДа во многом кабинетная и подобна чиновнической работе в любом другом министерстве. Работая на разных ступенях здешней служебной лестницы, от референта до заместителя заведующего отделом и главного советника, я неизменно был включен в длинную иерархическую цепочку согласований, которые требовались почти по любому вопросу. Только в отдельных, пожарных, ситуациях, можно было бежать напрямую к министру, точнее, к его первому заместителю, который, также, со своей стороны, укорачивая цепочку согласований, звонил по правительственной связи другим министрам и членам Политбюро, чтобы мы могли вовремя отреагировать на возникшую ситуацию.

Моя мысль сводится к тому, что, работая в стенах своего министерства, дипломат как бы защищен этими стенами. Иное положение дипломата в посольстве, где сплошь и рядом ему, подобно артисту на эстраде, приходится исполнять «сольные номера» на основе тех поручений, которые посольство получает из своей столицы, а также постоянно и самостоятельно реагировать на все происходящее в стране пребывания. Я думаю, что тут можно провести параллель, например, с летчиком в полете и летчиком, который на земле отрабатывает маршрут и технику полета.

Мне всегда было много интереснее работать в посольстве. Интересно в незнакомой, «иностранной» по языку, культуре, обычаям среде всегда находиться на уровне и решать возникающие проблемы «с ходу». Интересно в считанные месяцы, а то и недели осваивать то, что годами внушается на академических занятиях. И особенно интересно — знакомиться со страной, общаться с ее гражданами. Это живое общение открывало глаза на многое, особенно человеку из отгороженного от внешнего мира советского государства.

Но перейду к тому, что я называю прозой в дипломатии.

Дело в том, что в каждом посольстве за парадными приемами, визитами, переговорами скрывается обычно малоприметная и к тому же малоприятная работа. Называют ее организационной, хозяйственной, технической, облагораживают определением «протокольная», но суть остается неизменной: чтобы дипломатический обед или прием прошел с блеском и чтобы все было «как надо», нужно «за кулисами» много потрудиться. На решение таких задач мобилизуются все технические работники и даже, когда необходимо, младшие чины и жены дипломатов. А руководить всем и всеми должен человек, который знает, «что и как надо».

Мне тоже доводилось бывать в этой роли. Сначала, во время моей первой командировки в советское посольство в Лондоне в 50-х годах, когда, я, как молодой атташе, выполнял обязанности помощника посла и познавал тонкости английского протокола, а вместе с ними его изнанку. Затем, сам работая послом, я уже мог легко разбираться во всех или почти всех технических и технологических обстоятельствах намечаемого мероприятия, просчитывать, во что это обойдется и стоит ли игра свеч.

Останавливаюсь на этом потому, что не раз имел дело с людьми, в том числе дипломатами, которые старались не входить в прозаические дела, но тем не менее, когда обсуждались какие-нибудь планы, лихо выдвигали идеи организовать что-нибудь эдакое. На вопрос «как» обычно отвечали снисходительно, делая широкий жест рукой: «Ну, это технический вопрос, пусть там обеспечат!»

Во время первой лондонской командировки у меня было, как упоминалось выше, немало случаев поработать в чрезвычайных обстоятельствах, каковыми, безусловно, можно считать визит в Англию в апреле 1956 года Н. С. Хрущева и Н. А. Булганина. Мы буквально сбивались с ног, организовывая в посольстве ланч от имени советских лидеров в честь Антони Идена, Селвин Ллойда, Р. Батлера и других членов британского правительства, а затем — грандиозный прием в престижном отеле «Клариджес», где размещались наши лидеры вместе с сопровождавшими их лицами.

Если ланч (с русской кухней, разумеется, за которую отвечал наш великолепный повар старичок дядя Миша) удался, то прием в отеле, где, казалось бы, весь церемониал, протокол и сервис должен был обеспечивать вышколенный персонал, с самого начала вышел из под контроля.

На прием, чтобы лицезреть загадочных наследников Сталина, пришли буквально все приглашенные англичане, и даже сверх того. Причем, вопреки обычаю, дружно явились к самому началу, выстроившись в колоссальную очередь при входе и на улице. Все хотели пожать руку высоким гостям и, по возможности, сказать несколько слов. Не выдержав и часа такого испытания, Хрущев ринулся в другие залы, но и там его окружали плотным кольцом гости, с которыми он разговаривал, словно на митинге. Переводил ему О. А. Трояновский, в то время еще молодой сотрудник аппарата Первого секретаря ЦК КПСС.

В те годы первой послесталинской перестройки Англию посетили многие партийные руководители и знаменитости нашей страны: Г. М. Маленков, М. А. Суслов, Е. А. Фурцева, М. А. Шолохов, И. В. Курчатов, Н. Н. Семёнов, А. Н. Туполев. В Лондоне впервые после войны выступили балетная труппа Большого театра с блистательной Г. С. Улановой, труппа МХАТа (Тарасова, Топорков, Кторов, Массальский, Белокуров, Грибов), ансамбль И. А. Мосеева, ранее не бывавший на Западе и сразу покоривший публику. Солировали еще молодой Д. Ойстрах и совсем молодой М. Ростропович. Приезжали на соревнования советские спортсмены — олимпийские чемпионы. Всех не перечислить.

Дипломатия на лондонской ниве в те годы была для нас во многих отношениях целиной. «Холодная война» не прекращалась. Отношения СССР с Великобританией, как и с другими западными странами, развивались волнообразно и порой непредсказуемо. Достаточно сказать, что всего полгода спустя после визита в Лондон советские лидеры недвусмысленно грозили этому самому Лондону ракетным ударом, если не будет прекращена «тройственная агрессия» Англии, Франции и Израиля против Египта, решившегося на национализацию Суэцкого канала. Суэцкий кризис сломил политически и физически премьера Антони Идена, и он подал в отставку.

Не было и речи о том, что между нашими странами установилось подлинное взаимопонимание. Соответственно активно работали разведки двух стран. К настоящему времени опубликовано многое из того, о чем мы, рядовые сотрудники посольства, даже не догадывались. В частности, о контактах некоторых наших дипломатов с Берджесом, Маклином, Филби, Блантом, работавшими на советскую разведку.

Я рассказываю обо всем этом для того, чтобы передать атмосферу тех лет и дать представление о задачах, которые постоянно возникали перед посольством, — сверх тех, которые диктовались постоянным переговорным процессом с британским руководством по международным, в основном кризисным ситуациям и по двусторонним политическим, торгово-экономическим, научно-техническим проблемам. Огромное количество приезжающих — высоких гостей и делегаций из Москвы требовало обеспечения справочными материалами, переводом, записью бесед и переговоров. Атакже, разумеется, транспортом. Кроме того, нужно было организовать посещение местных достопримечательностей, не говоря уже о прозаическом «шоппинге».

Несколько лет спустя после работы в Лондоне я был направлен в советское посольство в Канаде, где проработал шесть лет. На этот период пришлось также много крупных событий в отношениях наших двух стран и в жизни самой Канады. Особо еще раз остановлюсь на Всемирной выставке «ЭКСПО-67», которой мне, как советнику посольства, пришлось заниматься, что называется, вплотную более года: участие Советского Союза в выставке, и сама подготовка к ней носила грандиозный характер. Одним из свидетельств того является вывезенный по окончании выставки и вновь смонтированный на территории ВДНХ огромный павильон СССР, ныне используемый как крытый рынок разного ширпотреба.

Чтобы ни говорил тогда посол И. Ф. Шпедько, навешивая на меня «всю ответственность за вопросы советского участия в выставке», я отлично понимал, что это — несомненная проза в дипломатической работе. Я постоянно выезжал в Монреаль, где даже пришлось на время снять квартиру, и согласовывал то с властями города, то с федеральными властями в Оттаве самые прозаические дела, касавшиеся поначалу открытия рейсов Аэрофлота на Монреаль и пароходной линии Ленинград — Монреаль, затем строительства павильона, приезда различных специалистов, а в период работы выставки еженедельно прибывавших переполненными рейсами Аэрофлота разнообразных советских делегаций и тургрупп.

Грандиозность советского участия в выставке выражалась и в том, что в течение трех летних месяцев 1967 года в нашем павильоне устраивался не только «Национальный день СССР», но и «дни» всех пятнадцати советских республик. На такие празднования прибывали по два полных самолета «Ил-18» с делегатами, артистами и ансамблями.

В состав же обычных тургрупп, которые мы каждый день встречали на летном поле, входили, например, представители Академии наук СССР во главе с ее президентом М. В. Келдышем, знаменитые деятели культуры во главе с министром Е. А. Фурцевой или группа писателей, в которой можно было увидеть Л. Леонова, С. Михалкова, А. Чаковского.

Нет необходимости пояснять, что все приезжающие рассчитывали хотя бы на небольшое внимание сверх «интуристовского» и, чуть что, требовали посла. Как правило, все гости хотели, чтобы посольство организовало для них «что-нибудь еще», хотя бы поездку в столицу. Посол усиленно скрывался, порой его нельзя было обнаружить ни в Монреале, ни в Оттаве, он отводил душу на рыбалке на одном из близлежащих озер. Так что отдуваться приходилось мне и паре других дипломатов посольства. На большее и средств, и персонала не хватало.

Мудрость постоянно исчезавшего И. Ф. Шпедько я оценил много позже: поскольку он не мог уважить всех, он равно всех избегал. Некоторые из высокопоставленных туристов по возвращении в Москву жаловались на «невнимательного» посла министру Громыко или его заместителям.

Хотел бы к этой дипломатической «прозе» добавить некий экзотичный эпизод в моей карьере: лихорадочный поиск по указанию Москвы здания в Монреале для размещения в нем Генерального консульства СССР, об открытии которого мы договорились с канадцами в преддверии «ЭКСПО-67».

Посол поручил мне решать эту задачу, и всю осень 1966 года я совершал поездки в Монреаль для поиска в престижном месте в центре города приличного дома с участком. Использовал услуги нескольких агентств по недвижимости. Неоценимую помощь оказал в этом деле знакомый мне Джордж Бэнкс, президент «Роял бэнк оф Канада», который позволил пользоваться закрытой банковской информацией о финансовом положении владельцев домов, как и информацией о надежности агентов.

К началу 1967 года удалось найти два приемлемых участка, причем близко по цене к той сумме, на которую мы могли рассчитывать, и я сочинил, как мне казалось, убедительную телеграмму в Центр с предложением о приобретении одного из участков со зданиями, почти готовыми к использованию. Посол, однако, вписал в нее несколько осторожных фраз, обусловив решение мнением специалистов из Москвы, которых следовало бы прислать в Монреаль, и это создало длительную паузу в переписке с Центром. В приписке посла, как я понял уже годы спустя, была своя мудрость.

Открытие выставки приближалось, присланные в Монреаль представители Интуриста и Торговой палаты СССР, занимавшиеся вопросами организации Советского павильона, размещением персонала и туристов, в спешке арендовали по вздутым ценам несколько домов, и тем дело кончилось.

Только после закрытия выставки были возобновлены поиски помещений для Генерального консульства, и они были найдены усилиями специально присланного из Москвы советника П. Ф. Сафонова, бывалого человека, пришедшего в дипломатию из инженеров. Заплатили за них, однако, сумму, втрое превысившую ту, что мы сторговали годом ранее. Здание было значительно лучше, но, к несчастью, несколькими годами позже оно сильно пострадало от пожара.

С прозаической стороной дипломатии я вновь столкнулся в 70-х годах в период работы в Лондоне в качестве советника-посланника.

Посол Н. М. Луньков, занятый целиком политической работой и общением в высших кругах британского общества, поручил мне, как это обычно и случается, курировать все организационно-хозяйственные дела и следить за финансами, что я и старался добросовестно исполнять хотя основной для меня оставалась политическая и информационная работа. Вспоминаю по-доброму свой лондонский «хозяйственно-дипломатический опыт».

Англия во всех отношения любопытная страна, интересный народ и сами англичане, в том числе те, кто не входит в традиционный круг дипломатического общения. До сих пор у меня сохранились яркие впечатления о местных подрядчиках, агентах, мелких бизнесменах, фермерах, с которыми мне приходилось сталкиваться при решении хозяйственных задач.

Много внимания требовало основное здание посольства, арендуемое с 1934 года у распорядителя королевским хозяйством, а ранее принадлежавшее лорду Харрингтону. Построенное в самом конце XIX века, оно нуждалось в капитальном ремонте, не говоря уже о необходимости реставрации импозантного интерьера.

Досконально зная этот милый мне «Харрингтон-хаус» по пяти годам работы в нем в 50-е годы, я не мог проходить мимо многих, казавшихся другим мелкими, деталей, которые свидетельствовали о ветшании здания и плохом уходе. Было приятно встречать в этом полное понимание со стороны посла, который имел представление о том, что такое хороший изысканный дом, а не просто казенная советская контора. К тому же посол умел выбивать из Центра деньги на такие дела.

Боюсь утомить читателей подробностями, но все же расскажу несколько эпизодов.

В любом посольстве многое зависит от завхозов, подбором которых занимаются кадровики в Москве. Далеко не всегда выбор бывает удачным, и посольство на три-четыре года может оказаться в дурных руках, что и случалось не раз в Лондоне. Н. М. Луньков прекрасно понимал это и привез с собой проверенного завхоза, ветерана войны, который охотно приводил свое хозяйство в порядок.

А хозяйство было велико: помимо основного участка — резиденции посла более десятка других участков — служебные и жилые дома, школа, все в разных частях города, вблизи Гастингса — загородная дача с 35 гектарами земли. Постоянно и везде требовался ремонт, хотя бы косметический, дооборудование приборами и мебелью. Помимо своих квалифицированных рабочих использовали местных, которые всегда норовили заработать на посольском заказе больше обычного. А советский техперсонал, включая завхоза, по крайней мере в те времена, не был обучен английскому языку и с подрядчиками объяснялся все больше на пальцах.

Долгое время любимым всеми завхозами оставался подрядчик-югослав, который мог объясниться по-русски. Однако, проверяя вместе с завхозом выставленные им счета и качество выполненных работ, я начал сомневаться в его честности, и мы выбрали на роль основного подрядчика основательного ирландца, который более двух лет служил нам на совесть. Помог переоборудовать пустовавшие подвалы двух домов, где были созданы небольшой клуб с пивным баром, комната отдыха, сауна. Ну а затем и он, пользуясь установившимся доверием, стал хитрить, завышать стоимость работ. Мы были вынуждены искать нового подрядчика.

Помогая завхозу разбирать кладовые и разные другие помещения, я вспоминал утварь и картины, памятные мне с 50-х годов. Нашлась заставленная хламом большая картина Бориса Кустодиева «Красная масленица», которую почему-то игнорировали предыдущие послы, сослав ее в чулан. Постепенно на свет Божий извлекались работы А. Архипова, Г. Нисского, другие достойные полотна.

В Лондонской художественной академии впервые за многие годы организовывалась выставка работ из Третьяковской галереи, и на ее открытие приезжал В. И. Попов, заместитель министра культуры, сам живо интересовавшийся искусством. В экспозиции присутствовала кустодиевская «Белая масленица». Я продемонстрировал замминистра нашу «Красную масленицу», обратил внимание на ее замусоленный вид и попросил помочь с реставрацией. Владимир Иванович заверил, что поможет, и слово сдержал, помог организовать приезд в посольство Славы Титова, художника-реставратора из реставрационных мастерских Грабаря. «Красная масленица», писаная Кустодиевым специально для Венецианской международной выставки 1922 года, стала вскоре главным украшением верхнего яруса центрального холла в посольской резиденции.

Со Славой Титовым мы подружились. Работал он великолепно, самозабвенно. Провел инвентаризацию всех картин, которые мы сыскали по разным домам, помещениям, кладовкам. Его знания и энтузиазм были заразительны, а cajd он безотказно откликался на любые просьбы.

Пару дней он с моего согласия провел в домах аппарата Военного атташе, где приводил в порядок несколько достойных картин, и уже поздно вечером явился в мой кабинет необычайно возбужденный. Рассказал, что обнаружил в чуланчике темное, покрытое грязью полотно в осыпавшейся раме, по всем признакам принадлежавшее кисти крупного художника. Спрашивает, как поступить. Не раздумывая, отвечаю: неси сюда, здесь разберемся. Он: «А что скажет генерал? Он не отдаст». Отвечаю, что договоримся.

Для разговора с генералом Михаилом Ивановичем Стольником, конечно, требовалась дипломатия. Но я хорошо знал его по прошлым совместным командировкам в Англию и Канаду, мы дружили семьями. Поэтому дружески дипломатический разговор с ним наутро кончился тем, что он разрешил временно изъять картину в целях возможной реставрации.

Когда затем мы со Славой стали в моем кабинете досконально изучать полотно, нашему удивлению не было предела. Прежде всего мы обнаружили на поломанной раме хорошо знакомую кондовую советскую бирку из жести с инвентарным номером и надписью «Посольство СССР в Великобритании». Хотя в инвентарном «гроссбухе» завхоза этого номера не было, возможно за давностью лет, я заявил генералу, что картину мы реквизируем по принадлежности, с чем он был вынужден согласиться. Далее. Слава несколько дней «колдовал» над картиной, расчищал своими хитрыми растворами небольшие участки полотна, сверял что-то по справочникам. В результате, указав на малозаметный трехзначный номер, выписанный в углу полотна красной охрой, он сказал, что такие номерки писали на картинах в запасниках Эрмитажа. Рама, по его словам, также была типичной для Эрмитажа. Саму картину — по холсту (кстати, сшитому из двух полос и сильно осыпавшемуся по шву), краскам, манере письма, сюжету — он отнес к XVII или XVI веку, что само по себе звучало как сенсация.

Еще несколько дней спустя Титов заявил, что может причислить ее к школе Тициана. На картине была изображена обнаженная полнотелая женщина, сидящая перед медным тазиком и умиротворенно вытирающая свои длинные медного оттенка волосы. Эта женщина, говорил Слава, очень похожа на тициановскую Венеру. Похож, восклицал он, и «этот медный тазик»! Однако время его командировки заканчивалось, и мы договорились, что по возвращении в Москву Слава будет дальше выяснять историю этого полотна, а мы позже непременно вызовем его снова для продолжения реставрационных работ.

Слава приехал менее года спустя. К тому времени через переписку мы с ним установили ряд новых интересных фактов. В Эрмитаже Слава получил подтверждение того, что номер на нашем загадочном полотне значился в их записях с пометкой, что картина в числе других была в 30-х годах переслана в Посольство СССР в Великобритании.

В свою очередь, я, собирая крупицы информации из разных источников, установил, что посол Иван Михайлович Майский, занявший свой пост в Лондоне в 1932 году и арендовавший вскоре «Харрингтон-хаус», добился, чтобы для достойного оборудования помещений посольства ему прислали большую партию художественных ценностей из Эрмитажа. Это были картины, скульптурные работы, вазы, антикварные каминные часы, много антикварной мебели. Видимо, в скудные 30-е годы было проще прислать в посольство все эти ценности из Союза, нежели выделить валюту для приобретений на месте. Но самое главное, что эта «Венера после купанья» была записана в книгах Эрмитажа, хотя и со знаком вопроса, как работа Тинторетто, современника Тициана.

Второй визит Славы Титова в посольства начался сразу с реставрации нашей «Венеры». Реставрации также требовали другие полотна, и Слава в итоге выполнил и эту работу, в частности, привел в порядок три прекрасных морских пейзажа Айвазовского. Но на полную реставрацию полотна с Венерой этой командировки Славы не хватило. Мы вызывали его в третий раз, и только тогда он завершил сложную реставрацию картины, которую мы поместили в тщательно выбранную новую раму (старая не подлежала реставрации). Долго консультировались с послом и в итоге разместили «Венеру» на затененной стене угловой гостиной, что на втором этаже. Кажется, в надежном месте.

История «Венеры» на этом не кончилась. Позже Слава письмом сообщил мне новую сенсацию. Он, подобно охотнику, искал все возможные следы полюбившейся ему картины и наконец в альбоме с репродукциями карандашных рисунков, сделанных великим фламандцем Ван Дейком во время поездки в Италию (XVII век), обнаружил, к своему изумлению, рисунок нашей «Венеры» с припиской рукой Ван Дейка: «Тициан».

Слава намеревался опубликовать статью на эту тему, но я тогда отговорил его. Признаюсь, мои доводы были типично чиновническими. Публикация-де привлечет внимание к тому, что советское посольство в Лондоне держит где-то в укромной гостиной посла полотно музейной ценности... Руководство МИДа засуетится, вокруг бесценного полотна разгорятся страсти, споры с Министерством культуры, в результате чего посольство скорее всего лишится его...

Этот поступок время от времени тревожил мою совесть, но я успокаивал себя тем, что в строго охраняемой резиденции посла музейная Венера будет в сохранности. Завхозу я несколько раз строго внушал, что, если, чего доброго, в доме возникнет пожар, ему следует прежде всего вынести из здания Венеру, поскольку все остальное ее не стоит. Милый Николай Михайлович недоверчиво улыбался, но не спорил.

Должен сказать, что завхоз Николай Михайлович Макурин и подчинявшиеся ему двое квалифицированных рабочих с пониманием относились ко всем нашим затеям по облагораживанию помещений посольства, хотя им явно недоставало знаний и опыта. После обстоятельных объяснений они поняли, что при покраске дверей в изысканном доме лорда Харрингтона нужно оберегать от краски ручки, тем более что они сами по себе были антикварными: резной хрусталь в посеребренной оправе, а очищать их от краски следует не наждачной бумагой, а специальным растворителем.

За всем уследить было, конечно, невозможно. Возвратясь из очередного отпуска, я обнаружил к своему ужасу, что наши музейные золоченые по дереву стулья после перетяжки их присланной из Москвы бригадой мастеров были к тому же «освежены» по потертому золоту яркой бронзовой краской из полуведерной банки.

Но настоящий и совсем неожиданный удар получил я однажды от одного из наших самых старательных квалифицированных рабочих. Как-то утром, когда я поднялся по лестнице в свой кабинет, он принес снятую с крюка «Красную масленицу», ранее отреставрированную Славой Титовым, и с гордостью показал, как он по своей инициативе «подновил» тяжелую резную раму: по старому золоту с патиной прошелся бронзовой краской, видимо, все из той же злополучной банки. Рама, в которой картина более полувека назад побывала на Венецианской выставке, была безнадежно загублена. Я не мог ничего поделать, ругаться тоже не было смысла. Переживал многие месяцы и отворачивался от картины, проходя ежедневно под нею.

Урывками, между делами я бродил по парадным залам посольства и рассматривал предметы старины, многие, как я теперь знал, — родом из Эрмитажа. Великолепные вазы русских и голландских авторов середины XIX века. На нескольких — прекрасные репродукции морских пейзажей Айвазовского. Бронзовые казаки работы знаменитого Лансере. В трех залах — каминные часы работы французских мастеров XVHI века. Инкрустированная мебель, хотя и многое повидавшая, того же столетия... Зная музейную историю многих предметов, я поручил сфотографировать каждую картину, скульптуру, вазу, часы, описать и занести в отдельную книгу художественных ценностей.

До этого во всех наших посольствах в инвентарных книгах десятилетиями велись стандартные записи, например: «Стул резной с гобеленовой обивкой, 15 руб.» и тут же, под следующим номером «Картина Айвазовского, 60 на 80 см, 195 руб.» (цены, конечно, довоенные, и цитирую по памяти).

Считаю своим достижением то, что, составив книгу художественных ценностей, направил в МИД на хранение копию нашей описи более чем с сотней наименований, включая фотографии, а также письмо на имя заместителя министра Н. С. Рыжова с предложением ввести подобный порядок во всех посольствах.

Никита Семенович охотно поддержал это предложение и разослал по посольствам соответствующий строгий циркуляр. При встрече во время отпуска он поделился со мной собственными впечатлениями о прошлой работе послом в Риме, где он тоже стремился сохранить гораздо большее количество художественных ценностей, включая картины, которые посольству дарили русские живописцы, работавшие в Италии.

Не могу обойти молчанием еще один хозяйственный опыт, который выпал на мою долю в Лондоне. Он требует отдельного рассказа.

У нашего посольства, как я уже говорил, была вблизи Гастингса, на расстоянии 50 миль от Лондона, большая дача, приобретенная Советским правительством сразу после войны у лорда Гошена.

Имение лорда включало добрую сотню гектаров, но куплена была треть, причем — главная территория со старинным замком и двумя охотничьим домиками, двумя прудами, пастбищами, лесными угодьями. Да еще экзотическими деревьями, в том числе кедром, секвойей, мексиканской сосной, поскольку лорд много ездил по свету и любил из своих путешествий привозить растения, необычные для Англии.

Помню эту дачу по моей командировке в Англию в 50-х годах, когда молодежь, работавшая в посольстве, военных атташатах и торгпредстве, в которую я, разумеется, входил, летними воскресеньями отправлялась несколькими автобусами в бывшее имение лорда Гошена.

Отправлялись рано, поскольку путь в один конец занимал пару часов, а то и побольше. К тому же совсем некстати из Москвы в порядке экономии валюты нам прислали наш советский «пузатенький» автобус, не считаясь с тем, что улицы Лондона узкие, а движение левостороннее, следовательно, водитель должен сидеть «не на той стороне» и пассажиры должны выходить «не на ту сторону».

Начиналось все с того, что при выезде с элитной частной улицы Кенсингтон-палас-гарденс, на которой расположено наше посольство, автобус в очередной раз царапал какой-нибудь бок, продираясь сквозь узкие чугунные ворота. Далее автобус где-нибудь не вписывался в поворот, поскольку его угол разворота был по-российски «ширше». Бывало, что в жаркий день закипала вода в радиаторе, когда мы стояли в пробках у светофоров. Не говорю уже о том, что в жару и мы «закипали» внутри переполненного автобуса и себе в утешение распевали легкомысленные песни.

Однажды в душный полдень мы выехали с дачи и вскоре застряли у въезда на основную трассу, ведущую в Лондон. Наш автобус пыхтел, выплевывая выхлопные газы прямо на узенький тротуар, поскольку его выхлопная труба была также не с той стороны, а на тротуар вышли из рядом стоящего «паба» (пивной) два пожилых англичанина. С большим удивлением они стали рассматривать наш автобус, слушая при этом через раскрытые окна наши веселые песни (что-то про чемоданчик) и морщась от газов выхлопной трубы. Я видел их у открытого окна совсем рядом и до меня доносились их недоуменные реплики: «Труба не там!», «Нет дверей!», «Нет водителя?!» После паузы один из джентльменов философски заключил: «Colonial» (из колонии)... В то время у англичан было еще немало колоний.

Но вернусь к рассказу о самой даче. Приезжая туда после напряженных шести дней работы, мы от души резвилась на просторных пастбищах, играли в футбол и волейбол, собирали диковинно большие шишки под диковинными соснами. А еще, не скрою, распивали на свежем воздухе не одну бутылку водки под бутерброды с колбасой.

В то время суровый четырехэтажный замок хранил немало предметов обстановки, принадлежавшей покойному лорду. Замок достался нам с обширной коллекцией боевого оружия разных африканских племен — по стенам главного холла были развешаны копья, топоры, щиты. Из углов также грозно выглядывали латы двух средневековых рыцарей. Но что самое удивительное, передавая посольству всю эту собственность, лорд вместе с ней передал и своего дворецкого Томаса, попросив оставить его смотрителем.

Этого «живого» дворецкого, неизменно одетого в смокинг, мы, воспитанники сталинской эпохи, неприлично откровенно разглядывали как некий музейный экспонат прошлого века. Порой, практикуя на нем свой несовершенный английский язык, задавали ему явно дурацкие вопросы. Но в чем особенно усердствовали, так это в угощении Томаса водкой.

Он, несомненно, уважал этот стоящий напиток, но знал меру. Однако меру не знали некоторые из нас, особенно из числа военных. Нередко с чисто «расейским» прямодушием и гостеприимством они навязывали Томасу рюмку за рюмкой, а то и вручали целый стакан водки, «как на фронте». Да еще приговаривали, с переводом на английский или без оного: «Пей до дна, пей до дна!» Не раз приходилось вызволять бедного Томаса из слишком тесных объятий.

То было беззаботное, пусть и не слишком благополучное время. Точнее будет сказать — время безалаберное в том, что касалось нашего жизнеустройства и быта. Мы не замечали того, что по стенам ползла сырость и начинала лупиться краска, не закрывались двери, «цвели» пруды. Завхозы и их начальники также не были слишком внимательны к «мелочам», все больше ощупывали стены замка, сложенные из глыб песчаника, дубовые рамы, качали головами и восклицали: «Вот какие англичане, строили на века!» У нас в стране подобным же образом изнашивали без всякого ухода многие добротные дома дореволюционной эпохи.

Но вот в 70-х годах я вновь в Англии и вновь посещаю посольскую дачу с экзотическим именем «Сикокс хис». По-новому восхищает особый микроклимат дачи, образуемый запахами хвойных деревьев, цветущих рододендронов, магналий, азалий, а в одном заветном углу у бывшего зимнего сада — пронзительным ароматом старой камелии, единственной во всей усадьбе. Для меня это были уже ароматы давней юности.

Замок стоит целехонький (строили воистину на века!), хотя стены местами в плесени, развалился один из двух охотничьих домиков, исчез нижний пруд, пастбищные луга изрыты кротами и заросли по обочинам непроходимыми «воланами» ежевики. Уже давно нет милого Томаса, и смотрителем дачи служит с тоскливым выражением в глазах один из присланных Москвой квалифицированных рабочих, который не знает и двух слов по-английски. В помещениях испарились все следы пребывания там некогда лорда Гошена, как и всей его экзотической коллекции лат и оружия.

Что ж, жизнь берет свое. Но радостно видеть, что несколько местных рабочих суетятся у подвалов, исследуют фундамент, ставят леса. В 72-м году стараниями посланника Ивана Ивановича Ипполитова был развернут капитальный ремонт дачи, длившийся более двух лет. Я унаследовал от Ивана Ивановича как его пост, так и связанные с ним заботы, в том числе и хозяйственные.

К 1975 году замок обновился. Были не только отремонтированы, но и отреставрированы парадные залы первого этажа с их лепными потолками, приведены в порядок комнаты на других этажах, где обычно размещались сотрудники посольства, семьями выезжавшие на дачу на уикенд. Двухэтажное крыло замка оборудовано под летний детский лагерь, в котором собиралось более сотни школьников со всей «советской колонии» Лондона. Дача вновь зажила активной жизнью, которая, впрочем, замирала в зимние месяцы. Именно в это время у меня состоялся необычный разговор с «моим» послом Николаем Митрофановичем Луньковым, который, как я мог заметить, во многом полагался на меня.

Посол очень нахваливал свои прогулки по уикендам в парке «Виржиния уотерс», примыкающем к Виндзорскому замку, загородной резиденции королевы. Это действительно великолепный парк, и ехать послу до него всего полчаса, да еще, как любил он говорить, можно встретить саму королеву Елизавету II, верхом на лошади, либо кого-то из членов королёвской семьи. Прогуливаются там и другие знатные особы.

После этого предисловия Николай Митрофанович сказал, что было бы идеально иметь загородный дом или дачу вблизи «Виржиния уотерс», что отвечало бы и задачам развития контактов высокого уровня, которым посол придавал особое значение.

Зная, каких денег это может стоить и что этих денег нам никто не даст, я сразу понял, к чему клонит посол.

Он рассуждал примерно так. «Сикокс хис» находится далеко, «наш замок» несуразен, в нем пустуют парадные залы и вообще там по-настоящему не отдохнешь, особенно когда два летних месяца «гудит» пионерлагерь. Я уже не помню точные слова, но смысл был ясен: хорошо бы поменять нашу дачу на что-нибудь около «Виржиния уотерс».

Вначале я не хотел принимать этот разговор всерьез и надеялся, что настроение посла изменится и все забудется. К тому времени я уже научился не брать все с налету. Однако вскоре разговор повторился, причем в более категоричной форме. Я попросил время на изучение нового района, как и самого рынка недвижимости, возможных агентов, и одновременно высказал сомнения в целесообразности такого обмена. Попытался выдвинуть аргумент, что Москва не даст на то согласия, вся наша колония возмутится, но посол ответил, что эти проблемы он берет на себя. Звучало убедительно, поскольку я знал «пробивные» возможности Николая Митрофановича.

Я посоветовался со знакомыми англичанами в парламенте и в деловых кругах, узнал ценовую обстановку, спрос и предложение в приглянувшемся послу районе и в округе нашей дачи, а затем вышел на вполне солидного бизнесмена Эдварда Байцера, который проявил интерес к нашей даче. Купить, как известно, легче, чем продать, и нам предстояло вначале продать, поскольку обмен в данном случае был совсем нереален.

Эдвард или Эдик (мы как-то быстро перешли с ним на короткую ногу) оказался колоритной личностью. Сын норвежского дипломата, работавшего в Лондоне и оставшегося в нем после оккупации Норвегии гитлеровцами, Эдик учился в английской школе и колледже, женился на англичанке, унаследовал от отца какой-то торговый бизнес и сам его раскрутил до того, что мог называть себя «скромным миллионером». В подтверждение он продемонстрировал мне свой дом на Темзе в полукилометре от королевских дворцов Хамптон-корт, пригласил в свою вполне приличную контору. Там за рюмкой коньяка признался, что не в ладах с женой, хочет оставить дом ей и сыну, а затем начать новую жизнь.

Смотреть дачу мы поехали с ним и его семнадцатилетним сыном, пытавшимся освоить мастерство фотографа, в новеньком «ягуаре», которым Эдик очень гордился. Все осмотрели, сфотографировали, устроили импровизированный пикник с русской водкой. Имение Эдику понравилось.

Время провели хорошо. Эдик рассказывал, как потерял около миллиона фунтов стерлингов на «фантастическом проекте» в Австралии по созданию автомобиля на воде: портативный аппарат расщепляет воду на кислород и водород, которые и служат топливом. Вдруг спросил меня: «Владимир, а у тебя есть заначка от жены?» Вначале я даже не понял его, но затем сообразил и показал в карманчике бумажника две купюры по 20 фунтов. Сказав «Фу», он достал из заднего кармана брюк потертый бумажник, отклеил угол подкладки, извлек оттуда истрепанную купюру в 1000 американских долларов и, видя мое удивление, воскликнул: «Вот с этой заначкой можно жить!» Признаюсь, я более никогда не видел подобной банкноты...

В последующие недели мой новый знакомый вел себя неопределенно. Речь шла о собственности в несколько миллионов фунтов — сделки такого порядка нечасты. Поступали и другие предложения, также неопределенные. Я Эдика не торопил, и сам не спешил, поскольку твердо для себя решил, что о продаже нашей великолепной дачи не должно быть и речи. Не знаю, был ли я при этом хорошим или плохим дипломатом...

Благодарю судьбу, что со временем этот вопрос сам собой сошел с повестки дня. В подвале дачи мы организовали прекрасную сауну, которую посол полюбил и стал часто туда наведываться.

А мне после эпопеи с продажей дачи предстояли новые хлопоты на ней. Как и в прошлые годы, смотрителем дачи отряжали одного из командированных в посольство рабочих, для которого она становилась вроде места «ссылки». Тем более без знания языка, без навыков садоводства и часто без любви к сельской местности. Но завхоз был толковый и расторопный человек, и часто мы вдвоем бродили по комнатам замка и по угодьям, размышляя, как сохранить максимальный порядок при более чем минимальных средствах, которые Москва выделяла на содержание дачи.

Одно лето в Англии было исключительно сухим, и даже местами горели леса. А в наших лесных угодьях было более полусотни засохших вековых деревьев, которые могли воспламениться, как спичка, при любой случайности. Больших сил стоило выбить из Центра, насколько я помню, 2,6 тысячи фунтов стерлингов, чтобы заплатить местному фермеру за снос и вывоз сухостоя (50 фунтов за дерево).

Привожу эти суммы для того, чтобы показать, насколько они были весомы в тощем бюджете посольства, который скрупулезно контролировался Валютнофинансовым управлением МИДа и курировавшим тогда финансы заместителем министра иностранных дел Н. П. Фирюбиным.

В тот летний месяц посол Луньков отдыхал в Барвихе и по возвращении из отпуска рассказал мне о забавном разговоре с Фирюбиным. «Читаю как-то утром на веранде в Барвихе «Правду», — говорил он мне, — и вдруг по телефону меня соединяют с Фирюбиным. Тот с ходу раздраженно спрашивает: «Что там твой поверенный в делах в Лондоне шлет телеграммы и требует срочно денег на снос сухих деревьев на даче да еще ссылается на сильную засуху? Придумал же: засуха в Англии!» А у меня перед глазами заметка в «Правде» Всеволода Овчинникова «Страшная жара в Англии», в которой он упоминает о лесных пожарах, Я и говорю ему: «Прочти сегодняшнюю «Правду», Николай Павлович, ведь даже в ней пишут, что в Англии засуха, пусть необычная, но засуха! Так что поверь «Правде» и не откажи в помощи!»

Вот такими, порой нетрадиционными способами случалось получать подпитку из Центра. В остальном нужно было полагаться на собственную сообразительность. Запомнились два хитрых эксперимента.

Наши прекрасные луга с развесистыми дубами совсем заплошали: одичала трава, всюду кротовые норы и бугры вырытой ими земли, заросли ежевики. Тут мы и вспомнили о классическом секрете картинных английских лугов-пастбищ: стричь и укатывать, стричь и укатывать много-много раз. Лучше всего это делают овцы, ровненько выщипывая траву, утаптывая и одновременно удобряя своими «орешками» почву да и разгоняя заодно всех кротов.

Стали агитировать фермеров в округе запустить на зиму на наше поле своих овец. Уговорить их оказалось не так просто. Они чесали в затылке, говорили, что требуются большие расходы: наше запаршивевшее поле нужно, мол, вначале произвестковать («Видите, как ежевика жирует на кислой почве!»), засеять хорошими семенами, провести покос и только затем выпускать овец. Да еще нужны временные ограждения для них.

Договорились все же с одним фермером, позволили ему в порядке компенсации вырезать на небольшой делянке поросли бука, которые были нужны ему для переносных изгородей. По весне он произвестковал и засеял поле.

Наступало лето с его веселым пионерским лагерем, в котором вожатыми работали учителя посольской школы и родители. Когда я приехал однажды на дачу, меня встретила одна из учительниц и возбужденно стала говорила: «Нужно что-то делать! Мы теряем детей в поле! Мы не можем найти там детей!» Она повела меня на это поле, которое называли почему-то «коровьим», и я оказался почти по плечо в густой высокой траве.

Долго уговаривали партнера-фермера поскорее выкосить траву, на что он отвечал, что лучше нас знает, когда это делать. Он тянул, тянул, а затем снял приличный урожай. Осенью запустили овец, и к следующему лету поле было не узнать. Это была уже не проза, а что-то близкое к поэзии.

Был еще случай, когда мы второй, малый, луг отдали как бы в аренду на зиму проживающему рядом с дачей бизнесмену, который купил для своих дочерей двух лошадок-пони, но не знал, где их пасти. Со своей стороны, он очистил этот луг от ежевики.

Многие прозаические хозяйственные заботы ждали меня, когда в 1984 году я приехал послом в Сингапур. Описанный выше опыт во многом пригодился. Отдавая распоряжения своему заместителю и завхозу, я в полной мере понимал сам, что возможно сделать, а что нет, и какое решение предпочтительнее.

В первые же недели своего пребывания в Сингапуре я познакомился с известным архитектором Ли Сян-теком, который в свое время проектировал несколько гостиниц и здание нашего посольства, подружился с ним и много раз пользовался его добрыми, бескорыстными советами.

Не могу сказать, что период моей работы в Сингапуре был отмечен необычными событиями, хотя в тот период начиналась горбачевская перестройка и постепенно многое стало меняться в наших отношениях с Сингапуром и в нашем подходе к Сингапуру.

Моя работа закономерно все более смещалась в сферу практического делового сотрудничества нашей страны с Сингапуром, тем более, что здесь функционировало Сингапурское отделение Московского народного банка, развивались совместные компании «Синсов» (обслуживание судов) и «Марисско» (переработка морепродуктов). В доках и на рейде Сингапура всегда можно было видеть советские «грузовики», танкеры, траулеры, а то и плавучие рыбоконсервные фабрики. В портовой части города постоянно звучала русская речь, особенно у магазинов «Одесса» и «Новороссийск».

Что касается прозаических хозяйственных проблем посольства, то они не выходили за рамки обычного. Мы постоянно что-то ремонтировали и перестраивали. Тропический климат не давал завхозам засыпать. Нужно было хотя бы каждый год чистить все наружные стены здания посольства и жилых домов от прилипчивых тропических растений. Это успешно делали моряки с наших кораблей, привычно орудовавшие своими швабрами.

Посольство в Сингапуре — одно из самых уютных. На живописном склоне в едином комплексе соединены вперемешку с лужайками и могучими деревьями служебные и жилые здания, теннисный корт, волейбольная площадка, открытый бассейн с прилегающей к нему сауной да еще маленький прудик с лягушками. Там я даже нашел для себя маленькую площадку, на которой с большим интересом занимался «тропическим садоводством». Не задерживаясь на Сингапуре, расскажу более подробно о своем опыте «долгоиграющей дипломатической прозы» в последовавший за Сингапуром период моей службы послом в Джакарте.

Как уже имел случай заметить выше, многие воспринимают дипломатию только в ее чистом, «классическом» виде. Тем более деятельность посла: переговоры, приемы, обеды, депеши руководству страны, политические письма руководству МИДа и т. д., и т. п. Но повторю, что и послам сплошь и рядом приходится лично тратить массу времени и усилий на преодоление прозаических проблем, хозяйственных или бытовых, от решения которых во многом зависит эффективность дипломатической работы.

На работу в Индонезию в качестве посла я прибыл уже немолодым, в 58 лет. Произошло это практически переводом из Сингапура, где я проработал два с половиной года.

Не буду касаться всех весьма интересных обстоятельств этого перевода, произошедшего в начале 1987 года («разгар» перестройки в СССР), отмечу лишь, что руководство МИДа СССР и лично министр Э. А. Шеварднадзе дали мне много наказов, нацеленных на то, чтобы оздоровить работу коллективов сотрудников, командированных в Индонезию, повысить результативность их работы, оживить наши вялотекущие отношения с этой крупной страной, влиятельной в Азии и во всем «третьем мире». Сам Шеварднадзе в марте 1987 года посетил с официальным визитом Индонезию (первый визит советского министра иностранных дел за многие годы). Мне, разумеется, было интересно испытать свои силы на новом поприще и в условиях больших перемен в политике, поэтому настроен я был по-боевому. Перестройка открывала реальные возможности покончить с искусственным противостоянием, которое тянулось у нас с Индонезией более двух десятков лет на том основании, что «этой страной правят антикоммунисты, и нормального сотрудничества с ней быть не может».

Не буду вдаваться здесь в подробности конкретных политических задач, которые ставились и решались, скажу лишь, что в период моей работы в Джакарте за три с небольшим года были организованы официальные визиты в Советский Союз министра иностранных дел Кусума-Атмаджи, а затем — его преемника на этом посту Али Алатаса, деловые визиты более чем десятка других индонезийских министров, визиты парламентских делегаций и групп. Была налажена работа межправительственной Смешанной комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству, подписано несколько соглашений о сотрудничестве, возобновлены полеты самолетов Аэрофлота в Джакарту. Венчал этот процесс официальный визит в Советский Союз в сентябре 1989 года президента Сухарто, первый за все время пребывания его на этом посту более 20 лет. Упоминаю все это только ради того, чтобы показать, что собственно дипломатической работы было более чем достаточно.

Жизнь тем не менее заставила меня уже после первых трех месяцев работы в Джакарте вплотную заняться проблемой помещений посольства и копаться в ней три года вплоть до дня своего отъезда. Эту-то проблему я и назвал «долгоиграющей прозой». Теперь о сути дела.

В первые недели по приезде в Джакарту я с уважением рассматривал монументальные сооружения на территории посольства, похожие чем-то на здания тогда модного Нового Арбата. Сама территория в неполных два гектара впечатляла размерами и парадной площадью с пальмами и фонтанами на пространстве между въездом и зданиями посольства. Главное здание (служебное с несколькими квартирами для сотрудников) представляло собой устремленную ввысь 12-этажную башню с металлическими пилонами, прикрывавшими окна. К ней примыкало двухэтажное распластанное сооружение, в котором размещались представительские помещения, кинозал, квартира посла с гостевой квартирой. В задней части участка располагались большой плавательный бассейн, волейбольная площадка, хозяйственные постройки, а также весьма обширный сад. Посольство «смотрело» на главную артерию города — «джалан Тамрин» с бесконечным потоком машин и постоянными пробками.

По меркам Джакарты, как, впрочем, и других столиц мира, такое посольство вполне можно считать внушительным и престижным. Стоявшие рядом посольства Японии и Австралии явно проигрывали нам, если не в архитектуре, то в монументальности и размахе.

Согласно штатному расписанию и давно согласованным с индонезийской стороной квотам, в посольстве работало свыше 40 дипломатов, и в целом «советская колония» была значительной. Сотрудники посольства многие годы проживали и проживают в более уютной части города (7 километров до посольства), в автономном городке размером с квартал, где имеются клуб, спортплощадки, бассейн, небольшая гостиница. В разных районах центра города были расположены торгпредство, представительства экономического советника, АПН, ССОД, позже открылось представительство Аэрофлота.

Строительство комплекса зданий посольства на улице Тамрин было завершено в 1976 году (строила местная компания «Пембангунан Джая», автор проекта — архитектор В. А. Нестеров). Этот комплекс, будучи собственностью СССР, был поставлен на баланс МИДа (под наблюдение управления капитального строительства МИДа) и считался одним из наиболее удачных.

При внимательном ознакомлении с этим большим хозяйством я стал постепенно обнаруживать много малопонятных мне деталей, которые вырастали в проблемы.

Так, скажем, спроектированная в Москве система центрального кондиционирования все время давала сбои, тем более что проложенные в стенах и над потолками воздуховоды не поддавались очистке, а в них наросла плесень, попадали туда и крысы (представьте себе качество воздуха из этих воздуховодов!). Чудесная кошка Диана с окраской и повадками тигрицы, которая жила в нашей квартире, в первые же месяцы погибла, заразившись чем-то в схватке над потолком с крысами. Те же крысы выгрызали проложенные под землей силовые кабели — наши, отечественные, присланные из Москвы в целях экономии инвалютных средств.

Стены центрального здания были одеты в серую цементную «шубу» (гордость наших строителей 70-х годов), а она в тропиках отслаивалась. То и дело протекали кровли зданий, «зацветал» плавательный бассейн, а престижные фонтаны на площади «молчали», поскольку безнадежно проржавели. В представительских залах тяжелые, с претензией на шелк и гобелены виниловые обои пузырились и местами грозили обвалиться.

Добавлялись и проблемы, которые диктовались временем. Растущий мировой терроризм побудил Центр разослать указания, требовавшие переделки всей системы допуска посетителей в посольство, создания автономного, изолированного помещения для консульского отдела. Большой ремонт требовался в жилом городке посольства, а также на посольской даче под Богором в горах, которые мы называли «Пунчак» (вершина). В Центре же на все был ответ: денег нет, вы и без того хорошо живете.

Все это, впрочем, я считал неизбежными и хорошо знакомыми мне текущими заботами, и они меня не пугали. Мне на выручку всегда мог прийти мой лондонский, а затем и сингапурский опыт. Однако менее, чем три месяца спустя после моего приезда в Индонезию случилось непредвиденное...

Гуляя по утрам в тихом садике позади своей квартиры, я стал замечать, что на большом болотистом пустыре появляется землеройная техника, а затем буквально за один день почти вплотную к забору выросли домики строителей.

Моя первая реакция носила смешанный характер: неприятно, что подсобки рабочих находятся под самым забором с окнами на нашу территорию, и значит, шум нам обеспечен на многие месяцы, но в то же время но-вострой покончит наконец с грязным пустырем, рассадником крыс... Стройка разворачивалась стремительно, тяжелые молоты днем и ночью ухали, забивая сваи в грунт.

Следуя известной практике, я наносил визиты коллегам по дипкорпусу, министрам, другим должностным лицам и за разговорами «между прочим» выяснил, что стройка за нашим забором проходит по грандиозному плану создания престижного торгового центра, который будет венчать пятизвездочный отель, и затеяна она компанией «Бимантара», о которой все говорили как-то особенно почтительно, а то и загадочно.

Пока я вместе с сотрудниками прикидывал, нужно ли предпринимать с нашей стороны какие-то действия, в каменном заборе, а затем и в стенах представительских комнат обнаружились трещины.

Тогда в срочном порядке я напросился на визит к первому заместителю министра иностранных дел Судармоно, с которым у меня уже в первый месяц работы установился хороший деловой контакт. С горячностью стал говорить ему, что кто-то должен ответить за разрушения, причиняемые посольству.

Судармоно пообещал выяснить обстоятельства дела, но при этом попросил не спешить с выводами и намекнул на то, что Джакарта находится в зоне повышенной сейсмичности и что на стенах своего собственного особняка, расположенного неподалеку, он также обнаруживал следы очередной природной встряски. (И, правда, в эти дни я действительно испытал, будучи в своем кабинете на восьмом этаже, вполне ощутимое потряхивание.)

Все же я как-то уговорил Судармоно пообедать в моей резиденции и как бы невзначай показал на трещины в стенах, но гость был уклончив и как-то особо, по-дружески советовал не ссориться с «Бимантарой». К этому времени я выяснил, что за «Бимантарой» стоит Бамбанг, сын президента страны, и что возводимый «через стенку» от нас комплекс является его любимым детищем. Но, разумеется, памятуя о задачах, которые были поставлены передо мной в Москве, у меня и мысли не было омрачать наши отношения с Индонезией и осложнять контакты с руководством страны тяжбой по поводу трещин.

Кстати, мои соседи — послы Японии и Австралии (территории их посольств, как упоминалось, были рядом и также примыкали к грандиозной стройке) вели себя невозмутимо и, когда я упоминал о злополучных трещинах и намекал, что у них также могут возникнуть проблемы, уходили от ответа. Японец Муто (впоследствии он был переведен послом в Москву) улыбался и говорил: «У меня нет проблем!» — гордо ссылаясь на то, что его посольство строили японские специалисты, а они-то имеют опыт строительства в высоко сейсмичном Токио. Более прямодушный посол Австралии, не выдержав напора с моей стороны, признал, что у него некоторые проблемы возникли, но он не хочет делать из этого историю и куда-то жаловаться. Тем более что скоро кончается его командировка. «Единого фронта» явно не получалось.

К тому времени посольство начало переписку с Москвой по поводу начавшихся разрушений, а также вступило в контакт с местной компанией «Пембангунан Джая», строившей здания посольства. Еще обратились в строительный департамент муниципалитета Джакарты, от которого, в частности, добились официальной сводки о последних землетрясениях в зоне города, но она ясной картины нам не дала.

Помимо завхоза и технических работников в конфликт были вовлечены мой заместитель посланник В. Б. Кучуки консул Ф. Н. Поселянов — оба исключительно опытные и ответственные дипломаты, прекрасно знающие страну и индонезийцев, а позже В. А. Селезнев — яркий дипломат и знаток Индонезии, как говорится, «от Бога».

К концу лета (хотя в приэкваториальной Джакарте оно длится круглый год) за динамикой разрушений стала следить целая команда под руководством присланного из Москвы специалиста А. С. Рыбина и инженера-смотрителя посольства. Специальные «маячки», поставленные на трещинах, показывали, что трещины становятся шире, в помещения стали проникать ливневые воды.

К тому времени стало невозможным и, как мне говорили, опасным для меня и моей семьи оставаться в резиденции, которая находилась ближе всего к строительной площадке, и мы перебрались в одну из нескольких квартир в основной башне.

Там после очередного ливня моя наблюдательная дочь-школьница Маша, читавшая иногда книжки на маленьком балкончике, обнаружила новое явление: дождевая вода, которую захлестывало на балкон, перестала стекать наружу, а устремлялась в квартиру. Начались замеры, но даже на глаз можно было определить, что наша башня сделала маленький реверанс в сторону стройки. Вскоре после ряда исследований выяснилось, что соседи-строители вели у себя активную откачку грунтовых вод, вследствие чего вся территория, бывшая в прошлом болотом, начала местами проседать.

Специалисты из «Пембангунан Джая» заверяли нас, что при строительстве они ставили наше основное здание-башню на забитые в твердый грунт сваи, и «упасть оно не должно». Однако все мы начали испытывать тоскливое чувство проживания в «Пизанской башне», которая, покачнувшись, пока стоит, но может когда-то и упасть. Беспокоило также, как бы не заклинило лифты в центральной шахте — как-никак 12 этажей. Регулярные замеры в последующие недели показали, что наклон посольского здания увеличился, и весьма значительно. Все это подтверждали специально присланные из Москвы специалисты НИИ Главмосстроя.

Анализируя все аспекты ситуации, я утверждался во мнении, что медлить нельзя и тем более нельзя жить одним днем. Даже если ничего не рухнет, можно ли жить и работать долго в таких помещениях?

Становилось все более очевидным, что требуются самые энергичные и даже напористые действия, прежде чем ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Достаточно того, что мы были вынуждены полностью эвакуировать и закрыть представительское крыло посольства, в котором, кстати, был главный вход в служебную часть посольства. Я лишился всех приемных и представительских комнат. Недоставало еще объявить эвакуацию сотрудников «с вещичками» из служебных кабинетов!

В то же время я ни на минуту не забывал, что не могу позволить себе идти в лобовое наступление на «Бимантару». В беседах с индонезийцами и в дипкорпусе я старался не касаться без особой необходимости этих проблем, хотя молва о них ширилась — хотя бы потому, что мы перестали принимать гостей в посольстве. Нужны были более «изящные» ходы...

Еще раньше созрела мысль подключить к решению наших проблем Ингосстрах СССР, который в обязательном порядке страховал помещения совпосольств за рубежом, получая за это регулярно платежи из сметы МИДа СССР. Почему бы не заставить эту важную организацию поработать по такому явно страховому случаю!

После нескольких настойчивых телеграмм в центр Ингосстрах прислал в посольство своего представителя Н. А. Никологорского, которого, однако, пришлось долго уговаривать серьезно включиться в работу по выявлению размеров ущерба и причин, породивших его, для того чтобы предъявить иск к «Бимантаре». Никологорский установил контакт с местным представителем компании «Хюдик Лангефельт», партнера Ингосстраха по страховым обязательствам. Для определения размеров ущерба был также привлечен консультант компании «Лост Аджастере». Провели новые переговоры с «Пембангунан Джая», муниципалитетом Джакарты, а также строителями «за забором» — южнокорейской компанией «Сан Йонг».

Долго ходили кругами, выясняя причины разрушений: то ли низкое качество работ, проведенных на нашей территории более десятка лет назад компанией «Пембангунан Джая», то л и просчеты в ходе эксплуатации помещений посольства, толи землетрясения, то ли откачка грунтовых вод на соседней стройке и забивка там свай...

Нужно быть немного знакомым с поведением страховщиков в момент наступления страхового случая, чтобы получить представление о действиях агента Ингосстраха! Он всеми путями уходил от ясных оценок, тем более заключений (служба такая!) и явно спешил улететь в Москву. Но мы все же уговорили его повременить с отъездом.

В конце концов, при его участии мы все же добились согласованного заключения о том, что разрушения в нашем посольстве вызваны действиями строителей на соседнем участке, и к ним-то и нужно предъявлять претензии. Совместно с другими участниками переговоров был определен примерный размер ущерба — около 1,2 миллиона долларов. Была составлена обстоятельная телеграмма в Центр с нашими оценками и предложениями. Мы полагали, что Ингосстрах должен добиться получения указанной суммы от компаний «Бимантара» либо «Сан Йонг» и в любом случае выплатить ее МИДу, стем чтобы на эти средства можно было бы построить новые помещения посольства в Джакарте.

Вроде замаячила впереди какая-то перспектива, и вместе с коллегами я уже стал прикидывать, какой план строительства предложить Москве, понимая, что ремонт существующих помещений — вещь безнадежная, тем более что стройка по соседству по-прежнему кипела и явно грозила новыми сюрпризами.

Со всеми этими материалами и прикидками в конце августа я вылетел в Москву в отпуск, в ходе которого рассчитывал протолкнуть наши предложения. Из головы не шла реплика нашего милого страховщика: такие тяжбы тянутся годами, и вряд ли Совмин СССР согласится быстро и просто так выложить МИДу миллион долларов с гаком на новое строительство, поскольку и Ингосстрах, и МИД, оба — государственные учреждения и финансируются из одного госбюджета.

Свои позиции мне пришлось отстаивать на специальном совещании в управлении капитального строительства МИДа, у заместителя министра иностранных дел Бориса Николаевича Чаплина, который курировал все хозяйственные и финансовые дела, пробивался в Кремль к заместителю Председателя Совета Министров СССР В. М. Каменцеву, благо был знаком с ним по прошлым годам.

Скорое решение нам явно не светило. Но и прямых отказов не было. По крайней мере, мне, как «бездомному послу» разрешили «в принципе» арендовать скромный особняк, чтобы можно было проводить хотя бы некоторую представительскую работу. Не возражали и против строительства на той же территории нового здания посольства, «если будут средства», обещали прислать специалистов, рекомендовали проработать на месте варианты...

Возвратившись в Джакарту, я продолжал согласовывать с Центром план действий, вел предварительные переговоры с местной строительной компанией «Виратман», одновременно искал дом для себя под временную резиденцию. Но, разумеется, все мое основное время и внимание были отданы решению вопросов политических и экономических отношений с индонезийской стороной, которые динамично развивались.

Интересно складывались отношения с влиятельным генералом Тахиром, министром туризма, почт и телекоммуникаций. Он настойчиво выяснял у меня возможности запуска советской ракетой очередного индонезийского спутника связи «Палапа», и я настоял на приеме в Москве специальной индонезийской делегации.

Именно настоял, поскольку соответствующие лица в Москве ссылались на нереальность таких переговоров, видя в них лишь желание Джакарты подразнить американцев и выторговать у них уступки. Но реальность такова, что в конечном счете индонезийцы воспользовались нашими «космическими» услугами. Уже годы спустя, 12 февраля 2000 года, наша ракета «Протон», стартовавшая с Байконура, запустила на орбиту новый индонезийский спутник связи, названный «Гаруда-1».

Во всяком случае, тогда индонезийское руководство, включая президента Сухарто, было очень довольно приемом делегации в Москве.

Интересные перспективы сотрудничества вырисовывались из моих бесед с лично приближенным к президенту Сухарто министром информации Хармоко, который уже в сентябре совершил визит в Москву и подписал меморандум о сотрудничестве с Гостелерадио.

Говорю об этом, не перечисляя всего другого, по той причине, что частое и неформальное общение с этими двумя министрами помогло мне лучше разобраться в «иерархии» взаимосвязей в индонезийских верхах и затем более уверенно действовать в отношении «злодеев» из «Бимантары». Именно эти министры помогли мне понять, что в большой семье президента далеко не все просто и при определенных обстоятельствах на Бамбанга можно поднажать.

Как русский человек, не могу не задуматься над этим типично «расейским» вечным вопросом. Чтобы интересно раскрыть тему требуется, конечно, хотя бы немного «пропустить», и обязательно — в компании. Тогда пойдет душевный разговор, и тема раскроется самасобой.

Я не то чтобы специально коллекционировал, но запоминал по жизни яркие народные определения состояния подпития «рассейского человека». Так вот, плотник на Руси исстари напивался в доску, сапожник, понятно, — в стельку, печник — в дымину, железнодорожник (это уже на заре капитализма) — в дрезину, а бухгалтер, что совсем близко к современности, — под копирку. Пока не слышал выражений, отображающих век компьютеров и Интернета, но, наверное, они появятся, коль «питие» продолжается.

Пили на Руси во все времена. Читал я, будучи в Англии, громадный старинный фолиант с описанием нравов московитов в XVII веке. Автор, один шотландский лорд, не раз упоминает удивительную «aqua vita» (живую воду или воду жизни), которой наши предки обильно запивали различные кушанья и которая создавала хорошее настроение. Начали ли они уже тогда задавать друг другу сакраментальный вопрос: «Ты меня уважаешь?»

Не раз бывал я в теплой компании с англичанами, шотландцами, американцами, немцами, китайцами, индусами, индонезийцами (мог бы и продолжить перечень), но не припомню случая, чтобы у них даже глубоко за полночь дело доходило до нашего «уважаешь?». Индонезийцы или китайцы, например, выпив, тихо млеют и много улыбаются. Англосаксы, скажем, без всяких приставаний и выпытываний друг у друга чокаются и запевают: «You аге a jolly good fellow! You are a jolly good fellow!», что означает: «Ты — прекрасный парень!», и все хором подпевают, и ни у кого ни в чем сомнений нет.

Словом, никто, кроме нас, не требует за столом (иногда чересчур агрессивно) явных заверений в уважении к себе.

Правда, некоторые и без рюмки ведут себя агрессивно по отношению к другим. И хуже всего, что количество таких «борцов» (даже среди женщин и совсем молодых людей) все увеличивается. Как объяснить это? Можно ли это назвать временным и только российским явлением и не нарастает ли агрессивность в поведении людей вообще? Не могу утверждать, что нахожу определенный ответ на эти вопросы, и ограничусь лишь отдельными замечаниями и предположениями.

Первое мое предположение касается самого положения россиянина в обществе.

Как известно, из рабства основная масса русского народа стала выходить лишь к концу XIX века. Немногие успели стать самостоятельными, как на них накинули «коммунистическую узду»: крестьян, лишив паспортов, привязали к колхозам, рабочих — к станку, а интеллигенции постоянно грозили пальцем.

Разумеется, при таком состоянии общества человек не мог оставаться самоценной личностью. Откуда же взяться тут уважению к самому себе? А сам себя не будешь уважать — никто другой не зауважает. Разве тол fa-ко после пятой рюмки водки...

Вспоминаю рассказ всегда мною любимого Джека Лондона «Потерянное лицо» — о вожде индейцев Макамуке, жившем на юге Аляски (тогда она была еще русской). Он поверил выдумкам захваченного в плен россиянина Сибуенкова о лекарстве невиданной силы и отрубил ему голову, избавив от изощренных, мучительных истязаний, приготовленных для пленника. Обман раскрылся, когда отрубленная голова, вопреки выдумке о ее защищенности «лекарством», отлетела, и вождь в глазах соплеменников «потерял лицо и с ним — свое имя. С тех пор его называли не иначе как вождь «Потерянное лицо».

У китайцев, а также других народов Востока с древних времен сохранилась великая заповедь: «Не потеряй лицо!» В 80-х годах мне довелось в Сингапуре быть свидетелем удивительной истории о сыне, который пошел даже на преступление ради того, чтобы его отец «сохранил лицо», а забота сына об отце —также великая заповедь. Я знал хорошо их обоих.

История вкратце такова. Майкл Нг, сын известного в Сингапуре и во всем том регионе китайского бизнесмена дату Нг (дату — почетный титул) работал в качестве второго (от Сингапура) директора совместной советско-сингапурской пароходной компании, которая весьма успешно обслуживала многочисленные советские торговые суда и рыболовецкие плавбазы, следующие через Малаккский пролив либо останавливающиеся в Сингапуре на ремонт.

Не проходило дня, чтобы в Сингапуре не было таких судов, и, следовательно, компания работала без выходных, а два директора чередовались, чтобы всегда кто-то был на посту и подписывал заявки, накладные, чеки. Работа директоров строилась на полном доверии, вплоть до того, что советский директор оставлял, скажем, на воскресенье своему коллеге пустые бланки чеков со своей подписью, а Майкл, вписывая по необходимости адресат и сумму к оплате, ставил свою подпись (требовались обе подписи), и чек исполнялся.

В один прекрасный день обнаружилось, что на счетах компании недостает нескольких миллионов долларов. Пошли перезвоны с Москвой, прибыла комиссия, у меня, как посла, ежедневно проходили рабочие совещания с участием большого числа лиц.

Выясняется, что Майкл, зарекомендовавший себя годами работы как несомненно честный партнер, в течение последних месяцев пользовался уже подписанными, но незаполненными чеками для того, чтобы «перекидывать» раз за разом крупные суммы со счета компании на посторонние счета.

Возник вопрос, говорить ли с Майклом напрямую, чтобы уличить его, или сразу готовить судебное дело? Выбрали первый путь, и, к нашему удивлению, Майкл немедленно сам сознался в содеянном, все подробно объяснил, и сделал это с чувством явного облегчения.

Он рассказал, что его отец, обладатель капитала в несколько миллионов долларов, увлекся в свои восемьдесят с лишним лет игрой через компьютер на токийской валютной бирже и почти удвоил свой капитал, а затем стал крупно проигрывать, задолжал и мог вот-вот обанкротиться. Над ним даже нависла угроза ареста. Сын посчитал для себя делом чести спасти доброе имя отца, спасти «его лицо». Майкл быстро отправил отца на Тайвань, принял его долги на себя и в силу этих обстоятельств «влез в карман» своей любимой компании. Майкл говорил нам: «Я, как сын, не мог поступить иначе, я потерял бы тогда уважение к самому себе...»

В конечном счете Майкл какую-то сумму возместил, что-то «вдруг» обнаружилось в «заначках» самой пароходной компании, и она осталась «на плаву». Однако несколько голов полетело, досталось и послу — за то, что «не доглядел». Мы злились на Майкла и на нашего простодушного директора с его заранее подписанными чеками без указания адресата и суммы. И все же сын и отец Нг остались у меня в памяти как люди, которые «дорожат лицом».

Качество — это то, чего особенно недостает России, причем на протяжении веков. Возможно пройдет добрая половина нового столетия, прежде чем россияне стряхнут с себя неряшливость, неаккуратность, невнимание к деталям, «мелочам», которые часто губят даже самое хорошее начинание.

Еще Петр Великий пытался приучить своих подданных к голландскому и немецкому порядку. Екатерина Великая предпринимала новые попытки. И все же в конце XIX века Василий Осипович Ключевский, великий исследователь российской истории, в своих лекциях студентам с горечью говорил, что благородные порывы приобщиться к передовым достижениям цивилизации, даже при энергичных действиях самого государя, быстро уходили в песок, затягивались рутиной.

Ну а что говорить о XX веке, который Россия прожила под лозунгами революций, классовой борьбы, «разрушений до основания, а затем...»? А затем — разрушив и разорив, полвека строили впопыхах, «на коленке» и все больше «своим умом». Строили пролетарский рай в отдельно взятой стране. Да еще торопились догнать и перегнать Америку.

Помню расхожую шутку времен Хрущева: лучше не обгонять американцев, а то неудобно мелькать впереди них голым задом. Так, на заднем борту грузовиков одно время дружно писали: «Не уверен — не обгоняй»; власти злились, но ничего поделать не могли против этого очевидного «правила дорожной безопасности».

О каком качестве могла идти речь при руководящей и вдохновляющей роли ВКП(б) или КПСС? Самым популярным выражением было — «любой ценой». Любой ценой — «сдать пятилетку за четыре года», сдать недостроенный дом не иначе как к Первому Мая, запустить ракету в космос непременно к Великому Празднику Октября.

Разумеется, были и успехи. Отдельные. Иногда. С чисто российской самоиронией мы распевали: «Зато мы делаем ракеты... и в области балета мы впереди планеты всей!»

Совсем недавно в центре Москвы усилиями компании «Тема» с соучередителями возведен крупный деловой центр «Смоленский пассаж», и в нем центральную нишу занял блистательный по российским стандартам универмаг-супермаркет «Калинка Штокман». Что-то особенно приятное в слове «калинка», так и хочется запеть. Мы с женой, разумеется, ходили осматривать новое заведение, зная об этой фирме ранее, и не понаслышке: посещали много лет тому назад магазин «Штокман» в центре Хельсинки.

Смотрим: одежда, обувь, посуда, домашняя утварь, другие предметы обихода, продукты питания — все добротные товары по хорошим европейским стандартам, хотя цены — ой-ой. Быть может выше, чем в Лондоне или Париже. Но добротные, изящные, явно из мира иных стандартов. Мы, россияне, растерянно ходим среди всего этого, и у меня в голове одна мысль: почему не мы делаем такой товар?

В канун 1999 года Государственная Дума обновляющейся демократической Российской Федерации рассматривала в первом чтении проект бюджета страны на последний год уходящего века. Жесткий и тощий бюджет! Катастрофически не хватало денег на выплату зарплаты врачам, учителям; на многие месяцы задерживалась выплата пенсий, пособий детям, инвалидам. Внешний долг страны превысил 17 миллиардов долларов США. Сам бюджет был спроектирован в зависимости от успехов со сбором налогов, если взять в долларовом исчислении, где-то на уровне 20 миллиардов. Кто-то из депутатов Думы горько отмечал: годовой бюджет великой России с ее 150 миллионами жителей сейчас меньше годового бюджета Финляндии, где 5 миллионов человек проживает на территории 338 тысяч километров (в 50 раз меньше российской земли). А если говорить об Америке, то наш бюджет дотягивал лишь до половины годового бюджета американского штата Нью-Йорк.

России повезло — мировые цены на нефть и другие энергоносители выросли, в результате чего в новое столетие она вступила более уверенно. Возросли доходы от экспорта, наметился рост производства в ряде отраслей отечественной экономики, улучшился сбор налогов. Однако новое столетие Россия встретила под грохот взрывов в Чечне. Поползли вверх цифры людских потерь да и расходы на армию и вооружения. Поползли вверх также цены и инфляция.

Со времени обвального финансового и банковского кризиса в России 17 августа 1998 года российский рубль стал почти в пять раз «ничтожнее» могущественного американского доллара. Для экономики любой страны это беда лишь наполовину. Импортные товары и оборудование становятся недоступнее, но зато собственная продукция в долларовом выражении оказывается много дешевле и может идти «на ура» в другие страны. Однако экспортного бума как-то не получилось.

Можно говорить о том, что в США, Западной Европе и некоторых других странах российский экспорт наталкивается на квоты, антидемпинговое законодательство, а то и сговор монополистов. Однако ключевой проблемой, бесспорно, остается низкое качество исполнения пусть даже и неплохого в своей основе товара, произведенного руками россиян. Как тут не вспомнить то, что слышали еще в детстве от своих бабушек и дедушек: сама себя раба бьет, что не чисто жнет.

В России низкий уровень «качества жизни» (а это понятие стало общеупотребительным) напрямую связан со скверным качеством многих российских изделий и российских услуг, помноженном на нежелание что-либо предпринимать, чтобы улучшить положение.

Простой пример: ежеминутно по всей России по милости сантехников с их некачественными изделиями и администраторов со столь же некачественным менталитетом в канализацию текут реки водопроводной воды. На протяжении нескольких десятилетий я слышу и читаю стенания по этому поводу, но все остается по-прежнему. Десятилетиями обсуждается проблема установки терморегуляторов на батареи центрального отопления, но, как и раньше, особенно в периоды оттепели, мы не можем «укротить» эти батареи и открываем настежь окна, чтобы сбросить в атмосферу избытки тепла, на производство которого затрачиваются тонны мазута или угля, все более загрязняющие при сгорании ту самую атмосферу, которой мы дышим.

Вижу несколько причин такого положения. Во-первых, лень и терпимость к неудобствам жизни как результат холопской судьбы основной массы россиян на протяжении столетий. Другое — недостаток достойных образцов и низкая конкуренция в среде производителей и поставщиков товаров. Добавил бы к тому и отсталую организацию власти в стране, которая не способствует прогрессу, внедрению в производство новейших достижений научной и технической мысли, постоянному обновлению всех сторон жизни и, следовательно, созданию того «качества жизни» в стране, за которое не было бы стыдно.

В 90-х годах Россия, кажется, «начала запрягать», чтобы двинуться вперед, но все никак не стронется с места. Продолжаются стенания: как же это мы при такой богатой ресурсами стране, с такой историей и культурой и с таким образованным народом ходим с протянутой рукой и плетемся в хвосте мирового развития... Быть может, нужно еще немного потерпеть и дождаться нового поколения россиян, которых не придется так долго запрягать? А то ведь наш «пофигизм» может спутать ноги любому «коню прогресса».

Не раз я замечал за собой, что думаю, как говорится, «опосля», это еще у нас называется «быть крепким задним умом». Сколько раз, уже «сморозив» глупость (а слово — не воробей, вылетит — не поймаешь!), я корил себя, продолжал искать более разумное слово или решение и находил их, только «поезд уже ушел». Не понимал, как такое могло случиться, какое затмение на меня нашло. Но проходило время, случившийся конфуз забывался, и — все по новому кругу.

Глупость имеет великую пробивную силу, и порой, когда соберется вместе много глупцов, возникает грандиозная коллективная глупость. А потом уже не помогают никакие оправдания вроде того, что, де, бес попутал. Дело порой доходит даже до конфликтов, войн.

Вспоминается нелестная шутка о нас, россиянах. Задает вопрос бывалый бизнесмен: почему так получается, что японцы, каждый из которых не семи пядей во лбу, собравшись вместе, находят очень умные решения, а русские, все сплошь яркие личности, поработав сообща, «выдают» дурацкие решения?

Прочитал я недавно приведенное кем-то высказывание президента США Франклина Рузвельта: «В политике ничего не происходит случайно. Вы можете быть уверены, что все совершается по заранее разработанному плану». Прочитал и задумался: могу ли я сейчас, в свои 70 с гаком лет поверить в это? Нет, не могу. Более полувека тому назад, когда этот несомненно великий человек был жив и когда я еще бегал в школу в саратовской глуши, мог бы поверить. Но не в моем нынешнем возрасте и не в нынешнее время. У меня сложилось иное мнение о политике, с которой я соприкасался почти пол века — в своей стране и в других странах. Да и не только о политике.

При всех удивительных достижениях человеческого разума и при очевидном прогрессе цивилизации, ежедневно и ежечасно мы становимся свидетелями невероятных, порой чудовищных глупостей, которые совершаются в том числе и просвещенными правителями самых просвещенных стран. А случайности так и сыплются, как из рога изобилия!

Сыплются потому, что мы явно переоцениваем свои познания и свое могущество. Забываем, что мы — всего лишь одна из составляющих жизни на Земле, а Земля — всего лишь одна из «песчинок» вселенной.

Что касается России, то весь XX век для нее был будто роковым, а это шло уже дальше обычной глупости.

Не без колебаний затрагиваю тему государственного руководства моей страной. Хотел бы ошибаться, говоря, что, по моему мнению, на протяжении всего века Россией управляли сильно ущербные личности.

Николай II, не самый яркий из российских царей, был безмерно озабочен проблемой наследника, которая вылилась в трагедию, подчиненность воле жены и злодея Распутина; российский народ и государственные дела затмевались заботами самой царской семьи.

Ленин был одержим идеей мирового революционного пожара и, добравшись в Россию после долгой эмиграции на германские деньги в запломбированном вагоне, преступно захватил в октябре 17-го власть. Он «выплачивал по векселям» кайзеровской Германии и сдавал ей российские земли, бредил мировой революцией, а кончил свой взлет во власть мучительным угасанием от тяжелого недуга.

Сталин, захвативший бразды большевистсвого правления страной, был столь одержим властолюбием, что уже в 20-х годах обследовавший его высокий медицинский авторитет профессор Бехтерев без колебаний поставил диагноз: паранойя. Этот параноик держал страну в железных тисках около 30 лет и также окончил свой путь, не выпуская из рук власть, в мучительных конвульсиях.

Никита Сергеевич Хрущев, будучи физически крепким, тем не менее стал выказывать признаки ущербности уже в начале своего правления, когда кричал американцам «мы вас похороним», «покажем вам кузькину мать», стучал по столу ботинком на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН (в скобках замечу, что Генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд, председательствовавший на памятном заседании, обнаружил позже на фотографиях, что советский лидер барабанил по столу чьим-то чужим ботинком, поскольку в тот момент обе его ноги были обуты), а у себя в стране поносил грязными словами художников и в приказном порядке понуждал село сажать и сеять совсем не то, что приносит урожай...

Хотя бы по этой причине отлучение его от власти Брежневым и другими заговорщиками не вызвало широкого протеста. Сам Л. И. Брежнев, стоявший (а то и лежавший) на верху власти 18 лет, начал демонстрировать свою всевозраставшую ущербность, как еще многие помнят, задолго до своей кончины в 1982 году. Оставаясь у власти до последнего вздоха, он никого не мог ни на что вдохновить и служил ширмой для группки вросших во власть функционеров.

Сменившие его Ю. В. Андропов и К. У. Черненко по определению не могли стать лидерами великой страны. Они не могли открыть новые горизонты и к тому же были столь больны, что умерли по истечении года у власти. Кстати, не верю тем, кто идеализирует Андропова, как якобы не успевшего раскрыться просвещенного лидера.

Одряхлевшее и растерянное Политбюро вручило руль молодому энергичному Горбачеву, как его тогда характеризовали, но ему не удалось удержать штурвал столь большого океанского лайнера, не говоря уже о выборе правильного курса.

Довольно скоро обнаружилась ущербность самоуверенного говорливого лидера нового поколения. Оказалось, что не «по Сеньке шапка». Импровизируя во внутренней и внешней политике, он, не без помощи своего министра иностранных дел Шеварднадзе, серией бездарных поступков сдал позиции державы в мировых делах и при этом подрубил узлы, связывавшие советские республики в единый союз, который затем так драматически развалился. В конце века мир стал свидетелем повтора трагической картины начала столетия — «Гибель Титаника», теперь уже в российском варианте.

Нельзя не причислить к ущербным лидерам и президента Б. Н. Ельцина, с которым опаленная XX веком Россия дошла до нового столетия (и тысячелетия). Его ущербность, помимо болезней, мучивших почти всех властителей страны в уходящем веке, складывалась также из вереницы неадекватных государственных и просто бытовых поступков, которые перечислять не требуется: слишком они свежи в памяти, а верные оценки придут со временем. Благо уже то, что Ельцин все же решился сложить с себя полномочия президента в самый канун 2000 года и, что особенно примечательно, попросил у народа прощения.

Долгое время принято было считать, что политику, государственные дела вершат компетентные люди, которым мы должны верить. И мы верили, причем на протяжении десятков лет, в «гениального вождя Ленина» и в «мудрейшего вождя Сталина». Позже разуверились, хотя время от времени вновь подпадали под чары новых претендентов на роль вождей. И вновь разочаровывались и обнаруживали, что к вершинам власти восходят (а то и сами мы их возносим) не самые лучшие.

А чему тут, собственно, удивляться? Если спокойно рассудить, поистине умных и толковых людей — единицы. И далеко не все из них рвутся в вожди. Основная же масса людей — просто добросовестные, в меру толковые, и лидеры из их числа, если и появляются, то явно не дотягивают до государственных масштабов.

Запомнилось мне интервью в начале 1999 года назначенного на пост министра иностранных дел России Игоря Сергеевича Иванова, когда он в откровенном разговоре сказал несколько слов о себе и своих коллегах по непростой дипломатической службе. Из тех, кто поступает на эту службу, заметил Игорь Сергеевич, процентов 5 — особо талантливые, наверно, есть 10 процентов, у которых таланта совсем мало, а основная масса — это люди со средней подготовкой и средними способностями, к которых министр, явно по скромности, причислил и себя.

Звучит нелицеприятно, даже вызывающе, но умерим эмоции. Мне довелось работать в разных коллективах: подростком — в конструкторском бюро оборонного завода, многие годы — в различных подразделениях министерства и в посольствах, будучи на пенсии — в частных компаниях. Не говорю уже о том, что имел дело с множеством учреждений, причем не только в своей стране. Везде одна картина: при десятках работающих дело держится в лучшем случае на двух — трех. Другие — не то что отлынивают, а просто их вклад в общее дело невелик. Вспоминаю департамент со штатом в полсотни человек, в котором генерировали идеи два-три сотрудника, и высокое начальство, зная это, держало тем не менее департамент на хорошем счету.

Вспомнилась, может быть, не совсем кстати, одна давняя история — о камчатских крабах в красочно оформленных баночках, которыми вскоре после войны, в 1948 году были заставлены полки многих гастрономов Москвы. Говорили, что готовили их для экспорта в Америку, да помешала разразившаяся «холодная война». А простые советские люди не спешили деликатес покупать: денег едва хватало на хлеб, молоко или 100 граммов колбаски. Да и не знали толком ничего о крабах.

Совсем затоварились этими банками, и однажды на коллегии Министерства рыбного хозяйства поставили вопрос ребром: необходимо срочно создать спрос. Дали задание начальнику департамента снабжения, а тот, в свою очередь, созвал весь свой штат и озадачил подчиненных. Пришла смелая идея — организовать в стране рекламу крабам (по тем нормам жизни — с карточками и очередями — идея действительно смелая) и для этого заказать стихи о крабах известному поэту. Решено — сделано, некий весьма известный поэт принял заказ, просил позвонить через неделю, запросил гонорар в несколько тысяч рублей (больше месячного оклада министра)...

Неделю спустя начальник звонит поэту и просит его привезти исполненный заказ, а поэт ему говорит, что без лишних хождений прочтет свой стих прямо по телефону, и зачитал: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы». «И это все?» — спрашивает озадаченный начальник. «И это все, — отвечает поэт. — Больше не надо, это — реклама!» Начальник поверил ему и не зря, потому что скоро это двустишие забавляло и интриговало многих москвичей, в том числе меня самого, подзадоривая «попробовать». Стало модным покупать баночку крабов в подарок, когда шли в гости...

А начальник все же был расстроен тем, что «заплатил такие деньги всего за две строчки», и однажды, собрав весь свой большой коллектив, начал выговаривать, что, мол, всем платят приличную зарплату, а вот ни один не додумался до этих двух строчек, вставших министерству в такие деньги... Не ручаюсь за достоверность деталей, но случай такой был.

Большая часть века прошла для России под знаком запретов. Достаточно того, что советская система исключала любое инакомыслие. «Вольные разговорчики» можно было вести только на кухне или на пустынной улице, и лучше вполголоса. Люди старались зачеркнуть свое прошлое, боясь преследования за «непролетарское происхождение», отрекались от родителей, сжигали фотографии, документы...

Я до сих пор знаю очень мало о своих родителях и прародителях. Только в последние годы своей жизни мама рассказала, как ее отец, потомственный кузнец, попал под волну раскулачивания. Сохранилось всего несколько фотографий моего деда Петра Ивановича, деда по материнской линии, и одна, особенно ценная для меня, групповая фотография с прадедом Иваном и прабабушкой. Но ни одной фотографии деда и бабки по отцовской линии у меня нет.

Регламентировалось все: туда нельзя ехать или идти, то нельзя читать, а то нельзя носить. Хорошо помню, как партия поручала комсомольцам бороться с «пережитками капитализма», «космополитизмом», «упадническим влиянием Запала», «вещизмом» и обязывала «прорабатывать» либо парня в брюках клеш, либо девушку в брючном костюме. Прорабатывали также за «аморалку», особо если жена написала жалобу на мужа в партком. Главным было правило: не высовываться.

При всех этих строгостях (хотя, скажем прямо, существовали они не для всех: в свое время мало кто знал и о ночных застольях на даче Сталина, и об охотах главного чекиста Берия на красивых женщин, однако постепенно тайное становилось явным) «обычный советский человек», как тогда говорилось, в буквальном смысле слова «балдел», когда получал надень, на час, на пять минут доступ к «запретному плоду». Можно припомнить много комичных и трагикомичных историй в этой связи. Над кем будем смеяться? Нац самими собой! И все же опишу несколько запомнившихся эпизодов.

Прибыла в 1956 году в Англию первая после войны делегация Верховного Совета СССР во главе с секретарем ЦК и членом Президиума ЦК КПСС Екатериной Алексеевной Фурцевой. Советское посольство, естественно, было мобилизовано на то, чтобы оказывать максимальное внимание делегации. Наряду с официальными мероприятиями, расписанными руководством британского парламента, в программе визита были пустоты, которые заполнялись по желанию делегации. Одну пустоту заполнили непременным посещением могилы Карла Маркса на Хайгейтском кладбище. Осталась еще одна. Делегация выразила желание посмотреть в кинозале посольства вечерком какой-нибудь «упаднический» западный фильм (этот распространенный тогда в советском жаргоне эпитет чаще всего подразумевал то, что еще называют «клубничкой»). Желание делегации, энергично поддержанное ее главой, — закон, а следовательно, такой фильм был найден и привезен в посольство.

Сидим вечером в кинозале вместе со всей делегацией. Рядом с Екатериной Алексеевной — молодой дипломат-переводчик, который старается переводить ей все диалоги, да так, чтобы и члены делегации слышали. Сюжет фильма (не слишком замысловатый) круто разворачивается в интимную сторону, переводчик должным образом и уже с пафосом произносит громким шепотом: «Вот он ее обнимает, а теперь...» Глава делегации, она же секретарь ЦК, обрывает его: «Сама вижу, что обнимает! Дальше — помолчи!» Дальнейшее мы смотрели без перевода.

Помню первый приезд в Лондон в 50-е годы молодого Ростроповича. Гастроли ему устроил также молодой тогда предприимчивый лондонский импресарио Виктор Хоххаузер, который участвовал в организации англо-советских культурных обменов на протяжении многих лет. Гастроли прошли с большим успехом, и с них стала нарастать мировая слава Ростроповича как выдающегося виолончелиста. Кроме того, камерное его выступление, на котором присутствовало много знатных британцев, было организовано в резиденции советского посла Я. А. Малика. Хорошо помню волнение Славы (тогда мы называли его так) и его бурную радость и милое смущение после бурных аплодисментов.

Но это, так сказать, предисловие.

Ближе к концу гастролей, за которые причитались приличные деньги, Ростропович стал интересоваться возможностью купить и вывезти в СССР автомобиль, что сразу насторожило штатного секретаря парткома посольства, который стал обсуждать эту тему с послом и некоторыми другими сотрудниками.

Здесь замечу, что штат посольства состоял, как было положено, только из членов партии, и в качестве надсмотрщика над ними в посольство командировали на должность советника или первого секретаря кадровика из аппарата ЦК КПСС на Старой площади. Ни о каких выборах секретаря парткома на месте не могло быть и речи.

Итак, наш цековский секретарь рассуждал: «Зачем это нормальному советскому человеку заграничный автомобиль! Ему что, не подходит добротная советская «Победа»? И «Москвич» уже есть в продаже!»

Я работал тогда помощником посла, и до меня доходили только обрывки разговоров на эту тему. Помню, что Ростропович был озадачен и расстроен вопросами, которые ему задавали. Присутствовал еще неприятный подтекст: уж не сговорился ли он с Хоххаузером, чтобы не весь гонорар перевести, «как положено», на счет Министерства культуры СССР?

Ростропович, волнуясь, объяснял, что его виолончель никак не проходит в двери «Победы» или «Москвича», он уже пробовал делать это, в метро с виолончелью также проблема, а на репетиции и концерты необходимо ездить ежедневно.

Посол Малик был сложный продукт сталинской эпохи, в нем непредсказуемо сочетались осторожность со смелостью и даже некоторым вызовом. К тому же, я знаю, уж он-то видел перед собой не «нормального советского человека», а яркий талант. Одни восторги англичан чего стоили! Он проигнорировал рассуждения «посланца Старой площади», и проблема была снята.

Когда Лондон в конце 50-х годов посетили с первыми гастролями балетный коллектив Большого театра с Галиной Улановой, затем мощная труппа МХАТа с Аллой Тарасовой и «букетом» блистательных мхатовских «стариков», ансамбль Игоря Моисеева, в Советском посольстве в Лондоне уже не стало слышно «псковских» рассуждений о смысле жизни. Справедливости ради, нужно сказать, что и сам «папа Красов» (так мы звали партийного секретаря за глаза) пообмяк и успокоился. Но все же продолжал строго следить, как бы кто-нибудь из нас не вышел за рамки, привлеченный злачными местами ночного Лондона.

Нужно сказать, что в те годы марксистско-ленинское воспитание носило тотальный характер, тем более среди тех, кому «партия доверила работу за рубежом, где советский человек изо дня вдень подвергается разлагающему влиянию буржуазного общества». Еженедельно все сотрудники посольства собирались на просмотр советских фильмов (далеко не всегда новых), которому каждый раз предшествовала лекция на темы, касавшиеся международного положения СССР, решений партии и правительства, а то и происков буржуазной пропаганды. Проводились также встречи с членами делегаций, приезжавших из Москвы. Кроме того, ежемесячно сотрудников собирали на партийные и комсомольские собрания и на семинары по изучению трудов классиков марксизма-ленинизма, да еще требовали конспектировать дома эти труды. В выходные дни — коллективные экскурсии. Было все серьезно и основательно, чтобы для «блажи», тем более втихую от коллектива, не оставалось ни времени, ни места.

Для советских делегаций, приезжавших в Англию, был также разработан план коллективных посещений исторических мест и различных достопримечательностей, включая знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо. Особое место в этом плане занимала экскурсия «по ленинским местам в Лондоне», к которой я имел прямое отношение, поскольку, как молодой любознательный дипломат с фотоаппаратом, оказывался почти всегда зачинщиком воскресных культпоходов.

Упомянутый «папа Красов» без большого труда смог тогда направить мою энергию на то, чтобы исследовать и запечатлеть в фотографиях все возможные места, связанные с пребыванием в Лондоне Карла Маркса и В. И. Ленина и с тремя съездами РСДРП, проходившими, как известно, также в Лондоне.

Мне было интересно самостоятельно бродить по городу, разыскивать документы и даже интервьюировать людей, которые могли знать и помнить события более чем полувековой давности. В этом мне помогали английские социал-демократы и коммунисты-ветераны, прежде всего А. Ф. Ротштейн, Эрик и Зельда Коутс, А. М. Барр.

Так, Зельда Коутс поведала мне, что совсем юной девушкой приводила Ленина и Крупскую в Гайд-парк в «ораторский уголок», а несколькими годами позже присутствовала на заседаниях V съезда РСДРП, проходившего в небольшой реформистской церквушке «Брадерхуд черч» на юго-западной окраине Лондона, и наблюдала, сидя в числе гостей на хорах, ожесточенные и явно бранные споры Ленина с меньшевиками. Видела она также, как выступал, элегантно жестикулируя, Г. В. Плеханов. От милейшей дамы Анны Максимовны Барр я узнал, что Ленин в сопровождении Надежды Константиновны однажды приходил к ее отцу — эмигранту из России, и ее, маленькую девочку, брал на руки.

Обследовал я также сквер Холфорд, где в одном из домов Ленин и Крупская прожили год — с апреля 1902-го до мая 1903-го (этот дом пострадал во время фашистских бомбежек и был снесен), а также «Маркс хаус» на Клеркенвел-грин, в котором Ленин редактировал «Искру», дома в Сохо и около Мейтланд-парк, где долгое время проживал с семьей Карл Маркс, и много других мест.

В 1956 году я оказался свидетелем того, как по инициативе английских коммунистов на Хайгейтском кладбище могила Маркса была перенесена на более видное место и увенчана массивным монументом с бронзовым бюстом, выполненным видным скульптором Лоуренсом Брэдшоу, входившим в число друзей Советского Союза. С того времени особенно частыми и «ритуальными» стали посещения могилы «творца научного коммунизма» всеми советскими делегациями и делегатами.

За несколько лет я стал почти профессиональным экскурсоводом для своих коллег и для различных делегаций. Впоследствии (в 1960 году) даже опубликовал в Госполитиздате иллюстрированную брошюрку «По ленинским местам в Лондоне».

Не хотел бы, чтобы у читателей создалось впечатление, будто ритуалы поклонения вождям были тогда принудительными, фальшивыми или лицемерными. Хотя после XX съезда партии, состоявшегося в 1956 году, многим открылась правда о сталинском терроре, приверженность коммунистическим идеалам была еще сильна, особенно среди тех, кто не был прямо затронут этим террором и в силу мощной партийной пропаганды искренне верил в правильность учения Маркса и Ленина. К тому же это были годы хрущевской оттепели, сопровождавшиеся успехами СССР в космосе, которые впечатляли и Запад.

Запомнил случай, когда в начале октября 1957 года, вскоре после запуска в космос первого советского искусственного спутника Земли, я был с очередной делегацией у могилы Маркса и обнаружил перед памятником букетик цветов с запиской, которую с интересом прочитал. На листке, вырванном из ученической тетради какой-то англичанин написал: «Я согласен с Вами, Карл, у Вас непоколебимая позиция. Мы пришли сюда не для того, чтобы плакать, а чтобы радоваться, ибо Ваше учение дает нам силы не только изменить мир, но и изменить космос». Вот так...

Уже иная картина была в конце 70-х годов. Поток деловых визитов и культурных обменов многократно возрос. Лондон нравился всем, и в том числе высоким партийным и государственным чиновникам, которые находили любые поводы, чтобы организовать себе такую поездку. Порой даже бывало трудно понять, с чем и зачем приехал какой-нибудь чин.

В этом смысле особенно отличались бывалые сотрудники аппарата ЦК на Старой площади, частенько наведывавшиеся в Лондон в составе разных делегаций, а то и просто так, «для изучения обстановки». Причем приватный показ игривого фильма в кинозале посольства устраивал далеко не всех. Тогда огонь на себя приходилось вызывать прикомандированному к посольству цековскому секретарю, тому самому, который нас, обычных советских дипломатов, предостерегал от посещений сомнительных мест. Он потихоньку договаривался с работающим в Лондоне директором того или иного внешнеторгового объединения, имевшим резерв на представительские расходы, и тесной компанией они отправлялись в какой-нибудь ночной ресторан или клуб знаменитого квартала Сохо.

К началу 80-х годов «маразм еще более окреп». Работая тогда в центральном аппарате МИДа СССР, я попал в группу важных чиновников во главе с членом ЦК КПСС, направленную в Англию через ССОД (Советский союз обществ дружбы), естественно, для «укрепления дружбы с британской общественностью».

Случилось так, что в Лондон мы прибыли как раз на следующий день после того, как в районе Камчатки был сбит южнокорейский пассажирский самолет. Делегацию, тем более что возглавлял ее член ЦК и видный советский общественный деятель, осаждали журналисты, причем на каждом шагу. А что можно было сказать помимо того, что объявили в Москве через агентство ТАСС? У посольства также не было никакой дополнительной информации. Делегацию поспешили переправить в Эдинбург, где ее «уединили» в кругу активистов Общества «Шотландия — СССР».

Устроен был чинный обед с участием местных общественных деятелей и их дам. При шотландском гостеприимстве обед длился долго и с многими тостами. И вот в конце обеда пробирается ко мне взволнованная руководительница общества и спрашивает: «Что делать, Владимир? Ваш шеф пьет все подчистую. Ему перестали подливать, так он схватил недопитый бокал сидящей рядом с ним дамы. Она в шоке и в слезах!»

С помощью нескольких членов делегации шеф был «локализован», хотя долго недоумевал, что плохого он сделал. Наутро он вполне искренне оправдывался: «Все мучают меня с этим самолетом... а что говорить?»

«Укрепив дружбу» в Шотландии, делегация в тоскливых чувствах возвратилась в Лондон и там по просьбе главы делегации советский посол, очень жизнерадостный человек, лично сводил делегацию в Сохо на некое живое сексуальное представление, которого я раньше и представить себе не мог. Во всяком случае для меня, проработавшего в посольстве в Лондоне в целом более 10 лет, это был единственный и уникальный поход в «злачное место».

Язвительный читатель может усомниться: «Что, неужели никогда не интересовался?» Не в этом дело, но если бы слишком интересовался, то не продержался бы 10 лет на своей работе, поскольку знал коллег, что «погорели» на «этом».

Вспоминается Канада. В 1967 году в Монреаль на Всемирную выставку прилетала большая делегация советских деятелей культуры во главе с Фурцевой. Делегация заполнила целый самолет ИЛ-18, и на борту в этом длительном рейсе было явно весело. Екатерину Алексеевну, когда она в Монреале спускалась по трапу, аккуратно поддерживали с двух сторон. Ну, укачало! Хотя позже слышали, как она жаловалась: «Этот черт, Славка, все коньяком меня!» (явно имелся в виду Ростропович, входивший вместе с Галиной Вишневской в состав делегации).

Так или иначе, а Фурцевой, как министру культуры, партийно-государственной даме, нужно было сразу «держать ответ» перед толпой журналистов, что она и сделала в аэропорту, после того как подышала несколько минут свежим воздухом на летном поле. Я не был на этой пресс-конференции, но разговаривал сразу после нее с хорошо знакомым монреальским журналистом из русских эмигрантов, прекрасно говорившим по-русски, который был явно впечатлен высказываниями Екатерины Алексеевны. По его словам, на вопросы она отвечала метко и по существу, порой даже весьма изящно.

По правде говоря, тогда и не поднимались острые темы. Тот же мой знакомый не стал этого делать во время пресс-конференции, но после ее окончания улучил момент и приватно поинтересовался, естественно, на русском языке: «Мадам Фурцева, скажите, пожалуйста, почему мы давно не слышали «армянское радио»? И вообще интересно знать, кто это там у вас сидит и пишет для него». — «Вы знаете, как она ответила? — говорил он мне потом с восторгом. — Она ответила одной фразой: «Кто пишет, тот сидит».

Екатерина Алексеевна была, безусловно, неординарной женщиной! А что касается «армянского радио», то для тех, кто не сталкивался с этим явлением, как теперь говорят, «застойного времени», поясню, что со слов «армянское радио спросили...» начинались очень смешные анекдоты с антисоветским подтекстом, которые гуляли по всему огромному Советскому Союзу, и могучая партия ничего не могла поделать с этим «безобразием».

Случилась затем перестройка, и возник у нас какой-то новый, малопонятный капитализм.

Вспомнилась, кстати или некстати, «шуточка», которой мы однажды баловались еще в сталинскую эпоху, будучи студентами МГИМО, на семинаре по марксизму-ленинизму (эти семинары были очень серьезными, по ним определялась наша «политическая зрелость»). Дискутировали тогда, цитируя и сопоставляя высказывания классиков, на тему развития человеческого общества от первобытного — к феодально-рабовладельческому, затем — к капитализму, после которого должно следовать коммунистическое общество через первую свою фазу — социализм. Обсуждали черты построенного в СССР социализма, и кто-то тихонько бросил реплику в том смысле, что капитализма-то у нас толком и не было, вот мы на феодализме построили социализм и пойдем теперь к капитализму.

Поверьте мне на слово, что подобная «шуточка» в те времена да в элитарном институте могла дорого стоить. Но доцент как-то ничего «не заметил», а мы, осмелев, не раз потом подтрунивали над нашим «теоретиком», задавая ему вполголоса ехидный вопрос: «Значит, социализм является всего лишь фазой перехода от феодализма к капитализму?» — на что он только загадочно улыбался. Ныне уже всем очевидно, что наш доцент был провидцем. Угадал будущее страны на полвека вперед и может быть выдвинут кандидатом на Нобелевскую премию!

Продолжаю размышлять и прихожу к мысли, что всю вторую половину XX века россияне прожили под верховодством тех, кто сформировался в суровые годы войны и послевоенной реконструкции. Это поколение, к которому отношу и себя, не скоро выбралось из коммунальных квартир и бесконечных очередей, а выбравшись немного, пожелало себе и особенно своим детям побольше радостей, которые со временем переливались во все более разнообразные удовольствия. С приспусканием «железного занавеса», а затем и сломом его открылось столько соблазнов, ранее не виданных и не изведанных, что не всякая душа устоит.

Вначале, как рассказано выше, «позволяли себе» только самые большие начальники, затем те, что пониже и еще пониже, ну, а когда «перестройка» переросла в обвал — попробовать захотелось всем. Долой запретные плоды! Дух предпринимательства, признанный и узаконенный, заслонил духовные ценности... Сколь долго так будет продолжаться, трудно представить...

На протяжении многих лет получалось так, что, ощущая нашу оторванность и отставание от западной цивилизации, мы торопились по возможности «догонять», но делали все с перехлестом: если шить, «как на Западе», брюки-клеш, то — «много ширше», если устраивать рок-концерт, то громче. Загадочная русская душа!

Но, слава Богу, подрастает новое поколение, которому уже неведома закрытость границ в прямом и переносном смысле. Если нет средств на туристическую поездку в дальний край, его можно посетить через Интернет. А заодно узнать, какие брюки нынче в моде, да и купить их сразу, опять же через Интернет.

Меня легко поймет тот, кто пережил пик зимнего сезона в России с 1998 на 1999 год. Впрочем, не всякий уразумеет, о чем идет речь.

А речь идет о том, сколько праздников отмечали и сколько гуляли на Руси (весело или невесело) эдак с 19 декабря 1998 года аж до 20 января 1999 года. Все подряд праздники, да какие!

Россия сидела в глубоком экономическом кризисе и в долгах, как в шелках, особенно после обвала финансового рынка и большинства банков 17 августа 1999 года. Ну так что? Россия теперь — демократическая страна, побратавшаяся с западным миром, и она должна уважить Рождество с Санта-Клаусом, а значит, прогулять весь конец декабря, хотя бы в знак солидарности с редкими иностранными инвесторами и спонсорами.

А тут и Новый год, главнейший и любимейший праздник россиян со своим, русским Дедом-Морозом и Снегурочкой. С приращенным «уикендом» праздник длился четыре дня.

За Новым годом поспевает святой православный праздник Рождества Христова 7 января, вновь с «уикендом».

Далее — старый русский Новый год (по Юлианскому календарю) с 13 на 14-е. Пусть официально и не выходной, но грех не уважить старину, о которой нынче все вдруг стали вспоминать.

Но и после этого рано расслабляться: 19 января Крещение...

Может, бывалым русским все это нипочем, но непонятливые иностранцы, всякие там инвесторы, были в панике той зимой.

Не хочу быть голословным и процитирую издающуюся в Москве специально для этих непонятливых иностранцев газету на английском языке «The Moscow Times», которая 11 января 1999 года выразила наболевшее в редакционной статье (перевод с английского):

«Это было ужасно трудное время. Личные сбережения опустошены. Люди обессилены навязанным бездействием в результате отсутствия работы. И будет еще хуже, прежде, чем станет лучше.

Мы, разумеется, говорим о праздниках. Случайный наблюдатель может подумать, что они наконец закончились в понедельник. Но при близком рассмотрении обнаруживается леденящая правда, что нужно пережить еще один праздник — так называемый старый Новый год, в четверг 14 января.

Ну а там остается всего 53 дня до 8 марта, Международного женского дня».

При всем том, недоумевала газета, не было попыток «сверху» покончить с таким чудовищным положением: «Сколько же должны были россияне мучаться переполненными животами, похмельной головной болью и раздражающей компанией родственников?»

Что добавить к сказанному? Разве только то, что миллионы российских тружеников все эти праздничные, вернее, праздные дни вовсе не мучались от переедания, поскольку сидели без зарплаты, которую не платили им много месяцев подряд. Некоторые бастовали. В дни того зимнего праздничного марафона Центральное российское телевидение показывало в общем небедный, индустриальный город Воронеж, по улицам которого шли демонстранты — учителя школ, не получавшие зарплату седьмой месяц ввиду того, что местные власти не способны собрать налоги с застывших без заказов местных производств. Учителя несли транспарант: «Сегодня — страна нищих учителей, завтра — страна дураков».

Праздничный «загул» повторился и при встрече с 2000 годом. Благо бюджетникам выплатили зарплату и производство местами оживилось. Тут бы и взяться поскорее за работу. Но нет — гуляли так же «до упора».

А вот в Америке, например, трудиться начинают с раннего утра и столько, сколько в России, не бездельничают. Не раз бывал свидетелем того, как «час пик» с гигантскими потоками на автострадах Техаса или Калифорнии возникает уже в 5 — 6 часов утра. Американец не позволит себе трепаться с коллегой или по телефону в рабочее время. Он даже не помыслит сбегать в рабочее время в магазин за покупкой и только в исключительном случае отлучится с работы к врачу. Отсюда и знаменитое: «время — деньги». А нас все больше греет другое: «утром — деньги, вечером — стулья».

Продолжающиеся на Руси загульные праздники «достали» не одного меня. Приведу выдержку из письма жителя Камчатки Алексея Цюрупы, опубликованного в январе 2000 года в «Известиях»:

«...Почти без праздников (всего 13 дней в году) работает богатая Америка. Исторически совсем недавно в США возникла практика ежегодных отпусков — по две недели на человека... А у нас? Череда бесконечных праздников, дурацкие компенсации за совпадение с общевыходными днями, не по зернышку — мешками крадут наше будущее... И каждый год, с конца декабря до середины января, по полмесяца уходит на сдвоенный набор праздников. Наличие у нас двух календарей, двух «стилей» — это беда! Я бы даже сказал — диверсия! <... > Мое предложение: обратиться к патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой подумать: не пора ли помочь соотечественникам делом — перейти на принятый почти во всем христианском мире григорианский календарь?..»

Вот он глас народа — аж с далекой и совсем забытой Москвой Камчатки!

Если выбирать между правотой и добротой, то что выбрать? Сколько жертв нужно принести на алтарь правды? И чьей правды? Есть ли правда, бесспорная для всех?

Об этом издавна размышляли многие светлые головы, великие русские классики писали о барской правде, о крестьянской правде, о мужицкой доле, о женской доле... Одной правды для всех никак не получалось.

Эта тема оставалась актуальной и в XX веке. Но отношение к ней изменилось — большую часть столетия россиян приучали видеть правду только в том, что написано в газете «Правда», а все прочее, мол, от лукавого, вернее — от «империалистов» либо от «внутренних врагов».

Даже расставшись с «основами марксизма-ленинизма», многие россияне остаются морально «закодированными». Они готовы поддерживать политиков, ставящих свою идею (а точнее, свои интересы!) выше интересов людей, и даже политиков, действующих по принципу «чем хуже, тем лучше», и не замечают или не хотят замечать, что двигает этими политиками либо раздутое самомнение, либо желание любым способом прорваться к власти и там «порулить».

Я только прикоснулся к этой больной теме. Над ней стоит поразмышлять сообща. Полагаю, что ответы нужно искать в библейских заветах, которые отнюдь не устарели.

Данная проблема не миновала и процветающую Америку, которая в последние годы века маялась тем, что президент Клинтон был поставлен под угрозу импичмента Конгрессом США по обвинениям в клятвопреступлении и препятствовании исполнению законов.

Употребляю здесь слово «маялась», поскольку успешный и удачливый президент неоднократно получал поддержку основной массы американцев, которым в то же время было за что упрекнуть лидера страны и гаранта законности, действия которого, мягко говоря, не укладывались в строгие рамки закона, не говоря уже о нормах морали. В итоге американцы пожертвовали правотой. Но приведет ли к добру такая доброта?

У нас на Руси правду будут искать еще долго. Может быть, всегда. Народная доверчивость и доброта по отношению к велеречивым, но ненадежным политикам в очередной раз приводят к очередному обману.

Однако остается надежда на поколение россиян XXI века и на ветры подлинных перемен, которые будут изгонять из властных структур тех, кому власть — «всего лишь одна сласть».

В новом веке Россия уже не будет отгорожена от окружающего мира. Хотя бы по той причине, что информацию ныне уже не остановить никакими границами. Глобальной, подобно Интернету, становится гласность, и она позволяет выносить на обозрение, а то и на суд всего мирового сообщества любое неправое дело. Гласность все более проникает в ранее закрытые государства, размывая тоталитарные и им подобные «фундаменталистские» режимы. Видимо, именно это является главной причиной возросшей агрессивности «фундаменталистов», которые, как, например, в Афганистане, пытаются отрезать население от всех не контролируемых ими источников информации, от любого внешнего влияния. При этом они постоянно говорят и о правоте своей,и о доброте.

Пройдет еще много лет борьбы и за правоту, и за доброту. Беспокоит только, сколько людей поляжет «в борьбе за это». Вспоминаю горькую шутку из моего XX века, когда «КПСС противостояла мировому империализму и вела борьбу за мир во всем мире» и когда острословы успокаивали нас: «Нет, войны не будет, но будет такая борьба за мир, что не останется камня на камне».

Трудный вопрос.

В наше-время древний завет делиться с ближним уже как-то потерял связь со Священным писанием. Его произносят истово и в президентских покоях Кремля, и на воровском общаке в Солнцеве или в Тамбове. Боюсь, он совсем потерял прежний смысл.

Святое Евангелие от Матфея поведало нам:

«Глава 14...

16. Но Иисус сказал им: не нужно им идти; выдайте им есть.

17. Они же говорят Ему: у нас здесь только пять хлебов и две рыбы.

18. Он сказал: принесите их Мне сюда.

19. И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословил и преломив дал хлебы ученикам, а ученики — народу.

20. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных;

21. А евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей».

Многие, тем более те, кто изучал английский язык и литературу, не могут не вспомнить милую пьесу Оскара Уайлда «Как важно быть серьезным» (The Importance of Being Earnest). Эта, по определению самого автора, «тривиальная история для серьезных людей» прежде всего забавляет, ну и, конечно, чему-то учит.

Очень люблю английский юмор и ценю английское чувство юмора. Англичане знают в этом толк — один Бернард Шоу чего стоит! Именно ему принадлежит великолепное высказывание: «Тот, кто может, — делает. Тот, кто не может, — учит». А вот из народного английского юмора: двое англичан убивают время на вокзале в ожидании поезда и поглядывают на висящие в разных концах зала часы. Один в раздумье говорит другому: «Двое часов в одном месте, и они показывают разное время. Где здесь логика?!» Второй, также подумав, отвечает: «А где логика в том, чтобы в одном месте иметь двое часов, которые показывают одно и то же время?!»

Пафос этой небольшой главы заключается в том, чтобы, в пику английскому классику, призвать вас, дорогие читатели, не всегда быть слишком серьезными. Я понял, как это важно — при любых обстоятельствах сохранять чувство юмора — уже на склоне лет, после того, как повидал немало ситуаций, когда, казалось бы, «блестящая» и выверенная до мелочей акция заканчивалась пшиком, а то и «блестящим» провалом.

Вспомните, как «блестяще» провалились американцы со своим десантом в заливе Кочинос, а Советы — с установкой своих ракет на Кубе назло американцам.

Вспомните грандиозные постановления многочисленных съездов КПСС — сегодня над ними хочется смеяться, а тогда?..

В нашей повседневной жизни тоже постоянно случаются курьезы. Так что, готовясь совершить серьезный поступок, мы просто обязаны помнить, что «ее благородие, госпожа удача» может именно в этот раз не захотеть нам улыбнуться.

Мой рецепт самосохранения таков: затевая что-либо важное и даже не очень важное, будьте всегда готовы к тому, что у вас может ничего не получиться. И если так и произойдет, присыпьте свои раны пригоршней оптимизма и щепоткой юмора. Тогда гарантирую, что вы сможете выйти сухим из воды и не растерять уверенности в себе.

Не верю тому, кто говорит, что все понимает, но выразить не может. Утверждаю также, что иногда тот, кто очень живо толкует о какой-то «материи», весьма смутно представляет себе ее суть. Как учитель математики в анекдоте. Жалуется он коллеге: «Какой бестолковый класс попался! Объясняю теорему — не понимают, второй раз объясняю — опять не понимают, объясняю в третий раз, сам понял, а они все не понимают!»

Поделюсь еще одним откровением. Если я слушаю или читаю серьезный доклад на серьезную тему, моего пристального внимания хватает не более чем на 40— 45 минут (прослушивания или только чтения). Великий опыт поколений применен в школе, где уроки измерены таким отрезком времени.

Хуже бывает в институтах, университетах, академиях, где этот опыт нередко игнорируют. А уж заседания ученых советов по несколько часов кряду, без перерыва —это сплошной кошмар. Кто-то возомнил, что большой ум профессора и академика «много шире» и все аккуратно вместит.

Вспоминаю студенческие годы и любимых профессоров, лекторов. Особенно верно храню любовь к профессорам международного права Всеволоду Николаевичу Дурденевскому и Сергею Борисовичу Крылову, им я обязан всем, чего достиг по окончании института. Но при абсолютном пиетете, который испытываю по отношению к ним, не удержусь и процитирую студенческую эпиграмму на одно затянувшееся заседание руководимого уважаемыми профессорами совета кафедры: »... Совет так долго длился, что Крылов одурденел, а Дурденевский окрылился».

Сказано удивительно точно, поскольку Сергей Борисович, всегда энергичный и жизнерадостный, сникал на втором часе, и только Всеволод Николаевич с его неповторимой сосредоточенностью мог несколько часов подряд следить за ходом дискуссии и в конце, когда все были в изнеможении, ясно и убедительно подвести итог. Но он был редким Профессором и Человеком!

Позволю себе рассуждение общего характера об учителе и его роли в нашей жизни.

Трудно найти человека, который не имел хотя бы одного учителя в своей жизни. Во всяком случае мать и отец, кто бы они ни были, — наши первые учителя. Кто-то помнит всю жизнь только одного любимого школьного учителя, кто-то — нескольких людей, которые заложили добротную основу знаний, помогли сформировать характер, научили серьезному делу, а то и помогли выбраться из сложной ситуации. Как я себе представляю, Учитель (пишу с большой буквы) — это тот добрый человек, который дал мне путевку в жизнь, или же поправлял и направлял меня на моем жизненном пути, или просто служил образцом.

Именно последнее я имею в виду, когда думаю о Всеволоде Николаевиче Дурденевском. У него, учителя и наставника по призванию, было важное достоинство: он был одновременно и творческой, и деятельной личностью. Он непрестанно изучал и анализировал все новое, что касалось международного права, и тут же применял эти знания на практике, работая экспертом-консультантом в МИДе, участвуя в этом качестве в работе международных конференций.

Так получилось, что я оказался под его непосредственным влиянием в течение шести лет, а затем еще следовали годы переписки и эпизодических встреч. Особенно памятно для меня то, что Всеволод Николаевич принял летом 1955 года приглашение на мою свадьбу, которая проходила в домашнем кругу, а позже посетил нас с Кларой, молодоженов, вместе с супругой Маргаритой Владимировной. Они долго и мучительно переживали смерть своего собственного сына Димы в юном возрасте и, как мне кажется, переносили свою родительскую любовь на таких, как я, а нас было много. У Всеволода Николаевича было несколько любимых учеников, двоих, как я помню из бесед с ним, он с восхищением называл высоко одаренными людьми с большим будущим, что, однако, сбылось, как мне кажется, не вполне.

Всеволод Николаевич вышел в отставку с дипломатической службы в 1961 году. К тому времени его уже мучила болезнь Паркинсона, он едва мог держать в пальцах карандаш. Храню письмо, написанное его дрожащей рукой и полученное мною в Канаде в начале 1963 года, незадолго до его смерти на 74 году жизни. Он оставил после себя 160 научных работ и память в сердцах сотен своих учеников. Для меня это — память на всю мою жизнь.

В зрелые годы я работал и дружил со многими достойными людьми и продолжал учиться у каждого, в ком видел Учителя, пусть это и не было его профессией. Я глубоко благодарен им всем.

Но если говорить о профессии учителя, то есть в ней некий потенциальный изъян, о котором мы нечасто вспоминаем. Учитель, прекрасно знающий свой предмет, более того — влюбленный в него, с годами «канонизирует» свои знания. Такими канонами становятся и его уроки либо лекции, тогда как жизнь течет, и все меняется. К сожалению, не каждому учителю дано поспевать за жизнью.

Другая беда, подстерегающая профессионального учителя, — опасный плен его собственного красноречия и убежденности в том, что наука все знает и все может. Не раз я сталкивался с ситуацией, когда прекрасный знаток предмета совершенно терялся, взявшись за реальное, практическое дело. Тогда я вспоминал строчку из «Фауста»: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!» Когда сам выступал с лекциями либо кого-то напутствовал, старался избегать категорических утверждений.

У меня накопился свой опыт чтения лекций, еще со студенческой поры, когда я вступил во Всесоюзное общество по распространению знаний и начал выступать в самых различных аудиториях, главным образом по актуальным темам международного положения СССР. Когда работал в посольствах СССР в Англии, Канаде, Сингапуре, Индонезии, также выступал с речами и докладами по приглашениям различных местных обществ и организаций, на пресс-конференциях, по телевидению.

Много лет следую совету одного англичанина-острослова, который говорил: «Речь нужно скроить, как элегантное женское платье. Она должна быть достаточно длинной, чтобы охватить все существенное, но и достаточно короткой, чтобы было интересно».

Продолжу размышлять о слове, его месте, значении и предназначении.

Я уже упоминал о своеобразной манере А. А. Громыко, выдающегося дипломата советской эпохи, оставлять за собой последнее слово, какие бы переговоры он ни вел. Принимаю эту манеру не за высшую мудрость, а, скорее, за особенность характера.

Подобным же образом склонен ставить под сомнение мудрость людей, которые добиваются, чтобы непременно были расставлены все точки над i. Всегда ли это во благо и не разумнее ли сохранять в какой-то ситуации недосказанность, которая может быть сродни компромиссу? В жизни можно найти много примеров того, когда компромисс бывает предпочтительнее самого ясного и категоричного обязательства. Подобно тому, как времянка очень часто живет дольше нормальной постройки, что, кстати, очень типично для российской действительности.

А само выражение о точках над i, заимствованное из английского языка, невольно вызывает у меня возражение (вообще полностью и дословно английское высказывание звучит так: «Поставить точки над всеми i и перечеркнуть все t»). Как и заимствованное у французов выражение «расставить все акценты» (расставить все «аксант грав» и «аксант эгю»).

Если задуматься, зачем нам расставлять точки над i, когда в самом русском языке есть буква, потерявшая свои точки. Легко догадаться, что это — буква «Ё». Эту формально полноправную букву русского алфавита, одну из 33-х, пока что не лишили места на современной печатной клавиатуре, но вычеркнули из книг, газет, деловых бумаг. Возьмём сейчас в руки любую газету, любое современное печатное издание и не найдём в них этих уникальных точечек над нашей русской «Ё». Может быть, некогда поставить их при письме рукой, но при пользовании клавиатурой на это не требуется дополнительного усилия. Нужно просто коснуться пальчиком клавиши «Ё» вместо клавиши «Е».

И это выбрсывание буквы «Ё» происходит тогда, когда вдруг вспомнили старомодную «ять», исключенную из русского языка аж в 1917 году орфографической реформой. «Ять» стали прицеплять не только к фирменному названию «Смирновъ» (это как-никак торговая марка), но и к названиям «Коммерсантъ», «Яръ», еще к чему-то. Можно только гадать, что побудило к этому. Возможно, «ять» прихватил и вынес наверх вихрь, выметавший все подряд из советской эпохи. Возможно, кто-то спешил оживить ее, чтобы зажить «на ять», забывая при этом, что вначале нужно научиться все делать «на ять». Упомянул об этом мимоходом, тем более что буква «ъ» безголосая и вести с ней спор трудно.

Кстати, я лично в обиде на невнимание к уникальной русской букве с точечками, поскольку моя фамилия «Семёнов» по всем понятиям требует своих законных двух точек над вторым «е». Вспоминаю, как в юные годы расставлял эти точки на всякой бумаге, где значилась моя фамилия, но в конце концов сдался. Так, что часть вины за поражение лежит и на мне. Хотя... один в поле не воин.

И вообще почему такая дискриминация? Другую уникальную русскую букву — «Й» — не тронули, а вот «Ё» обидели, обидели невниманием. И вот уже кипит мой разум просвещённый, и готов я поднять свой голос возмущённый в защиту обиженной буквы «Ё». Но — стоп! Быть может, это не случайность. Быть может, это отражение самой русской натуры. Мы не торопимся расставлять точки над нашей «Ё», вот и всё!

А почему, кстати, не торопимся? Те же англичане и французы только шутят насчет того, что кто-то позабыл расставить все точки и акценты, а в действительности, когда дело доходит до бумаги, они на этой бумаге расставляют всё досконально до последней точки. И ни одной буквы своего алфавита не забывают. Кстати, их у них меньше, чем у нас, всего 26 против наших 33-х. Может, поэтому так о них и заботятся? А мы, как всегда, делаем широкий жест — можем позволить себе пренебречь какой-то одной буквой, много ведь еще! Как много земли, лесов, полей и рек. А ведь можно было бы гордиться и дорожить этим и утверждать с достоинством: «Всё моё». Вместо этого мы все чаще слышим «новейшее» русское: «Ё-моё!»

Этот сюжет хотел бы закончить тем, с чего начал: без ясности в мыслях не жди ясности слов.

Но бывает и так, что даже ясно выраженные ясные мысли неправильно понимаются. Известно, сколько недоразумений из-за этого происходит. Каждый вспомнит какую-нибудь сценку из жизни, когда двое спорят, кто что сказал и кто как это понял. Выведен даже некий закон Чизхолма, который звучит как приговор: «Любые указания люди понимают иначе, чем тот, кто их дает».

Иногда слова произносят не для того, чтобы передать мысль или чувство, а для того, чтобы, напротив, что-то скрыть, отгородиться, увести в сторону. Не углубляясь в эту тему, скажу одно: в нынешний век искушенных людей любителям подобных экзерсисов требуются недюжинные способности. Есть на то старая русская поговорка: «И речисто, да не чисто», горькая правда которой ныне дошла до многих. Простодушных становится все меньше.

И напоследок хочу защитить тех, кто не отличается речистостью. Среди них людей деловых и умелых не меньше, а то и больше, чем среди речистых. Часто деловой и умелый не склонен много рассуждать да и не умеет говорить «гладко и сладко» — он концентрирует все свои силы и внимание наделе, полагая, что «дела лучше говорят, чем слова».

Что бы я ныне делал без тебя, мой разумный, расторопный и почти всегда послушный помощник, к тому же прощающий мне любую путаницу мыслей и слов! Познав азы этого нового языка, языка ЭВМ, я уже не могу от него отказаться.

Как и раньше, пишу первые слова на листке бумаги. Карандаш и бумага, это — магия. Звучит как стихи. Но когда я этот бумажный кораблик запускаю в плавание по «Виндоузам», в их волнах рождаются новые мысли, новые образы, с глубин всплывают занятные воспоминания. Возникает новое чувство простора и свободы: хочу — уберу, хочу — добавлю, хочу переставлю совсем в другую строку. Спасибо тебе, компьютерчик дорогой!

Не все жители XX века способны легко войти в компьютерный мир и принять его язык, я в их числе. Но для меня стало вопросом чести взобраться еще на одну ступеньку лестницы человеческого прогресса, и, кажется, мне это удается.

С завистью смотрю на своих совсем малых возрастом внуков, безбоязненно и безошибочно играющих кнопками пульта управления, клавишами компьютера, джойстиком. Иван (старший) уже начал консультировать меня, как переставлять и убирать файлы, и постоянно напоминает мне, что нужно не забывать «чистить диск», проводить дефрагментацию — лексика нового поколения, новой эпохи!

С волнением вхожу в океан Интернета, который становится все более безбрежным. Теперь, сидя у экрана, мы можем отправиться в увлекательное плавание по этому мировому океану в поисках жемчужин ценной информации, можно даже обнаружить сокровища знаний с давно затонувших кораблей науки прошлых эпох.

А начало этому положил невзрачный ящик с маленьким круглым экраном, на который по радио было передано изображение толстой белой линии. Соорудил ящик на чердаке своего дома на Грин-стрит в Сан-Франциско молодой американец Фило Фернсуорт, который в сентябре 1927 года продемонстрировал свое изобретение в действии нетерпеливым инвесторам. Инвесторы (не то, что в России) откликнулись быстро.

Так родился телевизор — одно из наиболее знаменательных достижений XX века, которое можно поставить в один ряд с такими событиями, как овладение ядерной энергией и полеты в космос. Сегодня, однако, телевизор грозит закабалить нас, ограничить своей магией наше видение мира, а то и лишить воли. Новейшие технологии, которые совершенствуются с каждым днем, чреваты прямым зомбированием человека, вперившего взгляд в «ящик».

Приведу несколько мыслей, высказанных по этому поводу в начале 2000 года доктором психологических наук Виктором Ферштом («Известия», 09.02.2000).

Телеведущие, по его мнению, используют специальные методы проникновения в личность. «Охмуреж» телезрителя напоминает агитацию Кота в сапогах за маркиза Карабаса.

Предположим, есть задача превратить какого-то политика в любимца народа. Для этого надо, чтобы в подсознании людей он ассоциировался с чем-то красивым, приятным, сильным, радостным. Для женщин это может быть, например, цветок.

Итак, положительный образ выбран, дальше начинается голая техника. Картинка цветка разбивается на множество фрагментов, их около 3000. Во время телепередачи в каждый кадр с изображением будущего любимца вставляется по одному такому фрагменту. Он столь мал, что глазом практически не виден. Но фиксируется мозгом. Вот эти 3000 «диверсантов» тайно проникают в подсознание, где и собираются в картинку цветка. В итоге Карабас — кумир.

Аналогичным образом производится обратная операция — дискредитация противника. Его образ политические киллеры связывают в подсознании, например, с плачущим ребенком или с чем-то непристойным, отталкивающим. Подобные манипуляции можно проводить и с текстом.

Экран завораживает, стараясь предложить нам все более разнообразный выбор. Но одновременно он закабаляет нас, пытается манипулировать нами, заслоняет от нас реальный мир.

Хочу надеяться, что сладкий экранный плен не превратится в наркотик и не сломит нашу волю, способность оставаться самими собой и сохранять свой собственный взгляд на вещи.

Полвека совершенствовались телевизионные и компьютерные технологии, в результате чего появились миниатюрные персональные ящички и коробочки, раскрывающие окно в огромный мир информации и действия.

Но электронные помощники становятся все более трудно управляемыми. В XXI веке для них, наверное, нужно строить если не клетки, то вольеры с колючей проволокой вокруг. Не для того, чтобы ограничивать их развитие, а для того, чтобы оберегать от тех, кто пожелает использовать научный прогресс в корыстных целях.

Начало 2000 года весь мир встречал с тревогой: авторитетные специалисты предрекали обнуление многих жизненно важных компьютерных систем и потерю контроля в таких критических сферах, как оборона с ядерными установками, энергоснабжение, связь.

Панические прогнозы способствовали выделению миллиардных сумм на обновление компьютерной техники, поднятие ее на новую ступень, что позволило избежать крупного сбоя компьютеров и, кстати, принесло производителям этой техники приличные сверхплановые прибыли. После этого было немало разговоров о том, что компьютер становится своего рода вымогателем. Он требует с каждым днем все больше средств и мер защиты, особенно от «хакеров», взламывающих доступы в чьи-то банковские счета, а то и в системы обороны. Постоянно идет война со все более изощренными электронными вирусами.

Вспоминаю, как в 80-х годах, когда персональные компьютеры только появились в российских учреждениях, нам предрекали революцию в делопроизводстве: все тексты, информация, переписка будут загружены в память компьютеров, и мы освободимся от вороха бумаг на столах, многочисленных досье на полках и архивов в шкафах.

Этот оптимизм, однако, с годами угасал. Многое перенесли на магнитные носители, внедрили переписку по факсу и электронной почте, организовали финансовые операции по электронной связи. Тем не менее и в конце XX века, входя в то или иное учреждение или в банк, мы сталкивались по-прежнему с ворохом бумаг, пусть даже обработанных компьютером. Компьютер хорошо помогает, но он, случается, «зависает», дает сбои, теряет информацию, а следовательно, все еще требует дублирования «бумагой».

Однако научно-технический прогресс продолжает нести нас вперед, и компьютер, все более и более компактный, емкий, многофункциональный, уже спаривается с мобильным телефоном, пейджером, становится универсальным средством нашего общения в самых различных обстоятельствах.

Ученые предсказывают: через 20 лет компьютеры достигнут обрабатываемой мощности человеческого мозга — 20 000 000 миллиардов операций в секунду. Появились сообщения о работах по созданию принципиально новых компьютеров, таких, как квантовый, оптический, молекулярный, даже — биокомпьютер.

На исходе XX века ученые-генетики объявили, что практически расшифровали наследственный генетический код человека. Определена каждая точка на спирали ДНК, в которой закодирована по сути дела судьба каждого живого Организма. Речь идет об одном из величайших в истории человечества открытий. Нам уже обещают реальные возможности лечить все без исключения болезни, даже — отодвинуть смерть.

Эксперименте геномом человека в Америке, Англии, России набирает скорость. Речь идет о 3 миллиардах единиц генетической информации. Девять ведущих врачей Англии, опубликовавшие книгу «Медицина будущего», предсказывают, что к середине XXI века выращивание зародышей человека в инкубаторах заменит обычный способ рождения детей. Слепые — увидят. Глухие — услышат. Парализованные и безногие встанут и пойдут. Все это можно будет осуществить благодаря будущим технологиям восстановления мозга, выращивания нервов, тканей и органов. Таблетки памяти, которые создадут нейробиологи, помогут человеку запоминать огромные объемы информации. Они помогут извлекать из тайников памяти забытое прошлое.

Человеческое тело наполнится мириадами микророботов. Мы их будем принимать в виде таблеток за полчаса до еды. Сделанные по так называемым нанотехнологиям, они будут сновать по организму, проникать в его отдаленные уголки, ремонтировать повреждения ДНК, уничтожать вредные вирусы и микробы, пресекая заболевания на самых ранних стадиях. Поликлиники и больницы постепенно исчезнут за ненадобностью. Их заменит домашний компьютер, соединенный по Интернету с крупнейшими медицинскими центрами мира, где любой сможет получить квалифицированную помощь...

Все это, согласитесь, звучит не менее удивительно, чем звучали в начале XX века предсказания о полетах на Луну и другие планеты, но все предсказанное фантастами свершилось, и это побуждает нас верить новым фантастическим прогнозам. И тут уж мы без компьютера просто никуда.

Часто мы излишне суетимся по жизни. Это не теоретическое замечание. Это — банальная реальность нашей жизни. Как редко нам удается возвыситься над суетой, проникшись большим делом или помыслом! Только сильный стресс способен выбить нас из рутинного коловерчения. Тогда мы вдруг раскрываем глаза пошире и обнаруживаем много нового для себя.

Мой хороший товарищ прошлых лет, ныне покойный, не раз говорил мне с горьким юмором: если ты скис, потерял ориентиры, недоволен жизнью и собой, сходи в больницу и посиди часок в палате тяжелобольных; после этого, выйдя на улицу, на свежий воздух, ты сполна ощутишь, как хороша жизнь.

Отодвигаясь на время от суеты и заглядывая в «корень жизни», задаю себе вопрос: куда мы все бежим?

Говорят, это диалектика жизни. Суетимся, устаем, сердимся. Но как только выспимся, отдохнем — снова спешим куда-то. Зачастую это бег на месте, просто мы этого не замечаем.

Признаюсь, вся моя жизнь тоже была стремлением вперед, бегом в завтрашний день, а текущий день, текущая минута воспринимались как помехи, как барьеры в этом беге... Теперь, после длительной пробежки по жизненному пути, я уже ясно себе это представляю. И охватывает желание перейти с бега на шаг, очень медленный шаг, а то и остановиться, хотя бы ненадолго. Но останавливаться нельзя, ибо остановка — есть конец, смерть. Сама придет, когда придет, а пока нужно продолжать идти, ибо движение — это жизнь.

Возможно, мои рассуждения покажутся банальными, но, положа руку на сердце, часто ли мы задумываемся над этим?

В моей памяти остался очень неординарный человек — доктор и целитель Илья Артемович Слободяник, с которым я познакомился в начале 70-х годов, когда меня, сорокалетнего мужчину, можно сказать, в расцвете сил, одолели сразу несколько недугов. Ничего не помогало — ни таблетки горстями, ни «Ессентуки». Сказали мне тогда: сходи к «деду», он поможет.

Адрес дали мне знатный: правительственный дом за Каменным мостом, что был построен в 30-е годы для высшей советской знати. Уже на лестнице, на подступах к квартире — очередь.

В те времена очереди были почти везде, почти «за всем», причем неспокойные, с перебранками, потому что кто-то все равно лез вперед, напирал на то, что инвалид, ветеран, или просто «очень спешит». Здесь очередь была какая то тихая, покорная судьбе, как если бы вела в последний путь.

Как сейчас, помню: за входной дверью — коридор, двери в четыре комнаты, из которых одна — для ожидания, другая — для процедур; в двух остальных, как я узнал позже, протекала будничная жизнь хозяина и его жены. Каждые 5 — 10 минут несуетливый, но бодрый старец в несвежем халате выглядывал из процедурной и приглашал следующего. Так я попал к нему на прием.

Едва услышав, «с чем» я пришел, он спокойно, как-то по-будничному сказал: «Вылечим, сеансов за пять, а может десять, раздевайтесь». Взял склянку с оранжевой жидкостью и простую лучину с коротенькой иголкой на конце, начал постукивать мне по вискам, ушам, спине, коленям. Потом сказал: «Одевайтесь», — вручил две «сигары» с какой-то травой внутри для «прикуривания точек», которые указал, и — до следующего раза.

Он действительно вылечил меня за десять сеансов, правда, на следующий год я вновь походил к нему на процедуры. Приводил к «деду» также своего тогда щуплого и явно болезненного сынишку, который только что пошел в школу. «Дед» с первого взгляда заметил у него под глазом маленький красный «паучок» сосудов, сказал: «Началась желтуха, но мы ее уберем», — и убрал.

Уже в ходе первых сеансов я немного разговорил старика, осторожно высказывая ему свой «здоровый скептицизм», и в результате мы подружились.

Илья Артемович не был баловнем судьбы. Вначале ему очень везло — в 30-х годах его послали в Китай изучать китайскую и тибетскую медицину, затем взяли в штат врачей Первой, правительственной, поликлиники.

Какое-то время он врачевал, по его словам, «всесоюзного старосту» М. И. Калинина (этому можно было верить), В. М. Молотова (в это поверить труднее, поскольку, согласно всем известным воспоминаниям, Молотов практически никогда не болел), многих министров и военначальников. Не зря ему выделили тогда, до войны эту четырехкомнатную квартиру в доме правительства.

Тогда же, до войны, он опубликовал несколько научных статей, в основном — о лечении астмы, и эти статьи на пожелтевших страницах с гордостью демонстрировал мне. Однако после войны в его судьбе что-то не заладилось, и в 60-х годах его потеснили из Кремлевки. Хотя квартиру оставили...

Так мы урывками беседовали во время сеансов, которые иногда продлевались просто беседы ради. Наблюдая постоянное давление на «деда» длинных очередей на лестничной клетке, видя как время от времени его разгневанная супруга выходила из дальней комнаты и устраивала всем, включая его самого, разгон в прямом смысле слова, а также видя, что собираемые с посетителей десятки мало волнуют старика, я из самых добрых побуждений спросил у него, к чему так себя изнурять, может лучше немного отдохнуть? «Дед» замер в выразительной позе и назидательно изрек: «Дверная ручка в употреблении не ржавеет, и человек в движении не стареет».

Он так внушительно сказал эти простые слова, что я помню их всю жизнь.

Выше речь шла все больше о высоких материях — не пора ли сделать небольшую передышку и поговорить о хлебе насущном.

Мы, кажется, начинаем должным образом ценить свое здоровье. До нас наконец дошла простая истина, что государство о нас не позаботится, если мы сами о себе не позаботимся. Вся надежда только на самого себя, на свои силы и здоровье. В последние годы, я заметил, мы все желаем друг другу прежде всего здоровья и только здоровья, остальное, как говорится, приложится.

Вот и возведем сами наше здоровье в разряд государственных дел: из здоровья каждого отдельного человека и складывается в конечном счете здоровье нации. О пище вовсе не зазорно говорить заодно с разговором о... королях. «О королях и капусте» упоминал еще англичанин Льюис Кэррол, а затем американец О. Генри написал целую сатирическую притчу под тем же названием, а в ней мозаика американской жизни начала века...

Не перестаю напоминать самому себе, что мы сами строим себя. К сожалению, многие уже с детства разучились прислушиваться к себе и понимать себя. В определенном смысле обыкновенная кошка умнее нас. Наша домашняя любимица Васька ест творог только из впервые открытой баночки; творог «не первой свежести» она отвергает безошибочно и категорически. Помните у Булгакова: «Свежесть бывает только одна, первая, она же и единственная».

Когда я был моложе, так сказать, в активном трудовом возрасте, часто болел: простуды, гастрит, радикулит, стенокардия и многое другое. Сказывались долгие часы работы, богатой стрессами, семейные проблемы, неразумное и неполноценное питание, недостаток физических занятий на свежем воздухе.

Попав однажды на длительное лечение, я в силу обстоятельств стал в тиши больничной палаты критически осмысливать свой образ жизни. И в мое взрыхленное самоанализом сознание запали крепко советы одного врача (к сожалению, теперь уже не помню его имя) о том, «как держать себя в тонусе». Перескажу записанные мною тогда семь условий хорошего тонуса. Может, кому-нибудь пригодится.

1. Двигаться в 2 раза больше, чем хочется, и обязательно вспотеть при этом.

2. Есть в 2 раза меньше, чем можешь, и в полтора раза меньше, чем хочется.

3. В той же самой пропорции заниматься любовью.

4. Проводить на свежем воздухе 14 часов в неделю (2 — 3 часа ежедневно).

5. Спать и пить сколько хочется.

6. Ежедневно купаться или обтираться, делать самомассаж.

7. Два — три раза в день расслабляться на 5 — 10 минут, прибегая к самовнушению.

Вспоминаю и его советы по поводу пищи. Больше фруктов, больше соков, чаще — овсянку, йогурт или другой кисломолочный продукт. Не увлекаться мучными продуктами и сладостями. Во всем мера. Если хочется, понемножку можно все. Можно и кусочек сала или атлантической селедочки под стопочку студеной водки. Совсем хорошо — бокал сухого красного вина под индейку или курочку. Главное — в меру и как в праздник. И еще пить больше простой чистой воды, которая помогает организму освобождаться от шлаков. Так просто!

Врач говорил также о пользе «разгрузочных дней» в питании и опасности столь чтимых россиянами загораний на солнце, о пользе контрастного душа и вреде слишком горячей пищи... Но что я особенно запомнил: он советовал бороться с присущим многим из нас «сдвигом в будущее» и настраивать себя на день настоящий.

Я осознал мудрость этих советов и старался, насколько возможно, помнить о них и выполнять их хотя бы частично. Когда забывал, наваливающиеся на меня недуги заставляли вспоминать.

Прежде всего зависть. Это самый гнусный червь. Можно сказать, что мне повезло, поскольку спокойное отношение к благополучию и успехам других пришло ко мне, наверное, с молоком моей матери, которой в полной мере была присуща эта черта. Безмерно благодарен ей за то, что она тем самым убергла меня от многих неприятностей. Смею надеяться, что я, в свою очередь, передал «эстафету» своим детям и внукам.

Не могу не сказать и о пагубной черте, представленной в пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке». Как часто мы видим людей, в том числе и облеченных высокой властью, которые никак не могут остановиться в своих амбициозных и алчных устремлениях: «Чтоб служила мне рыбка золотая И была б у меня на посылках...»

В эпоху большевизма, еще со времен сталинских «чисток» в советском человеке сформировался комплекс: «не высовывайся». Тотальная власть КПСС приструнивала амбициозных, заставляла их подчинять свои помыслы партийным канонам и постоянно демонстрировать лояльность. Но уже в годы брежневского застоя отдельные неугомонные личности находили возможности добиться успеха и процветания при всего лишь символической лояльности к партии.

Ко времени перестройки страна уже имела, наряду с серьезными и убежденными демократами, значительную массу граждан, которые хотели «просто свободы действий». Многих любителей такой свободы вскормил в брежневские годы, годы двойной морали, «славный Ленинский комсомол».

Говорю об этом не голословно. Сам был не раз очевидцем того, как комсомольские вожаки, начиная с членов ЦК ВЛКСМ, отбрасывали в одночасье свою преданность «заветам Ленина», а заодно — и уважение к общепринятым правилам приличия, и пускались в авантюрные коммерческие операции, а то и просто в загул. Того более, этих «просветленных комсомольцев» преподносили публике как «новых демократов».

Но жизнь все расставляет по своим местам, заставляя вспомнить библейскую истину:«... Кто возвышает себя, тот унижен будет» (Новый завет от Матфея, гл. 23, 12).

«Нихто ничаво не знаить», — эти слова произнес в раздумье в предрассветной тишине украинской степи, на бахче у шалаша сторож после того, как всю ярко-звездную ночь слушал горячие споры у костра именитых столичных писателей, выехавших «на природу».

А рассказал мне об этом один из тех именитых писателей, вспомнив свою ночевку в степи. Рассказал потому, что я, еще горячий по молодости, попытался вызвать его на откровенный «философский» разговор. Я тогда провоцировал его, правда, без особого успеха, поведать подлинную подоплеку некоторых событий сталинской эпохи, о которых он мог знать.

Был это Сергей Владимирович Михалков, которого я вез в машине в Оттаву после посещения Всемирной выставки в Монреале.

Позже в моей квартире в Оттаве после знакомства с моим маленьким сынишкой, тоже Сергеем Владимировичем, после домашнего русского обеда, который россияне, побыв даже несколько дней за рубежом, начинают высоко ценить, особенно с водочкой, высокий гость расслабился. Подписал много книжек со своими стихами, которые я часто читал сыну, рассказал несколько забавных историй.

Не удержусь и перескажу одну. О том, как получил путевку в жизнь любимый в те годы проект Михалкова-старшего — сатирический киножурнал «Фитиль».

Первые выпуски этого журнала доходили и до нашего посольства в Оттаве. Мы с большим интересом прокручивали их на киносеансах, когда субботними вечерами в посольский зал собирались все сотрудники с членами своих семей. По этой причине мои расспросы о «Фитиле» были вполне понятными, а Михалкову льстила популярность его детища в далекой Оттаве. Я спрашивал, почему киножурнал назвали «Фитиль», а не как-то иначе, кто придумал такое название...

Идею сатирического киножурнала Михалков вынашивал долго и колебался долго, зная по опыту, как там, «в верхах», относятся к сатире. Подготовив обоснование своего проекта, начал ходить по «инстанциям»: Главкино, Министерство культуры, различные сектора в ЦК КПСС. В конечном итоге собрал все визы под проектом решения ЦК, и такое решение было принято. В нем были расписаны поручения киностудии и разным организациям, дело быстро закрутилось. Но уже после начала производства первого выпуска обнаружилось, что у журнала нет названия. При всех согласованиях о названии позабыли.

Пришлось вновь идти по всему кругу согласований и предлагать варианты названия журнала. Какие бы названия ни предлагал Михалков, те, кого он просил завизировать свою бумагу, предлагали подумать над другими, да не позабыть получить прежде всего визу, скажем, Ивана Ивановича либо Юрия Петровича.

Вконец расстроенный хождениями по этому заколдованному кругу, Михалков заглянул как-то к приятелю подаче на Николиной горе и там за чашкой чая или рюмкой коньяка излил свои чувства. Сказал, что совсем запутались с выбором названия: одному нравится одно, но оно не нравится другому, и так без конца...

А приятель был находчивым человеком и посоветовал: «Назови-ка свой журнал «Фитиль». Объяснишь, что в старину на корабле провинившемуся моряку поручали неотлучно сидеть у тлеющего фитиля, «беречь огонь». А позже появилось выражение «дали фитиля», в смысле «дали прикурить».

Но ведь уже отвергли более десятка других названий, сомневался Михалков. Не паникуй, отвечал приятель, предлагай это и говори, что все уже согласовано. Они выпили еще за успех и разошлись.

Михалков, следуя полученному совету, вновь пошел по тем же начальникам и уверенно говорил, что название теперь найдено, объяснял его «морскую экзотику», а на недоуменные вопросы, мол, кто выбрал и одобрил, уверенно отвечал: «Согласовано!» Это действовало магически, визу ставили.

Завершив свой нехитрый (а может быть, и хитрый) рассказ, наш классик детской поэзии от души рассмеялся и заключил: «Вот так мы выбрали название «Фитиль», и никто из начальников не знает, что выбрали мы его вдвоем с приятелем на даче за рюмкой коньяка!»

Не случайно вынес в заголовок первейшую заповедь врача: «Не навреди», которую важно помнить также каждому из нас, ведь каждый человек — сам себе врач. Если мы плохо понимаем, что происходит с нами, то и врачу не всегда дано это понять. А еще важна эта заповедь для тех, кто находится у власти или при власти. Часто их действие либо бездействие пагубно сказывается на судьбах многих людей, на судьбах страны и даже всего мира.

Прошедший век ознаменовался открытием ядер-ной энергии и созданием на ее основе оружия невиданной разрушительной силы, а затем, после многих трагических заблуждений и свершений, — осознанием катастрофических последствий применения такого оружия и вообще — использования ядерной энергии без самых тщательных мер предосторожности.

Человечество прожило более тридцати лет, целое поколение, прежде чем те же ученые смогли убедительно показать политикам и всем нам, что такое ядерная война, после которой — ничего, кроме «ядерной зимы». А значит, — гибели самой жизни на земле.

Мне особенно запомнился этот тягучий процесс «просветления» человеческих умов, который нарастал в 70-е годы и возымел успех только в 80-е.

Велика в этом роль всемирного Пагуошского движения ученых за мир, разоружение, международную безопасность и научное сотрудничество, у истоков которого в 50-е годы стояли А. Эйнштейн, Ф. Жолио-Кюри, Б. Рассел, С. Итон. Энергично боролась за переосмысление всей международной ситуации организация «Врачи против ядерной угрозы» с участием академика Е. И. Чазова.

Можно вспомнить много организаций, которые постепенно, в разных странах и с разных сторон, подтачивали «устои» ядерной политики и дипломатии ведущих мировых держав. Мне довелось быть участником одного из таких движений против ядерной угрозы, о чем и расскажу.

Инициатором движения выступил в 1979 году авторитетный член британской палаты лордов шотландский лорд Ричи-Колдер, видный ученый. Его инициатива получила отклик благодаря эффективной деятельности общества «Шотландия — СССР», которым много лет руководил энергичный и обаятельный Джордж Макалистер.

Нужно представить себе атмосферу накаленной полемики советского руководства с лидерами стран НАТО в конце 70-х и начале 80-х годов.

Советское руководство дряхлело, страна перенапрягалась в результате гонки ракетно-ядерных вооружений и к тому же все более увязала в бесперспективной афганской войне, население роптало, ширились диссидентские настроения. А новый президент США Рональд Рейган вместе с «настроенной на одну волну с ним» Маргарет Тэтчер крепили западный альянс против «империи зла».

Особенное напряжение в отношениях СССР со странами НАТО вызвало решение блока о размещении в Западной Европе американских крылатых ракет «Томагавк» и ракет «Першинг-2» с ядерными боеголовками, резко сокращавших время подлета к целям на территории стран Варшавского Договора. Ломалась «симметрия» ракетно-ядерного противостояния: подлетное время этих американских ядерных ракет к жизненно важным центрам СССР измерялось уже какими-то 10 — 12 минутами, не оставляя времени для принятия решений, тогда как полет советских межконтинентальных ракет к целям в США требовал значительно большего времени.

В моем представлении, американская миссионерская великодержавность стала наваливаться на ортодоксальную «коммунистическую» великодержавность без разумного понимания возможных катастрофических последствий столь опасного сближения средств ядерного удара. Сближения, вряд ли поддающегося контролю.

Общественность в Западной Европе и в Советском Союзе стала все более решительно выражать протест против действий политиков той и другой стороны. Еще свежа была память о «Кубинском кризисе», однажды поставившем мир на грань ракетно-ядерного конфликта.

В нашей стране этот протест был направлен дирижерами со Старой площади в русло митингов и публичных заявлений против политики «агрессивных империалистических сил Запада» (см. решения XXVI съезда КПСС). Однако в среде интеллигенции, а также и среди работников аппарата ЦК было немало тех, кто не только грамотно понимал всю ситуацию, но и стремился что-то предпринять, чтобы не допустить ядер-ной катастрофы, которая обрела тогда вполне реальную перспективу.

Наиболее трагичным (поскольку не поддавался корректировке) в этом отношении был образ мышления наших ортодоксальных маршалов и военных теоретиков. Знал я об этом потому, что в те годы работал заместителем заведующего вторым европейским отделом МИДа и был вовлечен в проработку наших позиций на переговорах со странами Запада, прежде всего — Англией, которой занимался вплотную.

Как-то раз в 1979 году я купил в магазине «Военная книга» исследование военного теоретика В. В. Шеляга «Мир или война: Критика современной буржуазной апологетики империалистической войны», изданное годом ранее издательством «Мысль» тиражом 22 тысячи экземпляров. .

В аннотации пояснялось: «В книге рассматриваются философские основы марксистско-ленинского учения о войне, мире, о мирном сосуществовании государств с различным общественным строем, показаны попытки извращенного толкования антикоммунистами понятий войны и мира, истоков военной опасности, характера войны в современных условиях, ее возможных последствий для судеб человечества, критически анализируется стремление буржуазных теоретиков использовать разрядку международной напряженности в интересах империализма, против социализма».

Будучи озабочен ситуацией, я интересовался прежде всего тем, как автор оценивает характер современной войны с ракетно-ядерным оружием и возможные ее последствия. Приведу только одну цитату.

«Советский Союз и другие страны социализма, — прочитал я в заключительной главе, — представляют новую, динамичную социальную систему, которая обладает несравненными преимуществами перед капиталистической системой...

Что касается политического строя империалистических государств, раздираемого классовыми противоречиями, все более усиливающейся борьбой рабочего класса и других трудящихся против всевластия монополий, то его возможности выдержать серьезные потрясения, связанные с ракетно-ядерной войной, весьма сомнительны...

Сопоставление экономических, морально-политических, географических и собственно военных факторов, характеризующих СССР и США, дает советским людям основания для оптимизма. В военном единоборстве с империалистическим лагерем, если оно окажется неизбежным, мировая социалистическая система имеет все шансы на победу. Империализм, развязав войну, подписал бы смертный приговор устаревшей, отжившей свой век общественной системе: она развалилась бы под действием внутренних социальных противоречий, которые неизбежно обострились бы в условиях войны.

Советский народ уверен в коммунистическом завтра...»

Естественно, я проигнорировал дежурную трескотню по поводу «несравненных преимуществ перед капиталистической системой», но даже «сухой остаток» не давал поводов для оптимизма. С беспокойством начал я листать другие публикации и находил там еще более прямолинейные заявления в том духе, что, если империалисты навяжут нам ракетно-ядерный конфликт, они сами в нем и погибнут, а социалистическая система на этих обломках восторжествует. Только так и не иначе!

Разумеется, я был среди многих, кого удручало подобное видение действительности, кто понимал, что идеологи советской системы становились жертвами собственной пропаганды. Обеспокоенные были и в окружении высшего руководства.

Одним из них был помощник Брежнева по внешнеполитическим делам Андрей Михайлович Александров, которого я неплохо знал, общаясь с ним ранее, в период его работы в МИДе и во время государственных визитов Брежнева в Индию и в Судан (было это в 1961 — 1962 годах, когда еще при Хрущеве Брежнев занимал почетный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР).

Таким образом, в Москве тогда уже созрели условия для того, чтобы положительно воспринять инициативу лорда Ричи-Колдера, продвигаемую Джорджем Макалистером через общество «Шотландия — СССР».

При советском строе контакты с зарубежной общественностью, как известно, тотально контролировались Старой площадью, иными словами — аппаратом ЦК КПСС, «приводными ремнями» которого служили ССОД (Союз советских обществ дружбы) и другие подобные организации. ССОД, в свою очередь, пытался контролировать дружественные по отношению к СССР общественные организации за рубежом и помогать им разными путями. В эти «приводные ремни» попадал, разумеется, неутомимый и неунывающий Макалистер, которого выделяло всегда искреннее дружелюбие по отношению к нашей стране.

В 1980 году Ричи-Колдер и Макалистер провели в Москве первый разговор с руководившей тогда ССОД 3. М. Кругловой о создании совместными усилиями международного форума «Эдинбургские беседы» для обсуждения угрозы ядерного конфликта. А год спустя в Эдинбурге состоялась полнокровная встреча с участием британских и советских ученых различного профиля и экспертов, в число которых вошел и я.

Председательствовал ректор Эдинбургского университета Дж. Барнетт. Активное участие в дискуссии приняли фельдмаршал лорд Карвер, занимавший ранее пост начальника штаба британских вооруженных сил, только что вышедший в отставку генерал армии сэр Хью Бич, генеральный секретарь Шотландского конгресса тред-юнионов Дж. Милн, неофициальный представитель американского Агентства по контролю над вооружениями и разоружению Л. Хансен. Советскую группу возглавлял Г. Янаев, который был заместителем председателя Президиума ССОД, в нее входили авторитетный военный профессор М. Мильштейн, генерал-майор К. Михайлов, д-р Б. Халоша, другие ученые.

Наиболее активной и организующей была роль профессора Джона Эриксона, директора Эдинбургского центра оборонных исследований, с которым я особенно сблизился в ходе выработки совместного заявления участников встречи. Суть короткого, на одну страницу, заявления была в том, что эксперты единодушно и категорически осуждают применение ядерного оружия под любым предлогом и в любой ситуации, как осуждают и модную концепцию «ограниченной ядерной войны», исходя из того, что любая ядерная война станет катастрофой для всего человечества.

В сентябре 1982 года участники «Эдинбургских бесед» в том же составе собрались в Москве на третью встречу. В ее работу включились академик Г. Арбатов, профессор С. Капица, генерал-полковник А. Желтов, адмирал Н. Харламов, а также заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС В. Шапошников.

Несколькими месяцами ранее усилиями многих ученых и консультантов, имевших «выход» на Брежнева через Александрова и писавших ему проекты докладов, сумели включить в один из докладов недвусмысленное признание немыслимости ядерной войны, которая станет катастрофой для всего человечества.

Поворот мыслей «на самом верху» развязал руки советским участникам встречи, в результате чего единодушно было принято заявление, в котором, в частности, говорилось:

«В ядерный век требуется мыслить совершенно по-новому в вопросах войны и мира. Сама мысль о том, чтобы вести ядерную войну, — чистое безумие... Ничто не может оправдать саму ядерную войну, которая была бы величайшим преступлением... Любая концепция ведения ядерной войны в любой ее форме — будь то затяжная или ограниченная ядерная война — нереальна и неприемлема. В такой войне не будет победителя, а сама она означала бы конец нашей цивилизации».

Участники встречи заявили также, что приветствуют заявление советского руководства о неприменении первым ядерного оружия как ответ на их прошлогодний призыв, и выразили надежду на подобные заявления других ядерных держав.

В 1983 году мы вновь собрались в Эдинбурге на свою уже четвертую встречу, но она немного добавила к тому, что уже было сделано. Поворот в мышлении уже произошел и в Москве, и на Западе: благодаря выступлениям многих ученых по всему миру даже самые «упертые» политики начали «сдаваться».

Рассказывая о тех годах, я чувствую острую необходимость напомнить о том, что мы «уже проходили», но успели забыть. Забыть настолько, чтобы отважно, а вернее, отчаянно заявить о своей готовности, если потребуется, первыми применить ядерное оружие.

Да, отчаянный и отчаявшийся человек на все способен, но пристало ли России вести себя так?

Как лягушку, заглотившую в вечерней прохладе стаю комаров, неумолимо тянет квакать на все окрестные болота, так пожилых людей, много повидавших на своем веку, неумолимо влечет к мемуарному жанру. Сам грешен, но постараюсь преодолеть себя и умерить мемуарный зуд.

Начну с оправданий. Оказывается, мемуары полезны в том смысле, что лечат стариков. Я узнал об этом из реплики одного из персонажей веселой сказки Карло Гоцци «Принцесса Турандот», который выразился очень убедительно: «Мемуары — это средство от склероза. Что-то увидел — сразу записал, чтобы не забыть».

В этих словах есть немалая доля правды. Признаюсь, сам я не обладаю крепкой памятью и, зная за собой эту слабость, всегда спешил, когда это было возможно, сделать хотя бы краткие пометки на бумаге.

Дипломатическая работа требует постоянного сбора и обработки информации: уточнения, сопоставления, анализа. Узнал важную новость по радио, прочитал о ней в газетах — находишь нужного собеседника и уточняешь у него какие-то моменты. Затем все это нужно сопоставить и критически оценить, чтобы в итоге получилась относительно цельная и относительно объективная картина.

Часто, выходя с дипломатического приема и садясь в машину, я без промедления доставал блокнот и тезис-

но фиксировал факты, оценки, просто отдельные слова. Думаю, так делают многие. С помощью этих тезисов, как вешек, было легко потом отобразить на бумаге собранную информацию во всей ее полноте. Совсем не то получалось, если начинал вспоминать вчерашний разговор только наутро...

Организованность в делах, отнюдь не присущую по природе размашистой русской натуре, приходится прививать себе постепенно. Со школьных лет приучал себя вести дневники, делать наиболее интересные пометки и выписки из прочитанного. Я сохранил эти простенькие дневники школьных лет, которые смущают меня сейчас наивностью, но также и удивляют подчас здравостью суждений. Тогда было суровое военное время, и мы рано становились взрослыми. Перелистываю эти страницы и переношусь мысленно в дни своего детства и юности.

Долго длится дружба детских лет. Как я уже говорил, первым моим другом с шестилетнего возраста и на всю жизнь был Игорь Учайкин, который ушел из жизни совсем недавно, не дожив двух лет до нового века. Мы жили на одной улице, вместе пошли в школу и, окончив ее, поехали в Москву продолжать учебу в разных институтах (он избрал механический), а затем оба остались работать в Москве. В течение всех десяти школьных лет мы крепко дружили также с Левой Шмаковым, который, выбрав карьеру военного, однако трагически погиб совсем молодым.

Это была добрая, хотя в общем — обычная, дружба трех ребят, которым было интересно собираться вместе, что-то обсуждать, что-то конструировать или выдумывать. Хулиганили вместе, хотя не злостно. Родители Игоря были учителя нашей школы, а мама Левы — директор. Так что особенно шалить не получалось. Ходили в Новый год друг к другу «на елку», увлекались то фотографией, то сборкой детекторных приемников, то лыжными походами, а летом — поездками на велосипедах.

Была, возможно, у нашей дружбы одна особенность, над которой я впервые задумался только уже в зрелые годы: мы были разных национальностей — русский, мордвин и еврей. Но тогда никто — ни мы, ни окружающие — не придавал этому обстоятельству ровно никакого значения. Мы жили в одном городе, учились в одной школе, имели общие интересы и занятия, и этим все определялось. Не помню, чтобы кто-то из нас по какому-либо случаю сослался на национальность. Нашими критериями были: хороший или плохой, умный или дурак, надежный или «жук».

Коснулся этой темы потому, что в конце века на распаде Советского Союза и на тяготах, которые выпали на долю многих россиян, стали паразитировать самые примитивные националистические эмоции. Начали искать козлов отпущения, причем по национальному признаку, забыв, что «национализм — последний приют негодяя».

«Сладость» в своих мемуарах нахожу прежде всего в запечатленных памятью образах людей, с которыми общался в разные годы и при разных обстоятельствах. Как уже отмечал, события и мотивы, определявшие их, быстро стираются из памяти. Другое дело, если сохраняются фотографии.

С юных летя питаю слабость к фотографии, к портрету и вообще к изобразительному искусству. Сохранил большое количество фотографий, особенно тех, что сделал сам. По ним многое можно восстановить в памяти.

В школьные годы я любил следить за быстрым карандашом в руках моего товарища Юры Коркина, который одной выразительной линией мог создать тот или иной образ. Храню карандашный портрет, который сделал с меня Юра в ту пору. Мне тогда казалось и сейчас кажется, что на рисунке я не совсем похож на себя, но все равно верю ему больше, чем самому себе. Юра был хорошим художником.

В период моей работы в Индонезии у меня возникла добрая дружба с маститым, прославленным живописцем Басуки Абдула, который был уже в почтенном возрасте.

На протяжении своей долгой творческой жизни он писал портреты президентов Индонезии и Филиппин, короля Таиланда и королевы Нидерландов, принцев, политических деятелей и артистов, но более всего — картины экзотической природы Юго-Восточной Азии с экзотическими дикими зверями. Я запомнил на его больших полотнах разъяренных тигров и львов, бешено скачущих лошадей. Неоднократно организовывались его персональные выставки, издавались альбомы с репродукциями его работ.

Басуки проявил живейший интерес к горбачевской перестройке и переменам в Советском Союзе, который он никогда ранее не посещал. Мы помогли ему совершить такую поездку, которая произвела на него большое впечатление. Он взялся организовывать обмены работами художников, предлагал пригласить советских живописцев в Индонезию.

А мне на мое 60-летие, которое я отмечал в Джакарте, он подарил написанный за пару сеансов большой портрет. Не слишком «лестный», но, по мнению многих, очень верный.

Помимо явной несоразмерности полотна по сравнению с моей личностью и стенами моей скромной московской квартиры, на которых он мог бы висеть, смутило и озадачило меня то, что фон портрета был выписан в виде горящего где-то далеко за моей головой пламени и какого-то дыма или тумана. На мой недоуменный вопрос мастер ответил кратко: «А я так вижу!»

Я уже давно не верил гаданиям цыганок и к звездочетам-предсказателям относился скептически, поэтому не придал тогда особенного значения тому пламени и словам «так вижу». Но прошли годы, и вот уже я вижу буквально с балкона моей квартиры танки, движущиеся к Белому дому, а двумя годами позже — пожарище в его окнах. Тогда я уже другими глазами посмотрел на картину, прямо в центре которой, словно в глубине, пламенеет огненное пятно.

Начинаю верить в то, что большой художник может запечатлеть не только реальный образ или текущее событие, но и будущее.

По-новому оценил я и выразительный портрет моих детей — сына и дочери, — сделанный во время моей командировки в Англию известным скульптором и художником Лоуренсом Брэдшоу, с которым мы дружили в те годы.

Портрет аллегорический. В 1977 году Брэдшоу изобразил моих детей — к полному моему недоумению — на фоне тропической природы с ее пронзительными красками. Прошло шесть лет, и я совсем неожиданно для себя отправился по воле начальства на работу в Сингапур, а затем — в Джакарту.

К чему бы это?

Сам Лоуренс был примечательным человеком, обладавшим неким магнетизмом, располагавшим к нему с первой же минуты. Наша дружба пришлась на последние годы его жизни, когда он многими своими поступками как бы подводил итоги. Жил Лоуренс, как типичный свободный художник, в скромном лондонском квартале в арендованной студии, где занавесками были отгорожены небольшая гостиная и спальня. Основную часть студии, похожей на большую оранжерею, занимали скульптуры, картины, многочисленные неоконченные работы. Хранились там и необычайные старинные фолианты, среди которых я как-то обнаружил издание, датированное 1705 годом, с описанием путешествия в 1663 — 1664 годах к великому князю Московскому шотландского лорда Карлайла во главе посольства от короля Карла И. Запомнилось, что одним из самых ярких впечатлений лорда от московитян была их невоздержанность при употреблении «аква вита» и поглощение за трапезой также в больших количествах чеснока и лука. Листая старинную книгу, мы забавлялись этими описаниями и рассуждали о нравах прошлого и настоящего.

Так мы проводили время, нередко за бокалом красного вина и чашкой кофе, который готовила Эйлин, супруга Лоуренса. Они были удивительно гармоничной парой. Я много раз наблюдал их вместе на различных приемах и всегда отмечал для себя состояние гармонии между ними, хотя по возрасту Эйлин годилась своему мужу в дочери. Когда я поделился своими мыслями с англичанином, близким к чете Брэдшоу, тот заулыбался и стал охотно рассказывать, каким обаятельным мужчиной всегда был Лоуренс, покоривший за свою жизнь не одну красавицу. Эйлин была четвертой женой Лоуренса, и «увел» он ее из дома священника.

Лоуренса я, конечно, не расспрашивал о его личной жизни, но однажды, увидев в журнале фотографию Марлен Дитрих, рассказал ему, что имел уникальную возможность присутствовать на выступлении этой удивительной женщины-легенды летом 1967 года на Всемирной выставке в Монреале. В ответ услышал от Лоуренса: «Я близко знал Марлен в богемной театральной жизни Берлина в конце 20-х годов... она была моей первой женой, но только около года...»

Лоуренс гордился тем, что приобрел известность как скульптор и, в частности, как автор памятника Марксу. Когда я как-то обратил его внимание на несоответствие небольшому постаменту массивной головы классика, он заулыбался и пояснил, что именно таким был его замысел: показать «весомость», фундаментальность и самого ученого, и его учения.

В 1977 году при наших встречах он часто сожалел, что не успел выразить себя как живописец. Вспоминал, что в молодые годы писал портреты, работал декоратором в театре, а теперь хотел бы запечатлеть на полотне свое видение мира, то, которое пришло к нему с годами. Он стал лихорадочно писать картину за картиной и одновременно готовить персональную выставку своих работ. Главное полотно больших размеров запечатлело многих исторических персонажей и с ними — современных людей. Глядя на него, вы проникались надеждами и тревогами по поводу загадочного будущего. Именно в этот период он и написал как эскиз к главному полотну портрет моих детей, о котором сказано выше.

К началу 1978 года им было подготовлено для показа около 30 полотен, и наше посольство стало согласовывать с Москвой возможность организации персональной выставки картин Брэдшоу, который был в те годы председателем Британо-Советского общества дружбы, в Доме дружбы ССОД. Он был рад этому и собирался лететь в Москву.

Силы однако покидали Лоуренса, он слег и в марте 1978 года скончался на 79-м году жизни. Я был на его скромных похоронах. А год спустя выставка в Доме дружбы была проведена, и по этому случаю в Москву прилетала Эйлин, которую мы были рады принять у нас дома. Позже Эйлин прислала письмо, в котором благодарила за гостеприимство, сообщала, что картина с изображением моих детей предназначаласьЛоуренсом с самого начала в подарок моей семье, и просила по окончании выставки принять ее в память о нем. Эта картина художника, родившегося в последнем году XIX века, «по эстафете» переходит моим детям в XXI век.

Оглядываясь на прожитые годы, я вынужден признать, что до самого недавнего времени я все больше смотрел поверх сегодняшнего дня, стараясь угадать, что ждать от дня завтрашнего, и подготовиться к нему.

Так и «бежал по жизни», уже с утра текущего дня продумывая события и дела на завтра. К тому же в зрелые годы я всегда держал на рабочем столе еженедельник или ежедневник, помечая в нем, что предстоит сделать, что необходимо посетить, что придется исполнить. Каждое утро записывал, что будет, а текущий день уже был как будто пролистан, прожит. Такой образ жизни наверняка знаком многим.

Снова вспоминаю совет мудрого врача о том, как важно жить днем настоящим, ценить настоящее и перебарывать в себе «сдвиг в будущее», тем более что угадать его нам вряд ли дано.

Мне легко было преодолевать этот «сдвиг», когда я выезжал на отдых. Вырвался из приевшейся рутины, проснулся утром в новом месте свободным от нее, и смотришь на мир другими глазами. Радует каждый день, каждый час свободы и отдыха. Понимаю острое желание быть свободным от любых обязательств. Обязательства часто «натирают мозоль» в душе. Но вполне избавиться от них невозможно. Где же выход? Выход я вижу в борьбе с собой и с рутиной повседневности, а не в «уходе с посохом из этой жизни».

Люди, увлеченные творчеством, находятся в более завидном положении. Их увлеченность позволяет им наслаждаться каждой минутой, не заглядывая постоянно вперед. Могу предположить, что одной из причин, толкнувших Льва Толстого на уход из дому, был кризис в его творчестве и мировоззрении.

Возможно, вечная дистанция между днем сегодняшним и днем завтрашним будет терзать людей и в новом веке. Однако научно-технический прогресс на наших глазах стремительно меняет картину жизни.

Век механики растянулся на несколько веков, век электричества также прошел через память нескольких поколений, век атома, XX век еще в памяти ныне живущих людей, а его уже теснят все более удивительные достижения кибернетики и генетики. В любой момент ученые могут ошарашить нас самыми невероятными достижениями по части «управления Человеком». Мы не можем предугадать и представить себе, кто и как воспользуется этими достижениями, приближенными уже реально к сегодняшнему дню.

Думаю, что мысль моя вполне ясна: сегодня уже не требуется стараться приближать завтрашний день. Он и сам стремительно приближается к нам, поражая наше воображение.

Тем более нет смысла заглядывать за дальние горизонты — лучше смотреть вокруг и жить полной жизнью сегодняшнего дня. А «что день грядущий нам готовит», мы и так узнаем.

Разумеется, разговор пойдет о мужчине и женщине. Хочу сразу предупредить, что он будет полушутливым. Вы спросите, почему полушутливым? Отвечу откровенно: никакой серьезный разговор на эту тему не способен просветлить мой разум. Так, может быть, и не стоит его заводить? Но тема уж очень занятная, как можно ее обойти молчанием!

Еще Библия поведала нам, что «сотворил Бог человека по образу своему... Мужчину и Женщину сотворил». Здесь все ясно: оба творения равны и Богоподобны. Но обескураживает другая библейская строка («Бытие», кн. 1, гл. 2): «... И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку».

Как тут не задуматься! Много рефлексирующих мужчин и женщин на протяжении веков пытались осмыслить эту двойственную ситуацию, а туман не рассеян по сей день.

Русское православие веками склоняло женщин к состоянию «Адамова ребра». Еще более рьяно следовали и продолжают следовать этому ортодоксальные мусульмане. Просвещенные демократии в XX веке, пережив многочисленные протесты суфражисток, кажется, признали полное гражданское равенство женщин с мужчинами, подтвердив это равенство законами.

Но все ли так гладко в реальной жизни? Библейский туман все еще туманит головы, и подсознательно мужчина продолжает мнить себя более значимым, чем женщина, тогда как она порой досадует, что не может быть такой же, как мужчина. Кто-то не согласится с этим суждением, но все же я утверждаю, что это — распространенное явление.

Нужно ли сокрушаться по этому поводу? Какой-то острослов заметил: «Слабый пол является в действительности сильным полом ввиду слабости сильного пола к нему».

С большим интересом читал двухтомное историческое повествование Ларисы Васильевой «Жены русской короны», в котором писательница со своим женским проницательным умом обратила внимание на скрытые, внутренние пружины жизни российских монархов на протяжении веков.

Лариса, на редкость мудрая женщина, не красуясь, не хорохорясь, не «задирая мужиков», ненавязчиво, но убедительно показывает, что «мужику еще далеко до женщины», пусть даже женщина всегда традиционно оставалась, да и теперь еще часто остается на втором плане. Она приводит очень кстати меткую народную поговорку: «Женский ум догадлив и на хитрости повадлив».

В упомянутой книге меня поразила мысль о том, что веками освященные правила наследования русской короны «по мужской крови», по отцу отнюдь не обеспечивали в действительности преемственность царствующего рода. Были ли отпрыски Рюриковичей или Романовых во всех поколениях таковыми, я теперь уже сильно сомневаюсь. Настолько убедительно проведен в книге анализ браков, внебрачных увлечений и рождений в кругу знатных фамилий. Женский ум был поистине повадлив на хитрости, перед которыми не могли устоять и каноны престолонаследия.

Книга «Жены русской короны» запомнилась мне еще одним интригующим откровением: русских царей женили все больше на заморских принцессах, особенно немецких, но в любимые они себе выбирали русских.

С годами прихожу к пониманию того, что женщины быстрее и лучше прочитывают мужчину, чем наоборот. Читал где-то сравнение. Мужа можно, как собачку, вымуштровать так, что он будет во всем слушаться. С женой это не получается: она, подобно кошке, «гуляет сама по себе».

Мой жизненный опыт также подсказывает, что женщина в сравнении с мужчиной имеет очевидное преимущество и, я бы сказал, достоинство: она, как правило, более красноречива и находчива в споре. И спор ведет более убежденно, увлеченно. Но здесь же таится и женская слабость, которую я вижу в том, что женщина сама подпадает под магию своего красноречия и порой теряет способность отличить подлинный аргумент от надуманного. Увлекшись своей собственной логикой (уточним: женской, которая не всегда близка к мужской), женщина начинает верить только этой логике и теряет способность вникнуть в логику мужчины. А заодно и отрывается от некоторых реалий жизни.

Женщина не менее, чем мужчина, склонна к самолюбованию. Но мужской характер чаще корректирует возникающее состояние нарциссизма, поскольку мужчине по складу характера или в силу обстоятельств чаще приходится подавлять эмоции и больше анализировать свои поступки.

Выражая, что естественно, мужской взгляд на увлекательную тему «мужчина — женщина», брошу этот взгляд на то, чего добилась женщина в ушедшем веке, борясь за равноправие.

Думаю, что добилась она многого. Путь от демонстраций в Лондоне в начале века суфражисток, требовавших предоставления женщинам избирательных прав, до премьерства в конце века Маргарет Тэтчер, самого протяженного в истории Британии, был долог, но дал блестящий результат, и не только в этой колыбели западной демократии. Женщины стали подниматься на высшие государственные посты в Индии, Шри-Ланке, Израиле, Аргентине, Норвегии, Финляндии. Какие-то потуги на признание женщины в политике делались и в России.

Но все ли пошло во благо женщине? Это, как говорится, вопрос. Борьба шла за политические, гражданские права женщин, а их роль в жизни семьи, составляющей основу общества, отодвигалась на второй план. Потеснив мужчин в политике, на государственной службе, в бизнесе, женщины не смогли добиться многого в перераспределении долга перед семьей.

Да и победы в политике доставались женщинам дорогой ценой. Страдало не только воспитание детей, но и, как ни парадоксально, благополучие самой женщины, которая не имела уже минутки свободной — ни покрасоваться перед зеркалом, ни позаботиться о здоровье, ни привести в порядок эмоции. Часто женщина, увлекшись карьерой, терпела поражение в семье.

Много парадоксов преподнесла женская эмансипация в Америке. Агрессивная эмансипированная американка стала пугать мужчин-американцев, и все чаще они ищут себе жену-иностранку, для которой счастье заключается прежде всего в семье.

Истинной грозой для мужчин становится американка в офисе, вооруженная законом «о сексуальном приставании», по которому начальник может схлопотать «срок» только за то, что дружески похлопал секретаршу по плечу.

Посещая Америку, каждый раз стараюсь настроить себя на то, что мне не положено уступать дорогу женщине, открывать перед ней дверь и, Боже упаси, помогать ей надеть пальто...

В потоке американской хроники меня поразило сообщение о том, что 9 октября 1999 года в Сиэтле состоялся первый в истории боксерский поединок между мужчиной и женщиной. На ринге сошлись 36-летняя местная жительница Маргарет Макгрегор (59 кг) по прозвищу Тигрица и 34-летний канадец Луи Чоу (57 кг). У Маргарет, как отмечалось в захватывающем репортаже, была весомая причина дать бой всему мужскому роду: ее часто колотил муж, с которым она в конце концов рассталась. Но меня это не убеждает. Продолжаю верить в то, что главная сила женщины — в ее слабости, обезоруживающей мужчину, а сила мужчины — в умении уступить женщине.

Горько отмечать, что продвинутые демократии — в Америке, Голландии или Англии — принимают законы, разрешающие создание однополых семей. Не могу согласиться с тем, чтобы брак двух мужчин либо двух женщин был поставлен в один ряд с брачным союзом двух существ, созданных друг для друга самой природой. Признаю, что, видимо, отстал в своих понятиях от стремительного «прогресса цивилизации».

От прогресса, разумеется, не уйти. Общество ищет и находит решения этических проблем искусственного оплодотворения, создания ребенка «из пробирки». В результате счастье даровано многим семьям. На очереди еще более захватывающий вызов нашим традиционным представлениям: достижения генной инженерии, клонирования, в том числе — живых существ, которые возможно будут символом нового века...

И то ли еще будет! Остается лишь надеяться на то, что поколения XXI века найдут решения, которые не позволят «отменить» человека, как такового.

А закончить хотел бы хвалой высшему Божьему дару — драматической и чарующей разнице между мужчиной и женщиной.

Vive la difference!

Вот вспомнил и поставил в эпиграф хорошие русские поговорки, которые вроде бы и не к месту. Но они придутся кстати попозже.

А начну с мудрости, которой поделился со мной хорошо мне знакомый посол Сингапура в России Марк Хонг. Принадлежит она древнему китайскому правителю Гуанцзи:

«Когда взращиваешь урожай на один год, лучше всего взрастить зерно.

Когда взращиваешь урожай на десять лет, лучше всего взрастить дерево.

Когда взращиваешь урожай на всю жизнь, лучше всего взрастить человека».

Суть в том, что в любом деле нужен верный замысел и верный результат. Нужно думать и о том, что ты оставишь после себя, что отдашь, хорошо бы — больше, чем сам взял или получил.

Признаюсь, я люблю сажать деревья. Когда в 40 лет я впервые стал обладателем (собственником!) двенадцати соток, первым делом стал сажать яблони, сливы. Позже, когда не осталось необходимого пространства на участке, стал делать посадки в своем переулке, и в течение нескольких лет создал аллею из березок, рябины и клена. Мне с удовольствием помогала в этом дочь, она была тогда ребенком. С ней мы искали, порой далеко от дома, самой природой взращенные саженцы и переносили их в наш переулок. Став уже хозяйкой своего дома, она сохраняет свою привязанность к растениям, к природе.

Когда у меня уже совсем не осталось места для новых посадок, обнаружились новые возможности.

Весь передний план моего участка занимают полдюжины величественных вековых, необхватных дубов, которым все годы я в прямом смысле слова «пою славу», хотя подмосковные кислотные дожди все же подрывают их жизненные силы. Обилие желудей само собой создало у меня посевы молодых дубков, и я уже дважды передавал саженцы своему доброму голландскому другу, а он высаживал их на землях своей усадьбы, что на севере Нидерландов. Нам обоим радостно от этого.

Что значит посадить дерево, если серьезно? Это значит взять на себя ответственность за новую жизнь, которой нужно обязательно помогать, оберегать ее. Не через год и не через два это дерево принесет плоды или укроет своей тенью. А может быть, нас уже тогда не будет, и в этой тени укроется кто-то другой. Посадить дерево — значит совершить очень важный нравственный поступок, который врачует душу прежде всего тому, кто его совершает.

Самое время спросить: а почему «хотя бы папайю»?

Ответ прост: все происходит «по ускоренному варианту». Мне представился случай выращивать папайю в течение двух лет в Сингапуре, о чем с удовольствием расскажу...

Папайя, плод, очень похожий на дыню, растет не на земле, а на крепком стволе, тянущемся ввысь на несколько метров, подобно дереву. Но это в действительности не дерево, а травяное растение, которое в тропическом климате может жить и плодоносить несколько лет, хотя хороший урожай оно дает лишь два-три года, после чего нужно убрать его и посадить саженец новой папайи, выращенный первоначально в горшочке из маленького зернышка.

Все это поведал мне сингапурский архитектор Ли Сян-тек, с которым я подружился вскоре после приезда на работу в посольство в Сингапуре. Начал он с того, что принес мне в подарок плод папайи из своего небольшого имения и велел не выбрасывать семена, а высушить и затем посадить в торфяные горшочки. Затем он направлял все мои последующие действия с саженцами.

Чем привлекателен этот «ускоренный вариант»? Он позволяет насладиться результатом уже через девять месяцев после того, как проросло зернышко. Проследив весь этот процесс от начала до конца, я получил большое моральное удовлетворение, а также щедрое материальное вознаграждение в виде плодов, превосходивших по вкусу все те, которые можно было купить на местном рынке.

Хорошо помню свою радость садовода, когда по истечении упомянутых девяти месяцев снимал с двухметрового «дерева» первый слегка пожелтевший плод-дыню. Над первым, самым крупным плодом висели плоды поменьше, которые созревали один за другим с интервалом в одну — две недели. Тянулись вверх и сами «деревья». В моем небольшом саду их было около дюжины, и вскоре я с радостью угощал коллег и знакомых урожаем из своего сада. Не ошибусь, если скажу, что за неполных два года снял с моих питомцев около 200 плодов.

Если случалось, что большой недозрелый плод падал на землю, его можно было пожарить, как жарят кабачки, и получить не меньшее удовольствие, чем от папайи в ее натуральном виде.

Работая в Сингапуре и Индонезии в целом более шести лет, я старался не пропускать дня, чтобы не отведать хотя бы несколько кусочков папайи, обычно в конце обеда. Знающий врач без колебаний скажет, что это — великолепный диетический и лечебный продукт. Случайно из разговоров бывалых летчиков Аэрофлота я узнал, что во времена Советского Союза, которым правила КПСС, было принято регулярно доставлять из тропиков в Москву для членов Политбюро партии плодов папайи. Папайю «прописывали» своим высоким пациентам кремлевские врачи.

Не отвлекаясь более на тропическую экзотику, вернусь к главной мудрости: «Если взращиваешь урожай на всю жизнь, лучше всего взрастить человека».

В минувшем веке государственные мужи России эту мудрость либо не понимали, либо понимали превратно и своекорыстно.

Не понимали или же игнорировали, когда губили генофонд нации войнами, казнями, притеснениями, голодом.

Понимали превратно, когда ради «великих» исторических экспериментов пытались переделать саму природу человека. Селекция методом «прополки» и «культивации» того, что оставалось после прополки, дала определенные плоды, которые вошли в летопись XX века под названием «советские люди».

«Прорабы перестройки», выдвинув в свое время лозунг: «Открыться внешнему миру и влиться в ряды демократических государств», — как-то позабыли о том, что человек в чем-то сродни растению, и, когда двери и окна теплицы открывают настежь, тепличные растения заболевают, а то и гибнут. Выживают прежде всего сорняки, они-то и идут в рост. Нечто подобное и произошло у нас.

К началу нового века в России остро встала задача взрастить поколение людей, которые могли бы не только выживать, но и нормально жить, еще лучше — радоваться жизни в «постсоветскую», будем надеяться, гуманную и демократическую эпоху.

Это — много серьезнее, чем вырастить только дерево или какую-то там папайю, которую и деревом-то не назовешь.

С. И. Ожегов в своем мудром «Словаре русского языка» дает нам вроде бы понятное концентрированное определение культуры: «Совокупность производственных, общественных и духовных достижений людей». Далее он поясняет, что это слово может означать разведение, выращивание какого-нибудь растения или животного, а может — культурность, высокий уровень чего-нибудь. Мы говорим о культуре речи, культуре голоса у певца и даже о физкультуре.

Энциклопедия дает более пространное объяснение: культура — это исторически определенный уровень развития общества, творческих сил и способностей человека, выраженный в типах и формах организации жизни и деятельности людей, а также в создаваемых ими материальных и духовных ценностях.

Еще понятие «культура» употребляется для характеристики определенных исторических эпох, конкретных обществ, народностей и наций (Культура майя), а также специфических сфер деятельности или жизни (Культура труда, быта). В более узком смысле — это сфера духовной жизни людей, включая нормы морали и права, способы и формы общения людей.

Энциклопедия советской эпохи в дополнение ко всему этому еще говорила о новой, социалистической культуре, многообразной по национальным формам и интернациональной по своему духу и характеру, о формировании культуры единого советского народа.

С этого последнего, кажется, и следует начать, коль скоро речь идет о XX веке, для нас — в основном советском.

Культура, как я представляю ее, — это прежде всего то, как мы обращаемся друг к другу и как общаемся друг с другом. Введенная с первыми декретами Советской власти форма обращения «товарищ» была несомненно демократичной. Сломав полуфеодальные порядки в стране, она раскрепостила ранее униженных и закабаленных. Слово «товарищ», подобно французскому «ситуаэн» (гражданин), введенному во Франции Великой буржуазной революцией, вроде бы ставило Россию вровень с демократическими государствами Запада. Хотя многих смущала и озадачивала манера властей внезапно менять обращение «товарищ» на «гражданин», как менее достойное, чуть этот «товарищ» оступится.

Очень скоро доброе, почти братское «товарищ» (вспомним старинное: «Ты, товарищ мой, не попомни зла...») превратилось во что-то очень казенное и опять же — иерархическое. Слово «товарищ» в приложении к Сталину, а затем Хрущеву, Брежневу требовалось писать непременно целиком, а то и с заглавной буквы; перед именем какого-нибудь столоначальника можно было спокойно поставить «тов.», а уж если это простой Иванов, то он вполне мог обойтись одной лишь маленькой буквой «т». И такая иерархия была не только на письме. Само слово «товарищ» произносили, можно сказать, как бы с разным придыханием.

Разное придыхание придавало и разный оттенок общению людей в зависимости от той же иерархии. Многие удовлетворялись этим как данностью, от которой не уйти.

Когда горбачевская перестройка набрала обороты, в массе россиян было отброшено и обращение «товарищ». В те совсем недавние годы вдруг с энтузиазмом вспомнили и попытались возродить взамен порядком выцветшего и к тому же бесполого «товарищ» прекрасное уважительное русское обращение — «сударь» и «сударыня». Я очень радовался такому повороту и стал возможно чаще произносить эти слова. Но всюду слышал что-то вроде: «Эй, мужчина, скажи женщине в синем пальто, что я за ней стою».

Думаю, такие «неувязочки» памятны многим. И мы сникли, смирились с почти зоологическими «мужчина», «женщина». Смирились и потому, что россияне, ожесточившиеся в бесконечной борьбе с разными «неувязочками», просто расхотели говорить что-то большее, чем «мужчина» и «женщина». Перестали, в общем, уважать друг друга.

Вот он — первый пень, о который мы спотыкаемся, устремляясь к культуре.

Мы — не первый и не последний народ, свалившийся в кризис. Важно поэтому помнить, что кризисы проходят, а люди, страна остаются. И нам нужно будет смотреть в глаза друг другу годы спустя, а значит, никак нельзя «терять лицо».

Мне всегда было приятно, когда я бывал в старой доброй Англии, ультрасовременной Америке или по-восточному экзотичной Индонезии и слышал неизменно уважительное обращение друг к другу «господин», звучащее столь же естественно, как «привет». Это и универсальное «сэр», и прекрасно звучащие «сеньор» и «сеньорита», «месье» и «мадам», «бапак» и «ибу». Естественно, хотя и старомодно, звучали и звучат «Ваше Превосходительство» и «Ваше Преосвященство», когда мы понимаем значение этих слов, освященных традициями. А традиции важно беречь, они и сами, в свою очередь, берегут нас от легкомысленных нововведений.

«Как аукнется, так и откликнется». Утверждаю категорически: пока мы не научимся уважительно обращаться к другим, знакомым или незнакомым, не возникнет та база, которая необходима человеку, чтобы стать по-настоящему культурным.

Не случайно вынес я в эпиграф выражения из ушедшей эпохи, когда понятие «культура» подчас трактовалось весьма утилитарно — вроде как товар, которым нужно снабдить «народ», после чего он станет «культурным». И были «мастера культуры» — писатели, поэты, режиссеры, актеры и звезды балета. И они должны были с этой своей культурой идти «в народ»: в цеха, на полевые станы, в армейские казармы. Все — мобилизованные партией и призванные своим талантом, искусством освещать путь к коммунизму. То было время, когда наша единственная и самая правильная партия знала, что такое правильная культура и как правильно привить ее народу всей нашей необъятной страны.

Но страна разваливалась, культура проваливалась. К новому столетию мы пришли уже с несколькими партиями. Каждая сейчас норовит обратить нас в свою веру и привить нам свою «культуру». А «мастера культуры» пристраиваются то к одной партии, то к другой, а то и сразу к нескольким. Возникает ощущение, что это многоцветие культур, вроде бы, с одной стороны, демократично, а с другой, подобно крыловским Лебедю, Раку и Щуке, которые тянут нас в разные стороны — «а воз и ныне там».

Лакомое слово «культура» повелось приклеивать как этикетку: «культурный досуг», «культурный отдых», «культурные развлечения», а то и «культпоход». На московском Новом Арбате был открыт культурноразвлекательный комплекс «Арбат» с пояснением: «Бар — Ресторан — Казино». Я и раньше был невысокого мнения об организованных «походах в культуру», а о причастности к культуре новоарбатского комплекса мне вообще нечего сказать.

Если музыку заказывают те, кто за нее платит, то и культуру часто заказывают они же.

За последнее десятилетие ушедшего века Россия, открывшаяся «всем ветрам», приобрела явно много не свойственного ей, наносного. С азартом и впопыхах организовывались по западным либо восточным образцам различные клубы, общества, секты, вплоть до скандальной «Дум синрикё» (здесь «е» с двумя точками!).

Вспоминаю, что я сам был причастен к деятельности первого в России клуба «Ротари», который создавался в Москве с личным участием мэра Ю. М. Лужкова и многих лиц из его окружения. Мне хорошо была знакома деятельность клубов «Ротари» в Англии, Канаде, Сингапуре, Индонезии. Много раз выступал в них, и могу сказать, что российские «слепки» с этой всемирно известной модели общения людей далеки от идеала и даже от оригинала.

Мне доводилось посещать несколько раз в качестве гостя аристократический лондонский клуб «Реформ», демократический клуб английской Автомобильной ассоциации, другие клубы, и смею утверждать, что в них господствует иной дух. На первом плане там комнаты отдыха с библиотекой и свежей периодикой, оздоровительный комплекс, уютный бар и ресторан. И отменная тишина и спокойствие. Клуб, как я понял, предоставляет возможности для «поднятия духа», а не возможность (в соответствии с новым жаргоном) «хорошо оттянуться». Впрочем, меня можно осудить за старомодность.

Каждый из нас — уникальное творение, и это следует помнить всегда.

Себя следует уважать. Не возвеличивать (Боже упаси!), но самым серьезным образом уважать себя как личность. И не забывать при этом оглядывать себя как бы со стороны, называть время от времени (для порядка) дураком. Внимательно вслушиваться в себя.

Уважая себя, можно надеяться и на уважение других.

И все же: как не потерять себя?

Очень хорошо поговорить об этом с самим собой, проснувшись утром. Либо отправившись в одиночестве на прогулку. Хотя бы раз в неделю. А еще — успокоить себя истиной истин: «Человек без проблем — мертвый человек». Это известная американская поговорка. Нам в приснопамятные сталинские времена все больше прививали иное понятие: сам человек — проблема, а нет человека — нет и проблемы. Пора бы поменять понятия о человеке.

А теперь перехожу к самому главному. Выражусь так: думай только о хорошем и верь, что все будет хорошо!

Это называется - ПОЗИТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ.

Гораздо лучше не завидовать успехам американцев, а понять один из главных секретов этого успеха, скрытый в простой фразе: «I am all right, Jack!» Истинный американец произнесет эту фразу даже тогда, когда у него кончился счет в банке или ушла жена.

Нам, русским, просто необходимо в массовом порядке вызубрить эту фразу, которая могла бы звучать так: «Я все одолею, и мне все нипочем!» Только так! И всем отвечать: «Я — в порядке!»

Эта, как мне кажется теперь, вполне очевидная истина шла ко мне долгим путем, но все же пришла.

Я, русский человек, россиянин, как и большинство моих соотечественников, был подвержен распространенной на Руси привычке отвечать при встрече с кем-то на вопрос «Как живешь?» либо «Как дела?» нашим «классическим» — «НИЧЕГО». Думаю, что и по сей день каждый второй россиянин отвечает так же. Задав встречно такой же вопрос, получает в ответ: «Тоже НИЧЕГО».

Меня всегда восхищало и продолжает восхищать это многозначительное многовариантное НИЧЕГО. Если вам в автобусе наступили на ногу и вслед за тем извинились, то произнесенное вами великодушно НИЧЕГО будет принято как понятный и достойный ответ. Ваше НИЧЕГО вполне поймет и жена, если вы ответите так на ее вопрос, нравится ли вам ее новое платье. Хотя решающим при этом все же будет тон, каким вы произнесете свое НИЧЕГО: есть большой риск поссориться с женой на весь день. Если ваш сын пришел из школы расстроенный, побитый и в порванной куртке, вы можете (и должны) успокоить его все тем же емким словом НИЧЕГО, особенно если добавите: «За битого двух небитых дают». А уж что говорить о восклицании НИЧЕГО СЕБЕ!

Так что я не в коей мере не покушаюсь на могущество нашего российского НИЧЕГО. Более того, когда иностранцы просили меня (а это случалось не раз), научить их нескольким самым нужным в общении русским словам, я неизменно предлагал запомнить вслед за словами «доброе утро» и «спасибо» наше великолепное НИЧЕГО. И предупреждал при этом, что очень важно сообразить по обстоятельствам, каким тоном следует произнести это знаменитое слово, чтобы не попасть впросак.

Но, как понятно из сказанного выше, я запретил себе произносить НИЧЕГО в ответ на вопрос, как я живу или как идут у меня дела.

Нужно помнить о силе слова, которая по нашей воле может быть магической. Я не хочу каждый раз «кодировать» себя на НИЧЕГО. Ведь по своему смыслу это — ноль, пустота, отсутствие всего.

Нет, я не против пустоты. Не хочу спорить с древними мудрецами, которые почитали ноль и пустоту за начало начал. Слово «ноль» происходит, как известно, от индийского «синиата». Это буддийская мудрость, означающая пустоту и в то же время — суть вещей, субстанцию, из которой все рождается и в которую все исчезает. Все исходит из пустоты и все в конечном итоге в нее возвращается, прорицали мудрецы, вглядываясь в тайны космоса и мироздания. Но я пока живу на нашей грешной земле, и я пока материален, поэтому мое ощущение меня самого не хочу измерять пустотой.

Утвердив себя в этом мнении, следую ныне правилу говорить, когда интересуются мною, что «я в порядке», «у меня все хорошо». После этих слов я и сам чувствую себя бодрее, увереннее. А моему встречному мой ответ также на пользу: он лишний раз задумается над тем, что такое «в порядке» и много ли для этого нужно.

Попробуйте и вы! Не пожалеете. Американцам эта ободряющая самооценка здорово помогает. Поможет и нам.

Многому можно поучиться и у японцев, которые проявили не меньший динамизм, чем американцы, и подивили мир гигантским рывком из феодализма в ультрасовременный мир. Совершили они все это в том же XX веке, который для нас, россиян, оказался явно потерянным.

Японцы — традиционно неулыбчивая нация. Веками их учили сдерживать и скрывать эмоции. Японские женщины были приучены даже прикрывать рукой рот, когда они говорили или выражали какое-либо чувство на своем лице. Но вот в самом конце XX века Японию сразил тяжелый экономический и финансовый кризис. Что японцы нашли нужным сделать в этих обстоятельствах? Они призвали всех учиться улыбаться. Создали даже теорию о том, что улыбчивость способна служить реальным фактором преодоления кризиса. Разработали рекомендации, как освоить технику улыбания, вплоть до выдыхания воздуха при опущенном в воду лице и покусывания кончиков палочек для риса либо кончика карандаша.

Улыбайся! Тем самым ты создаешь хорошее настроение себе и окружающим. Ну не совсем уж глупые они, японцы, чтобы заниматься подобной психотерапией в национальном масштабе! Что нам мешает последовать их примеру?

Если вам неловко на публике покусывать кончик карандаша, вспомните что-либо смешное из своей жизни, а то и почитайте с утра минут пять какую-нибудь юмористическую книжку.

К сожалению, в книжных магазинах при всем великолепии выбора, какой предлагают нам сейчас, найдешь едва две-три книжки, где присутствуют юмор и смех. Все больше страшные, пугающие истории, а то и предсказания конца света. Здесь уже не до улыбок. Перебираю многочисленные книги о предсказаниях Нострадамуса, листаю его «Центурии», пытаюсь понять смысл намеков и метафор, скрывающихся в его катренах. Даже подробные постраничные комментарии не помогают мне.

Беру на веру, что француз Мишель Нострадамус был не только знатным астрологом, искусным лекарем и поэтом, но и провидцем, увидевшим в будущем множество катастроф. Он — как бы дальний, из XVI века, предтеча и предвозвестник современных футурологов, которые также не отличаются оптимизмом. Но помогает ли нам это жить?

Веком ранее жил также великий астролог и к тому же художник — немец Альбрехт Дюрер, который напугал всю средневековую Европу, когда опубликовал в 1498 году книгу «Апокалипс» с 16 иллюстрациями: страшными картинами бедствий, наполненными изображением неведомых чудовищ. Сколько паники посеяла его книга тогда, в канун XVI века!

Но годы прошли, паника улеглась, а Дюрер в 1511 году, то есть уже в новом веке благополучно переиздал свой альбом, который дожил до наших дней. С большим любопытством я рассматривал этих чудовищ в специальном зале Музея Крокера в Сакраменто (Калифорния) в 1999 году, то есть в канун очередного нового века. Мы также прошли сейчас рубеж веков и пока, слава Богу, никаких чудовищ не увидели.

Моя мысль сводится к тому, что роковыми предсказаниями нас пугают часто, а для юмора места почти не остается.

Святые православные отцы, которые могли бы через веру крепить дух россиян, также оказались не на высоте. Их проповеди порождают скорее уныние, нежели веру и радость. В книге М. Назарова я встретил отрывок из слова святого Иоанна Кронштадтского, произнесенного на Благовещение 25 марта 1906 года. Он сокрушался по поводу наблюдаемого им нравственного упадка общества и вещал следующее: «Вера слову истины, Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать... изолгалась — для нее не стало ничего святого и досточтимого, кроме своего лукавого пера, нередко пропитанного ядом клеветы и насмешки; не стало повиновения детей родителям, учащихся — учащим и самих учащих — подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается;... Не стало у интеллигенции любви к родине, и они готовы продать ее инородцам;... нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством... Правды нигде не стало, и Отечество на краю гибели...»

Вот так драматически охарактеризовал святой Иоанн жизнь России в начале XX века: «на краю гибели». На этом «краю» мы провисели почти век и, начиная новый, произносим почти те же слова. В любой день откроем любое издание и прочтем там практически то же самое.

Но сколько можно стенать! Пора настроить себя на позитивное мышление, сказать себе, что мы можем, если захотим. Пора начать улыбаться, но не криво, а широко, радостно. Поверить в себя и в нашу трудную, но не потерянную судьбу. А заносчивому в его благополучии американцу сказать уверенно и с улыбкой его же слова: «I am all right, Jack!»

Что меняется? Поняли ли мы что-то из того, что пережили, и будет ли все иначе?

Ну и вопрос!

Помните, мы говорили о линии горизонта и о ее чудесном свойстве удалятся по мере того, как мы приближаемся к ней?

Так, вот, по одну сторону от нас — полоска «уходящего» горизонта, по другую — та, за которую мы хотели бы заглянуть. Но не заглянешь дальше того, что видишь, а чтобы заглянуть подальше — следует идти вперед.

Есть, правда, один способ: подняться ввысь на воздушном шаре нашего воображения, и тогда наверняка откроется более широкая панорама, но скорее всего она будет в дымке и тумане. Хуже того — могут возникнуть миражи, а их-то уже у нас было более чем достаточно.

Не хотел бы углубляться в туманную даль. Не раз я размышлял над тем, что было бы со мной, если бы я знал наперед обо всем, что меня ждет и что со мной произойдет. Пришел к выводу, что скорее всего я просто повредился бы умом. Не всякое знание — благо. Чаще силу нам придают вызовы, скрытые в тумане. Поэтому — не будем бояться «ехать за туманами» и пожелаем самим себе побольше отваги.

С приближением 2000 года весь мир обеспокоился переналадкой компьютерных систем, в которых длительное время исчисление лет велось лишь по последним двум цифрам. Знатоки пугали нас, что в первые минуты нового года компьютеры покажут только два нуля и как бы отбросят всех нас к началу прожитого века, в 1900 год. У меня возникла тогда озорная мысль: а что, если согласиться и попытаться прожить XX век заново и «по-новому»? Тем более что мы должны были чему-то научиться! Но получится ли по новому, задумывался я. И себе же отвечал: лучше не надо, будем идти вперед — в неизведанный XXI век, в новое тысячелетие.

Скажу все же несколько слов в защиту нашего прошлого. Не считаю вконец потерянным для России ушедший век. «Великий коммунистический эксперимент», поставленный на одной шестой земной суши и даже более того, многому научил нас. Не одних нас, но и остальной мир.

Начало того века не было образцом гуманизма и социальной справедливости. Именно поэтому Октябрьская революция в России, названная претенциозно Великой и Социалистической, получила широкий резонанс в мире и напугала устроителей капиталистической системы производства.

Сначала капиталистов пугали призывы Ленина и Троцкого к мировой революции, а в последующие годы пугали и озадачивали сталинские пятилетки, стахановское движение, всеобщее бесплатное образование и также всеобщее и бесплатное медицинское обеспечение. О сталинских лагерях и массовых расстрелах знали мало и не слишком верили столь страшной правде, а Днепрогэс, Магнитка, Беломор-канал и канал Волга — Дон впечатляли. Начинали верить в сталинское «социалистическое чудо». А позже услышали хвастливое заявление Хрущева: «Обгоним Америку за 20 лет и построим коммунизм!», подкрепленное необычайным прорывом Советского Союза в космос: первый спутник, Юрий Гагарин, — и тоже немножко поверили.

А главное — капиталисты стали для себя извлекать уроки: развивали свою социальную сферу, гуманизировали общественные отношения, вводили планирование на манер пятилеток и смягчали этим удары цикличных экономических кризисов и социальные противоречия.

Сами же зачинатели «коммунистического эксперимента» все дальше и дальше заходили в тупик, костенели в своем догматичном марксистско-ленинском мышлении. И уперлись-таки в тупик, из которого пришлось выбираться сами знаете какими методами. К чему это привело — всем хорошо знакомо: откатились назад, будто на целый век, в самый что ни на есть «шершавый» капитализм.

Сигнал «Тащи, что утащишь!» подал сам президент Ельцин, вступив во власть и широким жестом «пахана» объявив субъектам новой Российской Федерации: «Берите столько суверенитета, сколько сможете взять!» Новые «удельные князья» сделали из этого свои выводы. Начав лихо с растаскивания по кускам государственной власти, шли дальше и дальше, а, глядя на верхи, стали потом тащить отовсюду и кто во что горазд.

Прошло уже более десятка лет, как у нас гадают и рядят, какую теперь систему создать и какую модель на себя примерить. Примерялись и к американской, и к шведской, и к другим моделям. Все еще в ходу теория «конвергенции» западного капитализма с советским социализмом.

Не претендуя на роль судьи или пророка, выражу свое мнение. Тот век ушел и почти «зашел за горизонт», а время и общемировой прогресс неумолимо влекут нас вперед. Скрещивать что-то из того, что уже ушло, с заграничными моделями бесперспективно. В этом случае нужно будет соскочить с подножки поезда истории, который, продолжает мчаться и не остановится по нашему требованию. Не вижу иного, кроме как искать своим умом свой собственный путь становления и устойчивого развития в ногу со временем. Все исходные данные для этого имеются. Опыт советской эпохи не прошел для нас даром. Он многому научил, и безрассудно спешить выплескивать все за борт.

Думаю, нет пользы переживать безмерно по поводу утраты своего «статуса» Россией, которую мы так хотели бы видеть вечно великой. Главное, как мне кажется, это чтобы были мы, россияне, чтобы мы были едины и жили дружно, трудились сообща, а статус определится и приложится — такой, какой заслужим.

Излишне долго мы «болели за державу», не заботясь при этом о том, чтобы жить в согласии и действовать вместе. Много занимались тем, что делили: власть, суверенитет, имущество. Спорили, даже дрались, а держава тем временем таяла. Будет здоровая нация — и подобающий «мундир» (статус) найдется. Соборность, не базарность, — это те слова, которые приходят на ум. Хорошо бы заново осмыслить потускневшее слово «колхоз» как общее и совместное дело. Начать со своей семьи, подъезда, дома, двора. Заменить в подъезде перегоревшие лампочки, вымыть окна, наладить двери на вход и выход и идти дальше, к другим, которые делали бы то же.

Постепенно мы по-новому осознаем, сколь широка страна наша родная, и всего в ней хватит на всех, лишь бы мы научились разумно жить...

А ушедший век останется в памяти. Возможно, «ножки Буша» будут помнить столь же долго, сколько помнили с времен Второй мировой войны «руку Москвы» или «коктейль Молотова». Но не приведи Господи в новом веке думать о «ножках Буша-младшего». Возможно, кто-то будет вспоминать, что его дедушка изучал «основы марксизма-ленинизма», «краткий курс истории КПСС» и «моральный кодекс строителя коммунизма», но не сможет объяснить, что это такое. И кто-то будет удивляться, рассматривая в «Архив-Интернете» российские газеты ушедшего века, включая газеты для малышей, начинавшиеся ежедневно со слов: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Помню, как спорил с коллегой в коридорах МИДа в начале 90-х годов и убеждал его, что мы доживем до дня, когда этот призыв соединять до кучи всех пролетариев не будет больше висеть над заголовками газет и морочить нам голову. Дожили, как я и надеялся.

Еще, возможно, будут спрашивать друг у друга относительно «новых русских»: когда они стали «новыми», и превратились ли позже в «старых», и вообще — были ли они русскими. Будет много пищи для новых вопросов и новых размышлений.

Могу предположить, что сохранятся, как нумизматические ценности, редкостные слова: «ваучер», «дефолт», «импичмент», даже когда люди перестанут понимать их смысл.

Хочу представить себе милую картинку ухоженного и экологически чистого парка в экологически чистом центре Москвы середины XXI века и двух дам на аллее, прогуливающих свежим утром своих четвероногих любимцев. Одна из них повелительно командует: «Ваучер, ко мне!» Другая: «Дефолт, фу-фу!» А может быть, наоборот. Все равно, первого не вернешь, а второго не отменишь!

А иная дама с утра будет грозить мужу: «Смотри, придешь поздно — получишь импичмент!»

Уж очень интересные слова, быстро из памяти не выветрятся!

Думая о покинувшем нас веке, я держу в памяти необычное сочетание двух созвучных фамилий, одна из которых громко звучала в начале века, а другая — в самом его конце.

Распутин и Путин.

Мне кажется, и мне хотелось бы верить в то, что это — разные по своей сути фамилии. Первая ассоциируется с распутицей или с распутством. Вторая, похоже, близка к словам «путь» и «путевый». Но все же — очень похожие фамилии. Как бы не напутать! Целого века не хватило, чтобы разобраться в том, был ли Распутин только злодеем для России или же в нем было и что-то «путное». Не могу пока представить себе, сколько времени потребуется, чтобы понять, «путевый» ли Путин...