Вспышка молнии на долю секунды осветила медленно ползущую по грунтовке группку машин. Странный даже на первый взгляд конвой, состоящий, как из милицейской будки ГАЗ-63, так и из армейских ГАЗ-69 в «голове» и «хвосте», несмотря на разбушевавшуюся небесную канцелярию пёр в сторону побережья Ладоги. Полноприводные авто таскало по колее, словно за рулём их не сидели сейчас, крепко сжимая задубевшими от напряжения пальцами баранки, настоящий асы своего дела, прошедшие Великую Отечественную.

— Ну, и поливает, товарищ капитан. Небось, грешил кто вечером, — шутливо заметил ефрейтор Загорский. Он протёр ветошью запотевшее лобовое стекло и аккуратно убрал ткань под сиденье.

— Мда, — нехотя отозвался Белов, — уже из графика совсем выбиваемся.

Он поднёс к уху наручные часы с потёртым кожаным ремешком, которые неумолимо отсчитывали секунды, и чертыхнувшись спрятал их за манжетой рукава.

— Всё ж думаете, переправу в такой ураган наладят?

— Товарищ ефрейтор, — холодно начал он, — будет переправа сегодня или нет — не наша забота и уж тем более не ваша.

Он достал из смятой пачки папиросу и трижды чиркнув трофейной Zippo, подкурил. Сизое облачко смрадного дымка медленно поднялось к потолку кабины, он кашлянул и сплюнул с кончика языка прилипшую махорку.

— Мы должны были быть на месте уже в восемнадцать ноль-ноль, — продолжил он, бурча себе под нос и в сотый раз сверяясь с картой в планшетке, — а из-за «этого» лаптя всё псу под хвост.

Под «лаптем» понимался чуть выпивший гражданский водитель ЗИС-5, который не далее, чем пару часов назад не справился с управлением на узкой грунтовой дороге, съехав передними колёсами в обочину и практически наглухо перекрыв единственную транспортную магистраль (если можно было так назвать здешнюю козью тропку), полностью перекрыв на ней движение в обе стороны. Они провозились с ним почти полтора часа, за которые ночь уже полноправно взялась за округу: ни луны, ни звёзд — одни сплошные деревья-крючья и две продавленные в грунте размытые полосы, выхватываемые мутно-жёлтыми фарами.

— Ничего, товарищ капитан, — весело отозвался Загорский. — Что ж там нелюди какие? Неужто не поймут.

— Вашими бы устами, ефрейтор… Вашими бы устами.

Загорский поправил выбившийся из-под пилотки клок русых волос, и, скинув с себя маску балагура, вдавил педаль акселератора в пол при въезде на небольшую возвышенность, двигатель взревел на пониженной передаче и машина послушна перекатилась через препятствие, выбрасывая из-под колёс комья глинозёма.

— А мне вот, товарищ капитан, за всю жизнь окромя как на вёслах по воде ходить не приходилось. А так хочется по Волге, да с ветерком на моторочке! Берегов не видать, синь кругом, куда глаз достанет. — завёл по-новой водитель, но тут же чертыхаясь, крутанул что было сил баранку. — Ах, мать-перемать! Держись, капитан! Крепче!

Заскрипели тормоза, задок машины вильнул, но Загорский чудом выправил положение и остановил газик в каких-то сантиметрах от поваленного поперёк дороги дерева. Он принялся ожесточённо давить на клаксон, чтобы едущие позади не разделили его участи.

Белов первым выпрыгнул из салона и нахлобучив на голову капюшон плащ-палатки, осторожно ступая по липкой грязной жиже, подошёл к основанию дерева.

— Вот, етиху-мать! — раздался за его спиной разъярённый, почти срывающийся на визг, голос Загорского. — Чуть пузом не поймали! Ну, как там?

Он попытался что-то разглядеть в темноте, густо замешанной с проливным дождём, но массивная спина Белова загораживала свет фар. Тот только что разогнулся и еле слышно проговорил в его сторону:

— Спилено. Вон, совсем свеж… — но договорить не успел. Автоматная очередь по диагонали прорезала его грудь и он на секунду застыл с таким по-детски невинным выражением лица, словно малец, которому старший брат, исключительно в развлекательно-гнусных целях поведал, что Дедушка Мороз — это всего-навсего переодетый сосед дядя Миша из двенадцатой квартиры.

— Виктор Саныч? — воззвал шофёр. — Капитан, ты как? — но тот был убит уже первой пулей, и бездыханно упав сначала на колени, рухнул навзничь на землю.

Загорского что-то больно ударило в бок, но почти не обращая внимания на это, он упал в грязь и перекатился в сторону автомобиля — своего последнего Настоящего Друга.

За бугром раздался оглушительный взрыв, осветивший красно-оранжевым заревом верхушки деревьев, загоготали автоматные дула, деловито и отрывисто.

Он оторвал от ноющего живота ладонь — дело дрянь! Кровищи-то сколько!

Звон разбитого стекла, крики пацанов.

В его голове крутилась только одна фраза: «Ну, как же так?! Мы же здесь! Дома!»

Через минуту всё стихло. Он до сих пор не видел никого из стрелявших. Кто они? Чего им нужно?

Два выстрела из пистолета: один, затем секунд через десять второй — суки, пацанов добивают. Наверняка! Сейчас бы гранатку. Я уж им показал бы, где раки зимуют!

— Эй, зёма! — раздалось откуда-то справа. — Не простудишься на холодной земельке-то?

Голоса загоготали, словно вороньё. Они уже не боялись выдать себя.

— А ты поди, проверь, — огрызнулся ефрейтор. В бардачке, туго перетянутый тканью, покоился трофейный Браунинг. Пусть в магазине всего четыре патрона, но ему и этого хватит. Только бы успеть… — Что же ты стеснительный такой? И дружки твои! — как можно громче прокричал он, стараясь заглушить щелчок открывающейся двери.

Всего несколько сантиметров осталось.

Слева и справа зашелестели ветви — обходят сволочи!

— Давай-давай, стеснительные! У меня тут аккурат для вас гранатка припасена, — врал Загорский.

В диалог вступил Шмайсер, характерно застрекотав затвором. Пули забарабанили по металлу — ещё пара сантиметров и точно мне хана!

Вдруг они, как по команде, побежали. Со всех сторон. Затрещали сучки. Десятки ног бросились в его сторону. Загорский пыхтел, и тянулся к спасительному бардачку, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Серёг? Ты, как тут?

Он развернулся на сиденье — на него в упор смотрел Савельев. Какой-то ты не такой, как обычно, — пронеслось в голове у Загорского. Сослуживец мерзко улыбнулся, сжимая в руке ТТ, дуло которого уставилось ему в лицо.

— Ах, ты ж, сволочь… — выстрел.

***

— Молодчик, Сава! — прокричал запыхавшийся Кусок. — Он, когда про гранату сказанул, я чуть не перетрухнул.

— Ты с дуба рухнул что ль? Какая нахрен граната. — отозвался Савельев, брезгливо выпихнул того из кабины и открыл дверцу бардачка. — Вот и всё! А ты чуть в штанину не пустил, — продемонстрировав подельнику пистолет.

— Да кто этих упырей разберёт?! Вдруг не заливает. Тяжёлый, блин. Давай-ка, подмогни. — Они кряхтя оттащили убитого в поросший редким кустарником кювет и плюхнули его наземь. Кусок ловко обстучал карманы убитого, извлекая нехитрый скарб, еле слышно напевая какую-то до боли знакомую мелодию.

— Вы долго тут возиться будете? — прогундел недовольный и требовательный бас за их спиной. Кусок не сразу поняв, кто к ним обращается, уже повернулся чтобы ввернуть пару ласковых, но увидев позади себя Янковского чуть не подпрыгнул от страха, весь как-то сразу съёжился, глазки забегали и он смог только сдавлено выдавить из себя:

— Кова, всё на мази, не кипишуй!

Эта почти восковая маска, которая появлялась на лице Янковского в самые ответственные моменты не сулила ничего. Славившийся немногословностью и скорой расправой без каких-либо объяснений и «последних предупреждений» Кова, ростом чуть выше ста семидесяти сантиметров, с невероятно развитой мускулатурой и поистине убойным хуком с правой, был одной из двух правящих этой разномастной толпой половиной. Вторая же половина, та самая из-за которой и пришлось заварить весь этот сыр-бор — Герасимов Андрей Семёнович, 1919 г.р., рост 168, вес 75, ранее дважды судим, — находился сейчас в Новой Тюрьме, что располагалась на острове Орешек, супротив Кронштадта и был в ожидании этапирования к месту предполагаемого схрона «общака». Это был лишённый каких-либо даже мало-мальских намёков на моральные ориентиры человек. Собственно даже и это слово «человек» довольно в расплывчатой форме позволяло составить о нём представление. Скорее даже так: это было смертоносное насекомое в человеческом обличие, неминуемо уничтожавшее каждую мешавшую ему в достижении поставленных целей живую душу. Он не был ни жесток, ни добр — нет. Такие понятия не входили в его лексикон. Он словно микроскопическая Чёрная дыра поглощал всё вокруг себя, не отдавая взамен ни-че-го.

— Так, Сава, отгоняй машину туда, — скомандовал Янковский и указал на прогал между деревьями, — только номера вначале скрути.

— Ага, сделаю в лучшем виде, — заторопился Савельев, который всего несколько минут назад не моргнув и глазом, расстрелял всех, кто находился в ГАЗ-63. Это была чистая работа: половина краснопёрых отправилась в свой несуществующий рай к праотцам даже не поняв, что с ними случилось. И даже тогда ему не было страшно, как сейчас. Он спиной чувствовал на себе тяжёлый взгляд главаря, ему хотелось съёжиться на этом самом месте, исчезнуть. Отвёртка скользнув по мокрому винту, поцарапала ему палец, но он даже не обратил на это внимание. «Быстрее, мать твою за ногу! Быстрее!»

В паре десятков метров от него заревел грузовик, он протянул в глубь зарослей почти истлевший уже остов замыкающего автомобиля и готовый к скорому подрыву так же навсегда смолк.

— Всё! Хватит копаться — запаливай! — топливо, коим были щедро залиты механические трудяги в мгновение ока вспыхнуло. Синеватое, мертвенно-бледное пламя, через мгновение почуявшее в себе силу и начавшее жадно пожирать краску, дерево, обшивку, разрасталось на глазах, клокоча и переливаясь, быстро охватив остовы машин. Оба бака шестьдесят третьего сдетонировали почти одновременно разорвав кузов не несколько частей, секунд через тридцать ему в унисон вторил ещё один взрыв — 69ка.

— Готово, Кова, — отрапортовал Кусок. Он подбежал к автомобилю, спрятанному в кустах в тот момент, когда Янковский переодевался в милицейскую форму, — только, это самое, погоны мокрые — капитан в лужу свалился, когда его того.

Он описал руками держащими автомат воздухе дугу и злорадно ухмыльнулся, продемонстрировав блестящую металлом фиксу.

— Сойдёт, — буркнул тот в ответ. — Крепи.

Кусок торопливо подцепил погон к пуговицам на плечах главаря и отошёл, Янковский ещё раз проверил поддельное удостоверение и достал из планшетки покойного «предшественника» сопроводительные документы.

— Сава где?

— Ща, сыщем. — он развернулся и почти вприпрыжку, бросился в сторону догорающей машины. — Ты какого хрена здесь до сих пор пасёшься, а? — начал гундосить он и попытался дать Савельеву пинка для рывка, — рожа рязанская, — но тот уклонился и едва заметным движением руки парировал его нелепый выпад, потом дёрнул его за пояс и вывел мастерской подсечкой из равновесия.

— В следующий раз за «рожу» руку сломаю, понял? — и легонько надавил тому на запястье, однако Кусок взвыл, как побитый пёс.

— Ты шо, шуток не понимаешь, а? Отпусти, б**

Савельев встал, оставив извиваться подельника в грязи и твёрдыми широкими шагами направился к машине, почти, как две капли воды похожей на конвойную — это была его заслуга. Предполагалось, что им удастся поехать всей оравой, но обыкновенную трёхтонку легаши почему-то не взяли, а поди ты разыщи за несколько часов второй 63ый ГАЗон, да ещё и с кунгом. Он закрепил номера и быстро примерил форму, чуть великоватую ему, но выбирать не приходилось.

— Значит, так, — начал Янковский, — мы сейчас с Савой едем вперёд, прикинуть чего там и как, вы следом. Особо не отсвечивайте, мало ли что.

Кусок окинул банду взглядом: двадцать человек, все стояли, словно по струнке, никто не смел даже зевнуть; он помнил как быстро сворачивались носы и скулы при малейшей невнимательности со стороны любого из них, хоть ты десять лет ходи бок о бок с Ковой на дело, хоть отправься за ним в ад и обратно — для него не существовало авторитетов.

— Всё! — подытожил главарь, — Что делать вы знаете. Главное общак! Ежели что — свою башку подставьте, но Немой должен выжить. Это всем ясно?!

— Да-да! — раздалось торопливое со всех сторон.

— Тогда — за дело.

Он хлопнул дверцей и Савельев запустил двигатель.

***

Через полчаса они подъезжали к переправе. Как и следовало ожидать в такую непогоду — никакой активности там не наблюдалось, — теперь нужно было ждать, но оно даже к лучшему. Можно всё подготовить, расставить бойцов, как по «номерам» и перебить всех, когда они будут максимально расслаблены.

Он смотрел сквозь залитое дождём стекло и выхватил взглядом неказистую постройку почти на отшибе, деревья густого леса почти поглотили одноэтажный домик, словно гигантские длинные пальцы великана, утаскивая в глубь к своему логову. В одном из нескольких зияющих чернотой квадратов брезжил слабый тёплый свет.

— Ну-ка, тормозни, — приказал он Савельеву, тот осторожно сбавив скорость, остановил машину и непонимающим взглядом уставился на него. — Вон. — не дожидаясь вопроса, проговорил тот. — Давай-ка к тому сарайчику, а я загляну — проведую хозяина.

Он перепроверил Токарь, взвёл предохранитель и спрятал за пояс.

— А ты, как я войду, округу прошерсти, мало ли кто тут ещё есть.

— Ага, усёк.

— Только тихо. — Янковский поговорил это таким безжизненным, ледяным тоном, что по спине пробежал холодок. — Если что, работай ножом. За ствол хватайся только в крайнем случае.

— Понял, Кова, не дурак, — ответил Савельев и сдавленно кашлянул.

— Погнали.

До бревенчатого домику с двускатной крышей и еле курящей трубой оставалось не многим более пары десятков шагов, когда Янковский различил чуть слышный мотив «Рио Риты». Он в какой уже раз проговорил про себя данные, указанные в удостоверении, ещё раз припомнил байку, по которой он со своим помощником могли оказаться сегодня здесь, но украдкой осматривал все закутки и тёмные углы — странноватое место, чего-то в нём не хватает…

В тёмном окне что-то мелькнуло, всего миг — и исчезло, но он это приметил. Вроде две маленькие жёлтые точки. Глаза? Бред. Он почти не спал последние трое суток, вот и мерещилось теперь всякое.

Лжекапитан подошёл к крыльцу и почистил подошвы сапог от налипшей грязи о железную планку, воткнутую рядом как раз для этих целей, громко ступая, поднялся под навес и постучал костяшкой пальца.

Внутри что-то скрипнуло, потом раздался кашель и шаркающие шаги.

— Бегу-бегу! — отозвался незнакомец изнутри. — Секундочку!

Послышались два щелчка — хозяин открыл замок и дверь распахнулась, обдав препозднившегося посетителя ароматном лесных трав и сушёных грибов.

На Янковского смотрел невысокий, седой, словно выкрашенный серебрянкой, старичок в яркой вязаной шапочке и потасканном шерстяном свитере.

— Чем могу? — он на половину высунулся из-за двери и сейчас с нескрываемым любопытством смотрел на офицера.

— Добрейшего вечера, извините, если помешал, — начал с невиданной до селе учтивостью Кова. Его голос сейчас был даже приятен, он улыбнулся одной из своих самых обезоруживающих улыбок, которая только была в его арсенале, — нас вот к переправе прислали, а из-за погодки чую нескоро мы ещё катера дождёмся. Я это самое, — решил пойти в наступление Янковский и извлёк на свет удостоверение, — чаёчку бы попросил. Уважите?

Он протянул книжечку в сторону старика, ни секунды не сомневаясь, что это возымеет действие. Тот постоял несколько секунд и, ознакомившись с документом, распахнул полностью дверь и пригласил его в сени:

— Что же товарищ капитан, вас совсем не берегут, — начал он проходя по короткому коридорчику, — в такую-то погоду и собаку на улицу страшно отпускать. Разуться можно здесь. Так-с, давайте плащик. Вот тут голову аккуратней, — он согнулся в низеньком проёме и вошёл в комнату. — Ну-с, будьте, как дома!

Небольшая комната, уставленная стеллажами с книгами, фотокарточками в рамках и всяческими банками с соленьями. Свисающая посередине лампочка, обёрнутая в листом жести под конус. Половину комнаты занимала маленькая кухонька с печкой, отделённая от остальной части занавеской, на противоположной стене виднелась ещё одна дверца, совсем хлипенькая с облупившейся кое-где краской, видимо вела в спальню хозяина.

— Я сейчас чайник поставлю, вы пока вот здесь присаживайтесь, — указал на старенькое кресло с высоким изголовьем хозяин, на спинке которого висела шаль.

— А как вас величать?

— Ой! Совсем из головы вылетело. Привык уже, что вся округа меня знает, — старик протянул свою маленькую ладошку и продекламировал, — Серов Иван Иванович, сторож-ни сторож, здешний, стал быть, смотритель.

Он хохотнул, наливая из эмалированного бидончика воду в закоптившийся чайник и продолжил:

— Ваши ребятки вон меня мелочёвкой всякой снабжают, — он достал с полки запечатанную пачку рафинада, — а я животинку в лесу постреливаю, если надобность такая возникает.

— И часто возникает? — Кова деловито развалился в кресле, откашлялся и украдкой осмотрел хибару.

— Бывает! Лес-то живой, что ж ему на нас что ль смотреть. — Его взгляд на секунду остановился на незримой точке, он вдруг показался моложе и сильнее, чем всего пару минут назад. Старик тряхнул головой, сбрасывая с себя прилипшее воспоминание и снова обернулся тем же заводным сморщенным мужичком.

— А что же… вы тут один живёте? — с деланным любопытством спросил Кова.

Старик посмотрел на чайник, начал доставать кружки.

— Один, товарищ капитан, — горько проговорил он, — совсем один. В войну немцы всю округу подчистую почти перебили: детишек, стариков, женщин… Никого не пощадили.

Янковскому было глубоко плевать, что и кого там потерял старик, но для проформы промямлил:

— Соболезную.

— Да уж… Времена такие были… Я вон по чистой случайности спасся, на охоту ушёл, а когда обернулся, — Серов облокотился о столешницу, чуть перевёл дыхание и продолжил. Было видно, что ему хочется выговориться. — В общем теперь, да — один на всём белом свете.

Он незаметно смахнул слезу со щеки и проговорил:

— Вы уж извините старика — у вас своих забот, тут ещё и меня выслушивать.

— Да, нет… Всё хорошо.

Хозяин обмотал полотенчиком ручку чайника и залил заварку кипятком.

— Есть липа, мята, иван-чай. — он вопросительно посмотрел на посетителя.

— Нет, благодарю, просто чая. Если можно покрепче и холодной не разбавлять.

Серов принёс на маленький столик чашку благоухающего чая на блюдечке, земляничное варенье и рафинад.

— Ну-с, чем Бог! — он снова широко улыбнулся, но Янковского не покидало ощущение, что он чего-то упускает из виду. Словно, ворсинка попала в глаз и он не может увидеть её теперь; что-то витало прямо в воздухе — только руку протяни и ухвати, но не получалось.

Чай приятно обжигал и на мгновение Кова прикрыл глаза — можно расслабиться, всё идёт по плану.

— А, вы, товарищ капитан, местный? — прервал молчание Серов, лжекапитан откашлялся и сбивчиво ответил:

— Нет. Я из столицы. Всю жизнь там. Здесь по важному делу.

— Это не на Орешке ли дело? — лукаво заметил, Иван Иванович.

Тут Янковский вспомнил о легенде и, сделав из кружки мелкий глоток, начал её выкладывать:

— Тут знаете в чём дело… Опростоволосились мы, — он хлопнул себя по бедру, — работали по делу одного матёрого душегуба, да взяли невиновного. Ну, всё сходилось! Алиби нет, по всем параметрам походит, и жил в том же доме, и всё такое, а тут — бац! — новая жертва и всё по-новой завертелось. Тот же почерк! А этот бедолага у нас в Новой Тюрьме за него отсиживает. Вот ведь как бывает…

— Ох! — только и нашёл что сказать Серов.

— Вот тебе и «ох», — чуть переиграно воскликнул Кова. «Проще будь! Не заигрывайся.» — Вчера вон разнарядка пришла: так мол и так, выпустить, восстановить в правах и всё такое прочее. Ну, разгильдяи, конечно, ответственности понесут, но человеку-то полтора года как теперь ворачивать?

— Не дай Боже в такую историю вляпаться! — тут до Серова дошло и он, округлив глаза, выпалил. — Это что же! Человек сейчас знает, что он дважды невиновен, а до сих пор в тюрьме?! — он вскочил со скрипучего стула и засеменил по полу. — Ах, проклятый дождь!

Он смешно погрозил кулачком в сторону окна.

Янковский поднялся, и чуть размяв, задубевшие мышцы, медленно подошёл к стеллажу, забитому корешками разнообразных книг, которые однако, при внимательно рассмотрении в большинстве своём представляли сугубо околонаучную литературу, в частности, очень большая часть коллекции повествовала о семействе псовых, а ещё конкретнее — о волках. Практически вся вторая полка была уставлена изданиями на иностранном языке.

Он потянул книгу наугад и извлёк какой-то старенький томик, видимо на немецком.

— Это что же, вы, Иван Иванович? Шпрэхаете? — он повернулся и потряс книжицей.

— Практически нет. Я бы даже сказал — к сожалению. Очень занимательная вещица! Иллюстрации так и вовсе высший пилотаж.

Янковский перелистнул пару страниц и, повернув картинку к свету, рассмотрел фото гобелена 1569 года изготовления. Изображения сменялись другими, всё более жуткими и отталкивающими, наконец, он добрался до фотографии Человека-волка, по словам очевидцев пойманного в лесах близ Нюрнберга.

— Жуть какая, — пробурчал он и захлопнул фолиант.

— Не соглашусь с вами, товарищ капитан, — мягко ответил всё так же улыбающийся Серов. — Волки — это очень интересные животные, лишь немногим уступающие человеку в интеллектуальном плане!

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно! — горячо воскликнул он. — Волк, в отличии от собак дрессировке почти не поддаётся, вернее даже сказать, что он сделает вид, будто подчинился, но от своей природы не отречётся! Вот попробуйте щенка и волчонка в младенчестве наказать за провинность: собака станет послушнее, повинуется вашему мнению, а волк?

— Что же он?

— Волк, даже в самом раннем возрасте запомнит эту обиду на всю оставшуюся жизнь, — он надсадно кашлянул, — и будьте уверены, он улучит момент когда вы будете совершенно не готовы и атакует! Успокоит уязвлённое самолюбие!

— Вы это так уверенно утверждаете, что я и сам сейчас поверю, что они разумны.

— Ну-с, это уже наша истинно человеческая черта говорит: «Мы — цари природы!»

— Вы несильно будете возражать, если я вам скажу, что не согласен с вашей точкой зрения? Для меня любое животное — это просто организм. Никаких побуждений — только желание утолить голод и воспроизвести на свет такое же животное.

Серов, молча смотрел прямо ему в глаза, и вновь, Янковскому показалось, что с физиономии старика улетучилось по крайней мере пятнадцать прожитых лет.

— Ещё чайку?

— Да, если вас не затруднит.

— Что вы! Мне только в радость. Одному ведь совсем можно зачахнуть, а тут гости.

Струйка горячей воды наполнила чашку, и Серов вернулся с новой порцией.

— А вы, Иван Иванович, как? — Кова хотел проявить учтивость к хозяину, который за вечер не притронулся к еде.

— Да, мне, знаете уже поздновато — потом сон долго не идёт.

— Ааа, — протянул он, — ну, спасибо за чай.

Лжекапитан водрузил взятую книгу на своё законное место и, проводя пальцем по корешкам, принялся выбирать следующую.

— Пейте-пейте. Я вон лучше в кон вам историю расскажу! — старичок деловито уселся в соседнем кресле и, скрестив пальцы в замок, заговорил. — Это с браткой моим случилось, названым, в сорок первом, аккурат под Рождество. Дюже мороз тогда трещал, да и снегу навалило. Тяжело нашему брату тогда было, я почитай всю жизнь санитаром проработал, а сейчас силы уже не те, но он, — почти благоговейно протянул Серов, — с первых дней прям на самом передке… Немец тогда лютовал сильно в здешних краях. Поговаривают, кто-то из партизан их даже пугануть решил, уже и впрямь сомневаться стали — люди против нас воюют или нечистая какая…

— Если кровь есть, значит человек, — холодно заметил лжекапитан, — и ранить можно, и убить. Так же, как и мы — ест и спит. Вот тут его и надо брать!

Его глаза блеснули, он на секунду вышел «из образа», но старик, погружённый в свои воспоминания, кажется, этого не заметил.

— Ваша правда… Так о чём бишь я? Ах, да… Изловили партизаны немца, молоденького совсем мальчишку, вместо бороды ещё пушок светлый… забили насмерть, но остановиться уже не смогли. Будто лихо какое-то их попутало. — он чуть понизил голос. — Да, приколотили его обезглавленный труп, набитый соломой к пню, а голову в руки уложили… М-да… Молва ещё долго потом ходила, что по-страшнее фашиста в том лесу нечисть завелась. Говорят, какой-то даже специальный отряд из Берлина приезжал, что-то там с оккультными науками связано.

— С чем-чем? — подался вперёд Янковский.

— С оккультными, — повторил Серов. — Ну, знаете, чертовщину всякую изучали, короче.

— Тьфу, ты! У этой белиберды и название своё есть?

— А как же! Немец, говорят, на этой бесовщине ужас, как помешан был.

— Ну, и что же тот спецотряд?

— А ничего… Пожгли округу, без остатка. Даже маломальские сёла в пепел превратили. Чтоб им в аду жарко было, — он плюнул на пол и, чуть успокоившись, продолжил. — Дык, вот. Братишка мой случай рассказывал. До войны ещё ходил с односельчанами на охоту, там-сям кабанчика пострелять, може и волк попадётся. Значит идут по лесу, а тут плач детский, да такой пронзительный, аж сердце щемит. Всю округу облазили — никого! И вот уже под вечер, как смеркаться начало, братка мой шорох услышал, глядь, а там волчонок. Тот кулёма в капкан лапкой попал, кровищи вокруг, говорит, неужто в нём могло столько уместиться?! И глаза такие, говорит, как у ребятёночка, ну не бросать же, а добить — рука дрожит. Ну, выходил втихаря, да в лес отпустил. Волчонок тот, правда, меченным остался — на левой передней лапке двух пальцев не хватало, но здоровьем мать-природа его не обделила.

— И что же волчонок? Тоже какой-нибудь волшебный оказался?

— Хе-хе. Это как сказать, — крякнул старик, — дык вот. В сорок первом, когда всю мою семью на тот свет отправили эти нехристи, братка в окружение попал. Сижу, говорит, ночь-полночь, к деревцу прижался, патронов нема, только две гранаты остались, ну, думаю — всё! Но хоть парочку с собой в могилу унесу. Сжал их покрепче и затаился. Со всех сторон свинцом поливали, голову не высунешь, а потом в одночасье раз — и всё! Как испарились. Я, говорит, еле-еле до рассвета дотянул, пальцы потом на ногах кое-как спасли. Из норы своей выглядываю — молчок! Уж неужто немец сам ушёл?! Ну, братка, значит, ползком-бочком, глядь, а немчура вся перебитая валяется. От крови снега аж не видно. Кто? Что? Зачем? Главное в полной тишине. Подошёл к трупу патронами разжиться, смотрю, говорит, а рядом волчьи следы! И на некоторых отпечатках пальцев на хватает!!

— Да не может такого быть, — недоверчиво пробубнил Кова. — Тот самый волк?

— Вот те крест! — выпалил Серов. — Братка с тех пор ни дня его не забывал! Всё благодарил судьбину. И я вон не забываю, — он указал скрюченным пальцем на стеллаж, — вот и почитываю книжечки-то.

Он подался вперёд, как будто помолодев ещё сильнее. Глаза его сверкали от возбуждения, щёки пылали румянцем, он уже открыл рот, чтобы дополнить свой рассказ какой-то репликой, которая так и повисла в воздухе, когда на улице раздался душераздирающий крик. Вопль, который ни с чем не спутаешь, истошный вопль человека, который увидел нечто, что не укладывалось в его голове и могло свести с ума. Животный крик!

***

Савельев насквозь уже продрог и почти приплясывал стоя на дощатом полу.

«Сколько можно там возиться?!»

Он скурил уже все припасённые сигареты, к тому же сильно хотелось жрать. Осмотр сарайчика ничего не дал. Вообще глухо! Казалось им и не пользовались никогда — словно театральная бутафория. Ни лопат, ни вёдер — словом ничего, что могло бы пригодиться по хозяйству.

Чуть поодаль располагалась ещё одна постройка, на вид уже гораздо основательнее сарая. Каменная кладка, доходившая ему почти до пояса, массивная дверь из плотно подогнанных друг к другу тёмных досок и что самое любопытное — полное отсутствие хоть какого-либо окна. Сава провозился с замком не меньше десяти минут, но наконец услыхал вожделенный короткий щелчок — дело было сделано. Аккуратно убрав отмычки в мягкий кожаный футляр, с которым он не расставался лет с десяти, окоченевшими пальцами схватился за блестящий металлический набалдашник ручки, и потянул на себя. Непроглядная мгла неохотно впустила в свои владения, когда он зажёг спичку и, часто моргая глазами, зашёл внутрь. Знакомый, тошнотворно-сладкий запах еле уловимо витал в воздухе, поднимая сотни пылинок ввысь к неразличимому сейчас своду потолка. Выставив ладонь вперёд, он шаркая подошвами и шумно дыша, несмело продвинулся к ещё более тёмной бездне в полу. Пыльные каменные ступеньки лестницы закручиваясь по часовой стрелке вели в самое сердце холода и темноты, которые казалось, обволакивали его тело, но при этом он ощутил какое-то почти благоговейное спокойствие, такое, о существовании которого он не задумывался ни на секунду своей бурной жизни.

Звуки его шагов многократно отражаясь, через миг стихали, словно боясь нарушить царивший здесь покой. Он ступил на песок, сойдя с последней ступеньки и, привыкшими к мраку глазами, окинул комнату, в которой он теперь находился: массивные брёвна окованные обручами вместо колонн, непроглядные закутки с нишами и полуистлевшими ящиками в них, и буквально струившаяся атмосфера тлена и упокоения. Он никогда не видел ничего подобного этому. Сава, зажав нос рукавом, осторожно подошёл к ближайшей из ниш и около странного ящика, напоминавшего в близи огромный гроб, увидел россыпь монет. Подняв одну из них и стерев толстый налёт пыли, он еле-еле различил портрет какого-то неизвестного ему мужчины в маленькой круглой шапочке и с тонкой бородкой, аляповатые гербы, которые словно люди в очереди, локтями распихивающие друг друга, мешали соседним, странные надписи, и меленькие цифры около аверса — 16 и 66.

— Вот это я удачно зашёл, — присвистнул Сава, и жадно начал сгребать монеты в карман.

«Если Кова их увидит, тут же отберёт, — пронеслось у него в голове. — Да, хрен ему в обе руки!»

— Это я нашёл! Не зассал и спустился. Это мои!

Он хищно зыркнул по сторонам в надежде на новые подарки судьбы и был-таки вознаграждён: ещё с десяток звонких кругляков, куда менее искусных в исполнении и гораздо менее увесистых, но всё же!

Он прошёл в соседний каменный закуток и приценился. Спичка догорев, больно обожгла пальцы, и он, выругавшись на чём свет стоит, на ощупь принялся чиркать спичкой по коробку. От возбуждения тряслись руки и не меньше трёх спичин пошли в расход, но вот, с мягким ш-ш-ш-ш по мизерному древку заплясал огонёк.

У ящика, что лежал справа от него не хватало куска ближайшей к нему стенки, в кучке земли и древесной пыли покоилась окостеневшая скрученная ладонь, чересчур длинные пальцы, в изобилие покрытые серебристыми волосками, словно шерстью навечно застыли в одном. На среднем пальце мертвеца Сава увидел толстенное кольцо с громадным камнем. Забыв про брезгливость, он схватил его, но потребовалось немало усилий, чтобы забрать своё по праву. Пришлось упереться в постамент ногой и дёрнуть кольцо что было сил, одряхлевшее дерево не выдержало напора, с хрустом проломилось. Сава потерял равновесие и в полной темноте повалился на задницу; судя по треску костей и грохоту — труп вывалился из своей последней колыбели и сейчас лежал где-то у него в ногах.

— Не сцы, мертвячёк, я всё быстренько сделаю. Чик, и готово! — оскалился Савельев в темноте.

То, что предстало перед его взором в момент, когда тусклое огниво выхватило полуистлевший труп из многолетнего мрака буквально парализовало его. Огромная, широкоплечая туша, скрюченная спина с торчащими под тонкой, словно папирус, кожей, обилие серой, с белыми клоками, шерсти, длинные изогнутые конечности с огромными пальцами и ощерившаяся в безмолвной улыбке мертвеца волчья морда вместо головы.

Крик, зародившийся где-то в самых потаённых уголках его души, разрывая тишину вырвался изо рта. Он даже представить себе не мог, что способен исторгнуть такие звуки из своего худосочного тельца. Развернувшись, Савельев тут же рухнул вперёд, тщетно ловя воздух руками, ему показалось, что труп этого страшного зверя схватил его стальной хваткой за ногу, он уже буквально слышал, как клацают его огромные клыки. Визжа, горе-расхититель, кое-как нашёл спасительную лестницу и пулей вылетел в дождливую ночь.

***

— Что это? — услышав донëсшийся до него крик, повернувшись к двери, ошарашенно спросил Янковский.

— Где что? — лукаво передразнил его хозяин избы.

Кова резко развернулся, сжав пальцами рукоятку пистолета, но остолбенел — на него с ехидной улыбкой смотрел совсем уже другой человек и изменения, которые произошли с ним в течение пары секунд были поистине пугающими. Сморщенный, высохший старичок теперь своей фигурой походил больше на дореволюционных силачей, которых Кова мог видеть только на чёрно-белых фотокарточках. Широченная грудь, огромные жилистые руки и эти глаза! Глаза пугающие своей холодной безразличностью, они словно оптический прицел, уставились на жертву перед коротким щелчком бойка. Кто бы сейчас не был перед лжекапитаном: человек, ночной кошмар или абсурдное наркотическое видение — но всё его естество завопило: «Выхода нет!»

Неуловимым коротким движением Серов прижал ладонь Янковского к столешнице донцем раскалённого чайника, тот завопил и что было мочи попытался выдернуть шипящий кисть, но всё было тщетно — его зажало словно прессом. Он свалился со стула и стоя на дощатом полу на коленях, поскуливая вцепился в ручку заботливо обёрнутую вафельным полотенчиком, совсем забыв про оружие.

— Как только ты появился на моём пороге, я уже знал, что никакой ты не вояка, — огрубевшим, сиплым голосом медленно проговорил человек (человек?). — Да от тебя смертью за версту несёт, я на твоё племя насмотрелся.

Он цедил слова с такой брезгливостью, словно одно только нахождение Янковского в его доме было клеймом.

Перегнувшись через столешницу Серов почти не напрягаясь приподнял запоздалого гостя и, казалось, совсем не напрягаясь швырнул того в стену. От удара Янковский чуть не потерял сознание, воздух стремительно покинул его лёгкие и теперь было трудно хотя бы вдохнуть, в глазах троилось, но он заставил себя остаться в сознании — так просто его не возьмёшь.

— Тихо…тихо, — хозяин поднёс палец к своим губам. На огромной пятерне не хватало мизинца и безымянного.

— Я как раз такую мразь, как ты и твой дружок, — он подбородком указал в сторону двора, — по этим лесам и отлавливаю. Вы ж опаснее любой заразы! С виду вроде и человек, а внутри пустота. И всего-то вам всегда мало. Вас нуж…

Но пять гулких хлопков оборвали его на полуслове, он ошарашенно опустил голову и увидел в своей груди не понятно откуда взявшиеся аккуратные дырочки.

— Сдохни, тварина! — заорал, распластавшийся на полу Янковский, когда его лицо показалось из расплывавшегося порохового облачка.

Он сейчас не слышал даже звука собственного голоса, еле переборов приступ накатившей тошноты, он уперев дуло в настил еле-еле оторвался от пола, но на большее уже не было сил. Подстреленный им Серов всё с тем же удивленным выражением лица, плавно покачнувшись рухнул на стол, переломив его по полам. Посуда фейерверком взмыла к потолку, нехитрые эмалированные кружки, алюминиевые ложки.

На крыльце раздались торопливые шаги подкованных сапог, дверь отворилась и на пороге показался Савельев с перекошенным от испуга лицом, он весь вымазался в грязи и его трудно было сейчас узнать. «Одни глазища, и только». — почему-то подумал Кова. Тот не понимая, что происходит озирался по сторонам и запричитав что-то неразборчивое, кинулся к лежащему Янковскому.

— Давай, братка, вставай, — словно сквозь толщу воды донёсся его срывающийся на визг голос. Он потянул своего вожака за руку, но тот в ответ резко застонал. — Что, Кова? Рука? Где болит?

Тщедушный Савельев весь пыхтя, всё же смог поднять его. Они осторожно переступили через порог и он, задыхаясь, вновь затараторил:

— Кова, да что же здесь мать-его-ети произошло?!

— Потом! Всё потом. — заплетающимся языком ответил тот. — Валим отсюда быстрее.

Грязные и побитые они уже почти вышли на улицу, когда за их спинами что-то закопошилось, зазвенела посуда, и Кова отчётливо услышал собачье рычание. Он почти уже повернулся, когда что-то тяжелое ударило по ним и отбросило его на пару метров. Лишь чудом он нашёл в себе силы, резко сгруппировался, повернулся и наугад направил ствол ТТ в сторону дверного проёма. Это снова был он! Одежда уже не выдержала натиска раздувшихся мышц, лопнула, окровавленными лоскутами повиснув на его покрытом тёмной, плотной шёрстью теле. Получеловек-полузверь играючи приподнял на вытянутых лапах Савельева и хотя тот неистово сопротивлялся, сражаясь за свою жизнь до конца, с мерзким хрустом отделило правую руку от туловища. Сава как-то сразу обмяк из затих, а зверь лишь клацнул острыми зубами и оторвал здоровенный кусок плоти с его шеи. Янковский в ужасе наблюдал как фонтанирует кровь, как струнами тянуться жилы, как жизнь капля за каплей покидает тело ещё секунду назад живого пособника.

Сухим щелчком отозвался пустой магазин пистолета. Зверь завыл и бесшумно оттолкнувшись, прыгнул в его сторону. Казалось прошли минуты, когда его туша ударила Кову в грудь. «Ну, вот и всё», — только и успел подумать он.

***

— Значится, так, братва, — зашипел Кусок когда оставшиеся тринадцать человек из банды собрались вокруг него, а он деловито тыкал пальцем в карту офицерской планшетки. — Переправа здесь, мы… где-то здесь и больше я Кову ждать не собираюсь. Чем больше отсвечиваем, тем больше шанс вляпаться.

— Да-да, — возбуждённо поддакивали серые уставшие лица.

— Яйца уже к ляжке пристыли! — громче всех отозвался Федос, которого легко было распознать даже сейчас почти в полной темноте по раскидистой бороде.

— Кова, что дальше делать знает, — продолжил Кусок, — и если всё чин-чином пройдёт, ты, Олежа возьмёшь пару человек и прочешешь вот этот райончик. Усёк? Если его и там нет, то подождëм на хазе. — Он вновь ткнул в карту пальцем совсем рядом с зелёной границей обозначенного леса. — Другой дороги здесь всë равно больше нет.

Сейчас почти вся банда Герасимова готовилась к последнему рывку. На переправе уже зажглись первые тусклые огни — значит всё же его повезут сегодня. Ну, что ж, так тому и быть.

Кусок уже полностью свыкся с ролью вожака и сейчас, размахивая руками, отправлял своих людей маленькими группками к стоящим на берегу озера постройкам. С собой он оставил наиболее, на его взгляд, матёрых бойцов. Щёлкнули затворы и они осторожно, низко пригибаясь, двинулись к цели.

Здесь, в низине, за кустами каких-то диких ягод, уже были слышны разговоры солдат, и хотя разобрать полностью их было невозможно, однако, суть их сводилась всё к тому же: какому умнику пришла в голову мысль эпатировать заключённого в такую дрянную погоду?

Кусок собрался с духом, обвёл взглядом напряжённых подельников и уже собирался дать команду, когда справа кто-то, словно ослепший лось, попёр через валежник с хрустом ломая ветки. Тёмные фигуры ощетинились дулами «стволов» и молча ожидали посетителя, когда к ним совершенно не скрываясь в показавшемся из-за свинцовых туч лунном свете вышел низенький старичок.

Первым в себя пришёл Федос и, не опуская оружия, грозно прохрипел:

— Эй, отец! Ты здесь какими судьбами?

— Да, я это, — отозвался старичок и, поправив на носу блеснувшие очки, смело пошёл в их сторону. — От капитана вашего весть принёс.

Он закашлял, прочистил горло и смачно плюнув в сторону.

— Пригнись! Чего ты палишься, дед! — наконец, подал голос Кусок. — Иди быстрее сюда.

Дед проворно перепрыгнул через переломленный ствол сосны и подошёл к ним в плотную, попутно скинув с плеча «сидор».

— Вот, держите, капитан просил передать. — и с хитрецой улыбнулся.

— Чё там, Федос?

— Не знаю, тяжёлое что-то. — он возился с завязками.

— Давай быстрее, твою мать. — Кусок выдернул мешок у него из рук в последний момент, и что-то круглое, в темноте больше напоминавшее волосатую капусту, покатилось к его ногам. — Это что б***ь такое?

Они шарахнулись, разглядев застывшую маску ужаса на оторванной голове Янковского и матерясь последними словами, повернулись в сторону старичка. Тот аккуратно снял очки и взглянул на них ярко-жёлтыми зрачками и, обнажив в мерзкой улыбке клыкастую пасть, прохрипел:

— Это всё!